Ксения Баженова

Сердце грустного шута

Реальная жизнь, как она есть, стала казаться мне видением, и не более как видением, зато безумнейшие фантазии теперь не только составляли смысл каждодневного моего бытия, а стали для меня поистине самим бытием, единственным и непреложным.

Эдгар Аллан По. «Береника»

Глава 1. Успеть к обеду

Италия, вилла под Турином, наше время

Павел понял, что не может вести машину. Омерзительные до тошноты мушки заслонили все, но на Туринской автостраде, по которой он ехал, не было места для остановки. Сконцентрировавшись из последних сил, он через несколько секунд увидел указатель «кармана»…

…Эти четыреста метров пути Павел уже не помнил. Как вырулил на площадку, как остановил машину… Последним, что он почувствовал, были капли ледяного пота на лбу, провал в черный колодец и стремительное падение. Но оно скоро замедлилось, стал слышен шум машин, черный цвет сменился серым. Он начал приходить в себя.

Отвратительные черные мушки сползли на лицо и топтались по нему липкими лапками. Преодолевая слабость, Павел потянул ручной тормоз, выключил мотор, откинулся на сиденье. Мушки стали улетать. Его трясло. Сделав усилие, он открыл бардачок, достал металлическую фляжку, украшенную звездой с серпом и молотом, отпил глоток коньяка и посмотрел на часы. Он находился не так далеко от места, где его ждали к обеду, время еще было. И далось же этим итальянцам обязательно обедать именно в час дня! И главное, билеты отец заказал ему на раннее утро! Вот заказал бы на вчерашний вечер, и не попал бы сынок на эту безумную вечеринку. Отец позвонил ему вчера утром с не терпящим возражения, как это всегда было, предложением провести пару дней на вилле у его итальянского партнера, обзавестись знакомствами и отдохнуть. Был благодушен и щедр. Единственным приятным моментом в этой совершенно не нужной Павлу поездке был предложенный ему безлимитный шопинг в Милане. И чего это отец такой добрый? Наверное, дельце какое-нибудь выгорело?! Так что лучше ему действительно не перечить, пока финансовый поток открыт.

Павел вышел из машины. Ноги плохо слушались, но мозг уже работал, и он ужаснулся, а потом обрадовался: между бетонным парапетом и бампером было несколько миллиметров; а за машиной тянется черный длинный тормозной путь. Сейчас ему казалось, что он даже помнит визг тормозов. Да! Повезло! Черт бы побрал эти «колеса» вперемешку с бухлом, да еще и до самого утра.

Он смотрел в туманную даль, где горизонт упирался в голубые призрачные горы Музине, и понемногу приходил в себя. Волшебные горы хранили в своих пещерах и у подножья мистические легенды, и, говорят, здесь обосновался даже опорный пункт «летающих тарелок».

Немного успокоившись, Павел сел в машину и медленно влился в поток. Через полтора часа он уже сигналил у ворот виллы Энцо Бучино. Ворота медленно открылись, и шины зашуршали по гравиевой дорожке к гаражам.

Шагая к дому между кипарисами, он разглядывал фасад и старый мраморный герб, расположенный над центральным окном. Рисунок его был почти стерт, но еще можно было разглядеть летящих птиц.

Заворачивая за дом, Павел услышал голоса и смех обитателей.

– А вот и он! – Андрей Ильич, стоящий на веранде, первым увидел Павла. – Привет, сын!

– Привет!

Акимов-младший помахал всей компании, прошел на веранду и растянулся на плетеном диване. Лежал с минуту без движения, слушая жужжание пчелы, потом снял кроссовки и обратился к отцу, который все время следил за ним взглядом:

– Пап! Налей мне виски со льдом, – потом добавил: – Пожалуйста!

Веранда была современной пристройкой к старинной вилле семнадцатого века: низкая, тенистая, прохладная, с мозаичным полом и широкой пологой лестницей, уходящей на дно бассейна. Пальмы в огромных кадках, покачивая зелеными кинжальчиками листьев, дробили солнечный свет. Блики от воды в бассейне играли на белых стенах и арках. Все это мелькание и сверкание успокаивало Павла. Он снял рубашку и, приняв с чуть ерническим поклоном высокий запотевший стакан из рук отца, вышел на лестницу, наблюдая за компанией.

На бортике бассейна загорала Лиза, прикрыв лицо соломенной шляпой. В бассейне шумели и брызгались хозяин виллы Винченцо Бучино и его новая подружка, бельгийка Сюзи. Сюзи забиралась к нему на плечи и, соскальзывая, поднимала фонтан брызг.

Лиза перевернулась на живот и послала Павлу воздушный поцелуй.

– Ну что, как дела? – безразлично спросил он отца, присаживаясь рядом на мраморную скамью.

– Идут, сын. Да мы с Елизаветой Сергеевной и не собирались заниматься делами, хотели просто провести неделю в Италии. А ты? Устал с дороги? – И, не дождавшись ответа, продолжил: – Кстати, сегодня каких-то сановитых, но нам абсолютно бесполезных гостей будет полный дом. Ох и тяжелы же поздние итальянские ужины! А ты, сынок, с нами вечером или как?

Павел с удовлетворением отметил хорошее настроение отца, это сулило полное невмешательство в сыновьи дела, а также открытый кошелек.

– Па, если ты не против, я в Милан. Завтра вернусь! Ну чего мне делать с бесполезными гостями? А я с вами пообедаю.

– А как там наша мама?

– Мама снова укатила в Париж: сопровождает супербогатую чету. Но, как всегда, ставит дело так, будто они ее сопровождают. Как ей это удается?!

– Ах, ну да, ну да. Точно, в Париж. Твоя мать очень умна, мудра и тщеславна. А люди привыкли егозить перед уверенными, лощеными, эрудированными.

На веранду вышел слуга в белом форменном пиджачке с телефоном в руках, просеменил к бассейну и передал трубку Энцо. Видимо, зная, что разговор будет долгим, сел невдалеке на травку, скрестив ноги и уставившись на макушки кипарисов. Воздух благоухал летними запахами находящегося неподалеку свежескошенного луга.

Пришла Лиза, поставила ивовое кресло напротив Акимовых и достала из серебряного портсигара сигарету. Наклонилась к тяжелой настольной зажигалке из горного хрусталя, щелкнула кремнем и с удовольствием затянулась.

– Страшно было? – спросила она, наблюдая за ним. – Но все обошлось, правда?

– Что там обошлось? – спросил Андрей Ильич.

– Да была небольшая неточность в маршруте, – поспешно ответил Павел. – Думал, что заблудился, боялся не успеть к обеду.

Слуга прошмыгнул обратно, унося телефон. Из бассейна вышли Энцо и Сюзи, растирая друг друга большими полотенцами, они принесли с собой запах влаги с чуть уловимым оттенком хлорки, шум и ощущение беззаботности.

– Ой, какой симпати-ичный! – Сюзи стрельнула глазами в сторону Павла, за что получила легкий шлепок.

Потом все ушли в дом готовиться к обеду.

Павел не завидовал хозяину, есть дома и получше этого. Подумаешь, бассейн с подогревом! А вот уединенность и в то же время удивительный простор и уют старинного парка всегда ему нравились и были у них, в новой усадьбе, которую недавно купил отец. Да еще и покруче местных. К тому же получается, что он, Павел, – наследник старинного рода, потому что, как оказалось, отец имел прямое отношение к бывшим владельцам усадьбы. В отличие от этого простолюдина-макаронника.

Оставшись один, Павел плеснул в стакан еще немного виски и, сев на ступени бассейна, подставил лицо солнечным лучам. Он закрыл глаза и прислушался к себе: мушки улетели, сердце билось ровно, тревога осталась. Откуда эта тревога? Он перебрал в памяти все свои дела и встречи, не находя объяснения этому состоянию. Посидел, бездумно глядя в небо, потом сладко зевнул, потянулся, допил одним махом содержимое стакана и пошел в дом, поднялся в отведенную ему на сегодня гостевую «зеленую» комнату, почти под крышей, с видом на призрачные голубые холмы. Трудно было сказать, на каком этаже она находилась. Со стороны гаража казалось, что в доме только два этажа. Со стороны сада их насчитывалось три. И было еще одно место внутри дома, где был и четвертый этаж.

Он быстро принял душ, натянул белые джинсы и надел голубую рубашку, аккуратно закатав рукава почти до локтей. Повязывая шейный платок и глядя в зеркало, попытался повторить жесты Лизы, которыми она поправляет волосы, завязывает шарф, как смотрит на собеседника. Его разбирала мелкая и нудная злоба. Тут он понял, что не тревога омрачает его состояние, а обыкновенная зависть. Почему ей, а не ему так много дано от природы? Вечно этим бабам достается все самое лучшее! Что надо сделать, чтобы иметь хоть часть ее обаяния?

Павел был не способен на длительные связи, на открытые дружеские отношения, на человеческую теплоту, на понимание. Он не чувствовал себя комфортно даже в узком кругу людей, которых знал давно. Он не выносил отказов, но ему приходилось их все время переживать внутри, и в такие моменты он люто ненавидел того, кто ему отказал. В основном ту, которая… Он впадал в депрессию по любому, даже малосущественному поводу, касающемуся его отношений с окружающими.

Душевное равновесие он находил, делая покупки, и только дорогие. Неспешно выбирая вещи, будь то одежда или парфюмерия, подушка на диван или занавески для его квартиры, обувь или сигареты, он доводил продавцов до обморока; только самые профессиональные выдерживали этот экзамен, и именно их он потом требовал, приходя в этот же магазин. Он обладал хорошей памятью и довольно свободно говорил на четырех языках, умел быть любезным кавалером, остроумным собеседником, но совершенно не любил себя, а только лишь постоянно грыз и самоуничижал. Причем не за дурные черты характера, а за то, что у него что-то хуже, чем у других, или с ним не хочет общаться какой-то конкретный человек. Он видел причины в том, что, наверное, кто-то, кто мнит себя «особенным», думает, что он не человек его круга, и потому старался во что бы то ни стало купить, приобрести, поиметь и использовать самое лучшее. Лучше, чем у «особенных», или хотя бы такое же. И ненавидел, когда это не удавалось или не срабатывало.

Еще раз посмотрев на часы, Павел решил спускаться в столовую, но, подойдя к двери, внезапно повернул назад и бросился к зеркалу. Все было в порядке, его контактные линзы голубого цвета вполне соответствовали рубашке и шейному платку. Может быть, вставить серые? Нет! Хорошо и с голубыми. Он еще раз провел щеткой по волосам и, наконец, вышел.

– Когда не знают, как объяснить преступление, говорят: сатанинский ритуал, – услышал Павел, проходя мимо кабинета хозяина дома. По нервному смеху, последовавшему за словами, он понял, что Энцо разговаривает с отцом.

Фраза его заинтриговала. Он приостановился, наклонил голову к плечу по-петушиному, сунул руки в карманы брюк и стал слушать продолжение разговора.

– Все очень просто. Тебе звонят и говорят, что им нужны сердце, почки, глаз. Что надо делать? Поймать ночную пташку на обочине, пригласить ее домой, а дальше сам знаешь. Все элементарно. Человечек для хирургического вмешательства у нас есть. Ха-ха! Ну, сам знаешь. Затем следует очень, – он сделал акцент на этом слове, – очень хорошая денежка. Поле деятельности необозримое. А тем более все чисто и просто, если мы наладим это дело в России. Это тебе не пулеметы на горбу через границу таскать. Да и старо уже, из моды выходит. Надо открывать новые горизонты. Ну, пойдем обедать?

– Да-а! Интересно. Надо подумать, с Елизаветой Сергеевной посоветоваться. – Слышно было, что отец волнуется.

– Слушай, ты что, все время собираешься полагаться на бабу? Просто смешно! У нас в Италии с тобой бы никто работать не стал, – раздраженно зашипел Энцо.

В ответ – молчание.

– Что тут думать? Заказов полно, только поворачивайся, – повысил он голос. – Ладно, пошли.

Заскрипел паркет, дернулась ручка двери. Павел мгновенно очутился на лестнице и остановился на середине, разглядывая ближайшую картину, постарался приветствовать Энцо и отца несколько рассеянно.

– Что? Нравится? – спросил его хозяин дома.

– Нравится!

– Странно. Это же подделка, дешевка!

– Да что ты! При этом свете выглядит вполне прилично.

– Потому здесь и висит. А подлинник – в банковском сейфе…

Глава 2. Лиза и Влад

Москва, весна, два года назад

– Дорогая, ты хотя бы съела что-нибудь?

– Нет. – Лиза раздраженно затушила сигарету в большой китайской пепельнице, ткнув точно в желтую бабочку. – Господи, можно без нотаций? Я уже давно взрослая девочка!

– Ну, может, пора тогда уже начать хоть немного заботиться о своем здоровье? – Влад выкинул в мусор несколько окурков. – Да и мне не очень приятно с утра дышать вот этим всем. – Он сделал неопределенный жест рукой в воздухе.

– Скоро не будешь.

– Я тебе уже сказал – ты можешь оставаться здесь, а я подыщу себе другую квартиру.

– Я тоже тебе уже сказала, что здесь не останусь. Сваришь кофе? – И, не дождавшись ответа, пошла в ванную. А когда вернулась, на столе стояли и кофе, и омлет с помидорами.

– На вот, поешь.

– Спасибо. – Лиза вяло ковыряла вилкой еду. Сделала два глотка из чашки. Лицо ее напоминало лицо фарфоровой куклы. Если бы не синяки под глазами и несколько горизонтальных морщинок на лбу, оно сошло бы за идеальное. Высокие скулы, темные глаза, которые иногда, при определенном освещении, казались синими, яркий рот с чуть припухшей верхней губой и поднятыми вверх уголками. Даже когда Лиза грустила, уголки эти никогда не опускались вниз. Каштановые волосы всегда блестели, как в рекламе шампуня. Она небрежно закалывала их сзади в пучок, и из него выпадали длинные пряди. А может быть, она выпускала их специально? Влад до сих пор не знал. Тонкие руки с длинными пальцами обхватывали с двух сторон чашку.

– Ну?

– Что? – говорила она низким голосом, с хрипотцой и немного в нос. И всегда была будто чуть усталая и чуть по ту сторону. Про свою эту чертову сторону, о которой, как и о выпадающих прядях, ему так и не удалось узнать за эти годы. Она вроде с ним, а вроде и там, «у себя». И иногда это страшно бесило.

– Какой сегодня день, помнишь?

– Кажется, ничего особенного. – Отвернулась к окну.

– Ну, с учетом того, что мой день рождения уже давно не представляет для тебя ничего особенного, то так и есть, – постарался сказать он со смехом, хотя захотелось швырнуть чашкой. Сколько их было перебито уже в этих стенах!

– Ой, Влад, прости! – Наконец-то она расшевелилась, даже улыбнулась. – Ну конечно! У меня даже приготовлен подарок!

Она пошла в сторону своей комнаты. Они давно уже не спали вместе. Высокая, с тонкой спиной и торчащими лопатками, которые нежно обрисовывал черный шелковый халат. Но с полпути вернулась, чмокнула Влада в щеку. Он вздохнул и тоже посмотрел в окно.

Пентхаус на тридцатом этаже – ее идея. Он ворочал миллионами, управлял людьми, совершал очень рискованные шаги в бизнесе, шел против закона, но вот чего он по-настоящему боялся, так это высоты. Окна в их квартире везде от пола. В своем кабинете он велел дизайнерам поставить вдоль всей стеклянной стены что-то наподобие длинного комода и повесить жалюзи. А она подходила и прямо прижималась к окну вплотную, телом, щекой или лбом, ладонями, и казалось, что стекло сейчас продавится и она вылетит. Или просто стояла и смотрела, смотрела… Со «своей стороны».

Из окна видно реку, красивую набережную с беседками, это на их стороне, на другой – деревья по берегу. За ними дома, дома, дома… И небо. Сейчас оно серое, и мокрая взвесь стоит в воздухе.

Лиза отчаянно рылась на полках и в ящиках. Наконец среди завалов духов, косметики и украшений на трюмо ей попалась коробочка. В ней – платиновая заколка для галстука. Пару месяцев назад привезла в подарок своему коллеге, пожилому профессору, а отдать забыла. Повезло! Она сдула с нее пыль и вручила пока еще мужу. На днях у них назначен развод.

Глаза Влада, увидевшего коробочку, зажглись детским радостным любопытством, но вот он ее открыл и сразу сник.

– Странный подарок.

– Почему?

– Лиза, ты же знаешь, что я терпеть не могу заколки для галстука! – Он резко отодвинул стул и встал.

– Да? Извини, я забыла.

– Ты забыла и про мой день рождения! Ты про все, связанное со мной, всегда забываешь! Тебе всегда было наплевать… Ты живешь только в своем мире. И мне туда хода нет. Я почти никогда не знаю, о чем ты думаешь!

– Слушай, не заводи старую песню!

Они стояли по разные стороны стола, как по разные стороны баррикады, где каждый боролся за свою правду.

– Могла бы, по крайней мере, родить ребенка. Сейчас мне не было бы так одиноко.

– Когда мы женились, я сразу сказала тебе, что не хочу детей. И ты согласился.

– Я думал, что со временем все изменится. Купила кому-то в подарок и забыла отдать? – Влад толкнул коробочку в ее сторону, и она, легко скользя, проехала по столу и упала на пол. Лиза проигнорировала вопрос.

– Знаешь что, заведи кота! Как видишь, не изменилось! И это твои проблемы, что ты так думал!

– Да! Все, все мои проблемы! Это я уже понял. И самая моя большая проблема – это ты!

– Скоро этой проблемой станет меньше. Найдешь себе беспроблемную! – Лиза подожгла сигарету. Рука немного дрожала. – И к тому же я курю.

– Ну почему, почему ты сразу начинаешь лезть в бутылку?! И вообще, идея развода принадлежала тебе.

– Это ты начал про подарок. Мог бы ограничиться вежливым спасибо!

– Мы занимаемся этими разборками постоянно в последнее время.

– Слушай, если тебе со мной так плохо, чего ты вообще пристаешь? Разъедемся – и все! Начинай новую счастливую жизнь. Молодухи вьются вокруг тебя, как мошки. Может, среди них и найдется какая-нибудь покладистая.

– Мне не нужна покладистая и не нужна никакая молодуха! Мне нужна ты! Ну почему ты не хочешь хоть немного пойти на компромисс?! Я же не прошу ничего особенного. Просто чуть-чуть ласки и внимания.

– Потому что я не хочу идти на компромисс! Ты знал, кого брал в жены. И я не изменилась. Раньше ты принимал меня такой, как есть. Теперь тебе, видишь ли, не хватает внимания и понадобился ребенок! Ладно! Надоело обсуждать одно и то же. – Она посмотрела на большие напольные часы. – Мне пора.

Да, возможно, она права. Раньше его притягивала эта загадочность, странность, увлеченность работой в архиве за какие-то символические копейки. Лиза всегда была немного ненормальная по общим меркам, а некоторые жены друзей вообще ее боялись и завидовали ее внутренней свободе. Ее совсем не интересовали их разговоры. Да, она любила красивую одежду, украшения, мебель, пространства, путешествия. Но относилась к этой стороне жизни совсем не так, как они. Она принимала все материальные блага как должное, органично и естественно, никогда не мечтая о какой-нибудь роскошной шубе или особенном украшении и, боже упаси, не выпрашивая их у мужа и не добывая путем интриг, как делали многие девушки, которых знал Влад. Все приходило к ней само, приносимое его заботливыми руками, без просьб и намеков. Ему казалось, что, не дари он ей шуб, она бы обошлась и простым пуховиком, без раздумий поехав в нем на вечеринку black tie[1]. Сначала она молча сидела среди женской половины гостей, односложно отвечая на незатейливые вопросы, а после, когда они возвращались домой, очень остроумно и саркастично проходилась по каждой так, что Влад просто умирал от смеха, а довольно скоро вообще перестала ездить на подобные мероприятия. Чему он был не рад. Обсуждение жен партнеров по бизнесу стало для него одной из немногих ниточек, которая связывала их, и в эти минуты ему казалось, что она не «у себя», а с ним.

Иногда он просил ее съездить вместе поужинать с новыми клиентами и партнерами в ресторан. Тут она почти никогда не отказывала, готовая помочь мужу в необходимом, потому что могла это сделать. Лиза обладала даром очень хорошо разбираться в людях и никогда не ошибалась. Казалось, что она настраивается на энергетику человека, как сверхчувствительная антенна, и видит исходящие от него доброжелательность, нервозность, неуверенность или злые мысли и зависть. Если она однозначно говорила, что с этим человеком совместную деятельность лучше не начинать, Влад не начинал ни при каких обстоятельствах. На то, что муж сам часто действовал противозаконно, Лиза закрывала глаза. Она не знала никаких подробностей, больше чувствовала, но считала, что каждый человек сам выбирает дорогу, знала, что за все придется заплатить. Ее интересовал лишь собственный мир, и она никого не осуждала, не одобряла и ни к кому не примыкала. В ее голове проходила ее особенная жизнь. Все остальное становилось внешним приложением. В том числе и муж, которого она, в общем, любила, но эта любовь строилась по большей части на партнерстве и удобстве. Влад подходил ей по чертам характера, принимал ее заскоки, не доставал разговорами и расспросами и очень любил, к тому же был приятен внешне и «без материальных проблем». Хотя поговорка «не в деньгах счастье» имела к ней прямое отношение. Ее внутренняя жизнь проходила в каких-то других измерениях, и у мужа создавалось впечатление, что, пересели ее в шалаш и посади на воду, она бы не заметила. Однако от приятных даров жизни Лиза никогда не отказывалась и любила их, наделяя некоторые свойствами живых людей. Например, ту же машину, которую он ей подарил на ее первый в их совместной жизни день рождения. Уже сколько раз он предлагал ей новую, а она ни в какую не хочет расставаться с той!

Лиза вошла на кухню, стуча каблуками сапог. Влад очнулся, поняв, что стоит у самого окна, и тут же отскочил от него.

– О! Я смотрю – у нас прогресс, – улыбнулась Лиза. Подошла, поцеловала его в щеку. – Еще раз с днем рождения! И прости. Ты же знаешь, я не по этой части.

Он, улыбнувшись, погладил ее по голове.

Хлопнула дверь.

Влад думал, что они проведут это утро вместе, пообедают в каком-нибудь хорошем ресторане. А она снова побежала к своим старым бумажкам, хотя могла это делать не по расписанию. Он подошел к бару и налил себе виски. Потом включил телефон. Несколько пропущенных звонков, в том числе и от молодух, как Лиза изволила выразиться. Сделал большой глоток, перезвонил наугад первой попавшейся и вызвал водителя. К своему ужасу, он понимал, что с каждым годом любит жену все больше. А она уходит от него все дальше. И вот теперь, видимо, уйдет насовсем. Переедет в эту чертову Серебрянку. Помешательство какое-то! Конечно, они будут общаться. И он не оставит ее без денег, хотя ей на это наплевать. Но он не будет уже каждое утро видеть и чувствовать ее в своем доме. Может, он таким образом должен расплачиваться за свои собственные грехи? Но ведь все, что Влад делает, он делает ради нее, чтобы дать Лизе все самое лучшее, самое дорогое, самое красивое. Вот уйдет она – и не нужно будет всего этого. Зачем ему эта роскошь? Тогда он и завяжет. Подастся в бухгалтеры. Руководить финансовыми потоками ему всегда удавалось на пятерку. Влад усмехнулся и допил виски:

– Вот тебе и день рождения.

Глава 3. Убийства

Италия, вилла под Турином, наше время

Синьор Энцо Бучино, купив дом под Турином, столкнулся с некой неожиданностью в парке за домом: склепом с великолепно сохранившимся саркофагом. Был он предприимчив, жаден, и мысль, которая волновала его последующие после находки дни, была проста: открыть саркофаг, посмотреть, кто там, и полюбопытствовать, не осталось ли совершенно случайно на покойнике и рядом каких-нибудь дорогих фамильных украшений, редкого оружия. Вдруг предыдущие хозяева не интересовались содержимым «ящичка»? Всякое бывает. И в таком случае он был уверен, что все же лучше хранить богатства в банковском сейфе, а не в каком-то трехсотлетнем саркофаге.

К его русским гостям к вечеру должны были присоединиться местные, а затем он хотел в узком кругу посетить усыпальницу. После обеда погода резко ухудшилась и стали собираться тучи. Надвигалась гроза. Не просто гроза, а что-то сердитое и явно устрашающее: так вокруг все было напряжено и наэлектризовано ожиданием. Как-то замерли без трепета и колыхания окружающие дом цветы, деревья и кусты; да и сам воздух стал серым, тяжелым, неподвижным, полным влаги, которая вот-вот прольется.

Все еще видели послеобеденные сны, и только слуги выползли на веранду готовиться к приему гостей. Позевывая, они собирали вокруг бассейна мокрые полотенца, стаканы, очки, купальники, оставленные газеты и книги. Акимов, подремывая в кресле-качалке, следил из-за полуприкрытых век, как Карлито открывал двери гостиной, а его сестра Тереза проходилась пылесосом по коврам, как они раздвигали большой стол, приносили стулья, переставляли кресла, подметали у большого углового камина, ходили в оранжерею за домом и приносили оттуда охапки цветов. Два раза громыхнуло, всполохи сухими разрядами прошлись по ближним горам. Перед самой грозой на веранду вышла Елизавета Сергеевна, Элизабетта, как ее звал Бучино.

Она села в кресло напротив Акимова и закурила.

– А Павел где?

– Уже успел умотать в Милан до завтра. Не терпится, как это сейчас говорит молодежь, «пройтись по шопингу»! – раздраженно ответил Акимов.

Лиза подозвала Терезу:

– Принеси мне, пожалуйста, большой бокал белого холодного вина.

– Скоро придут гости. Опять нажрусь на ночь глядя, завтра весы покажут на три килограмма больше. Нажрусь, напьюсь и накурюсь. Скучища будет неземная с этими гостями! – Акимов сладко потянулся, хрустнув суставами.

– Да уж, куда им до нашего раздолья и широты, нашего залихватского веселья!

– Да где ее взять, широту-то, банкирам и адвокатам? – сказал, позевывая Акимов. – Им по рангу не положено.

– Ага, соберутся чинно за столом, говорят об ерунде; бабы искрятся бриллиантами, мужики – бриллиантином. Все такие замороженные, как рыба хек!

Акимов встал, превозмогая с трудом притяжение кресла-качалки:

– Пойду подремлю еще немного.

– Пойдем, пойдем, здесь стало прохладно. – Лиза допила вино, затушила сигарету.

Они вошли в дом, когда в небесах раздался сухой выстрел. Остро запахло свежескошенной травой. Но гроза только краем задела виллу – вся ее мощь обрушилась на предгорные виноградники – и длилась не более получаса, однако успела побить градом проклюнувшийся виноград, плантации клубники, взошедшие посевы, выкорчевала деревья, кое-где сорвала крыши. Мощные потоки размывали насыпи, провоцировали обвалы на горных дорогах. Сбросив все свое зло на землю, грозовая мегера улетела и растворилась за горной грядой.

Когда выспавшийся Акимов, побритый, благоухающий, в темно-сером костюме и при золотой галстучной булавке, спустился вниз, столовая уже приобрела праздничный вид. Бельгийка Сюзи, новая любовница Бучино, в розовом лифчике под прозрачной черной рубашкой и розовых искрящихся лосинах руководила расстановкой горшков с лилиями и гортензиями нежнейших тонов. Из напольных ваз вырывались салютами белые и желтые тюльпаны; столы сверкали хрусталем, фарфором и серебром; скатерти тяжело ниспадали, образуя на полу воланы. В камине пылали толстые полешки, примешивая к воздуху гостиной чуть едкий, но приятный дымок. Веранда и лужайка сияли всеми огнями, они отражались в темной воде бассейна и сверкали на мокрых после дождя листьях и траве.

Перед тем как начали раздаваться приветственные гудки въезжающих машин, в зал вошла Лиза в темно-синем шелковом платье, длинные темные волосы собраны в строгий пучок танцовщиц фламенко. Приоделась и Сюзи, практически невесомая прозрачная хламидка на ней оставляла ощущение полета и давала возможность полюбоваться силуэтом ее миниатюрного тела; атласные балетки мелькали под струящимся подолом. Спустился Бучино, пытаясь на ходу застегнуть запонки, глазами отыскал Сюзи, подошел к ней за помощью.

Затем он встречал друзей на ступеньках старинной веранды, хлопал по плечам, целовал руки дамам, представлял Акимова и Элизабету прибывшим. Их было шестеро: адвокат, банкир и политик с женами. В столовой начали звенеть посудой и приборами. Бучино сновал между гостями как челнок: с кем-то говорил серьезно, с кем-то смеялся и заговорщицки подмигивал Акимову.

Время близилось к полуночи. Акимов курил на заднем крыльце. Внезапно к веранде подошли двое охранников Энцо с юным созданием в белых колготках, белых ботфортах, черных шортиках и черном коротком свитерке. Один остался, другой направился к Бучино. Тот сразу вышел, почти выбежал, сказал что-то девушке, достал бумажник и дал ей денег. Андрей Ильич понял по выражению ее лица, что деньги были немалые. Охранники и девушка исчезли в тени аллеи. Он шмыгнул за ними, подглядел, как они входили в маленькую часовенку, и, стоя за кустами, стал наблюдать. Некоторое время спустя туда прошли адвокат и политик. Андрей Ильич прокрался к окошку и увидел Энцо.

– Ну, дела! Это что же, и мне ничего не сказал, гад? – Ему стало тоскливо и обидно.

Потом Андрей Ильич из своей засады увидел фары подъезжающей «Скорой помощи». Двум высоким санитарам пришлось пригнуть головы при проходе через низкую дверь. Акимов напрягся. Один санитар крепко держал девушку, которая пыталась отбиться, а другой накрыл ей лицо какой-то белой тряпкой. Минут через пять люди с носилками прошли мимо него в обратную сторону. Из-под простыни свешивалась девичья рука с длинными зелеными ногтями, блеснул дешевый браслетик.

Потом его отыскал Бучино, держа в руках шкатулку, которую открыл перед носом. Там лежало несколько толстеньких пачек евро:

– Вот и все. Документов нет. Ничего нет! Да и по-итальянски почти не говорит. Не говорила… Албанка, румынка, украинка? Что теперь выяснять?

– Умерла?

– Считай, да. – И он захлопнул крышку шкатулки. – Учись!

Внезапно Акимов прямо зашелся от зависти и ненависти к Бучино. «Сопляк! Купил чужой замок и радуется. Четырнадцатый век! Свой склеп! Чужой ведь. А у меня имение свое. Я выкупил свое имение! Я древнего рода! А у тебя чужой баронский замок». Он снова налил виски и ушел в холод веранды пить и тихо ненавидеть. «Нет! Это я тебе покажу, как надо деньги делать! Я такой морг у себя разверну, что мало не покажется! А, кстати! У меня ведь тоже склеп есть! Держись, макаронник!» Он наблюдал, как в большом окне двигались гости и как Сюзи играла в карты, и по лицу было видно, что ей очень весело и везет.

Когда он вернулся в зал пьяный, злой и замерзший, компания обсуждала недавнее событие, нашумевшее на всю Италию своей необыкновенной дерзостью и ужасом. Адвокат, урожденный неаполитанец, прикидывал по соннику (который позиционировался как древняя итальянская книга, но от тех, что продавались в каждом газетном киоске, отличался лишь ценой и кожаным тисненым переплетом), какие цифры приходятся на каждое действие и фигуру события, чтобы потом сыграть в лото:

– С кладбища – 55; украли – 48; гроб – 4; с трупом – 44; директора – 14; банка – 64. Как раз шесть цифр, – записал он в книжечку. – Попытаем счастье!

– О какой жути они говорят? – спросил Акимов у Сюзи, уцепившись за знакомое слово «кадавере».

– Недавно умершего директора банка в его гробике увели с кладбища какие-то проходимцы. Теперь они по неаполитанскому старинному соннику номера для игры в лото подбирают и завтра распишут пульку с государством. Сонник, правда, с течением времени адаптировался к современным реалиям. Ну ладно те, которые в киосках валяются, но у этого-то дорогой, в коже!

– Это мог быть сигнал к перемене власти в Европейском банке, – предположил банкир.

– А могли быть и сатанинские ритуалы. – Адвокат обвел всех присутствующих многозначительным взглядом.

– Склеп вскрыли, безусловно, профессионалы. Там образуется газ и может случиться довольно сильный взрыв. Надо знать, как правильно открывать, – вставил веское слово политик.

– А я утверждаю: власть в банке, – кипятился банкир.

– Есть еще некрофилы, некросадисты и те, которые себя идентифицируют с покойным. За последние двадцать пять лет было уже семь случаев, – вставила свое слово жена политика, на что муж парировал:

– Ты еще Александра Македонского вспомни! Он тоже был похищен, и никто не знает, где его могила.

– Я уверен, что украли для черной мессы, – кипятился адвокат. – Члены этих новых масонских ответвлений совершают свои ритуалы у останков знаменитостей. Они через эти ритуалы получают духовную энергию.

– Энергию заблуждения, – перебил политик. – Тоже не из слабых штучек.

– Я тщательно изучала этот вопрос и могу перечислить длинную цепь маразматиков, которые от марксизма перешли к эзотеризму, – попивая кофе, обратилась к гостям жена политика. – К ним относился и ваш украденный синьор…

– Помолчи, дорогая! – перебил ее политик, зная, что супруга его – профессор антропологии – может сказать слишком много.

Вскоре гости стали собираться – поцелуи, объятья.

Бучино, проводив всех, вернулся в дом:

– А где Элизабетта? Начнем клады искать?

– Она поднялась к себе. Будешь проводить спиритический сеанс? – обратился пьяный Акимов к Бучино. – Не боишься?

– Тереза, детка, позови синьору! – И обратился к другу: – Ты себе представить не можешь, какой охватывает ужас, вырабатывается адреналин, когда стакан движется от буквы к букве. Он стоит в центре. Указательные пальцы все ставят на стакан. Нельзя убирать палец от стакана, пока не разрешат, иначе дух не сможет вернуться в свой мир. Я знаю, что это правда. Я настоящий туринец.

– И много таких по свету? Не вернувшихся? – спросил, покачиваясь, Акимов.

– Достаточно! – воскликнула Лиза, спускаясь по лестнице – Я готова!

– Тогда за мной! – И Бучино повел их в ту самую часовню, за которой недавно наблюдал Акимов…

Внутри Карлито зажигал свечи на круглом мраморном столе, который Акимов из засады не видел.

– Что написано на плите? Это их старинный герб? С коршунами или воронами? – поинтересовалась Сюзи.

– Это ястребы. Герб барона Луккези, – ответил Карлито.

– А выпить есть? – Акимов тяжело опустился на дубовую скамью.

– Что за вопрос? – Винченцо открыл резной буфетик, в котором оказались бокалы, виски, коньяк, водка.

«Ну, конечно, они ему здесь нужны для работы с девочками», – подумал Андрей Ильич, а вслух произнес:

– Не боишься, Лиза?

– Самую малость. Не думала, что придется работать в склепе.

– Кажется, там… – Лиза поежилась, укуталась поплотнее в шаль и на мгновение закрыла глаза. – Там лежит или, скорее, лежала одна важная дама.

У нее возникло странное ощущение, такое, как бывает, когда идешь по остановившемуся эскалатору: вначале преодолеваешь несуществующее сопротивление, а потом тебя выбрасывает вперед с последней ступеньки застывшая лента. И вот сейчас ее выбросило с застопорившейся ленты.

Карлито пытался сдвинуть с помощью ломика крышку. До этого Бучино вызвал специальных людей, но просил их лишь вскрыть могилу, а крышку не снимать, чтобы было интересно гостям. Сам он тоже не видел содержимого.

– Остановитесь! – крикнула Лиза. – Вот! Видите здесь этот знак! Дама принадлежала к древнему ордену Дианы! Подождите, я оставила кое-что там, в доме. Я быстро!

– Карлито! Проводи синьору!

– Не надо, я сама! – крикнула она, выскакивая из часовни.

Пьяный, грузный, покачивающийся Акимов тихонько, но четко запел: «Ах, мой милый Августин», вид у него был усталый.

– Ладно, подождем, мертвяк-то никуда не уйдет. – Заскучавший Бучино налил себе виски, закурил сигару.

– Пойду выйду пока на свежий воздух. – Встала со своего зрительского места Сюзи.

– И я пойду облегчусь. – Акимов вышел вслед за девушкой из склепа и удалился по одной из дорожек в сторону виллы.

Запыхавшаяся Лиза вбежала в дом и кинулась вверх по лестнице в свою комнату, достала нужную вещь и поспешила было обратно в часовню. Внезапный сильный удар по лицу заставил ее отлететь в угол комнаты, она стукнулась головой о комод и, упав на спину, попыталась встать, но получила еще один удар в грудь и от боли потеряла сознание.

Тогда человек втащил Лизу в туалетную комнату, кинул в ванну и напустил горячей воды. Сверкнуло лезвие бритвы… Он притопил ее, и вода стала красной. Лиза боролась слабо, недолго. Последней мыслью была тихая радость, что ей не больно и наконец-то она освободится от своей полной проблем и неудобств жизни…

Глава 4. Архив

Москва, весна, два года назад

Лиза села в машину. Погладила пластиковую панель:

– Здравствуй, мой хороший. Поехали?

Повернула ключ, мотор мягко заурчал. Накрапывал дождь, и колеса шелестели по лужам. Как получилось, что Влад, всегда спокойный и понимающий, начал так ее душить? Да, она никогда ничего ему не обещала, позволяла любить себя, но при этом и не обманывала. С чего он решил, что все должно поменяться? И вот дошло до того, что ей пришлось опуститься до семейных разборок. Она и вышла-то за него замуж только из-за того, что он казался ей особенным. Человеком, с которым можно связать свою жизнь. Ей вообще-то до всех этих женитьб… Но он так хотел, и она сделала ему подарок взамен на понимание и свободу, и Влад безупречно уважал ее личное пространство. А по прошествии лет начались сюрпризы… Стареет, наверное. Попытки вернуть все в прежнее русло ни к чему не приводили. Ссоры случались всё чаще, забирали массу бесценной энергии, необходимой ей совсем для других целей. Лиза понимала, чувствовала, что нужна ему все больше и больше, видела его страдания. Она только не понимала, почему человек не может взять себя в руки и прекратить цепляться за нее, как плющ за забор, чтобы сохранить то, что между ними есть. Она верна ему всю их совместную жизнь, уважает и ценит его. Ей нужно только, чтобы к ней не приставали, когда она не хочет. Эти периоды бывают и долгими. Ну так что ж? Он знал, что женится не на обычной женщине. И именно за это он больше всего ее любил. Теперь ему, видите ли, одиноко и плохо. А ей, наоборот, хочется одиночества. И очень хочется уехать в Серебрянку!

Лиза всегда чувствовала, что она не такая, как все. Люди, попадающиеся на ее пути, видели, как она садится по утрам в машину, едет на работу, возвращается, ходит к парикмахеру, на маникюр и массаж, посещает рестораны с мужем, садится в самолеты, путешествует, гуляет по музеям, покупает платья и сумки, заходит в магазин за продуктами, спит, ест, подводит глаза и красит губы… Да, в кругу знакомых она слыла девушкой со странностями или зазнайкой за свою оторванность и удаленность, но, в общем, она вела довольно стандартный образ жизни. Никто и догадаться не мог (кроме мужа, да и тот без подробностей), что внутри, за добротно возведенной стеной из стандартных общечеловеческих ритуалов, протекает совершенно другая жизнь, тщательно оберегаемая ото всех.

Лиза жила со знанием, что ее красивое тело и лицо даны ей в аренду. Она верила, что внутри обитает совершенно другая сущность, которую для чего-то поместили в это тело, и вся Лизина жизнь посвящалась тому, чтобы узнать, кто живет внутри ее. Та, другая, показывала странные сны, настраивала Лизины антенны, посоветовала выйти замуж, чтобы не привлекать лишнего внимания своим вызывающе прекрасным одиночеством и красивой внешностью, и нашла работу… Иногда Лизина нервная система, та, которая находилась в арендованном простом человеческом теле, не выдерживала присутствия своего второго «я». Она пыталась осознать происходящее, встроить его в земные рамки, объяснить безумные сны, приходящие к ней по ночам, и видения среди дня, но больше всего хотелось понять – для чего все это, к чему она должна прийти в итоге? В чем смысл?! Как узнать свое предназначение и осуществить его?! Лиза не сомневалась, что оно есть! Иначе быть ей обычной Лизой и дружить с женами мужниных клиентов и партнеров, выпрашивать шубы и бриллианты, проверять телефон супруга и не вылезать из SPA. Свое женское окружение она видела именно таким.

Бывало, что внезапно все происходящее с ней начинало так пугать ее, что Лиза переходила на винную диету, чтобы хоть немного забыться. Но от этого делалось только хуже. Сны становились еще интенсивнее и приобретали зловещий оттенок. Однажды, когда в состоянии похмелья ее вторая половина своим присутствием чуть не заставила ее вылететь из окна их пентхауса, она обратилась к жутко дорогому психиатру. Походила к нему несколько сеансов, на которых он задавал ей разные глупые вопросы, которые страшно Лизу бесили. На некоторые она даже честно отвечала – должен же выйти хоть какой-то толк от этих посещений. Через несколько занятий этот идиот сказал, что у нее, возможно, «сновидное помрачение сознания» и требуется медикаментозное лечение. На вопрос «что это?» она выслушала краткую лекцию о присутствии у нее таких симптомов, как фантастическое содержание переживаний. Ну то, что временами она ощущает себя, например, колдуньей, живущей в другой эпохе; что видоизменяется и перевоплощается ее «я». Он сказал, что не понимает пока, почему возникают приступы. Что Елизавета Сергеевна явно не страдает шизофренией, но какие-то органические заболевания мозга явно присутствуют.

Не страдает шизофренией! И на том спасибо. Это занятие стало последним. Она ужасно ругала себя за слабину, за то, что доверила кусочек своей тайны этому шарлатану. Да она узнала про него гораздо больше за эти занятия, чем он – про нее. Например, какими маслеными глазками он на нее смотрел. Как хорошо все-таки, что она замужем! Их так много, этих посторонних мужчин, которые так и норовят за ней приударить. Обручальное кольцо на пальце и фраза: «Меня ждет муж», действуют как оберег.

Лиза рассмеялась при мысли, что было бы, отвечай она честно на все его вопросы. Он бы нажал под столом секретную кнопку и вызвал бригаду санитаров из психушки на первом же приеме. В общем, помрачение так помрачение! Ей так больше нравится. Что поделать, если она такая! Только постараться расслабиться и искать свой знак. Лучше иногда мучиться с похмелья, чем ходить к таким знахарям. А таблетки свои пусть ест сам – шизофрения, похоже, у него, если он возомнил себя врачевателем человеческих душ, а то, что Лиза в ответ на большинство вопросов несла небылицы, так и не понял.

Многие люди вообще казались ей слишком примитивными. Такие жадноватые сущности, которые только и ищут, как бы побольше взять и поменьше отдать во всех смыслах. Она не сомневалась в том, что есть хорошие, интересные, добрые люди. Но в окружении мужа она таких не встречала, да и не стремилась искать. Честно говоря, она вообще ни к кому не стремилась в этом мире. Лиза предпочитала «ушедших».

* * *

Частный архив, где она служила, находился в бывшем доме богатого купца. Говорили, что здесь после революции располагалась профсоюзная библиотека уездного отдела образования и будто сама Крупская прогуливалась в этих стенах в поисках знаний. Некоторые вещи сохранились до сих пор. Лиза хорошо понимала, что это скоро кончится: найдется новоявленный миллионер и купит весь особняк с потрохами, но пока судьба водила всех за нос и ворожила «на забвение», оставляя ее практически единственной и полноправной хозяйкой этого уголка. Лиза заварила чай и села за большой письменный стол, явно появившийся здесь из какой-нибудь царской канцелярии.

Архив стал для нее укрытием, спасением и настоящим домом. Она любила здесь всё: гладкие столетние перила, отполированные миллионами рук, широкую мраморную лестницу в подъезде, по которой поднималась на второй этаж в свой кабинет; в комнатке со стеллажами маленькое окошко с рассохшейся рамой, смотрящее на старую стену из красного грязного кирпича. Любила эти полки и ящики, заставленные папками с пыльными пожелтевшими документами, собранными в стопки блокнотами, альбомами, старыми растрепанными тетрадями, хранившими истории старинных семей; тусклые желтоватые лампочки в огромной люстре под потолком, потертое бархатное кресло; столетний паркет, поскрипывающий под ногами, и ни с чем не сравнимый запах старины. Особенно восторгалась Лиза изумрудным потолком с золотыми пчелками, панелями из красного дерева, опоясывающими всю комнату, и камином с тяжелой чугунной решеткой. Недоставало, по ее мнению, в эркерах окон высоких пальм в кадках, но их с успехом заменили большие корявые алое в старых эмалированных кастрюлях. Удивительно, как они хорошо растут в таких местах!

Сегодня она испытывала сильное волнение, природу которого пока объяснить себе не могла. Изучая записи о старинных дворянских семьях, члены которых увлекались эзотерикой и масонством, она наткнулась на некую семью Владимирских. Причем документы эти она нашла в тетиной кладовке, в Серебрянке. Извлекла тогда на свет старую картонную коробку, набитую бумагами, просмотрела их поверхностно и, подумав, что это может быть забавно, отвезла в свой архив в надежде когда-нибудь изучить все более внимательно. И на какое-то время про нее забыла, но однажды вспомнила.

«Так я никогда до них не доберусь». – Лиза решительно отодвинула свою работу и полезла в коробку. И пожалела лишь о том, что не взялась за нее раньше, да о том, что так и не сможет узнать у тети, как они к ней попали. Глава семьи, странный человек, захотевший уединиться от городского шума, переселился в старинную усадьбу, стоящую в густых лесах. Только на лошадях до самого ближайшего уездного города нужно было ехать почти сутки. В усадьбу он привез с собой молодую жену, и там начали происходить странные события.

Документы имели следы плесени, местами их просверлил древоточец, где-то подгрызли мыши. Многие страницы склеены навеки сыростью в толстые пухлые пластины. Чернила расплылись и выцвели, но некоторые места в этих полуистлевших документах еще можно было прочитать. Она вытянула наугад из стопки голубоватую тетрадку…

Из личных записок доктора. Отрывок № 1.

Заозерка, 1912 год

Прошло сорок дней, как мы похоронили нашу любимую. Не было ни сил, ни мыслей записать все подробности тех событий. Потом прошло еще несколько недель, когда хоть как-то отпустила немного душевная боль, и я решил возобновить свой дневник.

Ужасной была та ночь, ночь на Ивана Купалу, но еще ужасней – наступившее утро. Хватились Марии накануне перед ужином. Мы с Владимирским наскоро собрали мужиков и отправили кого в лес на холмы, кого на озеро. Искали повсюду, да не нашли. А на другой день, поздним утром, прибежал мальчишка с хуторка за железной дорогой сказать, что бабы их, ходившие за земляникой, нашли Марию Афанасьевну мертвой на круглой поляне, опушенной орешником.

Снарядили повозку, поехали за ней управляющий и я. Петр Николаевич же поскакал верхом, да странным образом отстал. Нянька мне сказала потом, что пришел, как пришибленный, сел на самом верху лестницы на ступеньках и смотрел в оцепенении, как суетились в сенях люди, вешали черный тюль на зеркала, открывали высокие двери библиотеки.

А я в это время нес на руках дорогое нам безжизненное существо. Тяжко Владимирскому овдоветь, но и я чувствовал себя вдовцом! Всю дорогу на трясущейся повозке согревал ее руки, скованные обжигающим душу неотвратимым льдом смерти. Не согреть! Все! Конец! Проснись! Как же так? Что это? Почему? Где ты, дружок? Кто это сделал? Отчаяние терзало меня, я рыдал беззвучно и исступленно, какой-то частью рассудка понимая, что не имею права делать это при свидетелях, хотя и сам управляющий всхлипывал и причитал. Наконец мы свернули к господскому дому, надо было взять себя в руки и предстать перед людьми собранным и готовым ко всему.

Четыре мужика внесли покойную на широкой холстине и положили на диван в библиотеке. И я увидел друга своего, медленно спускающегося вниз. У обеденной залы отчаянно рыдали две их маленькие дочки, и голосившая вместе с ними няня утирала мокрые личики. Мне все казалось сном. Я делал душевное усилие, чтобы проснуться, чтобы жуткий кошмар кончился. Все для меня в одно мгновение стало лишено смысла, все видел я как в перевернутый мутноватый театральный бинокль.

Пропустив Петра Николаевича в библиотеку, я закрыл дверь и жестом попросил всех отойти подальше. Няня повела девочек в обеденную залу, и этот ее простой жест – она открыла дверь – вдруг окунул меня в прошлое…

…В той жизни, оставшейся там, далеко за плечами, в той веселой жизни так же открывали высокие двери библиотеки и обеденной залы, что вели сюда, в просторные парадные сени, и тогда все три комнаты превращались в одно огромное пространство с гостями всех возрастов. Там, на верху лестницы, где недавно сидел убитый горем муж, устанавливали пианино, выкатывая его из учебной комнаты девочек. Приглашенный музыкант заставлял всех с упоением танцевать кадрили, польки, вальсы. Мы все, соседи ближние и дальние, любили балы Владимирских по большим праздникам. Я же, не умеющий танцевать, сидел всегда на зимней веранде с бокалом шампанского, раскладывал пасьянсы и наблюдал, как раскрасневшиеся, обмахивающиеся веерами гости проскальзывают сюда из-за вон той дверки под лестницей и окружают стол с питьем и всевозможными закусками в зависимости от времени года. Мария Афанасьевна великолепная хозяйка! Была! Была! Не верю! Не хочу верить! У меня в чемоданчике была опиумная микстура, и я пошел и принял ее.

Из этих, не соответствующих моменту мыслей меня вывел шум в библиотеке. Поспешно открыв дверь, я увидел моего бедного друга на полу без чувств. Развязал ему галстук и расстегнул рубашку. Прибежавшие на мой зов камердинер и управляющий помогли поднять и отнести Петра на второй этаж в спальню, уложили на кровать и задернули шторы. Я приготовил капли, и плачущая служанка отнесла их барину. Поднялась туда и нянька с девочками, которые постояли немного у изголовья отца, и она отвела их в детскую. Спал он очень долго. Я даже начал тревожиться.

Потом, спустя несколько недель, когда дар речи к нему вернулся, он мне рассказывал об этом дне. Мы часто с ним возвращались туда в наших разговорах. Возможно, чаще, чем нужно.

– Я был как в тумане. Я долго вглядывался в ее бледное лицо, а из глубины, из сердцевины тела поднималась к горлу тупая тянущая боль, она обволакивала связки и оседала тяжелым комом. Я судорожно глотал воздух, но боль усиливалась и углублялась, не давая дышать и говорить. Я был ошеломлен и стал терять сознание. Потом я видел своих девочек, они сидели в кресле подле кровати. Потом была только тишина и застрявшая в горле боль. Потом темная тягучая вода наполнила комнату до потолка, и я оказался на дне, без желания жить и дышать.

Водные тяжелые токи, рожденные биением моего сердца, приподнимали покрывала, превращая их в больших кружевных медуз, я видел таких в Средиземном море, будучи подростком в Италии. Медленно покачиваясь, они вынесли меня вон из стен спальни в водорослевый озерный мир. Ноги коснулись тугого серого песка, почти белого от лунного света, я стал безвольно продвигаться вперед, не думая ни о чем, в полном оцепенении сознания и чувств, глотал тяжелую воду вместо необходимого мне воздуха. В коричневых волнах водорослей я увидел сложенную из черепов пирамидку, опустился перед ней на колени, совершенно обессиленный и разбитый, но с желанием прижать к себе эти печальные останки. Но черепа выскальзывали из рук, и я, терзаемый мукой, упал на песок рядом с ними и бездумно глядел на расплывающееся сверху пятно далекой полной луны. Потом большая тень скользнула надо мной, тяжелый багор зацепил одежду и поволок вверх.

И я увидел вас, сидящим в кресле напротив, и весь ваш облик выдавал безграничную усталость и озабоченность.

– Сущая правда, Петр Николаевич! Во-первых, вы слишком долго спали, во-вторых, шок, который вы пережили, лишил вас речи.

Разговор этот состоялся много позже, а в тот момент друг мой жестом попросил меня помочь подняться, умылся, привел в порядок волосы и одежду. Прошел к секретеру и написал на листе бумаги:

«Вы что-нибудь узнали?»

– Нет! Следов насилия нет. Типичных признаков разрыва сердца или черепного кровоизлияния нет. Видимых признаков отравления тоже нет. Не могу ничего пока предположить, должен еще подумать, посоветоваться, – помолчав немного, обдумывая, что бы ему сказать успокоительное, и не найдя ничего, я добавил: – Уверен, что нового ничего не будет. Я, однако, склонен утверждать, что это был разрыв сердца. С приставом я уже говорил, он того же мнения.

Он согласно кивнул, написал: «Спасибо! Проводите меня вниз».

Мы вышли на темную лестницу. В доме пахло ладаном и слышалось нестройное пение. На вопросительный взгляд вдовца я пояснил:

– Отец настоятель с певчими приехали после вечерней службы. На ночь псаломщика оставят псалтырь читать. Девочек няня спать уложила, с ними сидит. Народ весь на лугу перед домом собрался.

Петр Николаевич благодарно сжал мою руку. Пока спускались вниз, по его лицу я понял, что он стал осознавать реальность происшедшего. Супруга мертва. Он – вдовец. Девочки – сироты. Онемел. Пройдет. Сейчас важно не потерять ясность мысли, предстоят еще неотложные дела.

У входа в сени стоял пасечник Симеон, вспомнил я тут, что намекал старик на то, что знает о барыне страшное, почти непроизносимое. Замерло сердце у распахнутых дверей библиотеки, я ждал, что вернутся боль и слезы, но вид растерянных и испуганных крестьян придал силы и ему, и мне. Владимирский поклонился собравшимся и прошел к покойнице.

Она лежала на том самом дубовом столе, где любила разглядывать свои старинные книги. Их убрали сейчас, сложив стопками в темном углу за камином; принесли икону Казанской Божьей Матери и напольные подсвечники, в них и затеплили последние огоньки памяти.

Стол покрыли ковром; положили простыню голландского полотна; а под голову – маленькую подушку, самой Марией Афанасьевной вышитую фиалками и ландышами. В руки ей вложили фарфоровый образок Успения Богородицы и накрыли до пояса лиловой шелковой тканью.

Еще раз мы с грустью убедились, что наша подруга всегда прекрасна, даже сейчас, в смерти своей. Он наклонился и поцеловал высокий лоб с каштановыми колечками на висках. Отец настоятель закончил службу, и дворовые потихоньку начали расходиться. Библиотека опустела, остался только псаломщик читать ночью над усопшей.

Глава 5. Серебрянка

Два года назад

Развод прошел тяжело.

– Ну мы же будем видеться? Ты же никого себе не нашла? Ты же уходишь просто так?

Влад закидывал ее всеми этими вопросами, как теннисными мячиками, смотрел затравленным щенком, постоянно вздыхал и брал за руку. От такого, в принципе не свойственного ему поведения, Лиза сходила с ума. Все разнокалиберные страдания и претензии, которыми он бомбардировал ее последний год и которые, собственно, послужили причиной развода, слились воедино, приняв гипертрофированную форму. Она, как могла, его успокаивала, обещала тесное общение, ежедневные звонки и частые встречи. Говорила, что ничего не изменится, только с разницей, что жить она хочет пока в Серебрянке. А про себя думала: «Зачем, зачем он это делает? Он же все портит!»

– Может, не будем все-таки разводиться? Будем жить, как ты хочешь. Я перееду в Серебрянку, – спросил он.

«Этого только не хватало», – подумала Лиза и поставила подпись. Она знала, что это решение правильное. Сейчас ей нужна полная свобода. Ее ждут большие перемены в жизни. Все это говорила, нет, кричала ее интуиция, и она верила ей безоговорочно.

О соседней даче, где действительно произошло злодейское убийство, все забыли; а о тетином доме уже около века ходила дурная слава. Среди жителей Серебрянки рассказывались байки о привидениях. Лиза же считала этот дом своим убежищем.

Впервые она появилась здесь после смерти матери, и тетка, вдова и крайне эксцентричная дама, стала для племянницы новой семьей.

С тех пор как тетушка в последний раз улыбалась ей, облокотясь на перила, прошло менее двух лет. Представляя это, Лиза с трудом проглотила ком в горле: теперь тетя Вера спит неподалеку на сельском кладбище.

Настроение улучшилось, как только она увидела их поседевший дачный дом. Одна сторона веранды отражала небо сохранившимися стеклышками, другая – тонула в ветках яблонь. Над яблонями резным теремком выступал мезонин.

Остановив джип у ворот, Лиза спрыгнула с подножки, потерла уставшие глаза и, просунув руку между дощечками, нащупала щеколду: откроется или нет? Открылась. Но потрудиться все же пришлось, раздвигая в стороны створки ворот, разрывая вросшую в них траву и сминая раскинувшуюся на свободе сирень. Загнав машину во двор, она вытащила из багажника чемодан, сумочку и захлопнула дверцу. Ворота решила не закрывать: она не знала, что ожидает ее внутри, и была готова сразу же рвануть в магазин за продуктами, моющими средствами и мышиным ядом.

Протащив вещи по заросшей, когда-то посыпанной песочком дорожке, отметила с тревогой, что, если она собирается здесь жить постоянно, ей предстоит большой ремонт: на крыльце доски прогнили, бревенчатый фундамент покрылся трещинами, в мезонине почти не осталось стекол, и отопление необходимо опять же. Лиза задрала голову и окинула взглядом фасад, сердце снова откликнулось радостью.

Она поднялась на веранду; прикрыв глаза, постояла немного, призывая на помощь лучшие воспоминания о жизни в этом доме, и, придерживая ногой накренившийся чемодан, стала искать в сумке ключи. Замок был старый, и победа над ним стоила злых слез и сломанного ногтя.

Наконец, Лиза, подперев дверь чемоданом, вошла в темную прихожую, нащупала щиток с пробками и, закрутив их покрепче, щелкнула выключателем. Тусклая пыльная лампочка осветила вешалку, на ней, как и прежде, висел бежевый пыльник тети Веры. С ним была связана одна из множества домашних тети-Вериных легенд. Якобы был он найден в саду под сиренью, а кому принадлежал – никто не знал. Тетя носила его долгие годы с удовольствием и говорила, что от него исходит особая энергетика. Лиза провела по ткани тыльной стороной ладони – «Ну, здравствуй, тетя!» – и подумала, что было бы замечательно, если бы дух Веры Александровны еще витал среди этих стен.

Первое, что она сделала, бросив поклажу посреди комнаты, пошла в тетину спальню, проверить «ту самую» дверь за вышитым ковриком. Дверь была на месте, не открывалась и никуда не вела.

Снова и снова мысленно Лиза возвращалась в тот далекий день, когда Вера Александровна показала ей дверь за ковриком. А что было до этого? Она сказала, что ей всегда нравился этот ковер. И тетя ответила, что его вышивала ее прабабушка, и они долго разглядывали крестик за крестиком, проложенные толстой шерстью по полотняному переплетению. Тетка отогнула нижний угол, чтобы лучше дать ей рассмотреть изнанку вышивки. Так Лиза увидела дверь в первый раз.

Она нежно провела ладонью по широким доскам двери, пальцем обвела узоры сучков, вновь подивилась наличию этой тайны в доме.

– Да никакая это не тайна, – вдруг стала объяснять она сама себе. – Когда-то этот дом был в три раза больше, но часть его сгорела. А дверь осталась. За ней сад. И теперь уже чужой.

Лиза сняла ковер и почувствовала внутреннее пульсирующее напряжение. Она приникла к двери всем телом и гладила старые, на ощупь почти шелковые, доски, и тогда весь ее организм ощутил прилив прохладный, легчайший, как бывает, когда на нагретое солнцем тело надеваешь свежую полотняную рубашку.

Как было бы здорово, если бы рассказы тети Веры, будто за ее порогом открывается другая реальность, в которой люди путешествуют во времени и в пространстве, оказались правдой и за дверью был не обычный соседский сад! Лиза улыбнулась; тети уже нет, а фантазия до сих пор жива. Она снова вспоминала слова психиатра:

– Возможно, Елизавета Сергеевна, ваше с мужем несоответствие в том, что в прошлых жизнях вы были антагонистами. Существует много техник, чтобы помочь вспомнить прошлые жизни через гипноз. Одна из них – дверь. Представьте себе, что вы в большом коридоре, где много красивых дверей. Эти двери – не что иное, как мост навстречу прошлому. Они открываются в прошлое вашей реальной жизни и в предыдущие ваши существования. Все они имеют одно направление: духовный опыт прежней жизни, очень важный для реальной ситуации, в которой вы находитесь сейчас.

Такую дверь Лизе было представить очень просто: дверь тети-Вериной спальни. И увидела себя заглядывающей за коврик на таинственной двери.

Она была потрясена этим, и тогда все стало ясно. Она поняла главную причину, почему должна была развестись. Муж не хотел слышать о переезде в Серебрянку. Она же все время чувствовала, что найдет там ответ на все жизненные вопросы, встретит свою вторую половину, которая, она знала, в ней живет и тоже ждет этой встречи. Тогда Лиза станет по-настоящему другой. Однако это уже не имело отношения к предположениям доктора.

Поставив сумочку на стул, она приволокла чемодан в тетину спальню. Затем оглядела кухню, столовую и убедилась, что дом требует вложения огромного труда, как больной цветок – подкормки и полива. С удовольствием отметила сохранившийся каким-то чудом старый порядок вещей. Пыль и паутина ее не пугали. В душе тихо росла уверенность в правильности содеянного и приходил покой.

На старинном трюмо, которое тетя именовала «мой петербуржский ампир», все стояло на своих местах. Лиза села на пуфик и вдруг вспомнила, что именно здесь много лет назад тетя причесала ее впервые по-взрослому. Она снова затосковала, заплакала, попыталась открыть знакомую деревянную шкатулку. Крючочек застрял. Пытаясь его отковырнуть, Лиза выронила шкатулку, и та, ударившись об пол, отлетела под кровать. Вытерев ладонью слезы, она полезла за ней. Шкатулка, проделав дорожку в залежах пыли, остановилась почти у самой стены. Лиза вылезла и попыталась сдвинуть тяжелую мебель с места. Кровать медленно, но поддалась. Пыль серыми облачками разлеталась по сторонам после каждого движения. Наконец показался край шкатулки. Лиза нагнулась, чтобы ее поднять, и увидела выбитую дощечку. Она отодвинула ее и из синего бархатного мешочка, оказавшегося внутри, достала тетино ожерелье. Как же она могла про него забыть, не вспомнить о нем после похорон?! Тетя надевала его крайне редко, никуда не носила. Лиза видела его всего несколько раз. И тетя охраняла и берегла от посторонних глаз эти семь золотых цепей, соединенных сзади замком; первая и последняя цепи висели свободно, остальные пять входили с двух сторон в оправу большого темно-синего камня. Откуда оно появилось, Лиза не знала. Тетя говорила, что оно пришло к ней само, таким образом еще больше обволакивая его завесой тайны. Наверняка оно досталось ей в наследство от мамы, но Лиза очень любила, когда тетя сочиняла всякие небылицы, и не собиралась их развеивать лишними вопросами. Зато точно помнила, когда первый раз его увидела – Лиза зашла в комнату к тете, как раз когда та сидела на кровати и держала ожерелье в руках, поглаживая камень. Вера Александровна тогда сказала ей, что украшение определенно имеет магическую силу, но в доказательства углубляться не стала…

Неожиданно зазвонил сотовый. Лиза, тряхнув головой, освобождаясь от воспоминаний, встала и отыскала в сумке звенящий аппарат.

– Ну как ты?! – услышала она голос одной из своих приятельниц. – Доехала хорошо?

Лиза увидела свое отражение в зеркале и подумала, как подходит эта майка к тетиному ожерелью. Она даже не заметила, как надела его.

– Послушать тебя, так я должна была переехать неприятельские окопы! Все хорошо.

– Развод может быть еще более страшным, чем гражданская война, даже если ты его начала сама, – ответила подруга серьезным тоном. – По-моему, было бы лучше остаться в городе. Там – ты одна.

Это было правдой. В Серебрянке давно никого близкого нет, вся жизнь осталась в городе. И процесс развода с Яновским действительно отнял у нее все силы. Лиза глубоко вздохнула:

– Есть я, и этого достаточно… Если что, имеются знакомые соседки – сестры Пунц. И потом, мы же будем общаться. Просто решили немного пожить отдельно.

– Сестры Пунц – это псевдоним? Они что, циркачки или мошенницы?

– Да я тебе рассказывала о них! Живут здесь, напротив. Две старые девы. По мнению тети Веры, они успели объездить весь мир, понарошку путешествуя в пространстве.

– И тетя Вера туда же!

– Тетя Вера всегда была из этих. Когда приедешь меня навестить, я тебя с ними познакомлю. – Она подавила раздражение.

– Если это приглашение, я его принимаю.

Лиза не думала, что подруга так быстро согласится, и пожалела о том, что ляпнула. Она хотела провести выходные дни одна, подумать, порассуждать. Желание прочувствовать полностью магическую атмосферу дома становилось все сильней.

– Ладно, – ответила она вяло. – Когда соберешься – звони. Жду, – она заставила себя произнести слова легко и вежливо.

Заложив руки за голову, она несколько мгновений рассматривала потолок, покрытый паутиной, и коврик, за которым скрывалось «нечто».

Лиза порылась в чемодане, выложила на столик пластиковую папку с документами и посмотрела на часы: можно еще успеть съездить в магазин и заняться чем-нибудь полезным в доме. Дом, как и она сама, нуждался в обновлении. Лиза решила купить только самое необходимое: молоко, хлеб, сахар. Она сняла украшение и отнесла в спальню.

Старинный поселок был спланирован в конце девятнадцатого века – одна главная длинная улица, которую пересекают десять коротких. Весь он просматривался в своих идиллических перспективах, то мелькнет в промежутке светлое с мягкой зеленью поле, то один пруд, то другой, то белая колоколенка местной церкви.

Лизе очень хотелось пройтись пешком неспешно, чтобы увидеть все то, что так любила в юности, еще раз разглядеть некоторые особенно красивые и любимые дачи с башенками, балкончиками, резными ставнями, арлекинную раскраску чудом сохранившихся цветных стекол. Но решила это сделать в другой день. Ей не хотелось надолго оставлять дом пустым, хотелось там быть и ждать, что же с ней будет происходить дальше.

За дверью…

Украшение волновало безмерно, не отпускало, требовало брать его в руки и снова надевать. Вернувшись домой, Лиза сменила футболку на белую рубашку, села на пуфик перед зеркалом и повесила ожерелье себе на шею. Она чувствовала, что на ней не просто украшение. Возможно, это и есть то, что она искала? Пальцы гладили синий камень на груди, и Лизу слегка знобило. Она знала, что без причины не стала бы так волноваться. Лиза, которая всегда старалась объяснить себе природу возникающих чувств, на этот раз оказалась бессильна. То есть она понимала, что сейчас происходит что-то очень важное, но выразить это словами не могла. Хотелось забыться, а потом очнуться и все знать. Боже, как же ей хотелось этого, а не сидеть перед зеркалом с цепями на шее, разрываясь от неизвестности!

Мухи жужжали, птицы щебетали, воздух был полон ароматов цветущих трав и нагретых досок. Нега обволакивала, и веки послушно закрывали дверцы в реальный мир. Она еле дошла до кровати и мгновенно заснула.

Разбудила ее музыка. Солнце опустилось, и воздух посвежел.

– Музыка! Какая музыка?

Лиза вскочила на ноги и осмотрелась. В комнате не было ни телевизора, ни радио, но она ясно слышала мелодию, играемую на пианино, и тоненький детский голосок, напевающий:

– Ах! Мой милый Августин, Августин, Августин!

Лиза встала, вышла в столовую. Музыка прекратилась, не дав возможности определить ее источник. Она поднялась по скрипучей лестнице наверх, осмотрела свою старую спальню, мезонин, поднялась по узкой крутой лестнице на чердак. Опять спустилась вниз, прошла в столовую, где стояло пианино, покрытое белой простыней. Прошла на кухню, к старому радио, проверила и телевизор в столовой – все было выключено из розеток. В висках накапливалась боль. Она присела на корточки у стены, запустила руки в волосы и помассировала голову, подумав, что, наверное, подруга была права, тревожась за ее состояние. Возможно, развод так ее подкосил, что она не понимает глубины психологической травмы.

Через несколько минут она с большим трудом поднялась, решив, что все же лучше, если она возьмет себя в руки и обратиться к мыслям о хозяйстве. Она вернулась в спальню. А музыка вдруг снова появилась и изменилась. Теперь кто-то «там» долбил по клавишам всей пятерней, а может, даже кулаками. Лиза замерла, приложила обе руки к груди, почувствовала под ладонью ожерелье тети, сжала камень, будто искала защиты.

– Не хочу больше упражняться! – выкрикнул девичий голосок. – На улице солнце. Мы с Ниной хотим пойти на пруд, устроить там пикник. Хорошо бы увидеть Николеньку! Он такой милый, правда?!

Лиза закрыла глаза и с большим трудом заставила себя успокоиться. Голос и музыка, она поняла, слышались через дверь за вышитым ковриком. Это потрясло ее необыкновенно, но она не боялась привидений. Больше тревожило ее состояние нервов, а не привидения, которыми, по слухам, была заполнена старая дача. Она о них знала, но никогда не видела. Медленно вышла из столовой в тетину спальню, сняла с гвоздиков коврик. Схватила задвижку и попыталась ее приподнять, затвор не поддавался.

– Кто там? – кричала она и колотила в дверь. – Кто там?

Потом замерла и подумала:

«Я что, сумасшедшая? Мое расстроенное воображение хочет поиграть со мной?»

– Это мы, дорогая! – услышала Лиза знакомый голос. Она вышла из спальни и на пороге столовой обнаружила сестер Пунц, женщин без возраста, которых в поселке держали за местных сумасшедших. Но не буйных, а вполне дружелюбных и забавных. Роза Эмильевна в маленькой шляпке с птичкой на взлохмаченных седых волосах, собранных сзади в круглый пучок, с яркими румянами, проваливающимися в морщины, голубыми тенями с блестками над ресницами, превратившимися в столбики от обилия туши, и алой помадой, высокая и жизнерадостная, в украшениях и цветастом платье с пышной юбкой, прилетевшей из пятидесятых, более всего напоминала постаревшую работницу цирка. Она держала в руках кастрюлю, завернутую в полотенце, и глядела на Лизу с беспокойством:

– Ты оставила ворота открытыми, вот мы и вошли, – пояснила одна.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Лиза? – спросила другая.

– Ты очень бледная! – заметила первая.

– Да, да, извините! А вы, случайно, не знаете, что там за дверь в тетиной спальне?

Софья Эмильевна, та, что пониже и попастельней – простое каре, отсутствие помады и цветастого платья, что компенсировал большой бант на ободке и белые, в кружевных цветах, кругом зашитые колготки на ногах, засунутых в стоптанные туфли, – повторила Лизину концепцию:

– Ничего особенного. Разве Верочка тебе не рассказывала? Там была старая часть дома, которая сгорела около века назад, а дверной проем, который остался после пожара, заделали. Заложили бревнами снаружи. Вот и все.

– Наша мама была совсем девочкой, когда случился пожар, – сказала Роза.

– Пожар был ужасный, – мрачно уточнила Соня.

– Врач с маленькой дочкой погибли в страшном огне, – добавила Роза.

– И эта часть дома не была построена снова, – закончила Соня.

– Да-да-да! А разве Верочка не рассказывала?! – сказали они хором.

Обе трясли головами и делали круглые страшные глаза.

Лиза почувствовала жар в крови:

– Значит, все-таки была девочка?! – подумала она вслух, вспоминая музыку и детский голос.

– Девочку звали Туся, – сообщила, качнувшись, птичка на шляпке.

– Доктора – Виктор Павлович Михайлов, – дополнил бант.

– Туся была подружкой нашей мамы, – подхватив поудобней кастрюлю, продолжила Роза.

– Доктор умер в огне, пытаясь спасти дочурку. Ужасная трагедия. – Соня опустила ресницы.

Лиза ощутила выброс адреналина, на лбу снова выступил холодный пот.

– Ты очень бледна! – снова констатировала Соня.

Лиза чувствовала себя ужасно глупой, потому что пыталась открыть дверь, которую, видимо, открыть невозможно. Она улыбнулась через силу и подошла к сестрам, чтобы их обнять:

– Мне так приятно вас видеть!

– Мы принесли жаркое, – сказала Роза, передавая Лизе увесистую кастрюлю. – Мы подумали, что ты первый вечер здесь и тебе не захочется готовить сегодня.

– Какие вы милые! Хотите, я сделаю кофе? Или чай! Я привезла баночку чудного английского чая.

Они прошли на кухню. Лиза старалась идти прямо и спокойно.

– Но мы совсем не хотим тебя беспокоить! – слабо запротестовала за двоих Софья Эмильевна.

– Никакого беспокойства! – ответила решительно Лиза, включая электрический чайник, привезенный из города. – Я так рада вас видеть!

Она включила моторчик, подающий воду в дом, подождала немного, пока она стечет и из ржавой превратится в прозрачную. Взглянула на кастрюлю: вместительная, жаркого может хватить на неделю. Однообразность еды не беспокоила ее, было все равно, что есть.

Ожидая, пока вскипит чайник, они говорили о бытовых проблемах, газе, отоплении, воде, починке ворот; за всей этой болтовней Лиза старательно пыталась скрыть свое состояние. И все это время присутствовала в голове, как эхо, далекая музыка и голосок девочки, как фрагмент сна:

– Ах, мой милый Августин, Августин, Августин! Ах, мой милый Августин, все прошло, все…

– В этом году хотела пойти учительницей в местную школу и почти договорилась, так что с сентября, возможно, начну новую работу. – Лиза отпила глоточек чая и попробовала его спокойно проглотить, пытаясь успокоить нервы.

Однако ее трясло, и Роза бросила многозначительный взгляд на Соню:

– Мы пойдем, родная, а ты отдыхай и ничего не бойся, – сказала Соня, погладив руку молодой женщины.

Оставшись одна, Лиза тщательно занавесила все окна. Она была уверена: что-то должно произойти, ей дадут знак, что-то откроют. Внутренне собравшись, но все же достаточно спокойно, она ждала, подумав, что такое состояние у нее бывало перед экзаменами в школе и институте.

Она заварила свежий чай, взяла старинную, чуть треснувшую гарднеровскую чашку, которой обычно никто не пользовался, – она стояла в буфете как предмет обстановки, предмет роскоши ушедшего времени, как вдова почившего антикварного набора, – и села в кресло у маленького столика, покрытого кружевной, пожелтевшей от времени круглой скатертью.

Тихо и отчетливо тикал тетин будильник. Она вроде его не заводила, а может, и заводила, окна постепенно темнели, в занавеске уже путались отсветы луны, и ее света стало достаточно, чтобы видеть задвижку на потайной двери. Кто-то тихо играл «Лунную сонату» Бетховена. Лиза слушала, замечая ошибки и понимая, что играет новичок. Играет ребенок. Играет Туся. Так ее назвали сестры Пунц.

– Туся! Тусенька! – тихо позвала Лиза, вставая с кресла.

Она подошла к двери, прислонилась к ней щекой, слушая музыку, сердце почему-то защемило от грустной нежности. У девочки был талант, ей не хватало только техники.

– Тусенька, эту фразу раздели хорошенько на два голоса. Сделай так, чтобы были слышны обе руки.

– Я пробую, но у меня ничего не получается. А вы кто? Откуда?

– Тусенька, я стою за твоей дверью, можешь мне открыть?

– Нет! Эта дверь заколочена.

«Заколочена. Заколочена. Заколочена», – громко тикал будильник. Луна четко освещала каждый предмет в комнате. Из-под таинственной двери пробивалась полоска тусклого света. Лиза наконец решительно потерла виски ладонями и громко сказала:

– Ну! Хватит! Возможно ли это?! Неужели я пришла в такое жалкое психологическое состояние из-за развода с Яновским! Я же сама решилась уйти от него и жить своей жизнью! Сама. Так отчего же эти идиотские галлюцинации? Это же смешно!

Она натужно улыбнулась, накинула на плечи тетин пыльник и вышла в сад. Покачиваясь на скрипучих качелях, смотрела вверх на переплетенные ветки старых яблонь, и эти ветки, которые она реально видела, казались ей сном, а Туся – реальностью. Потом она вернулась в дом и раскрыла папку с документами.

Глава 6. Акимов

Москва, полтора года назад

Молодой Акимов до исторической перестройки тянул рабочую лямку в бухгалтерии большого универмага и вместе с зарплатой получал свой нелегальный доход. По его меркам, небольшой, но по тем временам вполне поддерживающий приличный уровень. К тому же жена его, Татьяна Дмитриевна, переводчик с французского, экскурсовод с большим опытом и дипломом Высшей партшколы, тоже имела свой скромный профит от интуристов и от вышестоящих проверяющих организаций за маленькие компрометирующие информации.

Так, объединяя доходы, и жила молодая семья. Воспитывали сына Павлика, учили его языкам и музыке, иногда кушали икорку, пили виски, покупали шмотки в «Березке» и покуривали импортные сигареты.

Но в системе рыночных отношений, в разобщенном озлобленном обществе своих новых коллег Акимов вдруг завял. Человеком энергичным и самостоятельным он никогда не был. Зато был завистливым и стремящимся к красивой жизни. Придумывать, продумывать, просчитывать свои действия и рождать новые идеи было не для него. Когда универмаг совсем развалился, а доходы исчезли вместе с зарплатой, более предприимчивая жена Татьяна устроила его тем же бухгалтером в частное туристическое агентство. Работа бухгалтера без дополнительных отчислений в конверте оказалась скучна и тосклива до безобразия, особенно когда на шикарном «Ягуаре» прямо под окно его «два на два» кабинета шофер привозил хозяина – молодого парня. А его скромная зарплата могла поддержать лишь небольшое материальное счастье, которое он все же не собирался отвергать и использовал его по вечерам в такой форме: заваливался на диван с бутылкой чего-нибудь вкусненького, смотрел футбол или читал чудесный простенький детективчик, где не нужно было шевелить мозгами, а только отпивать из стакана и перелистывать страницы. На телефонные звонки сам же отвечал, что его нет дома, а вечерние занятия супруги и сына его не интересовали.

И вроде все устаканилось. И Акимов даже свыкся, обуютился в своем трясинном мирке. Дни проходили один за другим. Но однажды на его обычный ответ: «Его нет дома», звонящий заорал в трубку:

– Ты что, Андрюша, болен? Это же я – Яновский.

– Ух! Ян! Дома я, дома и не болен. Просто охраняю свой внутренний мир.

– Что-то я тебя не пойму. Явно надо за тебя браться!

– Ой! Не надо, старик, за меня браться. Я так устал!

– От чего это, позвольте вас спросить, вы так устали?

– Да от жизни, от работы, от занудства общего.

– Ну ладно, я все понял. Об этом мы еще поговорим. А я у тебя хотел спросить: есть возможность устроить на работу мою бывшую жену? У нее историческое образование, могла бы быть хорошим экскурсоводом.

– Языки знает?

– Так, для себя: английский, итальянский. Но отлично знает, как говорится, историю, особенно генеалогические древа старинных родов и еще множество всякой спиритической чепухи.

– Ну, не знаю, мы в принципе нуждаемся в гидах с языком. Но итальянский – это уже хорошо. А почему «бывшая»?

– Да так, не сошлись характерами. Так да или нет?

– Спрошу. А ты где сейчас работаешь? – задал Акимов дежурный вопрос.

– Там же, на себя.

– И как?

– Отлично. – Яновский счастливо рассмеялся. – Вот увидимся, все тебе расскажу. Когда?

– Сам назначай день, мне все равно.

– Ну, значит в понедельник, у меня ужин с итальянцами, еще сам не знаю где, я тебе позвоню и скажу, куда приехать. А заодно и с Лизой познакомлю. Арриведерчи!

– Чао!

Акимов положил трубку, плюхнулся на диван, перевернул прочитанную страницу и в начале следующей понял, что не помнит того, что было раньше, кто забрел в пустой дом и почему. Мысли его крутились в прошлом, и он не мог сосредоточиться на тексте. Положив книгу на пухлый живот, он стал смотреть в темнеющее окно. Влад Яновский, вот кого он не ожидал ни увидеть, ни услышать!

Последние годы Ян, как его звали бывшие однокашники, очень много работал, часто бывал в длительных командировках, и они перестали общаться. Андрей Ильич был рад, что Яновский объявился, в мозгу его прокручивался плохо смонтированный фильм воспоминаний, возникали лица других приятелей и приятельниц, свободно блуждающая мысль иногда приводила к милым воспоминаниям, иногда – к не очень приятным, но все же, со вкусом потянувшись, он провалился в сладкую дрему.

Он еще слышал далекие телефонные звонки и голоса пришедших сына и жены, улица прибойным шумом перенесла его на борт корабля, гудки автомобилей казались пароходными. Странные для Акимова образы – он не любил моря, не умел плавать и боялся пароходов. Но в его сознании происходили какие-то изменения. С неожиданным возвращением старого друга он вдруг почувствовал, что жизнь не закончилась и будущее есть…

Яновский, как и обещал, перезвонил, и они договорились о встрече. Андрей Ильич испытал непривычное для него состояние душевного подъема. Надушившись и накрахмалившись снаружи и внутренне, он сел в свою латаную-перелатаную «Дэу» и, оглядев ее новым взором, понял, как низко пал. В углах щитка наткал паутину маленький паучок, видно, прижился здесь давненько. Бумажки, окурки, пыльные мятые чехлы немного поубавили энтузиазм.

Ресторан располагался на Бегах. Как давно он там не был! Проезжая по улицам, крутясь по тоннелям и поднимаясь на эстакады, чувствовал себя приезжим, так много нового появилось здесь всего за последние пару лет.

«Да! Все изменилось», – удрученно качая головой, думал Акимов, пропали все нужные связи, он сам теперь никому не интересен. Накрахмаленное настроение обмякло совсем, когда он прибыл на стоянку. Его авто не вписывалось в шикарную картину отдыхающего стада в сотни лошадиных сил. «Ах! Черт! Ну зачем я согласился на эту встречу! Что она мне может дать, кроме зависти и удрученности! Что она мне даст, кроме унижения и попрания моего только-только успокоенного маленького чувства собственного достоинства, ранимого и озлобленного?»

Так думал Андрей Ильич, втискиваясь между двумя «Мерседесами»: хотелось поцарапать, притереться и уехать, накарябать гвоздем неприличное слово. «А ты что молчишь? – обратился он к своей колымаге. – Не могла мне с утра сказать: ну, хозяин, хоть бы помыл меня перед выходом в свет! Э-э-эх, ладно!»

На широкой крутой лестнице он увидел Яновского, тот медленно поднимался в окружении трех мужчин и молодой элегантной женщины. Сердце Акимова екнуло, видно было, что приятель постарел, а значит, и он тоже. Но шикарные тряпки стирали с друга налет времени, как пыль с рояля. «Ничего, и у меня, однако, барахлишко не из худших». Акимов расправил плечи в, надо признать, неплохо сшитом фейке Армани, приосанился и окликнул друга, одетого в настоящее:

– Яновский! Ну, брат, ты шикарен!

– Андрюша! Дорогой ты мой, сколько лет! Дай я тебя обниму! Вот, господа, представляю вам моего школьного друга Акимова Андрея Ильича.

Господ оказалось двое, третий был переводчиком.

– Лизонька! Это Андрей. Это Елизавета Сергеевна, моя бывшая, к сожалению, жена, а твоя будущая, смею надеяться, коллега.

– Не знаю, как вам, дорогие мои, а мне это грустно слышать, вы так подходите друг другу.

– Возможно, только внешне, – ответила Лиза, протягивая ему руку.

От прикосновения к ее коже по телу Акимова прошла дрожь, но в то же мгновение он почувствовал благостное тепло и покой. Согнув крендельком руку, он предложил ей опереться, и они поднялись на веранду ресторана.

– Сегодня безлюдно. – Ян с удовольствием устраивался за столом. – Хорошо! Хочется немного расслабиться, но так, чтобы без шума, среди своих.

Тем временем официанты приносили закуски, предлагали выбрать вина. Яновский вопросительно посмотрел на Акимова.

– Заказывай все что хочешь, у меня особых желаний нет, – ответил тот.

– Андрюша, почему вы такой печальный? – обратилась к нему Лиза.

Вопрос застал его врасплох.

– Не печальный, устал немного, сейчас пройдет.

– У вас не усталость, да и не печаль, у вас обыкновенное недовольство жизнью.

– Не отрицаю.

– Это дело поправимое. Вы на пороге отличного периода жизни, и, кстати, дверь уже открыта.

– Откуда вы знаете?

– Чувствую. Этого достаточно?

– Представляете, я тоже! А что вы еще чувствуете?

– Не чувствую, а знаю. У вас объявились новые родственники, они о вас позаботятся.

– Уверяю, вы ошибаетесь!

– Человек, который не верит, иногда проходит мимо событий и людей, изменяющих его жизнь, он настолько погружен в себя, он так не хочет терять завоеванный диван, он так боится ответственности, будущего. Ему хорошо и спокойно сейчас и хочется, чтобы это длилось всегда. Такой человек боится изменений и потому не хочет в них верить.

– Вы очень умная, Лиза! Боюсь, я уже стар для изменений. И, к сожалению, а может, и к счастью, у меня нет неизвестных мне родственников.

– Время покажет, Андрей Ильич. – Она пригубила вино.

– Андрюш! Да ты пей! Уже полчаса держишь полную рюмку! Не бойся, до дома довезем, а свою, с позволения сказать, машину заберешь потом. Кому она нужна?! – Друг хлопнул его по плечу.

– Уже оценил?

– У-у!

– Это камуфляж, дорогой. А внутри все, что надо. Зато не боюсь, что умыкнут, – врал Акимов, глядя другу в глаза.

– Силен, брат! Давай, за тебя!

– Давай! И за тебя, Янька! И за Елизавету… Сергеевну!

Акимов прятал глаза, он не то чтобы влюблялся в Лизу, нет, это было больше похоже на наваждение. Градус его любопытства крепчал вместе с выпивкой. Что это за женщина? Почему в глазах ее мировая скорбь, а движения полны покоя. Почему от прикосновения к ее руке бьет током, а потом этот жар разносит по крови умиротворение. Любопытно. Такая шикарная дама, а Влад ищет ей место гида. Чудеса!

Прозвенел сдвинутый хрусталь, и звон его кольнул Акимова, ударил ему в уши, отозвался в висках, обручем схватила тупая боль.

«Перепил. Так быстро?» – подумал он и с силой потер ладонями лоб.

– Голова разболелась? – Лиза посмотрела на него. – Пройдет.

Она дотронулась ладонью до его лба и стала смотреть прямо в глаза. Акимов старался не отводить взгляд, но уже не мог, и решил было сдаться, когда яркая вспышка озарила сознание Андрея Ильича. На мгновение усилилась боль, но дальше кровь стала пульсировать и разлилась по телу горячим приливом, унесшим вмиг его уныние и мигрень.

– Да! Да! Вот уже и прошло, – почти прошептал он, не зная, что думать и как себя вести, обвел взглядом окружающих. Остальные, похоже, вовсе не обратили внимания на случившееся. Лишь Ян сказал:

– Да, Лиза у нас такая. По части снятия головной боли равных ей нет.

С этого момента в Акимове поселилась некая раздвоенность. Чувства его обострились, и ощущение, что он теперь не такой, как раньше, что жизнь изменилась, и приятно, и нервно щекотало желудок.

Время быстро отсчитывало минуты. Неспешно текла беседа. Оказалось, что Лиза весьма неплохо знает итальянский. Темно-серое небо залило окно, и в него вплыл желтый диск. Сколько полнолуний он еще увидит в новой своей жизни, подумал Андрей Ильич? Вместе с луной быстро и неотвратимо рос новый Акимов: жадный и алчный, но при этом достаточно сентиментальный.

– Слушай, Андрюш! – спросил вдруг Яновский. – Можешь завтра с этими итальянцами пообедать? У меня дела, да и с ними лично я уже все закончил. Я должен перейти на другую программу, а им в Москве два дня еще оставаться. Выручи, а! У меня нет времени крутиться и пить шампанское. Я дам тебе деньги, заказывай любые рестораны, ходи куда хочешь.

– О! О! Полегче! Я тоже на работе. Мне завтра, то есть сегодня, на работу идти.

– Ну, скажись больным, что тебе объяснять, сам знаешь, что делать.

– Я попробую. – Акимов, повернувшись в Лизе, увидел в ее глазах одобрение.

– Вот и отлично! Знал, что не подведешь! – Яновский обнял его за плечи, потряс дружески. – А Елизавета Сергеевна тебе поможет.

– Вот только жаль, что все это скоро кончится. Жизнь не обманешь, – сказал он тихо в сторону Лизы.

– А вот судьбу можно обмануть, нужно только начать играть по ее правилам, – ответила ему шепотом она.

– Господи! Да я даже не знаю, как их зовут, – пробормотал он и отхлебнул воды.

– Тот, что пониже и попухлей, – Энцо Бучино, серьезный предприниматель. Высокий, молодой, ты, наверное, уже понял, – переводчик Эдик. А третьего я не знаю, да он нам и не нужен.

– А что я должен делать?

– Расслабься. Все идет своим чередом, и ты ничего не можешь изменить, все уже изменилось. – Незаметно для Акимова они перешли на «ты».

Обмануть судьбу! Легко сказать! Что значит – играть по ее правилам? Значит, плыть по течению и стать рабом, то есть фаталистом. Если суждено сгореть – не утонешь. Так? А вокруг уже крутилась новая жизнь, заглядывала в глаза и при этом имела лицо переводчика Эдика; хлопала по плечу, превращаясь в Энцо. Тревожили обрывки давних желаний, обид и растерзанное в клочья чувство вины, которое он никак не мог собрать воедино и понять, к чему оно относится.

И пошла, и понеслась, и закрутилась странная напряженная свистопляска бытия; мелькали лица и города, дни сменялись ночами так быстро, что он потерял им счет и перестал различать. Но это все было потом…

Из личных записок доктора. Отрывок № 2

Заозерка, 1912 год

Петя открыл секретер, написал мне записку, чтобы я объяснил всем его состояние, и просил прислать к нему пасечника. Когда тот пришел, он взял его за руку и повел в зимний сад. Там усадил на стул, с которого пасечник, не привыкший сидеть при барине, дважды вскакивал, и дважды тот его усаживал. Наконец, устав от борьбы, он грозно взглянул на старика, и тот затих на краешке стула. Тогда Петя и сам опустился напротив, в кресло жены, где любила она встречать зимние вечерние зорьки и мечтать в тишине и сумерках; вопросительно взглянул на собеседника и приготовился слушать. Я же затих за дверью и в небольшую щелку видел, как рассказчик теребил шапку.

Некоторое время он молчал, тоскливо вглядывался в темноту за высокими стеклами веранды. Потом, почти шепотом, со страхом сказал, перекрестясь:

– Уже поздно, батюшка, про дела такие рассказывать, вся бесовщина уши как раз навострила. Боюсь я! Да и матушка-барыня не отпета еще по всем законам христианским. – Он запустил пятерню в нечесаную бороду, замолчал, понурил голову. Потом махнул рукой: – Эх! Одно слово – ведьма она!

Я увидел, как Петр Николаевич нетерпеливо потряс его за локоть. И тот нехотя начал свой страшный рассказ:

– А что мертва, так это ж ихние ее жизни и лишили, видно, не потрафила в чем-то им матушка наша. И не дознавайтесь, барин! Загонят в петлю, сами не поймете как. Хитрые они. Хитрые да злые. Одно спасение – крест животворящий.

Он помолчал немного. Видел я, как мучается пасечник, как меняется его лицо:

– Первый раз увидел я ее на той самой полянке круглой, прошлым годом дело было. Как раз вот об это время, как раз перед праздником Ивановым. Улетел у меня пчелиный рой, искать я его пошел. Бывает, что улетают, но чтоб потеряться – никогда, всегда возвращаются. А этих нет и нет. Ну, искать я пошел. Да не подумал, что за день стоит, оказался самый бесовский. В такой и заплутаешь, и все про тебя забудут, словно сгинул ты и никогда и не был. Видения тебе показывать станут и завлекать ими в чащобу, в болота, где томление смертельное холодной лягушкой под сердцем шевелится.

Ну так и я плутал, все дупла высматривал, куда рой-то мой мог пристать. Припозднился. А про поляну ту бабы, что по грибы да по ягоды ходят, много чудес рассказывали, да я им не верил. Брешут бабы часто. А тут в сумерки уже вышел я на опушку и как увидел, куда забрался, страшно мне стало. Оказалось, угодил аж на Круглую орешковую поляну, в самое ведьмаческое нутро. Перекрестился да стал думать, что делать. Время позднее, заночую здесь, авось жив останусь. Ой! Неспокойно мне, батюшка. Может, завтра доскажу?

Но друг мой отрицательно покачал головой и сильно сдавил его локоть. Пасечник опять перекрестился и продолжал:

– В ночь ту теплынь стояла да светлячков видимо-невидимо. Светлячки да луна – ясно все видно, как на ладони. Залез я на дуб, что на опушке рос, нашел место удобное на ветках. И в самое время! Стали собираться бабы под дубом моим. И началось у них веселье. Смотрю, уже и парни среди них оказались. И пили, и плясали, и безобразничали друг с другом прилюдно. Сраму было много. А потом, Господи святы, – пасечник опять перекрестился, – из этого содому поднимается вдруг баба голая и восходит как бы на трон, который они вокруг пня смастерили, ветками, цветами украсили. На шее у нее украшение – золотые цепи с большим темно-синим камнем. И все перед ней ниц падали и всяческие уважения выказывали. Давай ей ножки по очереди целовать, а она их по голове все поглаживала, как котов. Тут луна вышла, полная, сильная, и увидел я, что баба та – наша барыня.

Я сидел ни жив ни мертв, только знай крест клал, и когда вдалеке вышла полоска зорьки нарождающейся да петухи на хуторе запели, да ветерок свежий подул, исчезли все сразу, в одно мгновение. Я на трясущихся ногах да с руками дрожащими, слез с того дуба да пошел восвояси. А у ручья вижу, наша барыня платочек свой полощет и ко мне обращается:

– Что рано так?

– Да рой, – говорю, – матушка, улетел. Не могу найтить.

– Не бойся, прилетит…

Я как стоял на тропе, так там и остался стоять. А она обтерла виски мокрым платочком и пошла в чащу, где и самой малой тропки-то нет. И рубаха на ней простая была, длинная да прямая. Как-то так она колыхалась, будто под рубахой этой и тела-то нет, так, фантазия одна. – И замолк.

Пораженный друг мой похлопал по коленке пасечника, кивнул: мол, продолжай, но пасечник угрюмо затих на краешке стула, боясь пошевелиться – нечего, мол, сказать больше, да и страшно больно. Некоторое время сидели они так, тихо и понуро.

Я, спрятавшись за дверью, в тягучей тоске думал, как трудно поверить в то, что пасечник рассказал, и чувствовал, как тот изнывал от смертельной тревоги и первобытной тоски, веря, что придется ему поплатиться за откровения. И как он был прав!

Петр наконец-то решил отпустить несчастного пасечника. Встал, взял его за руку и вывел в прихожую, я распластался в углу за дверью, и они меня не заметили.

Сам же Петя позвонил, тут же явился камердинер с бумагой, пером и чернилами, которому я до этого успел все рассказать и научил, как себя вести в подобной трагической ситуации.

– Накормили псаломщика?

– Нет-с.

– Накормить. Принесите мне стакан воды и кусок хлеба.

Петр пошел в библиотеку посидеть еще немного с любимой женой да осознать услышанное. Как только они покинули сени, я вышел из своего укрытия.

Петр Николаевич закрыл плотно двери. Я посмотрел в скважину. Он встал перед аналоем, перекрестился и принялся про себя читать псалтырь.

Глава 7. Посвящение

Серебрянка, два года назад

Летняя гроза длилась долго. Лиза не находила себе места. То пыталась протирать пыль, то переставлять чашечки в буфете, однако думать могла только об ожерелье. Прочитанное повергло ее в полнейшее смятение – она чувствовала, что найденное ею тетино украшение и таинственное украшение Владимирской – одна и та же вещь. У нее не было доказательств, кроме того, что описал доктор в своей тетрадке. Но ведь что с того, что камень и работа ювелира похожи, – мало ли сходных безделушек найдется в мире? Однако она знала, что к ее ожерелью это утверждение не относится. Записки, судя по содержанию, принадлежат доктору. Она так их и назвала для себя. А за стеной, за таинственной дверью, по словам сестер Пунц, тоже до пожара жил доктор. Записи, которые она успела изучить, не раскрывали его имени, поскольку шли от первого лица. А что, если это один и тот же человек?! Тогда он привез это ожерелье прямо оттуда, и из далекого прошлого оно каким-то образом попало к тете, а ей жизнь подкинула эти записки, и развод, и приезд сюда. Она должна что-то понять! Боже, боже… Одинокая старинная чашка от неосторожного движения тряпкой – Лиза даже не смотрела, что протирает, – упала с полки и разлетелась на кусочки, чем окончательно завершила пребывание гарднеровского сервиза в тетином буфете. Лиза вздрогнула и потрясла головой. Несмотря на то что она поклялась себе не брать в Серебрянку никакого алкоголя, не удержалась и еще в городе купила пару бутылок хорошего красного вина, которые оставила в багажнике:

– Выпью один бокал.

Выбрала в буфете тонкий бокал на высокой ножке, отнесла все в комнату тети, села перед трюмо, достала и надела золотые цепи.

– Ожерелье не могло попасть ко мне просто так. Такие вещи к кому попало не приходят. – Лицо покраснело, и сердце забилось чаще от этих мыслей. Лиза зажгла свечи и наполнила бокал. Пила и смотрела на себя в зеркало и то гладила ожерелье, то крепко сжимала его в пальцах. – Все складывается, мне несказанно везет… Я не больная, как думает этот псевдопсихиатр за старинным письменным столом с дубовыми изогнутыми ножками. Хороший, кстати, стол, только не для него. Он нужен поэту или писателю, он так и жаждет попасть хотя бы к сценаристу. А ему он не даст ничего. И я не шизофреничка, как решил этот человек, который ничего так и не понял про меня. «Зачем же ты к нему ходила? – спросила она сама себя. – Ну, вроде как мне тяжело было принять себя такой, какая я есть. Со своими снами и собственной реальностью, в которой я все время пыталась искать нереальную себя. И вообще, я собиралась разводиться, и у меня должен был быть стресс. Наверное, со стороны все это выглядит довольно забавно. Когда я сама с собой говорю про себя целый час, это помогает понять лучше кое-какие вещи. Ха-ха! – Лиза быстро хмелела. Она не ела ничего целый день, и жаркое, принесенное заботливыми сестрами, осталось нетронутым. – Но он точно не понимал ничего, не понимал даже тогда, когда я не несла полную чушь. А у него, кроме дипломов по стенам, ничего внутри нет. А мне и учиться не нужно было, чтобы заглянуть внутрь других людей. И я смогу заглянуть туда, в прошлое. И все узнать про тебя, – она сказала это синему камню. – И про себя, – повторила она своему отражению в зеркале. – Может быть, у меня дар! И я хочу жить с ним. И никакая другая жизнь мне не нужна». – Лиза заводилась, алкоголь ослаблял жестко удерживаемый контроль.

Тетя держала свои ноты на этажерке под телевизором. Лиза нашла их, взяла самые верхние, первые попавшиеся. Автор и название ни о чем не говорили. Старые желтые листки, потрепанные по краям. Похожие на ее «записки доктора». Она очень давно не садилась за инструмент. Лиза поставила ноты на пюпитр, пробежала глазами и начала играть, и ей казалось, что она как будто всю жизнь только и делала, что упражнялась в игре. После последнего тишайшего аккорда она встала из-за пианино, выпила еще вина, легла на диван и стала ждать.

Реальность потихоньку деформировалась, как у человека, который торопился и по пути споткнулся, но это падение помогло избежать гибели под колесами поезда. Лиза вновь услышала музыку и больше не знала, что думать о том месте, в котором находится, где привидения ходят среди людей из плоти и крови. Может быть, и сестры Пунц – плод ее воображения? Может, у нее правда «помрачение сознания» или того хуже – шизофрения? Она держалась рукой за свою драгоценность. Постепенно будто пелена спала с глаз, зрение приобрело ясность, резкость; радость захватила ее, как волна, и она поняла, что сила, незримо присутствующая, незлая и что камень, который она держит рукой, с ней связан. И Лиза произнесла вслух самое простое, что могло прийти ей на ум:

– Добрый вечер!

Слова гулко, как в пустой комнате, отдавались в ушах, стало легче дышать, а в сознании открылся простор и перед ее глазами поплыли строчки из книги, которую она недавно читала: «Колдуньи высокого ранга, которые учились магическим формулам и волшебству, должны были вести записи, они назывались «Книга теней». Иметь такую книгу в эпоху «охоты на ведьм» было необычайно рискованно. Поэтому в своем кругу они всегда имели хранительницу или хранителя, которые перед лицом инквизиции должны были быть абсолютно вне подозрений. Очень часто такое сверхделикатное дело было в руках медика, аптекаря, алхимика или дамы из благородного общества, при малейшей опасности они должны были сжечь рукопись. Этим объясняется то, что не сохранилось ни одного экземпляра. Только обрывки и перезаписи».

Она прервалась. Не то. Сейчас надо думать о камне. Шум вновь начавшегося дождя и бьющие по стеклу мокрые ветки сирени превратились в слова, которые вылезали из ее подсознания и формировались в мысли: «Хранителем камня, также связующего пространство и время, видимо, была моя тетя. Знала ли она сама об этом? Наверное, да, если хранила его так ревностно. И рассказывала только то, что можно было рассказывать. А может быть, и не знала, но, как всегда, много придумала и напустила тумана. Мне придется погрузиться в историю самой. Но кто же поможет мне это сделать?» В голове всплыло имя, кажется, из той же недавно прочитанной ею книги, а может, и из другой. Она постоянно читала все эти книги про ведьм, магию, знаки… Хотела быть готовой. И размытые очертания лица: Антония Орсини, итальянская колдунья. «Она откроет мне все магические секреты и посвятит во все особенности натуры камней, трав. А Туся и доктор? Кто же они? – задала Лиза новый вопрос невидимому собеседнику внутри своей души, который приносил ей ответы из глубин вселенной. – Обыкновенные призраки погибших при трагических обстоятельствах живых существ? Связующее звено в потоке жизни ожерелья? Ты готова, Лиза, войти в потусторонний дом и принять знания?» – спросила Лиза сама себя и мысленно утвердительно кивнула, попыталась улыбнуться и встала, желая поскорее соединиться со знаниями и постичь непостижимое.

Внезапно она вздрогнула и проснулась, стоя посреди комнаты. Удивленная и разочарованная, Лиза как-то сразу внутренне сникла и поплелась на кухню, налила себе еще вина и долго сидела там, приходя в себя.

– Я или не я?

Потом тяжело вздохнула и пошла спать. Но вдруг заметила, что из-под заколоченной двери пробивается свет, подошла к ней, откинула щеколду и вышла…

За дверью…

Турин, 1527 год

…на знойную полуденную итальянскую площадь, пустую в этот час. Лиза оглядела незнакомое пространство, уложенное булыжниками, небольшой фонтан в центре, услышала раздававшуюся из открытых окон незнакомую речь, которую она, к своему удивлению, понимала. Не готовая к такому повороту судьбы, она сделала шаг назад, намереваясь вернуться к себе и осмыслить привидевшийся мираж. Лиза сделала шаг назад, прикрыла дверь и, прислонившись к ней спиной, стояла некоторое время, постепенно понимая, что уже находится в доме Антонии.

Она обвела комнату глазами и увидела старый сундук, покопавшись в котором нашла белую кофту с высоким воротником: она боялась расстаться с камнем, но никому не хотела показывать его. Надела черную верхнюю юбку и белую нижнюю; повязала кружевную косынку, еще лучше скрывая темное пятно камня, выступающее под белой тканью, и кинулась искать зеркало, которого не нашла. Конечно, какое зеркало может быть в одна тысяча пятьсот затертом году в доме служанки… В это время в дверь постучали:

– Антония! Тебя господа зовут, – услышала Лиза мужской голос, прерываемый надрывным кашлем.

– Кто там? – произнесла Лиза, удивившись своему напевному диалекту. Она не боялась, была уверена, что Антония отведет ее туда, куда надо, и скажет за нее все то, что надо.

– Это я, Камилло.

– Иду! – произнесла она, сама не понимая, кто ответил на самом деле, она или Антония, но по стуку сердца поняла, что за дверью не просто мужчина, это человек, которого Антония любит.

Охваченная любопытством, она не сразу совладала с задвижкой, а когда дверь распахнулась, увидела перед собой красивого молодого человека, почти юношу. Она с радостью отдалась во власть своей «подружки», и легкое состояние раздвоенности почти исчезло. Лиза попала в лето 1527 года, полностью превратившись в итальянскую знахарку Антонию Орсини.

– Антония! Где ты пропадала? Я ждал тебя до рассвета!

– Были дела, сокровище мое.

– Какие у тебя ночью могут быть дела? Правду говорят о тебе: колдунья ты!

– Если бы! Я смогла бы сделать нашу жизнь много лучше. Ты же понимаешь, что это мне не под силу.

– Но ты же лечишь людей, принимаешь роды. Простые люди не могут этого делать!

– Не скрою, дал мне Господь такой дар, и я вылечила много народу. Только тебе не могу помочь, вижу, как гаснешь потихоньку. – Она протянула руку к его щеке, но Камилло раздраженно отмахнулся.

Они поднимались по крутому узкому проходу к замку. Каждый раз, когда заканчивалась эта улочка, душа Антонии ощущала почти физическую радость при взгляде на голубые дали, крошечные замки на соседних холмах, разбросанные в пойме поля и серебряные оливковые рощи. Над всем этим великолепием возвышался строгий замок ее хозяев, князей Луккези.

– Почему господа в такую жару тревожатся? Случилось что?

– Не знаю. – Камилло отвел глаза, оглядывая колеблющиеся в полуденном мареве холмы, нехотя добавил: – Приехал из аббатства Фарфа черный монах. Тут сразу за тобой и послали.

– Вот и пришла беда, дорогой! – Она схватила его за плечи. – Это твоя мать от себя беду отвела. Вот она и есть колдунья. Я же лечу людей, я знахарка, повитуха.

– Что ты говоришь? Против матери моей, бедной вдовы? Знаю, она не хочет видеть нас вместе из-за твоего фривольного поведения с мужчинами. Но она не злая. Не она наговорила о тебе князю.

– А кто? Все меня любят и уважают, а боятся только люди с черными мыслями. А что касается «бедной» вдовы, так я тоже вдова, и слишком молодая, чтобы быть вдовой. Я хочу быть счастливой! И, чтобы жить, я работаю и… люблю мужчин.

– Я слышал, как княжеский лекарь жаловался, что ты отнимаешь у него больше половины работы, а значит, и дохода.

– Вот оно что! А кто ж ему мешает изучать травы, камни и животных, как это делаю я. Я ищу и не лишаю себя плотских удовольствий. Я хочу быть счастливой, еще раз тебе повторяю!

– Видишь, Антония! Ты даже разговариваешь не как простая служанка, в тебе есть гордость, какой не положено быть. Ты очень независимая, не дело это.

– Господи! Неужели и ты, Камилло, мой милый, мой желанный, думаешь, что я делаю что-то недозволенное? Я вылечила твою собаку, я помогла родиться двум твоим племянникам, если бы не я, твоя сестра умерла бы.

– Но как ты смогла отрезать ногу Джованни!

– Если бы не отрезала, он бы умер, а теперь он жив и плетет по-прежнему свои корзины.

– Вот сама посуди: княжеский лекарь его лечил и только хуже сделал, а ты вылечила! Ну что я должен думать, как к тебе относиться?! Как к ведьме… – Он долго и горько качал головой. – И потом, эти мужики, что выходят от тебя, подтягивая порты…

Камилло и Антония присели на большой камень у крепостной стены. Молчали. Он думал о том, что зря она идет в замок, лучше собрать немного вещей и убежать в непроходимые леса на север, за которыми вздымаются в небо высокие горные хребты…

Она думала о том, что настали ее последние дни, понимала, почему приехал в их городок аббатский посланник. Она уже знала о сломанных черным монахом судьбах. Отдавала себе отчет и в том, что нарождающийся орден так называемых медиков, сильных, хитрых и жадных мужиков, желает смести с лица земли умных и талантливых знахарок, объявить их ведьмами и завладеть тайнами ремесла, используя их потом как свои открытия.

Лиза загрустила, смотря глазами Антонии на пейзаж и замок, который ей показался очень знакомым. В каком-то фильме она видела такой же, этот необычный вход с пологой полукруглой лестницей и над ней – стена замка, как ожившая декорация. В долине между низкими берегами крутил свою знаменитую восьмерку Тибр. Над этим странным руслом после грозы всегда встают две радуги. Сейчас она становилась свидетелем драмы Антонии Орсини.

– Хватит слов! Я пошла. – Антония встала и направилась к замку.

– Повинись перед монахом, расскажи о своих ночных похождениях, они простят тебя, пойди в церковь, исповедуйся!

– Нет, Камилло, ты, похоже, повредился разумом. Как ты не можешь понять, что мне не в чем исповедоваться и у меня нет тайн, я живу открыто. Мне жаль тебя, милый!

Она бросилась прочь, и скоро ее фигурка скрылась за тяжелой дверью замка.

Внутри, в тонких лучах солнечной пыли, пробивающейся сквозь жалюзи, едва виднелись очертания лестницы. У подножия ее храпели на лавках два охранника. Антония поднялась на второй этаж и, войдя в арку, сразу попала в огромную сумеречную залу, освещенную только одним окном, открытым для прохлады на северную сторону, остальные окна были прикрыты ставнями от полуденного летнего зноя. У окна за малым обеденным столом сидели двое: князь и черный монах, представитель аббатства Фарфа. Антония услышала:

– Она очень умная знахарка, успокоила мою дочь, с которой сладу никакого не было. Вылечила моего лекаря! – Тут князь Луккези засмеялся хрипло, заколыхался всем тучным телом.

– Понимаю, я все понимаю, но мне говорили, что она совершает поганые ритуалы в честь богини Дианы!

– Сеньор! – Антония вышла из арки. – Святой отец!

– А вот и наша ворожея! – Князь поудобней сел в кресле. – Антония! Святой отец приехал ради того, чтобы спасти тебя. Мы оба хотим уберечь тебя от святой инквизиции, но в этом ты должна нам помочь, должна рассказать все свои тайны.

– У меня нет тайн от вас, мой господин.

– Вот и хорошо. Прошу, святой отец! – Он сделал приглашающий жест.

– Дочь моя! Правда ли, что ты владеешь искусством исцеления, знанием трав и снадобий, а также помогаешь роженицам?

– Правда, святой отец!

– Правда, что у тебя имеется книга, где описаны многие болезни и методы их лечения?

– Правда, святой отец! Но это не книга. Это карты, 180 карт, в них все секреты знахарства.

– И чародейства?

– Нет, только знахарства.

– А кто тебе дал эти карты?

– Их мне оставила моя бабушка. Мой господин знает, что она была немая и все рисовала.

– Правда, что ты предоставляешь свое тело всем, кому этого хочется?

– Правда, святой отец, и прошу за это простить меня.

– Значит, ты знаешь все тайны эротического искусства?

– Да, святой отец.

– Ты знаешь кого-нибудь, кто умер после твоих лекарств?

– Да, святой отец. Умер Чекко из Понцано, но меня позвали слишком поздно, я уже не могла ничем помочь.

– А ты знаешь, что сказал этот человек перед смертью?

– Знаю. Он сказал, что я хотела его прикончить. Но это не так.

– Правда, что ты приковала к постели Бруно, потому что он не хотел тебе платить?

– Нет, святой отец, мне не нужны его деньги, он черной души человек и понес свое наказание. Сейчас он жив и здоров.

– Правда ли, что ты лечишь животных теми же снадобьями, что и христиан?

– Да, и это правда!

– А правда ли, что ты отрезала ногу корзинщику?

– Правда, святой отец.

– А можешь ли мне ответить, куда дела ты отрезанную ногу?

– Я закопала ее в лесу.

– Без соответствующего церковного ритуала?

– Так ведь это только кусок ноги до колена, там же нет бессмертной души, она, слава богу, осталась при хозяине!

– Изменница Божья! Кара небесная падет на тебя за это деяние! Все, что сотворено Богом, есть достояние Бога! – вдруг заорал он.

Мгновение после, успокоившись, монах произнес:

– Я благодарю тебя за чистосердечные ответы, которые точно совпадают с тем, что я слышал. Прикажите заточить ее в подземелье! Там сиди и жди, мы тебя позовем, и ты перед судом инквизиции ответишь так же откровенно, как сегодня, если суд сочтет тебя правой – будешь свободна. Если же тебя сочтут ведьмой, то сожгут на костре, как ведьму. Тебе вменяется использование лекарств непонятного происхождения, бесстыдные действия и колдовство, а также поклонение богине Диане.

Лиза почувствовала томление смерти под сердцем Антонии.

– Позвольте мне сказать слово в защиту Антонии? – Князь склонился к уху монаха и что-то ему долго рассказывал. После чего, получив благосклонный кивок, обратился к бедной девушке:

– Иди домой, Антония! Готовь питье для моей дочери, вижу, что ей оно помогает. Но не вздумай бежать! Я поручился за тебя.

– Спасибо, мой господин! Святой отец! – Она поклонилась и вышла.

Оказавшись одна в своей комнате, Антония пробовала унять дрожь в руках и задушить внутри себя страх, который отвлекал ее от работы. У нее сегодня было много дел. Ее ждали больные. Черный монах упомянул о Диане, но не задал ей вопросов, значит, их задаст святая инквизиция, и нужно быть готовой ко всему…

…Лиза подивилась необычному ощущению жара в крови, потрогала тыльной стороной ладони пылающие щеки: с ней давно такого не случалось. Мимолетно вспомнилось школьное окно, крыши, занесенные снегом, и жар ужаса от произнесенного совсем рядом ее имени. На вопрос учителя химии она ответить не смогла и, вставая из-за парты, предательски уронила с колен «Легенды и мифы Древней Греции»; мысленно она еще бежала рядом с резвой Дианой далеко-далеко от предложенного вопроса.

Лизе показался нелепым этот отголосок детства, это легковесное воспоминание о страхе перед ужасом смерти Антонии на костре. Она чувствовала, как между ней и молодой колдуньей идет интенсивный диалог. Она ощущала смятение и тоскливое томление, что вкрались в душу этого необыкновенного создания, с самой юности принявшего на себя миссию лечить других.

Лиза постояла немного, прислонившись спиной к двери, пережитое мгновение растревожило сердце. В комнате она была не одна.

У незажженного камина сидела Антония. Лиза удивленно оглядела себя и поняла, что они выглядят совершенно одинаково. Ветер нес в окно запах реки; знахарка, ее абсолютный близнец, глубоко и горько вздохнула, всматриваясь в темнеющее небо. Придвинула поближе медную грелку, в которой слабо мерцали угольки. Выложила их длинными щипцами в камин и немного подула, чтобы оживить пламя. Из полотняного мешочка достала маленькие сухие округлые растеньица и, выложив аккуратной кучкой на угли, повернулась в Лизе, сама нисколько не удивившись ни такому сходству, ни присутствию другого человека в доме и, будто они действительно были сестрами-близнецами, просто встретившимися после долгой разлуки, стала показывать:

– Это майоран. Подыши дымком – придет сон и чудные видения. А у меня не проходит беспокойство. И не пройдет! Но нужно работать, меня ждут больные. Ты же можешь вернуться домой, когда пожелаешь: ключ у тебя на шее. Теперь он твой. Береги его.

Лиза прикоснулась к ожерелью, но не было никакого желания использовать камень.

Антония, пытаясь сосредоточиться и собраться с мыслями, принялась перебирать свои инструменты; и Лиза почувствовала ее великую любовь к ним. Вспомнился учитель химии, который тоже дорожил своими колбами и наверняка знал о Парацельсе, но им ничего не рассказал. А зря!

Лиза трогала предметы вслед за Антонией, и тайный смысл их становился понятным.

На стене за каминной полкой, собранные в букет, висели веточки дуба, орешника и березы. В камине на зажженных от углей щепках занималось пламя, и вода в медном котле начинала булькать.

Антония достала из уголка за камином два толстеньких свечных огарка, зажгла их от углей, распространявших по комнате тонкий запах тлеющего майорана.

– Богато живешь! – кивнула Лиза на свечи.

– Больные не обижают, – ответствовала с гордостью целительница, открывая мешочки. Гостья следила, как знахарка брала щепотки сухих трав, растирала в руках и раскладывала по трем чашкам, и вдыхала их аромат.

– А почему три чашки?

– Потому что больных у меня сегодня трое. Вот эта чашка для старой Марии. Для облегчения дыхания отвар лаванды. А эта чашка – для нашего кузнеца. Смори, какая красота эти маленькие девственно-белые цветочки, осенью они превращающиеся в ярко-красные плоды!

– Это ведь боярышник?

– Да! Для укрепления сердца. Потом попробую наперстянку.

– Она же ядовитая! – воскликнула Лиза.

– Верно! С дозами надо быть очень аккуратной. Желтые колокольчики наперстянки я собираю в момент цветения. А в этой чашке заварим для безнадежно влюбленной княжны валериану. – Она понизила голос: – Именно это лекарство отодвинуло мою встречу с подземельем.

Антония углубилась в работу и задумалась. Ее заботило то, что подоспело время собирать в полях лаванду и другие коренья; почти закончились аконит и грушанка. Но нужны ли будут они, понадобятся ли в будущем? А Лиза думала о том, кто же был в замке? Вроде она, а получается, что настоящая Антония. Ничего не понимая, Лиза с большим интересом стала наблюдать за ее действиями:

– Знаешь, в моем времени многие из тех трав, что ты назвала, используют в народной медицине, и они продаются в аптеках.

– Да? Вот как! Проголодалась?

Лиза утвердительно кивнула.

Антония поставила на стол глиняный кувшин и две оловянные кружки, достала завернутый в белую холстину хлеб, кусок сыра, корзинку с грецкими орехами и деревянную тарелку с медом. Налив себе полную кружку вина, подвинула кувшин Лизе:

– Угощайся, орехи и сыр с медом.

Лиза каменным пестиком расколола несколько орехов себе и Антонии. Их плотные волнистые серцевинки окунула в янтарь меда.

В шкафу, что открыла знахарка, доставая еду, на полках стояли всевозможные чугунные и деревянные ступки; маленькие и побольше котелки; глиняные чашки разных размеров. Попивая вино, Лиза с удовольствием рассматривала волшебное собрание. Лежал там и кинжал с черной ручкой и лезвием, испещренным магическими символами.

– Нравится? – Колдунья взяла кинжал, отрезала от круглого хлеба два ломтя и подала один Лизе.

Лиза обратила внимание на небольшую бутыль синего стекла, стоящую в шкафу.

– Я читаю будущее по бутылке синего стекла. Ее храню в самом темном углу, далеко от света, чтобы не пропали оккультные качества. Темнота мудрая. Но есть и другая сторона темноты – она поглощает вещи.

– В моем времени предсказательницы гадают по стеклянному шару.

Антония серьезно посмотрела на нее.

– Тебе предстоит много всего. Хватит у тебя мужества пройти этот путь для нас?

– Будем надеяться. – Испуганная Лиза присела на табурет возле камина, растирая рукой шею.

– И помни: без веры даже самые магические вещи не работают.

Как нравилась Лизе эта молоденькая знахарка. Ах, какой ботаник бы вышел из нее! Анатом! Астроном! Да что там говорить, доктор наук или президент какой-нибудь компании. Ей было также очень жаль Антонию, но она понимала, что это проблема времени, в которое знахарка родилась.

– Моя бабушка была знаменитой повитухой, жила она в избушке, открытой всем ветрам… Ее больше боялись за неприветливый вид и немоту, чем уважали. Своими неотесанными, но точными рисунками бабушка объяснила мне, как сделано женское тело, как ведут себя женщины при родах, как помочь родиться ребенку. О ней говорили, что она выкапывала свежие трупы, чтобы изучать внутренние органы. Но никто не мог доказать, что это правда. Даже местный могильщик. Он клятвенно утверждал, что на его кладбище таких случаев не было. Но я-то знаю, что она выкапывала. Резала, изучала, потом зарывала где-нибудь в лесу.

Когда бабушка умерла, рожающие женщины стучались в дверь к моей матери. Многие видели в ночи, как она собирала под луной травы, которые потом использовала в лечении. Многие за ней следили, когда она изучала звезды в теплые летние ночи. В эти моменты она с кем-то разговаривала, возможно, с каким-нибудь магическим созданием, невидимым для других. Она наблюдала за всем, и казалось, что все тайны ей известны. Она приучила меня обязательно молиться. Молитва всегда должна присутствовать при использовании лекарств. Свои необычные словесные формулы она шептала больному. Умирая, она сказала мне: «Выбор всегда твой. Иногда обратишься к добру, иногда ко злу, но всегда ради человека». Мать умела волшебно соединять добро и зло, обращаясь к двум богам, усиливая этим магические формулы. Я к искусству моих родных прибавила чтение будущего, предсказания. Это дар Владычицы Востока Дианы. Мать тоже выкладывала соломинки на столе для тех, кто желал знать будущее. Но я сильнее ее.

Антония подошла к окну и долго молчала, всматриваясь в небо, ожидая появления полной луны. Лиза точно чувствовала, о чем она думает, и ей стало грустно.

– Ну, ты готова продолжить свое путешествие?

Такого большого, апельсинового цвета ночного светила Лиза-Антония, как она себя теперь называла, давно не видела. Тихонько вышла из дома и, ступая так, что не слышно было ни одного шажка, пошла вон из города. Цикады трещали так громко, что порой заглушали даже плеск струй фонтана на маленькой площади. Лиза-Антония шла на встречу со своей богиней. Шла просить защиты и совета.

Она поежилась от речной сырости, укуталась поплотней в шаль. Спустилась по освещенной луной тропинке вниз под крепостную стену. Перебежала мостик через ручей и сразу вошла в лес, подступивший к городку с востока и заполнивший всю долину вплоть до реки.

Каждая извилина дорожки, каждая веточка были ей знакомы. Ноги сами шли вперед и привели на поляну к старому дубу, под низкими ветвями которого стояла античная колонна, вернее ее осколок, остаток древнего храма Дианы.

Здесь молодая женщина сняла с плеч платок и, покрыв им мрамор, положила на него цепи и опустилась на колени. Она прислонила голову к холодной поверхности и, страстно призывая Диану, просила дать ей сил, разума и легкости воображению. Она впала в транс, чувствовала, что сознание ее покидает. Потом она полетела над землей и видела, как на берегу озера, запрятанного среди холмов, настоящей Антонии отрубили голову и отрубленная голова скатилась в воду. Блеснуло отражение луны в пруду… Схватившись за свой камень, она потеряла сознание и очнулась от того, что ее трясли за плечи…

– Лиза! Лиза! – слышала она и никак не могла выйти из сна, и боролась с ним, призывая все силы и, наконец, открыв глаза, увидела соседских старушек. Они прикладывали мокрый платок к ее вискам. Она села рывком.

– Боже! Я дома! – Под рукой она почувствовала ожерелье, вскочила с кровати и бросилась к зеркалу, в котором отразился ее взволнованный облик. – Боже! Я дома! Я – Лиза! – стонала она, почти срывая с себя ожерелье. А другая, уже посвященная половина души, думала: «Ах, как жаль, что закончился этот странный и волшебный сон!»

– Лиза, как вы нас напугали! Вы спите уже очень давно!

– Воды, дай скорее воды!

– Сейчас, сейчас!

Сестры Пунц уже закончили накрывать на стол, когда Лиза вышла из душевой в кухню, села на табурет и уставилась бездумно в окно. На подоконнике в синем молочном бидоне стояли садовые розы. Головки их поникли и свисали фонариками над еще свежими листьями.

– Сколько я отсутствовала? – спросила она, глядя на них.

– Почти сутки, Лизонька! Тебе надо поесть. – Роза Эмильевна придвинула тарелку с бутербродами.

Лиза с удовольствием пила чай и ела с аппетитом. К ней возвращались жизненные силы и энергия.

– Я была у них. – Она кивнула в сторону двери. – Антония действительно там жила и была казнена. Я ведь столько раз ездила в Италию, ходила по этим местам, чувства тогда разрывали меня на части, но я относила это на счет красоты и древности мест, а теперь поняла, что они значили.

Сестры переглянулись и продолжили разговор как ни в чем не бывало.

– Антония? Это мы о каких же годах говорим?

– Ну, родилась она в 1512-м. А потом попала в Россию.

– И как же она попала в Россию? – Старушки снова переглянулись.

– Бежала. В замке ее спрятала молодая княжна. Потом Камилло помог ей выйти из города и переправил через Тибр. Оттуда она пошла на север до Венеции. Там работала в таверне, где вылечила заболевшего русского купца. Он влюбился в нее и увез в Россию. А в России ее все-таки казнили. Что-то я устала. Хочется прилечь.

– Ну, отдыхайте, дорогая. Вам бы книги писать! На ходу такое сочинять дано не каждому! Калитку мы закроем.

Лиза в полной прострации осталась сидеть на кухне. «Откуда я все это знаю? Откуда я все это знаю?» – крутился в голове один и тот же вопрос. Ясно одно: теперь она «за главную», ожерелье в бумагах и украшение тети Веры – без сомнения, одна и та же вещь. И действовать она будет масштабно. Хватит сидеть в четырех архивных стенах! Пора переходить на более высокий уровень. Все эти планы выражались не в конкретно структурированных мыслях, а в чувствах и ощущениях. Она просто знала внутри, что так надо. Без подробностей, в общем. А детали определит судьба. На Лизу наконец-то снизошло успокоение.

После эксперимента с Антонией она расслабилась и ждала, только боялась брать в руки цепи-ожерелье. Открыв ящичек подзеркальника, она веничком смахнула украшение туда. Наводила в доме порядок, планировала покупки, работала, пару раз ужинала с бывшим мужем. Иногда подходила к ящику трюмо и прислушивалась, как раньше в детстве прислушивалась к спичечному коробку, в пустоте которого жужжала пойманная муха. Все было спокойно, и за стеной никто не наигрывал «Августина».

Глава 8. Партнеры

Серебрянка, полтора года назад

…Проснулся Андрей Ильич от пения птиц, от яркого солнечного света и обнаружил себя лежащим на уютной загородной терраске, ему незнакомой. Был он в трусах и майке, одежда, аккуратно сложенная, лежала на старинном сундуке, рядом с ним на маленьком столике стояла чашка с горячим чаем, он видел, как серый дымок поднимался над краем. Ему было хорошо и спокойно, не хотелось двигаться, не хотелось убрать руку, которую припекали солнечные лучи. Так хорошо и спокойно ему еще никогда не было. Мысли о жене и сыне, о работе совсем не тревожили его. Такой отстраненности от земных дел и уверенности он никогда раньше не ощущал. Может быть, это и называлось – проснуться счастливым? Рядом с чашкой лежали его часы, стрелки показывали семь часов семь минут. Несколько мгновений он лежал без движения, боясь, что очарование пробуждения исчезнет, растворится, рассыплется, как стеклышки из сломанного калейдоскопа, превратится в обычные осколки пивных бутылок и аптекарских склянок. Ему не было любопытно, как он оказался здесь и чей это дом. Как-то само собой подразумевалось, что это Лизин дом. Акимов все-таки заставил себя встать и пойти осмотреть сад.

Внимание его привлек гамачок, посеревший от дождей и солнца, но имеющий еще вид, способный вызвать детские дачные ассоциации. Мужчина погрузил свое тело в авоську времени, оттолкнулся ногой от влажной травы и закачался в крупночешуйчатой сети воспоминаний, благо что и небо, и облака были те же, что и в детстве, и так же поскрипывали деревья.

– Андрей Ильич! – На дорожке стояла Лиза, и Акимов увидел, что красота ее сейчас спокойная и утренняя. – Предаетесь детским воспоминаниям? Пойдемте завтракать.

Она подошла ближе, помогла ему выбраться из зыбкой колыбели. На терраске дала ему свой махровый халат весь в белых ромашках на голубом фоне. Оглядев, засмеялась и провела в кухню, и принесла ту самую чашку, которую он уже видел у своего изголовья.

– Для начала выпей это. Предупреждаю: немного горьковато.

Себе она подогрела молока, плеснула в него немного кофе и положила ложку сахара, потом намазала маслом два кусочка хлеба и покрыла сверху вишневым вареньем.

Акимов, морщась, честно пытался осилить свой странный напиток.

– Что это?

– Травный чай от зла, против сглаза.

– А я думал – от похмелья. На меня уже кто-то точит зуб? А что сюда входит?

– Paraiso, lechuga, helecho, espartillo. Но это неинтересно.

– Нет! Почему же! Даже очень интересно. Такие испанские названия.

– А вот здесь разные снадобья. – Она кивнула на шкафчик. – Рая, моя кузина, привозит с Антильского архипелага. Она сейчас там занимается этой ботаникой. – Лиза многозначительно подняла бровь. – Вот, например, в этой баночке – мазь, вызывающая сон. В этой – превращающая в животного. В этой, темного стекла, – мазь, позволяющая летать. – Лиза засмеялась, увидев озадаченное лицо Акимова с застывшим на нем вопросом: «Верить или нет?» И добавила еще для усиления эффекта: – Главная трудность заключается в возможности трансформации. Но однажды бессознательные компоненты становятся сознательными. – Лиза сделала паузу и смеющимися глазами вновь взглянула на Акимова.

– Да ладно! Шучу я! От похмелья чай. А впрочем, есть и одна трава, которая известна во всем мире. Это папоротник, helecho. Знаешь, там, где растет папоротник, нет места злу. Послушай меня, Андрей Ильич! Сегодня мы поедем к Энцо. Он предложит тебе переправить кое-какие железки в некое государство. И обратится к тебе с просьбой провезти туда же кое-какие… как бы это сказать… лекарства.

Ромашковый Акимов подавился напитком, но потом выдохнул:

– Не-е-е, наверняка шутит.

– Не смотри ты на меня такими глазами. Соглашайся. Не согласишься, все пойдет как обычно – тихо, мирно, уныло. И без денег, на старой «Дэу». У тебя есть еще время подумать.

«Многогранная женщина! – Тоской и страхом наполнилась его душа. – Вот это развод так развод! Хотели найти подставное лицо и так грамотно завербовали!»

Однако душа его была мелка. И где-то там, внутри, раздвинулась занавесочка, и вылезло наглое жадное созданьице, забеспокоилось, забегало и стало задавать вопросы в лоб.

– А как ты это представляешь? Я, простой бухгалтер туристического агентства…

– Не это проблема, Андрюша! – Лиза тоже поменяла тон, и было видно, что этот разговор ей неприятен. – Скоро ты станешь генеральным директором.

– А наш куда денется?

– А ему уже не надо куда-то деваться, представляешь, он сегодня ночью попал в автокатастрофу.

– Жив?

– Нет!

– Да! Дела! – Волна страха обожгла его: он понял, что его выбрали быть пешкой в какой-то опасной игре, где можно выиграть много денег, но можно и потерять все, в частности жизнь.

– Скоро тебя будут разыскивать компаньоны погибшего. Предложат тебе занять его место. Временно.

– Почему именно меня?

– А ты представительный, имеешь экономическое образование, правда, советское, но это неважно.

Андрей Ильич слушал ее внимательно, смотрел недоверчиво. Но случилось все так, как она сказала. Вскоре зазвонил сотовый, и ему сообщили трагическое известие, а также сказали, что его просят пока возглавить турагентство, что к нему давно присматривались и чтобы он не отказывался; завтра ждут его и ждут новых рабочих предложений.

Акимов щипал себя за коленку, просил Лизу сварить ему еще кофе, спрашивал, какие ему придумать рабочие предложения, и Лиза обещала набросать к вечеру список. Он нервничал, выходил в сад, шагал туда-сюда от веранды до ворот в трусах, майке и небесно-голубом ромашковом халатике. Вдруг он увидел, что на него смотрят из-за забора две симпатичные старушки. Взял себя в руки и умылся, оделся, неспешно выпил кофе и только тогда обратился к Лизе:

– Это ты сделала?

– Что это?

– Ну, ДТП.

– Да ты что, Андрюша?! – Лиза расхохоталась. – Ты думаешь, что я такая всемогущая? Это судьба.

– Да, извини, подумал…

– Все равно это должно было случиться. А ты помнишь, что нас ждут итальянцы сегодня? Для тебя это очень важно.

– Да, да! Я помню! – немного раздраженно ответил Акимов. – Я должен позвонить жене.

Он вышел на веранду, сел на венский стул и набрал номер.

– Таня! А, ты уже знаешь? Ужасно! А то, что меня просили занять временно его место? А, и это знаешь! Где я? Я у жены Яновского, у Лизы. Да, бывшей жены. Да. За городом. Когда вернусь? Не знаю. Мы с ней должны поехать к итальянцам, которых он мне оставил на два дня. Да! Конечно! Как Павел? Хорошо! Целую. Пока.

Он повернулся к Лизе, которая стояла в дверном проеме, сложив руки на груди.

– Ну, теперь скажи мне, что я должен делать и что будет со мной дальше?

Вид у него был растерянный, он закурил подряд две сигареты и сразу их потушил, попросил еще кофе.

Лиза молча сварила, поставила перед ним чашку, села напротив и сказала тихо:

– А теперь ты сам себе хозяин. А как пойдешь, Андрей Ильич, на похороны, вместе с земелькой денежку брось.

– Это еще зачем? – дико взглянул он на собеседницу.

– Чтобы деньги водились, – невесело усмехнулась она. – А ты не боишься?

– Чего?

– Работы со мной.

– Это Яновский тебя попросил?

– При чем тут он? Забудь о нем. Он нас познакомил и этим свое дело завершил. Считай, что за тебя просили твои умершие родственники. Они могут многое для тебя сделать.

– Да что за родственники?!

– Это я тебе потом скажу, когда придет время. Ты же мне веришь?

Он верил. Боялся сильно, правда, но все же верил. Других вариантов он не видел.

Елизавета Сергеевна посмотрела ему в глаза.

– Но только при одном условии.

– Говори!

– Мы только друзья.

– Идет.

– Поклянись!

– Что, так серьезно?!

– Более чем.

– Клянусь.

И Лиза внимательно заглянула в его испуганные, бегающие глаза.

Из личных записок доктора. Отрывок № 3.

Заозерка, 1912 год

А потом была вторая ужасная ночь! То, что происходило после разговора с пасечником, Владимирский мне поведал чуть позднее, подробно описав событие в письме ко мне. Я же, выбравшись из укрытия, сел в сенях на нижних ступеньках и ждал, когда они выйдут. Вот выскользнул из-за двери бледный, дрожащий Симеон и, не говоря ничего, ушел. Я не стал его тревожить.

Довольно долго был там Петр Николаевич один, наконец вышел и он. По одному взгляду его я понял, что чувства одиночества и неприкаянности овладели им с сумасшедшей силой. Несколько мгновений он, казалось, даже не понимал, что происходит вокруг и почему в этот поздний час горят все свечи, и почему прихожая заполнена печальным молчаливым народом. Кто эти люди, что хотят от него, состоящего из ноющей душевной боли? Потом он поднялся к себе, запретив мне жестом следовать за ним. Я прошел на веранду и задремал в кресле моей Машеньки. Разбудил меня шум, где-то совсем близко голосили бабы. Я вышел в сени и увидел встревоженного Владимирского. Вся прислуга и даже пономарь, читавший псалтырь по покойнице, стояли у дома. Метались во тьме у обрывистого озерного берега масляные факелы.

– Петр Николаевич! Беда случилась немыслимая, нелепая! – Из темноты к нам поднимался управляющий. – Пасечник упал с обрыва на берег, прямо на чугунные пики ворот барыниного грота. Жив пока, но не протянет долго. Может быть, и помер уже сейчас. Проткнули его пики насквозь.

В одно мгновение от такой новости Bладимирский впал в ярость испепеляющую и бросился в библиотеку. Я побежал за ним и увидел, как он ожесточенно тряс мертвую и, обессиленный самим же начатой борьбой, уронил Марию Афанасьевну на пол и сам упал рядом. Я видел то, что лучше бы не видел в своей жизни: обезумевшего друга своего и надменный остекленевший взгляд подруги, потревоженной в ее мертвом сне.

Я, закрыв плотно двери, поднял покойницу, положил ее на стол, привел в порядок траурные принадлежности, поднял расколовшийся надвое образок, сложил его и просунул в мертвые застывшие руки, которые и поцеловал с великим почтением, помог подняться обезумевшему вдовцу, проводил в спальню и дал лекарство.

– Друг мой Петр Николаевич! Так не может продолжаться, на вас дворовые смотрят, возьмите же себя в руки. Вы поспите и будете спокойнее, завтра дел полно.

Я потушил свечу и вышел из комнаты. Еще слышались истошные крики баб, дом был повержен в хаос беды и ужаса. Я постоял у двери детской, слушая тихий храп няньки; утомленные плачем девочки спали глубоким сном. Перекрестив их, с тяжелым сердцем пошел я встречать пристава, за которым был послан управляющий.

Дверь библиотеки была приоткрыта, и я зашел и присел на диванчик, чтобы побыть немного наедине с усопшей.

Эти две смерти не имели логического объяснения. Факт непонятной кончины Маши и факт абсурдного падения пасечника объединились в уставшем воспаленном моем сознании. А может быть, от страха перед наказанием свыше за раскрытую тайну он спрыгнул с обрыва сам? Многого не дано знать человеку. И так я устал в тот день, что уже ничего не боялся: существовали только явления, а я был сторонним наблюдателем.

Как-то в одной из бесед Мария Афанасьевна сказала:

– Доктор, вы, несмотря на образование, полученное в Германии, и на естественно-научные и материалистические взгляды, там приобретенные, из чистого интереса изучали оккультизм в Турине, считающемся столицей черной магии. Как соединяются в вас такие противоположные мировоззрения?

– Один Бог знает, дражайшая госпожа моя. Я считаю, что в жизни есть обстоятельства, относящиеся не к физическому, а к духовному бытию. А духовное бытие я представляю себе как призрачную жизнь в жизни настоящей; что-то такое воздушное, эфемерное, но способное к движению и поступкам.

В окне чуть светало. Оплывали свечи, сознание мое мягко скользило по росписи потолка, по полкам библиотеки, за легкой занавеской виднелась уходящая низкая луна…

Сквозь тягучую паутину мыслей я услышал, что у крыльца остановилась коляска. С трудом поднявшись, я подошел к окну и одним движением руки, распахнувшей штору, избавился от воспоминания.

На крыльце, взяв прибывшего пристава под руку, я повел его через луг и помог спуститься по крутой лестнице на берег озера. Там у княгининого грота на рогожных мешках лежал Симеон, со свистом и хрипом еще дышал; розовая пена, увлажняя губы, стекала на бороду. Долговязый сын его Кузьма гладил спутанные сырые волосы умирающего, смахивал прилипшие к вискам песчинки и в горе своем казался старше отца.

– Сказал что-нибудь? – спросил его пристав.

– Барыню поминал.

Пасечник вдруг приоткрыл глаза, выдохнул: «Иду!» – и взгляд его угас.

Зарыдал Кузьма и, целуя усопшего в лоб, прикрыл ему глаза:

– Отошел батя. Ах ты Господи! А-а! А-а! Батя-а!

– Да! Ночка выдалась! – Пристав сокрушенно покачал головой, снял фуражку, перекрестился. – Упокой, Господи, душу раба твоего. Сколько раз говорил я Петру Николаевичу, чтобы заборчик какой на краю обрыва поставили, не ровен час какая из деточек оступится… Да на пики!.. Упаси Боже! Сам-то как? – спросил он, направляясь обратно к дому.

– Я дал ему снотворного. Спит. Придется все делать мне и управляющему… Осторожнее, здесь ступенька прогнившая!

– Ну-ну! Бог в помощь! Пришлю вам моего помощника. – Садясь в коляску и пожимая мою руку, ответствовал пристав, рассеянно обводя взглядом перепуганных дворовых. – Трогай!

Проводив взглядом отъезжающий экипаж, поспешил я обратно. Проходя мимо понурого, едва держащегося на ногах псаломщика, бросил:

– Посиди, отдохни еще, я почитаю.

Оставшись один, я приоткрыл дверь, вошел и закрылся на ключ…

Светало. Каминные часы пробили четыре раза. Летнее утро медленно разбавляло ночную тьму. Свечи, о которых в суматохе забыли, давно оплавились и погасли; последний трепетный огонек у образа потрескивал и мигал, борясь с заливающим его расплавленным воском. Покойница смирно лежала на своем неудобном ложе.

Я вынимал огарочки, ставил новые свечки, затепливая их от предыдущего огонечка. Открыл окно, впустил озерную свежесть в душный, застоявшийся воздух библиотеки и встал к аналою. Прочитав несколько страниц из раскрытой псалтыри, я, дойдя до слов: «Душе моя, душе моя, восcтани, что спиши…», оставил книгу, приблизился к Марии Афанасьевне, положил ей руку на лоб и с глубокой нежностью спросил:

– Что хочешь от меня, душа моя, любовь моя единственная? Все сделаю! – И вдруг достал из ящика письменного стола маленькие ножнички, и, поддавшись внезапному порыву, отстриг прядку волос. Спрятал их в платок, а платок – в нагрудный карман и пошел открывать псаломщику, который дергал ручку двери; вместе с ним пришли и бабы убирать покойницу.

Не глядя ни на кого, я пошел на зимнюю веранду, сел в кресло хозяйки и стал подремывать. Из этого состояния меня вывел тихий голос в голове, который настоятельно требовал открыть ящик в секретере в спальне, и я повиновался. В сомнабулическом состоянии пошел туда, открыл его и нашел драгоценное ожерелье. Это украшение надевала Мария Афанасьевна в особых случаях; синий камень в сплетении семи золотых цепей был хорошо мне знаком.

– Вот что должны вы сделать для меня: возьмите и сохраните, – снова прошелестело в голове, а может, и в самой душе, я не понял.

Но повиновался и положив цепи в карман, поднялся в отведенную мне комнату и глубоко заснул. Разбудил меня стук, это камердинер принес мне письмо от Пети.

«Страшная ночь, дорогой мой друг! Пока Симеон бормотал слова свои, показалось мне, что стены раздались вдруг, и ледяной струей обдало с головы до ног. И полоснул ветер по темным углам, и погасли свечи.

– Поднимись! – услышал я родной голос.

Медленно достал я платок и вытер холодный пот со лба. Повернулся. Тихо было и темно. Полная луна лила свой белый свет. Оглушенный и завороженный, я не сразу с мыслями собрался, все всматривался в прекрасное лицо жены, которая казалась при этом свете просто спящей.

«Чувствуешь ли ты, ангел мой, что я рядом, что плачу по тебе? – думал я, вперив глаза в ее лик. – Как могла ты оставить нас так внезапно? Меня, наших девочек? И как нам жить со знанием таким? Что случилось, драгоценная моя Мария Афанасьевна? Кто виноват, что душа твоя к злому обернулась? И кому молиться за спасение ее?»

Я содрогнулся от рыданий и увидел, как в расплывающееся от слез окно влетают светляки.

– Петя! – снова услышал я ее голос. – Похорони меня в «ведьминой канаве», что у нового колодца.

И вдруг лежит опять покойница холодная и неподвижная. Словно и не было ничего. Только ветер гудел. Тут и псаломщик пришел, подивился, что свечи не теплятся, зажег их, перекрестился да принялся читать по усопшей.

Ошеломленный, я долго еще стоял у образа, перебирал свои горькие мысли. Не поверил все-таки я ни тому, что своими глазами видел, ни тому, что своими ушами слышал. Ну как можно было поверить, что моя Мария Афанасьевна – суть настоящая ведьма?! Да невозможно в это поверить никак! Весь вред для сознания, верно, шел от микстуры, которую ты мне дал. Да, что пасечник? Старик, выживший из ума. Мало ли ему что по старости, от невежества да от слабости глаз привидится! И как же я могу похоронить ее вместе с ведьмами? И не их ли черепа видел я во сне? Все дьявольские шутки! Господи! Помоги мне не потерять разум и ясность мысли! Наконец, помолясь за душу усопшей и собравшись с духом, я поцеловал ледяной лоб и вышел вон.

Сам же я ясно понимал, что вступаю в новую, неведомую жизнь. Я поднялся к себе, сел к секретеру, достал бумагу, придвинул чернильницу. Эти простые, домашние, повседневные жесты придали немного порядка тревожным внутренним монологам. Я принялся писать священнику, приставу, тебе и камердинеру распоряжения о похоронах и дальнейшей жизни дома, особо я выделил место захоронения и настоятельно просил это уважить.

Поставив точку, я уже знал, что пути назад нет, что я обрек себя и девочек на унылую, одинокую жизнь, на презрение всего уезда. Знал, что надеваю в сию минуту пожизненные духовные вериги. И даже представилось вдруг, что я – один из могильщиков, и испытал на мгновение их страх, страх роющих в колдовском месте землю, их недоумение, их же подтверждение: да где ж ее, ведьмачку, еще хоронить, знамо здесь, в «ведьминой канаве».

Вспомнил, как много лет назад после сильной грозы вода, подмыв берег, образовала глубокую воронку, и к моему деду приходил попик с прошением оградить это чудо природы – новоявленный колодец – заборчиком, чтоб никто худо себе не сделал в темноте или в подпитии. Вспомнил еще разговоры разные, что там казнили ведьм и что кровь их еще в колодце волнуется.

Затем, помолившись, пошел в комнату жены, затеплил лампадку у иконы и сел, почти задремал, а потом увидел ее сидящей в кресле. Не испугался, только чувство вселенской жалости к ней, к себе, к дочкам увлажнило глаза, защипало, закрыло их на мгновение. С бьющимся сердцем присел я на край ее кровати и ждал, что будет. По комнате шел дух тления, и отвратительный дух этот никоим образом не соответствовал тонкости черт бледного лица и белому платью Марии Афанасьевны.

И тогда я зарыдал, спрятав лицо в ладони и в полной мере осознав, что не стало жены, только платье ее подвенечное, что приготовили по моему приказу надеть ей завтра в гроб, лежало на кресле. И тогда я решил: после похорон позову слуг, чтобы убрали чисто ее комнату, забили окно и дверь заложили.

Шумом ночных деревьев стояла в комнате жалоба призрака, и сильный страх этот передался мне. А вдалеке голосили бабы. И я, закрыв окно, вышел, готовый принять удары судьбы».

Прочитав это письмо, я, как был в халате, поспешил к другу. Он еще не встал, и я, присев на край кровати, пощупал пульс и попросил его попытаться говорить, но из горла бедного Петра Николаевича выходили только клокотание и хрипы.

– Друг мой, я прочитал ваше письмо, прошу, умоляю, заклинаю, не хороните ее в том месте, можно найти другое, вблизи колодца, так мы соблюдем приличие и последнюю волю Марии Афанасьевны. Вы согласны со мной?

Он утвердительно кивнул.

– Вы еще не отдали указания управляющему?

Кивком головы он дал мне понять, что письмо лежит на секретере. Я нашел его и уничтожил сразу:

– Я поеду сейчас туда и сам найду хорошее место.

Владимирский благодарно сжал мою руку.

Глава 9. История

Москва, весна, два года назад

Две недели Лиза работала как одержимая, она должна была знать все или, как говорила себе, «более чем все» об усадьбе. Были получены необходимые пропуска и пароли, проработаны большие архивные пласты. Украшением этой работы стала горсточка названий и имен: Болотное, Низкое, Антония Орсини, Василий Болотов, Холмы, Заозерка, Владимирские, бояре, крестьяне, дворяне, купцы, переписи, пустоши, погосты, грамоты, селения, далекие темные века Ивана Грозного.

Этот список назывался теперь «мое новое ожерелье». Сидя за компьютером, Лиза разбирала свои полеты во времени и пространстве, стараясь нанизать драгоценности на нить, уже зная, что скрепляющим замком будет она сама, и сердце замирало от желания, скорее, скорее… Ее затягивало в воронку ею самой придуманной судьбы, и никакой здравый смысл здесь не спасал. Уже по складу своего характера Лиза не могла быть просто архивариусом: каталожная карточка, документ, справка, подпись превращались в живые картины ушедшей жизни, и она их проживала в своей душе. Распирающая ее фантазия быстро сооружала и надувала разноцветный монгольфьер, и он уносил через века вспять истории, и она пьянела от красоты, открывшейся перед ней.

Так, однажды в музеях Ватикана в галерее картографии к ней подошел служащий и поинтересовался, хорошо ли себя чувствует синьора; оказалось, что она простояла перед средневековой географической картой более часа. Она там жила!

Состояние у карты, которую она рассматривала сейчас, вновь было воссоздано ее внутренним чувством, и с высоты птичьего полета уже было видно, что там, на краю болота, стоят избы, и это Низкое, а к северу от него в огромной котловине темно-зеленым пятном раскинулась труднопроходимая трясина, и вон там, где камыш и пушица, хоронятся страшные зыбуны. Перед болотом песочной змейкой вьется оживленная дорога… Лиза включила свою «внутреннюю анимацию», и поехали повозки, брички и кареты; в церквах ударили в колокола, и крохотные людишки поспешили к своим делам, кто в хлев, кто на покос, кто бунтовать.

Открыв электронную версию писцовой книги, она читала описи, и некоторые строки воспламеняли ее воображение. Она как бы видела царского писца, кривобокого, сухонького, колесящего по земле в санях или верхом. Как зеницу ока бережет он сундучок с бумагой и чернилами; записывает все, что видит (не считает «женские» души – не велено): погосты, селения с церквами и без, пустоши, крестьянские и бобыльские дворы, вотчины бояр, урочища. Вот он свернул с тракта на юг и поскакал в селенье Холмы: будто гигант, копая болото, набросал кучи земли через дорогу. В глубине всхолмленной чаши заголубело озеро, на низком его берегу встало богатое поселение Заозерка с хозяйственными постройками, хоромами хозяев, людской избой, амбарами, житницами, клетями, сенниками, конюшенным и скотным дворами, а подле – деревянная шатровая церковка в честь Николая-угодника Заозерского. А на увалистых холмах чудо – леса с разнотравными полянами; душ холопских почти с дюжину; хорошее место, прибыльное для налога царского. Все это надо было подробно описать. Пришлось писарю работать долго, допоздна.

А под утро, с рассветом, поскакал он на север в Низкое, хотя и говорили ему, что нехорошее время выбрал для этого путешествия, только лето началось, еще не просохло болото, и много опасных мест; но уже столько лет исходил он по земле, что стал настоящим следопытом, собирателем царского богатства, дошел, не сбился. Да и сельцо не в самом болоте стояло, чуть поодаль. Так себе сельцо, не богатое, земля, правда, вокруг урожаистая, плодоносная; а все покосные луга за ближайшим монастырем закреплены. Туда ему на обратном пути завернуть надобно обязательно. Уже при лучине дописывал он последние строки, декламируя их вслух:

– Сельцо Низкое, три избы, стоит у болота…

– Мы ноня его Васильевским кличем, – встрянул с печи хозяин избы.

– Не! Не сбивай! У меня с прошлой записки обозначено «болото за Низким».

– Так с тех пор почитай лет десяток прошел!

– Менее!

– Може и менее, но за болотом теперь изба стоит, и живет там торговый холоп царский Василий Болотов с бабой своей иноверкой. – Он подвинулся поближе и продолжал рассказ: – Явился после Юрьева дня. У меня остановился. Так баба моя на сносях была, тады девять зим прошло. Ходил в монастырь, да там ему отказали в постое: рабе иноверской не положена келья в святом месте. Ну, подождали они, как топи промерзнут, и пошли место искать. Теперь, как кто туда за клюквой, говорят: ну, мы к Василию, так и стало оно Васильевским. Так и называй. Богатырский мужик: невозможное сообразил и сделал.

– Стоит у болота, называемого Васильевским?

– Вот это порядок! А я во всем порядок дюже люблю.

«Стоит у болота за Низким, называемым в народе Васильевским», – записал писец аккуратненько в строку.

Всякая страсть есть своего рода болезнь, а писец был одержимым исполнителем царевой воли. Но, прежде чем посетить это новое поселение для описи, отправился в монастырь, где, завершив свою работу, побеседовал с отцом настоятелем о новом жильце.

– Объясни мне, холопу царскому, святой отец, что за чудо-юдо за болотом объявилось?

– Васьки Болотова изба! Всем избам изба!

– Да уж посмотрю, не проскочу мимо! А как же он там оказался?

– Провинился купец перед царем: из-за морей жену иноверскую невенчанную привез. А государь волен холопов своих жаловать или казнить. Вызвал его к себе в Александровскую слободу, учинил ему распросную речь. Призадумался. Хороший торговец, честный. И такое мудрое решение принял: раз ты Болотов, жить тебе в болоте. Сможешь выжить – хорошо, не сможешь – пеняй на себя. Царь наш, хоть и грозный, но справедливость любит: выдал ему царскую грамоту, что вблизи Низкого удостоверяется вотчина холопа торгового Болотова Василия и данная земля закрепляется правонаследственной передачей. Это значит, чтобы и дети твои в топях рождались.

– Да, говорят, там изба хороша и огород при ней, – продолжал свой расспрос писец.

– Умен да ловок Васька, он тебе из воздуха товар добудет. Только… – Настоятель зажег лампадку и обстоятельно перекрестился.

– Что только? – крестясь за ним, приставал гость.

– Только от нечистого все!

– Как так?

– Да баба его – ведьма! Из-за нее и сослали. Говорят, книги латинские в Васькиных городских палатах нашли и статую идола римского. Ведь и ко мне на постой просился, да я отказал. Неча латинскими речами смущать монашество! – заключил он строго.

– Свят, свят еси, Боже! Латинскими!

Отстояв заутреню, поскакал писец по тряской сырой дороге, борясь со страхом и предчувствием беды, но работа есть работа. Продвигался осторожно, выбирая перемычки с высокой травой и сосняком. Но правду ему сказали крестьяне, не просохла еще земля. Коня он вскорости потерял, тем и спасся, опираясь на него и вылезая на твердую землю, покрытую кротовыми норками. Здесь его и нашел в полном беспамятстве Василий, отнес в дом, и баба-иноверка неделю поила несчастного писца отварами. Ее шепотом сказанную латынь и веснушчатые руки он запомнил до конца своей жизни.

А через пять лет, когда ехал опять в те места, успокаивая сердцебиение и греховные помыслы, уже не нашел ее. В Низком ему рассказали: ссыльный купец развернул деятельность не на шутку, где дорожки сухие и твердые нашел, где мостки проложил, словом, хорошего и добротного наделал и для себя, и для крестьян. И его жена невенчанная Антонида с бабами развернула деятельность по хозяйству и лечению травами; роженицам помогала, холопов лечила, по дому лучше всех управлялась. Тут и случилось, что завистники донесли обо всем этом. До царя дело дошло, который на то время из-за всяких государственных неурядиц пребывал в плохом состоянии духа, и как до него молва долетела, обрушил на Болотовых свой гнев и опалу.

Рассказали писцу и о боярине из опричнины, что налетел как ураган на здешние места: в руках метла, за седлом собачья голова мотается. Собрал несчатных баб и отвез их в Заозерку, подловив еще и холмовских баб-ведьмачек. Там устроил казнь показательную на берегу озера. Отрубили бабам головы, а тела их сожгли.

После казни земля купца отошла к сельцу Низкое, а сам Болотов повесился. Детей их, дочь и сына, забрала бобыльская семья из Холмов. И было за что забрать, осталось от мамки наследство – цепи золотые да с камнем красоты сказочной!

Цепи! Цепи! Лиза хорошо знала их происхождение, хотя до сих пор была не уверена, что это – те же самые. А если те, то как только они в усадьбе оказались?! Через сколько рук прошли?! Она живо представила, что много раз пытались их украсть, да все смертью воров кончалось. Так и оставили их в покое, зная, что нечистые они. Более никто их не трогал. А бобыльская семья, набожная и трудолюбивая, жила и наживала добра, судя по писцовым книгам. Дочь Антонии потом замуж вышла за одного из Заозерки… Сына Акима забрили в солдаты.

– Вот оно, семя колдовское! Разве его истребишь просто так! – воскликнула Лиза, возвращаясь в реальность своего кабинета. Встала, прошлась по архиву, успокаивая свое возбуждение от того, что удалось узнать. Она налила чай и долго смотрела в окно, думая о том, что надо бы и в музей областного города съездить. Отдохнув, опять уселась за компьютер, разбирая метрические и приказные записи.

…Осенью 1812 года государем императором за храбрость на поле боя были пожалованы уже обжитые земли бригадиру Владимирскому Николаю Петровичу. Он вступает во владения Низким, Холмами и Заозеркой. Сел Холмы и Низкое к тому времени уже не было, эпидемия чумы выкосила почти всех, а кто уцелел – перебрался в Заозерку. Бригадир, деятельный и рачитый хозяин, крепостных держит в строгости, но массовых телесных наказаний не допускает. В селе начинается строительство домов для крестьян, каменной церкви и барского дома на высоком берегу озера. Деревеньку эту новую стали в округе «городком» называть. Пытался барин и покинутые села восстановить, но вскоре понял, что это невыгодно, да и тяжб открылось множество с монастырской братией, не желающей отдавать заливные луга. Тогда он начал приторговывать лесом, озерным карпом, где мог по волнистым местам – распахал земли, заколосились рожь и пшеница; скотный и конюшенный дворы стал обживать молодняк. Озеро он облагородил на английский манер липовой аллеей. И жена ему досталась хорошая – красивая девица с богатым приданым и твердых правил. Только детишек Бог не давал. Но тут приключились события, которые круто повернули их жизнь и жизнь всех будущих поколений Владимирских.

Однажды в начале осени, после страшных гроз и проливных дождей, неподалеку от новой церкви образовалась в земле дыра. Народ заволновался, и было с чего! Всякий мог ненароком пасть в глубину сей ямы в темноте или в подпитии. Но это еще полбеды! Яма та, как шептались в народе, появилась на месте, где ведьмам головы рубили, и время пришло их злодейской крови восстать и бед натворить. Пришлось помучиться барину, объясняя, как появился этот колодец: что место холмистое, что могут быть пустоты под землей, что после необычных дождей подмытая земля опала и образовалась эта дыра, которая никакого отношения к казни и колдовству не имеет. Обнесли яму каменным парапетом. А следующей весной наполнился колодец родниковой водой, но поначалу все ее боялись использовать. И тут приключилось еще одно событие.

На Ивана Купалу гулял народ на поляне перед новыми избами, славил барыню и барина. Удался праздник! С высокого берега запускали бенгальские огни. Красота! Молодые прыгали через костер, купались в озере при луне. Были на празднике и пришлые. А наутро в камышах нашли мертвого мужика. Барин не любил заводить дела с ярыгами из земской управы. Тело похоронили, а барин сам начал искать виноватого. Однажды пили они с барыней чай, и пришла баба да сразу упала в ноги. Муж мой, кузнец, говорит, его убил и не по злобе, а от силищи неимоверной своей, приставал тот ко мне.

– Принесла я то, что от прабабки осталось, прошу защитить его, а то забьют и в железо закуют. – И вынимает цепи золотые с камнем сказочной красоты и барину отдает. – Ваше оно теперь, только спасите! Люблю я его!

Барыня, как увидела цепи, – обомлела, хочу говорит их, помоги ей. А на другой день услал барин кузнеца на работу в дальнюю деревню. Велел не появляться, пока не позовет. Но кто-то донес. Ярыжки приходили, были хорошо оплачены и накормлены отменно. А на следующий день, прогуливаясь в липовой аллее, барыня повстречала ту крестьянку. Хочу, говорит, вас, матушка-барыня, отблагодарить; пусть, говорит, матушка-барыня напишет на бумажке самое заветное свое желание, камушек махонький бумажкой этой обернет и в новый колодец бросит тайно – сбудется обязательно.

Так барыня и сделала. Через год родился сын Николенька. Прожил он долгую счастливую спокойную жизнь с любимой женой и сыном Петром. Продолжал отцово дело, бывали и за границей, живали в столице, дали хорошее образование Петруше.

А Петруша женился в городе на Марии Афанасьевне и подарил ей на свадьбу ожерелье. Приехали жить в поместье, сильно запущенное, и начали его восстанавливать.

Областной музей и архив не дали Лизе об этом времени особых сведений. Революция к ним пришла очень поздно по причине непроходимости дорог. Приезжал раз агитатор, в колодец его спустили на веревке и держали до вечера, потом вытащили да пинками под зад из городка выгнали. Через несколько месяцев, летом, по подсохшим дорожкам случайно прошла бригада революционных солдат. Крестьян не тронули, а вот храм подожгли и священника казнили, а с ним заодно и обнаруженного итальянского шпиона Филипку. Расстреляли втихую, чтобы бунт не поднимать. Да говорят, что на обратном пути все пропали бесследно.

Расспросив людей, Лиза узнала, что старый учитель из ссыльных копался в церковных книгах, находил интересные записи, так коротал свои дни. Многие документы, найденные Лизой в музее, принадлежали ему. Он первый сделал предположение, что проклятие городка, о котором так много говорили в народе, есть феномен геопатологический, возможно, какой-то газ иногда выходит на поверхость и отравленные люди видят странные вещи.

Ближе к войне усадьба и все окружение этого озера пришли в полный упадок.

Глава 10. Вареный лук

Москва, 1979 год

Дети давно уже видели дневные сны в своих маленьких детсадовских кроватках, а Павлик Акимов все сидел в пустой столовой над остывшей тарелкой супа. В желтоватой, не слишком приятно пахнущей жиже рваными прозрачными тряпочками плавали ошметки вареного лука. Только от одного взгляда на них тошнило, не говоря уж о том, чтобы положить их в рот и тем более проглотить.

Жирная «гусеница» воспиталка в тапочках со стоптанными задниками и с таким начесанным гнездом на голове, что в нем мог комфортно разместиться целый выводок птенцов, вся состояла из валиков, перекатывающихся под ситцевым пестрым халатом. Она была вторым человеком в этой комнате и сегодня, похоже, решила пойти на принцип. Раньше после небольшой борьбы можно было отделаться лишением сладкого или постоять полчаса в углу. Но сегодня она, видимо, решила бороться до победного. Выбрала, главное, как всегда, его. Вот Рите, самой красивой девочке в группе, сидевшей с ним за столом, ничего не сказала, когда она капризно отодвинула от себя тарелку. Еще нескольким ребятам тоже разрешила оставить суп недоеденным. А вот в него вцепилась. Сначала, как обычно, ругалась. Павлик думал, что это по традиции закончится каким-нибудь наказанием. Но «гусеница» велела ему оставаться, когда всех остальных собрала спать, а потом вернулась и сказала, что будет сидеть тут с ним, пока тарелка не опустеет. Однако Павлик не мог проглотить этот лук. Белла Петровна, в свою очередь потеряв терпение – ей тоже хотелось вздремнуть полчасика, пока эти спиногрызы обезврежены, – отложила в сторону журнал «Крестьянка» и решительно двинулась к мальчику.

– Ты съешь этот суп, понятно тебе, маленький упрямец! Отец сказал, чтобы жрал всё! И ты будешь у меня есть!

– Я лук вареный не люблю. Можно я без лука? – Павлик не сдержался и расплакался.

– Лук он не любит! Хорошенькое дело! Тебе что здесь, ресторан?! Ешь, что дают! Все любят, а он не любит.

– Другие тоже не любят. И вы им разрешили не есть.

– Ты еще будешь меня учить, кому что разрешать! Ах ты засранец! Я лучше знаю, кто из вас что любит, а что не любит! Бери ложку быстро, я сказала! А то придется в подробностях рассказать отцу, как ты дерзишь своей воспитательнице и не слушаешься. – Розовая перламутровая помада скаталась на ее губах, и эти катышки по форме своей напомнили Павлику маленьких опарышей, которые иногда жили в банке у них в холодильнике, если папа собирался на рыбалку.

Родители терпеть не могли, когда на их сына жаловались, и тут стоянием в углу можно было не отделаться. Особенно если воспиталка сообщала подробности, которые она сочиняла прямо на ходу. И Павлику, конечно, никто не верил, что он этого не делал. Он взял ложку и зачерпнул холодной жидкости.

– Лук, лук черпай! Выбирает он, ишь ты, какой разборчивый! Значит, так, Андрей Ильич разрешил пользоваться любыми методами, если они окажутся необходимыми для твоего правильного воспитания. Поэтому, если ты не сделаешь это самостоятельно, я тебя накормлю сама. Сколько можно плясать тут вокруг тебя? – Белла Петровна нависла над ним своими валиками, и розовые опарыши двигались между морщинками на губах.

Он набрал в ложку полупрозрачные тряпочки лука и даже поднес ко рту. «Гусеница» торжествующе смотрела на него глазками, сильно подведенными черными изогнутыми стрелками, но дальше продвинуться не смог. Торжество в мутных сероватых зрачочках сменилось злобой. Она подлетела к нему сзади, схватила за волосы, трясущейся от гнева рукой стала собирать в ложку лук, расплескивая, поднесла ему ко рту.

– Ешь, зараза! – Павлик мотал головой, отбивался и уже в голос рыдал. – Ну всё! Достал ты меня! – Она кинула ложку и, придавив мальчика жирной коленкой к стулу, одной рукой разжала ему челюсти, а другой прямо пальцами стала собирать лук из тарелки и запихивать ему в рот. – Фу, соплями своими всю руку мне перемазал! На-ка вот, будешь у меня и лук любить, и старших уважать! – Запихав жидкие ошметки, она взяла его за затылок, а другой рукой зажала рот. – Глотай! – Павлик проглотил лук, и тут же со спазмами его вырвало этим луком обратно, прямо на ладонь воспитательницы. – Ах ты, зараза малолетняя! Ну, ты еще у меня попляшешь! – Она вытерла ладонь о его рубашку и пошла умываться. Павлик безутешно рыдал на маленьком стульчике. – Умойся и иди спать! Тихий час скоро закончится. – Вернулась Белла Петровна минут через десять. Мальчик умылся, переоделся в пижаму и очень быстро заснул.

После полдника играли в свадьбу. Рита, как всегда, была невестой. Генка – женихом. А Павлику отводилось место водителя свадебного автомобиля. Генка целовал Риту в щеку, а она вовсю кокетничала. Рита очень нравилась Павлику, но он об этом никому не говорил, чтобы не смеялись. Страшнее всего было, что больше всех смеяться станет сама Рита. Ее папа работал каким-то министром, Павлик точно не помнил, хотя его должность часто упоминалась в разговорах родителей. Что-то было в названии, связанное с селом. Генкиного отца запомнить было легче – он был директором того самого универмага, в котором папа Павлика работал главным бухгалтером. Начальник помог пристроить сына подчиненного в престижный детский сад. И хоть ездить приходилось далеко, Андрею Ильичу было очень важно так или иначе находиться рядом с «элитой». В данном случае он приблизился к вышестоящим с помощью Павлика. Дети уже на каком-то инстинктивном уровне понимали, кто есть кто, благодаря их родительской иерархии, и хотя Павлик был значительно симпатичней корявенького Генки, ему все равно доставалась роль водителя. И он молча ее принимал. Хорошо, что вообще брали в игру!

После ужина Павлик, как это часто случалось, остался один. Воспиталка занималась своими делами и ничего не говорила. Павлик тихонечко сидел и рисовал. Скоро приехал папа.

– Андрей Ильич, мне надо поговорить с вами наедине о поведении вашего сына. – И она прикрыла дверь в коридор. Павлик подкрался к щели и слушал. – Вы меня просили следить за тем, чтобы мальчик хорошо кушал. Я просидела с ним до середины тихого часа. Я не могла следить за детьми, чтобы в спальне все было в порядке. Понимаете? Когда я предложила его покормить самой, он стал отбиваться, плеваться, облил меня супом, устроил настоящую истерику. Лук он, понимаете ли, не любит! Остальные детки едят, и ничего! А он не любит. Андрей Ильич, дело может принять очень неприятный оборот. Как вам известно, у нас в садике воспитываются дети достаточно высокопоставленных людей. Они могут рассказать своим родителям о поведении Павлика, мало того – могут начать брать с вашего ребенка пример, и родители, естественно, будут очень недовольны, что такой неадекватный мальчик находится в саду вместе с их ребятами. И вы, конечно, понимаете, что мнение этих в высшей мере приличных людей будет учитываться прежде всего. Я рекомендую вам серьезно поговорить с сыном и постараться разъяснить ему, что он позорит не только себя, но и всю вашу семью.

Во время разговора Павлик несколько раз порывался выскочить из своего укрытия и сказать, что все это неправда. Но он знал, что папа все равно ему не поверит. И решил смириться с тем, что его ждет наказание. Главное – не оправдываться, папа ненавидит это, и извиняться. Обещать, что больше такого не повторится. Он поругается и успокоится.

– Белла Петровна, спасибо, что проявили такое терпение! Я обязательно поговорю с ним доходчиво. Кстати, вот тут моя жена просила передать вам кое-что. Целую неделю водила группу, и ее вот отблагодарили чеками. Она просила поблагодарить вас за сложную работу, к тому же скоро и Новый год.

– Ой, что вы, Андрей Ильич! К чему это? Я просто стараюсь хорошо делать то, что должна. Павлуша, папа ждет! – позвала она.

Павлик вышел. Красное и потное лицо отца не предвещало ничего хорошего. Он молча оделся, и они вышли на морозный воздух. До самого дома Андрей Ильич не проронил ни слова, и это было страшнее всего. Павлик пытался взять его за руку и заговорить, но тот только брезгливо отодвинулся.

Разговор дома оказался более чем доходчивым. Отец молча прошел на кухню, очистил большую луковицу и поставил ее вариться. Потом выложил на тарелку и посадил перед ней Павлика:

– Чтобы съел всю! – И устроился напротив. Павлик отковыривал маленькие медузоподобные кусочки и, заливаясь слезами, запихивал их в себя. – Быстрее давай! Мне что, тут с тобой до утра сидеть?!

Мальчик доел луковицу, и потом его долго рвало в туалете. Когда он вышел, в коридоре стояла огромная коробка с железной дорогой его мечты. Он тут же забыл обо всех неприятностях, произошедших сегодня днем. Глаза его радостно загорелись, он протянул руку и, улыбаясь, погладил коробку. Из комнаты вышел отец:

– Мы с мамой купили тебе это на Новый год, но ты явно не заслужил такого подарка. Завтра поеду и отдам ее хорошему мальчику. И только попробуй еще что-нибудь устроить в детском саду! А теперь спать.

Павлик долго плакал в своей кровати, пока не заснул. На следующий день ненавистный овощ в еде не обнаружился. А на другой день он съел весь суп вместе с вареным луком без остатка. А когда «возил» Генку с Ритой в свадебном автомобиле, то услышал, как «жених» хвастается:

– А я ночью проснулся, когда папа пришел, и подглядел, что он принес мне в подарок на Новый год железную дорогу, вот такую коробку огромную! Они с мамой ее на шкаф спрятали, чтобы был сюрприз.

Из личных записок доктора. Отрывок № 4.

Заозерка, 1912 год

Пока седлали коня, камердинер вынес мне завтрак на крыльцо. Светило солнце, небо было голубым и глубоким, его краски искрились на серебряной ложечке и яичной подставке. Природа! Почему ты не скорбишь вместе со мной? Почему не плачешь и не завываешь ураганом, почему я завтракаю и люди занимаются своими делами, почему мальчишки плескаются и смеются на озере? Бесполезные вопросы и стенания. Я встал и подошел к обрыву.

Внизу на берегу два сильных мужика средних лет обмывали тело пасечника озерной водой и надевали праздничную рубаху и порты. После, подняв его по лестнице на луг, уселись поодаль и смотрели на столяра, калякали, пока снимал тот мерки для гроба.

– Этот хороший работник, гроб сделает – залюбуешься, удобный, сухой.

– Да что говоришь! Вот кады бабку Пилиху хоронили, так он как есть и развалился, как гвоздь-то первый в крышку вбивали. Как есть по досточкам.

– Ты чего мелешь! Знаю случай. Тот Иванов гроб был!

– Разве ж? А я все на этого поганца злился. Так мне тады лапу ушибло! Нил, а Нил!

Тут конюх привел моего коня, и, не откладывая важное дело, поехал я тотчас в храм, чтобы договориться о могиле и выносе. Поскакал, вдыхая чистый утренний воздух, а в липовой аллее, что посадил князь по берегу озера, обуяли меня тревожные мысли и воспоминания. Озеро это помнил я еще без лип, и все было запущено и приходило в упадок. И вот однажды в помещичий дом вернулся хозяин с беременной женой и маленькой Поленькой; вторая дочь, Грунечка, уже здесь родилась.

Первым, кому было прислано приглашение, был я, роды прошли хорошо, и все чувствовали себя счастливо. У нас с молодой барыней оказались схожие вкусы на некоторые мистические явления, так мы стали друзьями. Барин же, большой любитель жить далеко от столицы, боялся, что в этой глуши сознание молодой жены от скуки может исказиться. И много со мной по этому поводу советовался. Да… видно, оказался прав. Но не только в этом было дело. Она и сразу была немного необычная, за что мне и приглянулась. Другая бы не поехала из столицы в такую даль. А уж потом я ее тайно полюбил.

Петр был уверен, что услышанная им просьба Марии Афанасьевны не плод опечаленной фантазии, а прямое указание свыше, поэтому, чтобы не вводить друга в расстройство, выбрал я место рядом с канавкой и колодцем, но все же внутри церковной ограды, на освященной земле. К тому же и я сам был грешен, поддавшись на просьбу причудившегося мне любимого голоса спрятать ожерелье. Вскоре уже должна была подъехать телега с гробом. В воздухе над усадьбой и вокруг озера клубились темно-синие тучи, маета ожидания, беспокойная тоска, полыхали вдали за холмами сухие зарницы. Это пугало и повергало в ужас и без того пришибленных событиями жителей усадьбы. «Свят, свят еси, Боже наш!» – крестились дворовые.

Только беззаботные мальчишки плескались у береговых камышей. Только солнце пронзало пыльными лучами тяжелые занавеси спальни вдовца.

Владимирский возвращался в жизнь к своему великому горю. Я еще зашел тогда к нему и рассказал, где будет могила и что прибыл гроб. Он сел к секретеру и написал:

«Боль в горле прошла, голова ясная, дышится легко».

«Там, в библиотеке, что происходит?» – думал я. Суетятся все вокруг новопреставленной: кто кружева расправит, кто подушечку удобнее положит, кто венчик подоткнет покрасивее.

Вдруг закружил Петр Николаевич по комнате, заметался, места себе не находил. Быстро писал мне урывками:

«А вчера я ее терзал и все выспрашивал, зачем она старика на пики кинула. Умереть бы! Бедные, бедные девочки мои! Чувства мои от усталости притупились, но сердце чует: случится что-то особенное сегодня, придет любимая, прокрадется по темной лестнице и скрипнет дверью. К черту твои белые порошки! Не хочу!»

– Я и не дам, Петруша! Успокойся!

Отворилась дверь:

– Соизвольте, барин, одеваться. С минуты на минуту отца Григория ждем. – Камердинер с достоинством перекрестился и принялся помогать. – Вот, позвольте застегнуть здесь пуговку. Платочек, пожалуйста.

Выйдя из спальни, мы постояли на площадке, всматриваясь в суету у подножия лестницы. Постучался Петя в детскую, моющая пол девчонка прошептала, что все вниз ушли, батюшка отпевать уже начал, и заплакала. Погладил Петр Николаевич девичью головку, крепко прижал к себе всхлипывающее создание. Спустились вниз. Столпившиеся в вестибюле люди расступились, дали вдовцу к гробу пройти.

Как пусто на душе, тошно, страшно… Свечи вокруг да голос:

– Во блаженном успении, вечный покой подаждь, Господи, усопшей рабе Твоей Марии и сотвори ей вечную память…

Слышно было, как снаружи фыркают лошади, запряженные в катафалк. Друг мне потом рассказал, что тоже услышал ржание, и вспомнились счастливые прогулки, когда мы все вместе ездили на лошадях вокруг деревеньки. Какое небо было спокойное, голубое; какие качались колокольчики сиреневые в зелени лугов; как было просторно, легко и радостно смотреть на окружающие их холмы.

За диванчиком в углу Поленька и Грунечка прижались друг к другу, смотрят заплаканными глазами на отца. Взял Владимирский девочек за ручки и повел во двор; встали в сторонке, ожидая выноса, будто посторонние. «Только б сердцу не разорваться», – подумал я в тот момент. Вот распахнули стеклянные двери сеней и стали гроб выносить.

И тут из-за лесистого холма, где старая мельница, стала приближаться темно-серая рябая туча, дребезжащая несметным количеством крыльев. Да так быстро, да так низко! Вмиг обволокла дом и людей. Мельтешащим покровом легла на гроб. Темным роем обвила повозку с телом пасечника. Заметалась толпа, хоронясь от острых птичьих коготков и колющих клювов. И как прилетели нежданно, так и улетели мгновенно, оставив после себя странную тишину и упавших ниц людей, Владимирского на траве, прикрывшего своим телом дрожащих дочек.

Отец же Григорий, нрава обстоятельного и храброго, не имеющий иных страхов, кроме страха Божия, кружил по поляне, благословляя всех и все направо и налево. Подойдя к Петру Николаевичу, испытующе посмотрел, потом произнес:

– Поспешим в храм, там с помощью Духа Святого обретем покой, уверенность и защиту.

И, направившись к траурной колеснице, возглавил шествие по аллее к церкви, за ним двинулись лошади, везущие Марию Афанасьевну, затем брел вдовец с сиротками; а за ними – повозка с гробом пасечника, за которой плелся Кузьма, и за ним уж – весь испуганный люд.

Я же поскакал вперед, проверить, там ли вырыли, где я показал.

Привязав коня к ограде, я подошел к могильщикам, они все сделали, как я просил, и уже заканчивали работу.

– Все ли хорошо, господин доктор?

– Да! Спасибо вам. – Я достал серебряный рубль и дал им.

– Премного благодарны. Пойдем теперь пасечнику копать.

– Бог в помощь, братцы!

И тут подошли те двое дворовых, что обряжали Симеона.

– Видал, сколько птиц налетело! – вопрошал Фома.

– Вот случай так случай, мне чуть глаза не выклевали! – вторил Нил.

– Доброго дня, доктор! И вас, гляжу, потревожили, – обратился он ко мне, кивая на расцарапанную щеку. – Это, скажу я тебе, нечисть была, как есть нечисть!

– Это вы о чем, мужики? – спросил пожилой могильщик, отчищая щепой прилипшую к лопате землю.

– А ты не видал, что в небе-то творилось? Пройдись по деревеньке, ни одного целого не встретишь, у всех рожи расписаны, – схватился за голову Фома, уже на ходу начавший присочинять.

– Э! Врешь!

– О! Вот я тебе говорю, нечисть это была.

– Подзакусим, чем Бог послал? – Могильщик, что помоложе, достал из старой плетеной корзины с полуразвалившейся крышкой завернутую в чистую тряпицу еду, развернул ее и стал пристраивать съестное на углу большого плоского камня в нескольких метрах от церковной ограды.

– Да ты че! В своем уме, где жрать-то собрался? У ведьминой могилы? Аль помереть завтря захотел? – Напарник его схватил узелок и понес на деревянный одноногий столик, что был вкопан в землю у почтенного дубового креста, чуть поодаль свежевырытой могилы. – Вот тут, у батюшки Сысоя, на могилке можно и покушать!

Молодой толкнул напарника в бок и выразительно глянул в мою сторону, мол, чего ты при докторе!

– Так все уж говорят, – пристыженно пробурчал тот и исподлобья скосился на меня.

Однако узелки оба перенесли в другое место.

Я не стал вступать в дискуссию и тихонько отошел, да сел незаметно в тенек оградного столба наблюдать за ними и поджидать процессию. Сказать мне было нечего. Народ темный. Хоть и место выбрал я для погребения божье, да толку от этого, видно, мало. Сплетни по деревне разлетаются мгновенно. Даже если и знали изначально о чем-то двое – просачивается отовсюду, не укрыть секретов. А пока дойдет от одного конца до другого, новость уж обрастет подробностями да перевернется так, что и не догадаться, какая она была в первоначальном виде. И вот стая птиц, которой, положа руку на сердце, и сам я немало подивился – хотя, если поразмыслить, а сейчас не до этого было, мог бы найти научное природное объяснение данному явлению, – превратилась в полчища черной нечисти, переклевавшей всю деревню. Такого насочиняют – только держись! А вот разговоры про Марию Афанасьевну мне были крайне неприятны.

Подзакусили. Подобревший от еды старшой обтер рот ладонью, растянулся на солнышке между могилами и произнес:

– Знамо, нечисть была! А я смерти раньше страх как боялся.

– А чего ж могильщиком служишь? – полюбопытствовал Нил.

– Да вот как батя помер, я его место занял. А как же жить еще? Да ты не перебивай! Птичья нечисть прилетала за барыней нашей. От нее только оружием жизни можно оградиться!

Я весь превратился в слух.

– Ух! А как же так – за барыней, нешто она и вправду ведьмачка, как люди говаривали? А оружие жизни что такое? Как себе представить? – Подручный присел рядом у холмика, видно, что покой его был сильно потревожен.

– Оружие?! Да, крест животворящий, тёпа! А что до барыни, все знают, что творила на кладбище в полнолуние, какие корешки собирала, какие заклятья нашептывала. Да отвяжись ты!

– Так нечисть и кружила, из тех, знамо, кого не востребовали, – вставил среди возникшей тишины Фома.

С этим загадочным знанием встали мужики да пошли: могильщики – рыть ямку Симеону, а Нил с Фомой в деревеньку по своим делам потопали.

В это время из аллеи показалась процессия. Напуганный народ, проводив оба гроба в храм, с облегчением разошелся по домам. А затем хлынула гроза и, оставив после себя сломанные ветки, ручьи, стекающие с холмов в озеро, холод, сырость, ушла на запад. Наступила тоскливая ночь, которую провел мой друг в очередных грезах и ожидании любимой и, намаявшись тем ожиданием, уснул, а наутро уж были похороны.

На похороны мало кто пришел. Шепоток прошел по уезду, что, мол, наложила на себя руки барыня, только в причине никак не сходились: кто говорил – от любви потаенной; кто – от учености шибкой; судачили по губернии и еще об одном деле, но при этом истово крестились и сплевывали в угол: чур меня, чур! Только дворовые стояли невдалеке от могилы, да и у них от страха ноги подгибались, но уж больно любили покойницу, добрая была она с ними. А кое-кто и веничек с собой прихватил на случай появления вчерашней стаи.

Глава 11. Усадьба

Серебрянка, полгода назад

Как только Андрей Ильич освободился от неотложных дел, сразу же позвонил Лизе. Последнее время Акимов не мог и шагу ступить без нее. Человек он был суеверный, боялся смерти, конкуренции, кошмаров, посещавших его ночами. А Лиза умела его успокоить и никогда не обманывала ожиданий.

Выслушав очередной деловой вопрос, она брала в руки свою любимую колоду карт. Веселый шулер Судьбы вступал в игру и наверняка знал, что выиграет, посмеивался над Акимовым, забавлялся с Акимовым, как кот с мышкой. Вскинет, бывало, мягкую цепкую лапку к небесам, и пухлый потный Акимов перевертывался, то есть не сам, конечно, перевертывался, а душа его совершала сальто-мортале в неведомом ему самому пространстве. И жутко, и любопытно… Лиза видела Акимова насквозь, точно знала, как на него воздействовать, где поднажать, где ослабить, и эти маленькие спектакли доставляли ей искреннее удовольствие.

Но самое-самое было, когда Лиза затевала спиритический сеанс. Вот где начинался разгул его нервов, поэтому перед началом он основательно выпивал, и храбрость моськи тявкала в мозгу, бросая вызов всему потустороннему миру.

Лиза не крутила тарелки, не чревовещала, не впадала в транс, не вызывала души умерших царей и полководцев. У нее была своя собственная манера. Она надевала темно-синее бархатное платье и неземной красоты колье с большим синим камнем, затем просто звала девочку Тусю, и по всему было видно, что общение с ней ей крайне приятно. Во время этих встреч она или отстукивала пальцами по столу, или просто напевала мелодию: «Ах, мой милый Августин…» И этот бесконечный Августин завораживал его, как шаманский бубен.

Поговорив немного о том о сем со своей невидимой для Акимова собеседницей, Лиза поворачивалась к нему и спрашивала, о чем он хотел бы узнать. Потея и волнуясь, тот обычно задавал свой неприхотливый вопрос. В основном все крутилось вокруг его дел. Лиза глубоко и быстро проникла в сознание и психологию Акимова. И развлекаться таким образом ей не составляло никакого труда. Угадывать исход дел ей помогало чутье, умение анализировать и высокий интеллект, а по-настоящему же Тусю она видела только иногда во сне.

Но зато Андрей Ильич после каждого появления этой загадочной Туси изнывал под бременем бесконечной песенки об Августине; она неестественно долго крутилась в мозгу. Он пробовал все: включал телевизор, слушал радио, смотрел кассеты с записанными футбольными матчами, даже пробовал рок-музыку, но надоедливый Августин оставлял его в покое только к следующему утру. Просыпался Акимов в тоске и печали, завтракал, принимал душ, брился, делал все медленно и с большой неохотой, но приходила минута освобождения, навязчивый немчик постепенно растворялся в свете дня, уходил.

Всего через несколько месяцев после встречи с Лизой акимовская новая работа принесла ему шикарную квартиру и великолепную дачу, машину, драгоценности для жены и отличные шмотки. А пока ему нужно было «уйти на дно», так сказал его новый друг Энцо. Ну что ж, подтянет пока итальянский. Благодаря тесному партнерству Акимов уже мог объясняться на бытовом уровне. И в этом Лиза ему тоже помогала.

Дело снова происходило в Лизином доме в Серебрянке. Он частенько окапывался здесь после того, как она в первый раз «предсказала» небывалую в его понимании сделку, и он заполучил неимоверное, по его меркам, количество денег.

У него здесь даже была своя комнатка на втором этаже с удобным диваном, на котором он иногда засыпал, с сейфом, где хранил самые важные документы, и небольшим баром. Он с трудом отпускал от себя Лизу, но сохранял верность данному ей слову: никакой любви, исключительно деловые приятельские отношения. Как ей удавалось отгадать и предугадать поведение его компаньонов и коллег, он сам поражался, но в подробности не вдавался, верил. Ведь «большим» он стал благодаря Лизе.

– Самое время заняться усадьбой!

Андрей Ильич даже не удивился. Лиза всегда говорила ему, что делать, он так и поступал. Пока все проходило без сучка без задоринки.

– Тебе не интересно узнать, что за усадьба, или думаешь, что я сама все расскажу?

– Думаю, что сама, – не глядя Елизавете Сергеевне в глаза, ответил он. – Будешь свою Тусю вызывать?

– Нет, Андрей! На этот раз мы поговорим о твоих дальних родственниках. Это некие Владимирские. Они уже давно умерли, но после них осталась одна полуразрушенная усадьба. Я занималась их родословной, стала искать наследников, и совершенно случайно оказалось, что их дальний потомок – одноклассник моего бывшего мужа. То есть ты!

– Так вот почему Ян тогда со мной связался?!

– Ну, в общем, это было основной причиной.

Акимов заметно воспрял. Так, значит, он все-таки не совсем пешка, хоть и хорошо оплачиваемая! Усадьба! У него! Он не мог поверить! У него появилась куча вопросов. Но Лиза сразу его остановила.

– Андрюш, давай пока ты примешь эту новость как должное и осмыслишь потом. Все вопросы после. А сейчас так: чем быстрее ты этим займешься, тем лучше для всех. Здесь и без гадания все ясно. Владимирские – твои родственники, ты последний в роду, тебе и карты в руки. Можно будет сделать там дом отдыха, например. Места дикие, экологически чистые – сейчас это модно. А теперь иди, поспи, завтра договорим.

– А может, все-таки того? Ну, позвать твою Тусю?

– Вечером.

К вечеру Андрей Ильич основательно поднакачался спиртным и сник душой, думая, что скоро придет донимать его прилипчивый как банный лист Августинка. Вот подлая немчура!

– Хочу знать, будут ли у меня проблемы, какого плана и как их можно будет обойти?

Елизавета Сергеевна долго сидела молча. Акимов даже предположил, что она заснула. Он вышел из комнаты, налил еще виски и вернулся на прежнее место. Через несколько минут она открыла глаза:

– Ты непременно должен совершить эту покупку. Тебе поможет старый школьный друг. Найди его.

– Потапов, что ли? Так нашлись уже. – Ян посоветовал ему еще тогда привлечь старого друга к их делам, и тот оказался незаменимым помощником. – А затраты большие?

– Ну вот и чудно! А затраты окупятся в сто раз.

– Отлично! Пойду к себе! Спокойной ночи! – И он удалился в свою комнату, мурлыкая: – Ах, мой милый Августин, Августин, Августин…

В своей комнате Акимов включил телевизор и добавил еще алкоголя. Сообщение ему понравилось, и он принялся составлять план действий. Перво-наперво узнать, какому губернскому центру принадлежит эта земля. Потом поговорить с губернатором, управляющим, кто там у них есть. Предложить сделку. Не получится – подключить силы более мощные, а уж если и это не пойдет, убрать негодных с дороги. Можно поговорить и об аренде, как запасной вариант.

На следующее утро часам к одиннадцати он знал уже, что нужно делать. Дал задание своим подчиненным разыскать людей по списку, им составленному, вызвал охрану и отправился к старому школьному другу полковнику Потапову, который по стечению обстоятельств начальствовал в воинской части в нескольких десятках километров от усадьбы. Вот уж эта Лиза, или Туся, нет, все-таки Лиза…

Дорога была дальняя, и Акимов с удовольствием задремал. По пути его дважды будили. В первый раз позвонил приятель из Министерства внутренних дел, дал номер телефона человека, занимающегося территорией усадьбы. Затем разбудил охранник, наконец дозвонившийся до этого человека.

Предложение приняли с интересом, сказали, что будут только счастливы; усадьба расположена неудобно, никто и слышать не хочет, чтобы дороги проводить, не говоря уж о воде и полноценном электричестве, – освободиться от такой обузы большая удача. Обещали подготовить документы к завтрашнему вечеру. Тогда и решат: покупка или аренда.

Тут Акимов, совсем расслабившись, опять заснул.

Казнь. Будущая усадьба Владимирских.

XVI век.

Был поздний вечер. Полянку перед церковью освещал большой костер, тринадцать женщин, связанных по рукам, стояли на коленях вокруг него. Высокий худой боярин кричал, задыхаясь от напряжения и дымной гари:

– Хотите бесовской хитростью прикрыть свою измену Богу?! Лживыми словами?! Покараем вас всенародно, прилюдно. Мое последнее слово таково: казнь ваша через отсечение головы, и чтобы ваши телеса оставили свой лукавый обычай, сожжем и развеем пепел ваш по холмам окрестным, а от бесовского хотения головы ваши рыбам на съедение отдадим для очищения совести вашей. Начинай, палач, казнь изменницам славы Божьей!

Неподалеку боярский человек пытался удержать рвущегося коня. Конь ржал и взбрыкивал задними ногами, рвался убежать от костра.

– Господи помилуй! – пронеслось по толпе.

Палач, выхватив первую жертву, поволок ее, воющую и извивающуюся, к плахе, бросил на землю.

– Гляди, как змея извивается! – ужасалась толпа.

Палач, ухнув, опустил топор, но только раздробил плечо. Женщина истошно завыла и затихла в беспамятстве. Тогда он подтянул ее удобней, крякнул, занес топор и точным ударом отсек голову. Поднял за волосы и, раскрутив, бросил в озеро.

Всплеск произвел на толпу ужасное впечатление. Бабы заголосили. Мужики, похолодев, сняли шапки и истово стали креститься.

Некоторые из жертв были без памяти, без сознания. Палач тащил их за косы к плахе, рубил топором и бросал головы в озеро. В толпе стоял вой и стон. Подручные таскали хворост и поленья. Костер разгорался плохо. Валил дым. Пахло горелым мясом. Гарь эта вызывала кашель. Глаза у всех слезились. Боярский конь бесновался и, вырвавшись из рук слуги, ускакал неизвестно куда. Боярин сидел поодаль, отхлебывая мутное питье из большого штофа. Палач теперь работал быстро и точно, через четверть часа все было кончено. Костер горел, тлели одежды жертв. Бабы отползли в сторону, пораженные ужасом. Мужики плакали, прижимая к груди свои шапки.

Один, стоявший рядом с боярским стременным, спросил:

– За что ж их так?

– Да за Дианку римскую поганую. Поклонничество умудрили. Всем у них вон та с длинной косой управляла.

– Красивая!

– Да ненашенская она. Из Италии ее купец местный Васька Болотов привез. Ведьма, как есть ведьма. От такой только смерть защитить может!

– Ей-ей, правду говоришь, – вставил мелкий мужичонка. – Моя-то вон уже мертва. – И он кивнул в сторону озера. – Вынула разум у баб наших и на его место отрубей набила. Как я теперь с пятью дитятками выживу один? – Он вдруг натужно завыл: – Ой, горе какое!

– А что же так жестоко? – все спрашивал мужик. – Прогнать ее за леса, за болота.

– Это точно. Мы их под задницу шварк, шварк – и в лес. Там пусть живут со своими лешими. А эту боярин распознал. Сказали ему, нашептали, как они дух поганый иноверческий латинскими стихами ублажали. Рассвирепел боярин и велел такую казнь учинить, чтобы другим неповадно было. Вон и письмена адовы сжег.

Антонина, так ее звали в поместье, оставалась последней, она твердо пошла к плахе, подула на костер, и тот стал потухать. Опустилась перед плахой на колени, тряхнула головой, освобождая шею от косы, и спокойно, как на подушку, положила голову на пень:

– Иду к тебе! – тихо сказала она.

Но все ужаснулись и отшатнулись, будто она кричала. Трах, и не успел палач схватиться за волосы, как голова сама покатилась с пологого берега и исчезла в воде, не издав всплеска, а в воздухе разлился чудный запах.

Боярин, уже основательно пьяный, заснул. Его подручные, бросив в костер последнее тело, не скупились на поленья и хворост. А костер, разгоревшийся в один момент, пожирая одежды женщин, погас и теперь только немного искрил и вонял. Все выбились из сил, разжигая его.

Так прошла ночь. И всю ночь костер то разгорался, то утихал. И не было у него сил сжечь все, что было ему доверено, превратить все горе в пепел. Наутро селяне нашли головешки и скрюченные обезглавленные тела. Коня нашли, боярин ускакал полупьяный. Селяне, посовещавшись немного, начали рыть могилу рядом с костром, потом сгребли тела вместе с головешками в эту яму и засыпали землей.

Несколько лет спустя мужики нашли на одном из холмов плоский камень. В одну весну водрузили его на салазки и по последнему снегу отволокли к могиле, где после той казни похоронили и повесившегося купца Болотова.

Глава 12. Потапов

Военная часть возле Заозерки, полгода назад

Акимов проснулся, когда тормозили у дома его друга на территории воинской части. Он грузно вылез наружу, сладко потянулся, аж в спине заломило, зевнул до хруста в челюсти, потер глаза, сгоняя с себя сонную дурь.

Темнело. Блочные пятиэтажки, облагороженные закатными лучами, не нагоняли черной тоски. Наоборот, то здесь, то там стал зажигаться свет и наводить на мысль о семейном уюте, щах, телевизоре, дружеском застолье.

В хорошем настроении Акимов поднялся за охранником по ступенькам к подъезду, тот вошел первым и поскакал через ступеньку на третий этаж, позвонил в квартиру. Открыл сын Потапова.

– Ну, здравствуй, Санька! Папа дома?

– Дома! – Подросток позвал отца и шмыгнул в свою комнату.

Вышла из кухни, вытирая руки, Галина, жена Потапова:

– Андрей! Ты кстати, я пельменей навертела как на всю часть! Ты же любишь пельмешки. А твоя городская когда еще тебе их сготовит? Раздевайтесь все. Проходите. Много еще с тобой? – Она кивнула в сторону охранника.

– Ой, Галюша! Ты неизменно с гастрономическими сюрпризами! Еще один.

– Зови сюда, на всех хватит.

Акимов кивнул парню, и тот пошел звать коллегу.

– Муж-то где?

– В ванной, сейчас выйдет. Потапов, поторапливайся, тут гости тебя заждались! – постучала она в дверь. – Андрей со своими ребятами.

– А! Отлично! Я мигом!

– Проходи, Андрюша, в столовую, я там накрою.

Андрей Ильич расположился в продавленном, подранном кошкой квадратном кресле с инвентарной биркой. Не успел он достать пачку сигарет и зажигалку, как из ванной вывалился распаренный, плешивый, недавно вновь обретенный друг его детства, Иван Семеныч Потапов, натягивая на ходу тренировочный костюм. Они обнялись и расцеловались трижды. Со стороны было видно, что обоим приятна эта встреча.

И понятно! Знали друг друга всю жизнь, родились в один год, учились в одной школе, в одном классе, потом судьба раскидала. Встретились снова, когда Акимов неожиданно получил руководящее кресло. Тут он, под давлением обстоятельств в лице Энцо и своего нового бизнеса, вдруг, правда, не без совета Яновского, связался со старым другом. И пошло-поехало.

Потапов оказался весьма изобретателен и обязателен как партнер, он так раскрутил и наладил доставку и сбыт, что мог танк через границу провезти, упакованный в подарочную бумагу и перевязанный шелковой лентой с бантом. Так что Акимову только оставалось вести переговоры и пить коньяк с заинтересованными лицами. Иван Семенович был безупречен, а Акимов с ним – спокоен. Эх, не зря говорят, что старый друг лучше новых двух!

– Ну! Рассказывай, пока Галинка пельменями пасть не заткнула, с чем пожаловал?

– Ты знаешь, где находится усадьба Заозерка?

– А то! Иногда неподалеку учения проводим. Холмистая местность. Озеро. Холмы не то чтобы высокие, но здорово заросшие. Странное место, доложу я тебе. Троих солдат не так давно потеряли. Сбежать вроде не могли, нормальные такие солдатики были. Пропали. Так вот до сих пор и не нашли. А место там красивое. Карась озерный клюет! Ну, я тебе скажу! Как удочку забросишь, так и карась. Я туда частенько на рыбалку езжу. Даже запасы продовольствия у меня там в одном деревенском доме в подполе припрятаны на этот случай. А тебе зачем?

– Выкупить хочу у губернии или в аренду взять. Сможешь завтра пораньше вертолетик соорудить, чтоб полетать там, сверху посмотреть? А может, и снизу?

– Снизу на вездеходах. Мы уже там проторили дорожку, когда за рыбкой на озера ездили. Это не проблема!

– Отлично! Всегда у тебя все схвачено, Иван Семеныч!

– А то! Что еще?

– Пока все!

– Делов-то! Гала! Неси пельмени!

– Погоди, чумной! Сейчас ребята Андрюшины поднимутся, вот тогда и подам горяченьких.

– Ну! А как дела вообще? – Полковник достал из обшарпанного холодильника запотевшую бутылку, взял из серванта с инвентарным номером две стопки и разлил водку. – За нас, друг!

– Вань! А тебе не скучно жить в таком сиротском месте? Чай, денежка теперь у тебя есть! Да и всегда водилась.

– И навалом денежки той. Нет, не скучно. А зачем мне? Вот сына выучу, жену уже возил и еще по миру повезу. А это все? – Он обвел рукой скудную обстановку. – Да я весь день в казарме, домой приду, так сразу спать. Не привыкли мы к дому нормальному с женой. Ей тоже без разницы. Главное, чтобы холодильник был полон да у сынки уроки выучены. Вот на подъем легкая она, с ней хоть ночь, хоть за полночь, сразу срывается и катит. Хороший характер у бабы моей!

– Так у тебя денег столько, что Санька твой все университеты мира может окончить, а Галину будешь сто лет по миру возить и все не промотаешь! Ты для чего деньги делаешь? Для забавы?

– Вот это ты прямо в точку! Хобби! Да и моих ни к чему в ненужные догадки вводить.

Они еще раз чокнулись, выпили и закурили.

В прихожей раздался звонок и командирский голос хозяйки, она сразу же организовала вновь прибывших: кому тарелки, кому вилки, кому еще чего, накрыли стол в одно мгновение, а тут уж и она выплыла с тазом пельменей.

Посидели хорошо…

Утро выдалось ясное, прозрачное. В половине восьмого, бодрый и подтянутый, будто и не было бессонной ночи, приехал Иван Семенович доложить другу, что через час их ждет вертолет, чтобы собирались побыстрее.

Охранники сорвались со своих брошенных на пол матрасов, по-военному скорые. Андрей Ильич мучился тяжким похмельем, но не заставил их ждать, уж очень хотелось ему как следует разглядеть свою будущую покупку, он должен знать, как и о чем говорить сегодня вечером с господином губернатором.

Хозяйка собрала на стол. Поставила перед Акимовым тарелку густых горячих щей, запотевшую рюмку водки и стакан с темной жижей.

– На-ка, Андрей Ильич, похмелись. Это наше местное варево, как рукой снимет.

Бутерброды на душистом хлебе, который Галина выпекала сама, уже не доел, слишком волновался. Однако состояние заметно улучшилось.

– Ну что, Андрюша? Не знаешь, с какого конца начать денежки тратить? А я на что? Все посмотрим, обмозгуем и им счетец такой маленький-маленький представим. Меня не знаешь? Еще даром отдадут и спасибо скажут, что взял! Ха! – Иван Семенович засмеялся и рыгнул вчерашним чесноком с водкой. – Виноват. Ха-ха! Только ты мне скажи, что ты там делать хочешь, чтобы у меня точка отправная была. Если только для себя, в собственное, так сказать, пользование, это по-одному действовать надо, а если хочешь там туристический комплекс, дом отдыха сделать, это по-другому надо поворачивать.

– Сейчас все посмотрим и решим. А я хотел так: дом усадебный купить себе, а рядом, в городке, дом отдыха открыть. В экологически чистом месте! Говорят, сейчас модно.

– Вот! А это уже третий вариант. Значит, более-менее планшет заправлен. – Потапов постучал себя по лбу. – Пошли, полетаем!

Все сели в командирский «газик», который их и доставил на летное поле. Уже в машине к сердцу Андрея Ильича присосалась тягучая пиявка. Было на руку, что друг думает о нем, как о настоящем воротиле, потому что не мог признаться Ивану, как страшно, как тоскливо ему.

– Хочешь горло промочить? – Потапов вытащил из кармана фляжечку и протянул другу.

Акимов глотнул и уставился в потолок, считая заклепки, потом опять прильнул к иллюминатору, теперь вертолет шел над достаточно широкой вырубкой.

– Что это? Похоже на железную дорогу.

– Да! Это железнодорожная ветка, еще с царских времен. С тех же времен этой веткой никто не пользовался. Cюда отгоняют иногда вагоны с металлоломом, да последнее время все реже, опасно стало: рельсы проржавели, шпалы истлели, все заросло. Мы подлетаем, смотри! – Потапов пересел к пилоту, знаками приказывая сделать широкий круг.

Еще внизу были близкие верхушки деревьев, а впереди Акимов уже увидел широкую озерную даль. Отсюда, сверху, была видна сейчас вся чаша озера в оправе холмистых берегов. Вот пролетели они над барским домом, повернули, оставляя озеро справа, бурелом у старой мельницы, вот городок и развалины церкви…

– Конкретно здесь я еще не был! – кричал в ухо Акимову полковник. – Мы одну хатку облюбовали для рыбалки на той стороне. А, ну я тебе говорил! Потом посмотришь. – Акимов согласно кивал головой.

Через пять минут они выходили из вертолета на луг напротив княжеского дома.

– Смотри-ка, вот строили! Империя развалилась, а этот дом двухэтажный все стоит. Знаешь, Андрюш, мне даже не по себе. Будто и не было всего этого времени. Вышли господа, закрыли дверь на замок и уехали. Облупился маленько, ну да и понятно, кто ж за ним смотрел. – Потапов присел на каменные ступени полукруглой лестницы и махнул головой назад. – Ребята! Открываем!

Акимов первый взялся за ручку и толкнул дверь, которая задребезжала, но не открылась.

Охранники принялись ковыряться в замке перочинным ножом.

– Андрей Ильич, да там ключ, с той стороны! Есть журнал какой или газетка?

– Имеется, – ответил пилот и побежал к вертолету за газетой.

Вытолкнули ключ из замка. Но он был старинным и слишком большим, чтобы его можно было протащить под дверью.

– Выбивай стекло, – приказал Акимов.

– Надо два выбивать, иначе ключа не достанешь!

– Выбивай сколько надо! – прорычал Акимов, с трудом сдерживая приступ бешенства.

Наконец с дребезгом и матом дверь была открыта. Охранники с пистолетами в руках ворвались в дом. Один направо, другой налево, открыли двери, показали друг другу: нет, мол, никого. Вышибли ногами дверки в стене за лестницей и оказались на зимней терраске. То, что они увидели, с трудом поддавалось описанию. Переглянувшись, они выбежали и взлетели вверх по лестнице, зашли в каждую из трех расположенных на втором этаже комнат.

Нигде никого. Тяжелый дух тления наполнял дом. Охранники сбежали вниз и вышли вон. Один из них, подойдя вплотную к Акимову, жестко приказал ему сесть, и тот сразу опустился на ступеньки, бледнея и предчувствуя ужасное. Второй направился к Потапову и стал серьезно что-то ему рассказывать. Андрей Ильич молчал и ждал, понимая, что он ничего сделать не может и изменить тоже, смотрел, как эти двое скрылись за домом, и несколько минут их не было.

Вернувшись, посерьезневший и опечаленный Потапов присел рядом с другом.

– Андрюш! Солдатиков моих нашли. Здесь они, в доме. Сидят вокруг стола на терраске. Тебе лучше не смотреть, жуть жуткая. – Он вздохнул, выругался и повернулся к пилоту: – Пойди, переговори с частью. Пусть вертолет шлют, милицию, санитаров. Ну, объясни ситуацию, они сами знают, кого послать и что делать. Хотя нет! Стой! Иди заводи мотор и жди нас.

– Слушаюсь! – бросился тот к вертолету.

– Вань! Думаешь, они так здесь все это время и сидят? – спросил Акимов, не зная, что сказать.

– Похоже. – Друг вытянул ноги и запрокинул голову, чтобы не показывать накипающих слез. Потом, сжав кулаки, прошептал. – Ну, попадись мне тот, кто это сделал!

– А ты думаешь, что их убили?

– Это нам следователь скажет.

Все направились к вертолету. Андрей Ильич передвигался с трудом, сердце бешено колотилось, силы и рассудок покидали его, он сделал еще шаг и упал без сознания. Настигшая темнота всасывала его в свои глубины, и только чувство долгого медленного падения было знаком, что он жив.

– Андрюш! Просыпайся, подлетаем! – услышал он далекий голос Ивана.

С трудом открыл глаза и, подавляя чувство тошноты, увидел, как стремительно приближается к ним луг перед домом.

– Где мы?

– Где ты хотел. Сам сказал: сначала дом, потом деревенька. Выходи, собственник!

– Но мы же здесь уже были!

– Когда? Ну ды даешь! Мы только подлетаем! Ты что, заснул, что ли? Гляди, как красиво!

Разворачиваясь поудобней на посадку, они пролетели над крышей дома и за домом увидели заросли еще не распустившихся кустов шиповника, открытый балкон и просторный луг, окружающий весь дом.

– Там, видно, сад был, – предположил Потапов, подтаскивая к выходу ящик с бутылками и едой.

– Значит, я заснул? И мы здесь еще не были? – неуверенно переспросил Акимов.

– Вы плохо себя чувствуете? – тревожно взглянул на него один из охранников.

– Немного! Сейчас пройдет.

Пока не затихли лопасти и не опустились, как увядающий лист, он не выходил из вертолета, сидел у иллюминатора, смотрел на дом, на болтающиеся, сорванные ветром рамы, на разбитые стекла высокой входной двери.

– Ты что сидишь, Андрюша? – Потапов уперся ладонями в колени друга и заглянул ему в глаза. – Спишь? Да что с тобой, в самом деле?

Акимов грузно поднялся, спрыгнул на землю, покрутил плечевыми суставами, он приходил в себя, возвращался в реальность. Потрогал травку, подергал, проверил, настоящая ли. Смотрел, как полковник вдохновенно мочился с обрыва на песчаный берег, этим самым заклиная реальность не подводить, остаться неизменной, родной и понятной.

Они пересекли поляну и принялись обходить дом, пробираясь сквозь заросли. На террасе, выходившей в сад, не осталось ни стекол, ни рам; трухлявыми стали ступени. Витые деревянные колонны, изъеденные временем и жучком, тянулись из зарослей вверх, образуя балюстраду балкона; два окна по обеим его сторонам были заколочены.

Обогнув дом, решили осмотреть его внутри. Первыми пошли охранники и Потапов; так, на всякий случай, посмотреть, нет ли какой строительной опасности на пути. Сзади с опаской, понятной только ему, плелся Акимов. Дом выглядел опустошенным, но не загаженным. В середине вестибюля широкая пологая лестница шла на второй этаж, освещенный ярким светом, льющимся из разбитых витражей балкона; у подножия стояли две мраморные скульптуры – девушки в крестьянских платьях. Поднялись на второй этаж, прошли по трем пустым комнатам.

– Заколоченные окна к какой комнате относятся?

– Не знаю! Заколоченные мы видели, кажется, с другой стороны дома.

Они вышли на балкон и поняли, что на втором этаже должны быть еще две комнаты, но где они? Полковник стал простукивать стены по обеим сторонам площадки.

– Вот! – сказал он наконец. – Здесь должны быть двери. Они заделаны. И тогда все совпадает. На втором этаже пять комнат, а не три.

– Отлично! – Акимов оглянулся вокруг по-хозяйски. – Мне здесь нравится. Можешь со своими солдатиками порядок навести?

– Не вопрос!

– Вот и ладушки! А теперь добраться бы до городка.

– Тут и садовник нужен. – Потапов уже начал обмозговывать свои делишки.

– И статуи надо помыть, – сказал Акимов, глядя в упор на охранников. – И о дороге подумать.

– Я помою! – загоготал Потапов. – И дорогу построим.

– Хочу пройти на террасу. – Акимов опять внимательно посмотрел на охранников.

– Пойдемте, посмотрим. Там, думаю, и пола-то нет. – Потапов открыл дверцу под лестницей.

– Да! Работки здесь будет много.

– Мне не к спеху. – Акимов тяжело вздохнул, беспокойство и тоска заново овладели им. – Остались еще комнаты?

– Да! – сказал один из охранников. – Есть еще две при входе.

– Слушай, Андрюш! А куда баре, извиняюсь, по нужде ходили? Не на улицу же?!

– У них горшки ночные были, фарфоровые, кажется.

– А! А ты тоже в горшок собрался ходить? Да, неудобная планировочка для современных удобств. Пока сверху добежишь, расплескаешь по всей лестнице на девиц мраморных.

– Ну, об этом мы потом подумаем, а сейчас – с одной стороны «Ж», с другой – «М». И душ туда же.

– Есть, товарищ начальник.

– А здесь, Андрей Ильич, видно, столовая была, – включился в исследования дома и вертолетчик. – Видите, тут дверка маленькая, а за ней – кухня. А печь какая знатная!

Потапов направился к не осмотренной еще комнате.

– Красотища какая! Вот это камин! Вот, мебели не осталось, растащили, а камин не унести. А я бы и камин унес! Уж сообразил бы как.

– Да уж! – хмыкнул Акимов, вспоминая оружейную доставку его друга. – Ты точно бы камин увел и дом вместе с ним прямо на глазах у почтенной публики. И как тебя только в армии держат!

– За то и держат! Всем жить хочется. Полетели?

Через пять минут пилот посадил свой летательный аппарат на лугу перед городком.

Подзакусив и приняв на душу, пошли по городку посмотреть, что к чему. Сохранившихся домов оказалось около дюжины. Сейчас покосившиеся и разоренные, видно, что раньше были высокие и крепкие, с крытыми сеновалами, местами для скота, погребами. Располагались они амфитеатром на низком берегу озера прямо напротив усадьбы, казавшейся отсюда кукольным домиком. Война странным образом почти обошла это место стороной, а ветры да снега надломили стены, повыбивали стекла. В некоторых домах стояла старая мебель.

– Если порыться хорошенько, может, чего ценного отыскать. У меня-то пока руки не дошли, – сказал Потапов, вынимая из глубины старого буфета медный подсвечник. – Хорошо, что дорога заросла. Может, даже и книги какие старинные церковные найдутся. Интересно, где попов дом был? Ну что? – обернулся Потапов уже к другу. – Решился? Очень здесь хорошо. Мы тебе за лето приведем все в порядок.

– Пойдем посмотрим развалины церкви, может быть, восстановить можно. Ведь приедут и верующие люди!

Они направились по широкой дороге к озеру и, немного свернув, оказались вблизи леса. Перед ними Потапов увидел круглый каменный колодец.

– Ох, и водичка хороша в нем, представляю! Почти минеральная! Можешь бутылки продавать и на этом наживаться. Попробовать бы, да ведра нет. И надо про писателя какого придумать, что, мол, жил здесь и творил! Вот это будет красиво. Можно памятник поставить. Ох, хороши места! Хороши! Есть где развернуться. Ой-ой-ой! А ты – куда деньги вкладывать?! Вот сюда, а уже точно не в мебеля да бриллианты, – сказал Потапов Акимову, притянув его к себе и похлопав по плечу.

Постояли еще немного у колодца. Помолчали. Вертолетчик пошел готовить машину к вылету, надо было еще успеть на прием к губернатору.

– Друг! Сделай еще кружок над этой красотой! – крикнул Потапов, влезая в кабину.

Вертолет пошел над озером, оставляя его слева, чтобы, пролетев над усадьбой, взять курс на базу.

– Господин Потапов! – дернул его за руку один из охранников, показывая пуговицу с солдатской формы.

– Где нашел?!

– На крыльце, между досками.

– Черт! – Потапов огляделся и спрятал пуговицу в карман гимнастерки.

Из личных записок доктора. Отрывок № 5.

Заозерка, 1913 год

Сразу после похорон я и Владимирский собрали все вещи Марии Афанасьевны и вслед за книгами отнесли в ее спальню. Бедный вдовец простился с ними и велел через какое-то время заложить дверь и забить окно.

После похорон Машеньки и трагической гибели пасечника прошел год. Конец лета выдался дождливым, холодным, гнилым. Мы с Петром Николаевичем пили чай на зимней террасе, где часто теперь проводили свое время в разговорах.

Немота его прошла. Как я предположил, была она суть истерической. Он принимал микстуру, которую я готовил, но заметных улучшений не было. Имели место быть два припадка, и мне пришлось вспрыснуть ему морфия. Но однажды, видя, как Полинька бегает с воланом у самого края обрыва, жутко испугавшись, он позвал ее, на том и исцелился, что называется – «клин клином».

Однажды он мне поведал, что никак не может найти ожерелье жены, то, с синим камнем. Я на это ничего не ответил. Не мог же я в самом деле рассказать о ее просьбе припрятать украшение! И он решил, что сунули его куда-то вместе с вещами, которые сложены в спальне.

Мы, вдовец и несчастный влюбленный, каждый по-своему переживали траур, ревностно охраняя друг от друга чувства и секреты.

Сегодня же я пришел рассказать другу о странных ощущениях, которые стали посещать меня в это лето, почти сразу после годовщины смерти Марии Афанасьевны. Согревая руки о стакан горячего чая, я смотрел в окно и на Петра. Он тер ладонями лицо, ерошил волосы, засунул руки в карманы, долго глядел в окно. Я решил его развлечь:

– Петя, я недавно разбирал свои туринские записи и обнаружил описания интересных фактов и ощущений. Будто эти самые магические треугольники, расположенные в Турине, кто-то перенес сюда, в окрестности усадьбы. Вы слышали о том, что в Турине соединяются два магических треугольника? Турин, Лион, Прага – белый; Турин, Лондон, Сан-Франциско – черный? Утверждают, что именно там, в Турине, находятся врата в ад и именно там спрятано великое сокровище христианства – святой Грааль. Знаете, это огромные пространства земли, заключающие в себе светлую и темную магические энергии, и, конечно, такая сила не чувствуется на обширной территории. Если же их уменьшить, энергия становится концентрированной и вполне ощутимой. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Маша что-то об этом рассказывала. Она увлекалась этим… Да, – перебил он меня нервно, будто боялся забыть что-то важное. – Давно. Я не помню точно… Но погодите, я хотел рассказать о том, что давно терзает душу мою.

– Говорите, Петр Николаевич, я слушаю, что вас беспокоит?

– Помните, мы говорили, что я чувствую себя виноватым, что привез ее сюда? Сейчас я чувствую вину вдвойне. Привез и не помог.

– О чем вы?

– Думаю я, что все-таки прав был пасечник! Знаете, однажды пришел городовой с письмом от нашего губернатора. И я ее увез сразу сюда. До этого, как вы знаете, когда мы с Машенькой поженились, я стал проводить здесь время наездами, не так часто, как обычно, хотя жизнь тут любил гораздо сильнее, чем в городе.

– Боже милостивый, Петр Николаевич, я не понимаю! Объяснитесь!

– В письме (а письмо от губернатора было приватным) он писал, что некие люди, и я их знал, утверждали, что госпожа Владимирская создала общество, в котором занимались не только спиритизмом, как это было модно, но совершали некие ритуалы в честь богини Дианы, и эти ритуалы были скабрезными. Он еще писал, что события эти стали известны в духовных кругах и могли иметь весьма печальные последствия.

Я показал ей письмо. Она ответила, что людей этих знает и что они для нее ничего не значат. Но возражать против отъезда в итоге все же не стала. Через пару дней мы уже ехали сюда. Возможно, она чувствовала, что ждет ребенка, и хотела провести в покое этот период. Во всяком случае, она решила, что проведем два-три года в моем дальнем поместье. Как вы думаете, я был прав, увозя ее из города?

– Несомненно. И вы, друг мой, не должны чувствовать себя виноватым. Вы ее спасали от самой себя. Она, в сущности, большой ребенок!

– Да! Она играла, воображая себя великой, посвященной в нечто тайное, и изображала это простодушно. Я пробовал как-то выправить ее. Помните, я с вами советовался?

– Что вы, дорогой мой Петр Николаевич, мучаетесь? Вы поняли, что она была в общем-то нездорова, вы ее спасли от мнения общества, защитили. Почему до сих пор вы чувствуете себя виноватым? Супруга ваша была отменной хозяйкой! Вы помните, какие праздники она устраивала? К тому же через год после рождения дочки она очень захотела в Париж, и вы прекрасно, кажется, там развеялись, – непонятно к чему добавил я. Наверное, чтобы скрыть свое смущение и некоторым образом стыд.

Я чувствовал себя ущемленным и даже обличенным, но старался не дать понять другу, что и я был сторонником этих Машиных увлечений, уже здесь, в его поместье, с его женой.

– Да, помню. Там, кстати, с этим ожерельем произошла пренеприятная история. Ну да ладно! – Он махнул рукой. – Простите, но вы знаете историю наших поместий?

– Нет, как-то не пришлось познакомиться, – солгал я немного. Некоторые факты мне поведала Мария Афанасьевна, но не хотелось перебивать: я видел, как это ему важно.

– Эти холмистые земли и озеро после войны с Наполеоном получил мой прапрадед за воинские заслуги. Там, за холмами, простирается равнина, поросшая лесами, и за топями есть деревенька Болотное.

– Знаю эту деревеньку, туда можно только в засушливое лето попасть.

– На эту землю указом Ивана Грозного был сослан его любимый купец Болотов. Тот осмелился привезти из Венеции в царский град невенчанную жену, итальянскую колдунью Антонию Орсини. И эта жена имела потайную комнату в его палатах, где поклонялась языческой богине. Донесли об этом царю. Поскольку царь привечал Болотова за небывалую честность, то не казнил его, не бросил в застенки, а сослал в глушь, явно полагая, что тот искупит свою вину тем, что не пропадет в этих болотах, будучи необычайно работоспособным. Так и образовалась эта деревенька. В середине девятнадцатого века прадед мой женился на праправнучке Антонии, которую, слышал, все-таки казнили за колдовские дела, а купец от горя сошел с ума и повесился. Земли наши соединились. Тогда уже мой дед построил нашу деревеньку, которую до сих пор «городком» называют за добротность и красоту крестьянских домов. Все мужчины нашего рода пробовали улучшить состояние присовокупленной земли, но все тщетно. Да и люди оттуда все здесь обживались. Однако с «той половины» досталось единственное наследство, которое не пропало, а передавалось из поколения в поколение, были это золотые цепи с камнем. Я и преподнес их Марии Афанасьевне в день свадьбы, чему она невероятно обрадовалась.

– Найдутся, друг мой, не беспокойтесь! Возможно, и правда в ее комнате остались. Так им там самое место!

– Так что вы там говорили про какие-то треугольники? – спросил меня Петр Николаевич. Мне показалось, что спрашивает он из вежливости, что-то еще волнует моего друга, а ожерелье было лишь поводом начать тяжелый разговор. И я оказался прав.

– Так вот, записи туринские совпадают с ощущениями, что посетили меня внезапно в наших местах. Вот, к примеру, тяжело въезжать мне стало со стороны новой железнодорожной ветки. Такая тоска подступает, и лошадь хлестать надобно чувствительно, чтобы двигалась вперед. Встанет как вкопанная и ни с места. Я уже не говорю про дорогу нашу лесную, что с большака заворачивает, да и заросла она сильно. Я на прошлой неделе по памяти только и выехал, с большими трудностями. Все там поменялось, и ощущалось присутствие какое-то странное в ближайших листьях и кустарниках. Трудно объяснимое. Не видное, но чувствительное.

– Что же это за треугольники такие?

– Магические. Магические треугольники. Один соединяет места проклятые; другой – благословенные. Их так и называют – треугольники зла и добра, – пояснил я и вопросительно взглянул на Владимирского. Он очень волновался и все ходил по веранде, засунув руки в карманы брюк. Потом остановился передо мной, потер ладонями лицо. Видно было, что сказать ему об этом чрезвычайно трудно. Но он пересилил себя:

– Я эти дни искал украшение, а нашел записки. – Он наклонился ко мне и с тяжелым выдохом прошептал на ухо: – О ее настоящих собраниях и ритуалах. Убили Марью Афанасьевну, так я думаю. – Потом выпрямился и сказал: – Сжег я их. Не хочу, чтобы кто-то это прочитал! – Глядя на мое потрясенное лицо, он добавил: – А не там ли эти треугольники сходятся, где мне на дне озера черепа привиделись? – Владимирский приложил руку к сердцу, и я почувствовал всю тоску и страх, источаемые им.

Глава 13. Встреча

Заозерка, несколько месяцев назад

В вестибюле стоял шум, и на верхней площадке суетились несколько молодых солдатиков. Широкие ступеньки лестницы были заставлены ящиками. Один из военных выстукивал молоточком правую стену, прислушиваясь к издаваемому звуку.

– Здесь глуше. И здесь. Володь! Давай начинай ломать потихоньку вот отсюда. – Он провел вертикальную линию плоским карандашом и, продолжая выстукивать, провел параллельную ей. – А тут закончишь.

Солдатик, которого звали Володей, начал медленно и осторожно дробить штукатурку, откалывая кусочек за кусочком. Осколки, падающие на паркетный пол, сразу подбирал другой молоденький парень с большим малиновым фурункулом на лбу, собирал в совок и бросал в мешок. Его товарищ кружил с накинутой на деревянную швабру тряпкой и собирал пыль.

– Та-а-ак! Молодцы! – Когда зубило провалилось в пустоту, полковник одобрительно крякнул. – Вот теперь расширим дыру. Усилим пневматическим! Для быстроты, если, конечно, пространство позволит.

В сенях включили генератор. В открытые балконные двери лился солнечный свет, в этой яркости роились белые пылинки. Уже видны были массивная бронзовая ручка двери и гирлянда лепных роз. Осталось подчистить проем и обработать края. Куски штукатурки и обломки досок, падая вниз, обнажали вторую дверь.

Прошло каких-то двадцать минут, а площадка уже была пустой и чистой, будто ничего не произошло и никаких работ вовсе не было. Чисто вымытый пол блестел, солдатики домывали лестницу, стирали пыль с перил и статуй, пылесосили вестибюль.

В дом вошли Потапов и Акимов. Оглядели пространство:

– Неплохо, неплохо! Ну что, осталось двери открыть и снять доски с окон. А, Андрей Ильич?

– Да. Пойду Елизавету Сергеевну найду.

Он увидел ее, гуляющую по краю обрыва.

– Андрей, – спросила она не оборачиваясь, – вот этот грот, который нашли, можно использовать, как я хочу? Выделишь его в мое владение?

– Конечно, Лиз, о чем разговор? Пойдем двери открывать?

– Не страшно?

– А чего страшного-то?

– Ну, не боишься увидеть за ними что-нибудь… ну, скажем так, необычное?

– Нет.

– Кстати, Энцо приглашал к себе на следующей неделе. Хочет предложить тебе кое-что.

– И что? – Акимов отвечал односложно.

– Я не знаю. Поехали, отдохнем в его новом замке, поговорите.

– Энцо ничего законного предложить не может. Может, раскинешь карты?

– Давай сначала так узнаем. Привык ты, Андрей Ильич, на предсказания мои полагаться. Неправильно это. Надо и свою интуицию развивать. Ты как-никак бизнесмен у нас. А?!

Акимов вздохнул. Она явно издевалась. Ему казалось, что Лиза вообще любила иногда его походя унизить. Но он старался не реагировать, хотя в душе задевало, конечно. Однако он так привык удобно и богато жить по Лизиным «раскладам», что отказаться от них ради удовлетворения собственной гордости не хотел.

– Хорошо, поехали.

Когда Потапов первый раз встретился с Елизаветой, то назвал ее ласково по имени и разобнимался. Акимов удивился: столько лет не виделись, а тут – дружеские объятия.

– Да ужинали как-то пару раз вместе, но это было давно, – одинаково ответил каждый из них на заданный им Акимовым вопрос. И удовлетворенный Андрей Ильич предпочел забыть, что ему показалось, будто люди общались больше, чем это ему представилось.

Все поднялись наверх, и мужчины решили вручить ключи Лизе. Они болтались на общей связке разнокалиберных ключиков, которая спокойно себе все эти долгие годы висела на гвозде в маленьком углублении, вырубленном в стене за дверью. Пока не выяснилась история с дверями, никто не мог понять, откуда они, эти два одинаковых красивых ключа.

Она вложила первый ключ в отверстие замка, потом второй и после некоторых усилий попросила машинного масла:

– Не поворачиваются, может, капнем немного в скважину?

Смазали, ключ повернулся.

– Андрей Ильич, ты хозяин. Давай открывай!

Акимов перекрестился и надавил на дверь. В полной темноте пробивались между досками, закрывающими окно, тонюсенькие ниточки света. Пахло пылью. Он вошел и, когда глаза привыкли к темноте, они выхватили из общего пространства кровать с балдахином, кресло, камин…

Потапов уже позвал снизу двух ребят:

– С окна доски уберите!

Один солдатик попытался отодвинуть заржавевшие от многолетнего бездействия оконные задвижки. Наконец створки с дребезжанием отворились. Взяли молотки и с двух сторон стали снимать доски одну за другой. Неожиданно в комнату ворвался дневной свет. Все на секунду закрыли глаза. В клубах пыли предстала спальня Марии Афанасьевны. Кровать с балдахином, которая во мраке казалась огромной, оказалась маленькой, лежали стопки книг, стоял камин из белого мрамора. Напротив – кресло с высокой спинкой.

– Не двигайтесь! – неожиданно вскрикнул Акимов.

Все в недоумении застыли. Он отошел в сторону от кресла, и все увидели скелет, одетый в белое истлевшее платье.

– Познакомьтесь, Мария Афанасьевна Владимирская, – спокойно произнесла Лиза, подошла к креслу и нежно отряхнула ладонью пыль.

Акимова стало выворачивать. Он выскочил из комнаты на балкон и глубоко дышал, стараясь справиться с приступом тошноты. Потапов, пораженный и ошарашенный увиденным и озадаченный Лизиным полным спокойствием и даже, как ему показалось, радостью, старался сохранять «хорошую мину».

– Что же нас ждет в другой комнате? – спросил он больше сам себя и ретировался. Ребята выскочили за ним.

– Давай открывай, что стоим?!

Комната оказалась пуста.

Лиза отпаивала Акимова на еще не застекленной веранде, когда туда пришел Потапов.

– Слушай, Елизавета Сергевна! Я сейчас позвоню нашему полковому попу, пусть приедет, да похороним ее по-христиански, а!

– Я думаю, Ваня, это будет очень хорошо! Ну как, Андрей, тебе лучше?

– Мне бы коньячка!

– Сейчас принесу, вот только солдатиков пошлю могилку выкопать.

– Надеюсь, не здесь? – спросила Лиза.

– Зачем же здесь, кладбище есть!

Под вечер военный вертолет доставил отца Григория. («Как хорошо – тезка», – отметила про себя Лиза.) Отслужили заупокойную, и солдатики на руках отнесли княгиню на кладбище, где и опустили в освященную батюшкой землю, вблизи большого плоского камня.

– Что ж, лучше места не нашли? – спросил Потапов рядовых.

– Да здесь самая мягкая землица была.

– Это место, выбранное самой княгиней, я это точно знаю, – произнесла удовлетворенно Елизавета Сергеевна.

Глава 14. В лесу

Заозерка, больше полугода назад

Трое рядовых отстали от группы, но шли не останавливаясь, только чуть медленней остальных.

Рядовой Петров вдруг сел на землю и захихикал:

– Дунай! У меня такое ощущение, что я остограммился на голодный желудок. Ха!

– Во дает Петров! Ряса, погоди. Он и вправду какой-то странный.

– Надо доложить полковнику.

– Что доложить, Ряса? Что Петров напился? Погоди, разберемся. Помоги мне его поднять. Сам подумай, где он мог напиться, если все время был с нами?

– Ну, может, у него было. Спрятал, а потом выпил. Вон, когда в кусты бегал отлить!

– Да не было у меня ничего, ребят, вы че?! Я бы поделился!

Рядовые Дунаев и Ряскин подхватили приятеля под мышки и попробовали поднять и привести в вертикальное положение. Но он схватился за голову:

– Мой мозг сейчас взорвется!

– Ряса! Беги, догоняй всех! Я с ним побуду. Зови подмогу!

Он сел рядом с Петровым и стал внимательно следить за его действиями, чтобы вовремя прийти на помощь, иногда в ожидании поглядывая в ту сторону, куда ушел рядовой Ряскин.

К тому времени, когда из-за бугра показался рядовой Ряскин, Петрова вырвало два раза.

– Доложил?! – кинулся к пришедшему Дунаев.

– А никого нет, я никого не нашел.

– Ты что, Ряса? Сдурел! Они только что за этот бугор завернули! Я их видел! Они не могли далеко уйти! Просто физически не могли! Сиди здесь!

Рядовой Дунаев побежал за своими, но, завернув за бугор, не смог понять, куда они пошли: никаких дорожек, тропок, редкий лес, пустой и какой-то неживой. И тогда он начал кричать:

– Ау! Ау! Помогите! Сюда! Ребята!

Но в какой-то момент и ему стало поразительно безразлично все.

– А пропади все пропадом! Сами дойдем до части, подумаешь, сложности строят, задачки придумывают. А вот мы вас еще и опередим! Попрятались, сволочи! Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Я иду искать, кто не спрятался – я не виноват. Ряса! Петюня! Идите сюда!

Никто ему не ответил, и, вернувшись, он увидел, что товарищи спят.

«Ну и правильно! Поспим, а там видно будет, что делать, может, наши вернутся», – думал рядовой Дунаев, укладываясь рядом с Петровым и Ряскиным.

Первым, в полной темноте и тишине проснулся Ряскин:

– Петров! Дунаев! Где вы?

– Да здесь, куда мы денемся! – ответил ему Дунаев.

– А где Петров?

– Рядом со мной. Спит.

– Не умер?

– Нет. Дышит.

– Где мы? Что делать-то будем? Жрать хочется нереально! А нас что, никто не искал?

– Похоже на то. Интересно, сколько сейчас времени? Вот посветлеет, будем сами выходить. Может, Петров к тому времени в себя придет.

– А сейчас что делать, Дунай?

– Я не знаю. Спи пока.

– Я боюсь спать. Мне такие ужасы снились!

– Ну ты даешь, Ряса! Расскажи!

– Не хочу! Потом как-нибудь.

– Потом не до того будет, будем дорогу искать.

– Вернемся в часть – расскажу. А сейчас страшно.

– Лады. Спи пока.

На рассвете проснулся Петров, долго молча смотрел на товарищей, крутил головой, тер глаза. Протянул руку рядовому Ряскину:

– Ряса, ущипни!

Тот с удовольствием выполнил просьбу.

– Ой, чего ты, больно!

– Так сам просил!

– А что мы здесь делаем?

Рядовой Дунаев доложил обстановку. Рядовой Петров недоверчиво слушал и, казалось, не верил товарищу:

– И что делать будем?

– Пойдем своих искать, – ответил рядовой Ряскин. – Вот Дунай говорил, что он с дядей два раза на охоту ходил, ему и карты в руки.

Они двинулись в путь и к вечеру наткнулись на железнодорожную ветку с ржавыми рельсами и сгнившими шпалами. На рельсах стояли несколько десятков старых вагонов.

Попрыгав и пообнимавшись от счастья, они отправились по шпалам туда, куда приведут, но в какой-то момент те оборвались. Тогда товарищи решили переночевать в лесу, а утром пойти в обратную сторону, ведь где-то это полотно должно было соединиться с другим. Как сказал рядовой Петров:

– Тупик – это хорошо, потому как – факт. Если здесь тупик, то там – выход.

Утром с того места, где они заночевали, увидели озеро и, спустившись с холма, обнаружили старый дом и услышали высокий женский голос, выводящий песню так хорошо, что и скала прослезится.

– Идут на Север срока огромные…

Из личных записок доктора. Отрывок № 6.

Серебрянка, 1913 год

Я подозревал, что могло быть написано в этих дневниках, и, честно говоря, был сильно раздосадован такой поспешностью друга. Вернувшись домой, я, чтобы не углубляться в распутывание черных догадок, сразу же придумал себе приятное дело: сел писать в Турин своему другу Филиппо Новелли, замечательному художнику, а также знатоку потустороннего и необъяснимого. Описав ему магическое расположение усадебных треугольников, я приглашал друга своего приехать погостить, а заодно вместе разобраться в происходящем. Подыскивая нужные итальянские слова, я задумался, пытаясь сконцентрироваться на ускользающей иностранной лексике, так и провел остаток дня.

Среди ночи я очнулся в томлении. Достал и крепко прижал руками к груди футляр с ожерельем. Этот футляр был для меня своего рода машиной времени: с ним я путешествовал в воспоминаниях и мечтах, с ним любовь жила во мне и давала силы, с ним посещали меня самые далекие воспоминания и странные вещие сны. Воображение все дальше уводило к Марии Афанасьевне. И привидилось мне, будто села она на свое привычное место за стол, погладила и рассеянно пролистнула несколько книг, потом вздохнула и, подперев голову ладонью, уставилась на меня:

– Дорогой мой друг Виктор Павлович, здесь ваша жизнь окончится в одиночестве и душевном страдании. Уезжайте куда-нибудь, женитесь, забудьте все и, главное, увезите с собой мой камень. И я буду рядом. Не брошу. А потом к себе заберу.

Он не понимал, говорила ли это она ему или он разговаривал сам с собой. Однако он видел, как она нежно улыбнулась, вышла вон и дверь тихонько за собой закрыла.

– Да! Я понял! Да, я уеду, уеду.

Честно говоря, мысль об отъезде тлела в моей душе давно. Да что там! С тех пор, как полюбил я Марию Афанасьевну. Но сейчас, после того, как она умерла, а Петя сжег записки, так мне их и не показав, что-то воспротивилось во мне пребыванию здесь окончательно. И хотя бросать друга стыдилось все мое существо, побег произошел в одну неделю. Была поездка в уездный город и прошение о переводе, его сразу удовлетворили, даже с повышением. Надеялся я лишь на приезд Филиппо, что меня он простит за внезапный отъезд, сообщать о котором я ему не стал, да и письмо не успело бы дойти, а Петю развлечет. Петр Николаевич очень скорбел и не мог понять причин происходящего. Я бормотал что-то невразумительное про желание семьи, детей, приплел повышение в должности. Видимо, для себя он решил именно это принять как весомую причину, к ней присоединял другие и все приговаривал одно и то же целыми днями: «Конечно, конечно, Виктор Павлович, вы хороший врач. Вам надобно расти, развиваться. Да и к столице ближе, там жену сподручнее найти. Езжайте, езжайте, мой друг. Да и детишки вам нужны. У меня вот Поля с Грушей отрада…» Складывалось впечатление, что он уговаривал сам себя, поворачивал в своей голове все так, будто это он придумывает мне важные причины для отъезда. Я настойчиво просил его не расстраиваться, обещая, что вскоре скрасить его досуг приедет мой хороший приятель, а мы будем слать друг другу письма.

Через пару недель я уже занимал кабинет старого доктора в поселке Серебрянка. На Казанскую я встретил Елену с такими же, как у нашей Маруси, каштановыми завитками на высоком лбу. На Покров мы поженились. В конце следующего лета родилась дочь Туся…

Я больше не бывал в усадьбе Владимирского и больше не видел его никогда, однако переписывались мы очень живо. Из этих писем я узнавал новости и представлял себе жизнь в целом. В усадьбе после скоропалительного моего отъезда пошли дни за днями, чужды и странны. Друг мой жил затворником, как дом с вечно закрытыми ставнями. Барышни росли дикарками, бегали с дворовыми ребятами наперегонки, скакали верхом, удили рыбу и, казалось, были счастливы. В уединенный дом заходил только отец Григорий да наведывался почтальон, доставлявший письма от меня.

Глава 15. Анфиса

Москва, 2001 год – Заозерка, больше полугода назад

Старушка – божий дуванчик в каракулевой облезлой беретке – подскользнулась и была подхвачена молодой девичьей рукой, сильной и уверенной.

– Благодарю вас, мил… девушка, хм, – она пыталась подобрать подходящее слово, – … гражданочка.

– Пустяки, бабуся! Вам куда?

Старушка кивнула в сторону почты.

– Я провожу.

– Премного благодарна! – Старушка выправила осанку и просунула лапку под спасительный локоток. – Здесь очень опасное место! – приговаривала она, скользя и совершая чудеса эквилибристики черной сумочкой, зажатой в свободной руке. А про себя подумала, что с почты надо бы вернуться другой дорогой, эту ей одной не преодолеть, чай не Тарасова.

Но, когда уже вышла на улицу, увидела свою провожатую.

– Бабусь! А я вас жду! Если не очень далеко, могу проводить до дома. Мне здесь еще час болтаться. Мой-то за мной только через… – она посмотрела на золотые маленькие часики. – … сорок минут придет. Задерживается, как всегда. Ну как? Провожу?

– Спасибо! Я уже думала другой дорогой вернуться. Длинной, но не такой скользкой. – Старушка стала спускаться с лесенки и, если бы не провожатая, вероятно, упала бы тут же, совершив малоэстетичный пируэт. Девушка успела ее подхватить, правда, сумка отлетела в сугроб.

– Боже мой! – воскликнула старая дама.

– Ничего, бабуль, сейчас достанем. – Девушка отвела ее на безопасное место и принесла сумку, постучала по ней ладошкой. – Снегу сколько! Но, кажется, не успела промокнуть.

– Спасибо, детка. – Старушка схватила свое сокровище и, убедившись, что старенький замок выдержал полет и падение, успокоилась и далее проделала весь путь до дома, зацепившись за подставленный локоть, и простилась с провожатой у лифта.

– Храни вас Господь, милая.

– Ага, бабусь. Ну все, я побежала?

Это была первая «работа» Анфиски: божий одуванчик пенсии в сумке не нашла. Две новые жертвы нашла Анфиска, этим же вечером прогуливая пенсию в ресторане, – двух обиженных на мужей дам. Ничего не подозревающие женщины рассказали свои проблемы, и Анфиска предложила им магическую помощь. Причем обе там же, в ресторане, отдали ей в благодарность свои золотые украшения. Тут стоит добавить, что позже они не могли вспомнить, как выглядела девушка. Постепенно Анфиска влилась в стройные ряды «профессионалов». Выбирала барышень с потухшим взглядом и опущенными плечами. Глядя прямо в глаза «жертвы» и сжимая ее за локоть, плечо, все, что под руку попадет, главное – контакт, она предсказывала смерть, болезни и прочие ужасы и, приложив другую руку к сердцу, уверяла, что может помочь. Ну а как не помочь, ведь жаль, до боли жаль, в какую сложную ситуацию попала милая женщина, добрая, красивая, умная. Ну, не везет! Пока! Но она, Анфиска, обязательно поможет. Дальнейшие действия были уже делом техники, и из дома жертвы пропадали деньги, украшения, шубы. Гипнотический взгляд Анфиски действовал неотвратимо. К тому же она была прирожденным психологом, и найти «болевую» точку у жертвы она могла с помощью самого простого вопроса:

– Скажите, дама, а где здесь аптека?

– Я не здешняя.

– Ой! Я тоже, я так здесь мучаюсь, такие все здесь злые…

Вот и завязался разговор. А там… Жертва, полностью потерянная в пространстве и времени, покорно достает из кармана деньги. Анфиска часто использовала в своей практике цыганские «разводы»: прямой взгляд в глаза, потом пара устрашающих фраз. У нее были разработаны и другие методы заморочить голову.

Анфиска в школе очень хорошо училась, много читала. Природа дала ей светлую, располагающую внешность, дар гипноза и талант аферистки. Но однажды из хозяйки магического салона «Ясновидящая Анфиса» она превратилась в подсудимую, а затем – в осужденную по 159-й статье Уголовного кодекса за мошенничество.

Когда, к одной бойкой бабе, после ее многократных вливаний в Анфисино благосостояние, не вернулся муж, она, в отличие от многих других страдалиц, на нее в суд подала. За ней и другие бабы пострадавшие понабежали, и пролегла ее дорожка в исправительно-трудовую колонию. Она, несмотря на свой бойцовский характер, конечно, нервничала в ожидании этапного дня, но в автозаке рядом с ней оказались еще несколько молодых баб, веселых, озлобленных, и она поняла: жить можно. В шок привел ее личный досмотр. Раньше она никому не разрешала до себя дотрагиваться так бесцеремонно. Конечно, у нее были ухажеры, но, пока она сама не хотела сближения, держались ею на расстоянии. А если оказывались чрезмерно навязчивыми, то отваживались от ее персоны на счет «раз». Когда у нее хотели отнять половину сигарет, что были разрешены, она воспользовалась своим даром, глядя в глаза конвоира. И получилось. Однако она решила этим не злоупотреблять. Мало ли куда еще сошлют. На месте оказалось проще. Она почти сразу установила дружеские контакты, что было почти фантастикой в камере на несколько десятков человек с нарами в два этажа.

Потом время застыло. Она шила одеяла и перечитала всю тюремную библиотеку. Через год, долго планируя и, наконец, улучив момент, она спряталась в товарном вагоне под грудой металлолома и бежала из колонии.

Вагон, в который она залезла, ехал долго. Несколько кусков хлеба, которые ей удалось припрятать, были потихоньку съедены. Вагон отцепляли, добавляли в другой состав, и снова начиналась качка, но до точки прибытия, к ее счастью, так и не открыли. А то выгрузили бы вместе с металлоломом голодную и замороженную, как тушка трески, Анфиску и снова отправили бы обратно, накинув сверху прежнего срока. Она уже не понимала, сколько дней и ночей крутит ее этот вагон по путям.

Ей снились сны, и один особенно запомнился и засел в памяти. Сон был странным, и ей хотелось не потерять удивительные чувства, овладевшие ею. Никогда раньше не доводилось ей видеть таких снов, которые реальнее реальности. Первое ощущение – что она ехала куда-то, и все на нее смотрели, как будто знали что-то о ней, чего не знала она сама; было неловко и тревожно. Вторым ощущением была необычная длительность поездки, казалось, что электричка, а это была именно электричка, пересекала не только реальные поля, речки и дороги, казалось, она пересекала и пространство другой жизни, а также время. Когда она отправилась в путь, вроде были первые дни мая и зелень за городом еще не вся распустилась, а она видела за окошком и лето, и осень, и зиму. Видела сожженые деревни, странно и плохо одетых людей на полустанках, где поезд не останавливался, нарядные экипажи на старинных станциях. Потом электричка пошла медленно и встала на заброшенной тупиковой ветке. И было самое настоящее мартовское утро, и она одна вышла из поезда. Никого вокруг не было, как ей показалось, даже машинистов. Она сошла с подножки прямо на опушку леса, увидела напротив протоптанную узенькую тропку, по которой и вошла в лес. Помнился скрип снега и прозрачность далей, они открылись пред ней, как только лес закончился и Анфиса оказалась на холме.

Холмы окружали впадину с замерзшим озером, справа виднелось село. Но тропинка еще не закончилась, и она продолжала свой путь в направлении села, пока не услышала голоса, а потом увидела, как из леса мужики тянут на низких санях довольно большой плоский камень. Она не скрывала своего присутствия, но они не замечали ее, занятые своей тяжелой поклажей. Крестьяне переговаривались тихо, тащили свой груз сосредоточенно, подставляя при необходимости свои бока и спины. Тут ей жутко захотелось помочь мужикам. Но сколько она ни кричала, ни махала руками, они ее не видели и не слышали. У нее было ощущение, что ее приезд был им в помощь. Действительно, когда она замечала, что камень опасно наклонился или мог нанести кому-то увечье, она очень переживала, и сани вдруг выпрямлялись. Так, с помощью ее чувств и мыслей они спустили свою поклажу с холма и потащили по ровной дороге к деревне; почти у церкви остановились и созвали народ. Подтянув сани к нужному месту, мужики свалили камень с санок на снег, чуть поодаль общего кладбища, и послали за священником. Он вскоре пришел, отслужил молебен и освятил надгробье. Народ разошелся, а Анфиса долго сидела у этого камня, понимая, что он могильный, потом положила на него голову и долго плакала горько и безнадежно, сама не зная о чем, и, плакавши, заснула.

Сон этот встревожил беглянку новыми ощущениями, которых ей не доводилось испытывать в жизни. Но колдунья-аферистка не верила в предзнаменования и предчувствия. Конечно, ее здоровье было подорвано яствами тюремной столовой, да и само заключение не преминуло сказаться на душе. Поезд стоял. Она не ела несколько дней, и весь ее организм был наполнен осторожностью и прислушиванием, холодом, голодом и жаждой. Но сдаваться Анфиса не собиралась до последнего. Жажда жизни и свободы стали для нее важнее всего. Подождав, когда все стихнет и из щелей перестанет пробиваться свет, она сконцентрировала остатки сил и начала пробовать выйти из вагона. Большая часть ночи ушла на то, чтобы выбить доску около замка, затем кусками железа она оторвала ушки и освободила задвижку. Рискуя привлечь к себе шумом внимание, она сначала пыталась действовать тихо, но потом поняла, что место вроде безлюдное. Наконец она вышла. Нос ее втянул наичистейший холодный влажный воздух, сыпал колкий снег. Она медленно прошлась вдоль состава, который представлял собой несколько вагонов, скорее всего тоже с металлоломом. Паровоза с машинистом не наблюдалось. Возможно, их должны куда-то переправить. И сделать это могут в любое время. Увидят развороченный замок. Надо пойти искать укрытие. Но Анфиса так изголодалась и устала, что ей было сейчас все равно, и она села на мокрую корягу, растирая замерзшие ладони и покусывая сосульки, вспоминала странный сон, казалось, только что посетивший ее. Снег становился все сильнее, куда идти, она не знала, а потому залезла в вагон дожидаться рассвета и задремала. Единственным одеялом был ватник. Разбудило ее оглушительное карканье ворон. Анфиска спрыгнула на насыпь и огляделась. Тучи разошлись, утреннее небо, высокое и прозрачное, расстилалось над ней. К одинокой железнодорожной ветке со всех сторон подступал высокий лес. Она обошла вагоны и увидела опушку, похожую на ту, что ей приснилась. На секунду стало страшновато, но авантюрная сторона характера взяла верх, она вошла в лес и вскорости очутилась на открытой полянке. Отсюда она увидела лесное заснеженное озеро в чаше холмов и направилась, как было во сне, к деревенским домам. Спуск с холма повторил ее пригрезившуюся прогулку, только теперь она была одна, никаких деревенских мужиков с санями. Она постучалась в первую же избу у развалин церкви. Ей никто не ответил, дверь была закрыта железной скобой и кусочком проволоки, продетой в ушки. Она отмотала проволоку, вошла и подперла дверь сундуком, стоявшим в сенях. Нашла под лавкой в кухне пару банок консервов и даже открывалку. Поела и заснула. Проспала долго и проснулась глубокой ночью от холода…

Так начались счастливейшие дни в ее жизни. Она обследовала все брошенные дома и поняла, что живет здесь совершенно одна. Только запасы консервов, которые она нашла в домике в подполе (их она очень экономила), говорили о том, что сюда кто-то приезжает. Причем кто-то из военных, – камуфляжные старые куртки и теплые брюки очень ей пригодились. В другом из пустующих домов она обнаружила несколько книг, архитектурные чертежи и планы местности. На чердаке этого дома среди рваных корзин, истлевших седел и хомутов она нашла свернутые в рулон холсты: пейзажи с холмами и портрет знатной дамы с ожерельем. Портрет произвел на нее неизгладимое впечатление натуралистическим изображением золотых цепей и синего камня.

«Вот бы такие сверканцы раздобыть, на всю жизнь хватит!» – думала беглянка, чихая от пыли.

Однажды Анфиска блуждала по лесу. Переходя большую лужу и осторожно нащупывая дно, она испытала чувство животного страха. По воде прошла рябь, распался световой узор, неожиданный порыв ветра ударил по деревьям, лучи солнца на мгновение резанули сквозь еще голые качнувшиеся ветки, будто из потревоженной глубины канавы вырвались наружу неведомые силы, и все опять замерло. В тронутых ветром кустах обозначилось шевеление, шуршание, словно чье-то невидимое присутствие. Со страхом беглянка тронулась дальше в лес, который начал заметно темнеть.

Это состояние очень ее озадачило. Она испытывала чувство тревоги, когда ей реально грозила опасность, но до такого панического состояния еще не доходила ни разу. Тогда в первый раз у нее зародилась мысль о странности этого места, ненормальности. Она не представляла, куда привез ее вагон – на запад или на восток, на север или на юг. Где она вообще…

Укрепилась Анфиска в мысли о необычности этих мест, когда однажды под вечер почувствовала себя совершенно пьяной. Именно пьяной. Ей показалось, что в здании на противоположном высоком берегу горит свет. К ночи ее начало тошнить и случилась такая головная боль, что бедняга долго лежала без движения, тупо уставившись на небо и боясь пошевелиться, потому как, если она пошевелится, голова ее развалится на куски. Тошнота не отпускала еще долго, на пару с наступившей нешуточной депрессией. В голове мелькал только один кадр: открывается дверь, и входят полицейские, открывается дверь, и входят полицейские… открывается дверь…

Фиска, как звала ее бабушка в детстве, была женщиной практичной и, используя все, что ей попадалось под руку, выживала в этом странном месте. Она выбрала себе самый отдаленный и самый ветхий дом. Перетащила туда часть припасов, обнаруженных ранее, предполагая, что люди могут не помнить, что они оставляли здесь с осени, а с другой стороны, чтобы что-то все же осталось на месте. Долгими вечерами она сидела у окошка, думая о том, как ей быть дальше, как отсюда выбираться и что делать, смотря на противоположный высокий берег, где находился дом, видимо, господский. А после того, как она нашла портрет, ее охватило желание исследовать этот дом, вдруг там и клад какой есть?! Она понимала, что это беспочвенные мечты, но от нечего делать они стали ее путеводной звездой.

Она долго следила за усадьбой, чтобы убедиться, что там тоже никого нет. Просмотрела внимательно найденные чертежи и рисунки. И пошла туда, продираясь сквозь заросли орешника. Добралась, вышла на поляну перед домом, заглянула внутрь. С легким дребезжанием открылись двери, и она вошла в парадные сени. Большую часть их занимало подножие лестницы, по бокам которой стояли две мраморные статуи: две босоногие девчушки в легких платьях, подхваченных лентами под грудью. Та, что слева, держала в одной руке букетик, а другую подняла, приветствуя входящих. Правая фигура вполоборота смотрела вверх на лестницу, обе руки ее были прижаты к груди, а лицо печально, наверное, она просила спускающихся вниз не покидать ее надолго.

Побродив за домом, она нашла вход в склеп, отмеченный на планах. Два дня мучилась, чтобы открыть. Открыла плиту и обнаружила подземный ход, через который вышла на берег озера. Нигде не наблюдалось никаких следов человеческого пребывания.

Она шла по берегу и пела:

– Идут на Север срока огромные, кого не спросишь, у всех указ, взгляни, взгляни в глаза мои суровые, взгляни, быть может, в последний раз…

– Эй, девушка, – вдруг услышала Анфиса. – Примешь странников? Похоже, мы заблудились!

Глава 16. Сюзи

Бельгия, Брюссель, наше время

– Та-а-ак. Хорошо! – Сюзи Новелли удовлетворенно оглядела свои разноцветные ногти и, вытянув трубочкой губы, подула на них. Потом, очень стараясь не смазать лак, двумя пальчиками взяла телефон и набрала номер. – Мам, привет. Как дела? …Я завезу к тебе Марту вечером. На недельку… Собираюсь в Рим… Да, на мотоцикле. Мам, опять ты начинаешь? Все будет хорошо. Да, целую, чао.

Сюзи аккуратно потрогала подушечкой пальца сначала желтый ноготь, потом голубой, осторожно выудила из сумочки красную помаду и присела к зеркалу у кровати. Лысая Марта выпрыгнула из-под туалетного столика, забралась к хозяйке на колени и стала ласкаться.

– Поедешь к маме, моя дорогая. – Сюзи растопырила пальчики и погладила кошку ладонью. Марта строго мяукнула. – Да знаю, она считает, что ты не очень красивая из-за твоей лысости, но зато у нее садик, и за тобой не надо убирать шерсть. Но ты-то знаешь, что ты самая красивая кошка на земле! – Марта заурчала и свернулась клубком на длинной шелковой юбке цвета пастельной розы. – Нежно-розовое и темно-серое, очень гармонично, – заключила Сюзи и аккуратно спихнула кошку с колен. – Мне пора!

В коридоре она надела черные мартинсы и снова поберегла ногти – закинула шнурки внутрь ботинок. Оглядела себя оценивающе в зеркале: гипюровая майка цвета пармской фиалки, короткая черная кожаная куртка, тоже черная маленькая стеганая сумочка а-ля Шанель на длинной цепочке. Оглядела шкатулку с украшениями и выбрала кольцо – муху из красных кристалликов. Подкрасила губы красной помадой. Можно выходить!

Сюзи всегда хорошо знала, чего хочет, ничего не боялась, была открыта всему новому, любознательна, абсолютно самодостаточна и с удовольствием экспериментировала, исследуя свой внутренний и окружающий ее внешний мир. В общем, любила жизнь во всех ее проявлениях и с удовольствием пользовалась ее дарами. Она даже не пыталась стать успешным художником, как мама. Рисовала неплохо, но только для себя, потому что считала, что когда ты умеешь просто хорошо рисовать – это не повод посвящать свою жизнь холсту. Вернее, не считала, а внушила себе это. Внутри Сюзи всегда жила неудовлетворенность по поводу отсутствия у нее настоящего художественного таланта, не отточенного до идеала ремесла, а такого, который дается свыше. Но Сюзи всегда умела с собой договориться. Будучи помешанной на художниках и картинах, она нашла себя на другом, близком к своей страсти поприще.

В свои двадцать пять лет, блестяще окончив Академию искусств в Брюсселе, она получила диплом искусствоведа и стала востребованным автором и критиком во многих журналах и галереях Бельгии. Отец Сюзи был бельгиец, а мать – итальянка. Они жили на окраине города в красивом, недавно купленном ими доме. По документам она носила фамилию отца, но от матери взяла псевдоним Новелли, черные, густые, завивающиеся крупными локонами волосы, которые всегда коротко стригла, глаза цвета горького шоколада и нетипичную для итальянцев худощавую фигуру. Фигурой на жителя Италии больше походил ее отец, который, в свою очередь, виртуозно исполнял роль маминого менеджера и администратора. Сама же Сюзи недавно отделилась от семьи, сняв себе небольшую студию-мансарду в центре.

Она долго искала ее и нашла – маленькую, уютную, почти не пропускающую солнечных лучей, под самой крышей из потемневшей черепицы, кое-где заросшей мхом, с тяжелой старой мебелью – резным комодом, тяжелым дубовым шкафом, большим письменным столом и бархатным креслом. Квартиру Сюзи обставляла с маниакальной тщательностью, продумывая каждую мелочь, вплоть до цвета и формы зубной щетки в ванной. Она всегда любила ходить по блошиным рынкам и антикварным лавочкам и сейчас с удовольствием выискивала разные мелочи для своего первого самостоятельного жилища. Она уже купила пару старинных бронзовых подсвечников, тонкую фарфоровую чашку в бледно-лиловых фиалках, слегка пожелтевшую от времени, большую китайскую вазу для цветов – не слишком старую, но очень красивую, тяжелый стеклянный шар для бумаг, подставку для писем из красного дерева и серебра. Но больше всего ей хотелось найти старинную картину, которую она бы повесила между двумя узкими окнами напротив кресла. Сюзи даже представляла ее себе: на ней обязательно должна быть изображена рисующая девушка, похожая на нее. Конечно, такой картины нигде не было. Попадались другие, даже очень красивые, и даже на паре полотен присутствовали рисующие люди, но все юноши в бархатных беретах и пышных панталонах. Сюзи на компромиссы не шла. Она придумала себе мечту, искала ее, и место между двух узких окон оставалось пустым.

Однажды поздно вечером она возвращалась от родителей. Лил страшный дождь. Она бежала к трамвайной остановке и решила срезать маршрут, свернув в какую-то узкую улочку, по которой она никогда раньше не ходила, но ей показалось, что так будет быстрее, чем идти по большой, но длинной дороге. Скользкая брусчатка сбегала под уклоном вниз, струи неслись маленькими стремительными ручейками между кирпичиками. Сюзи засеменила, чтобы не упасть. Но вдруг ее тонкий каблук застрял в щели с ручейком, и она, неуклюже повернувшись, упала на бок. «Черт!» Сюзи оперлась ладонью о холодную мостовую, чтобы помочь себе встать. И тут ее взгляд остановился на полуподвальном окне, с выложенным разноцветными ромбиками витражом. За ними горел мягкий свет. Она перевела взгляд в сторону и увидела низкую обшарпанную дверь синего цвета, с медной табличкой и внушительных размеров колокольчиком сбоку. Сюзи попыталась приподняться, нога заныла. Девушка посмотрела на часы. Они показывали начало десятого. «Мне надо туда», – сказала она себе, повинуясь чутью, чувствуя, что за этой дверью ее ждет то, что она искала. Сердце забилось в ожидании чего-то прекрасного – такое чувство возникало у нее всегда, когда она открывала для себя какую-то новую, потрясающую картину, с которой она потом жила долгое время, рассматривая ее, выискивая новые грани, подробности, изучая руку художника, представляя, что он чувствовал в момент творчества. И не расставалась с ней до тех пор, пока не остывала, узнав о ней все, или не находила новое увлечение, еще более загадочное и интересное. Она меняла их так, как иной мужчина меняет женщин. Каждая его манит и восхищает, но ни с одной, какой бы прекрасной она ни была, он не может находиться долго и ищет новую, свой идеал. Сюзи тоже придумала и искала свой идеал. Во всех любимых ею картинах она находила его черты, но вместе собрать их пока не получалось. С трудом поднявшись, она дохромала до двери. Прочитала полустертую надпись на табличке: «Ян Бремер. Антиквариат. Ломбард». Несколько раз с силой дернула колокольчик и прислушалась. Через несколько минут за дверью раздались шаркающие шаги и недовольный голос прокряхтел:

– Кого там принесло в такую погоду? Что надо?

– Простите, я упала и промокла. Вот, увидела у вас свет. Мне только посмотреть, что с коленкой, и немного обсушиться.

Дверь немного приоткрылась. С той стороны ее удерживала тяжелая толстая цепочка. Высокий и дряхлый худой старик, закутанный в длинный стеганый халат, прощупал Сюзи глазами с цепкими черными зрачками, четко прорисованными на фоне испещренного морщинами лица, и пустил ее внутрь. Потом выглянул на улицу, быстро повернул свою, похожую на птичью, седую облезлую голову, сидящую на тонкой сухой шее вправо, влево и, захлопнув дверь, кивком указал ей на стул в прихожей. Сюзи прислонила к стене мокрый зонтик, сняла и повесила на спинку стула вымокшее с одной стороны пальто и стала ладонью отчищать загрязнившиеся места. Потом села рассматривать ногу. Ничего страшного – даже брюки не испортила, только испачкала немного. Старик в это время, молча сложив крест-накрест руки на груди, разглядывал ее. Сюзи заглянула за его спину. Вся комната в пределах видимости была завалена вещами и картинами. Протоптанная сквозь них дорожка вела к узкой винтовой лестнице, видимо, поднимающейся к жилью хозяина. Она улыбнулась, взяла сумочку и, достав визитку, протянула ему:

– Меня зовут Сюзи Новелли. Я искусствовед. Можно немного походить по вашему магазину?

Старик, не читая, положил визитку в карман.

– Такое впечатление, что сейчас каждый второй решил заделаться искусствоведом, ничего, однако, не смысля при этом в искусстве. И у меня не магазин. – Он резко кивнул ей на дверь в знак того, что она может пройти. И тут же тычком узловатого дрожащего пальца остановил поднявшуюся со стула Сюзи и опустил палец вниз: – Обувь!

– Простите! – Она сняла сапожки и осторожно, практически на цыпочках, с замершим в ожидании сердцем вошла.

Сейчас она будто играла в игру «холодно-горячо». Вот комод – на нем выставлены старые рамки для фотографий: большие, маленькие, средние, деревянные, серебряные, потертые… В некоторых – черно-белые лица. В некоторых – пустота за стеклом. Она достала одну, тяжелую, широкую, гладкую, и только в углу справа выгравирован по серебру маленький букет незабудок. «Холодно…» Повернула влево. На круглой столешнице собраны настольные лампы вперемешку с вазами. Подошла, провела пальцами по треснувшим в некоторых местах цветным стеклышкам Тиффани. «Еще холоднее». Огляделась вокруг. Картины были составлены в беспорядочные ряды, из-за которых к стенам подойти становилось невозможно. Сверху накиданы свернутые трубами холсты. Но некоторые экземпляры в тяжелых золоченых рамах все же висели. Мрачные потускневшие пейзажи. «Теплее». Вот горы книг в старинных переплетах.

– Как здесь найти то, что нужно?

– У меня есть каталог. Все переписано. Я помню каждую из них в лицо.

Сюзи медленно двигалась по направлению к лестнице. «Тепло, еще теплее… Горячо!» Между двумя лестничными пролетами она увидела Ее. На старом, тронутом патиной полотне, окантованном плоской и широкой коричневой рамой, посреди комнаты, выложенной черно-белой плиткой, перед мольбертом, с палитрой в руках, сидела девушка в средневековом платье, на котором зеленая шелковая ткань сочеталась с фиолетовым бархатом. Она смотрела в узкое высокое окно, за которым виднелись шпили старого города, холмы, покрытые снегом, и голые черные деревья. Сюзи замерла. Она была уже там, внутри этой картины, сидела на месте девушки и смотрела в окно на снег, когда раздался скрипучий голос за спиной:

– Ян Вермеер «Девушка с мольбертом».

– Не может быть, – вернулась в реальность ошарашенная Сюзи. – Я очень хорошо знакома с его творчеством. Не было у него никакой «Девушки с мольбертом»!

– Вот-вот. И ты тоже одна из этих, которые ни черта ни в чем не понимают. Если бы ты была знакома с его творчеством, то узнала бы руку мастера. Во всяком случае, сертификат подлинности имеется.

– Нет, картина, конечно, похожа. Но мало ли подражателей?! И вообще, любой сертификат можно подделать. – Сюзи чувствовала, как горят ее щеки. Она посмотрела в сторону старого зеркала и увидела, как покраснело лицо и сверкали глаза.

– Продается?

– Так зачем же тебе подделка или подражатель? – издевательски засмеялся старик. Он понял, что Сюзи с этой картиной не расстанется теперь никогда. Видел он эти выражения лиц нечасто, всего несколько раз за свою долгую жизнь. И всегда попадал в точку. Расшибется, а вещь эта будет ее! Затем он назвал сумму.

– Вы что, с ума сошли?!

Старик не отреагировал на оскорбление. Он их уже слышал в таких ситуациях.

– Не хочешь – не бери. Во-первых, она мне самому нравится. Во-вторых, заходил тут один… Вот сейчас думает. В-третьих, если мне вдруг понадобится такая сумма, даже если ни он, ни ты ее не купите, неизвестный Вермеер уйдет на любом аукционе за мою цену. Но я предпочитаю, чтобы мои вещи оказывались у фанатичных одиночек типа тебя, а не среди других картин в общей коллекции. Думаешь, я не вижу, как ты ее хочешь… И не просто так ты попала сюда! Ко мне вообще редко кто заходит. Ладно, что-то я разболтался. Или по рукам, или иди уже. Кажется, ты достаточно обсохла. – Он посмотрел через стеклышки на улицу, и на его лице отразились цвета наряда арлекина. – Да и дождь вроде закончился.

– Я еще приду. Не отдавайте ее никому, пожалуйста.

Он закрыл за Сюзи дверь.

– Придешь, придешь, куда ты денешься.

– Боже, ну где, где взять такие деньги?! Я и так трачу на все эти антикварные штуки почти весь свой заработок! – говорила себе Сюзи, но понимала, что без этой картины ей не жить и она найдет способ забрать ее себе.

* * *

У Сюзи сложилась своя традиции: уже в течение трех лет она обязательно проводила одну из летних недель в Риме – такое ежегодное паломничество к красоте и истории. В Рим она ездила исключительно на мотоцикле и только через Париж.

Cегодня утром на берегу канала она пила свой привычный утренний кофе и намечала план работы на день. Ее окликнули. Это был знакомый дизайнер, который жил в квартире неподалеку:

– Привет, Сюзи! Не помешал?

– Нет! Хочешь кофе?

– Да! Сейчас закажу.

– Ну как дела?

– Отлично. Делаю сейчас интерьер моим новым соседям. Минималисты. Хотят все пустое и белое. Но мне не очень нравится. Больница. Думаю, как бы добавить жизни?

– Повесь им две абстрактные картины с гаммой, соответствующей тем цветам, что за окном.

– А что, по-моему, отлично!

– Ну вот! Что еще? – засмеялась Сюзи.

– Да вот, прикидываю, как организовать рекламу для одной моей приятельницы. Она шьет свадебные наряды для байкеров.

– Вау! Познакомишь?

– С удовольствием! Можно прямо сейчас.

Сюзи заглянула в органайзер. Первая деловая встреча планировалась на два часа. Так что времени полно.

– Поехали!

В качестве модельера свадебных нарядов для байкеров Сюзи ожидала увидеть кого угодно, но только не аппетитную пышку лет сорока, постриженную практически под ноль. На ней красовались огромные, чересчур драпированные красные шаровары и такой же красный топ без лямок, который постоянно сползал с объемной груди, и она поправляла его пухлыми пальчиками с черным маникюром. На плече оранжевым пламенем горело вытатуированное сердце. В натуральном виде, с синими, расползающимися из него змеями-аортами. Не вынимая изо рта самокрутки, та водила гостей по большой студии и демонстрировала развешанную на манекенах одежду.

– Тут прошлогодняя и новая коллекции. Я шью максимум два-три экземпляра. Ну, в том случае, если клиенты очень просят повторить. Не эксклюзив, но почти.

Потом пригласила всех выпить. Налила себе стакан виски и несколькими глотками осушила половину. Сюзи взглянула на часы. Около двенадцати. Однако! И попросила воды. Вещи, которые она увидела, ей очень понравились. Особенно кружевное платье с юбкой, короткой спереди и длинной сзади.

– Я еду на мотоцикле в Рим. Через Париж, Лион. У меня там куча друзей. Если бы я была мужчиной, то взяла бы коричневые кожаные штаны и пиджак в клетку из новой коллекции. Но поскольку я девушка, то могу надеть белые кожаные брюки с косухой. Вообще все вещи очень красивые. Но не могу же я поехать так далеко в платье! Как тебе такой вариант рекламы? Расскажу всем про тебя! Главное, чтобы погода не подвела.

– А что?! Пора выходить на мировой рынок. – Толстуха допила виски и хлопнула Сюзи по плечу. – По-моему, ты симпатичная девчонка! Можно ей доверять? Аккуратная? – подмигнула она заговорщически Дрю.

– Можно, можно. – Приятель тоже уже приложился к бутылочке пива. – Отличное предложение!

– Ну а что ты хочешь за это? – снова обратилась она к Сюзи.

– Подаришь мне потом платье, когда я буду выходить замуж.

– Договорились!

– Ну ладно. Мне пора. Перед отъездом заскочу. Буквально завтра-послезавтра.

Она взяла визитку, и они вышли на улицу.

– Дрю, ты извини, не хочу никого обидеть, но твоя приятельница какая-то странная. Она совсем не похожа на модельера, да еще который делает подобные вещи. Они же очень, очень крутые. А она совсем неизвестная и такая… Ну, не знаю даже, как сказать. Я, конечно, понимаю. Внешность не главное, и все такое… Но мне все же кажется, что человек, который придумывает такие вещи… – Она замялась.

– Должен быть красивее, тоньше, более светским, не бухать с утра, обладать вкусом. Ты это имеешь в виду? Да, реально, несостыковка. Но Сара дико талантливая. Ты знаешь, когда она творит и у нее случается затык, она начинает жрать. Сметает все, что попадается на пути. Ближайшие магазины опустошаются. А когда все хорошо и коллекция готова, она начинает пить, потому что боится, что не придумает следующую. Соответственно, она ужасно выглядит, из-за этого комплексует, с клиентами не общается. В общем, талант компенсирует куча проблем. Поэтому она и не раскрученная. У нее офигенно симпатичная помощница, которая ведет ее дела. Но сейчас она улетела в Индию, в отпуск. Это она, кстати, меня познакомила с Сарой. Пришла к ней недавно и пытается помочь. Может, все и наладится… С ней она как-то получше себя чувствует. Сюз, а давай сходим вечером куда-нибудь. – Они стояли на углу дома.

– Нет, извини. Надо завершить перед отъездом кучу дел.

– Вот всегда у тебя дела!

– Так получается. Ой, прости, вот мой трамвай. Я побежала. – И Сюзи прыгнула в вагон.

Дрю – симпатичный и вроде неплохой парень, но ей совсем не хотелось начинать никаких романов. Пару месяцев назад она рассталась с бойфрендом и не собиралась вступать в отношения вновь, пока не определится с собой. Больше всего на свете ей хотелось узнать и выстроить себя: кто она есть на самом деле, изучить свои возможности, лучше писать, безупречно разбираться в искусстве, определить все интересы, узнать что-нибудь такое, чего она никогда не знала, в конце концов научиться кататься на сноуборде этой зимой, но только ей хотелось все это делать одной. Пока. Потому что друг ей все-таки мешал, не давая необходимой свободы и личного пространства. Чуть позднее она найдет себе идеального парня, но не сейчас. Сейчас у нее другие планы на жизнь, и она не будет размениваться ни на каких Дрю. В конце концов, ей всего двадцать пять лет!

Вечером через два дня Сюзи приехала к Саре за костюмом. После разговора с приятелем она относилась к ней совершенно по-другому. Сюзи застала Сару за поеданием гамбургеров. На столе стоял большой пакет из фастфудовской сети. В студии царил беспорядок, созданный обертками, бумажками, пакетами и коробками из-под заказанной на дом еды. Затык был налицо.

– Хочешь? – спросила Сара, роняя крошки изо рта. Так же, как она не вынимала в первую их встречу изо рта самокрутку, точно так же все время, пока Сюзи у нее была, та постоянно жевала. Ей было очень жаль Сару.

– А что, твоя помощница еще не приехала?

– Через пару дней, – запихивая в рот очередной кусок, промычала создательница прекрасного белого кожаного костюма, который Сюзи уже держала у себя на коленях в пакете.

– Сара, если я могу тебе чем-нибудь помочь, просто поболтать, звони, хорошо? Завтра вечером твой великолепный наряд будет кататься по Парижу. Я вставлю в волосы белые цветы. – Она поднялась.

– Спасибо. – Сара закрыла за ней дверь и расплакалась: «Ничего, ничего не выходит. Почему, почему я такая невезучая?!» Она схватила кусок черного раскроенного атласа со стола и в бешенстве стала топтать его ногами. Вдруг остановилась. «И зачем я дала Сюзи именно этот костюм? В прошлом году невеста в таком же разбилась на мотоцикле. Зачем же я ей его отдала?! Зачем я его вообще показала?!» Сара бросилась к телефону.

Сюзи вышла от Сары и выключила мобильный. Все! Надо настроиться на поездку и хорошенько выспаться! Выезжать на рассвете. Утром она получила несколько эсэмэсок: звонок от мамы, два от Дрю и четыре от Сары.

– Странно… Столько звонков?! Ну ладно, сейчас очень рано. Позже перезвоню. – Через час Сюзи мчалась по направлению к Риму.

Из личных записок доктора. Отрывок № 7.

Серебрянка, 1914 год

Наконец получил я чудесное письмо, сообщающее о приезде моего друга, талантливого художника и мистика Филиппо Новелли. Петр Николаевич писал: «В тот день стоял такой сильный туман, что все подивились, как он нашел дорогу». Петруша в детстве часто живал в Италии, потому общение с художником не составляло особого труда. А Новелли, обладая тонкой душой и нежным сердцем, очень скоро понял, как одинок и несчастен Пьетро, как он называл его на свой итальянский манер, и, не став сетовать на мой внезапный отъезд, остался в усадьбе.

Из переписки узнал я, что устроил его Владимирский в зимнем саду и «обеденный стол теперь завален эскизами, набросками, чертежами; заляпан красками и чернилами; повсюду валяются кисти; перья торчат из невысыхающей чернильницы». Я понимал, что там кипела работа, и над всем этим великолепным развалом мое воображение рисовало сизый дымок от пронизанного солнцем чая. Оказалось, и кофием по утрам баловались тоже. Итальянец любил жить с комфортом и кофий научил камердинера варить отменный, больше никому не давал содержимое своей латунной коробки; «зерна молол сам в маленькой деревянной мельничке с бронзовой ручкой». Я читал и ощущал как наяву, что весь дом наполняется кофейным ароматом, внося в него праздник.

Очень меня позабавили описания его мучений «… без вина и сыра. Но приспособился пить водку и огурец при этом смачно откусывает… Бедный художник от тоски по жаркому солнышку гоняется по сеновалам за девками, и они зовут его ласково Филей, а он ругательски ругает российских комаров…» Смеялся я и над тем, что научил он господскую повариху делать домашнюю лапшу и подливку из помидоров, украв их с клумбы, где они зрели в окружении белых ромашек. «Помидоры для красоты – это кощунство», – возмущался он, шинкуя их большим кухонным ножом.

Я хорошо знал окрестности усадьбы и без труда мог представить, как Новелли «блуждал по ближним холмам с коробочкой красок и бумажками своими, все рисовал, все акварелил. Были им писаны холмистые горизонты и облака над ними в английском стиле; одинокие сосны на вершинах этих холмов, отдельные листья, полевые цветы и многочисленные виды опоясывающей озеро липовой аллеи». В одном из писем Филиппо прислал чудесный эскиз Орешковой поляны. «Я узнал, что здесь нашли синьору Марию. Я смотрел туда, на солнечную спокойную опушку, и уже сворачивал с тропинки, но спотыкался о корни, ветки хлестали по лицу, поднялся неожиданно ветер и не давал дышать. Странное состояние». Бедный Новелли! Для него это было лишь странным состоянием. Эту великолепную акварель я подарил художнику, который снимал дачу в соседнем селе. Подарил! Я не мог видеть этот тайный для нас с Марией Афанасьевной уголок леса. Вспоминал я лунные ночи там, а самое страшное, что это были те самые кусты, под которыми нашли ее мертвой.

Однако Петр Николаевич писал и о грустном. Что забродили безумные мысли: «возвести часовенку в конце сада, да с подземельем просторным и сухим, для их семейного склепа; там будут четыре постамента с мраморными гробами; подземный ход, соединяющий склеп с Марусиным гротом на берегу озера; от зимней веранды к будущей часовне высадить аллею шиповника».

Работа, судя по новостям, шла быстро. Итальянец был заворожен умельцами городка до такой степени, что просто принудил князя переложить паркет в комнатах дочек; обновить витражи зимнего сада; на крыше его сделать балкон с резными балясинками, «а вход на балкон прорубили с лестничной площадки, отчего все пространство над лестницей углубилось и засветилось. Спрашивал он меня про заложенную дверь, но я ответил, чтобы не думал о ней: нет никакой двери и никакой комнаты».

…Накануне самого страшного года в жизни Петра Николаевича начались работы по строительству часовни. Как строить закончили, так и пришли к нему беды. Старшую дочь Поленьку притащила лошадь всю избитую, нога в стремени. Приволокла и у дома остановилась как вкопанная. Вскоре и вторая, Грунечка, пошла по землянику да с песчаного обрыва оступилась и была засыпана оползнем, еле нашли.

Филиппо написал мне, что изваял две скульптуры, которые и поставили в доме у подножия лестницы.

Сам же итальянец растворился совершенно в прелести этого места. Бродил, завороженный, и забыл то, зачем приехал, зачем звал я его туда, как страстно писал я ему, что магия этих мест напоминает колдовские туринские места. Я думал, он найдет разгадку! А он, блуждая холмами и лесами, все глубже уходил в состояние забытья и как бы несуществования, и все больше затягивало его это место, наматывались дни ниточкой на веретено. Так прошли два года, мы и ахнуть не успел.

Был момент, когда он писал мне, что вдруг осознал, что попал в плен и не в силах противостоять этому ощущению запрета, этой странной энергии, этим изменяющимся ощущениям. «Подумать только, – писал он мне. – Я оставил в Италии беременную жену, считал, что обернусь быстро и к родам буду дома… Не знаю, что со мной! Все – наваждение…» Прочитав эти строки, я ощутил, что чувство вины переполняет меня. Зачем я пригласил его? Зачем я заменил им себя подле Пети? Быть может, я разрушил его семью? Какой ужас и стыд! Но я не мог поступить иначе, был ее приказ уехать. Только пока я не понял – зачем, что я должен делать дальше?

Стоп! Зачем я все это пишу? Не эти скудные дни и чувства надо оставлять для памяти! Надо писать о ней! О ее красоте! О ее глубине! Но не могу я найти слова и их волшебное соединение, чтобы описать Машеньку! Боль потери еще смешивает краски, они не прозрачны и размыты… растворены во времени и смерти. А время и смерть границ не имеют…

Глава 17. Свадьба

Париж, наше время

Только в Париже Сюзи отрывалась по-настоящему. Нигде и никогда ей не бывало так весело, как в этом городе. Она летела по автотрассе, предвкушая встречу со своими друзьями. С парочкой Ванессой и Жан-Полем она познакомилась несколько лет назад, еще учась в академии, на какой-то фотовыставке современного искусства. Они были старше ее лет на десять, но Сюзи вообще никогда не любила ровесников. Дети богатых родителей, они всю свою жизнь посвящали искусству, были просто помешаны на нем, так же как и Сюзи. У них была своя сеть галерей, они выпускали журнал, где иногда публиковали и статьи Сюзи, коллекционировали картины и активно помогали продвигаться молодым талантливым художникам. С ними можно было угореть от смеха, узнать очередную порцию нового и интересного, мотаться по разным – именитым и не очень – гостям, обойти пешком половину Парижа, есть самую вкусную еду в неизвестных ресторанчиках, потом сидеть под одним из мостов и поить местных клошаров кальвадосом, курить и болтать с ними до рассвета, упиться самим, а утром оживляться холодным брютом в их огромной квартире на берегу Сены и пойти завтракать в кафе только что испеченными круассанами.

– Аморе! Шикарно выглядишь, – на итальянский манер, но с журчащим французским «р» приветствовала ее Ванесса, обняла и расцеловала. – Ну наконец-то! Мы так соскучились! Твоя комната готова, перекусить там кое-что есть на столике, иди отдыхай, ближе к ночи идем на свадьбу.

– Ночью? На свадьбу?! – Сюзи выкарабкалась из ее объятий. – Но мне даже нечего надеть!

– Ну да, по-моему креативно! Ну не совсем ночью, к девяти часам. Все будет происходить в большом парке. Наденешь что-нибудь из моего. Подарок ото всех уже есть. Я убегаю на встречу, дорогая, а Жан уже уехал в офис. Так что давай сама. Ты же все знаешь! – тараторила она, параллельно обвязывая вокруг ног шнурки от босоножек со здоровенной танкеткой, а когда распрямилась, стала гораздо выше Сюзи и засмеялась. – Платье вечером подберем, а можешь сама в шкафу порыться.

– Ой! А мне ведь, кажется, есть что надеть.

– Ну и круто! Ты же на мотоцикле?! Возьмешь меня? Ладно, все вечером, все вечером, моя дорогая! Отдыхай.

Закрыв за подругой дверь, Сюзи отправилась в свою комнату, которую так любила! В первый приезд ей предложили две на выбор. Одну попросторнее, а вторую, эту – до самого потолка заваленную альбомами по искусству, завешенную и заставленную по стенам картинами. Маленькую, уютную, с темно-синими обоями в темно-золотистых королевских лилиях, большой кроватью, торшером с матерчатым темно-лиловым абажуром с кисточками и низким столиком на толстеньких гнутых ножках. Окном служила дверь, открывавшаяся на маленький ажурный балкончик, по размеру подходящий только для пышных гераней, которые на нем росли. И если раскрыть тяжелые, болотного цвета гардины, то открывался вид на Сену и кусочек старого Парижа. «Ох, надо же Саре перезвонить, сказать, что я добралась!» Она набрала номер:

– Сюзи! Ну наконец-то!

– Сара! Что такое?! – Она улыбнулась. – Я добралась. Все хорошо!

– Я только хотела спросить, ты в костюме?

– Нет, ехала так. Но вот сегодня на неожиданную свадьбу, представляешь, пойду в нем.

– Сюзи, ты не обижайся только. Я просто подумала – не надо в нем по трассе ездить. Ну вдруг испортится и все такое…

– Сара, ну ты что, не переживай. Не испортится твой наряд. Я же аккуратная!

Поболтав еще пару минут, они попрощались. «Странно, – подытожила уже сама себе Сюзи, – что на нее нашло?»

На подносике стояла бутылка минеральной воды, красное вино, багет и тарелка с сыром и тонко нарезанной колбасой, которая распространяла умопомрачительный запах. Сюзи засмеялась:

– Отдых начинается!

На столике в белой пузатой вазе стоял огромный букет высоких красных пионов. Сюзи, улыбаясь до ушей, благодарно вздохнула, быстро приняла душ и упала на кровать. Съела бутерброд, выпила немного вина и, едва пробормотав «Какое счастье!» – заснула.

На подъезде к парку скопилась куча машин. Ванесса поехала с Сюзи на мотоцикле, а Жан – на своей новой спортивной «Пежо». Сюзи нарядилась в белый кожаный костюм Сары. Ванессе он ужасно понравился. Белый гипюровый воротник, высокий и поднятый, как на королевском платье, и расшитый жемчужинами, и такие же кружевные манжеты немного мешали управлять, но были необычайно красивы. В конце концов, костюм был рассчитан на то, что невеста поедет сзади, обняв жениха, поэтому такие манжеты вполне уместны. В отличие от машин, их пропустили внутрь парка. Они медленно ехали по гравиевой дорожке, деревья вдоль которой были увиты разноцветными лентами и гирляндами, которые уже горели в ожидании предстоящих сумерек.

– Как красиво! – Крутили головами в разные стороны девушки.

Припарковались на небольшой площадке. Рядом стояли еще несколько мотоциклов и скутеров. Некоторые знакомые из гостей, находившихся поблизости, подошли поздороваться с Ванессой и стали разглядывать наряд и расспрашивать подробности, особенно девушки. Сюзи щедро поделилась с любопытствующими визитками Сары. Они прошли к столам с закусками, покрытым тонкими белыми скатертями и накрытым прямо под большими деревьями на идеально ровном газоне. На самих столах и вокруг в больших напольных вазах колыхалось море разноцветных восхитительных цветов. Ванесса рассказывала Сюзи, кто есть кто из тех, кого сама знала. Вскоре на черном блестящем лимузине подъехали жених с невестой.

– Ва, а кто женится-то, я забыла спросить?

– Один наш очень хороший друг с русским именем Александр. Удивительно, что ты до сих пор с ним не знакома! Ну, вот сегодня и познакомишься. Талантливейший ювелир!

– Понятно. – Сюзи закинула в рот очередную тарталетку. С утра она успела дико проголодаться.

– А невеста?

– Просто очень красивая девушка, бывшая фотомодель, а теперь – дизайнер интерьеров. К счастью, неглупая и очень хорошая. Зовут тоже по-русски – Наташа.

Невеста действительно оказалась прекрасной. Жених и лицом, и ростом уступал ей, но когда после торжественной части Сюзи удалось с ними немного пообщаться, она быстро признала, что это замечательная пара, очень любящая друг друга. Очень хотелось поговорить с ними подольше, и, к ее радости, на следующий день Александр пригласил их прийти к себе, потому что остальные гости тоже все наперебой хотели общаться с молодыми, которые были, к слову сказать, уже не совсем молоды. Но если бы подруга не сказала, что они ровесники ее и Жана, Сюзи бы никогда не догадалась. В общем, было весело и интересно. Друзья переводили ее от одной компашки к другой, а в двенадцать ночи небо над парижским парком взорвал огненный фейерверк.

С утра погода испортилась, зарядил дождь и лил целый день, не прекращая. По Сене расходились круги, и герани стали очень яркими, будто сделанными из пластмассы. Вечером поехали в гости в пригород Парижа, в небольшой замок на берегу озера. Долго сидели на веранде и болтали, наслаждаясь свежим сырым воздухом из сада. Розовые, синие и фиолетовые кусты гортензий были будто нарисованы акварелью на свинцовом небе. Пахло мхом, мокрой листвой и цветами.

– У вас очень, очень красиво. – Сюзи с наслаждением отпивала из бокала какое-то потрясающее на вкус вино.

– Сюзи, а на тебе вчера был прекрасный костюм! – сказала Наташа. – Если бы я только могла такое придумать, я бы предложила Алексу сделать байкерскую свадьбу. Но у нас еще много знакомых неженатых пар, так что не все потеряно. В коллекции же есть мужские варианты?

Сюзи и ей дала визитку Сары. Она радовалась, что может помочь своей недавней знакомой и ее одежда производит на всех такое впечатление. Может, Сара побольше поверит в себя, если у нее начнут заказывать одежду клиенты из Франции. А потом, возможно, и из Италии. Ей самой дико нравился костюм, она настолько слилась с ним во время свадьбы, что не хотела снимать его вовсе. Но сегодня утром Ва велела отдать костюм в чистку, уже сейчас его, кстати, должны были доставить консьержу. Завтра наденет его и поедет дальше. В Риме уже забронирован номер в чудесной маленькой гостинице.

– Кстати, о коллекциях, Алекс, может, покажешь нам свои шедевры? – вступила в разговор разомлевшая в кресле, закутанная в плед Ванесса.

– Обязательно. С минуты на минуту должна подъехать русская пара, очень богатые люди. Мои постоянные клиенты. Вот дождемся, и все вместе пойдем.

Пара из России оказалась на удивление милой и очень дружелюбной и, по всей видимости, действительно богатой, поскольку украшения Алекса стоили очень дорого. Сами в простеньких джинсах, кедах и майках. «Зара», – отметила Сюзи, – не выпендриваются. А то зажиточные русские часто любят на себя всякого понацеплять». На пальцах у Лики, правда, были надеты очень красивые и явно дорогие кольца. Парочка уже несколько лет назад купила дом на Лазурке.

– Вы знаете, после Лазурки у меня такая кожа хорошая, как у девочки, а в Москву приезжаю, и все – сморщенная старуха! – объяснила Лика причину покупки недвижимости.

Но, несмотря на то что каждый год они приезжали сюда, с ними была переводчица, фактурная длинноволосая брюнетка Татьяна. Долго сидели за столом, уже по-серьезному, с горячим и десертами. Лика и Андрей оказались очень веселыми и разговорчивыми. Татьяна только успевала за ними переводить. Сама же Татьяна оказалась переводчиком с многолетним стажем и, что называется, нарасхват. На вопрос Сюзи она рассказала, что сама из Москвы, у нее там муж-бизнесмен и сын, который ему помогает. И что они у нее совсем заброшенные, потому что очень много времени ей приходится проводить в Париже.

– Правда, сейчас они уехали в Италию. Кажется, в Турин или поблизости! – добавила она.

– Вау! Классно! Я тоже еду в Италию. Только в Рим. Но, может быть, проеду через Турин.

Наевшись, наболтавшись и насмеявшись, они пошли выпить дижестив в гостиную, чтобы потом посмотреть и что-нибудь приобрести, что называется, «из первых рук» из последней коллекции Алекса. И в итоге приобрели два кольца и браслет. Ювелир пребывал в прекрасном настроении и пригласил всех к себе в святая святых – рабочий кабинет – показать эскизы и несколько уже сделанных украшений из будущей коллекции.

– Посвящается России, мистической и непознанной, – уточнил он, доставая рисунки и украшения. – Я много работал в архивах с разными документами, и вдохновило меня на создание этой коллекции одно прекрасное ожерелье… – начал Алекс свой рассказ.

Домой засобирались ближе к трем часам ночи. Потом долго прощались уже на пороге, все пьяные и страшно довольные друг другом и прекрасным вечером. А в шесть утра молодожены уже должны были ехать в аэропорт, чтобы отправиться в свадебное путешествие. Возбужденная историей «русской» коллекции Лика взяла с Алекса честное пионерское – она несколько минут учила его правильно произносить это словосочетание, а потом Таня объясняла, какую ответственность ювелир берет на себя, произнеся его вслух и при свидетелях, – что первый экземпляр, который будет готов для продажи, что бы это ни было: кольцо, подвеска, серьги, да пусть хоть даже само ожерелье – из этой коллекции, обязательно достанется ей. Алекс не возражал. Дома Сюзи рухнула на кровать и моментально заснула. Завтра утром она уже поедет по направлению к Дижону, следующая остановка Лион, потом… может быть, все-таки Турин, да Турин – только на пару часиков, пообедать где-нибудь в центре, затем обязательно Флоренция и, наконец, долгожданный Рим. И, самое главное, скоро сбудется ее мечта!

Глава 18. Вонючка

Москва, 1981 год

Павлик Акимов, снова благодаря папе, оказался в одной английской спецшколе вместе с Ритой и Генкой. Андрею Ильичу для этого пришлось неофициально пожертвовать ощутимую сумму «на ремонт и общественные нужды». Зато первого сентября он удовлетворенно отмечал, что, похоже, очень, очень приличные люди собрались на утренней торжественной линейке. Он учтиво кивнул и деликатно улыбнулся Генкиному папе, своему начальнику. Подобным же образом раскланялся еще с несколькими лицами, знакомыми по детскому садику. Когда первоклассники выстроились парами – Павлик, замешкавшись, оказался последним в строю с какой-то сопливой, заплаканной девочкой Женей, – отец, находившийся в приподнятом настроении, подошел к нему и похлопал по плечу:

– Ну давай, сынок, не опозорь семью! Чтобы не пришлось за тебя краснеть.

Вместе с Женей они оказались в левом ряду у стены за задней партой. Пока учительница произносила торжественную речь, Женя всхлипывала.

– Ты чего ревешь? – спросил Павлик шепотом.

– Боюсь.

– Ну, ты даешь, это же школа, чего ее бояться!

– Та-а-ак… Павел Акимов, если я не ошибаюсь! Ну-ка встань! Что же, позволь спросить, будет дальше, если ты свой первый день в школе, первый урок начинаешь с такого непозволительного поведения?! Мне что, сразу жаловаться твоему отцу? Думаю, он очень расстроится. А может быть, ты уже все знаешь про школу и то, что я сейчас говорю, тебе не интересно? Тогда можешь выйти из класса и не мешать другим детям.

– Нина Григорьевна… – Павлик покраснел и взволнованно пытался вытереть друг о друга вспотевшие ладони.

– Я – Нина Георгиевна! Посмотрите на него, ребята! Он даже не удосужился выучить имя своей первой учительницы.

– Нина Георгиевна, простите, пожалуйста. Я больше так не буду! Не говорите только папе, пожалуйста.

– Хорошо, Акимов. Садись. Но если еще раз…

Павлик едва сдерживал слезы, в горле стоял ком. Зато перепуганная Женя успокоилась, выпрямилась и примерно сложила руки перед собой. Нина Георгиевна продолжила речь.

Время шло, дети осваивались, потихоньку приглядывались друг к другу. Павлик несколько раз делал попытки поболтать с Геной и с Ритой, но они прерывали разговор и уходили к своим новым школьным знакомым. Еще у них в классе был задира с милой фамилией Кроликов. Действовал Кроликов исподтишка. То ручку стырит у кого-нибудь перед уроком, то тетрадку спрячет. И главное, учительница только слегка журила его и называла «резвым и шаловливым». У Кроликова даже было «правило чести»: никогда не трогать тех, к кому Нина Георгиевна испытывает особое благоволение. И они хулигана не боялись. А самой главной жертвой Кроликова стал, конечно же, Павлик. Да и сидел Кроликов прямо перед ним – очень удобно. Однажды Павлик не выдержал и пожаловался. Нина Георгиевна посмотрела на него укоризненно и покачала головой:

– А ты, оказывается, еще и трус, и ябеда!

Она тоже почувствовала в Павлике жертву и выступала с Кроликовым заодно. Конечно, когда почти все первоклашки их суперэлитной школы – дети важных людей, а те, про кого неизвестно, могут ими оказаться, приходится все время быть настороже, чтобы не ляпнуть чего лишнего, – с этим, по крайней мере, все известно. Можно расслабиться. К тому же с первого урока стало ясно, что он правда вон какой неприятный парень оказался, да к тому же и ябеда, оправдывала себя Нина Георгиевна. Пару раз она сталкивалась с тем, что у какого-нибудь ребенка вроде и родители простые совсем, а дед – полковник какой-нибудь. И потом следовали неприятности. И главное, ничего такого – двойку поставила заслуженную или к директору отправила за то, что не слушал на уроке. А потом раз – тот же директор ее вызывает и начинается: «Ну что же вы, Нина Георгиевна…»

С Павликом все ясно – папаша-бухгалтер умолял взять отпрыска в их школу, да еще и сам сказал: если что – незамедлительно сообщайте, разберемся в лучшем виде. Но она пока подождет. Не злыдня же она какая, в конце концов! Хотя проблемный, явно проблемный! А не надо потому что рубить сук не по себе. Пошел бы в обычную школу. А сейчас подрастут, начнется зависть, соперничество по отношению к более удачливым одноклассникам. Она за свой многолетний учительский опыт с таким поведением у детишек простолюдинов частенько сталкивалась.

А Павлик между тем старался вести себя тише воды, ниже травы… В то время как ребята и девчонки играли и вовсю обменивались фантиками, календариками, монетками, марками и всякой другой детской мелочью, он общался только с соседкой, да и то по урокам, и сближаться с другими ребятами боялся из страха, что его отвергнут. Женя училась еле-еле, а Павлику учеба давалась хорошо и легко. Этот факт, кстати, сильно раздражал учительницу. Она сформулировала и свято поверила в то, что «Павлик – плохой и невоспитанный мальчик», а его смышленая голова и хорошая память неудобно нарушали стройную концепцию. Поэтому пятерки Нина Георгиевна ставила, сложив ротик гузкой, но что делать, когда ни одной ошибки, помаркам радовалась даже небольшим – за них можно уже поставить четверку, да и вовсе не заслуженные тройки Павлику тоже приходилось получать периодически. Но он молчал, хотя дома отец ругал его на чем свет стоит даже за пресловутые четверки:

– Чувствовал, что нельзя тебя отправлять учиться с приличными детьми! Хотел человека из тебя сделать. Да, видно, не получится из тебя человек! На заводе у станка тебе место, а лучше – дворником!

От слабых попыток сына оправдаться он бесился еще больше. В общем, Павлик старался молчать всегда; и в школе, даже тогда, когда очень хотелось в туалет, он предпочитал терпеть до конца урока, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимания.

– Ну что, сынок, кого будем приглашать на день рождения? Нашел себе друзей? – спросил как-то слишком бодро отец в преддверии восьмилетия. Павлик вдруг осознал в тот момент, что никто из класса не разу не позвал его. Потом подумал: «Может, Женю или Риту с Геной, может, таким образом удастся подружиться вновь, как тогда, в детском саду».

– Я подумаю, пап.

– Давай, давай, сынок. У нас и заказики подоспеют. И мать что-нибудь в «Березке» отоварит. В общем, не бойся, все будет как у людей. И родителей ребят пригласить не забудь. Надеюсь, что друзья твои из приличных.

На перемене Павлик подошел к Рите.

– Ой, а мы в эти выходные уезжаем, – ответила Рита, не проявив никакого интереса, и убежала к подружкам.

Примерно такой же ответ мальчик получил и от Гены. Женю он приглашать не стал.

– Пап, может, без дня рождения обойдемся? – сказал Павлик вечером отцу.

– То есть как это? Мы с матерью уже готовимся. Тебе что, некого позвать?

– Я просто не хочу. – И, заметив, как лицо отца становится злым, добавил: – Некого.

– Понятно, – засопел Акимов-старший. – Никто не хочет дружить с таким недоделком. Надо было тебя в районную школу матерщинников отдавать. Вот там бы ты себе завел друзей. Таких же остолопов без будущего. А потом вместе в ПТУ! Отец старался, договаривался…

Решив не дожидаться, пока отец окончательно заведется, Павлик пошел в свою комнату:

– Пап, извини, мне уроки надо делать.

Он был очень грустный, и отец все-таки немного охолонился, добавив вслед:

– Толк бы только был с этих деланий. Ладно, может, еще подружится с приличными ребятами! Маленький еще. Не понимает.

Павлику было тяжело постоянно находиться в таком напряжении. Несколько раз он попытался заболеть, потому что, несмотря на то, что в детском саду он болел довольно часто, в школе почему-то этого не случалось. Он безрезультатно ел мороженое на морозе, подставлял голову под капель, снимал на улице шапку, расстегивал куртку. Ничего не помогало. Как-то на перемене, стоя у окна, он услышал разговор двух старших ребят:

– Блин, эта контрольная на носу, а я вообще ничего не знаю. Если поставят двойку, мать убьет.

– Да наешься соленых огурцов с кефиром или селедки с молоком! Два дня дома считай обеспечены. Так скрутит, что мало не покажется!

Вечером, когда родители увлеклись передачей «Что? Где? Когда?», Павлик пошел на кухню и, порывшись в холодильнике, нашел все необходимое для того, чтобы обеспечить себе два дня дома в одиночестве. Только он не стал выбирать или-или, а решил для верности употребить все. Ночью он лежал в кровати и ждал, когда же скрутит. Однако так и заснул, не дождавшись. Утром живот тоже не подавал никаких признаков расстройства. Выйдя к столу, Павлик все же на всякий случай решил пожаловаться на боль, хотя знал, что без явной причины с родителями этот номер, скорее всего, не пройдет. Однако он уже так настроился, что ему удастся побыть дома, что решил попробовать:

– Мам, у меня что-то живот болит.

– Что у тебя с животом?

– Не знаю, крутит что-то.

– Не говори ерунды! Тань, небось в школу идти не хочет. Давай ешь свой бутерброд и марш учиться.

– Может, и правда болит?

– Ты не помнишь, когда в саду болел, от унитаза не отходил, его рвало, и он лежал в кровати. Так что давай, давай… – Он кивнул Павлику на его завтрак.

«Действительно, надо было лечь», – подумал Павлик, съел бутерброд с колбасой, запил горячим чаем с молоком и отправился в школу. Первый раз его прихватило в раздевалке. Думал, что все – сейчас прямо здесь и случится. Однако отпустило. Он выдохнул и пошел в класс.

К концу урока спазм снова повторился, и в этот раз он был такой сильный, что Павлик весь покрылся испариной. Склонившись над тетрадкой, в которую они записывали упражнение по русскому, он старался медленно и глубоко дышать. Женя тоже оторвалась от задания:

– Павлик, ты чего?

– Ничего, ничего, сейчас пройдет. Пиши.

Он на самом деле надеялся, что все пройдет. В первый раз же обошлось! Вот сейчас закончится урок, и он отправится домой. Можно даже сходить к медсестре, чтобы она написала ему освобождение. Чуть-чуть потерпеть.

Женя не унималась:

– Ты белый весь. Может, врача нужно позвать?

– Отстань! – рявкнул Павлик достаточно громко. Сил терпеть уже не было никаких.

– Нина Георгиевна! – Поднял руку Кроликов, которому упражнение давалось с трудом. – А что Акимов с Дроздовой там шепчутся, не дают упражнение писать?! – заныл он.

– Так! – Учительница подорвалась со своего места, обрадовавшись лишнему поводу прищучить парня. – Акимов, опять мешаешь классу работать и Женю с толку сбиваешь! Ну-ка встань!

– Я не могу, – выдавил Павлик.

– Ему плохо, кажется, – тихонько встряла Женя.

– Ах, не может он! Отца к директору вызову, сразу сможешь. А ты не защищай! Нашлась адвокатша! Болтать на уроке он может, а встать не может. Ну-ка, вставай быстро! – И она рванула к нему через класс. Кроликов с интересом наблюдал.

Павлик встал, почувствовал, как теплая жидкость потекла по его ногам, и заплакал.

Запах моментально распространился по классу.

– Акимов обосрался! – торжествующе завопил Кроликов, и по классу прокатился смех.

Нина Георгиевна остановилась. Женя неожиданно вскочила со своего места и толкнула Кроликова:

– Ты что, дурак! – и ударила его книжкой по голове, отчего сама испугалась и села обратно на свое место.

– Нина Георгиевна, а чего она дерется!

В этот момент прозвенел звонок.

– Акимов, иди в туалет и домой! А вы все быстро на перемену. – Учительница пошла открывать окна.

Павлик идти не мог, он стоял и плакал. Некоторые ребята и девочки поднялись и выбежали со смехом в коридор, затыкая носы и оборачиваясь на одноклассника. Те, кому было любопытно развитие событий, остались. Кроликов заткнул нос, а другой рукой тыкал пальцем в Павлика и гундосо шептал, чтобы не слышала учительница:

– Фу! Вонючка! Обосрался, обосрался! Никто с тобой дружить не хочет, потому что ты воняешь. Пашка – в трусах какашка!

Вдруг Павлик, собрав последние остатки сил, схватил стул, накинулся на Кроликова и стал лупить, не понимая куда. Подстрекатель пару раз увернулся, а потом побежал вон из класса, крича:

– Нина Георгиевна, помогите! Вонючка с ума сошел! – Однако Павлик все же успел пару раз сильно заехать ему по рукам, которыми он защищался.

Нина Георгиевна, вся красная, успела схватить его сзади и держала:

– Отпусти стул, кому сказала, отпусти! Бандит настоящий! Быстро вымыл за собой пол и отца в школу! – Закончив визжать, она кинула в Павлика мокрой тряпкой и, оправляя волосы, отправилась смотреть, как себя чувствует избитый племянник главврача санэпидемстанции, курирующей их школу, а затем – срочно к директору.

– Тебе помочь? – Вытирающая рукавом сопли и слезы Женя, все это время остававшаяся незамеченной в уголке, подняла тряпку. Под Павликом большими потоками вырисовывалась коричневая вонючая размазня.

– Да отстань ты! Из-за тебя все!

Женя расплакалась и тоже вылетела из класса. Павлик, рыдая, вытирал пол. В класс зашли Нина Георгиевна с директором.

– М-да-а-а… Скандал, конечно, будет. Ты зачем стулом-то его бил? Хоть бы руками. Хорошо, Женя сказала, что он первый издеваться начал. Нина Георгиевна-то не слышала, как он обзывался. А потом ребята, кто рядом был, подтвердили. Но у него синяки на руках, все равно твоего отца придется вызывать.

Павлик молча продолжал мыть пол.

– Я постараюсь смягчить, как смогу. А что же ты руку не поднял сказать, что хочешь в туалет?

Павлик тер линолеум.

– Ладно. На вот тренировочные тебе, мокрое полотенце и пакет – штаны уберешь. Оботрись и иди домой. Я уборщицу позвала.

Павлик вышел из класса. Первое, что он увидел – это надменное лицо Риты, которая, бросив на него брезгливый взгляд, отвернулась к подружкам, и они начали шушукаться и хихикать. Два больших белых банта на ее длинных хвостах покачивались в такт смеху.

Целую неделю мальчик не ходил в школу, и, несмотря на разнос отца, это было прекрасное время. Скандал был нешуточный. Павлика чуть не исключили из школы, о чем он на самом деле мечтал. Но этого не случилось. Директриса, пожалев Павлика, как могла; извинялась перед родителями Кроликова, и те, зная о вредном характере сына, все же смягчились. К тому же и «ранения» были не ахти какие, так, пара синяков. Андрей Ильич также сделал все возможное, чтобы замять скандал. Даже Нина Георгиевна подобрела и перестала ставить мальчику тройки. Он продолжал учиться лучше всех в классе, не считая некоторых девчонок, в том числе Риту. Хорошая учеба была единственным щитом от враждебного к нему окружающего мира. Хотя неожиданно некоторые одноклассники начали с ним общаться, вот только он не очень хотел. Многие ребята в глубине души ему нравились, особенно Рита. Но он все равно им всем завидовал, и боялся их, и ненавидел. Рита, кстати, никаких попыток сблизиться с ним не проявляла. Кличка Вонючка прилепилась к нему на несколько лет, хотя почти всегда называли его так за спиной и больше уже даже как-то по привычке. Возможно, она так и осталась бы до окончания школы или просто забылась, если бы на поверхность не всплыл «водитель».

Из личных записок доктора.

Последняя запись, сделанная до пожара

Серебрянка, 1915 год

Сегодня произошло событие, которое выбило меня из реальности. Перед самым моим отъездом, когда пили в последний раз чай на веранде, Петя вдруг вышел и вернулся с небольшой книгой. Это был французский роман.

– Дарю тебе ее, друг мой! В ней заключена моя глубокая тайна.

– Спасибо, прочитаю с удовольствием, – ответил я, не придавая особо значения его словам.

Роман был довольно скучный, я откладывал его надолго, потом вновь принимался читать. Разгадки «тайны» моего друга я так и не находил. Наконец остались последние страницы, и сегодня я решил ее дочитать. Дойдя до финала, я увидел, что два последних листа склеились. Освободив их ножичком, я разъединил страницы, и два листочка, написанные рукой моего друга, выпали из томика.

«Я больше не могу без нее. Я все приготовил. Окно ее забито. Я решился. Сегодня самый лучший день для этого. Сегодня жатва. В окрестностях и в доме никого нет. Я принесу ее домой, и она будет рядом всегда…»

«Удивительно, но мне кажется, что она за три месяца совсем не изменилась. Я посадил ее в любимое кресло у камина. Дверь закрыта на ключ. Завтра ее замуруют. Любимая моя Мария Афанасьевна! Негоже тебе лежать вдали от меня…»

У меня потемнело в глазах, и пришлось выпить лекарство. Значит ли это, что я столько времени приходил в дом, где она отдыхала в своей спальне? Боже! Что весь этот спектакль с также замурованной дверью Петиной спальни был разыгран для отвода глаз?! Он превосходно скрывал свою тайну! Ездил на кладбище, устроился жить в библиотеке, говоря, что из окна видит ее могилку на том берегу. А она все это время была рядом! Я не мог представить себе, как Петр Николаевич один сделал все это. Теперь я понял, зачем был поставлен полотняный шатер над могилой. Конечно, не для астр! Под его прикрытием он раскопал могилу, вынул (о ужас!) ее, положил, видимо, на повозку, прикрыв чем-нибудь, закопал могилу, отвез жену в дом, посадил в кресло и запер дверь навсегда! Я могу только предположить, как все это происходило. Сколько горя, сколько душевной боли!

Бедный Петя! Совсем один! Надо собраться и срочно поехать его навестить. И надо что-то решать с Новелли. Пора забирать его оттуда и отправлять домой в Италию. Надо бы и Петю взять к себе, но ведь не поедет! Приглашу погостить, а там видно будет, может, и останется.

Глава 19. Дорога

Трасса Лион – Турин, наше время

Сюзи открыла глаза. Все тело ныло и было облачено в мужскую пижаму. Сквозь слабый свет, проникающий из-за плотных штор, проступали очертания незнакомой комнаты. Еле слышно шумел кондиционер.

«Там рассвет или сумерки?» – подумала Сюзи и огляделась.

По всей видимости, обычная гостевая комната. Кровать, на которой она лежит. На стенах пара картин, кажется, неплохих – по привычке она оценила их профессиональным взглядом, – шкаф для одежды, комод с зеркалом. На тумбочке рядом – бутылка воды и стакан. Сбоку от большой входной двери – маленькая. Наверное, в туалетную комнату. Сюзи поднялась. На пуфике у кровати лежала пара чистых полотенец. Она тихонько подошла к двери, повернула ручку. Открыта. За ней коридор, устланный мягким ковром. Где-то рядом слышатся приглушенные мужские голоса. Девушка прокралась по ворсу, будто по толстому лесному мху. Подошла к лестничному пролету. Говорили внизу, по всей видимости, в холле. На итальянском. Сюзи замерла и прислушалась.

– Я проверил документы, нашел в кармане рюкзака – не поддельные. Больше у нее ничего не было, ни бумажника, ни телефона. Ну, только вещи какие-то. Полноправная гражданка Бельгии, никакая не проститутка. К тому же откуда у проститутки такой мотоцикл? Хорошо, что сразу не стал никому звонить…

У Сюзи внутри просто все упало от страха. И в этот же самый момент она поняла, что в коридоре вместе с ней есть кто-то еще. Она медленно повернула голову и увидела рядом с собой молодую женщину с темным лицом и черными волосами, которая стояла и смотрела на нее. Сюзи еле сдержалась, чтобы не закричать изо всех сил. А та молча прошла мимо вниз по лестнице, уже не смотря на Сюзи, туда, где говорили мужчины. Дрожащая Сюзи вернулась в свою комнату и села на кровать, обхватив колени. В памяти стали всплывать события прошедшей ночи…

Она долго гуляла по Лиону, поднялась на вершину холма Фурвьер к своей любимой базилике. Сидела, пила кофе, наслаждаясь видом. По-прежнему стояла прохладная погода, но дождь не собирался, и она не смогла отказаться от соблазна надеть свой прекрасный белый костюм, который, как казалось, был сшит специально на нее. Мягкая белая кожа сливалась с ее телом и давала Сюзи такой комфорт, какой она не испытывала ни в одной другой одежде.

«Если можно влюбиться в костюм, как в человека, то я это, кажется, сделала», – смеялась Сюзи и гладила нежную кожу. Даже к длинным манжетам и торчащему воротничку она привыкла. Все на нее оборачиваются, какая она красивая в этом костюме. И наверное, ее лицо выражает полнейшее удовлетворение жизнью, а это нравится людям. Пребывая в таком приподнятом состоянии, она поняла, что совершенно не хочет спать и что ей не терпится поскорее добраться до Рима.

Был уже вечер, но она решила, что езды до Турина всего несколько часов, погода прекрасная, и она прямо сейчас сядет и поедет. Она отказалась от гостиницы и понеслась на своем мотоцикле в Италию вместе с заходящим солнцем. Уже стемнело, когда она заехала подзаправиться и поесть на бензоколонку.

– О, невеста, а чего без жениха? – приветствовала ее подвыпившая компания парней, неудачно решившая перекусить одновременно с ней. На их столе уже стояла батарея опустошенных бутылок. Сюзи напряглась и уже решила было выйти из кафе, когда один сказал:

– Да ладно, подруга, не бойся. Мы же шутим. Ешь спокойно!

Другой, еще не проглотив кусок гамбургера, с набитым ртом поспешил добавить:

– Да, да, извини, если напугали. Просто костюм такой классный. Да еще на мотоцикле! Сразу хочется познакомиться с такой крутой девушкой. Извини еще раз. – К концу тирады он наконец проглотил свой кусок.

– О’кей, о’кей, ничего страшного, – ответила вежливо Сюзи и стала делать заказ.

А парни отвернулись, стали разговаривать о чем-то своем и, казалось, совсем потеряли к ней интерес. Она подумала: «Вот уж действительно – стоило ли бояться? Просто молодые, веселые». Сюзи взяла сэндвич, кофе и колу и села за столик поодаль. Парень, который ее успокоил, через какое-то время встал.

– Ладно, схожу на дорожку, и поедем.

Сюзи обратила внимание, что перед ним тоже стоит кола, в отличие от других парней. Наверное, водитель. К тому времени, как парни вышли, Сюзи тоже успела подкрепиться и поехала дальше. Она не заметила, как следом за ней с темной боковой дорожки выехал подержанный черный «Рено».

Мотоцикл быстро несся по освещенной трассе, и после нужного указателя Сюзи свернула в сторону. Она выписала дугу и въехала на темный кусок дороги, ведущей в нужном направлении. Стало уже так темно, что ориентироваться можно было только по отражающим столбикам, попадающим в свет фар. Она сбавила скорость, и вдруг двигатель затарахтел и заглох.

– Черт! Что за ерунда! – Она остановилась, поставила мотоцикл на подножку и стала его осматривать. Потом попробовала завести еще раз. Он дернулся пару раз и снова заглох.

– Ну и местечко! – Сюзи огляделась вокруг.

Справа и слева лес. Посередине темная дорога. В это время на ней не было никаких признаков жизни. Стало очень страшно. Она еще раз повернула ключ в замке зажигания. Бесполезно. Порылась в сумочке, ища телефон. «Придется помощь вызывать. К тому же, как назло, жутко захотелось спать. Не надо было есть этот огромный сэндвич. Обошлась бы кофе». В этот момент послышался шорох шин по дорожному гравию. Сюзи покрутила головой и присела в неглубокую канавку. Машина затормозила. Правое переднее окно приоткрылось. Из него вылезла голова парня из кафе на бензоколонке.

– Эй, есть кто? – Девушка затаилась. Он открыл дверь и вышел из машины. С той же стороны с заднего сиденья вылез еще один. Он отошел немного в сторону, и Сюзи услышала громкое журчание почти рядом с собой.

– Дай фонарь. – Это был голос первого парня. На глаза у нее навернулись слезы. Луч фонаря стал шарить чуть дальше ее и перебрался в канавку, в которой она сидела.

– О! Невеста! Ты чего прячешься? Вылезай давай. Не бойся. – Сюзи поднялась, пытаясь унять трясучку. Бежать смысла нет: они на машине, все равно догонят. Водитель, судя по всему, единственный трезвый, не выходил. Оставшийся парень тоже сидел в машине.

– Да ты не бойся. Случилось чего? Может, мы сможем помочь?

– Мотор чего-то заглох.

– Давай, попробуй заведи.

Сюзи повернулась к мотоциклу и стала поворачивать ключ в замке. В ту же секунду она почувствовала удар в спину и кто-то резко дернул ремешок сумки, висевшей на плече. Она перелетела через мотоцикл и упала в свою канаву. Мотоцикл, больно придавив, медленно завалился на нее сверху. Прежде чем прыгнуть в машину, второй парень с силой воткнул что-то в его колесо.

«Рено» рванул с места, и красные фонари скрылись в пыли дороги.

– Ну-ка, парни, гляньте, какой улов? – весело бросил водитель и притопил педаль газа. – Неожиданно повезло нам сегодня. Вода-то в бензобаке – проверенное средство! Только не всегда одинокие девчонки среди ночи на дороге попадаются.

– Но усилить эффект проколотым колесом всегда полезно. Мало ли, вдруг заведется? – ответил второй, вытряхивая содержимое сумки.

У Сюзи началась настоящая истерика. Но, будучи девушкой с жизнеутверждающей позицией, долго рыдать она не стала.

– Хорошо, хоть не изнасиловали. И паспорт с правами в рюкзаке остались. – Размазав бывшей белой лайкой слезы, она кое-как выкарабкалась из-под мотоцикла, села на обочину и стала растирать ушибленные места.

«Хорошо, что не по лицу заехал», – думала она. Потом мысль перескочила на содержимое сумки. «Ладно, код карточек им, надеюсь, узнать не удастся. Наличных было евро двести. Черт с ними. Главное, рюкзак не украли, – оптимистично отметила она, обернувшись на мотоцикл. – А вот телефон и фотоаппарат ужасно жалко. Там вся жизнь, можно сказать. Что теперь делать? Не тащиться же с мотоциклом до ближайшего жилья! Придется ждать рассвета».

Ответ пришел сам, обозначившись все тем же шумом колес по дороге. На этот раз возле нее остановился роскошный черный «Мерседес». «Час от часу не легче», – подумала Сюзи, но в канаву не полезла. Сил не осталось никаких. Ей просто катастрофически хотелось только одного – спать. На этот раз из машины вышел сам водитель. Вид у него был вполне солидный.

– Нужна помощь? – спросил он на английском.

– Нужна, – шмыгнула носом Сюзи. – У меня все украли, и мотоцикл не едет.

– Вы куда направлялись?

– Ехала в Турин.

– Какое совпадение! Мы с товарищем как раз туда. Можем подвезти. А мотоцикл заберут. Я позвоню.

И Сюзи, положившись на судьбу, села на заднее сиденье машины.

– Хотите выпить? – Мужчина с переднего сиденья показал ей фляжку коньяка.

Она кивнула. Вроде приличные. Хотя сейчас ей было все равно. В этот момент водитель, уже сидевший за рулем, сделал пассажиру незаметный знак глазами. Дико уставшая Сюзи не обратила внимания, как вместе со стаканчиком пассажир достал из бардачка маленькую ампулку. Музыка заглушила звук тихонько лопнувшего стекла. Через несколько минут Сюзи спала крепким сном. Как и хотела. И вот она здесь. Как она вообще согласилась сесть в машину к незнакомым людям, оставила мотоцикл, поверив обещанию, что его заберут? И теперь этот подслушанный разговор, черная женщина. Лучше бы осталась до утра на шоссе. Отсюда выбраться будет гораздо сложнее. Хотя дверь не закрыта, можно сбежать прямо сейчас. Она отодвинула занавеску. За окном раскинулся густой сад, в конце которого стояла высокая каменная стена.

– Небось еще и злые собаки есть. – Сюзи вздохнула, выпила стакан воды и отправилась в туалетную комнату. Лицо ее было совершенно чистым. А ведь кто-то умыл ее и переодел. Неужели та, «черная»? Она услышала стук в дверь и вышла. Выглянула в коридор. На пороге комнаты стоял вчерашний мужчина.

– А вот и ваши документы, – улыбаясь во весь рот, сказал он по-английски.

– Я говорю по-итальянски, – ответила девушка.

– Отлично! Спускайтесь на завтрак минут через двадцать. Да! И мотоцикл, уже починенный, стоит в гараже. В бензобаке была примесь воды. Колесо тоже поменяли. В шкафу ваш рюкзак. Думаю, там одежда.

– Хорошо. Спасибо большое. – Сюзи направилась к шкафу. «Думает он! Если не поленился пробить документы, то уж рюкзак проверил точно». Она еще раз приняла душ, почистила зубы и влезла в джинсы и майку. На ноги надела вьетнамки, стоявшие около кровати и идеально подходившие ей по размеру. Она чувствовала бы себя вполне безопасно, если бы не подслушанный разговор. «А может, просто боялись незнакомую женщину к себе пускать, мало ли какая аферистка. Видно, что дом богатый. Вдруг чего украдет, вот и проверили. А на самом деле просто хорошие люди оказались, помогли».

Через двадцать минут Сюзи спустилась к невероятно вкусному завтраку, где рассказала подробности своего приключения, а прогулявшись по саду, не смогла отказаться от предложения хозяина отдохнуть от стресса пару-тройку дней. Документы при ней, так что она забудет обо всей этой истории и обойдется без полиции. Да, и еще бронь в гостинице в Риме надо передвинуть на несколько дней попозже. В Турине она, похоже, задержится не на два часа, как планировала.

Глава 20. Избавление

Заозерка, около года назад

Пока три солдатика спускались с пологого холма за домом, в голове Анфисы пролетело много всяких мыслей. Первая – убежать и спрятаться. Если они отсюда выберутся, расскажут о ней другим. Нет! Они отсюда не должны уйти. Расклад прост – или они меня, или я их. Можно было бы грибами, но их пока нет. Три Пятницы на одного Робинзона – многовато! Но убегать уже поздно. Вперед, а там – по обстоятельствам:

– Ой, ребята! Вы откуда? Спускайтесь! – Она помахала им призывно рукой, постаравшись придать голосу всю приветливость и теплоту, а глазам озабоченное выражение. – Каким ветром вас сюда занесло? Случилось что?

Рядовой Ряскин, слывший на гражданке сердцеедом, шагнул вперед, мотнул головой в поклоне:

– Разрешите представиться? Рядовой Ряскин. – И, чуть отступив в сторону, представил товарищей: – Рядовой Петров. Рядовой Дунаев. Заблудились, проголодались.

– Да я уж поняла, что не по доброй воле сюда пожаловали! Я, хоть и не рядовая, но фамилию тоже имею. Семочкины мы. Анна. – Она протянула руку, причем постаралась, чтобы при рукопожатии ее прикосновение было для каждого как выигрышный лотерейный билет. – Ну, пошли. Отогрею, накормлю, а там и подумаем, как дальше быть. Вам сейчас, рядовые, отдохнуть надо.

Она уверенно зашагала в сторону деревеньки.

– А вы, Анна, тут что, одна живете? – вступил в разговор Дунаев.

– Я здесь не живу, вот приехала деда проведать, он тут лесником работает. Правда, его сейчас нет, он на охоту ушел. Но завтра к вечеру обещал возвратиться.

– Ребят! Тут и лесник, оказывается, есть. Значит, не пропадем! А связь у него какая-нибудь имеется? – спросил рядовой Петров.

– Вот вернется дедуня – будет вам и связь. Здесь идти тяжело, вот дойдем до дома, я там на все вопросы отвечу. Вы тут поосторожней, земля осыпается, можно в озеро угодить.

Она вела заблудившихся и лихорадочно соображала, куда лучше их отвести: к себе или в первый дом у церкви. «Лучше к церкви. В том доме есть рукомойник, печь хорошая, матрасы, устроятся там, а я их пока кашей накормлю. Ох, что же делать? Что же делать?!» Анфиса пока не придумала, как расправиться с солдатами.

Солдатики поспешали сзади, переговариваясь о том, что им повезло. Настроение у них поднялось, словно у каждого был сегодня день рождения. Нарастающий гул в небе заставил их остановиться. Довольно низко из-за холма выплыл вертолет. Рядовые закричали и замахали руками:

– Эй, мы здесь! Здесь! – орали они во все горло и подпрыгивали. Но вертолет скрылся, и наступила тишина.

– Вас небось ищут?!

– Может, и нас. Только здесь мы были не видны. Хорошо бы найти какое-нибудь место открытое, можно развести костер, и дым покажет, где мы. Лучше ночью. Как вы считаете, Аня? – заговорили возбужденные событием ребята.

– Что-нибудь придумаем, не огорчайтесь. Можно и костер.

Они продолжили путь среди частых зарослей орешника, пока не пришли на поляну перед деревенькой. Анфиса по-хозяйски открутила проволоку. Подумала, что, если они растопят печь – дым привлечет вертолет, но это совсем не обязательно, может, он уже и не вернется. Но лучше это сделать чуть попозже.

– Располагайтесь вот здесь, на матрасах. Вы сами-то городские или деревенские будете?

– Да мы все городские, – ответил рядовой Ряскин, устраиваясь на единственном диване.

– Вот я вас сейчас накормлю, а потом печечку затоплю, полюбуетесь на огонек, погреетесь.

– Анечка, вы просто добрый ангел! Может, помощь нужна? – спросил рядовой Дунаев.

– Нет! Все уже! Ложитесь, отдыхайте. Я гречневой каши принесу, уже готова, в одеяло укутана. Я быстро!

Анфиска выскользнула из дома. Если бы существовал какой-то аппарат, фиксирующий выброс адреналина, то, наведенный сейчас на Анфиску, он бы зашкалил или сломался совсем. Ноги мелко дрожали и ей не повиновались. Анфиска присела, пытаясь восстановить дыхание и хоть как-то прийти в себя. Теперь все пойдет так, как получится, от нее уже ничего не зависело. А если не получится? Они же ее сдадут! На смену энергетической атаке пришло полное бессилие. Она сидела на земле, тихонько постанывая от подступившего страха, и пыталась угомонить поток мыслей: вернуться в дом и открыть вьюшку; потом вытащить их из дома, чтобы подышали воздухом и пришли в себя, а тем временем уйти в лес и там спрятаться – нет, в лесу я умру, а место уже будет засвечено. Или пойти к себе спать, а утром навестить дом; нет, она не должна отсюда уходить, если они останутся живы, утром выйдут по нужде… А если все-таки случится, как она задумала, куда их девать? В подземелье! Анфиска вскочила, прошлась по лужку. Потом осторожно вернулась к дому. Солдатики болтали.

– А каша-то закончилась! Вот я дурья башка! Сейчас печь растоплю и приготовлю чего-нибудь… Нате вот вам по консерве пока!

Ребята стрескали за обе щеки консервы и прилегли кто куда. Под потрескивание огня они очень быстро заснули крепким сном. Она зашла и осторожно потрясла каждого за плечо. Спят. Взяла со стола снятые кем-то из них часы. Хорошие часы. С днем, месяцем и бегущей без остановки секундной стрелкой. Им-то, может, уже не пригодятся, а мне в самый раз! Проверила, плотно ли закрыты окна. Ну, что называется, с Богом! Закрыла вьюжку и вышла.

Ночь прошла в сомнениях и небольших угрызениях совести. Ранним утром – новые часы показывали пять часов двадцать минут – Анфиска пошла к дому и сначала наблюдала за ним из-за кустов. Весенний морозец пощипывал нос. Рассвет близился, и глаза ее были прикованы к двери, а уши прислушивались к малейшему шороху. К восьми часам еще никто не выходил, и она решилась приблизиться к дому.

– Может, сбежали?! – Постучала к окошко, подождала, постучала в дверь, снова подождала. Анфиска, рывком открыв дверь, отбежала подальше и еще немного подождала, не организуется ли какое движение. Только тогда, набравшись храбрости, вошла в дом и первым делом выдернула вьюшку.

Ее идея принесла свой трагический результат: лица солдат посинели, а брюки намокли от мочи, как бывает при отравлении угарным газом.

– Простите, ребята, я думала, что у меня не получится.

Следующий день был полон забот: Анфиске надо было убрать в доме, оставив все как было, и перетащить трупы к подземелью. Она три раза впрягалась, как в сани, засунув под мышки солдатские ботинки и постоянно рискуя быть замеченной, ведь солдат вчера искали. Волокла, отдыхала, опять волокла, старалась не смотреть в мертвые лица; сбросив тела вниз, она закрыла вход плитой. Ту ночь она провела в барском доме, прикорнув на полу у статуй.

Однажды она снова проснулась от шума вертолетов. Был пасмурный теплый день. Из окна своей дальней хибарки она видела, как из двух вертолетов высыпают солдатики и строятся на поляне.

– Ох! Дождалась! – взвыла Анфиска и начала бешено носиться по дому, собирая свои припасы, одежку, рюкзаки рядовых; покидала все в подпол и сама туда шмыгнула. Затаилась, прислушалась. Потом зажгла фонарик и при его свете запихала все под лесенку, где ничего не видно, и сама туда залезла. Нервы ее были на грани срыва.

Но Анфиска не была бы Анфиской, если бы ее мучили угрызения совести и виделись мужики, волокущие «ее» могильный камень (такая мысль ее мимолетно, но все же посетила). «Свидетелей надо было убрать», – заключила она, обдумав все заново. Затем мысли ее переключились на подсчет времени, в течение которого они здесь пробудут и оставят ли кого на ночь.

«Да ну их, – думала подпольщица, – что я теперь, должна здесь всю жизнь сидеть?»

Украденные часы показывали семь вечера, и она стала выбираться из своего укрытия. То, что она увидела, восхитило ее. Во-первых, в домике у церкви обнаружились новые припасы. Во-вторых, кусты орешника, бузины и ольхи, что спускались с холма к озеру, солдатики начали вырубать, и уже обнаружилась старая липовая аллея, которую она видела на чертежах и рисунках. Конечно, не все липы сохранились, но их было достаточно, чтобы понять, насколько красива была эта аллея сто лет назад. В-третьих, они начали чистить дорогу, соединяющую это место с большой дорогой. Ее тоже Анфиска видела на планах, но не могла понять, откуда она начиналась. «Ну, здесь недели на две работы, – подумала беглянка, – что же я, буду сидеть здесь, в подполе? Ну уж нет! Позабавлюсь напоследок». Мысль про «напаследок» навеяла грусть, но она уже так устала быть в бегах, что неизбежная поимка входила в ее мысли и планы.

Начали прилетать каждый день вертолеты, привозить солдат, а потом их забирать. Те чистили, вырубали, пилили, заколачивали; словом, работа кипела. Анфиска подворовывала, мистифицировала и вообще развлекалась.

И однажды она увидела те самые цепи!

Глава 21. Пожар в Серебрянке

1915 год

Зашипела пружина напольных часов, и их полночный мелодичный звон разбудил кота Черныша, тот сладко потянулся и спрыгнул с подоконника. Доктор какое-то время смотрел на пламя керосиновой лампы, потом встал, достал из комода черный бархатный футляр, открыл его, подправил сбившиеся звенья золотой цепи, поцеловал синий камень.

Кот громко урчал и мыкался у ног. Доктор погладил его широкую мягкую спинку:

– Сейчас, Черныш, открою тебе дверь. Иди на веранду, подыши воздухом!

Проводив кота, он вернулся к письменному столу, положил перед собой открытый футляр, достал свою тетрадку. У него вдруг стало необычайно хорошо и легко на душе. Некоторое время он перелистывал записи и тихо разговаривал с черным футляром, точнее с Марией Афанасьевной.

В этот момент он услышал крик у калитки.

– Доктор! Виктор Павлович!

Он открыл окно кабинета, две светлые женские фигуры махали ему снизу, в темноте было непонятно, кто это:

– Кто там?

– Это мы, Тягуновы. Мишеньке плохо. Очень сильный жар.

– Подождите, я скоро! – И прошептал про себя: – Значит, все-таки дифтерит. Надо спешить!

Он, не думая долго, бросил в чемоданчик тетрадь, футляр и выбежал из кабинета.

Тягуновы жили на соседней улице, и очень скоро они дошли до их дома. Доктор пробыл с Мишей более трех часов, пока не стало понятно, что кризис миновал. Ночь была тяжелая. Вокруг ходили грозы, и кусты под окном шумели от порывов ветра. К утру он повалился на диван, в голове гудело от усталости, за окном полыхали зарницы.

– Вот и гроза! – сказал он Мишиной маме, кивая в сторону всполохов.

– Нет! Пожар! Слышите, колокол гудит!

– Где горит?

Выскочил от Тягуновых и понял, что горит его дом. По дороге он с ужасом, который обдавал его тело кипятком, вспомнил, что не погасил в кабинете керосиновую лампу и не закрыл окно, и ветер мог сбросить лампу с письменного стола!

Действительно, полыхал его дом.

Начали сходиться люди с ведрами. Увидев в окне спальни Тусю, он машинально бросил в раскидистые кусты бузины свой чемоданчик и помчался к ней наверх. Он схватил ее и понес к выходу, но лестница в этот момент рухнула, и они вместе с ней.

И тогда начался сильный ливень, а за ним подтянулись и пожарные.

Соседи, семейная пара с дочкой, крестницей доктора, не спали всю ночь: дом был большой, и они сдавали половину доктору. Мать укладывала в саквояж письма, фотографии, сменную одежду, несколько золотых вещиц и два больших серебряных подсвечника. Отец собирал свои труды, документы и особенно ценные книги. Все это они отнесли к соседям Пунц и оставили там. Потом они стояли перед домом, молясь о том, чтобы их половина не очень пострадала. Девочка же осталась у Пунц и проплакала всю ночь, а перед рассветом тихо выскользнула на улицу, побежала к родителям. Рядом стоял пристав, пожарные расчищали пожарище, и девочка отошла к бузине, чтобы не мешать и быть менее заметной для взрослых. Пять здоровых мужиков орудовали баграми, растаскивая в стороны обгоревшие доски, еще дымящиеся балки и бревна, сгоревшие остатки мебели.

– Поберегись! – слышалось со всех сторон.

Пожарники еще проливали воду на стену, когда-то соединяющую два помещения. Мимо девочки пронесли кусок дымящейся перегородки. Она попятилась, чтобы получше спрятаться и, споткнувшись, упала. Взглянув под ноги, она увидила, на чем сидела. Это был чемоданчик Виктора Павловича! Она взяла его и пошла к родителям:

– Мама! Папа! Я здесь!

– Но это чемодан Вити! – сказал отец, а мама плача обняла дочку.

– Возьмем его к нам, пожалуйста! Мы ведь уже можем вернуться в дом? – спросила девочка.

– Конечно, конечно! – Папа перевернул чемоданчик, подхватил за ручки, отнес домой и оставил на кресле в прихожей.

Под вечер она пошла навестить чемоданчик. В доме никого не было, все высыпали на улицу, потому что нашли трупы Михайловых и родители запретили ей выходить. Она отнесла чемодан в свою комнату и открыла. Помимо инструментов: стетоскопа, молоточка, шприца и других непонятных ей вещей, она нашла там золотую цепь с синим камнем в черном бархатом футляре и писанные рукой доктора тетрадки. Девочка очень любила своего крестного, поэтому ей страшно захотелось оставить у себя тетрадки и цепь, все же остальное она положила на место и отнесла в прихожую. Потом девочка поняла, насколько правильно все сделала: отец привел пристава и показал ему чемоданчик. Они его открывали, выкладывали все на стол, рассматривали. Пристав сказал, что нет ничего к делу относящегося, и если отец хочет, может оставить вещи себе на память. С замиранием сердца слушала девочка их разговор, моля Бога, чтобы он простил ей эту кражу. Ведь у Михайловых никого из родных не осталось: жена доктора Елена умерла во время родов. А раз она – крестница, значит, и потенциальная преемница наследства. В ту ночь ей приснился Виктор Павлович, он протягивал серебряный поднос, на котором аккуратной стопочкой лежали его записи и черный бархатный футляр.

– Дарю тебе, крестница! – сказал доктор, поставил поднос на письменный стол и тихо вышел.

С этого дня она стала самой прилежной девочкой в округе: сама убирала свою кровать, мыла полы и вытирала пыль в комнате, стараясь без большой необходимости туда никого не пускать.

Проем, который когда-то соединял два помещения, сначала был наскоро забит снаружи досками, потом заложен бревнами, а дверь так и оставили, как было до пожара. Дом теперь напоминал торт с неудачно отрезанным куском. Через пару лет отец позвал работников, они расчистили землю за домом и поставили забор, почти вплотную к стене.

Смерть доктора Михайлова и его очаровательной дочки настолько потрясла дам и романтичных барышень Серебрянки, что стали ходить слухи о коляске доктора, которая разъезжает ночью по поселку. А девочке иногда слышались утренние гаммы ее подруги Туси…

Глава 22. Идеальные слуги

Италия, вилла под Турином, наше время

Тереза еще убирала посуду, когда услышала легкий шум на лестнице; выглянув, она увидела мелькнувший край Лизиного платья.

«Надо же! Забыла повесить ей чистые полотенца, – подумала она, составляя тарелки с подноса, – надо отнести».

Разгрузив очередной поднос, она прошла в свою рабочую комнату, взяла стопку выглаженных полотенец; в этот момент хлопнула дверь веранды. Тереза слышала, но не обратила на это внимания, поднялась к Лизе и постучала, ей не ответили. Тереза подумала, что, видно, Лиза уже вернулась обратно в склеп. Плохую игру затеял их хозяин, но это не ее, Терезы, дело. Она спокойно вошла, положила полотенца на кровать, потом разворчалась: заметила свет в ванной и услышала шум воды. Она постучала:

– Свет и воду не выключают, как всегда! Синьора! Синьора Элизабет!

Не услышав ответа, вошла. Вода уже достигла краев ванны, и из ее глубины на нее спокойно смотрела Лиза. Тереза закрутила кран и мгновение стояла, разглядывая исходящие кровью порезы на Лизиных руках, затем выдернула пробку и, глядя в красноватую воронку уходящей воды, достала сотовый и вызвала брата:

– Синьора Элизабет, кажется, решила покончить с собой!

Потом она приложила голову к груди Лизы и, почувствовав слабые удары сердца, незамедлительно взялась за дело.

Пока Тереза перевязывала и обрабатывала раны на ее руках, прибежал Карлито. Домениканцы – дочь и сын белого бокора[2] – кое-что понимали в медицине, и не только на своем, интуитивно-первобытном уровне. Их отец всегда сочетал традиции народа с возможностями современной медицины. Поэтому Тереза, по традиции предков, собрала часть покинувшей Лизу души в бутылочку, так, как делали у нее на родине, в их кругах, и тщательно ее закупорила. Она знала, что душа первые дни проводит на дне реки, где очищается, и положила бутылочку в большой аквариум, который находился в библиотеке. Затем они вынули Лизу из ванны, освободили от мокрой одежды, положили на кровать и понимающе переглянулись. Их взгляд означал: это было настоящее убийство, замаскированное под самоубийство. Как хорошо, что Тереза зашла к ней в комнату! Как хорошо, что прошло так мало времени!

– Но из склепа никто не выходил, все ждали Элизабет! Сюзи выходила подышать воздухом, гость вроде отлучился по нужде и вернулся. У них не было достаточно времени, чтобы сделать это. А в доме были только ты и она, – рассуждал Карлито.

– Я слышала, как хлопнула дверь веранды за несколько минут до того, как я поднялась к ней. На дурное дело много времени не надо. Это мог быть кто угодно, – ответила сестра, растирая Лизино тело большим жестким полотенцем.

– Мы должны все рассказать хозяину и освободиться от посторонних, возможных убийц. Пойду приготовлю снотворное для девушки и гостя. Пусть пока поспят. Нет! Подожди. Ты знаешь, где синьора держала свои украшения?

Тереза кивнула на комод:

– В верхнем правом ящике.

– Держу пари, что там нет ее красивой цепи, которую вчера долго разглядывала молодая гостья. Я видел, как она зашла сюда, и следил за ней, но потом меня позвал хозяин. – Карлито открыл все ящики, заглянул в ванную комнату. – Нет нигде!

– Надо потихоньку осмотреть комнату Сюзи.

– Когда она заснет, я поищу.

Тереза прикрыла Лизу теплым одеялом, нашла Бучино, пребывающего со всеми остальными в нетерпеливом ожидании Лизы, и позвала его:

– Синьор, у меня неважные новости! Я нашла вашу гостью в ванной с перерезанными венами. У нее большая потеря крови, но жизнь еще не оставила ее. Мы с братом постараемся спасти синьору. Но самое главное дело в том, что, мне кажется, это было убийство, замаскированное под самоубийство. Надо понять, кто это сделал. Поэтому не говорите пока никому, что она жива. Карлито подмешает всем на ночь снотворное в вино. Пусть поспят, а потом уезжают, – сказала Тереза.

Очень скоро в гостиной собрались обитатели дома. Бучино со скорбным лицом объявил печальную новость.

Акимов, тупо глядя перед собой, налил себе станкан виски и набрал номер Павла:

– Сын! У нас случилось ужасное! Лиза покончила с собой. Приезжай, мне очень плохо.

– Лиза?! – Павел помолчал и добавил: – Ну нет, отец! Разбирайтесь сами. Я еще в Милане. Держи меня в курсе. А она точно мертва? Может, еще можно что-то сделать?

– Точно!

– Да она всегда была ненормальной. Что с нее взять? Я не удивлен. И чего мне туда возвращаться? Давай я поеду домой.

– Ну езжай. – Андрей Ильич положил трубку, особенно не отреагировав на равнодушие сына. Он всегда подозревал в нем зависть и злость по отношению к Лизе. Теперь предмета его негативных переживаний не стало. Может, он даже еще и радуется. А вот ему-то как жить теперь?

В доме воцарилась тревожная тишина.

Акимов напивался в гостиной все больше, убеждая себя, что надо ехать в Париж под крыло мудрой супруги. Сюзи же захотела посмотреть на приятельницу:

– Не стоит. Это печальное зрелище. К тому же до приезда полиции не нужно ничего нарушать, – опустив голову, но голосом, не терпящим возражений, сказала Тереза. Тогда Сюзи попросила принести ей вина в комнату и поднялась к себе. Энцо со слугами поднялся в комнату Лизы.

– И что вы собираетесь делать?

– Сейчас попробуем применить средства из наших, народных. Есть у нас один специальный порошок из трав. Но они только лишь быстрее затянут раны и остановят кровь. Вообще нужны лекарства посерьезнее, возможно, и капельница. И чем быстрее, тем лучше. У вас ведь есть знакомый врач не из болтливых? Сможете позвать?

Да, конечно, у него был знакомый врач, и он позвонил ему немедленно.

Карлито и Тереза занялись приготовлением порошка и микстуры. Бучино наблюдал за их действиями, тяжело дыша.

– Сон – как короткая смерть, и смерть – как длинный сон, из которого когда-нибудь возвращаются, – говорила Тереза, перетирая в ступке порошок с водой. Затем она долго молилась в уголке. Вернуть душу в физическую оболочку, к тому же сохранившую остатки жизни, не так сложно. Вдобавок у нее имелась малая часть души, хранящаяся в большом аквариуме.

– А травы помогут хоть немного, пока доктор едет? – боязливо спросил Бучино.

– Они сейчас остановят кровоток, микстура начнет наполнять тело жизнью. – Тереза, не глядя на хозяина, решительно встала.

Энцо вышел. Он нервно покурил на крыльце в ожидании врача. Потом вернулся.

– Ну что, намазали, перевязали, напоили? Как она?

– Да! – ответила Тереза. – Теперь она будет спать, и если духам будет угодно, то выживет. Я думаю, им будет угодно.

«Духам будет угодно! Ха! Вот артисты! Хорошенькие слуги достались мне по наследству от предыдущего хозяина! Они даже внешне сейчас другие – собранные, жесткие. Напоминают фанатиков секты. Надо будет их уволить». Но в душе он знал, что никогда не решится на это. «Хотя они, конечно, идеальные. А может, привлечь их к делам…» – подумал он, а вслух сказал:

– Пойди, Карлито, встреть доктора. Проведи его аккуратно. А если кто заметит, скажи – приехал засвидетельствовать смерть.

– Я найду что сказать, синьор.

– Давай, давай, иди. Болтай поменьше.

– Надо избавиться от свидетелей. Как-то отправить их по домам. Если убийца узнает, что он не закончил свое черное дело, то может вернуться, чтобы поставить точку. Снотворное, которое дал им Карлито, очень скоро перестанет действовать.

«Шарлатаны! – продолжал размышлять про себя Энцо, глядя на сидящую рядом с Лизой и вновь молящуюся Терезу, – однако пыль в глаза пускают профессионально». В это время на лестнице раздались шаги. Карлито вел врача.

Глава 23. День рождения

Москва, 1989 год

Паша Акимов был лучшим учеником в классе, да к тому же симпатичным парнем. Да и Андрей Ильич старался, как мог. Пристроил сына в музыкальную школу, на престижные занятия теннисом и на модных вещах не экономил. Ребята с ним дружили и некоторые даже звали к себе в гости и на дни рождения. Только Паша все чаще отказывал – звали-то не те! Особенно с ним хотела дружить Женя, но она ассоциировалась у него с тем унижением, которое он пережил в младших классах. Он, наоборот, старался не думать об этом, стереть из памяти, но Женя снова и снова напоминала ему только одним своим видом, как она ему сочувствовала и защищала его. Паше это было совершенно не нужно, он сам со всем справился. Поэтому, когда ее папу отправили в командировку в другую страну и она уехала, он очень обрадовался. Ему лично никакие друзья не нужны. А эти одноклассники сами еще побегают за ним, подобиваются его дружбы. И он был прямо таким своим, компанейским, активным, учился только на пятерки, побеждал в соревнованиях и олимпиадах, играл на школьных концертах, и действительно ребята к нему тянулись. Да и некоторые девчонки на него заглядывались. Но он близких отношений ни с кем не заводил, только приятельствовал. Перед ним стояла другая цель: Рита и ее окружение. Они кучковались своей тесной компанией и никого в нее не допускали. Зимой в восьмом классе Пашина мама все-таки ухитрилась поехать с сыном в Париж. Павел заложил фотографией у Эйфелевой башни книгу и, как бы невзначай, выронил ее на перемене возле одного мальчика из Ритиной компании. Тот нагнулся и поднял снимок:

– О-о-о! Ты был в Париже?

– Да, мы с мамой периодически туда ездим. А что такого?

Через неделю парень позвал его к себе на день рождения.

Кстати, после летних каникул, всю первую половину восьмого класса, Паше казалось, что Рита стала к нему относиться по-другому. А что, он сильно изменился со времен «вонючки», особенно за это лето, – вырос, загорел, девчонки за ним бегают, пишут записки, учителя любят и пророчат хорошее будущее. Она иногда даже останавливалась специально рядом с ним на перемене поболтать или подходила попросить помочь решить какую-нибудь задачу. Новость о Париже распространилась мгновенно, и, хотя некоторые одноклассники из Ритиного сообщества, и она в том числе, там уже побывали, это подняло его престиж в глазах тех, кто был нужен. К тому же стало известно, что он ездил туда не один раз. Рита подошла на перемене:

– Ну и как там в Париже?

– Как обычно.

– Ну ты скромняга! Чего не рассказывал никогда?

– А зачем?

– Ну ладно, ладно. Вот Денис тебя на день рождения собирается пригласить, тогда расскажешь. Лично мне. Хорошо?

Паша еле дождался приглашения. Расспрашивал парижские бытовые подробрости у мамы, а за историческими полез в книги. Выписывал на бумажки, редактировал, чтобы было не скучно и интересно, перекладывал с книжного на повседневный язык, учил. «Лучшая импровизация – это заготовка!» – прочитал он где-то.

В назначенный день в модной клетчатой рубашке и новых джинсах Павел заявился в гости. Подарок выбирал долго, выклянчил у матери французский парфюм, который стоял в загашнике для нужных людей.

Родители накрыли деткам фуршетный стол и уехали в гости с ночевкой. Вечеринка протекала вполне симпатично. Гости умеренно выпивали, болтали, некоторые ребята, оказывается, уже курили сигареты. Денис предложил и Павлу. Тот отказался. Но, поскольку ужасно волновался, ладони потели и слова про Париж вылетали из головы, он налег на виски. К тому времени, как пришла Рита, он уже достаточно расслабился. Сначала она не обращала на него внимания. А он сидел в широком кресле и делал вид, что увлечен журналом. Потом она подошла.

– Ну что? Подвинься.

Павел подвинулся. Хорошо, что он успел достаточно выпить, а то прямо сейчас тут и умер бы. Такого развития событий он не ожидал. Она двинула его бедром и близко уселась рядом в кресле.

– Обещанная тема про Париж будет? – спросила она и достала сигарету. Протянула ему. Он взял, прикурил и осторожно затянулся. Однажды он попробовал сигареты отца. Это была ужасная гадость. Сейчас, видимо благодаря алкоголю, даже получилось и не закашлять. Кстати, так серьезно он пил тоже в первый раз. И сейчас Рита, виски и сигарета сделали свое дело. Голова пошла кругом.

– С чего начать?

– А с чего хочешь. Мы же никуда не спешим. – И она закинула ногу на ногу.

Павел начал с писателей и художников, которые жили в Париже на Монмартре. Сначала с трудом вспоминал факты, а потом сам увлекся – заготовка действительно получилась интересной. И даже с некоторой долей импровизации. Рита, похоже, тоже увлеклась, задавала вопросы и буквально смотрела Паше в рот. Потом оказалось, что к ним присоединились и другие ребята. Паша впервые находился под столь пристальным вниманием аудитории и решил, что все могут заскучать, и неожиданно прервался:

– Может, потанцуем?

Его поддержали.

Денис поставил диск. Заиграла медленная музыка. Рита встала и подала Паше руку.

– Слушай, а ты прикольный!

Непонятно, как надо было расценивать эту фразу Паше, но он набрал в легкие воздуха и сказал:

– Ты мне тоже очень нравишься. – И прижал ее к себе.

– Ну-ну! Ты чего это? – Она отодвинулась и отстранила его. – Пойду на кухню, воды попью.

Хмель выветрился из Пашиной головы в одну секунду. Он остался стоять один среди танцующих парочек.

«Наверное, надо извиниться». И он пошел вслед за Ритой на кухню, но, услышав, что там еще какие-то девчонки, остановился и прислушался.

– Прикинь, Маш, мне Акимов в любви признался!

Голову будто сжали тисками.

– Да ладно! А чего, нормальный парень, по-моему. Светке вот ужасно нравится.

– Вот пусть Светке и нравится. А для меня он – «водитель». А принцессы с водителями не водятся!

– В каком смысле водитель?

– Ну мы же в детском саду вместе были. И он там у нас с Генкой, когда мы в свадьбу играли, всегда водителем был. Ну ты же понимаешь, это метафора. В общем, как был водителем, так им на всю жизнь и останется. И никакие Парижи и теннисы не помогут. Вот для Светки он как раз пара. Кто у нее там папаша?

– Директор ресторана какого-то, кажется. Не помню точно.

– О! Чудесная парочка. Обслуга, короче, она обслуга и есть.

– Ну все! Прилипло теперь погонялово к Пашке! Водитель! Ха-ха-ха! – прокомментировала другая девочка.

Паша не верил своим ушам. Он взял куртку и, ни с кем не попрощавшись, вышел из квартиры. После восьмого класса он ушел в вечернюю школу и помогал маме с переводами. А потом, сдав все экзамены на «отлично», поступил в МГИМО. Павел еще пару раз пытался завязать отношения с девушками высокого социального статуса. Но те только отшучивались. И он стал выбирать тех, кто попроще, и быстро с ними расставался. У него так и не появилось ни одного друга. Он решил, что лучшими друзьями для него станут деньги. У него будет их много, и он купит все – и дружбу, и любовь, и все на свете. Когда они появятся в достаточном для этого количестве, он не знал, но верил, что это точно будет. И деньги появились вместе с неожиданным вторжением в жизнь отца Лизы. И их стало очень много.

Глава 24. Фельдшер

Заозерка, наше время

Сегодня Потапов решил проехаться в деревеньку. Один. Обмозговать, поприкидывать. Поехал на вездеходе. Благо дорожку какую-никакую проложили солдатики. Хотел он проверить кое-что, да все никак не мог собраться. Сейчас он уже был уверен на все сто, что постоянно исчезают припасы, привозимые им в усадьбу. И тушенка, и кубики бульонные, и масло подсолнечное. О беглых не сообщали, да и тюрьмы здесь поблизости нет. Может, дикие туристы набрели на его запасы? Или пропавшие солдаты? Но их бы уже нашли.

В своих внутренних монологах Иван Семенович не раз критиковал планировку этого населенного пункта. Однако БЖД (безопасность жизнедеятельности) на случай войны, к его удивлению, здесь была практически обеспечена. Местность состояла из оврагов, крутых скатов и обрывов, речек и заболоченных участков, огромного лесного массива. Все это было очень по душе полковнику Потапову. Зимой и весной, думал он, эта местность значительно снижает проходимость автотракторной техники, значит, пользоваться этими благами можно только летом и сухой осенью. Но рельеф тут, конечно, мировой: и растительный покров, и наличие различных укрытий, способных полностью обеспечить защиту подразделений. Каких подразделений, он и сам не понимал, но как стратег не мог этого не отметить. Условия наблюдения зависели от степени просматриваемости окрестностей и дальности обзора.

Решил он пару дней понаблюдать за передвижениями и устроить свой дозор на руинах церкви. Есть там одно местечко, он его уже приглядел, так как пропажи его все-таки волновали. Еще его волновали и некоторые предполагаемые нарушения равновесия экологической среды.

Он готов был голову на отсечение дать: что-то выходило здесь из-под земли, какой-то газ, мутнящий сознание и вызывающий галлюцинации. Это точно, хотя и проверку вызывали, и даже заключение имеется, что ничего нет. Но даже его, взрослого мужика, один раз накрыло. И он понял, что не просто так. В общем, надо все исследовать и пораскинуть мозгами, как действовать дальше. И хорошо, что Акимова нет. Жаль, конечно, что фельдшера застрелили, но, видно, напросился. Лежит теперь в сырой земле, червей кормит. Вспомнил их последнюю рыбалку. Хорошая, однако, идея была у бедняги – зарыбить озеро. Надо и об этом подумать тоже.

Сидели они тогда на гнилых мостках в зарослях тростников, готовились к схватке со всеми любимой рыбой карасем, полковник Потапов и фельдшер их военной части. Фельдшеришка деловой, пронырливый. Оба думали одну потаенную думу, оба молчали. Один боялся нарушить договор, другой – сделать неверный ход.

– Зацепистое у тебя удилище, доктор!

– Да и ты не шутишь, Иван Семенович!

Клевало хорошо, видно, вышли на карасевую тропу. Быстро ведерко стало тесным для жирных рыбешек.

– Еще полчаса посидим и пойдем поедим, я проголодался уже. – Полковник посмотрел на часы.

– Я – за! Там припрятан подарочек для тебя. – Фельдшер хитро подмигнул.

– Так все срослось? – Потапов делал вид, что спрашивает так, для поддержания разговора, а внутри у него все колыхалось и трепетало.

– А ты как думал? Пойдем-ка! Да ты удилище здесь оставь, кто его возьмет? Может, еще посидим под вечер. – Фельдшер быстро поднялся, потянулся. – Хорошо бы здесь карпа половить!

– А вот мы лодочку сообразим, пойдем на середину, там, на чистых пятачках, может, и клюнет. – Иван Семенович шагал сзади, нес ведро.

– Конопли надо достать.

– Конопли?! Ты что, доктор, оттянуться захотел?

– Хе! Сразу видно, не карпятник ты! Для прикорма. Конопля – магнит для карпа.

– Ишь ты, сообразительная рыбеха! – засмеялся полковник, вспоминая вдруг свою детскую ореховую удочку с шевелящимся на крючке жирным червяком.

Они сошли с мостков и, раздвигая прибрежную осоку, вышли на разнотравный луг, поднялись по тропинке в горку к дому, утопающему в цветущей бузине. Не доходя до калитки, фельдшер повертел головой:

– Красота! Красота какая!

Утренний туман рассеялся, и то, что они увидели, было почти старинной гравюрой. Лесное озеро располагалось между густо поросшими лесом невысокими холмами. В этой ложбине, на самом низком озерном берегу, разместилась уже почти разрушившаяся старинная деревенька с двухэтажными рублеными домами, когда-то украшенными великолепной резьбой. Она амфитеатром спускалась к лугу.

– Не верю глазам своим! Как могла возникнуть подобная красота?.. И как еще ее никто к рукам не прибрал?!

– Бездорожье! Великое русское бездорожье! Но, как говорится, подальше положишь – поближе возьмешь, – заметил полковник. – А вон те руины? Совсем развалины. Это церковь была?

– Без сомнения. Одна из, как ты говоришь, башен, что пониже, – само строение без купола, а другая скорее всего была колокольней. А там! Глянь, Иван Семеныч! – Фельдшер махнул рукой на противоположный высокий берег с господским домом. – Конечно, может, здесь и нет карпа. Но озеро дельное, его зарыбить можно.

– Хорошая идея!

В полупустой комнате с выскобленным ими же полом они накрыли небольшой круглый стол. Потапов вышел в сени и достал поллитровку. Когда он вернулся, фельдшер сидел у окна и копался в своей сумке, затем выложил на стол перед полковником белый плотный конверт.

Потапов подтащил его вилкой поближе, открыл и удовлетворенно хмыкнул:

– Неплохо! Премного благодарен. Хорошие купюры.

– Легче оснастка – крупнее рыба.

– Еще чего нужно?

– Да пока нет! Давай наливай!

Разливая, полковник думал: «Если мой конверт такой увесистый и полноценный, сколько получил фельдшеришка? Поболе моего!»

– За успех нашего предприятия! – Фельдшер поднял свой стакан, намереваясь чокнуться с Потаповым, но тот отвел свой в сторону.

– Нашего предприятия? А ты думаешь, что это не единичный случай был?

– Да на этом сейчас главный мировой подпольный бизнес держится! – самоуверенно и со знанием дела на красном лице выступил фельдшер. – Давай пей!

Они чокнулись, опрокинули по стопке и подцепили на вилки соленых груздей, предвкушая рыбку, ее пряный жареный дух уже плавал по комнате.

Потапов резал большими ломтями колбасу и хлеб.

Фельдшер же попивал, а в голове прокручивал вчерашний телефонный разговор с работником регистратуры одной большой клиники. После этого разговора накопилось множество вопросов, которые он хотел ему задать с глазу на глаз. Ну, последний случай был необычным, пришлось подключать Потапова, который добился разрешения родственников на забор органов у погибшего в ДТП солдата. Но пришлось делиться. А он уже и так дробит свою сумму с регистратором! Надо поднимать расценки.

Но что-то там не срослось, и его подстрелили.

Этот эпизод вспомнился особенно живо. Иван Семенович, конечно, об этом не знал ничего, но идея фельдшера в целом завораживала, заставляла трепетать душу перед широтой и опасностью задачи. Сложная задача, думать надо «как?» да «что?». Вот о зарыблении озера – это понятно, по-свойски, по-домашнему. Надо бы это обговорить с Павлом. Тот уже звонил, что через пару дней приедет в имение.

А к воплощению в жизнь сложной идеи надо папашу Акимова подключать. Намекал он о связях с Италией. Ну, да это в дальний карман пока. Надо усадьбу в порядок привести. И устал он. Рыбалку бы организовать для душевного отдыха! Яновскому надо еще позвонить, пора с Акимовым разбираться. А Акимова чего-то не видно, не слышно. Может, случилось чего? А главное, он до сих пор не догадался, что это Лиза с Яном меня Андрею Ильичу подсунули. Да ладно… разберемся.

Остаток дня и ночь провел полковник с биноклем на наблюдательном пункте в развалинах церкви, и это бдение результатов никаких не дало.

Глава 25. Возвращение

Италия, вилла под Турином, наше время

Первыми были ощущения свежести и свободы, затем открылись глаза и в сознание вошли полумрак и налитая солнцем тяжелая темная портьера, ее бордовый шелк светился рубином и далеким детским воспоминанием о вишневом варенье. Чувства праздника, неги и покоя наполнили Лизино тело, дышалось ей легко и свободно.

С радостным осознанием освобождения Лиза и проснулась к новой жизни. Она помнила все, что с ней случилось; простила причиненное зло; знала, где находится, и осознавала, что ее спасли. И еще она знала, кто хотел ее убить. Она попыталась встать, но слабость, еще не покинувшая ее, уронила Лизу обратно на подушки. Нужно время. Вдруг пришла сильная ностальгия по итальянской «подружке», позвала тихо:

– Антония!

Массивная дверь тихонечко открылась, и показалось обеспокоенное личико Сюзи. Проскользнув в комнату и осторожно закрыв дверь, она приблизилась к постели:

– Элизабет! Ты жива! Я так и думала, что они все врут. Ну и нос у тебя! – хихикнула она. – Пикассо бы в тебя сейчас влюбился: его цвета и линии!

Лиза улыбнулась и осторожно потрогала нос, который после удара еще болел. В коридоре у двери послышались голоса Терезы и Карлито:

– Я проверил весь багаж синьора Андреа. У него нет цепей синьоры.

– Синьорина Сюзи еще не собирала чемодан. Но комнату ее я осмотрела, там тоже ничего нет.

– Кто же это сделал?

– Ужасно, что я не обратила внимание на дверь веранды в тот вечер!

– Ладно, ладно. Иди к Элизабет.

Сюзи быстро оглядела комнату и тотчас исчезла, спрятавшись за занавеску в углу между окном и комодом; тяжелая ткань приняла ее тонкое тело в свои складки и сделала невидимой.

– Проснулась, синьора! Хорошо, хорошо… Не надо двигаться, надо лежать. – Тереза уложила привставшую Лизу обратно на подушку. Потом умыла ее, поменяла бинты, намазала ранки мазью. – И нос помажем, вот так. – Потом она смешала в стакане с водой несколько капель темной жидкости, дала Лизе выпить. Подправила подушки и покрывало. – Ну вот, спите еще, все идет хорошо.

Как только за ней закрылась дверь, выскочила из укрытия Сюзи:

– Вот мой скайп. Как только сможешь, позвони, я тебе все расскажу. И надо увидеться. Верь, это важно! И еще: я не брала твое украшение, но я его хорошо разглядела, и мне есть что тебе о нем рассказать. Ты, кстати, поняла, кто это был?

– Нет, – помотала головой Лиза.

Сюзи сунула под подушку бумажку и исчезла.

Следующее Лизино пробуждение было почти настоящим. Она была здесь и сейчас, узы разорваны, и стерты границы, она говорила сама с собой, но это не было продолжением ее обычного диалога с некоторой сущностью внутри, это была новая история, впустившая в себя мир и реальность.

Она попробовала сесть, и у нее это получилось. Чуть пошатываясь, сходила в туалет, и это путешествие не показалось ей таким уж тяжелым. Поправляя подушку, она коснулась листочка, вытащила его: это был номер Сюзи. Сюзи Новелли?! Это что, совпадение фамилий или она родственница Филиппо Новелли? Она что-то говорила про украшение. Лиза открыла ящик комода – ожерелья не было.

«Цепи. Усадьба. Акимов. Этот замок. Энцо. Какой-то тупик! Но тупик очень комфортный. Я волею судьбы попала в тупик, в котором можно отдохнуть и найти что-то новое и более интересное. Даже не тупик, а временное убежище. И не убежище, а просто остановка. Здесь я могу подумать и сменить дорогу или транспорт». Она снова легла в кровать и на следующее утро, проснувшись, увидела Карлито, который принес поднос с завтраком. Помогая ей сесть удобней, без всяких вопросов Лизы он присел на стул у кровати и начал рассказ:

– Это случилась со мной в первый раз, когда я был маленьким. Мой отец ушел в море, он был рыбаком, – говорил Карлито медленно, с сильным акцентом, но, к Лизиному удивлению, фразы строил правильно и понятно. – По религии, по душе и талантам он был бокором. По профессии – рыбаком. Так вот! Я открыл окно и долго смотрел на цветы, и вдруг они стали превращаться в волны. Я уже видел из окна море, как будто из иллюминатора корабля, я даже ощущал соленые брызги на губах. Бушевала стихия, и маленькая лодка моего отца была скорлупкой в пучине. Сердце мое стучало неистово. Я испугался этого стука и постарался его успокоить. И, по мере того как я его успокаивал, успокаивалось и море. Вскоре я снова увидел цветы и провалился в глубокий обморок. Отец на следующий день вернулся. За ту ночь он поседел: в возрасте тридцати лет его черные волосы стали серыми, словно покрылись морской солью. Он рассказал, что думал о скорой смерти, но буря утихла, и волны прибили его к берегу, хотя и довольно далеко от дома. С тех пор, чтобы увидеть, я представляю мою комнату, подхожу к окну и открываю его: там – самый райский уголок земли, и он постепенно начинает изменяться в зависимости от того, что я должен, что я хочу увидеть. Но делаю я это только в самых крайних случаях.

На вопрос во взоре Лизы он ответил:

– Мы с Терезой здесь хорошо зарабатываем и посылаем деньги семье. А там каждый второй считает себя колдуном. Отец старался дать нам более-менее приличное образование, мы с Терезой много читали, и о магии тоже. Сидели ночами в институтской библиотеке. Но у нас большая семья, и надо ей помогать. На зарплату инженера там родителей, сестер и племянников не поднимешь. А здесь мы получаем во много раз больше. А что, прислуга тоже может себя ощущать по-разному. Мы не видим в этом ничего дурного и сознательно взяли на себя помощь семье. Мы достались Бучино в наследство. Прошлый хозяин умер от старости, его дети продали дом. Он взял нас к себе, еще путешествуя по Доминикане. Мы идеально работаем, выучили язык. Нас даже хотели переманить, но мы решили остаться в этом доме. И как оказалось – не зря. А как видишь ты?

– Я вижу внутри себя. Эти видения похожи на сны, но для меня они более реальны, чем жизнь, происходящая здесь, у меня на глазах.

– Мне не хочется говорить тебе это, но твои сны теперь могут исчезнуть после случившегося.

– Но это невозможно! Как я буду без них жить?

– Ты пойдешь другой дорогой. Подумай о том, что Бог сохранил тебе жизнь. Но для чего?

– Какой другой дорогой? И куда я уже шла?

– Когда ответишь на этот вопрос, сразу и пойдешь. А пока – отдыхай.

– Это была моя воля, мое внутреннее желание жить так, как я жила.

– Фантазии, которые делали тебя свободной, сейчас тебя поработили, связали с людьми, которые никогда не станут свободными, потому что они – рабы власти и денег. Ты на самом деле помогла плохому стать еще хуже. Сейчас тот, кто украл твои цепи, думает, что он нашел игрушку, способную изменить его жизнь.

– Кажется, не только в цепях дело!

– Правильно! Одним и тем же ножом можно убить и можно достать пулю из раны на поле боя и этим спасти жизнь человека. Это знаешь ты, и это знаю я; а тот, кто украл, тот не знает. Вещи служат тому, кто их любит и знает, что они гораздо больше, чем просто вещь.

– Карлито! Но я хочу быть просто самой собой. Во мне обитает некая сущность, которую для чего-то туда поместили. Я живу для нее. Я хотела соединить разорванные звенья времени, вернуть жизнь в те места, где она была и погибла.

– Оживить мертвеца?! По-нашему – зомбировать. Ты как представляла себе это оживление? Надо рождать новое!

– Я думала, что, связавшись с прошлым, с историей места, я обрету внутреннюю гармонию.

– Но ты пошла странным путем, сдав себя и то место людям, прямо скажем, не гармоничным. Мой прадед, увидев однажды пустынное живописное место на берегу океана, своим духом представил там деревеньку. И он создал ее. Там и по сей день живут его потомки. Дух и воля могут сделать все! И главные наши законы – законы природы. Ты связалась с дурным человеком из-за своего страха. Страха не справиться с задачей.

– Ты прав, Карлито! Ты прав!

– Вот когда ты отпустишь эгоизм, страх и трусость, когда ты помудреешь, ты можешь стать внутренне свободной. Даже без этих своих снов. Только тогда ты поймешь, что тебе нужно по-настоящему делать. Все в тебе есть! А сейчас я перевяжу тебе порезы и намажу нос. Иди к зеркалу, посмотри на себя. Уже лучше, правда?

– Действительно. Много лучше. Но я не видела, что было до этого, – засмеялась Лиза.

– Как меняется сейчас твой нос, так должна измениться душа.

Лиза подошла к окну. Карлито был прав, но что-то тревожащей занозой сидело в ее душе. Лиза не любила правильных людей. Все эти фразы, сказанные слугой, раздражали ее. Сахар сладкий. Вода мокрая. Соль соленая. Все прописные истины. Он не сказал чего-то самого главного. Но, видимо, и не мог. Он правильный и живет по законам природы, используя свою силу только в самом крайнем случае. Да нет! Сказал. В своем эгоизме она использовала все приемы: удобного мужа, подставного Акимова. Но это был не ее эгоизм. Сущность, что жила в ней, требовала этого, гнала по дороге, по которой она пошла. Карлито – простой, да нет, не простой слуга – прикоснулся к ее душе. До этого никто не мог этого сделать, именно это тревожило Лизу. «Неужели я потеряла мою сущность? Я должна вернуть цепи, и тогда гармония восстановится». Потеря цепей сейчас была для нее непреодолима. Она не могла с этим смириться, это был недостающий необходимый элемент ее жизни и души. Она была зависима от них и от тех сил, которые, как ей казалось, ими управляют.

Глава 26. Рефлексия

Рейс Турин – Париж, наше время

В самолете Андрея Ильича трясло в салоне бизнес-класса под двумя пледами, и стюардесса несколько раз носила ему горячий чай. Если не считать пожилого англичанина, который заснул сразу, как только сел в кресло и пристегнул ремень, Акимов был один и смог себе позволить распуститься. Состояние страха и шока, в которое его швырнула смерть Лизы, доходило до своего пика. Вечный вопрос «Что делать?» увеличивался в размерах, дробился, и мелкие частицы его росли и множились. Насильственное призывание «Августина» не давало своих результатов. Как только он закрывал глаза, в сознании проявлялись Лизины карты, и сверкающий камень ее оплечья буравил акимовский мозг. Холодея от отчаяния, он представлял себя в своем старом бухгалтерском кабинете; а воспоминания о делах, которые он проворачивал позже, шпарили кипятком.

Он тупо смотрел в иллюминатор и постанывал:

– Ах, мой милый Августин, Августин, Августин… Лиза, Лизонька! Что же ты наделала! Как мне теперь быть? Как жить?

Акимов подумал: как хорошо, что он не успел вступить в игры Энцо с органами! Без Лизы он никогда бы не выпутался из этой истории, точно – не сдюжил бы. Но еще вопрос, стала бы Лиза ему в этом помогать!

Потом он рыдал почти в голос, вытирая слезы и сморкаясь в жесткий шерстяной плед, пальцами стирая с языка приставшие ворсинки. Он оплакивал свое падение, которое вскоре предвидел. Затем во внезапном приступе злобы он начинал ругать последними словами наглую предательницу, позволившую себе суицид.

– Кто, собственно, такая эта бабенка, возомнившая себя великой жрицей каких-то цепей! Да?! Кто ты такая есть?! Да кто тебя знает? Сдохла? Довольна теперь? И я наконец свободен!

Бормотания и всхлипы пассажира снова насторожили стюардессу. Она вошла в салон:

– Вам плохо, месье? Что-нибудь принести?

Вид его красного, растертого грубой тканью лица очень ее обеспокоил.

– Если хотите, могу померить давление, вы неважно выглядите!

Акимов, вырванный в реальность, попытался даже улыбнуться:

– Все хорошо… все нормально. Принесите двойной виски! Скоро Париж?

– Через сорок минут.

– Спасибо.

Он свернул плед мокрой стороной внутрь и отдал бортпроводнице. Потом довольно долго просидел на унитазе; умылся, разглядывая свое покрасневшее лицо, и, вернувшись на место, стал потягивать спиртное.

Выходя из аэропорта, Акимов будто бы даже немного взбодрился. А что, собственно, случилось? Секретарша покончила с собой. Дела мои идут хорошо. В поместье, моем поместье, меня ждет помощник Потапов. Помощник еще покруче, чем эта Лиза. Что она – карты, цепочка да сомнительная Туся?!. А этот рулит реальностью. Да еще как рулит! Предложение Бучино интересно, но усадьба слишком далека от центров, чтобы использовать ее таким образом. Подобными делами занимаются в крупных городах, где хаос, продажные власти и близкие больницы: изъятие должно производиться быстро. Нет! Нет! Там – только туристический центр и спокойная, благостная, размеренная жизнь на воздухе. Денег достаточно заработано. А Потапов, если что, придумает какую-нибудь не слишком обременительную аферу, чтобы хватало на хлебушек с икоркой. С его-то талантами!

Когда он выходил из такси напротив Татьяниной гостиницы, он уже совершенно пришел в себя. Близость его падения казалась кошмарным сном и просто какой-то нелепицей. У него связи, у него деньги – о чем разговор?

Послезавтра они с женой будут дома, и все пойдет по налаженной уже дороге… Лизин облик еще мелькнул в сознании, но не причинил беспокойства.

– Эспрессо и коньяк, – заказал Акимов официанту, зайдя в кафе рядом с гостиницей. Удобно усевшись в плетеном кресле, позвонил жене: – Танечка, я на месте, пью кофе в кафе налево от входа. Павел звонил? Хорошо. Пока, родная. Ах, Париж! – Он с удовольствием потянулся и глотнул кофе.

Глава 27. Домой

Италия, вилла под Турином, наше время

Через пару дней Лиза пила в постели кофе и думала, что физически она уже окончательно пришла в себя, только нужно ли ей это было?! Она ощущала себя простой среднестатистической смертной женщиной, и ей это совсем не нравилось. Мир потерял трехмерность и ограничивался тем, что она видит здесь и сейчас. Вот настольное зеркало, вот разбитый нос, вот чашка, вот ваза с цветами и шкаф. Окружающий мир потускнел. Она безрезультатно пыталась представить себе Антонию, итальянскую площадь, Тусю, наигрывающую гаммы за дверью в Серебрянке…

– Я пришла в себя, но при этом себя потеряла. Неужели это из-за того, что цепи мои пропали. Неправда! Во мне и раньше присутствовало что-то сверхестественное, может быть, оно не так сильно проявлялось. – Лиза встала и подошла к окну, отодвинула темную штору. Солнце ударило в глаза. – Надо вернуться и найти цепи.

Она поставила на подзарядку и включила телефон, которым не интересовалась уже несколько дней:

«Надо же, несколько пропущенных от бывшего мужа! Не буду сейчас перезванивать. Все потом. Интересно, знает он? А что же Акимов? Не звонил… Не знает, что я жива».

Лиза сходила в душ. Потом долго лила на лицо холодную воду, текущую из старинного бронзового крана струей, мягко разбивающейся о тяжелую мраморную раковину и закручивающейся в воронку, вспоминая примету: чтобы плохой сон не исполнился, надо смыть его водой. Вглядывалась в зеркало: «Вроде я, а вроде и не я».

Когда причесывалась, зашла Тереза, порадовалась ее хорошему самочувствию и через час пригласила на обед, сказав, что все остальные гости уже разъехались.

«Вот и мне пора. Какие странные слуги! Они ведь все знают?! Зачем они здесь? Эта история про зарабатывание денег, рассказанная Карлито. Хотя почему бы и нет? Они привязаны к этому дому. Наверное, им здесь хорошо. Они не чувствуют себя слугами, они здесь у себя, в этом старом замке».

По привычке Лиза хотела надеть платье. Но выбрать которое так и не смогла. Сейчас ей не нужно платье. К чему наряжаться? Бог оставил ей жизнь, и этого достаточно. Обо всем остальном она подумает позже. Раньше она наряжалась, потому что чувствовала себя особенной. А сейчас сойдут джинсы и майка. В назначенное время она спустилась к обеду. Энцо разулыбался и разобнимался.

– Лиза, я рад, что ты поправилась! – Затем он «надел» озабоченное лицо. – Как это произошло?

– Я думаю, ты сам все знаешь?! – улыбнулась она.

– Ты видела, кто это был? – спросил он, опустив глаза в пол.

– Нет.

– Акимов и Сюзи думают, что ты сама.

– Пусть думают! Не волнуйся, я не буду никуда заявлять. Видишь, все обошлось.

– Да я не к этому!

– Энцо, я хочу уехать домой с первым же рейсом. Чем быстрее, тем лучше.

– Ты уверена, что уже достаточно хорошо себя чувствуешь?

– Уверена.

– Хорошо, я закажу билет. А теперь давай пообедаем.

После обеда она поспала и ничего не видела во сне. А позже пришла Тереза и сказала, что хозяин просил передать, что билет заказан на завтрашний день.

«Какая эта Тереза… Строит из себя обычную вежливую прислугу. Ну да ладно. Что мне теперь?»

Главa 28. Побег

Москва – Заозерка, наше время

Отец, знакомя его с Елизаветой Сергеевной, представил ее как своего делового консультанта. То, что она может быть любовницей отца, Павлу даже в голову не пришло, и он был прав. Пораженный ее красотой, он одновременно и влюбился в нее, и черная зависть заполнила его сердце. Он завидовал Лизе, завидовал ее красоте, свободе, в том числе и от денег, и элегантности движений, и ее дару ясновидения. Он задавал отцу всякие вопросы о ней, и однажды отец сильно выпил и рассказал ему, что у Лизы есть некие волшебные цепи, которые она каждый раз надевает, когда садится гадать и связывается с какой-то Тусей, и что она их страшно бережет, и ему кажется, что дар ее связан больше всего с этими цепями. На следующий день отец разговора не помнил, а Павел затаился и ждал момента, чтобы хоть один раз взглянуть на это ее украшение. Но они его на свои сеансы никогда не приглашали.

Он пробовал повторять за ней мелкие жесты, чтобы самому ощутить эту свободу и хоть как-то приблизиться к идеалу. И завидовал отцу, что она все время рядом с ним, и злился, что только она для него авторитет. Его собственные идеи всегда подвергались сомнению до тех пор, пока их не одобряла Лиза. Павел пытался подружиться с ней, но она относилась к нему снисходительно и ни в какие контакты не вступала, чем его страшно бесила и напоминала, что он всего-навсего «водитель». Со временем она превратилась для него в воплощение тех заносчивых баб во главе с Ритой, которые всегда отвергали его. И через некоторое время он стал ее ненавидеть. Он мечтал отнять у нее цепи, а вместе с ними – и ее дар, и ее власть над отцом. Чтобы он больше никогда не стал слушать ее и чтобы она потеряла все, что имеет.

Когда отец купил усадьбу, Павел думал, что отношение к нему изменится. Еще бы, он оказался наследником древней фамилии, теперь у него своя усадьба! Однако все стало еще хуже, чем прежде. Относиться к нему по-другому ни Лиза, ни отец не стали, а с его новыми амбициями это ранило еще сильнее. «Надо во что бы то ни стало отнять у нее эти цепи, – думал Павел, – и тогда справедливость восстановится».

В Москву он поехал не сразу, еще пару дней провел в Турине, потом все-таки смотался в Милан, а оттуда уже взял билет домой. Вышел из самолета и глотнул знойного воздуха, прозрачной рябью поднимающегося с раскаленного асфальта. В городе стояла невыносимая жара. Он едва не забыл забрать багаж: «Что с головой! Там все миланские покупки!»

В квартире стояла немыслимая духота. Павел скинул вещи, включил кондиционер и заглянул в бар, оставшись недовольным его содержимым, он сходил в магазин за белым вином, купил пару рыбных стейков, какой-то картофельный салат. Накрыл журнальный столик перед телевизором, отключил городской телефон и сел, закинув на стол ноги и щелкая пультом по каналам. Тревога накрывала медленно, но неотвратимо. Всю дорогу он старался не думать ни о чем, занимал мозг чем угодно – слушал музыку, смотрел кино, читал журналы, ел, выпивал…

Но сейчас, когда он остался один, выдернутый из внешней матрицы, становилось очевидным, что не думать об этом у него не получится. Безрезультатно он пытался увлечься происходящим на экране – мысли о Лизе оказались навязчивей всех каналов, вместе взятых, и были они крайне сумбурны и обрывочны. Он лег в постель на половине третьей бутылки вина, и кондиционер омерзительно и назойливо шумел над ухом. Выключил. Прохладу постепенно вытеснили духота и страх. Павел ворочался, скинул с себя одеяло, сходил в душ, снова покрылся липким потом, включил кондиционер, заткнул голову в подушки, дышать стало нечем… Наступал рассвет. Ненадолго удалось забыться, но, когда он проснулся совсем ранним утром, башка убийственно трещала. Заснуть больше не получалось. Он включил телефон. За вчерашний день и последующую ночь куча каких-то непонятных звонков. Еще один от отца. И два из Италии. Черт! Надо что-то делать! Надо куда-то свалить отсюда!

– Черт! – Он хлопнул себя ладонью по лбу. – У меня же есть усадьба! Настоящая далекая усадьба, где хоть какое-то время удастся побыть одному, пока родители еще несколько дней в Париже.

Он позвонил Потапову и заказал такси. Его слегка напрягала зависимость от папашиного дружка-солдафона, он вообще ни с кем не хотел связываться. Но другого удобного и быстрого способа добраться до усадьбы они с Андреем Ильичом пока не изобрели.

До воинской части Павел добрался уже к позднему вечеру. Иван Семеныч встретил практически хлебом и солью и предложил остаться ночевать у себя. Попасть в усадьбу не терпелось, но все же усталость взяла верх. Павел вопреки своим привычкам есть только правильную и изысканную еду и пить такие же напитки с удовольствием наелся пельменей и картошки с грибами, запил все это дело как следует водочкой, обсудил с Потаповым телевизионные новости, слава богу, тот ни с какими расспросами не приставал, и почти в благости, потому что кровь вся прилила к набитому желудку и мыслить мозг отказывался, заснул на продавленном диване в гостиной. Когда он проснулся, даже не понял сначала, где находится и который час, а потом оказалось, что уже три часа дня. Галя по традиции предложила щей и похмелиться, что он с удовольствием и сделал. И они засобирались наконец к месту назначения. Только отцу эсэмэску отправил, что все у него хорошо, и снова выключил телефон.

Прилетел на мотоцикле Потапов, кивнул Павлу, чтобы садился сзади, и отвез на аэродром. Вертолет, загруженный ящиками и частью стройбата, поднялся в небо, и вскоре Павел оказался на поляне у дома.

– Думаю тебя пока в столовой поселить, там уже все закончили и пыли нет, – говорил Потапов, выкладывая продовольствие.

В столовой пахло свежей побелкой. В ближнем углу блестела изразцами старинная печь, Павел с любопытством и восхищением ее рассматривал:

– Девятнадцатый век! Смотрите! Есть изразец с цифрами 1814. А какие рисунки! Вот рыбак с неводом.

– А ведь здесь действительно ловили рыбу, озерного карпа. Его солили, сушили, продавали. Кстати, есть идея заново зарыбить озеро и продавать лицензии на рыбалку.

– Хорошая идея, одобряю. – Павел уже почувствовал себя хозяином озера.

– А вот, пожалуйста, сенокос. Можно и сено продавать!

– Да! Мельница. Пастухи. Вот две девушки сидят в беседке. Очень изящная живопись!

Иметь у себя артефакт девятнадцатого века совсем, совсем неплохо! Настроение значительно улучшилось. Потом уж он обставит здесь все так, как надо, пригласит искусствоведов, архитекторов, дизайнеров. Будет вспоминать эти дни, проведенные по-походному, в кресле у камина.

Они еще посидели немного с Потаповым на широком крыльце с полукруглой лестницей, что спускалась на луг, помолчали каждый о своем и решили спуститься вниз на пляж, на широкую песчаную полосу, наполовину прикрытую тенью. Обрыв был глубок и крут: ни княжеского дома, ни крыльца отсюда не видно.

– Настоящий старинный грот… – Павел восхищенно потрогал чугунное кружево открытых ворот. – Какие пики опасные! Если кто сверху оступится – конец.

– Надо наверху заборчик соорудить, это мы мигом, – откликнулся живо полковник.

В сумеречном свете заходящего солнца было видно, что стены просторного грота выложены ракушками. В центре стоит круглый мраморный стол, а в глубине белеют четыре невысокие колонны с чугунными подсвечниками. Воздух сухой, несмотря на близость воды. Когда глаза их привыкли к темноте, обнаружилась между колоннами невысокая дверь. Потапов дернул массивное кольцо, но не смог открыть.

– Я предполагаю, что там был ледник, чтобы остужать шампанское, хранить мороженое и все такое, – сказал он, а сам подумал, что, вероятнее всего, это та самая дверь в подземный ход усыпальницы. – Завтра мы будем чистить за домом и откроем этот подземный ход, надеюсь, что он не обвалился и не опасен.

– Надеюсь, что это последнее эстетическое потрясение на сегодня. – Павел устало опустился на мраморную скамью, довольный увиденным богатством.

– Лизавета Сергевна его уже облюбовала для себя. Говорит: подари мне, Андрюша! Он сказал: идет.

– Ах так?! Ну что ж! К сожалению, я не увиделся с ней перед отъездом, но предполагаю, что отец подарит непременно, она же первый советник у Андрея Ильича

– Да! Мудрая баба!

Они вышли на воздух и прикрыли воротца.

Значит, отец пока не успел сказать Потапову о Лизином самоубийстве? Ну что ж, это на руку.

Ночь Потапов провел с Павлом. Они развели костер на лугу, жарили шашлык, потом удивлялись, кто мог украсть один шампур. Но реальность была такова, что одного шампура с мясом действительно не хватало. Этот факт вселил чувство опасности. Спали они плохо, прислушиваясь к ночным звукам. В ту ночь Павел увидел женское лицо мельком в окне, но в ужасе своем принял его за призрак Лизы.

– Ну что, давай теперь сам хозяйничай! Если что – сигнализируй. А мы пойдем фундамент часовни чистить. – Отсалютовал ему Потапов после обеда, и его крупная спина и две маленьких солдатских скрылись за высокими кустами.

«Хозяйничай!» – это предложение застало его врасплох. Он еще ни разу не оставался здесь совсем один. Павел встал и потянулся. «Как хозяйничать-то? Поспать или прогуляться?» Хотя за эти два дня он так выспался, что, наверное, лучше прогуляться. Он достал бутылку холодного вина. «Что там снарядил этот вояка? Так и есть какое-то фуфло из их местного сельпо!» Но все же открыл. На трезвую голову было как-то неприятно находиться одному в этой незнакомой глуши, а коньяк пить еще рановато. Хотя за обедом они и выпили по паре рюмочек водочки. Вот до чего опустился! Но состояние, однако, приятное. И, чтобы не растерять его, он двинулся к обрыву над озером, прихлебывая из бутылки.

Солнце шпарило вовсю. Павел сел на обрыве и снял майку – позагорать. Отхлебнул еще вина. «Значит, самоубийство?! Тем лучше! Ну разве это не судьба, если все сложилось именно так? Потому что я – настоящий хозяин усадьбы, а не эта чертова Лиза!» Он сидел над обрывом, не чувствуя, что из-за кустов за ним наблюдают. Зато он внезапно почувствовал, что солнце сильно напекло ему голову, и навалилась сонная усталость. Павел поднялся и собрался было уже идти домой, но увидел заросшие травой почти стертые ступеньки, ведущие вниз.

– Ах да! Тут же грот. Лизин грот! – Отхлебнув из бутылки остатки теплого вина, он, одной рукой держась за землю, спустился вниз. Скользкие позеленевшие камни вели к ржавым воротцам. Он открыл их и заглянул в темноту и прохладу. Глаза постепенно различили каменную скамейку, на которую Павел присел. После уличной жары находиться здесь было очень приятно. Он начал хохотать в голос и не остановился, пока мышцы лица не заболели. Павел посидел еще немного, отдышавшись, допил вино и вышел на поверхность.

– Долго же я, однако, там сидел! – заключил он, взглянув на потемневшее небо. Его стало немного мутить. – Надо добавить! – И пошел к дому. Там он налил коньяка и приготовился блаженно растянуться на кровати. Но вдалеке стучали, выкорчевывали, долбили.

Он снова вышел и пошел к часовне.

– Иван Семеныч! Может, на сегодня хватит?

– Завтра в часть уезжать. Надо бы закончить! Потерпи, сынок! Еще успеешь в тишине побыть.

«Сынок!» Павел вернулся в дом и выпил еще в надежде вырубиться. Он ничего не ел и быстро опьянел, но коньяк не оказал снотворного эффекта, а, наоборот, поднял настроение, заставил раскрыть окно и оглядеть раскинувшийся чуть вдали лес. «Красота!» – удовлетворенно заключил Павел.

Потапов рубил с ребятами последний кустарник у фундамента бывшей часовни. Солдатики сгребали в кучу ветки, чтобы потом сжечь. Мастерски орудуя пилой, он думал об утреннем звонке Яновского. Работал он с удовольствием, как на собственном участке. Ну не совсем собственном, но сорок процентов – его. Сорок – Лизины, так захотел Влад. И двадцать – самого Яна, которые потом перейдут к Лизе. Ух, Влад! Такой подарок сделал он бывшей жене в виде этого поместья! А она ни о чем и не догадывается. Из давнего разговора, полного планов и обещаний, появилась эта земля, которую он чистит для себя. И перед ним – не сон и не мечта, а их озеро и их холмы. Понимал полковник, что все действия для получения этого поместья Ян сделал и еще планирует сделать для Лизы. И Потапов не подвел. Оформил бумаги – не придерешься. Пришлось, правда, раскошелиться. Ну да ладно! Овчинка выделки стоила! А Акимов гоголем ходит, думает – все его! Нет, ну это ж надо, так любить! Он тоже любил свою жену и сына любил. Но такого накала, как у Влада, не ощущал. Все мы разные. И любим по-разному. Тогда Влад ему позвонил, и они встретились на квартире у Потапова под Галин борщ и водку. Ян представил другу такой план на покупку имения, что полковник только ахнул. Ловко они тогда взяли на крючок Акимова!

– Слушай, друг Потап, – обратился к нему Яновский. – Лизонька сейчас занимается Заозеркой.

– Да что ты, как интересно!

– Действительно – интересно. Но не это главное. Главное, что ей по каким-то ее внутренним потребностям необходимо здесь быть и жить. Я бы мог ей купить это имение и так, ты ж понимаешь. Но она твердит о том, что смысла в этом никакого нет, что тогда у него поменяется аура и что-то там еще и что обязательно в нем должен жить кто-то из родственников прежних владельцев, а если не так – то и вообще оно не нужно. Я вижу, она как одержимая, и стала заниматься поиском потомков, можно даже и не по прямой линии, а хоть кого-то, кто имел отношение к событиям, происходившим в этой усадьбе. В общем, я постарался, ну и как будто бы достал ей генеалогическое древо Акимова.

– Акимова? Андрюшки?

– Да! Она мне сказала, что у некоей Антонии Орсини, которая проживала здесь во времена Ивана Грозного… Ну что ты ржешь?

– Да я ничего, – попытался сдержаться Потапов. – Давай дальше!

– Ну был у нее сын Аким. У Акима был внебрачный сын, отправленный жить далеко, и потом его звали Акимовым, настоящего родственника я не нашел. Но у нас им оказался наш Андрюша.

– А что потом?

– Да какая разница?! Ты, главное, помоги все так сделать, чтобы со стороны никто не смог придраться. Акимов типа наследник, на него все официально оформляется. А потом надо будет сделать так, что ему ничего не принадлежит. Лиза хочет развода, и я его дам, но связь с ней через Заозерку не потеряю. Может быть, мне еще повезет. Ты как считаешь?

– Тут сложно сказать. – Потапов закручинился и налил стопку.

– Ну а потом она наиграется, что же, Акимову усадьбу оставлять… Пусть будет наш плацдарм! – Они чокнулись и выпили еще.

И вот этим утром Ян позвонил и сказал, что они должны начать потихоньку освобождаться от Акимова. И еще позвонила Лиза и сказала, что хочет приехать в Заозерку, но только тайно. Странно, не доверяет, наверное, папеньке с сынком?! Хочет проверить. Так отвезу, что ж. И лезть не буду. Так, втихую понаблюдаю, на всякий случай. Ну и Яна, само собой, оповещу.

– Товарищ полковник! А здесь одна плита была сдвинута! Совсем недавно, свежие следы, – услышал он со стороны фундамента.

Он подошел к солдатам.

– Ну где же свежие, вон травка выбивается, как и здесь! Постой, а ведь ты прав, ее действительно двигали. А ну, открывай!

Глава 29. Откровение

Серебрянка, наше время

Лиза вернулась в Серебрянку в приподнятом настроении. У нее была цель – вернуть себе цепи. Она позвонила Потапову и узнала, что работы в имении идут к завершению.

Она хотела немного прийти в себя и продумать свою встречу с Павлом. Да и вечером надо бы поговорить с новой приятельницей. Неожиданно позвонил Влад. И она призналась себе, что даже была рада слышать его голос.

– Лиза, я должен встретиться с Иваном. Он мне сказал по секрету, что ты тоже хотела туда, могу составить компанию.

Лизе не понравилось, что Потапов раскрыл ее планы, но, мгновение подумав об опасности мероприятия, она согласилась:

– Ладно. Ты когда думал туда ехать?

– Завтра. Там теперь есть где остановиться?

– Конечно! Потаповыми заботами.

Она рассмеялась, и этот далекий телефонный смех дал Владу некоторую надежду на лучшее к нему отношение с ее стороны.

– До завтра тогда. Целую.

Кажется, она сказала: «Целую». Давно Влад не слышал от нее этого слова.

Через полчаса на экране монитора появилась Сюзи в банном халате и тюрбане, с большим бокалом белого вина, посылающая Лизе воздушные поцелуи.

– Лиза! Как дела? Как ты себя чувствуешь?

– Привет, Сюзи! Я отлично. Лучше расскажи, как закончилось твое итальянское путешествие?

– Тоже хорошо.

Перед экраном прошла лысая кошка.

– Знакомься, это моя Марта!

– Очень приятно!

– Скажи мне, Лиза, а что были за цепи и чьи, которые у тебя украли? Ну, о которых слуги говорили в коридоре тогда, когда я пряталась за занавеской?

– Моей тети, а до нее они принадлежали Марии Афанасьевне Владимирской, а до нее – итальянской колдунье шестнадцатого века.

– А ты не знаешь, случайно, не приезжала ли Владимирская в Париж?

– Приезжала. С мужем.

– В таком случае у меня есть все основания сказать тебе, что цепи не старинные, как ты говоришь. Им лет сто есть, но точно не шестнадцатый век.

– А как ты пришла к этому выводу?

– Лиза! Я искусствовед. И профессиональный. Как-то я зашла к тебе в комнату, ты была в ванной, помнишь, я еще спросила, надолго ли ты там, а цепи лежали на трюмо. Я видела близко твое ожерелье и могу сказать, что оно сделано в конце девятнадцатого века. И еще. Мой знакомый парижский ювелир нашел интересные документы, частный архив старого парижского магазина. Я сфотографировала их. Сейчас пришлю. Рисунок и расписка.

– Расписку не надо. Я плохо знаю французский.

– Хорошо, я переведу. Вот. Здесь написано, что заказ поступил от русской мадам Мари Владими́р.

По ту сторону экрана ходила лысая Марта.

Лиза сидела, абсолютно ошарашенная. Этого не может быть! А как же Антония, а дневники? Ну да, в дневниках не сказано, что она с ними колдовала. Их только доктор использовал для общения с любимой. А может быть, она потеряла настоящие цепи во Франции, и Петр Николаевич заказал новые? В записках есть момент про какую-то неприятную историю, которая приключилась в Париже, но все обошлось. Неужели она сама все это придумала?! Не может этого быть! Она не хотела в это верить. Стало страшно и тоскливо одновременно, Лиза вздохнула и сильно потрясла головой в надежде, что из нее вылетит рой тревожных мыслей:

– Сюзи, кстати, а откуда у тебя фамилия Новелли?

– Это мамина. А почему ты спрашиваешь?

– Эта фамилия связана с Владимирскими.

– Да что ты?!

– В их поместье жил некто Филипп Новелли, художник и скульптор. Это, случайно, не твой родственник?

– Да ты что?! – Сюзи вскочила и чуть не выронила бокал. – Это же может быть мой прапрадед! Мама говорила, что он погиб в России.

– Слушай, а вдруг это и правда он? Я могу рассказать тебе о нем. Хочешь, если ты вдруг приедешь, я подарю тебе его рисунок и покажу место, где он умер. – Лиза говорила спокойно и как-то отрешенно. Новость о происхождении цепей оглушила ее. Неужели все было только плодом ее воспаленной фантазии и несокрушимой веры в их магию? Она сама себе выбрала талисман, и он работал. Сможет ли ожерелье, когда она вернет его, продолжать служить ей так же, как раньше? Придут ли Туся и Антония?

– Приеду! Обязательно! Например, в сентябре! Какой он у вас?

– Прекрасный!

– Договорились!

Лиза смотрела на хохочущую Сюзи. Та сдвинула Марту и подняла бокал.

– За нас! – И вдруг посерьезнела. – Да! Лиза! Совсем забыла сказать. Слушай! Это ужас настоящий какой-то! В последний день в Риме я купила газету и прочла, что на вилле под Турином был арестован наркобарон и торговец человеческими органами Винченцо Бучино. Ты представляешь, с нами могло произойти все, что угодно!!! Со мной уж точно!

Лиза секунду помолчала.

– Я рада, что это случилось.

– Да? Я думала, что ты к нему хорошо относишься!

– По службе. Он был компаньоном Андрея.

– Тебе это ничем не грозит?

– Нет, дорогая, ничем.

– Тогда чао! Обязательно в сентябре увидимся.

– Ладно…

Лизу с Владом доставили к дому в тот момент, когда по поляне бегал и страшно матерился Потапов. Случилось ужасное: они убирались около фундамента, заметили, что одна плита сдвинута, посмотрели и обнаружили в склепе три трупа в солдатской форме. Сейчас ждали людей из военной прокуратуры.

Вскоре все приехали, вытащили трупы, погрузили в труповозку. У дома осталась только машина военной прокуратуры со следователем. Влад куда-то подевался. Она безрезультатно поискала его и села в сторонке от людей, думая, что неожиданно для себя закончила дело, которое хотел сделать доктор Михайлов: похоронила Марию Афанасьевну, возможно, воссоединила Новелли с его семьей. Немало! Немало! Осталось найти и вернуть цепи. Даже если они не старинные, это все равно мой талисман и нельзя отказываться от него…

Глава 30. Пики

Заозерка, наше время

– Черт! Да черт побери! Откуда вас здесь столько взялось?! – Мерзкие серые слепни липли на руки и на лицо, пристраивались на шее… Только пришибешь одного, его место прямо на кисти, которая только что убила, занимает другой. А на ладони – серая размазня. Маши не маши руками – им все равно. Липнут, как чертовы пиявки! Пока следишь за одним – второй уже воткнулся, и чешется, и саднит розовый плотный волдырь. Почуяли теплую кровь, слетелись со всех сторон.

– А-а-а-а! – он заорал что есть мочи и изо всех сил затряс головой, передергивая плечами, топая ногами, пытаясь задирать плечи и отгонять приставучих тварей от шеи, от ушей, от головы. Он всегда боялся выглядеть смешным, а тут не заметил, как превратился в униженного заштатного клоуна. Одной рукой отгонять неудобно. Во второй, в кулаке, зажат компас. Не в прямом смысле слова – кругляшок с красно-синей стрелочкой, указывающей на стороны света, – а в смысле компас по жизни, который приведет его к тому, чего он всегда ждал и чего по-настоящему достоин. Второй рукой он мог только отмахиваться. В карман шорт эту ценность не положишь: если потерять «компас», то тогда можно лечь здесь, на этой круглой поляне с высоченной травой, где жар солнца, топь болота, кочки и высокая трава переплелись в звоне и стрекоте полуденного зноя, и пусть они зажрут его до смерти. Он никогда с ним не расставался!

Он побежал в глубь леса. По привычке еще какое-то время отмахивался. Затем сбавил шаг. Сил уже не хватало. Дыхание разрывало грудную клетку. Соленые струи пота разъедали покусанное лицо и тело и так нестерпимо жгли, что хотелось разодрать ногтями кожу на куски.

– Вроде отстали! – Он остановился и утер пот с лица рукавом прилипшей к телу рубашки. – Господи! – Он огляделся вокруг. – Как я здесь оказался? Я совсем съехал с катушек! – В переднем кармане лежала маленькая коробочка для таблеток. Он оценил содержимое. – Слишком мало, оставлю на потом.

Он сел под дерево и сделал еще один глоток, практически не обращая внимания на мелких комаров, периодически подлетавших за нежданным угощением. Вдруг он услышал где-то вблизи хруст. Громкий, как будто кто-то тяжелый наступил и разломал сухие ветки. Вообще его предупреждали, что в этих лесах водятся дикие звери.

Солнце пробивалось сквозь густые ветки, и воздух в этих местах становился золотым. Светило уже не стояло так высоко над головой, как на той болотной поляне, а опустилось вбок, и становилось понятно, что дело близится к вечеру. Удастся ли выйти к людям до того, как оно зайдет? Но людей, кроме них, в этих краях не было, и он это знал. Неужели сожрут, только на этот раз не слепни… Посторонние звуки, однако, больше не повторялись. Может, показалось?

– Господи! Ну куда идти, куда?! – задал он вопрос в еще синеющую высоту. И двинулся в сторону, противоположную закату.

Когда прозрачные пыльные лучи почти перестали заглядывать между ветвей, ноги дрожали от усталости, кожу хотелось разорвать в лохмотья – так она чесалась, и жаркий пот под рубашкой остыл и тело сотрясалось от холода, он увидел чуть вдалеке среди деревьев женщину. Голова, повязанная темным платком, хламида в пол – тряпичная кукла. Если бы только она не двигалась! Не промелькнула бы среди деревьев! На одну секунду кукла замерла и посмотрела прямо на него. Стояла далеко, но он чувствовал – взгляд направлен на него, так страшно… с легкой улыбкой. И вмиг исчезла. Он выдохнул. Постоял немного, потряс головой, сбрасывая остатки видения. Он сжал в кулаке свой «компас», свою икону, а потом переложил ее в левую руку и инстинктивно перекрестился. Такого с ним не случалось никогда. После этого осторожно крикнул:

– Эй! – Было странно услышать свой голос, утонувший в одиночестве непроходимой, стремительно темнеющей чащи. – Эй! Ты есть?! – И пошел в сторону, откуда не получил ответа. Продираясь сквозь сучья, он одновременно боялся и в то же время искал Ее. Продавливая ногами валежник, перебираясь через завалы сучьев, он надеялся оказаться рядом с женщиной, двигаясь к той точке, где совсем недавно промелькнула она. Темнота накрывала. Он затих и беспокойно огляделся. Никакого просвета. Солнце почти завалилось за горизонт. В тишине снова отчетливо послышался хруст веток. Кажется, справа. Уже чуть сзади. За своим ходом он не слышал, как она переместилась за его спину. Или это звери? Он резко обернулся. За серой тряпичной куклой вновь сомкнулись ветви. Он бросился туда. И вновь, никого не найдя, пошел вперед, думая, что как-нибудь заночует на дереве или под ним. В отчаянии он даже не понял сначала, что вышел из леса на поляну, еще сохранившую в себе переход от света к тьме. В темно-серых сумерках проступили очертания колодца. Он подошел к нему, погладил холодные, покрытые росой камни и с облегчением выдохнул.

Рука сама потянулась в передний карман. Он бережно положил талисман на траву, достал таблеточницу, послюнявив палец, и, обмакнув его в белый порошок, потер дёсны. Потом глубоко вдохнул свежий сыроватый воздух:

– Хорошо!

Быстрые шаги за спиной заставили его резко обернуться. Тряпичная кукла с головой, обмотанной темным платком, кинулась ему под ноги, схватила драгоценность и попыталась рвануть назад в лес. Рука его сама метнулась вперед, как лягушачий язык за насекомым, и успела схватить куклу за шиворот. Кофта, надетая на ней, треснула. Тело споткнулось и повалилось на землю, но тут же ловко вскочило обратно. Он успел схватить женщину за руку, вывернул ее, пытаясь разжать кулак. Она оказалась неожиданно сильной, и если бы он не «употребил», добавив искусственной бодрости организму, то вряд ли ему удалось бы справиться с ней в таком состоянии, в котором он вышел из леса. Но тогда он и не положил бы на землю свое сокровище. Она извивалась, пыталась кусаться, шипела:

– Лучше сам отдай мне то, что тебе не принадлежит…

– Какого черта, гадкая сука? – Он пытался разжать ее пальцы зубами, но она только вырывалась, сжав их намертво. В какой-то момент ей все-таки удалось резко вырвать руку. Кисть ударилась о камни, от боли и неожиданности ее кулак разжался сам собой, и бесценное сокровище полетело в темную бездну, попрощавшись с ними глухим далеким всплеском воды. Они оба приникли к стенкам и стали вглядываться в темноту.

– Ушлепок!

Он повернулся и разглядел рядом с собой искаженное злобой лицо, и на мгновение не смог не отметить, что все же достаточно красивое. Произошедшее вкупе с кокаином обострили его чувства и реакции до предела, и когда она вновь повернула лицо к черной глубине, он, не сомневаясь ни секунды, схватил ее за ноги и с легкостью перекинул через сырые скользкие камни:

– Хотела – получи!

Вскрик утонул во всплеске в миллиарды раз более громком, чем тот, который мгновение назад поднял в нем волну отчаянья и ярости. Она еще барахталась там, на дне, пытаясь зацепиться за гладкие стены, а он уже шел к дому, матерясь последними словами.

Издали он заметил огни в окнах и приостановил свой быстрый шаг.

«Зачем я сделал это? Ведь мое сокровище можно было достать. Послать людей. Как теперь искать его? Откуда она здесь взялась? Следила за мной в лесу… Идиот! Придурок! Ладно. Надо обождать несколько дней? А потом все-таки послать людей. Откуда я знаю, кто эта баба и как она туда свалилась? Подожду неделю и скажу, что вот только что уронил и надо бы достать. А кто там до этого в колодце болтался – не мое дело.

Он немного успокоился и пошел к дому. В общем, все не так плохо! Однако две машины военной прокуратуры и бежевый внедорожник у крыльца вновь заставили его напрячься и остановиться. Парень пригнулся и перебежками пробрался к кустам, из-за которых можно наблюдать, не рискуя быть замеченным. В окнах мелькали знакомые силуэты, потом два человека вышли на крыльцо, закурили.

«Полиция! – полыхнуло в голове огненной вспышкой. – Этого только не хватало». Дико хотелось есть, но он лучше поголодает и подумает, что делать и говорить в случае чего. «Но какого черта! В случае чего?!! Как об этом можно было узнать?!! И баба упала в колодец максимум пятнадцать минут назад. Но лучше все обдумать, прежде чем идти туда». И он, обогнув дом с задней стороны, направился к озеру, к высокому обрыву, в основании которого скрывался маленький грот. В надежде, что они до него еще не добрались – будет где прийти в себя и собраться с мыслями.

На этот раз путь освещала уже успевшая взойти луна. По большому счету он не хотел сейчас ни о чем думать. Он мечтал просто лечь, и чтобы никто не трогал. Он быстро шел по мокрой траве, ежась от холода, пытался согреться, обхватив себя руками, и старался скрываться за деревьями перелеска от открытого пространства, где мог стать замеченным. Но в лес углубляться боялся. Мало ли что, опять занесет нелегкая… Идти не так далеко, но обрушившаяся усталость превращала минуту в тридцать, и путь казался необычайно длинным. Наконец он вышел к опушке на высоком берегу. Лес закрывал как раз со стороны дома, так что можно не бояться. Он немного постоял и прислушался к звукам, чтобы окончательно убедиться в отсутствии людей, и пересек полянку наискосок, выйдя на край. Глаза, давно привыкшие к темноте, отыскали полузаросшую лесенку справа. Внизу плескалась вода, покачивая на мелкой ряби лунное отражение. Сквозь стрекот сверчков он вдруг услышал быстрые, мягкие шаги за спиной и резко обернулся.

– Ты?!

– А что, не ждал?

– Я… Я же тебя… Ты… – сказать было нечего.

– Ну что, поигрался? А теперь надо вернуть то, что тебе не принадлежит…

Места сзади уже не оставалось. Он оглянулся и осторожно отодвинулся в сторону, едва не навернувшись на скользкой траве.

– Ну что? Отдашь сам или надо поуговаривать? – Она придвинулась еще ближе.

– У меня ничего нет.

– Врешь! – Она схватила его за руку и тут же брезгливо отпустила, но ее лицо приблизилось к нему почти вплотную. – Ты – дешевка! Слабовольный кусок дерьма. У тебя все равно никогда ничего бы не получилось, даже если бы тебе на самом деле удалось избавиться от меня.

– Пожалуйста, давай нормально поговорим! Это Бучино. Это он приказал мне тебя убить, шантажировал…

– Так, значит, и я должна была пойти на органы?! Ну ты и мразь! Бучино тебе сказал, что можно заработать очень, очень много денег, если раздобыть милые его кошельку органы. Захотел и рыбку съесть, и кофе не подавиться? От меня избавиться, денег заработать и заполучить мое ожерелье. Оно все равно тебе не поможет. Потому что ты убожество, завистливое мелкое убожество. Ну?! Хотел, чтобы так получилось? Небось сразу на его предложение согласился?

– Лиза, прошу тебя…

– Так вот: Бучино сидит, а цепи оказались поддельными. Но ты все равно их не достоин. Так что верни.

– У меня их нет.

Она медленно надвигалась, и, отстраняясь от нее, он сам не заметил, как приблизился к самому краю обрыва…

– Где же они?

– Они упали в колодец…

Внезапно последний маленький шаг назад понес его в пустоту, и тяжелое тело потащило вниз. Пальцы беспомощно схватились за траву, зеленые клоки которой остались в сжатых кулаках, когда он, пролетев несколько метров, с хрустом рухнул на чугунные пики открытых ворот, ведущих в грот.

Глава 31. Дверь закрылась

Заозерка – военная медсанчасть, наше время

– Как в колодец? В какой колодец?

Когда Павел неожиданно соскользнул в темноту и с берега озера донесся глухой стон, она еще постояла какое-то время наверху, не понимая, что происходит. А потом заскользила по росистой траве вниз, цепляясь за склон. Павел лежал животом на земле, и на кончике острой пики повис окровавленный лоскут его одежды. Свет луны освещал развороченную рану на спине и кровь, расходящуюся по телу. Он хрипло и прерывисто дышал.

Лиза осторожно потрогала его за плечо, заглянула в искаженное от боли лицо.

– Сейчас, сейчас, потерпи немного, я сбегаю за помощью. Только не шевелись!

Павел с трудом приоткрыл глаза и прошептал пересохшим ртом:

– Не надо. Лучше мне умереть. Я действительно убожество. – Он замолчал. Но когда Лиза встала, чтобы пойти к дому, он продолжил: – Подожди, подожди… Ожерелье в усадебном колодце. И женщина там еще… Иди лучше к ней.

– Молчи, молчи… Я быстро. – Лиза даже почувствовала внутри себя что-то вроде искреннего сочувствия. Похоже, он уже начал бредить.

Она бежала к дому и думала, что не смог бы человек с неискалеченной душой поступить с ней так, как поступил Павел. Конечно, это не оправдание. Но такая дурацкая была у него жизнь и так ужасно заканчивается! Про себя она промолчит – Бучино наказан, да и Павел тоже. Если бы Бучино не смотрел сейчас на небо сквозь тюремную решетку, то она точно пошла бы в полицию, когда услышала от Павла признание. Но раз все сложилось так, как сложилось, не нужно ей лишних разговоров на эту тему, достаточно того, что она пережила. А если некая женщина в колодце – не бред? Неужели это тоже он? Лиза еще подумала: «Если бы он должен был умереть сейчас, судьба кинула бы его прямиком на пики, как когда-то пасечника. Но она немного изменила траекторию, значит, пока он должен жить, должен за что-то ответить», – дальше мысли ее перескочили на ожерелье, которое оказалось совсем рядом. «Смогу ли я общаться с ним так, как раньше?»

– Лиза! Что случилось? – Влад, увидев бегущую к дому растрепанную и запыхавшуюся Лизу, не на шутку перепугался.

– Павел… Там… Упал на пики ограды. Говорит еще, что какая-то женщина в колодце. И мое ожерелье… Там, с ней, – выдохнула Лиза, опустилась на ступеньки крыльца и разрыдалась.

– Воды! Быстрее! И плед какой-нибудь! – крикнул Влад первому попавшемуся человеку, промелькнувшему в проеме открытой двери, и сел перед Лизой на корточки и, взяв ее руки в свои, стал растирать холодные ладони, стараясь унять дрожь. – Теперь можешь подробней, пожалуйста?

Павла осторожно подняли с пик. Уже без сознания, но все-таки живого. Из части прислали медицинский вертолет и отправили его в больницу. Анфисе же вместо лечения понадобился черный пластиковый пакет. Ее положили четвертой в ряд с тремя убитыми ею же солдатами.

«Вот они… Остались со мной. Как я и хотел. Как и было определено судьбой. Не может быть, что они поддельные! Они – самые что ни на есть настоящие, мои. И принадлежат только мне!» Он протянул к ожерелью руку и, улыбаясь, хотел взять цепи и положить их рядом, нежно погладить синий переливающийся камень. Но рука прошла насквозь, и ожерелье растворилось в воздухе. На смену ему приплыли отрывки разговора с Бучино, который случился после того, как он подслушал их беседу с отцом там, в его особняке, на лестничном пролете у поддельной картины. Тогда Энцо надавил на его самые больные точки – отношения с отцом и Лизой.

– Паоло, ты ведь слышал, о чем мы говорили… – И тут же взбесился, когда он начал это отрицать.

– Стоп! Не надо заставлять меня думать о тебе, как о трусливом и жалком человечке. Оставь дешевые отговорки. В отличие от твоего подкаблучника-отца, который только и делает, что держится за юбку этой бабы и смотрит ей в рот, я отношусь к тебе, как к нормальному мужчине. Поэтому предлагаю сделку тебе, а не ему. Меня тошнит от того, когда мужчины принимают свои решения в зависимости от мнения бабы.

Павел молчал. Бучино плеснул им виски, отдал один стакан Павлу и продолжил:

– Можно убить сразу двух зайцев. Заработать самому, подчеркиваю, самому, нормально денег и не ждать подачек. И к тому же сделать так, чтобы эта баба больше не унижала тебя своим влиянием на твоего отца, да и вообще своим присутствием в вашей жизни. Ты ведь этого всегда хотел?

– Что надо делать?

– Ничего особенного. Придумать, как от нее избавиться. Хотя это я уже придумал. Помогу тебе в первой твоей серьезной работе. А дальше – сам.

– Но зачем ты будешь мне помогать убивать ее?

– Потому что мне нужно забрать себе кое-что, что находится у нее внутри, – засмеялся Бучино. – И сделать все нужно аккуратно. Ты получаешь большие деньги и нормальную жизнь, достойную мужчины.

Павел залпом махнул стакан.

– Говори, что нужно делать.

– Я знал, что мы сработаемся!

Энцо завел его. Павел сказал всем, что уезжает в Милан, а сам спрятался в доме, выжидая удобного момента. Энцо помог переправить его багаж на вокзал и заказал такси, которое без ограничения времени ожидало его у задней калитки. Лиза пришла быстро. Он так ненавидел ее, что изо всех сил ударить и порезать ей руки доставляло ему практически удовольствие. Вот так: ему разрешили – он официально может разделаться с ней. Он докажет всем, что он – настоящий мужчина, отец больше никогда не заставит его есть вареный лук, а она больше никогда не посмеет над ним смеяться… К тому же теперь ему доступно ожерелье, которое должно принадлежать только ему одному.

После он услышал хриплый голос: «…Ты убожество, завистливое жалкое убожество… у тебя никогда ничего не получится…» Ему будто пронзил макушку и позвоночник ледяной кол. Вдруг пришло резкое осознание, что Лиза жива… «Нет! Нет! Не может быть!» Это все просто ему приснилось. «Цепи-то – вот они, только руку протяни…» Но ожерелья не было. У кровати сидела мама.

– Сынок! Сыночек! Пашенька, очнулся… – Павел почувствовал на руке горячие капли. Он открыл глаза. Рядом плакала мама.

– Где я?

– В больнице. Уже второй день без сознания. Но врачи постарались, все будет хорошо…

– Хорошо???!!! – Павел откинулся на подушку. В палату уже бежали медсестра и врач. Со всей силой, на какую был способен, он ударился головой об подушку, и из глаз его потекли слезы. – Хорошо???!!!

– Пашенька, сынок, что ты делаешь? Паша, успокойся! Ты еще совсем слабый. Тебе нельзя так.

– Почему я не умер? Мама, ну почему я не умер?! Зачем меня спасли? Опять она. Это она позвала врача?

– Кто она, Паша, кто она?

– Мама! – Павел взять мать за руку. – Ну почему я не умер там, возле этого грота?

Она не нашлась, что сказать ему. В этот момент наклонилась медсестра и попросила выйти ее из палаты:

– У него сейчас не очень хорошее состояние. Я сделаю ему укол. Приходите завтра.

– Еще пять минут, – обернулась к медсестре Татьяна Дмитриевна. – Паша, эта женщина, которую обнаружили в колодце, даже если это ты, то знай: я слышала, что она сидевшая и сбежавшая из тюрьмы аферистка. Так что тебе даже если и присудят срок, то небольшой. Ты можешь напирать и на самооборону. Что она на тебя напала в лесу. А потом мы как-нибудь вывернемся с тобой, сынок. Прости, что раньше я бывала с тобой так редко. Теперь буду чаще. Все наладится. – Она поцеловала Пашу в мокрый горячий лоб. – До завтра, сынок. Я люблю тебя, как бы там ни было и несмотря ни на что.

В коридоре на диване своей очереди дожидался следователь.

Паша лежал, смотрел в потолок и не думал ни о чем. Сейчас им овладело оцепенение. Цепи оказались ненастоящие, его самого скорее всего ждет тюрьма, но в конце концов, вздохнул он, в конце концов все наладится, как говорит мама… У него впереди достаточно времени обо всем подумать.

Глава 32. Девушка с мольбертом

Окраина Брюсселя, наше время

За несколько прошедших месяцев синяя обшарпанная дверь не изменилась. Но могло измениться то, что находилось за ней. Старик мог продать картину или вообще умереть. Сюзи показалось тогда, в темноте, что ему лет сто. Могло случиться все, что угодно, не только за прошедшее время, но и за неделю. Она с волнением подергала колокольчик. Потом еще. Заглянула в разукрашенное под костюм арлекино окно и с облегчением увидела, как по ту сторону зажегся свет.

– Пришла… Ну заходи, – прокряхтел старик и убрал цепочку. Вновь крутанул птичьей головой по сторонам улицы.

Сюзи сняла обувь и, не дожидаясь приглашения, прошла в комнату и сразу направилась к лестнице. Ее картина висела на месте. Она, не в силах сдержать смех, повернулась к старику.

– Принесла деньги?

– Нет. Но предлагаю взаимовыгодный обмен. – И выложила из сумочки на стол ожерелье, состоящее из семи золотых цепей, соединенных синим камнем. – Старинное, пятьнадцатый век, а может, и раньше.

Старик недоверчиво покосился на нее и взял лупу. Он долго рассматривал украшение, потом сгреб его в ящик стола:

– Забирай!

Сюзи, не веря своему счастью, осторожно сняла свое сокровище со стены.

– Давай заверну. – Старик резко выхватил картину из ее рук, сердце так же резко подскочило внутри.

– Аккуратно!

– Да не бойся ты! – Заворачивая картину, он кивнул на ящик стола. – Где взяла?

– Украла! – засмеялась Сюзи.

– Ты знаешь, они могут стоить больше, чем три таких картины.

– Наплевать. – Она нежно обняла свою сбывшуюся мечту. – Спасибо, что не продали.

– Эй, постой! – услышала она, уже спускаясь вниз по переулку. Старик стоял у двери и махал бумажкой. – А сертификат?!

– Да черт с ним! Оставьте себе как память.

– Вот ненормальная! – Ухмыльнулся старик и, улыбаясь, понимающе покачал головой.

* * *

Прежде чем очистить картину от слоя бумаги, Сюзи поставила в вазу купленные по дороге цветы, задернула шторы, зажгла торшер, свечи и налила вина. Села в кресло, разрезала веревку и развернула коричневые плотные листы… Не зря все было, не зря!..

Решение пришло само собой. Тогда… В гостях у парижского ювелира… Он держал в руках золотые цепи и рассказывал такую историю: некая пара из России в девятнадцатом веке приехала в Париж. Они привезли с собой старинное ожерелье. Копию его они придумали заказать известному французскому ювелиру, чтобы потом передать каждой из своих двух дочек в наследство по одинаковому украшению. Ювелир все сделал – не отличить. Выходя от него с покупкой, мадам Владимирская, видимо, от желания еще раз полюбоваться на прекрасную работу, открыла футляр и стала на ходу разглядывать украшение. Вдруг какой-то мерзавец вылетел из-за угла дома, толкнул ее, выхватил цепи и скрылся. Никто даже не смог разглядеть преступника, и поймать его, конечно же, не удалось. По крайней мере, подлинное ожерелье осталось у Владимирской на сохранении в гостинице… Интересно, где оно сейчас? А где эта копия? Небось уже давно переплавлены и проданы за бесценок?! Алекс долго рассказывал, как он рылся в архивах, изучал газеты тех дней с сообщениями о происшествиях. Он хотел полностью восстановить атмосферу, чтобы вдохновиться, и сделал еще одну точную копию старинной драгоценности по эскизам своего предка-ювелира. Закончив свой рассказ, он небрежно бросил украшение в ящик стола и снова пригласил гостей за стол, и тогда у Сюзи чуть не сорвало голову от мгновенно родившегося плана. Посреди продолжающегося веселья она просто вышла в туалет, просто открыла ящик стола и просто положила ожерелье к себе в сумочку. Пусть лучше у нее будет картина мечты, чем у этой богатенькой капризной дамочки украшение, которое она поносит пару дней и забудет. Уверенность немного подтачивала мысль, что старик не захочет обменять картину на современную безделушку, обмануть его никак нельзя. Продать за нормальную цену ворованное у известного ювелира украшение, о пропаже которого наверняка будет написано в газетах и сказано по телевизору, будет сложно. Ну да ладно! Это хоть какие-то деньги. Оставшиеся она найдет где-нибудь еще!

Сюзи повезло и во второй раз, когда на автостраде к ней прицепились эти парни. Хорошо, что ожерелье было спрятано в двойном кармане рюкзака, который она и сама не всегда могла отыскать! Этот же карман спас ее и в третий раз, когда ее подобрал Энцо и прошерстил вещи. Но то, что в четвертый раз ей выпадет роял флеш, Сюзи просто не ожидала.

Она зашла как-то за Лизой, но той в комнате не оказалось, зато в ванной шуршала вода. Сюзи села на краешек кровати и вдруг увидела цепи. Такие же, как у нее! Не веря собственным глазам, она бросилась к трюмо. Господи, неужели, неужели те самые, настоящие!!! С сердцем, норовящим в любую секунду выпрыгнуть наружу, она подошла к ванной, постучала и как можно более спокойно спросила:

– Лиза, это Сюзи, ты там надолго?

– Ой, Сюзи, минут на пятнадцать еще. Что-то срочное? – ответила Лиза, выключив воду.

– Да нет, просто все уже собираются на ужин. Вот и я зашла за тобой. Внизу тогда встретимся.

– А, ну хорошо. – Снова послышался шум воды.

Сюзи, как ненормальная, понеслась в свою комнату, шепча на ходу: «О боже, о боже, не может быть! Быстрее, быстрее». Ворвалась к себе, выхватила из карманчика рюкзака цепи и так же быстро понеслась обратно к Лизе. У двери она постаралась успокоиться, аккуратно, чтобы не звенеть, взяла Лизино ожерелье, а взамен положила свое, постаравшись придать ему такие же очертания. После чего тихо прикрыла дверь и, засунув добычу в потайной карманчик, выдохнула и, спускаясь к ужину, думала: «Надо все-таки держать себя в руках. Вдруг бы кто-нибудь заметил, как я неслась!»

В этот же вечер Лиза покончила жизнь самоубийством. Вот этого Сюзи совершенно не ожидала. Честно говоря, она даже не поверила в это. На ночь хитрые слуги подмешали ей в вино снотворного, но утром она встала и первым делом отправилась к Лизе, чтобы убедиться в своей правоте.

* * *

Сюзи провела рукой по шероховатой поверхности десятки лет назад застывшей масляной краски, почувствовала, как колет ладонь сыплющийся за узким сводчатым окном молодой, острый снег, как лаково гладки черные пустые ветки деревьев, царапающее зимнее мрачное небо средневековой Голландии, как холодны и незыблемы холмы под белыми искрящимися одеялами. И как огонь камина нагревает черно-белые плитки пола и высокие белые стены с перекрестными балками потрескавшегося дерева. Как пахнут краски на палитре. И когда Сюзи почувствовала под пальцами шелк и бархат платья, то чуть не расплакалась от нахлынувшего на нее счастья. Она посмотрела в темные нарисованные глаза и в их отражении увидела то, что девушка хотела изобразить на своем полотне, стоявшем спиной к зрителям. Сюзи повесила картину, как и хотела, между двух окон. Гвоздь, который она вбила уже давно, идеально подошел под раму. Потом она достала из кладовки мольберт, холст, краски и села рисовать…

* * *

В тот момент, когда на дне глубокого колодца обнаружили синий камень, подвешенный на семи золотых цепях, Влад и Лиза уже ехали по направлению к Москве. В дороге он не отпускал Лизину руку, и она не была против. Вроде как ей теперь надо привыкать к тому, что она почти нормальная женщина. Возможно, теперь у них все получится. Что ни говори, а Влад – единственный мужчина, к которому она испытывала хотя и не сильные, но все же чувства. Наверное, она даже соскучилась по нему…

Примечания

1

Black tie – дресс-код, подразумевающий официальную вечернюю одежду.

2

Бокор – жрец вуду.

Content

Ксения Баженова
Сердце грустного шута

Глава 1. Успеть к обеду Италия, вилла под Турином, наше время

Глава 2. Лиза и Влад Москва, весна, два года назад

Глава 3. Убийства Италия, вилла под Турином, наше время

Глава 4. Архив Москва, весна, два года назад

Глава 5. Серебрянка Два года назад

Глава 6. Акимов Москва, полтора года назад

Глава 7. Посвящение Серебрянка, два года назад

Глава 8. Партнеры Серебрянка, полтора года назад

Глава 9. История Москва, весна, два года назад

Глава 10. Вареный лук Москва, 1979 год

Глава 11. Усадьба Серебрянка, полгода назад

Глава 12. Потапов Военная часть возле Заозерки, полгода назад

Глава 13. Встреча Заозерка, несколько месяцев назад

Глава 14. В лесу Заозерка, больше полугода назад

Глава 15. Анфиса Москва, 2001 год – Заозерка, больше полугода назад

Глава 16. Сюзи Бельгия, Брюссель, наше время

Глава 17. Свадьба Париж, наше время

Глава 18. Вонючка Москва, 1981 год

Глава 19. Дорога Трасса Лион – Турин, наше время

Глава 20. Избавление Заозерка, около года назад

Глава 21. Пожар в Серебрянке 1915 год

Глава 22. Идеальные слуги Италия, вилла под Турином, наше время

Глава 23. День рождения Москва, 1989 год

Глава 24. Фельдшер Заозерка, наше время

Глава 25. Возвращение Италия, вилла под Турином, наше время

Глава 26. Рефлексия Рейс Турин – Париж, наше время

Глава 27. Домой Италия, вилла под Турином, наше время

Главa 28. Побег Москва – Заозерка, наше время

Глава 29. Откровение Серебрянка, наше время

Глава 30. Пики Заозерка, наше время

Глава 31. Дверь закрылась Заозерка – военная медсанчасть, наше время

Глава 32. Девушка с мольбертом Окраина Брюсселя, наше время

Примечания