Фридрих НЕЗНАНСКИЙ

ОТЛОЖЕННОЕ УБИЙСТВО

13 февраля, 06.23. Борис Липатов

В слове «Сочи» заключено лето. В нем — пальмы и набережные, разноцветные огоньки на рейде, рестораны под открытым небом. В нем — потные удовольствия южных ночей для того, кто приехал сюда отдохнуть на всю катушку, потратить деньги и, с загруженным доверху чемоданом воспоминаний, отбыть на постоянное место жительства — туда, где он эти деньги зарабатывает. В Санкт-Петербург, Казань, Москву или Новосибирск, где среди урбанистических пейзажей он будет вспоминать до следующего года Сочи — этот вечный праздник.

У отдыхающего — свое восприятие. Он не хочет забивать себе голову тем, что в Сочи тоже бывает зима — правда, очень краткая и очень южная; что в то время, как он отдыхает, жители Сочи работают — так же тяжело и упорно, как и он в своей средней полосе. Сочинцы порой не отказывают себе в праздниках, но основное течение жизни здесь, как и в прочих местах, состоит из будней.

В шесть часов утра двор одного из новых сочинских микрорайонов, многоэтажки которого в точности копировали такие же типовые многоэтажки в любом из уголков нашей необъятной страны, был почти пуст. Единственные, кто составлял немногочисленную публику, были любители собак, которые с утра пораньше выгуливали своих питомцев. Собак обуревал весенний стих; выпавший вчера, единственный раз за всю зиму, снег сошел полностью, и четвероногие друзья человека напропалую носились, рыли носами землю в поисках прошлогодних костей, заигрывали друг с другом — в общем, предавались невинным радостям своей песьей жизни без оглядки на мнение хозяев.

— Фу, Микки! — укоризненно прикрикнула темноволосая девушка в джинсах и спортивной куртке на своего рыжего кокер-спаниеля, который сделал попытку пристроиться сзади к огромной сенбернарихе.

Хулиган Микки покосил на хозяйку упрямым желтым глазом и рванул на газон справа от подъезда. Темноволосая девушка, которую звали Лера, не стала его догонять: на газоне никаких опасностей не предвиделось. Надо было только следить, чтобы бестолковый кокер не попал под машину, во взаимоотношениях с которыми он был очень неосторожен. Но машины, выстроившиеся линией вдоль тротуара (иные — какое нахальство! — забирались на него), выглядели безобидными. Даже вот эта, крупная, салатового цвета, с затененными стеклами. Лера плохо разбиралась в автомобилях, но она очень любила салатовый цвет — цвет новых обоев в ее комнате — и краешком разума отметила, что такой машины раньше в их дворе не видала.

Запиликал домофон на двери подъезда, выпуская во двор Бориса Никифоровича. Этот седоватый грузный мужчина, лет под шестьдесят, не относился к стану собаковладельцев, но тоже был ранней пташкой. От Марьи Бенедиктовны, владелицы черно-белого лохматого мотка шерсти, которого она именовала шпицем, Лера знала, что у Бориса Никифоровича очень важная и напряженная работа. Да и сама не раз видела, что он возвращается домой за полночь, а выходит ни свет ни заря. Собаковладельцы многое примечают… Держа в левой руке портфель, такой же толстый и солидный, как он сам, правой рукой Борис Никифорович достал из кармана светлого пиджака ключи от машины — вишневой «девятки»…

Тут-то все и произошло.

Что, собственно, произошло, Лера поняла не сразу. Первым, что она услышала, был громкий звук, словно щелкнули цирковым кнутом — еще и еще, два раза, затем — отчаянный крик. Лера тоже вскрикнула, потому что ей померещилось, будто Бориса Никифоровича свалил на землю Микки, бросившийся ему под ноги, — имел этот вредный кокер привычку наскакивать на людей. Но крик был раздирающий. Так не кричат от обычного падения; так кричат только от боли — от невыносимой боли и испуга! Лера увидела то, что потом долго станет преследовать ее в страшных воспоминаниях и снах: Борис Никифорович, еще две секунды назад важный представительный пожилой мужчина, корчился, дергая ногами, и из-под его спины на асфальтовую дорожку выползала густая алая струя. Портфелем он прикрывался от молодого человека в белой куртке и зеленых брюках, который, выскочив из салатового автомобиля, выстрелил еще два раза и снова запрыгнул в свою машину, которая на полной скорости рванула прочь из двора, торопясь смешаться с другими автомобилями на шоссе.

Лера была единственным ребенком немолодых родителей, и те, волнуясь о дочери, попросили ее — а вдруг пригодится, не дай боже! — вбить в память мобильного телефона номера «Скорой помощи» и милиции. Вот и пригодилось… Пока Лера лихорадочно извлекала на белый свет мобильник, послушно откликнувшийся голубым свечением экрана, Борис Никифорович продолжал кричать. Никогда она не забудет, как кричат раненые. Это только в голливудских фильмах подстреленный герой эпизодически вскрикивает и замолкает: на самом деле получившие огнестрельное ранение люди воют так, словно сама жизнь истекает из них этим воем, и одновременно — будто этим душетерзающим звуком они пытаются удержать жизнь, не отпустить, поставить на ее пути заслон. Лицо Бориса Никифоровича побледнело, стали видны синеватые старческие жилы на шее. Не выдержав боли, он перекатил голову набок, замолчал и обмяк. Светлый пиджак набухал кровью.

— Умер!

— Нет, потерял сознание!

Вокруг уже собралась толпа, оттеснив Леру.

— Родственникам сообщить! Из какой он квартиры?

— Липатовы, на третьем этаже направо. Сто пятьдесят шестая, по-моему…

Сочи — не Москва; даже в многоэтажных районах связи между людьми здесь теснее.

Есть только один крик страшнее крика раненых — так голосят жены раненых.

— Боря! Боренька, да что ж это! Да как же это сталось! Я же тебя предупреждала! Я тебя просила, оставь ты их в покое, брось это дело, не занимайся им! Боренька-а-а…

Прибывшая на место происшествия бригада «скорой помощи», перенося пострадавшего в реанимобиль и на ходу прилаживая капельницу, оставалась профессионально равнодушна: пожилой мужчина был для медиков просто пожилым мужчиной. Однако милиционеры испытали более сильные чувства при вести о покушении на жизнь Бориса Никифоровича Липатова, прокурора города Сочи.

Лера не явилась в тот день на сдачу зачета по уважительной причине — ее полдня промурыжили в милиции, уточняя подробности покушения. Путем расспросов и сравнений удалось установить, что салатовая машина относилась к модели «ВАЗ-2110». Что касается облика покушавшегося, то составление фоторобота не помогло. Лере удалось только вспомнить белую куртку, расстегнутую на груди, зеленые широкие брюки и черный пистолет с длинным дулом. Рост? Лера сама — метр пятьдесят два сантиметра, и все, кто выше, кажутся ей высокими. По лицу она едва скользнула взглядом: все внимание было приковано к раненому. У нее создалось впечатление, что у киллера были светлые волосы… может быть, вьющиеся, но не уверена.? и еще что-то неряшливое, шершавое на лице. Возможно, старые шрамы? Или преждевременные морщины? Или он отращивал бороду? А в остальном такой обыкновенный! Лера вряд ли узнала бы его, если бы встретила… С тем ее и отпустили.

Придя домой, усталая и опустошенная от столкновения со страшной реальностью, о которой раньше она только слышала, читала или смотрела фильмы, Лера первым делом подумала о том, чтобы выгулять Микки, перед тем как поесть и отдохнуть. Но поведение домашнего любимца поразило ее. Беззаботный кокер, который раньше начинал радостно лаять и подпрыгивать, едва при нем произносили заветное слово «гулять», сейчас при виде поводка заскулил и укоризненно посмотрел на Леру желтыми глазами, которые тоска сделала совершенно человеческими.

— Гулять, Микки! — повторила Лера. — Ну, гулять!

Скуля, песик забился в дальний угол прихожей.

«Я боюсь, хозяйка, — сигнализировал он своим поведением. — Кого еще сегодня убьют?»

15 февраля, утро. Денис Грязное

— Денисочка, у тебя новое расследование? Грязнов-младший перед зеркалом, покрытым рябью брызг зубной пасты, выпячивал щеку языком, сбривая с нее образовавшуюся за сутки рыжую щетину, когда поймал в зеркале отражение неожиданно приблизившейся Насти и чуть не порезался. «Насть, ну нельзя ж так!» — чуть не крикнул он, но сдержался. Тем более что голосок ее с утра был нежен и вопрос о расследовании означал попытку примирения. Вчера они, двое перспективных деловых людей, до хрипоты спорили из-за того, что (конечно!) каждый считал свое дело самым важным. Формальным предлогом послужил пробный показ Настиной коллекции в Доме мод, где она работала уже больше года и только сейчас чего-то добилась. Из-за этого показа Настя была сама не своя, рассыпала по всей квартире наброски платьев и фрагменты выкроек, нервничала, легко раздражалась, когда Денис подкатывался к ней с нежностями, и — последняя капля! — забыла приготовить ужин, когда он вчера притащился из возглавляемого им агентства «Глория» в начале двенадцатого, голодный и злой, как сто двадцать пять не накормленных вовремя псов. Ссора была неминуема.

— Я же занята! — оправдывалась Настя.

— Я же ресторанных разносолов не прошу у тебя! — наступал Денис. — Но вытащить котлеты из морозилки и бросить на сковородку ты в состоянии?

— Вот возьми и брось сам!

— А тебе это трудно?

— Но ты же видишь, что я…

— Нет, извини, это принципиальный вопрос! Я вижу только то, что ты не уважаешь ни меня, ни мое дело. Я целыми днями как проклятый роюсь в дерьме и крови, подставляюсь под пули, чтобы спасать жизни людей, а ты рисуешь бабские тряпки и не желаешь оторваться от них, чтобы пожарить котлеты, когда у меня кишка за кишку заскакивает.

— Но эти бабские тряпки — мое дело, и для меня оно не менее важно, чем для тебя — твое! По-моему, уважение должно быть взаимным. Я, по крайней мере, так думала, когда соглашалась жить с тобой…

— Может быть, ты совершила ошибку?

— Может быть!

И еще много чего они наговорили друг другу — прямо вспоминать не хочется. Оба провинциалы, приехавшие из одного и того же города — Барнаула, хотя в разное время и с разными намерениями, они были похожи в главных чертах — сильный характер и работоспособность, с помощью которой они рассчитывали покорить неприветливую столицу. Одноименные заряды отталкиваются… Но ведь они люди, а не заряды, и в них гораздо больше такого, что их сближает.

Но об этом Денис подумал только наутро — сейчас, когда Настя, зайдя в ванную, немой лаской прося прощения, прижалась к его спине. У ее были просто редкостные груди — маленькие, упругие, идеальной формы, и Дениса заводило их прикосновение даже к его обнаженной спине. Приподнявшийся в штанах старый дружище дал понять Денису, что долго сердиться на Настю они оба не в состоянии.

— Нового расследования у меня пока нет. — Денис обернулся и поцеловал Настю, пачкая ее пеной для бритья. — И если не наклюнется, сможем на днях куда-нибудь сходить вместе…

Ну вот, накликал неприятности на свою голову! Не успел Денис, чисто выбритый и при полном параде, повесить зимнее пальто на вешалку в своем кабинете, как секретарша доложила ему, что его уже полчаса ожидает посетительница.

— Полчаса? Рановато что-то она из дома выбралась…

— Она только что с самолета, — уточнила секретарша. — Из Сочи.

— Ой-й-й… Ну пускай заходит.

— Алена Борисовна, пожалуйста, заходите!

Денис уселся за стол и приосанился, когда в его

кабинет вплыли «меха». Эти оторачивающие, почти скрывающие драповый костюм меха — цвета осенних листьев, с благородной сединой — приковывали взгляд. Явно, что жительница города Сочи, отправляясь в охваченную февральской стылую Москву, перемудрила с утеплением. Но стоило поднять взгляд выше, чтобы понять: меха — не климатическая предосторожность, они — стиль. Собственную седину, если таковая намечалась, дама маскировала краской, которой отливали ее короткие каштановые волосы, но ее лицо, вопреки тому, что на него не пробралась еще ни одна морщинка, несло спокойствие и выдержанность, свойственные старинным портретам. Чувствовалось, что, каков бы ни был ее возраст, она останется так же хороша и через двадцать, и через тридцать лет. Настоящее вино и должно быть выдержанным.

Первая мысль, посетившая Дениса, была сугубо мужской: повезло чуваку, который отхватил такое сокровище! Вторая — сугубо профессиональной: судя по всему, с посетительницы можно стребовать по полной программе. Агентство «Глория» в материальном плане не бедствовало, но и своего упускать не собиралось.

— Добрый день, Алена Борисовна! — приветливо обратился к даме Денис. — Присаживайтесь. Расскажите, пожалуйста, что вас к нам привело.

Голос у Алены Борисовны был негромкий, спокойный. Если ее обуревали эмоции, она старалась их не выдавать. Пока что у нее это получалось.

— Я — Алена Борисовна Воронина-Сокольская, жена Валерия Семеновича Воронина, мэра города Сочи. Я прошу ваше агентство заняться охраной моего мужа и членов нашей семьи.

— У вас есть основания чего-то опасаться?

— Да. В адрес мужа неоднократно поступали анонимные письма с угрозами.

— Есть какие-либо предположения, от кого исходили эти письма?

— Не просто предположения — уверенность. — Голос Алены Борисовны впервые дрогнул. — Вместе с сочинским прокурором Липатовым Валерий Семенович противостоял мафии, которая подмяла под себя и Сочи, и весь Краснодарский край. Я говорю в прошедшем времени — «противостоял», потому что Липатов… потому что теперь они не вместе… временно… или навсегда… — Волнение жены мэра нарастало. — Поймите, дело в том, что позавчера утром в Бориса Никифоровича стрелял киллер. Липатов находится в больнице, на грани жизни и смерти. Я боюсь, что на очереди… что следующим станет Валера… или Гарик, наш сын…

— Алена Борисовна, кто вам рекомендовал наше агентство? — торопливо спросил Денис, стремясь предотвратить сползание в истерику.

— Следователь из прокуратуры Турецкий и генерал Грязнов. Вам знакомы эти фамилии?

— Да уж как нельзя лучше знакомы…

14 февраля, утро. Александр Турецкий

— Плохи наши дела, Слава, — сказал Турецкий.

Его пессимизм имел веские основания: следователю по особо важным делам только что позвонили из больницы, где, после двадцати с лишним часов борьбы со смертью, в палате реанимации скончался, не приходя в сознание, Борис Никифорович Липатов. Если раньше теплилась надежда на то, что прокурор сможет опознать киллера, то теперь она исчезла.

— Ну почему так уж плохи? — вопреки очевидности, вяло возразил Вячеслав Иванович Грязнов. — Основных фигурантов мы отловили и посадили все-таки…

— Отловили! А хвосты не зачистили. Если главные мафиози за решеткой, кто же тогда убивает? Нет, Слава, какую-то важную фигуру мы упустили. А фигура ходит у нас, может быть, под носом и улыбается.

Потому что не смогли мы вовремя ее разгадать! Тогда и Липатов был бы жив…

Это было долгое и мерзкое дело. Вести его было все равно что ходить по болоту: с виду красиво, но один неосторожный шаг — и провалишься в непроглядную топь. Трясина, в которой сплетались смертельные растения и колыхалась засасывающая жижа, прикрывалась обликом роскошной и безобидной курортной местности. Сочи, Туапсе, Геленджик, Анапа — что ни название, то песня. И лишь когда там, на московском недосягаемом верху, некое ответственное лицо получило предупреждение от тузов организованного преступного сообщества (ОПС) с центром в городе Сочи, что только они вправе решать, пустить или не пустить президента в его резиденцию «Бочаров ручей», это облеченное ответственностью лицо спохватилось: кто такие? Откуда взялись? Немедленно ликвидировать! Потрясение было таким, словно зловредные инопланетяне, прилетев на сверкающих бортовыми огнями тарелках, захватили часть территории России.

А на самом деле те, кто возглавлял ОПС, получившее в процессе расследования название «Хостинский комплекс», инопланетянами не были. Были преступники обычными российскими гражданами и набирали Силу постепенно. И встать на ноги им помогло, не в последнюю очередь, попустительство тех самых властей. Как известно, если болезнь не прервать в самом начале, при первых же симптомах, лечить ее приходится долго и упорно. Иногда — хирургическим путем…

Обозначение «Хостинский комплекс» произошло от того, что давным-давно, в конце восьмидесятых — начале девяностых, как говорится, в начале славных дел, костяк группировки составляли несколько молодых и отвязных обитателей центра сочинского курортного района, поселка городского типа Хоста, славного, помимо природных ресурсов, своим богатым рынком. На этом рынке юнцы развернули популярную среди аборигенов и приезжих игру в «наперсток», что по тем временам было новостью. Дело-то, кажется, нехитрое: следи за движениями рук и угадай, под каким из двух наперстков окажется искомый шарик. Были такие, что выигрывали; правда, этих счастливчиков, по странному совпадению, через день или два могли видеть на месте «наперсточника»… Простаки, которые не раскусили элементарной сути этой механики облатюшивания, бывало, проигрывали все отпускные. Добытые таким путем бабки наперсточное сообщество использовало на то, чтобы накачать мускулы и приобрести навыки восточных единоборств, что было необходимо для восхождения по иерархической лестнице преступного мира. Следующей ступенью этой лестницы стала «разводка» граждан, продающих машины. Многим из этого контингента, состоявшего из высокооплачиваемых в прошлом специалистов и прочих-разных докторов наук, не требовалось даже специально угрожать: они бледнели и сдавались при одном виде накачанного, словно резиновый баллон, коротко стриженного парня.

Милиция не бездействовала даже в то беспокойное для страны время. Некоторые члены преступной группировки все же попались… Но сроки получили очень небольшие. Некоторые и вовсе отделались условным приговором. Естественно, условное наказание они восприняли как отсутствие наказания — иначе говоря, как приглашение к вседозволенности. И, чувствуя себя на просторах беспредела середины девяностых как рыба в воде, с новым пылом ринулись в гущу событий, готовя расцвет «Хостинского комплекса».

«Кто из них? — неоднократно задавался вопросом Турецкий. — Кто из этих сидельцев или отделавшихся условным приговором ускользнул из наших сетей? Или, может быть, это ни разу не привлекавшийся к уголовной ответственности человек, который черной тенью стоит за плотной стеной мафии?»

— А может, это Зубр? — вслух подумал Слава Грязнов.

— Зубр? — засомневался Турецкий. — Да ведь мы с тобой думали, это только слухи! Местные легенды какие-то про всемогущего Зубра и его охотничий домик. Я так полагал, Зубр — прозвище одного из тех, кого мы уже арестовали. К примеру, Масленникова…

— Но ведь кто-то за последним убийством вырисовывается, — настаивал Слава. — Почему бы не Зубр?

— Так и быть, — сдался Турецкий, — если хочешь, да: Зубр, Зубр.

Кто бы ни был этот теневой властелин, нельзя не отдать должное его экономическим способностям и сильной воле. Судя по всему, он быстро завоевал авторитет у местных парней, и, собственно, он-то и сколотил из разрозненных конкурирующих группировок мощное сообщество. Начали свой криминальный бизнес с Хостинского рынка, обложив данью всех торговцев. Тогда этих накачанных пареньков даже в прессе именовали красиво — «рэкетиры», позабыв исконное русское, правда, очень гадкое слово: «вымогательство»… Нынешний директор рынка, Зоя Матвеевна Барсукова, тоже ставленница криминала. Правда (сокрушенно потирает лоб Турецкий), доказать этого так и не смогли.

Управясь с рынком, «хостинцы» не оставили без внимания и прочие лакомые куски города — таксопарк, рестораны, отели, казино. В 1996 году сообщество, насчитывающее уже около тысячи «штыков», подмяло под себя несколько сочинских банков, отели, многие торговые и увеселительные заведения Сочи. Их интересы простирались и за пределы города, по всему Черноморскому побережью. Лазаревское, Туапсе, Анапа, Геленджик… Остановить шествие казалось невозможно. Докатилось до того, что сочинская организованная преступность предъявила ультиматум мэрии этого курортного города: боссы мафии будут сами управлять как администрацией, так и финансовыми потоками города!

Президент страны и силовые структуры не могли оставить эту наглость без внимания. Вот почему Александр Борисович Турецкий и Вячеслав Иванович Грязнов прибыли сюда. И не просто прибыли! Они успели провести большую работу… И в этом им помогали двое честных, неподкупных, противостоящих мафии людей: прокурор Липатов и мэр Воронин.

Было двое… Остался один — Воронин.

Турецкий и Грязнов понимали, против кого будет направлен следующий удар.

Менее года назад. Зубр

Об этом сочинцы подробно никогда не рассказывали. Об этом старались пореже упоминать те, кто с этим столкнулись. Об этом, пожалуй, распространялись легенды, но такие неправдоподобные, что они быстро затухали. Но если бы некие сочинские братья Гримм взялись записать это народное творчество, имевшее под собой документальную основу, они назвали бы самую отвратительную сказку своего сборника «Легенда об охотничьем домике».

Суть ее состояла бы в том, что есть где-то в Сочи или окрестностях, среди субтропической растительности (а где, спрашивается, в Сочи и окрестностях ее нет?), скромный маленький домик, и, учитывая распространенность частного строительства, приметы его тоже неопределенные. Описать наружность домика труднее, чем описать то, что происходит внутри. На стенах там висят ружья, но они не стреляют. Висят там также ковры с изображениями сцен охоты на диких зверей, но это для отвода глаз. Тайных персон, которые собираются в этом домике, звери интересуют мало. Они охотятся исключительно на людей.

На первом этаже охотничьего домика две комнаты. В первой собираются охотники низкого ранга — те, кому определено пугать и загонять «дичь». У них есть оружие, но сами они мало на что способны, потому что каждый видит только свой участок, и никто из них не контролирует лес целиком. Зато во второй, дальней комнате сидит главный охотник. Ему не нужно и оружия: у него зрение хищной птицы и волчья злоба. Непонятно: почему при всех этих качествах он взял себе название животного совсем не хищного — Зубр?

Входят к нему с докладом только особо доверенные лица, и те осторожненько. А бывает, что и совсем не входят — остаются за дверью и, почтительно тараща глаза на ее матовое стекло, за которым изгибаются непонятные очертания властной фигуры, сообщают:

— Тут, видите ли, уважаемый Зубр, тот самый Лукашов, начальник сети магазинов «Олми», бабки нам платить не хочет. Возбухает еще: «Чтобы я этим недоноскам дань платил?»

— А предупреждали его?

— Предупреждение делали…

— Значит, не очень строгое делали, не боится он вашего предупреждения. Ладно, так и быть, пусть видит, что мы люди не злые. Подождите еще сутки. Если за сутки не дозреет, подвесьте его вверх ногами к тому крюку, на котором у него дома люстра его шикарная висит.

— Крюк-то не выдержит! — смеются «подчиненные». — Лукашов жрет в три горла, диет не соблюдает.

— Последите, чтоб выдержал. Тут-то из него бабки враз посыплются. Хлипкий он, на словах только крепкий… А что Бузмин — начальник бензоколонок?

— Не согласился.

— Уважаю. Твердокаменный мужик. Железобетон. В расход его. Да покрасивше как-нибудь, чтоб другим неповадно было. Действуйте. Чего я вас, учить обязан? Проявите инициативу, как учила партия и правительство. Кстати, как у нас с чеченами?

— Оборзели. На нас лезут. Назначаем стрелку.

— Не надо стрелку. Больно много масла для такой тощей селедки, чтобы им, как равным, стрелку назначать. Убрать их главного, и делу конец.

Легко догадаться, что в охотничий домик допускались только избранные. Откуда же слухи и легенды? Эх, податлив, податлив человек! Мало ему власти, о которой понятия не имеют непосвященные, так надо еще похвастаться: вот, мол, где я побывал и что повидал! Так расползается тайна по клочкам: то, чему следовало быть достоянием немногих, становится страшилкой для всех. А если для всех — это уже, если задуматься, не так страшно. Тем более если речь идет о самозваной власти, которой рано или поздно озаботятся правоохранительные органы.

Придет время — доберутся и в охотничий домик. Тронут Зубра за копыта, остригут его шерсть.

15 февраля, 09.15. Алена Сокольская

Алена Борисовна понимала, что она нервничает и вследствие этого наверняка производит не лучшее впечатление на директора агентства — высокого рыжеволосого молодого человека в элегантном сером костюме. Но может быть, ей и не нужно успокаиваться? Наоборот, ей нужно донести до него то ощущение, которое вызвали у нее анонимные письма, содержащие эти гадкие картинки… А ощущение было далеко от спокойствия.

Она не слишком разбиралась в делах мужа, в финансовых аспектах, которые ему приходилось держать под контролем: сферы их профессиональной деятельности были далеки одна от другой. Алена Сокольская — состоявшаяся личность, известная художница, чьи полотна составляют украшение не одной частной коллекции за рубежом. Если вспоминать прошлое, за Валерия тридцатилетняя Алена вышла не по расчету, а потому, что встретила личность, равную себе. Воронин и Сокольская — птицы высокого полета! Оба — люди сильные и, как бы получше выразиться, автономные — из тех, кто не нуждается в других. Так, по крайней мере, им казалось, пока они не встретились… И оказалось, что нуждаться в другом человеке — это так замечательно! Это главное, что есть на земле. Рядом с Валерием Алена впервые почувствовала себя настоящей женщиной, впервые поняла, что такое — любовь. Она любила и стареньких родителей Валерия, принявших ее, как родную дочь, и при размолвках, неизбежных в семье, постоянно принимавших ее сторону, и сына Гарика — нежно, с пылом кошки, стремящейся постоянно облизывать своего детеныша. Это — ее семья. И никого из них Алена не хочет потерять.

Значит, их нужно защитить.

Несмотря на относительную изолированность от жизни — своим искусством и широкой мужниной спиной, Алена была жительницей Сочи, и беспокойные вести из внешнего мира доносились и к ней. О бандитском переделе собственности, об убийстве вернувшегося из заключения лидера группировки города Кудепста Артемова, о бойне, учиненной на сочинском мясокомбинате, где кровь, стекающая с туш свиных и коровьих, смешивалась с кровью людей… Обо всем этом она не могла не знать — и обрадовалась, когда за отлов уголовников принялись приехавшие из Москвы силовики. Прибыл и полпред президента по Южному округу Владимир Кравцов. Старший помощник генпрокурора Александр Борисович Турецкий и члены его группы предъявили обвинения тридцати трем лидерам и участникам кровавого уголовного сообщества. Валерий уверял, что теперь-то все будет хорошо, и она верила.

Но именно тогда начали приходить письма.

Первое пришло с обычной почтой, завалившись между журналов и газет. Оно было адресовано не Валерию, а ей — она никогда не позволила бы себе вскрыть корреспонденцию мужа. Из конверта вылетела и упала на пол вырезанная из газеты фотография. Мэр Воронин — крупным планом. На фотографии черной шариковой ручкой пририсован приставленный к виску пистолет. Неумело, так рисуют дети; однако подробности огнестрельного оружия, которые должны быть известны разве что мастеру насилия, которому частенько приходится иметь дело с пистолетом, говорили о том, что рисунок сделан не детской рукой.

Фотографию Алена разорвала и спустила в канализацию. После долго мыла, оттирала руки: у нее было такое чувство, будто прикоснулась к какой-то мрази! Она поняла, что это была угроза, но подумала, что не стоит отягощать жизнь Валерию, ему и без того трудно…

Второе письмо пришло, когда все подозреваемые по делу «Хостинского комплекса» уже сидели в следственном изоляторе, и поэтому оно насторожило Алену гораздо сильнее. Письмо тоже содержало фотографию Валерия Семеновича, сделанную, очевидно, исподтишка. К горлу мэра был приставлен гротескных размеров нож, нарисованный красным маркером.

Эту фотографию Алена понесла Александру Борисовичу Турецкому, трудившемуся над расследованием дела «Хостинского комплекса». Но ни отпечатков пальцев, ни каких-либо других примет, позволяющих установить отправителей, на письме не было. Следы вели в никуда. Они позволяли лишь одно сказать с уверенностью: кто-то из преступников-«хостинцев» остался на свободе.

В день, когда был убит Липатов, Алена получила третью фотографию, заставившую ее обезуметь. На ней был ее дорогой мальчик, ее Гарик! Скрытый фотоаппарат запечатлел его в момент, когда он в саду тянулся к ветке яблони, подняв руки. На манер прежних картинок, запястья Гарика обвивала тщательно вырисованная веревка, создавая впечатление, будто он подвешен на средневековом снаряде для пыток; в грудь упирался нож. Но даже не это заставило обладательницу трезвого, взвешенного мышления Алену превратиться в скулящую самку, у которой собираются отнять дитя, а способ, которым ей передали новое послание.

Фотография была приколота к двери дома Ворониных. А они-то с Валерием пребывали в самодовольной уверенности, что за пределы их новейшей, оснащенной системой видеонаблюдения ограды не проникнуть никому.

— К сожалению, у следствия нет возможности постоянно опекать мэра и его семью, — посочувствовали ей Грязнов и Турецкий. — Охрана, которую вы можете нанять в Сочи, ненадежна — на что она вам сдалась? — И настоятельно порекомендовали Алене Борисовне поехать в Москву и обратиться в ЧОП «Глория». — Какие люди там работают! Алексей Петрович Кротов, Сева Голованов, Филя Агеев, Коля Щербак, сам директор агентства — Денис Грязнов… Таких телохранителей по всей России не найдете!

И жена мэра последовала доброму совету, предварительно строго-настрого приказав Гарику никуда не выходить из дому.

15 февраля, 09.54. Денис Грязнов

Сразу после разговора с Аленой Борисовной, проводив ее в канцелярию, где она должна была написать заявление и внести аванс, Денис включил компьютер, чтобы занести в него полученные сведения. Загудел, набирая силу, системный блок, пробежали по экрану неизбежные кадры, символизирующие загрузку «Windows». Денис ожидал появления сине-зеленой картины подводного мира, выбранной им в качестве заставки. Однако вместо рыбок и водорослей пред его изумленным взором нарисовалась совсем другая картинка… На темном, фоне, позволяющем смутно разглядеть низкое сводчатое помещение, вытянулось длинное бледное тело какой-то блондинки. Руки светловолосой девицы были притянуты за наручники к потолку, щиколотки отягощали кандалы. Ее туловище плотно облегали перекрещивающиеся кожаные ремешки, постромки и шлейки, оставлявшие открытыми крупные белые полушария — те, что спереди и наверху, и те, что сзади и внизу… Лицо запрокинуто, рот полуоткрыт, но без мимического напряжения — не то кричит, не то поет. По-настоящему страдающие люди так не выглядят; скорее на лице бесстыдной блондинки было написано, что она готова немножко постоять в таком виде, если за это платят хорошие деньги.

— Макса ко мне! — разнесся по селектору рев Дениса.

Для сотрудников ЧОП «Глория» не было секретом, что днюющий и ночующий на рабочем месте толстяк Макс частенько использовал компьютеры не по служебному назначению. Сам Денис неоднократно обнаруживал в списке «Избранное» адреса сайтов, посвященных хакерству, кулинарии, филателии и другим Максовым приоритетам. Попадалась и порнуха… Но чтоб такое?

Макс явился на зов. Без приглашения придавил всем своим весом стул, который испустил звук, напоминавший предсмертный вопль. В бороде Макса завязли крошки от печенья. Жевание всевозможных вкусностей служило для него не способом утоления голода, а образом жизни. К тому, что Макс толст и неряшлив, все привыкли; но в последнее время он стал еще и нагл, отдавая себе отчет, что без него «Глории» не обойтись.

— Вызывал, начальник?

— Вот что, Макс, — начал издалека Денис, — мы безмерно ценим твой компьютерный гений и в связи с этим до сих пор закрывали глаза на отдельное… на некоторые, что ли, вещи… Но сегодня ты переплюнул сам себя! Что это за безобразие?

Макс вытянулся, чтобы разглядеть изображение на экране.

— А, это? — почти не смутился он. — Ну заходил на сайт бэдээсэмщиков, нечаянно подцепил… Сейчас уберу.

Но Денис не дал ему завладеть клавиатурой.

— Нет, ты сначала объясни, будь добр, что такое эти твои бэ, эс, или как их там.

— Бэ — бандаж, то есть связывание, — припоминал Макс, загибая похожие на сосиски пальцы, — дэ — дисциплина, подчинение, а эсэм — ну, в общем, оно самое и есть, садо-мазо… А что?

— А то, — голос Дениса снова приобрел командирские интонации, — что ко мне только что приходила клиентка, у которой бандиты угрожают похитить мужа и сына. Она просила нашей защиты, она волновалась о своих близких. Не представляю, что случилось бы, если бы я при ней включил компьютер, и она увидела…

Макс склонил повинную голову, насколько это позволяло ему полное отсутствие шеи.

— Турецкий и дядя Слава рассказали мне, что вытворяют в Сочи эти бандиты, — продолжал гвоздить Макса Денис с непонятной ему самому яростью. — Там людей по-настоящему убивают, мучают, насилуют, заковывают в кандалы. И мне противно подумать, что фотографии реального человеческого страдания могут попасть в Интернет, и там на них будут глазеть любопытствующие… любители…

— Денис, ты ошибаешься, — попытался защититься Макс. — Бэдээсэм не имеет ничего общего с реальными страданиями. Это сексуальная игра партнеров, которая доставляет удовольствие обоим. И эта фотка не имеет ничего общего с реальностью. Видно же, как она срежиссирована!

— Но выглядит натурально, — возразил Денис. — И, наверное, у любителей такого секса наиболее ценятся натуральные фотографии. Чем ближе к реальности, тем лучше? Вот это меня и беспокоит. Происходит нивелировка боли, приравнивание реальной боли к игре. Насмотрится человек таких картинок, а потом и в жизни… заиграется. Как ты на это смотришь?

— Я на это так смотрю, — начал Макс злиться, — что ничего ты, Денис, в таких вещах не понимаешь. Маньякам такие сайты не нужны, они без тормозов воплощают в жизнь что хотят. Бандитам они тоже не нужны. А нужны они людям… ну, застенчивым. У которых мало радостей…

Окинув взглядом Макса, Денис ощутил сочувствие. Действительно, много ли радостей у Макса? Еда и компьютер.

— Как знаешь, Макс, — отступил Денис, — как знаешь. — Посмотрев на часы, сказал: — Собирайся, сегодня же летим в Сочи.

— В Сочи? — ужаснулся домосед Макс. — А я-то вам там зачем понадобился? Для военно-полевых работ не годен, информационную поддержку могу оказывать из Москвы…

Но Денис остался неумолим:

— Иди, иди, складывай вещички. Проветришься, отдохнешь. Может, мозги на место встанут!

15 февраля, 12.03. Александр Турецкий

— Антон Сапин сбежал.

Эту вопиющую информацию абсолютно нейтральным тоном выдал представитель сочинских правоохранительных органов, майор со странноватой фамилией Резеда после часовых прений по поводу того, кто мог убить Липатова. Перебрали массу профессиональных убийц со схожим почерком, но все, как выяснилось, либо сидели, либо находились далеко от места совершения преступления, либо их самих уже отстрелили конкуренты. И вот в самый драматический момент, когда приезжие и местные блюстители правопорядка готовы были признать свою беспомощность, представьте: встает неприметный майор с широким веснушчатым лицом и цветочной фамилией и говорит:

— А Антон-то Сапин сбежал. Может, убил он?

— Как «сбежал»? Почему не доложили раньше? — рявкнул Турецкий.

— Сначала думали, он где-то на территории тюрьмы прячется, — попытался грудью защитить своих коллег Резеда. — Пока обыскивали кухню, прачечную, все подсобки, докладывать не торопились. Сбежать из нашей тюрьмы — это ведь не сто грамм коньяка опрокинуть. Как уж он изловчился, ума не приложу. И ведь такой из себя немудрященький…

Действительно, побег Антона Сапина по кличке Законник выглядел нелогично. Этот мускулистый, хотя изрядно траченный молью неупорядоченного образа жизни красавчик со светлыми вьющимися волосами не относился к числу главарей «Хостинского комплекса», и срок ему грозил не самый большой. Единственное, что за ним числилось, — убийство преступного авторитета Ермишкина, который мешал тотальности охвата «хостинцев». Сапин назначил Ермишкину встречу, а когда тот прибыл на нее, уложил его выстрелом в затылок. На основании подслушивания переговоров между преступниками было установлено, что один из главных «хостинцев» отдал Сапину приказ застрелить Ермишкина, на что Сапин ответил своим любимым словцом: «Законно», за которое получил свое прозвище.

«Он что, Законник, в самом деле имеет отношение к юриспруденции?» — поинтересовался, помнится, Турецкий и получил исчерпывающий ответ: «Да какой он там юрист! Он по жизни — дуб-физкультурник. Закончил институт физкультуры, как и братец его двоюродный Сергей Логинов, играл в футбол за краснодарскую команду «Кубань». Инструктором по физкультуре еще работал, замом директора одной фирмочки числился… А что до юриспруденции, то купил он себе диплом об окончании юрфака Кубанского государственного университета. Только ведь от бумажки знаний в голове не прибавится, так? А у Антона крыша на этом поехала. Только и талдычит: «Законно, по закону…» Ясно, какой закон он имеет в виду — воровской!»

Но в целом, за исключением убийства Ермишкина, Сапин на общем фоне хостинских воротил смотрелся почти безобидно. Водились в Сочи звери пострашней, особенно в дебрях экономической преступности. Скорее можно было предположить, что побег организуют им. Однако этого не случилось.

Да-а, загадки вселенной… Почему бежал именно Сапин?

— Ну а теперь докладывайте: как ему удалось уйти из тюрьмы?

— Классически, — доложил все тот же неустрашимый Резеда и покраснел от столь не соответствующего его внешности слова. — Возникла у него сыпь какая-то, пришлось положить в медсанчасть. Вечером накануне побега был на вечерней поверке. А утром пришли сотрудники изолятора его будить, а он лежит, отвернувшись к стене. Откинули одеяло — а там тряпичная кукла. Ну чисто кино!

— Решетки? Двери?

— Целые.

— Датчики сигнализации?

— Не запищали.

— Насколько мне известно, во внутреннем дворе тюрьмы должна постоянно находиться служебная собака. Неужели она не залаяла?

— Так это… мы… сомневаемся, конечно, но уж больно поганая погода в тот вечер выдалась. Дождь, ветер… Вот пес и дал сбой.

— А по-моему, сбой дала администрация тюрьмы, — заявил Турецкий. — Кто-то из сотрудников изолятора помог Сапину с организацией побега.

— Быть такого не может! Просто этот Сапин больно хитрый оказался.

Турецкий болезненно поморщился: он не любил, когда его усталые уши увешивали такой откровенной развесистой лапшой. В графа Монте-Кристо, готовившего дерзкий побег из замка средневековой постройки, не оснащенного никакими современными средствами, на протяжении четырнадцати лет, он еще мог поверить; но в то, что пациент медсанчасти следственного изолятора в безумно сжатые сроки каким-то шестым чувством сумел вычислить все расположенные на разных уровнях датчики сигнализации, чтобы их миновать (перепрыгнуть? подползти? перелететь?); не имея при себе никаких инструментов, изготовить отмычку для сложнейших замков; наконец, загипнотизировать собаку… Как кричал Станиславский: «Не верю!»

Слава Грязнов со своего места пытался при помощи пассов что-то передать старому товарищу.

— Чего ты там мне семафорил? — спросил его Турецкий, после того как совещание закончилось и местные блюстители порядка начали расходиться, также беседуя между собой.

— В связи с побегом Сапина, — изложил свое мнение генерал Грязнов, — считаю, нам потребуются дополнительные человеческие ресурсы.

— Жена мэра улетела в Москву несколько часов назад. Жди наших любимых глориевцев.

— Дениска с друзьями — это само собой. Но я считаю, не вредно пригласить еще одного человечка из Москвы.

— Кто же это? Откуда?

— Первый отдел Департамента уголовного розыска МВД, оперуполномоченный старший лейтенант милиции Галина Романова, — по всей форме доложил Грязнов.

Лицо Турецкого- прояснилось:

— Галя — способная девушка. Достойно себя проявила при расследовании дела об убийстве Питера Зернова[1]. Думаю, она здесь будет полезна.

15 февраля. Георгий Воронин

Тринадцатилетнего Георгия Валерьевича Воронина, которого родители и друзья звали Гариком, вряд ли стоило считать избалованным барчуком: Валерий и Алена, насмотревшись на отпрысков современных богачей и высокопоставленных лиц, которые, привыкнув к опеке, продолжают нуждаться в ней, даже будучи совершеннолетними, наоборот, старались формировать в сыне раннюю самостоятельность, учили отвечать за свои поступки. Однако это воспитание имело и оборотную сторону: Гарик приучил себя к тому, что данные себе обещания надо выполнять. Кровь из носу. Умри, но сделай. Именно эта привычка выполнять намеченное во что бы то ни стало выгоняла его во двор делать утреннюю гимнастику, независимо, лил ли дождь, или стоял трескучий мороз; именно она побудила его, стиснув зубы, одолеть физику, к которой он считал себя неспособным, да так, что он занял третье место на общегородской физической олимпиаде.

И вот сейчас, когда намеченное решение в первый раз поехать на теннисный корт, чтобы изучать этот вид спорта под руководством известного тренера Никиты Михайлова, вступило в противоречие с просьбой мамы не покидать дом, Гарик чувствовал себя неспокойно. Чем меньше времени оставалось до одиннадцати часов утра, когда требовалось выйти из дому, чтобы успеть к Михайлову, тем сильнее глодала Гарика совесть. Ведь он сам наметил этот день и этот час, сам договорился с тренером… Сам! А на кого еще было полагаться? Родители не хотели, чтобы он занимался спортом: твердили, что это отвлекает от учебы. Но если Гарик решил — так и будет.

— Дедушка, — просил он Семена Валерьяновича, — разреши мне поехать! Что подумает тренер, если я не явлюсь на первое занятие?

— Он подумает, — рассудительно объяснял Семен Валерьянович, чувствуя обязанность следить за внуком, — что ты заболел. Или у тебя непредвиденные обстоятельства — с каждым может случиться.

— Нет, — отчаянно замотал головой Гарик, и каштановые волосы, делающие его так похожим на Алену Борисовну, заплясали над выпуклым упрямым лбом. — Тренер подумает, что я необязательный человек.

— Когда он с тобой получше познакомится, он не станет считать тебя необязательным человеком.

— Он не успеет со мной получше познакомиться! Он откажется со мной заниматься, вот и все. Дедушка, пожалуйста, разреши мне поехать!

Семен Валерьянович погрузился в раздумья. В семье, где мать и отец вечно заняты, он был лучшим другом Гарика. Изредка они вместе устраивали невинные проказы, порой дедушка помогал ему обходить некоторые родительские запреты. Он же дал деньги на занятия теннисом… Но сейчас запрет был слишком серьезен. Семен Валерьянович не видел фотографии, которая грозила расправой внуку, однако по впечатлению, которое она произвела на его всегда спокойную и выдержанную невестку, догадывался, что ситуация создалась нешуточная.

По мнению Семена Валерьяновича, который за свою долгую жизнь запасся бесстрашием, его сына попросту хотят запугать, но Валера не должен на провокации поддаваться. Семен Валерьянович нес свою вахту на ответственном и опасном посту: до выхода на пенсию он двадцать пять лет проработал главным бухгалтером одного из сочинских профилакториев… И нечего смеяться! Вы на фининспектора с квартальным отчетом хаживали? Это почти так же страшно, как на белого медведя — с дробовиком.

— Ты говоришь, непредвиденные обстоятельства, — обратился к последнему доводу Гарик, — но ведь никаких непредвиденных обстоятельств нет! Где они? Мы с тобой их не видим. А если они есть, они могут подстерегать Нас дома так же, как и в любом другом месте.

К сожалению, то, что сказал Гарик, совпадало с выводами самого Семена Валерьяновича, и тот сдался.

— Так и быть, Гарик, я разрешаю тебе поехать на теннисный корт…

— Ура!

— Погоди, это еще не все. Сперва уговор: я тоже еду с тобой.

— Договорились! Ну я бегу собираться, а то опоздаем.

И, вдохновленный тем, что все так удачно обернулось, Гарик, на ходу сбрасывая домашнюю полосатую футболку, чтобы надеть подходящий для погоды свитер (старенькие потертые джинсы он решил не менять), понёсся в свою комнату — торжественно доставать из-под кровати спрятанный от родителей красный рюкзак, из которого выпирали теннисные ракетки и прочее заранее приготовленное спортивное снаряжение.

— Поедем на такси, — скомандовал Семен Валерьянович. — Так надежней.

Строго говоря, это было вообще единственным способом добраться до теннисного корта. У семьи Ворониных-Сокольских имелась, естественно, личная машина, но кто бы, по-вашему, ее вел? Гарик, вследствие невеликого возраста, экзамен на водительские права сдавать пока не мог, а Семен Валерьянович относился ко всякой технике с таким священным ужасом, будто всю жизнь прожил в далеком северном чуме и передвигался исключительно на оленях. Можно было доехать и автобусом, но машина в любом случае оставляет меньше простора потенциальным врагам.

— Тогда в первую машину, которая остановится, не сядем, — вдохновенно дополнил дедушку насмотревшийся детективных фильмов Гарик. — И во вторую тоже… А в третью уже можно садиться.

Не то чтобы Семен Валерьянович поверил, будто такой способ автостопа гарантирует от неприятностей, но на этот раз счел за лучшее согласиться с внуком.

Почерпнутая из фильмов конспирация не пригодилась. То ли подросток со стариком почему-либо не внушали доверия, то ли водители Сочи не нуждались сегодня в деньгах, но ни одна машина не остановилась, чтобы подобрать Гарика и Семена Валерьяновича. А время, между прочим, поджимало…

— Так и быть, сядем в первую попавшуюся, — не выдержал Семен Валерьянович.

Тут же возле голосующего Гарика остановилось такси — нормальное такси, желтое с черными шашечками, ничуть не подозрительное. За рулем оказалась женщина. Семен Валерьянович устраивался на переднем сиденье, пока Гарик, пыхтя, втаскивал на заднее свой неподъемный рюкзак.

Такси резво, как хорошая лошадка, тронулось с места.

— А куда вы нас везете? — изменившимся голосом спросил Семен Валерьянович. — Мы же не назвали адреса!

Шоферша окинула его испытующим взором из-под густо накрашенных синими тенями век. Была она женщина плечистая, рослая; за стеклами своей машины казалась мужчиной, и только вблизи вырисовывалась грудь под кожаной курткой и косметика на лице.

— А то я не догадалась, — произнесла она ленивым, но, впрочем, не без песенной приятцы, низким голосом. — У вашего мальца из рюкзака ракетки торчат, стало быть, на корт собрались. Моя младшая дочка по теннису с ума сходит.

Семен Валерьянович приложил руку к груди, успокаивая часто заколотившееся сердце.

— Тренер говорит, — развивала тему тенниса водительница такси, желая похвастаться детьми, — моя Наташка очень способная. Прямо, говорит, будущая международная звезда. Курникова ей в подметки не годится: та только и умеет, что перед фотографами трусами светить. Наташка вроде Мыскиной взлетит, а то и повыше.

— А у кого она тренируется? — спросил Гарик: все, связанное с теннисом, его занимало.

— У Бабиченко, Эмилии Витальевны. А ты у кого?

— Я еще ни у кого… Сегодня первое занятие.

— А к кому записался?

— К Михайлову.

— Сильный тренер, — с одобрением отозвалась таксистка. — Женю Кувшинникова это ведь он вывел в чемпионы. Вот только, — она скривилась и причмокнула языком, — нехорошо о нем поговаривают.

— А что поговаривают? — всполошился Семен Валерьянович.

— Не надо бы при мальчике…

— Нет, вы уж давайте.

— Будто выпивает он… — И тут же спохватилась: — Может, то и неправда. А если и правда, так мужчине выпить иногда требуется. А на деле это не отражается. Михайлов — отличный тренер. Знаете, как в басне: «По мне, хоть пей, да дело разумей…»

Семен Валерьянович с секундным облегчением вообразил, что эта новость разочарует Гарика, мальчик откажется заниматься под руководством пьющего тренера, и не придется больше совершать такие нервные поездки, как эта. Вот было бы отлично! Но он слишком хорошо знал своего внука, поэтому не обольщался: если Гарик ставил себе цель, то добивался ее, невзирая ни на какие препятствия. То, что тренер — пьющий, относилось как раз к таким мелким препятствиям.

Гарик еще что-то спросил о теннисе, таксистка охотно ответила, между ними завязалась оживленная беседа двух людей, которые случайно обнаружили, что увлечены одним и тем же. Семен Валерьянович безразлично созерцал красоты подступающей сочинской весны, а сам переживал, удастся ли им в целости и сохранности доехать до корта и вернуться домой. Закололо в сердце. Нет, такие испытания не для его возраста! Надо будет попросить Валеру, чтобы он своей отцовской властью запретил Гарику выходить из дому, пока не вернется Алена, обещавшая привезти из Москвы надежных охранников; у него не получается… Семен Валерьянович отличался мягкостью и уступчивостью нрава; признавая это, он даже удивлялся, как это у него мог получиться такой волевой, даже, пожалуй, жесткий сын, у которого хватает настойчивости для управления целым городом. Алена тоже волевая, так что понятно, в кого Гарик уродился. Еще когда мальчику было пять лет, Семену Валерьяновичу стоило огромных трудов заставить его слушаться. Но если тогда речь шла о манной каше, то теперь — о жизни… Нет, Семену Валерьяновичу пора научиться категорично стоять на своем!

Но как будто бы все складывалось нормально. Таксистка, вопреки внешности, оказалась милой женщиной, никакой не бандиткой; у нее тоже были дети… И Семен Валерьянович подобрел, возвращаясь к своему обычному благодушному состоянию. В возрасте семидесяти восьми лет поздно менять характер. К тому же внук оказался прав: с ними ничего не случилось. Алена — известная перестраховщица. А возле кортов обычно полно людей, там их тронуть не посмеют.

Высадив старика и подростка возле кортов, такси тронулось в обратном направлении, подбирать новых пассажиров.

— Тренер Михайлов! — крикнул, подпрыгивая, Гарик. — Я его вижу! Вон он стоит!

Но дедушка не смотрел туда, куда ему указывал внук: он вертел головой, разглядывая мускулистых парней, которые подступали к ним — слева и справа. Семену Валерьяновичу стало жарко, потом сразу холодно.

— Беги, Гарик! — крикнул Семен Валерьянович моментально пересохшим ртом. — Скорей беги!

15–16 февраля. Денис Грязнов

Отрадно попасть из заснеженной морозной Москвы в сочинский февраль! На Арбате весна еще едва-едва принимается за свою неслышную работу, намекая о себе постепенным возрастанием светового дня; в центре Сочи — уже царит и властвует, наводя позолоченную солнцем синеву на небо, по которому скользят кучевые облака, и москвичам, попавшим сюда среди зимы, остается одно: радоваться этим неожиданным теплым каникулам, как подарку судьбы.

Впрочем, радость не всегда уместна. А неуместна она тогда, когда прибывший в Сочи по срочным делам коллектив обнаруживает, что здесь будет не то что тепло, а жарко. Крайне жарко…

Еще в аэропорту, когда все прибывшие московским рейсом переминались с ноги на ногу в ожидании багажа, Алена Борисовна достала из мехов мобильный телефон «Motorola» последней модели, розовый и блестящий, как помада модницы, и вызвала домашний номер. Трубку взяла, очевидно, свекровь.

— Лариса Васильевна! — взывала Алена Борисовна, стараясь перекричать грохот грузчицких тележек и сообщения диктора, и Денис печально подумал об устойчивости стереотипов: умная женщина, художница, упорно отказывалась приложить умственное усилие и сообразить, что свекрови ее прекрасно слышно, в то время как это она плохо слышит свекровь из-за шума в аэропорту. — Лариса Васильевна, как там без меня Валера? Как Гарик? Вы плачете? Что? Что случилось?

«Так, начинается, — фаталистически сказал себе Денис Грязнов. — Точнее, продолжается».

Неприятности принялись за них еще в Москве — поначалу не слишком серьезные, они игриво намекали, что дальше будет хуже и хуже. Еще в агентстве секретарша, споткнувшись, опрокинула на директора ЧОП «Глория» горячий чай; на серых зимних брюках пятна не осталось, зато на внутренней стороне правого бедра проступил ожог, легкий, но существенно осложняющий передвижение, особенно во время дальних поездок. Потом Коле Щербаку позвонили из дому и взволнованно прочирикали, что в стиральной машине вырвало шланги напором воды — потоп ликвидирован, но в квартире толпятся соседи снизу, требуя возмещения ущерба. Потом угрожающе зашипел и задребезжал мотор на днях починенного Денисова автомобиля. До аэропорта на перекладных тачках удалось добраться без особых приключений, но, когда перед рейсом Денис провел смотр вверенных ему сотрудников, оказалось, что Макса нет. То ли он решил последовать непристойному совету Дениса и маленько не рассчитал со временем, то ли просто, по своему обычаю, объелся, забылся и заснул… В самолете

Денис расспрашивал Алену Борисовну о подробностях поведения ее близких, о маршрутах главы семьи, пытаясь максимально грамотно спланировать охрану, при этом ерзая в кресле, чтобы хоть немного уменьшить давление на ожог, который, сука эдакая, по-прежнему саднил.

И вот прилетают они, и обнаруживается, что все рожденные в самолете планы приходится послать псу под хвост, потому что в отсутствие Алены Борисовны ситуация радикально изменилась.

Сложив телефон, Воронина застыла с таким лицом, словно через невинную трубку связи ей в мозг влили что-то непонятное, и не исключено, что ядовитое.

— Алена Борисовна! — позвал клиентку Денис. Она посмотрела на директора агентства округлившимися досадливыми глазами, как будто он пытался что-то ей сказать, стоя за стеклянной звуконепроницаемой стеной. Но Денис не оставил попытку пробиться за эту стену: — Алена Борисовна, мы здесь, с вами. Мы не бросим вас в беде. Мы отработаем свои деньги…

— Деньги! — всхлипнула Воронина-Сокольская. — Что деньги! Я бы любые деньги отдала… я бы все отдала!

И тут, вернув себе способность говорить, она рассказала глориевцам то, что услышала от рыдающей, почти невменяемой свекрови: мальчик с дедушкой пропали. Куда они могли уйти, она не знает: вчера мучилась головными болями, поздно уснула и поздно проснулась, и заботливый Семен Валерьянович, очевидно, решил ее не будить. Во второй половине дня Валерию Воронину позвонили в мэрию по его личному телефону и предупредили, что, если он не внесет миллион долларов куда прикажут, его папочку и сынишку выдадут ему в целлофановых пакетах по частям.

…Остаток суматошного дня у сотрудников агентства «Глория» ушел на поиски по горячим следам, которые не дали никакого результата. Удалось только установить, что подростка с каштановыми волосами и худощавого высокого старика видели на шоссе… дальше следы обрывались. Кооперация с группой, возглавляемой Турецким, помогла уяснить только то, что, в общем, и так предполагалось: похищение Семена Валерьяновича и Гарика — дело рук ускользнувших от правосудия членов «Хостинского комплекса», которым требуются деньги для восстановления пошатнувшегося равновесия и совершения дальнейших бандитских операций. Мэра поручили вниманию Севы Голованова, охраной Алены Борисовны занялся Коля Щербак. Успокаивая себя тем, что сегодня они сделали все, что могли, а новый день работы принесет новые открытия, Денис нырнул в постель с простыней, лавандово пахнущей прачечной, и уснул, заведя будильник мобильного телефона на семь часов утра. Отплывая в страну сновидений, он успел еще подумать, что не мешало бы поменьше общаться с мобильником, потому что везде пишут, что мобильные телефоны неблагоприятно влияют на потомство, а они с Настей не исключают детей; в следующую минуту ему показалось глупостью заводить детей, которых, всех без исключения (так померещилось в предсонье), рано или поздно похищают бандиты; а потом он уже ни о чем не думал, а просто спал…

Мобильник запиликал в половине шестого. Это был не будильник в телефоне, а телефон сам по себе, в своей основной коммуникационной функции. Не в силах разлепить веки, Денис вслепую, привычным движением указательного пальца, нажал кнопку приема.

— Алло! — раздался в пустоте раннего утра жизнерадостный Максов рев. — Это я! Прилетел ваш Карлсон!

— Ты куда пропал, Карлсон? — хрипло спросил Денис и прочистил горло.

— Чинил моторчик… то есть ноутбук. Пришлось матрицу менять, зато теперь все классовенько фурычит.

— Ты где?

— В аэропорту.

— Заселяйся в «Зори России», дурень.

— Непременно заселюсь, злыдень, — ответствовал Макс. — Только сначала скажи: где тут можно купить чего-нибудь пожрать? У меня разыгрался аппетит от этих путешествий.

— Самый крупный рынок — Хостинский. Желаю удачи, — сухо сказал Денис и нажал кнопку отбоя, гадая, удастся ли ему доспать оставшиеся полтора часа или не стоит даже стараться, а стоит вставать и начинать новый день, полный опасностей и непредвиденных хлопот. В этот полный внутренних колебаний момент он почувствовал, как саднит ожог на бедре…

16 февраля, утро. Зоя Барсукова

Солнце еще не окрашивало чердаки самых высоких зданий города Сочи, а на территории Хостинско-го рынка уже кипела деловитая жизнь. Заступали на места за прилавками продавцы, раскладывали покупателям на поглядение все, чем могут похвалиться. Тут — овощи, там — фрукты, тут — оковалки красного, почти без прожилок, мяса, там — пупырчатые тушки свежеощипанной птицы, тут — принадлежности грузинской кухни, там — абхазской, чуть подальше — приобретающие поклонников корейские блюда, которые славятся остротой и маслянистостью… Не говоря уже о текстиле, бижутерии, парфюмерии, шампунях, зубных щетках, пене для бритья и многом другом. Богатейшее место!

Рядовые труженики принимались за дело рано, однако и начальство не отставало от них. Все невольно поднимали голову и подтягивались, когда сквозь ряды двигалась в безукоризненно белом халате директор Хостинского рынка, сама Зоя Барсукова. Модельный рост — сто семьдесят девять сантиметров — позволял ей быть видимой из самых дальних углов. Две беременности не испортили худую подтянутую фигуру. Лицо с безукоризненно правильными чертами — без намека на улыбку. Совершая обход своего хозяйства, директор чуть замедлила шаг возле молоденькой продавщицы, торговавшей овощами и зеленью, и с хорошенькой деревенской мордочки девушки мигом сбежали краски. Но Барсукова, жестом королевы поправляя платиново-белокурые волосы, проследовала мимо.

— Я уж подумала, Оксана, — шепнула ей соседка, у которой на прилавке выстроились пластмассовые мокрые тазики с солеными и маринованными дарами природы, — Эсэсовка снова по твою душу пришла.

— Сплюнь, — суеверно ответила девушка, настороженно следя за удаляющейся платиновой прической.

Зою Матвеевну Барсукову за глаза наделяли разными прозвищами, в основном из животного мира: Скорпионша, Крокодилица, Аллигатор, Паучиха… Но все они возникали и исчезали. По-настоящему привилось одно: Эсэсовка. Этому способствовала как Зоина внешность, делающая ее, уроженку казачьей станицы, похожей на идеальную немку, так и методы работы. В ее кабинет люди входили робко, а выходили и вовсе — ни живы ни мертвы.

Эта робкая Оксана вчера не на шутку расплакалась, побывав в Зоином кабинете. Утешавшие ее продавщицы добились расспросами лишь того, что выяснили: у Оксаны вышла какая-то путаница с накладными, и Зоя пообещала, что, если такое повторится, на рынок ее больше не пустят. Да, неприятность, но не смертельная! Однако Оксана захлебывалась слезами так, словно за угрозой Зои скрывалось нечто похуже потери рабочего места… Гораздо хуже. Вот и сейчас она неотрывно следит за директором. Только когда Зоя выразительным движением руки приказала следовать за собой длинноносому южному мужику, который торгует экзотическими фруктами, Оксана словно вышла из-под гипноза, с облегчением убедившись, что сегодняшней жертвой суждено стать не ей.

Стену кабинета над рабочим столом Зои украшали многочисленные дипломы и грамоты, которые никто не читал, и почетный, перевитый лентами, венок из колосьев пшеницы, покрытый лаком, чтобы не рассыпался. На этот венок уставился длинноносый южанин, чтобы не смотреть в глаза Зое. Но голубые Зоины глаза были устремлены в бумаги, на полях которых она время от времени что-то царапала карандашом.

— Ответь мне, Ахметик, — Зоя устремила на испытуемого взгляд так внезапно, что он не успел уклониться и только почувствовал себя наколотым на булавку жуком, — куда девались твои пятьсот тысяч?

— Никаких пятьсот тысяч не знал, — сдержанно ответил Ахмет.

— Как, Ахметик, а за санитарную инспекцию?

— Оплатил, слушай, давно оплатил. Дешевле встало…

— Дешевле, Ахметик, не значит лучше, — наставительно заметила Зоя. — Сэкономил один раз, придется больше платить в другой. Ну, я жду!

— Чего? — напрасно прикидывался непонимающим Ахмет.

— Пятьсот тысяч. Всего лишь. Рублей, не «зелененьких». Мне заплатишь или через бухгалтера проведем?

— Где пятьсот? Дай посмотреть. — Ахмет недоверчиво протянул волосатую коричневую ручищу через стол.

В этом заключалась его роковая ошибка. В посветлевшие глаза Зои пробилась грозная желтизна, они приобрели цвет неба перед тайфуном — ужасом рыбаков юго-западных морей. Ахмет похолодел, как куриный окорочок возле заиндевелой стенки рефрижератора. По контрасту ему отчего-то представилась собственная жена, стыдливо опускающая бархатные ресницы перед мужчинами, каждые два года исправно приносящая по ребенку… Распустили русские своих женщин. Ух, дали бы ему возможность, он бы указал этой Зое, где ее место! Однако, к величайшему сожалению Ахмета, никто ему такой возможности не предоставлял.

— Ты мне, Ахметик, тут не возбухай, — с расстановкой произнесла Зоя. — Твое счастье, что я добрая. А ты ведь злоупотребляешь моей добротой. Давно мне следовало сказать, что, перед тем как к Жилану на квартиру с обыском пришли, кое-кто в милицию бегал… Если б я только намекнула, из тебя, Ахметик, не то что деньги — из тебя бы все внутренности до последней кишочки вытащили. Все твое поганое нутро! А ты ведь живешь, Ахметик, живешь…

Человека, который сидел перед Зоей, справедливость в данный момент требовала назвать живым лишь отчасти. Живой оставалась разве что правая рука, спазматически лезущая во внутренний карман за бумажником.

— Брату нэ гавары, — с неожиданно обострившимся акцентом взмолился Ахмет.

Зоя улыбнулась. Скупая надменная улыбка, похожая на бледный разрез со слегка разошедшимися краями, не красила ее лицо.

16 февраля, утро. Галина Романова

Служебное расследование в связи с побегом из СИЗО № 1 города Сочи — большая редкость. Потому что сам успешный побег отсюда — редкость чрезвычайная: последний, не считая сапинского, состоялся тридцать лет назад. И, помнится, тогда всех на уши ставили, перерывали каждую подробность биографии, а теперь, с приездом москвичей, наведут шмон еще похлеще. Нетрудно представить, что сотрудники Управления исполнения наказаний по Краснодарскому краю (ГУИН Министерства юстиции) были не в восторге от вторжения Грязнова и Турецкого в свою епархию.

Москвичи бесцеремонно бродили по территории в сопровождении проверенных сотрудников, одним из которых стала спешно вызванная из Москвы Галя Романова, и разыскивали. Анализировали. Сравнивали. Присматривались к мелочам.

Первым делом разобрались: каким образом Сапин выбрался на волю? Это представлялось практически невозможным: весь внутренний двор СИЗО № 1 был обнесен высокой каменной стеной, по верху которой, как положено, проведена колючая проволока. Ворота? Усиленно охраняются. Сильные подозрения возникли против наряда, стоявшего в ту ночь на посту. Однако тщательный осмотр помог разрешить недоумение. В каменной стене имелся изъян — правда, такой, что заметить его было так же трудно, как потерянное письмо в известном рассказе Эдгара По. Это было двухэтажное здание, одной из стен «выходящее на улицу: формально — часть административного корпуса, реально — подсобное помещение, на первом этаже которого располагалась прачечная, чердак же был пуст и захламлен. Пробравшись во внутренний двор (почему все же не залаяла собака?), Сапин забрался на чердак, спустился на карниз, накинул куртку на колючую проволоку и спрыгнул на волю. Эту схему действий помогла восстановить куртка, так и оставшаяся висеть, привлекая к себе внимание, словно последний гигантский лист на сухом дереве. Охрана ворот была реабилитирована.

И, лишь покончив с финишем побега, вернулись к отправной точке.

Отправной точкой явилась медсанчасть, откуда, точно по мановению волшебной палочки, испарился беглец. Первым делом допросили врача, который поместил заключенного Антона Сапина «на больничку». «Лепила», недавний выпускник мединститута, беспокойно моргающий глазами, уверял, что состояние того требовало госпитализации. Когда его вызвали в камеру, Сапин катался по койке, поджимая колени к животу, раздевшись до пояса и отчаянно скребя кожу. Лицо его было багровым, с отчетливо выделявшимся бледным носогубным треугольником. На груди и на спине, под жидкой порослью, проступали бледные вздутые участки, словно от укусов комаров, полускрытые красными расчесами. Врач теоретически был осведомлен, что заключенные, чтобы попасть «на больничку» с ее относительно мягким режимом, способны на всяческие ухищрения, вплоть до членовредительства. Но он был в первую очередь врачом, а уж во вторую — сотрудником Управления исполнения наказаний. Он не мог оставить в камере человека с болезнью, клиническая картина которой была ему неясна, и видел свой долг в том, чтобы поместить Сапина в медсанчасть. В медсанчасти, осмотрев больного с ног до головы, врач поставил предварительный диагноз — аллергическая реакция и сделал инъекцию антигистаминного препарата. После укола больному стало легче: он утихомирился, прекратил чесаться. Спустя часа четыре, когда действие лекарства кончилось, сыпь появилась снова, Сапин начал задыхаться. Получил еще одну инъекцию. К вечеру ему стало лучше, на вечерней поверке выглядел бодрым, и врач решил, если во время утреннего осмотра он будет чувствовать себя так же, отправить его обратно в камеру. Рассказ этот в деталях соответствовал записи в медицинской карте Сапина, и врача оставили в покое.

Перешли к осмотру тюремной палаты, где содержался заключенный. «Куклу» он свернул из подушки, голову — из кома вафельного полотенца. В остальном оборудование комнаты было стандартное и состояло из унитаза, раковины, забранной металлической сеткой, и привинченной к полу кровати.

— Старший лейтенант Романова, — обратился Вячеслав Иванович Грязнов к своей подопечной, которую ценил и наставлял, — ну-ка посмотрите: что здесь мог использовать Сапин для того, чтобы выйти на волю?

Галя Романова повела себя, в тон генералу Грязнову, точь-в-точь как студентка-отличница, получившая сложную задачу. Без паники, но и без неуместной самоуверенности она осмотрела каждую деталь, низко нагибаясь, когда это требовалось. Проверив все, по-школьнически куснула колпачок шариковой ручки, которой перед этим торопливо зацарапывала что-то в миниатюрный блокнот, и, отойдя к двери, окинула взглядом общий вид.

— В спинке кровати прутья всегда так неровно расположены? — обратилась она к сотруднику изолятора капитану Никифорову, который вместе с прапорщиком Бойко дежурил в ту ночь.

— Это как это — неровно? — переспросил Бойко, сохранявший солидный флегматичный вид, в то время как Никифоров поминутно облизывал губы и приплясывал на месте, словно не мог устоять.

Вместо ответа Галя ткнула пальцем в пробел. Один из металлических, крашенных в больничный белый цвет прутьев был удален, отчего весь их ряд выглядел сдвинутым влево.

— Без понятия, — нагловато ответил Бойко шустрой московской девице. — Я к ним что, приглядываюсь?

— И на третий день Зоркий Глаз заметил, что в салуне не хватает одной стены, — прокомментировал Турецкий. — Смотри ж ты, какие аккуратные прутья.

Гладенькие, тоненькие… Из таких хоть отмычку делай, хоть что хошь.

— Отмычку? — усомнился майор Резеда. — Не получится. То есть получится, но… Если таким прутом орудовать, здесь бы скрежет до небес поднялся.

Пошли исследовать замки. На них были явно видны характерные царапины.

— Неужели не слышали, господа Никифоров и Бойко? Что, ватой уши заложили или берушами воспользовались? — напирал Турецкий.

— Я бы сказал, — Резеда снова старался смягчить суровость москвичей, — что нашими сотрудниками была допущена халатность…

— Халатность? — язвительно бросил Турецкий. — Речь идет о преступном сговоре. И о предательстве. Сколько вам заплатили, господа, чтобы вы сделали вид, будто ничего не видели и не слышали?

И, не пытаясь найти компромиссы с угнетенным Резедой, Турецкий сказал, что видит все основания для передачи дела Никифорова и Бойко старшему следователю по особо важным делам Краснодарской краевой прокуратуры Николаю Чижову. Мало инициативному, но честному служаке, которому он полностью доверял.

18 февраля, 14.12. Александр Турецкий

«Все-таки как много общего между Сочи и Москвой», — размышлял Турецкий, поглядывая в окно». Вообще-то, надо полагать, выглядывание из окна автобуса с черной надписью «Ритуал» должно считаться верхом неприличия, однако взирать всю дорогу на сидевшую напротив липатовскую вдову было бы слишком печально. Деморализующее зрелище! Склонив голову, вдова неподвижно уставилась в пустоту, где, возможно, видела отсутствующего на земле Бориса Никифоровича. Ее пальцы, шевелясь сами по себе, ощипывали траурную хризантему по одному лепестку: так девчонки ощипывают ромашки, решая глобальный вопрос: «Любит — не любит?» Сострадательный Слава Грязнов, плечом подпиравший вдову, тоже шевелил пальцами самым заковыристым образом — наверное, из сочувствия. Никто не смел нарушить молчания, и в салоне автобуса слышались лишь гудение двигателя и легкий скрип, создававшийся незначительным перемещением гроба, когда ко всему равнодушный водитель прибавлял скорость, стремясь побыстрее достигнуть печального пункта назначения.

На мысль о сходстве между двумя городами Турецкого навела промелькнувшая на углу табличка с названием улицы: «Тимирязевская». Александр Борисович вспомнил, что в Москве тоже есть улица Тимирязевская. А также, напоминая о московской топонимике, в Сочи имелись улица Островского и улица Воровского, улица Чехова и улица Гончарова, улица Каширская и улица Армянская. В Сочи был даже — вот смех! — Цветной бульвар.

«Названия — это, конечно, не главное, — продолжал вести свои мысленные заметки Турецкий. — Тем более в Сочи полно и своих названий, несущих отпечаток южного колорита: всякие там Инжирные, Абрикосовые, Виноградные, Бамбуковые… Дело в том, что как Москва, так и Сочи — города, предоставляющие чрезвычайные возможности. За овладение ресурсами и там, и там идет борьба — между бандитами и органами правопорядка, между разными бандитскими группировками. И с конкурентами там и тут расправляются жестоко. Крайне жестоко…»

Хоронили Липатова при большом стечении народа: и сочинского, и приезжего. Многих Борис Никифорович раздражал своей бескомпромиссностью, и они явились, чтобы увидеть его в гробу; еще большему количеству людей сделал добро, и они пришли, чтобы отдать ему последнюю дань уважения. Лицо, более не искаженное страданиями, благообразно выглядывало из венков и букетов, притушевывающих бледность смерти. Погода воцарилась веселенькая, с пением раздухарившихся птичек, с полоскавшимся высоко и ослепительно влажным, полным стремительно бегущих облаков небом, и не понять было: уместна ли в день погребения такая погода, или лучше было бы, чтобы на свежую могилу лил дождь? Вдова на похоронах не плакала: перегорела. Сослуживцы Бориса Никифоровича старались выражать молчаливое сочувствие и мужественную скорбь. В нескольких скупых речах, произнесенных на кладбище, прозвучало упоминание о том, что безвременная смерть прокурора Липатова не останется безнаказанной и карающая рука правосудия настигнет убийцу.

Эта самая карающая рука правосудия, по идее, принадлежала Александру Борисовичу Турецкому, которому поручили вести еще и дело об убийстве Липатова, справедливо полагая, что оно напрямую связано с делом «Хостинского комплекса». И, вернувшись с кладбища, он привычно погрузился в кипы документов. «Ищи, кому выгодно» — этого заведенного древними римлянами правила никто не отменял. Кому еще, кроме хостинских братков, понадобилось бы убивать прокурора города Сочи? Задача заключалась в том, чтобы вычислить исполнителя. На этом пути Турецкий видел три варианта.

Во-первых, исполнителем мог стать какой-то неучтенный член «Хостинского комплекса», который, в отличие от своих менее удачливых собратьев, не «грел сейчас нары СИЗО № 1. Не исключено, что, по мнению Славы, это был печально знаменитый Зубр. А может, и не сам Зубр, а некто, назвавшийся его кличкой.

Во-вторых, те «хостинцы», кто благодаря объединенным усилиям Липатова, Воронина и приезжих защитников правопорядка попали на нары, имели возможность через третьих лиц нанять киллера из пришлых, чтобы он расправился с Липатовым. Страна чудес, один побег Сапина чего стоит!

И, наконец (но не в последнюю очередь), убить Липатова мог и сам сбежавший Сапин. Описание внешности в общих чертах совпадает: молодой блондин среднего роста тюремную одежду наверняка сразу же сменил на цивильную… И сроки побега совпадают с возможностью совершить это убийство! Главное, что препятствовало Турецкому принять эту версию в качестве рабочей, — упомянутая свидетельницей деталь: «шершавое лицо». Что это: плод разгулявшегося воображения девушки, по мнению которой убийца обязан быть уродлив, или реальная важная примета? У Сапина, судя по фотографиям, не отмечалось никаких дефектов на коже лица. В тюрьме он аккуратно брился, в целом показал себя как завзятый аккуратист… Нет, вряд ли это он!

Превозмогая естественную жалость к убитому прокурору, Турецкий вчитался в результаты судебно-медицинской экспертизы. Смерть наступила от первых ранений, повредивших сердечную сумку и крупные сосуды средостения. Третья и четвертая пули застряли в портфеле, которым прикрывался раненый Липатов, упав на спину. Контрольного выстрела в голову убийца не произвел. С одной стороны, это могло свидетельствовать о малоопытности киллера, упустившего такой важный момент своего ремесла, с другой — о его самоуверенности: он был настолько уверен, что Липатов уже покойник, что не стал его добивать. То, что Борис Никифорович скончался, позволяет признать более весомой вторую версию, не так ли?

Возможно ли, чтобы тот, кто убрал Липатова, был официальным киллером «Хостинского комплекса»? Безумная мысль, которую несколько дней назад аргументированно оспорил бы сам Турецкий. Трудясь над «хостинским делом», он не разделял гипотезу, что «хостинцы» имели такового. Скорее всего, полагало следствие, совершенные за много лет убийства были делом разных людей. Разный почерк, разные обстоятельства. В отдельных случаях убийц удалось установить, в других — нет. Но не могло ли так случиться, что самые громкие преступления «хостинцев» совершены одной рукой? В них, если приглядеться, можно было заметить что-то общее… Точность выстрела? Нет, даже не это… Демонстративность? Пожалуй, да.

Первым по демонстративности — и хронологически первым — из цепочки громких убийств стало убийство Гейдара Музаева. Благодаря разгулу местной преступности чеченская мафия не успела проявить себя в Сочи, быстро сдав позиции русско-украинскому по составу «Хостинскому комплексу». А может быть, причина заключалась в том, что чеченцы на территории Сочи подобрались особенные, не слишком настаивающие на собственной чеченской идентичности. Главарь их, Гейдар, даже имя свое не любил: предпочитал, чтобы все его называли Гришей. Выглядел он тоже вполне по-европейски: носил элегантные костюмы, тщательно брил тугие гладкие щеки. Матово-смуглая кожа и похожие на маслины, несколько слащавые глаза придавали ему вид итальянского актера на роли любовников. Вопреки внешности, имел сильный характер… пока его не застрелили. Накануне свадьбы. Это было жестоко. Люди Музаева даже не смогли отомстить за своего предводителя: с обезглавленной чеченской группировкой легко оказалось покончить.

Турецкому ясно вспомнилась невеста Музаева, совершенно непохожая на стереотипный образ подруги чеченского криминального лидера. Не разукрашенная, обвешанная блестящими побрякушками шалава, которую чеченец берет во временное сексуальное пользование на чужой территории, но и не скрытая паранджой скромница, непрерывно рожающая детей во славу родного тейпа. Обычная русская девушка: высокая, крупнотелая, с продолговатыми серыми глазами и светло-русыми волосами до пояса, по профессии — медсестра. Как же ее звали: Варя или Валя? Она долго доказывала Турецкому, что Гриша за последний год, что они познакомились, сильно изменился, стал добрым и ласковым. Обещал оставить свой преступный промысел, собирался креститься ради нее, чтобы они потом могли венчаться в церкви, о чем она всегда мечтала… Если бы не этот костюм! Музаева убили, когда он шел на примерку свадебного костюма, и в устах невесты этот костюм превращался в причину всех бед, словно если бы Гриша согласился присутствовать на своей свадьбе в футболке и джинсах, его не убили бы… А вдруг и впрямь не убили бы или убили бы раньше или позже? Вдруг убийца нарочно подгадал эффектный момент?

Фигурой совсем иного рода, чем Гриша Музаев, был Артем Алексеевич Артемов — вторая громкая жертва «хостинцев». Если Гриша по натуре был порывистым и переменчивым романтиком, Артемов — стопроцентный прагматик. В годы перестройки первым прикинул, что к чему, помножил легкость обогащения на относительную слабость властей и принялся с упорством и энергией подминать под себя коммерческие структуры города Кудепста. «Медленно жующие челюсти» — о ком это из римских императоров сказано? Чтобы стать императором местного масштаба, Артемов пережевывал соперников с хрустом, измельчал их в труху. К собственной досаде, переоценил слабость правоохранительных органов и вследствие этой ошибки провел годы жизни, которые могли бы стать лучшими, в местах, весьма отдаленных от субтропической зоны. Вернувшись, никак не мог смириться с тем, что, пока он сидел, по его стопам пошли молодые и вострые, которые захватили его место в городе и отдавать не собирались. Артемов возмутился и начал действовать. Не привыкший уступать никому и ни в чем, он, едва вернув себе часть прежних денег и влияния, стал вести себя так, словно он и прекращал оставаться главным боссом. Частью имиджа стал черный, со стальным отливом, навороченный, бронированный, само собой, «кадиллак». Однако даже бронированные стекла время от времени опускаются. Этим воспользовался убийца, чтобы уложить из автомата и самого Артемова, и его шофера. Прямо-таки как в фильме «Крестный отец».

А вот это вам уже не крутой боевик, а настоящий триллер. «Кошмар на мясокомбинате!» Название скорее подходит не для серьезного отчета, а для первой полосы бульварных газет, однако достаточно просмотреть видеосъемку с места происшествия, чтобы понять, насколько оно соответствует истине. Общественности по телевидению эту пленку так и не показали целиком — лишь отдельные, самые невинные кадры. Все остальное ранило взгляд даже ко всему привычных оперативников. Тела животных перемешаны с телами людей. Копыта, кисти рук, рога, ботинки, клочья шкуры, выпавшие петли кишок — не разобрать, человеческие или коровьи. В таких-то ситуациях и выявляется родство всего живого — равная подверженность болезни, насилию, смерти… Конечно, для тех, кто клюет на подобную философию. Лично он, Саша Турецкий, никогда не сомневался, что жизнь человека невообразимо драгоценнее жизни любого животного, хоть бы и миллионов животных, что бы там ни твердили ополоумевшие «зеленые». Даже такого многократно запачканного в криминальном сочинском вареве человека, каким был Валерий Демченко, павший жертвой на мясокомбинате вместе со своими телохранителями и кое-кем из тамошних тружеников бойни. Не исключено, убийца пытался на такой вот восточный лад пофилософствовать — точнее, убийцы, потому что в данном случае не обошлось одним человеком. Расчет на театральность можно заметить и здесь.

Совсем недавно Турецкий считал, что демонстративность и театральность убийств — общий стиль «Хостинского комплекса», рассчитанный на устрашение соперников. Отвечать надо так, чтобы мало не показалось! Однако разве не мог этот стиль быть привилегией одного человека? Серьезный вопрос…

16 февраля, 20.22. Алена Сокольская

«Каждая несчастная семья несчастлива по-своему» — гласит взятый из Толстого расхожий афоризм. Классик русской литературы позабыл прибавить, что каждая семья, которую постигло неожиданное несчастье, переносит его по-своему. Одни семьи оно сплачивает, другие разрушает. Все, конечно, зависит от сложившихся отношений между членами семьи. Но каковы бы они ни были, характеры людей в таком случае обнажаются с предельной ясностью. И, скорее всего, выясняется, что один из членов семьи наиболее подвержен слабости; возможно, даже тот, кого раньше считали сильным.

Алена Борисовна, которая едва не разрыдалась в аэропорту, получив страшное сообщение, быстро справилась со слезами. Слезная влага запеклась внутри нее, слабость превратилась в ярость, которая подвигла ее на деятельность.

— Скорее! — поторапливала она глориевцев. — Скорее разыскивайте их!

Получив заверения, что все необходимые меры приняты, она бросилась к мужу. Несмотря на трагедию, которая произошла в семье, мэр был на своем рабочем месте, как всегда, спокойный и полный ответственности. Эти качества были тем более необходимы сейчас, что в планы похитителей, по-видимому, входило поселить в нем растерянность, заставить делать ошибки, идти на уступки. Покажи он, что растерян, противник получил бы перевес.

Но жена воспринимала его сдержанность по-другому.

— Валерий, — то, что она называла мужа полным именем, выдавало ее напряжение, — Валерий, что ты думаешь делать дальше?

Воронин смотрел на нее глазами, полными тоски. Она этого не замечала или старалась не замечать.

— А что мы можем сделать, Аленушка? Ты видишь, над освобождением Гарика и папы работают специалисты. Главное, что мы можем сделать, — не мешать им. Не путаться под ногами и не докучать самодеятельностью.

— Но это же твой ребенок! — Голос Алены Борисовны повысился — надтреснуто, неприятно. — И твой отец! Тебя это не волнует?

— Это меня волнует, — подчеркнуто медленно ответил Валерий Семенович. — И что же, по твоему мнению, я должен сделать? Рыдать?

— Валерий, ты должен обещать мне… Обещаешь?

— Сначала скажи, чего ты от меня добиваешься.

— Когда они тебе позвонят и поставят свои условия, ты согласишься на все.

— Аленушка!

— На все, Валерий, ты меня понял?

— Аленушка, я понимаю твои чувства. Ты мать…

— А ты, позволь тебе напомнить, отец! И сын! Подумай, Валерочка, — она снова чуть-чуть не скатилась в истерику, — подумай, если с Семеном Валерьяновичем и Гариком что-то… если их… ты же себе не простишь!

— Я не прощу себе, — твердо сказал Воронин, — если уступлю бандитскому давлению. Тогда они будут знать, что проиграл не только я, проиграл весь Сочи. А ведь у каждого в этом городе есть родители, жены, дети… Они избрали меня своим мэром, они мне доверяют. Задумайся об этом, Аленушка.

Почти со страхом Алена Борисовна вглядывалась в эти покрывшиеся от бессонницы красной сеткой глаза, в этот упрямый подбородок, сбрызнутый едва приметной пылью отрастающей щетины, в эти подрагивающие, но твердой формы губы — и во всем узнавала человека, за которого вышла замуж, восхищенная его мужественностью. Сейчас, когда она ощущала себя растерянной и слабой, эта мужественность, соединенная с непреклонностью, по ее мнению, превращалась в жестокость. И тем не менее Алена Борисовна отдавала себе отчет, что муж поступает правильно, и что, поступи он иначе, кто знает, смогла бы она его после любить?

— Не бойся, Аленушка, — попытался утешить жену Воронин, — когда они позвонят в следующий раз, я постараюсь тянуть резину как можно дольше, чтобы правоохранительные органы смогли получше зацепить их след. И уж, во всяком случае, добьюсь гарантий.

— Постарайся, — у Алены Борисовны сел голос, — постарайся убедиться, что они… они… живы…

Не сдерживаясь, не стесняясь подчиненных мэра, которые могли войти в любой момент, она уткнулась в грудь мужу мокрым от слез лицом.

15 февраля, 13.19. Лариса Воронина

Был еще один член семьи — возможно, самый незащищенный, — чьи чувства, не менее сильные, чем у основных действующих лиц, проявили себя неожиданным образом. Бабушка, Лариса Васильевна, была без ума от внука и, если бы не Валерий и Алена, люди достаточно жесткие и трезвые, отчаянно избаловала бы его. Но, как ни странно, в эти полные тревоги дни исчезновение обожаемого внука как бы отступало на второй план по сравнению с тем, что пропал муж. Тихий Семен Валерьянович, на которого она частенько покрикивала, которого она, как считали окружающие, презирала за робость и уступчивость, оказался необходим, как собственная рука или нога: эти послушные и терпеливые части тела не замечаются, когда с ними все в порядке, но без них здоровый человек становится инвалидом. Лариса Васильевна даже не подозревала, насколько она срослась с мужем за годы брака, а еще сильнее — за последние годы, когда оба они стали пенсионерами и практически не разлучались. Сейчас, когда судьба Семена Валерьяновича была неизвестна, Лариса Васильевна постоянно ощущала на его месте рядом с собой зияющую пустоту — какую-то черную дыру, в которую ее силы засасывало без остатка.

Именно Ларисе Васильевне выпала печальная участь подать заявление в милицию, куда она направилась, едва лишь обнаружила, что Семена Валерьяновича и Гарика нет в доме. Не зная, куда обратиться, она первым делом бросилась в паспортный стол ближайшего отделения милиции, куда привыкла обращаться по поводу документов. Там ее перенаправили по незнакомому адресу, и, пока она блуждала, расспрашивая жителей названной улицы, где здесь отделение милиции, ее пораженные варикозом полные ноги страшно заболели. Солнце разогрело город почти до летних градусов, надетое впопыхах вязаное длиннополое пальто оказалось чересчур теплым; сердце Ларисы Васильевны колотилось, у нее стало сладко и сухо во рту. Чтобы попасть в отделение милиции, требовалось обогнуть проволочный забор автобазы, за которым рядами столпились неподвижные грузовики, так что до неприметного домика, запрятанного за автобазой прямо перед двором, добралась уже не подтянутая и строгая, уверенная в себе шестидесятипятилетняя женщина, а растрепанная старуха в расстегнутом, сползающем с плеч пальто, в беспокойном лице которой проглядывал намек на безумие. Естественно, работники отделения милиции отнеслись к ней не слишком доверчиво. Надо еще учесть, что Лариса Васильевна отвлекла их от чаепития, когда они в свободную минуту отдыхали от трудов праведных и смотрели телевизор. Лейтенант Нетребин только вознамерился достать из загашника ореховую шоколадку к чаю, как вдруг перед ними появилась эта бабка, утверждающая, что ее родственников похитили… Обидно, понимаешь!

— Когда, вы говорите, они пропали? — лениво спросил Нетребин.

— Когда именно, не знаю, — постаралась максимально точно все объяснить Лариса Васильевна, — потому что я сама проснулась только в двенадцать. Смотрю, ни Семы, ни Гарика…

— Так сколько, по-вашему, времени прошло с тех пор, как они пропали?

— Часа три, четыре, а то и больше… Вы, пожалуйста, поскорей их ищите! Искать ведь нужно по горячим следам, а то похитители уйдут!

— Да с чего вы взяли, что их похитили? Даже суток не прошло! Может, дедушка с внуком пошли прогуляться. Вернутся и все объяснят. Еще и посмеются над тем, что вы в милицию бегали.

— Молодой человек, — оскорбленно выпрямила спину Лариса Васильевна, — вы бы лучше подумали, над чем можно смеяться, а над чем нельзя. Моему сыну угрожали бандиты! Он — мэр города Сочи!

И Лариса Васильевна поспешно зашарила в старом обшарпанном ридикюле, уповая на то, что не забыла положить паспорт. По старой советской привычке пожилая женщина все не могла отвыкнуть ходить повсюду без документов… Паспорт обнаружился на дне ридикюля, и Лариса Васильевна вручила его блюстителям правопорядка.

Лейтенант Нетребин переводил взгляд с начертанной в паспорте фамилии «Воронина» на ту, кому эта фамилия принадлежала. На бледное сырое старческое лицо, на немодное, с торчащими нитками, вязаное пальто, которое прикрывало старомодное платье в цветочек… И снова смотрел в паспорт.

— В «прописку» загляните, — призывала Лариса Васильевна. — Вы обязаны, в конце концов, знать, где живет мэр!

— Нетребин, — вмешался сержант Хлибко, — не мучай женщину, прими у нее заявление.

— А я-то…

— Прими быстро, говорю. Я тебе потом одну историю расскажу, если захочешь.

И Лариса Васильевна, слегка успокоенная тем, что первый этап разбирательств закончился, послушно заскрипела под диктовку казенной шариковой ручкой с кляксящим стержнем, оформляя заявление.

Хлибко произнес свои решающие слова не из природного гуманизма. Сторонником немедленного принятия мер в случае пропажи людей, особенно детей, его сделали жизненные обстоятельства. Особенно дружба… Точнее, один друг. Ромка. В шестом классе были не разлей вода: один на рыбалку — и другой на рыбалку, один на футбол — и другой на футбол, один пишет за двоих сочинения по русскому языку, а другой решает примеры по математике. А вот в тот день сразу после школы разошлись в разные стороны: в семье Хлибко ожидался приезд дяди, человека не слишком приятного, но все-таки родственника… В десятом часу вечера к ним пришла Ромкина мать, чтобы узнать, не у них ли Рома. Узнав, что нет, она побледнела: после школы он не приходил домой! Ей посоветовали обратиться в милицию, и так она и поступила. Но там над ней посмеялись: мальчишки есть мальчишки! Забегался небось, заигрался, а теперь боится домой идти, чтоб родители не заругали… Напрасно отчаявшаяся мать твердила, что на ее сына это ничуть не похоже, что у Ромы есть наручные часы, чтобы не забывать о времени, и всегда отыщется монетка, чтобы предупредить по телефону домашних о том, что он задерживается. Окончательно убедившись, что от родной милиции толку как от козла молока, женщина сама побежала обшаривать район в поисках сына. Отыскала она мальчика только на следующее утро, в полуподвальном этаже полуразрушенного, с заколоченными окнами, дома. Отыскала — голенького, окровавленного, с веревкой на шее, едва дышащего. Забзжего маньяка-извращенца потом поймали, но Ромку спасти не удалось. Окажи ему помощь пятью часами раньше, и он был бы жив. Сейчас у него, наверное, были бы уже свои дети…

Этой историей из своего детства сержант Хлибко с Ларисой Васильевной делиться, конечно, не стал.

15 февраля, 18.33. Георгий Воронин

— Дедушка, они его убили? — напряженно спросил Гарик.

— Кого? — спросил Семен Валерьянович, с трудом отрешаясь от тяжелых мыслей. Под низким кирпичным потолком горела единственная, заляпанная потеками белой масляной краски лампочка. Сюда не проникал дневной свет. Узкое окошко, которое когда-то сообщалось с внешним миром, было плотно заложено кирпичом. Помещение служившее тюрьмой для заложников, было подвалом обычного для сочинской окраины дома с садом — насколько можно было судить по сваленным в углу обломкам рукояток садового инвентаря и покрытым пылью банкам с какими-то законсервированными много лет назад овощами. По углам громоздились старые вещи, доски, деревянные планки. Под ногами — крепко утоптанный земляной пол.

— Тренера Михайлова, — пояснил Гарик. — Ведь он видел меня и знал, что я пришел на занятие. Он может рассказать милиции, если его допросят!

— Не знаю, Гарик. Честное слово, не могу судить. Убили его или нет, я ничего не видел.

Семен Валерьянович ничего не видел с того момента, как ему надвинули на глаза плотную черную повязку. Он еще слышал отчаянный, как у пойманного зайчишки, визг внука — «Схватили все-таки!» — перед тем, как руки с железной хваткой втиснули его на сиденье машины. Растерянный и униженный этой беспомощностью, с которой никогда не рассчитывал столкнуться, Семен Валерьянович кричал и брыкался и замолчал, лишь получив удар в живот и порцию брани. Избиение — это еще унизительней беспомощности, и Семен Валерьянович потрясенно затих. В надежном и вежливом мире, где он жил до сих пор, пожилого человека — да какого бы то ни было! — не могли ударить, тем более в живот: это было постыдно. Он слышал, как поблизости тяжело дышит Гарик, но больше не визжит — все-таки мальчик растет мужественный. А потом их куда-то привезли, спустили по короткой, но спотыкливой лесенке и задвинули за ними лязгающий тюремной жутью засов. И только тогда они, извиваясь, стащили повязки, изготовленные из чего-то тугого и эластичного, телесного цвета, вроде чулок и бинтов. И посмотрели друг на друга со стыдом и болью.

— Мне жалко тренера Михайлова, — сказал Гарик. Все его тело вздрагивало, но он не замечал этой дрожи или не в состоянии был ее сдержать. — Он влип по недоразумению. Если что-нибудь с ним произойдет, я буду виноват…

— По-твоему, ты больше ни в чем не виноват?

После потрясения номер один — похищения — Гарик Воронин был потрясен вторично. Что произошло с дедушкой? Такого Семена Валерьяновича давно никто не видел! Он потрясал над головой кулаками, подпрыгивал от ярости и кричал на Гарика:

— Отвратительный мальчишка! Тебя предупреждали, что нельзя выходить из дому, а ты что натворил? Твоя мать умрет от инфаркта! Твоего отца будут шантажировать! И все из-за того, что Гарику захотелось во что бы то ни стало поиграть в теннис!

На глаза внука навернулись слезы. Получать нагоняи от родителей было ему не впервой, и он никогда не плакал, хотя долго переживал из-за каждого такого эпизода, показывающего, насколько он еще мал, несмышлен и нуждается в руководстве взрослых. Но слышать такие слова из уст деда? Его тишайшего, кроткого дедушки, который стеснялся даже согнать кошку Мурмызу, когда она, распростершись урчащим полосатым ковриком на старческих коленях, не давала Семену Валерьяновичу встать…

«А ведь из-за твоей прихоти страдает дедушка, — посетила Гарика непривычная мысль. — Ты волнуешься из-за тренера Михайлова, которого видел два раза в жизни, и тебя совсем не трогает судьба родного человека, который действительно по твоей вине очутился в этом подземелье. И, может быть, тут и умрет. Не в своей постели, а в затхлом подвале. Из-за тебя…»

Губы Гарика, не подчиняясь волевому контролю, поползли в разные стороны, и все пережитое прорвалось оглашенным детским ревом:

— Дедушка, прости меня! Я эгоист, я виноват! Пожалуйста, прости! Я не знаю, как жить дальше, если ты меня не простишь!

Вся ярость вмиг потухла в Семене Валерьяновиче — словно электрический ток, которым его колотило, утек в земляной пол. «Как жить дальше…» Бедный внучек, возможно, им обоим недолго осталось жить. Неужели в преддверии смерти они доставят радость врагам, проводя последние дни (как знать, вдруг — часы или минуты?) в раздорах?

— Так и быть, миленький, — повторил свое любимое выражение Семен Валерьянович, притянув к себе внука и поглаживая его по растрепавшимся волосам. — Я тебя уже простил. Ты на самом деле не виноват. Разве ты виноват? Виноваты те, кто нас сюда засунул…

Гарик сквозь всхлипывания произнес торопливо слова, которых Семен Валерьянович недослышал:

— Что ты сказал?

— Дедушка, мне надо в туалет.

Семен Валерьянович бросился к двери подвала и принялся колотить в нее кулаками и ногами. Гарик присоединился к нему. Дверь отзывалась глухим стуком; от похитителей не поступало даже такого отклика. Только спустя пятнадцать минут шумовых усилий из-за двери раздался голос — голос хуторянина, лакомившегося варениками и недовольного тем, что его оторвали от любимого занятия:

— Що вы там стучите? Сказились, чи шо?

— Выпустите! Нам в туалет!

— Який вам туалет? Найдить там соби якусь посудину та срите туда!

— А если не найдем?

— Тоди на пол!

Гарик бессмысленно бился о дверь еще пару минут, пока даже он не убедился, что потусторонний хуторянский голос не возобновит выход на связь. Тогда он с понуренной головой присоединился к дедушке, который терпеливо перерывал груды заросшего пылью, паутиной и землей барахла в поисках того, что подходило бы под определение «посудина». Наиболее вероятным кандидатом на эту должность стало перекореженное, коричневое от грязи, но как будто бы недырявое ведро. Семен Валерьянович ждал, отвернувшись, пока за его спиной прекратится журчание струйки, гулко бьющей о стенку ведра, и подавленно размышлял о том, что худшее впереди: рано или поздно им с внуком придется справлять большую нужду в присутствии друг друга. Все в бывшем бухгалтере, опрятном и аккуратном, восставало против этого, вздымая волной жгучий стыд. Но хуже стыда был страх дойти до такого состояния, когда оба они перестанут стыдиться.

— Ну как, все, Гарик? Давай теперь вот чем займемся: проверим, плотно ли закрывается вон тот шкаф у дальней стены. Он просторный. Поставим туда ведро, и будет он у нас вроде туалета.

— Дедушка, но он же набит вещами!

— Разберем, Гарик. Не волнуйся. По крайней мере, будет чем заняться…

Заняться — пока не выпустят?

Или — в ожидании смерти?

Этого не сказал Семен Валерьянович. Пощадил внука? Или — боялся проговорить вслух?

17 февраля, 20.04. Галина Романова

— Такое в войну ели, — изрекла тетя Соня, с отвращением заглядывая в Галину тарелку, полную мелко наструганной капусты, помидоров и огурцов, слегка сдобренных уксусом. Галя, тренируя терпение, на реплику не ответила и продолжала жевать витаминный салат. Мысленно она убеждала себя, что это даже помогает похудеть, что это способствует формированию неприязни к процессу поглощения еды — когда тетя Соня сидит напротив, развалясь на стуле так, что расставленные жирные ляжки показывают всему свету полинялые байковые трусищи, которые до многочисленных стирок были розового цвета, и громко комментирует жизнь племянницы:

— Сколько я тебя помню, Галка, вечно ты на каких-то диетах сидишь, сено какое-то жуешь… А чего, спрашивается, хорошего, когда будешь, как шкилетина, тощая? Тьху, доходяга! Кто такую замуж возьмет?

Гале было бы в тысячу раз спокойнее остановиться в гостинице, где никто вокруг нее не суетился бы, пытаясь накормить вкусненькими кусочками, но при этом никто не поучал бы и не совался в ее личную жизнь. Однако тетя Соня смертельно обиделась бы, посмей драгоценная племянница, которая все равно уж оказалась в Сочи, остановиться не у нее. И мама при встрече или в разговоре по телефону принялась бы упрекать, узнай она, что Галя теткой побрезговала… За время пребывания в Москве Галя полностью обновила гардероб и сумела бесповоротно изгнать из речи хохлацкое «гыканье», но в одном она осталась неисправимо провинциальна: родственники для нее по-прежнему значили очень много.

— Я пока о замужестве не думаю, — отозвалась Галя, стараясь жевать капусту быстрее.

— А о чем же ты думаешь?

— О карьере, тетя Соня.

— Тьху! Нашла о чем думать! И нечего сказать, подходящее занятие себе подыскала: с преступниками валандаться. Одна ненормальная, Шурка, сестра батюшки твоего, уже ухайдакалась до смерти, и ты туда же…

— Не трогайте тетю Шуру! — Галя постаралась грозно повысить голос, но из-за салата во рту повышение голоса вышло не таким внушительным, как хотелось бы. — Тетя Шура жизнь прожила, как надо!

— Люди добрые, — запричитала тетя Соня, хотя никаких добрых людей, кроме них с Галей, в пределах слышимости не отмечалось, — люди добрые, и она это называет «как надо»? Да Шурка была мужик-баба: двух мужей отпугнула! Так и прожила безмужняя. Хорошо хоть дети были…

— А что, по-вашему, — Галя полезла в амбиции, — если у женщины нет ни мужа, ни детей, значит, она жила напрасно? А Жанна д'Арк? Она вообще девственницей осталась — и Францию спасла!

По лицу тети Сони, которое приобрело несвойственную ей задумчивость, было ясно, что имя героини французского народа Жанны д'Арк вызывает у нее весьма расплывчатые ассоциации, но уступать племяннице она не собирается.

— Франция там или не Франция, — с высоты прожитых лет изрекла тетя Соня, — а для женщины семья на первом месте. И ты, Галочка, не надрывайся на своей собачьей работе. Выйди по-человечески замуж, роди поскорей ребеночка, пока молодая. Без семейного счастья женщина — она вроде будяка, что при дороге растет…

Их философский диалог был прерван отдаленной, но настойчивой трелью звонка и неистовым стуком в дверь. Это шумовое оформление было знакомо Гале еще из времен ее первого пребывания в доме тети Сони: с таким парадом обычно вваливался тети-Сонин супруг, когда напивался до полусмерти. Сколько воды утекло, а тети-Сониного мужа, который свободно мог бы за это время умереть, перепившись, от инфаркта или попасть под машину, никакая холера не брала. Гале казалось, он и выглядел точь-в-точь, как раньше, не постарел, только пожелтел: печень-то не железная… Тетя Соня заспешила на торжественную встречу мужа, захлопнув дверь кухни. Встреча выдалась теплой и приязненной, судя по заливистым причитаниям тети Сони, которым вторил басистый мат. Впрочем, мата хватало с обеих сторон… Это еще счастье, что, в довесок к пьяному мужу, не завалился в дом тети-Сонин «ребеночек»; двадцатидвухлетний наркоман. Формально он переехал жить к жене, но периодически совершал налеты на родительский дом, требуя денег. Тут уж матом не ограничивалось: летели на пол хрупкие предметы, с прощальным звоном погибали фарфор и стекло. В этой ненормальной семейке трудилась одна тетя Соня: на двух работах, тяжело, надсаживая свое и без того не слишком здоровое сердце. Галя все видела и потому, жалея тетку, терпела от нее уроки житейской премудрости.

Витаминный салат подошел к концу, и на дне тарелки в лужице уксуса плавали только семечки от помидоров, когда тетя Соня вернулась на кухню, раскрасневшаяся, заправляя выбившиеся полуседые волосы в железные полинялые заколки.

— Насилу уложила! — торжествующе выдала она. — Теперь он еще чуть-чуть побуянит, когда проснется, через час или два, а потом снова заснет, а потом проснется трезвенький, как огурчик… Так о чем это мы тут с тобой? Ох, башка стала дырявая…

— О семейном счастье, — произнесла Галя, потупив глаза и предаваясь созерцанию помидорных семечек.

17 февраля, 17.27. Николай Чижов

Следователя по особо важным делам Краснодарской краевой прокуратуры Николая Степановича Чижова внешность характеризовала как человека выдержанного, старательного и морально устойчивого. «Типичный клерк» — вот мысль, которая возникала у тех, кто с ним встречался в первый раз. У него было продолговатое лицо с покатым лбом и западающим подбородком, как бы целиком стремящееся и выливающееся в губы и длинноватый востренький нос — черты, которые в своем менее резко выраженном, облагороженном варианте были растиражированы благодаря агенту Малдеру в исполнении Дэвида Духовны. Ну от Малдеровой фирменной склонности к безумным потусторонним версиям Чижов был далек. Но вот что касается хитрецы и дотошности — тут эти два труженика правосудия совпадали.

Подследственным Николай Степанович поначалу нравился, потому что не давил на них и никогда не спорил, как бы доверял всему сказанному. Молча слушал, изредка задавал вопросы, в завершение так же бесстрастно давал расписаться под протоколом. У подследственного рождалась уверенность, что удастся выкрутиться, соединенная с некоторым беспокойством: не может быть, чтобы так просто, где-то здесь сидит подвох! На следующей встрече со следователем бывало то же самое, только вопросы задавались другие. Подвох все еще не показывал свои длинные уши. Подследственный, в зависимости от уровня интеллекта, либо расслаблялся, либо впадал в панику. Зато, отсчитывая с третьей, четвертой и далее встреч, случалось самое интересное: пользуясь противоречиями между ответами на первые и вторые вопросы, которые в действительности находились между собой в неявной связи, Николай Степанович с прежним бесстрастием разносил в пух и прах версию событий, за которую цеплялся преступник. Если вопросов оказывалось маловато, привлекал на помощь другие факты, которые следствие за это время успевало уже накопать. Николай Степанович Чижов никогда не угрожал подследственным, он даже их, согласно низовой терминологии, не топил. Они у него всегда эффективно топили себя сами, да еще так основательно, что впору было приписать добровольную помощь следствию.

Иметь дело с Леонидом Никифоровым и Арсением Бойко было для него ничуть не труднее, чем с остальными. То, что эти двое, которые решили хорошо подзаработать, являлись сотрудниками следственного изолятора, особой роли не играло: подобно всем другим, они быстро сдались, проблуждав некоторое время в лабиринте, который выстроил для них Чижов.

У каждого отмечались свои особенности. Леонид Никифоров в каждом вопросе следователя усматривал разверстую для него пропасть, а потому запинался, дергался, словно в пляске святого Витта, и в конце концов безнадежно завяз между двумя возможностями: «В ночь побега Сапина я ничего не слышал» и «Слышал, как Сапин открывал дверь, но Бойко не позволил мне объявить тревогу». Арсений Бойко, чьи умственные процессы были такими же инертными, как его крупное тело, держался крепче, потому что он не усматривал противоречий в самых нелепых своих показаниях, и требовалось ткнуть его носом в них, словно щенка в напущенную им лужицу, чтобы в голове у него со скрипом замкнулись какие-то необходимые контакты. В общем, тот и другой оказались нетрудной добычей: оба по отдельности признали, что за взятку в пятьдесят тысяч долларов каждому реализовали сапинский побег из следственного изолятора.

Как это было проделано? Элементарно… точнее, переводя на язык, доступный Бойко с Никифоровым, очень просто. Исходным пунктом и основанием операции «Побег» стал белый порошок в сине-оранжевых капсулах, которые Никифоров, зайдя якобы по служебной надобности в камеру, где содержался Сапин, передал ему вместе с инструкцией по употреблению. Порошок помог обмануть врача, сымитировав признаки аллергии — известно было, что врач молодой и к заключенным очень внимателен, не изучив еще в достаточной мере все хитрости, к которым они прибегают. Главное заключалось в том, чтобы оставить Сапина «на больничке». После помещения в медсанчасть заключенный тотчас выломал из спинки кровати прут (чтобы пробел не бросался в глаза, он завесил его полотенцем) и принялся мастерить отмычку, отрываясь от этого занятия только затем, чтобы изобразить корчи и чесотку. Притворяться почти не пришлось: порошок в капсулах раздражал кожу так, что мало никому не покажется…

Бежал Сапин под утро, в три или в половине четвертого. Никифоров и Бойко никак ему не помогали: их основная функция заключалась в том, чтобы не обращать внимания на скрежет, с которым Сапин орудовал отмычкой в замке. Расположение датчиков сигнализации было сообщено ему заранее, и с помощью спортивной ловкости, где перепрыгивая опасную зону, где переползая под ней, Сапину удалось добиться того, чтобы ни один датчик не запищал. Загадка со сторожевой собакой также разрешилась, причем совершенно неожиданно. Цепной пес, натренированный на то, чтобы не принимать ни от кого подношения, не соблазнился бы куском сырокопченой колбасы. Но даже у самых неподкупных стражников могут быть свои маленькие слабости, и у пса, несшего вахту во внутреннем дворе СИЗО № 1, уязвимым местом была страсть к фруктам. Он не мог удержаться, чтобы не отведать кусочка яблока. Зная, что никому не придет в голову соблазнять собаку растительной пищей, с этим тайным недостатком мирились. Однако внутренний враг — самый страшный, и Бойко охотно сообщил Сапину о вкусах цепного зверя. Яблоко в медсанчасти входило в состав ужина… Как там Сапин договаривался с псом, Никифоров и Бойко не знают — не присутствовали; но, судя по тому, что побег удался, все сошло благополучно.

Таким образом, картина преступления была реконструирована. Но Чижов добивался другого. Что налицо и сговор, и предательство, и получение взятки, и злоупотребление служебным положением — здесь уж, голубчики, вам не отвертеться. Но от вас требуется и другое. Для розыска Сапина, для спасения заложников необходимо знать: кто предложил эти самые злосчастные пятьдесят тысяч?

Никифоров и Бойко сопротивлялись. Так не оберегают свои деньги; так дрожат за свою жизнь.

— Он нас и в СИЗО достанет, — нервно повторял Никифоров, который, признавшись в содеянном, не успокоился, а насмерть перепугался.

Бойко тупо молчал.

Главная зацепка, по мнению следователя, состояла в том, что Бойко, который в этой паре являлся лидером, принял предложение кого-то знакомого… хорошо знакомого. Ведь от знакомого знакомому — это, считай, и не взятка: просто дружеские услуги. Сосед? Бывший сослуживец? Товарищ по спортивному прошлому — одно время крепыш Арсюша занимался восточными единоборствами в крупнейшем на весь Сочи спортивном комплексе.

— Ведь мы все знаем, — утомясь, пустил пробный шар Николай Степанович. — Зачем ты выгораживаешь этого спортсмена? Мы все равно возьмем его.

— Не возьмете вы его! — вдруг ожил Бойко. — А если возьмете, я вам ничего не говорил, так и запишите. Зубр обид не прощает.

— Зубр — человек серьезный, это нам известно, — наугад поддержал его следователь.

— Я в спорткомплексе «Пионерский» знаете чего насмотрелся! — изливал душу Бойко. — Если бок о бок с бандитами тренируешься, жизнь совсем другой видится. Вы правильный, вам не понять…

— Выкладывай, что знаешь о Зубре.

— О Зубре? О нем никто ничего не знает: ни имени, ни фамилии. Кого лично я знаю, так это Степку Шнурка. Подкатил ко мне с деловым предложением: либо берите сто тысяч долларов, либо… Сами знаете, какое тут бывает «либо». Жить всем хочется.

— Значит, говоришь, в спорткомплексе «Пионерский» тренируются бандиты?

— Я говорил, вы слышали.

Выражение лица Николая Степановича ничуть не изменилось. Продолжая выглядеть все тем же добросовестным клерком, он записывал показания. Степана, известного в определенных кругах как Шнурок, он зацепит, не беспокойтесь, однако важнее для следствия представляется Зубр, чья кличка, по его сведениям, однажды упоминалась кем-то из подследственных по «хостинскому делу». Но только сегодня появились основания сопрячь эту теневую фигуру со спортивным комплексом, где желающих научиться грамотно применять свою физическую силу обучали восточным единоборствам. А восточные единоборства, в свою очередь, сопрягались с кристально чистым обликом ни от кого не скрывающегося Сергея Логинова. Выпускника института физкультуры и мастера восточных единоборств. Предельно открытого, любящего появляться на публике, уважаемого в городе человека.

18 февраля, 10.00. Денис Грязнов

Прибывшие на подмогу старшим товарищам сотрудники «Глории», действуя оперативно, вели себя тихо и предельно скромно, стараясь не показываться вместе и не светиться. Словом, блюли конспирацию. Однако бывают случаи, когда без общего сбора не обойтись. Это случается, в частности, когда директор ЧОП «Глория» Денис Грязнов должен, во-первых, донести до своих сотрудников сведения, которые помогут координировать их совместную работу, во-вторых, получить от них отчет, в-третьих, каждому дать задание.

Тесный гостиничный номер, под завязку набитый глориевцами, по идее, должен был напоминать русскую народную сказку «Теремок». В действительности все легко разместились, ничуть не тесня друг друга.

— Все в сборе? — спросил Денис, приступая к своей руководящей функции.

— Отсутствуют Щербак и Голованов, — на правах старшего по годам и опыту доложил Алексей Петрович Кротов.

— Я в курсе. Охраняют мэра и членов его семьи. Еще кто у нас пропал?

— Макса нет.

— А что с ним?

— Приболел. Страдает несварением желудка.

— То есть как несварением желудка? — возмутился Агеев. — Ты, Леша, давай точнее формулируй. У таких, как Макс, расстройства желудка не бывает, у них бывает только понос.

— Ладно, — усмехнулся Кротов, — понос так понос. Ничего страшного. Ему даже полезно: может, похудеет.

— Несварение желудка! — продолжал ворчать Агеев. — Если понос, так прямо и скажи: понос…

— Отставить смехуечки! — прикрикнул начальник ЧОП «Глория». — Дело-то нешуточное. Он тут на местный рынок ходил. Вдруг подцепил какую-то заразную хрень? Или отравление? Пусть покажется врачу, на всякий случай.

— Не надо врача, — подала голос Галя Романова, которая присутствовала на общем сборе «Глории» в качестве связующего звена между частными сыщиками и сотрудниками МВД. — Я сама его вылечу. Я знаю, что в таких случаях делать.

— Спасибо, Галя. Ладно, тему предлагаю закрыть. Теперь ставлю всех в известность: наконец-то открыто дело по факту похищения дедушки и внука Ворониных. Оно поручено местным органам: следователю управления ГУВД Сочи Юрию Крахмальщику и оперативнику уголовного розыска капитану Гиви Бедоидзе…

— Много чего они могут, местные! — Сегодня Филипп Кузьмич Агеев отличался особенной словоохотливостью. — Как кутята слепые, обязательно надо ткнуть мордой в молоко. Свидетельницу и то я им нашел…

— Погодите со свидетельницей! Я еще не договорил: разработкой этого эпизода занимается также старший лейтенант милиции Галина Романова. Теперь о свидетельнице…

— А я что же, — подхватил Агеев, — я сразу понял, что, пока откроют дело, пока почешутся разыскать свидетелей, похитителей след простынет. Так что мы с Денисом Андреичем…

— По моему распоряжению, но без меня, — поправил Денис.

— По распоряжению Дениса Андреевича, но без него, нашел я бабку, которая видела, как старый и молодой Воронины садились в такси. Даже водителя запомнила: красивый такой мужчина, говорит. Из себя видный, плечи широкие. Так что Бедоидзе сейчас шерстит водителей городского таксопарка по вопросу, кто и куда их отвозил. Не исключено, что это подстава. Долго ли машину в желтый цвет перекрасить и шашечки навести?

— Держите контакт с Бедоидзе, Филипп Кузьмич! Это то, что касается технической стороны похищения. По вопросу «Кому выгодно?» ценные сведения дал местный «важняк» Николай Степанович Чижов… Не мне, конечно, сами понимаете…

И Денис рассказал о побеге Сапина.

— Ясно, что Логиновым следует заняться в первую очередь. Если он стоит за всем этим делом, то он выведет нас на заложников.

— Через спортивные круги его пощупать, — предложил Агеев.

— Можно, но долго, — прищелкнул языком Денис. — Нам требуются быстрота и натиск. Так что есть предложение для частных сыщиков: внедриться в число знакомых подозреваемого. И нам предоставляется такая возможность. Александр Борисович сообщил, что сегодня в местном Дворце культуры состоится вечер, на котором соберется весь цвет Сочи. В числе приглашенных — сам Логинов и его сестра, Зоя Барсукова. Мы проникнем на это фартовое парти для вип-персон через нейтральное лицо — директора ресторана «Морская свинка» Ярослава Пафнутьева. Для всех, кто будет интересоваться, мы — знакомые Пафнутьева, бизнесмены из Москвы. Конспирация…

— С Максом — какая конспирация? — хмыкнул Агеев. — Непременно нарушит. Может, его не брать? Он еще спасибо скажет…

— Явка Макса, как и всех остальных, обязательна! — отрезал Денис. — Если его не будет, уволю на фиг, на его компьютерную гениальность не посмотрю. Так, с этим разобрались… Какие еще остались вопросы?

— Уголовные, — подняв руку, как ученица, напомнила Гадя.

— Правильно! Вам, Алексей Петрович, поручается использовать ваши связи в преступном мире для установления фактов: куда мог деваться Сапин?

Алексей Петрович Кротов кивнул. В отличие от Агеева он был немногословен, однако можно было не сомневаться, что порученное ему задание будет выполнено на «отлично».

18 февраля, 11.16. Галина Романова

Галя подкараулила Макса, мрачного и изнуренного, между двумя побежками в туалет. В руках у Гали была средних размеров баночка с мутным содержимым.

— Держи, Максик, — сказала она. — Это рисовый отвар. Помогает, я на себе проверяла. Когда на диете сидишь, главное — следить за кишечником.

— А ты сидела на диете? — с любопытством спросил Макс. Разговаривать с женщиной о таких физиологических моментах было стыдновато, однако Галя взяла такой теплый дружеский тон и у нее были такие располагающие карие глаза, что стыд сразу куда-то улетучился.

— У-у, сколько раз! — рассмеялась Галя.

— И помогает?

— Да не очень-то… — И, сообразив, что это признание ставит под удар ее совет относительно рисового отвара, уточнила: — Нет, вообще-то, конечно, помогает. Если бы не диеты, я в дверь не пролезала бы.

— Вот и я тоже начал диету соблюдать…

— Правда?

— Нуда. Вот наелся киви, пришлось переселяться в санузел. Трудно, — посетовал Макс.

— А ты один живешь?

— В Москве? Да.

— Как раз в Москве мне диету соблюдать легко, — разговорилась Галя. — А тут, в Сочи, тетя Соня, у которой я остановилась, вечно пытается мне что-нибудь калорийное подсунуть. Я уж не говорю о маме, она у меня в Ростове-на-Дону живет: дай ей волю — закормит до смерти.

— Мне вот что в диетах не нравится, — разоткровенничался Макс, — радость жизни уходит.

— А ты переключайся на другие радости жизни! Да и от кулинарных радостей не обязательно отказываться. Просто взамен тортов и печений ешь что-нибудь обильное, но некалорийное. Ты какие-нибудь овощи или фрукты любишь?

Макс мысленно проинспектировал гастрономические привязанности. Некалорийных среди них на первый взгляд не отмечалось. И на второй тоже…

— Бананы люблю, — выдавил он наконец после тягостного мычания. — Ну и еще… наверное, баклажанную икру. Болгарскую, которая в железных банках с белой наклейкой. Которая с желтой наклейкой, ту терпеть не могу. Как-то раз купил, открыл и всю в унитаз спустил — дрисня какая-то…

Старший лейтенант Романова умела располагать к себе людей: Макс уже чувствовал себя с ней легко, как со старым товарищем, не стесняясь свойственных мужской компании выражений. И она не возмутилась, не задрала нос, не стала корчить из себя герцогиню, при которой громко высморкался неучтивый простолюдин. От Гали исходило ровное теплое спокойствие. Макс отметил, что в ее присутствии даже его бурлящий кишечник затих и присмирел. Ей бы медсестрой работать, а не милиционером!

— Вот и ешь баклажанную икру. Только без хлеба.

— Как же это: икру — и без хлеба?

— Ну или совсем тоненькие ломтики отрезай и густо намазывай… Ладно, Максик, я побежала. Мне еще к Вячеславу Ивановичу успеть надо. А ты смотри у меня, лечись! Чтобы к светскому мероприятию полностью выздоровел!

— К какому еще светскому мероприятию?

— Сегодня, в десять часов вечера, в Сочи состоится что-то вроде общегородского бала очень важных персон. Там будут и наши подозреваемые по делу «Хостинского комплекса». Для них мы — бизнесмены из Москвы. Занимаемся… кто чем. Лично ты занимаешься продажей подержанных компьютеров.

— Но я… как бы это сказать…

— Никаких «как сказать»! Явка обязательна. Денис просил передать, что, если ты и тут сачканешь, он тебя уволит, несмотря на весь твой гений.

— Ненавижу светские мероприятия, — сказал Макс, туповато уставясь в дверь гостиничного номера, как только она закрылась за Галей.

18 февраля, 13.16. Георгий Воронин

Какие чувства испытывают заложники? Первый ответ напрашивается на уровне глобальности: испуг, неуверенность в будущем, тоску, отчаяние… Однако невыносимой ситуацию делает даже не это, а то, что все вышеописанные чувства разворачиваются на фоне целого букета колючих и беспокоящих, точно репейник и крапива, ощущеньиц и чувствишек. Неудобно, когда нет мебели: ни присесть толком, ни прилечь. Неловко в уличной одежде, а сменить ее не на что. От земляного пола тянет холодом — согреться бы! У Семена Валерьяновича, с его ишемической болезнью сердца, отекают ноги, и он, примостясь кое-как по-турецки, разувался, снимал носки, а после массировал ледяные, испещренные фиолетовым венозным рисунком ступни и голени.

Отделенность от мира сказывалась еще и в отсутствии внешних впечатлений: оставалось лишь разглядывать место, куда их забросило судьбой. Топография подвала в течение тоскливых суток оказалась изучена досконально, однако это не принесло внуку и деду Ворониным желаемой возможности побега. Единственное окно, точнее* полуокно (учитывая, что его функцией было превращение подвала в полуподвал), как уже упоминалось, было заложено кирпичом, и, если бы узники даже попытались разобрать скрепленную цементом кладку, они подняли бы такой шум, что немедленно подверглись опасности разоблачения. Приключенческие романы, которые Гарик прочитал недавно, а Семен Валерьянович никогда не забывал, подсказали им популярный способ: подкоп! Если рыть и рыть, рано или поздно до чего-нибудь дороешься. Правда, на этом пути подстерегали два препятствия. Первое: похитители предусмотрительно не оставили похищенным никакого садового инвентаря, и ковырять земляной пол приходилось деревяшками и прочим малоподходящим материалом, который быстро ломался. А вот второе…

Второе препятствие снизошло к ним на третьи сутки заключения, когда провинность Гарика была забыла, сантиметров десять подкопа было готово, а переполненное ведро, несмотря на то что шкаф с ним всегда закрывали, наполняло тяжелым запахом и без того не слишком здоровый подвальный воздух. Семен Валерьянович как раз подумал, что, убьют их или нет, долго им здесь не выжить: еще двадцать четыре, от силы сорок восемь часов, и станет попросту нечем дышать… Как раз в это время дверь отворилась. Узники, ослабевшие от голода, шатаясь, бросились наружу — только для того, чтобы наткнуться на дула автоматов парней в хаки, головы которых по самый подбородок прикрывали вязаные черные шапочки с прорезями для глаз. Еще совсем немного времени назад Семена Валерьяновича такой маскарад насмешил бы, сейчас ему было не до смеха… Под напором Гарик отступил, но смотрел на похитителей с таким непреклонным выражением, что Семен Валерьянович испугался: как бы смелый, но неразумный поступок внука не спровоцировал бы этих негодяев на то, чтобы ударить его… ранить… или хуже…

— Гарик!

Внук поморщился, но отступил.

— Стий, малец, не уходи! — Судя по голосу, один из тех, кто спустился сейчас в подвал, был тем самым вечно недовольным хуторянином, который посоветовал Ворониным справлять естественную нужду на пол. Высокий, полный, он притянул Гарика к себе за плечо — подросток вздрогнул от непривычного насилия — и сунул ему ярко-синий мобильный телефон — вызывающий штрих в этом подвале, где все, даже человеческая кожа, окрасилось в цвета серобурые, ненастные. — Зараз з батьком разговаривать будешь, чуешь? 3 батьком!

— Гарик? Гарик? — недоверчиво бормотала трубка.

— Папа! — закричал сын. Слезы, брызнув из глаз, потекли по его лицу, но он старался не всхлипывать, чтобы не причинять отцу лишних страданий. Пусть не думают, что им здесь очень плохо… даже если им в самом деле очень плохо. — Папа, мы с дедушкой в подвале! Отдельный дом…

Он хотел перечислить максимальное количество примет, в том числе и сад, на наличие которого указывали обломки инвентаря и заложенное кирпичом полуподвальное окошко, но второй из похитителей, раскусивший его намерение, выхватил из рук Гарика телефон.

— Слышал? — прорычал он в трубку. — Жив твой щенок! И со старым пердуном не случилось ничего. Ну как, поговорим теперь как мужчина с мужчиной?

Пленников повалили на земляной пол, похитители покинули подвал и немедленно захлопнули дверь, так что ни слова из дальнейших переговоров Гарик и

Семен Валерьянович не уловили. Однако, видимо, мэру Воронину удалось добиться некоторого смягчения их участи, потому что вечером те же двое согласились вынести заполненное доверху ведро. От его запаха они так демонстративно чертыхались, словно не сами были виноваты в том, что двое человек, один из которых — старик, лишены возможности соблюдать правила чистоплотности в этом подвале. Сами же виноваты — и еще хотят унизить! Так утешал себя Семен Валерьянович, и все равно это было обидно для него.

Зато — вот радостное обстоятельство! — вместе с опорожненным и даже кое-как ополоснутым ведром им принесли миску, полную какого-то зеленоватого кашицеобразного варева. Этот, напоминающий издали содержимое отхожего ведра, концентрат покупных гороховых супов из пакетиков, разведенный кипятком, показался похищенным лучше торта «Птичье молоко» на празднично накрытом столе. Правда, на ложки к нему бандиты не расщедрились, и пришлось осторожно хлебать из миски, запрокидывая один ее край, маленькими глотками, чтобы не обжечься, потому что ждать, пока остынет, голод уже не позволял. Остатки горохового концентрата Гарик, поглядывая на дедушку, добрал пальцем. К миске еще прилагался кусок хлеба, к сожалению, тоже зеленый — насквозь пронизанный плесенью. Нарушение манер в виде выскребания миски пальцем Семен Валерьянович внуку простил, а вот хлеб есть не позволил.

— Почему? — возмутился Гарик, растущий организм которого только раззадорило гороховое варево. — Подумаешь, плесень! Даже полезно: это же чистый пенициллин…

— Не спорь со мною, Гарик. — Дедушка ненадолго обратился к менторскому тону. — Плесень ядовита. Ее споры вызывают рак и другие злокачественные опухоли. Конечно, не сразу, через десять или двадцать лет, но ее действие непременно сказывается.

— Но не все ли равно… — запальчиво начал Гарик и осекся. Продолжение должно было стать примерно таким: «Не все ли равно, что случится через десять или двадцать лет, когда, может быть, завтра нас уже не будет? Почему бы перед смертью не насытиться?» Однако, поймав себя на паникерстве, он прервал реплику. Даже если это правда, такие вещи заложникам не стоит говорить. Тем более если это правда… Следом явилась картинка, заставившая зажмуриться от стыда: он, Гарик, под нацеленным на него автоматом, поспешно, как голодная уличная собачонка, пожирает кусок заплесневевшего хлеба. Позор! Время, проведенное в подвале, заставило его пересмотреть свои прежние позиции, но не лишило естественного самоуважения, которое должен иметь любой человек, чтобы не унизиться до животного состояния. С воющим желудком, с грустью в глазах, Гарик положил кусок хлеба в миску. Семен Валерьянович понял душевное состояние внука, но ничего не сказал.

— Знаешь, Гарик, — заговорил Семен Валерьянович полминуты спустя, — на пенсии я стал много читать, причем не всякую шелуху, а книги серьезные, до которых у меня раньше не доходили руки. И попалась мне однажды книга Виктора Франкла — философа и психолога, который во время войны сидел в нацистских концлагерях. Очень интересные там у него наблюдения за заключенными… Оказывается, те узники концлагерей, которые хотели выжить любой ценой и все подчиняли этой цели, начинали есть всякую гадость, потом переставали мыться, опускались и в конце концов погибали быстрее других. А вот люди, которые превыше выживания ставили другие вещи — убеждения, веру, да хотя бы просто сохранение собственного достоинства, — те не позволяли себе набивать желудок чем попало, продолжали чистить по утрам зубы и так далее… словом, те, кто не стремится выжить любой ценой, отличались лучшей выживаемостью. Чтобы выжить, надо иметь силу воли.

— Я понимаю, — выдавил Гарик, сидя на земляном полу и глядя на миску с одиноким куском хлеба. — Это если бы мы с тобой были в далекой экспедиции, оказались бы на необитаемом острове — тут все было бы так, как ты говорил. Но при чем тут сила воли, когда вот-вот придут и — пулю в лоб? — Он наконец сумел это выговорить. — Дедушка, они же в любую минуту могут нас застрелить! Ведь тут ничего от нас не зависит?

— Зависит, миленький, еще как зависит! Просто невооруженным глазом мы не всегда видим эту зависимость. В безнадежной ситуации, если человек не падает кверху лапками, у него есть возможность одолеть судьбу. Вот тебе другой пример: был такой человек — учти, это реальный случай, — которому врачи предрекли смерть от рака меньше чем через год. Этот человек был не очень богат, и у него были жена и маленькая дочка. Без него им материально пришлось бы очень туго. И тогда он отбросил отчаяние по поводу своей смерти и сказал: у меня в запасе год. Я не стану тратить его на то, чтобы продлевать свои страдания и отодвигать неизбежный конец; лучше за это время я постараюсь обеспечить жену и дочь, чтобы, когда меня уже не будет с ними, они могли бы продержаться как можно дольше. И вот, поставив себе эту цель, он начал писать роман. Роман получался очень интересным, писатель сам увлекся и отбросил все мысли о болезни; на возникающие боли он не обращал внимания, и. они постепенно прошли. Год еще не кончился, а роман оказался готов. Сразу несколько издательств выразили желание опубликовать его за высокий… как это называются деньги, которые платят писателям?

— Гонорар?

— Да, правильно. Они предложили ему огромный гонорар и пообещали заплатить еще больше за следующий роман. Тогда писатель снова обратился к врачам, чтобы они сказали, проживет ли он достаточно долго, чтобы успеть написать следующий роман. Но медицинские исследования дали неожиданный результат: оказалось, этот человек излечился! Такие чудеса, когда опухоль исчезает сама по себе, редко, но бывают. А если бы он смирился со смертью, стал бы капризничать, и брюзжать, и жаловаться, что ох, какой он несчастный, да как от него ничего не зависит, — думаешь, случилось бы с ним чудо? Нет, это чудо нужно было заслужить!

Почему-то Семену Валерьяновичу стало так трогательно, что он сморгнул слезу, опасаясь, чтобы Гарик снова не заплакал. Но обнаружил, что глаза Гарика, которые со времени разговора с отцом пребывали на мокром месте, высохли и что он смотрит на дедушку с обожанием.

— Дедушка, — сказал Гарик, — ты… ты же просто… Я не догадывался, что у меня такой классный дед! Почему ты мне раньше ничего не рассказывал?

— А разве мы с тобой раньше говорили по душам? В детстве ты слушал, как я читал тебе сказки, а сейчас тебя больше интересуют твои журналы, компьютерные диски, твои друзья… В твоем возрасте представляется, что все старые люди застряли в прошлом, что они не способны сказать ничего нового. А ведь люди растут и развиваются всю жизнь; не все, конечно, но, если человек с возрастом не уходит в свою раковину, не закрывается от окружающего мира, он так же способен к развитию, как и ребенок. Я всегда старался поддерживать единый ритм с окружающим миром. Сначала жил интересами Валерия, теперь — твоими интересами. Ты открываешь мне столько важного! Кое-что мне нравится, многое я не принимаю, хотя, не исключено, это мне непонятно, а непонятно — не значит плохо. Мы могли бы с тобой поговорить и о твоих книгах, которые ты читаешь и отбрасываешь, а я подбираю…

Гарик кивнул, потому что в эту минуту не способен был выдавить из себя ни звука. Уже во второй раз за время похищения у него возникла мысль, что он совершенно не знает своего дедушку. Неужели, чтобы узнать его поближе, необходимо было попасть в этот гнусный подвал?

— Подкоп! — спохватился Гарик. — Они так его и не заметили! Ура! Но надо прикрыть какими-нибудь досками, тряпками…

И они вдвоем занялись маскировкой подкопа.

18 февраля, утро. Александр Турецкий

Спортивный комплекс «Пионерский», размещавшийся в одном из самых зеленых уголков Сочи, неподалеку от дендрария, названием своим был обязан тем, что его строили еще в восьмидесятые годы минувшего века. Возводили долго и мучительно, не жалея цемента, в изнурительной борьбе с обитателями соседних домов, которые только и высматривали, как бы спереть нужные для хозяйства стройматериалы — в открытой продаже их тогда было не найти, так как считалось, что простому советскому человеку строить нечего, для него все уже построено государством. Простой советский человек сопротивлялся. Он хотел создать для себя что-то теплое, уютное, где ему и его семье было бы удобно, как руке в плотно прилегающей перчатке; ему же предлагали крупноблочные коробья, лишенные индивидуальности. Бесприютный дух сквозил в построенных по типовым проектам школах, учреждениях, спортивных комплексах — дух, который не выветривался, несмотря ни на какой декор, которым пытались замаскировать блочное убожество.

Наверное, не случайно именно в спорткомплексе «Пионерский» обосновалась секция восточных единоборств — еще тогда, в конце восьмидесятых. И тем оправдали название: «пионер» — это значит «первый». Однако если пионер в советском представлении был готов отдать свою жизнь во имя высоких идеалов, то здесь тренировались люди, готовые отнимать чужие жизни.

Александр Борисович Турецкий в период работы над «хостинским делом» неоднократно натыкался на спорткомплекс «Пионерский», камнем лежащий на пути следствия. Поднять этот камень так и не удалось. Директор «Пионерского» Сергей Матвеевич Логинов, увенчанный наградами спортсмен, почетный член нескольких общественных фондов, не был замечен в финансовых нарушениях. Его счет в банке соответствовал его общественному положению; счетов за границей не имел, жил по средствам, имея четырехкомнатную квартиру в центре города. Действительно, следствие раскрыло, что на базе спорткомплекса «Пионерский» тренировались некоторые из бандитов, ныне сменившие место жительства на следственный изолятор; изученные приемы восточных единоборств помогли им ловко расправляться как с противниками из конкурирующих преступных сообществ, так и с мирными гражданами. Печальное обстоятельство, но Логинова в этом упрекнуть нельзя. В конце концов, он не ответствен за то, как используют ученики, прошедшие секцию восточных единоборств, полученные навыки: нельзя же арестовать директора фабрики, выпускающей столовые приборы, за то, что какой-то алкоголик заколол жену изготовленным на этой фабрике ножом!

— Я всегда стараюсь внушить людям, которые приходят заниматься восточными единоборствами, восточное миролюбие, — сказал Сергей Логинов, с которым беседовал Турецкий, белобрысый, с узким вытянутым лицом. Внешность его мало соответствовала образу восточного гуру, но, с другой стороны, и гуру бывают разные, и не обязательно из числа азиатов. — Весь смысл традиционной философии, допустим, дзюдзюцу — борьбы, которую у нас неправильно называют джиу-джитсу, — заключается в том, чтобы уклоняться от нападения, а не нападать. Если некоторые люди приносят в восточные единоборства свою агрессивность… ну что мне сказать, тем хуже для них!

Кроме того, что «Пионерский» служил базой для тренировок братков, отягчающим благополучный логиновский моральный облик обстоятельством могло послужить то, что сестрица его, полновластная хозяйка Хостинского рынка, в финансовых нарушениях как раз очень даже подозревалась… Доказать, однако, тоже ничего не удалось.

«Тайное всегда становится явным», — мысленно сказал Турецкий. Пришло время вплотную заняться семейкой Барсуковых — Логиновых, откапывая их заскорузлые тайны, распутывая слежавшиеся узлы. А как следователь, ведущий, в придачу к делу «Хостинского комплекса», еще и дело об убийстве Липатова, он должен еще раз допросить клиентов СИЗО № 1.

18 февраля. Галина Романова

— Ну что, дивчина, закручинилась?

С этой фольклорной репликой Вячеслав Иванович обратился к своей молодой сотруднице Романовой. Не то чтобы он желал изображать из себя чуткого отца-командира, который печется о душевном состоянии каждого из вверенных его попечению солдат; жизненный опыт подсказывал, что бывают случаи (и немало!), когда гуманнее и полезнее для дела не замечать колебаний настроения подчиненных… Но с Галочкой что-то происходит. Именно здесь, в городе Сочи. Может, не следовало ее сюда направлять? Или еще не поздно ее отослать обратно в Москву?

Галя неопределенно наклонила голову, потупив темно-вишневые глаза. На разговор она не напрашивалась.

— Нет уж, красавица, не отмалчивайся. — Генерал Грязнов был настойчив. — Что с тобой?

— К делу это отношения не имеет, — отчеканила Галя.

— Если не имеет, так и не имеет. Но вдруг да имеет? Расскажи, вдвоем обмозгуем. Если что-то важное, колись сразу, как на духу. Личные неприятности? Любовная драма?

Галя пожала одним плечом.

— Знакомого, что ли, встретила? Прежнего хахаля?

Вячеслав Иванович «дожимал» Галю, как подозреваемого на допросе. Что-то в ее глазах, которые она прятала тем настойчивее, чем ближе к истине подходили предположения, доказывало, что скоро она во всем признается. Потому что сама хочет признаться…

— Только откуда же у тебя в Сочи взялся хахаль? — словно вильнув в сторону, удивился Вячеслав Иванович. — Ты же тут и не жила…

— Как это «не жила»? — вспыхнула Галя. — У родственников, после окончания школы!

Заградительные барьеры рухнули, сметенные волной ее откровенности.

Это было необычное лето: тревожное и победное, неустойчивое и полное надежд. Десятый класс, трамплин в новую, самостоятельную, неизведанную жизнь… Старательной и одаренной отличнице Романовой все учителя школы № 12 города Ростова-на-Дону прочили золотую медаль, но она, не полагаясь на прежние заслуги, выкладывалась полностью, готовясь к каждому выпускному экзамену так, словно за оценку ниже «пятерки» ее, не выводя из аудитории, расстреляют. Нервное напряжение дало о себе знать головными болями и приступами слабости. На выпускном балу, где Галины разгильдяистые одноклассники, ничуть не переживавшие из-за своих троечно-четверочных аттестатов зрелости, веселились напропалую, она, которая имела право чувствовать себя победительницей, казалась вялой и сонной и еще более, чем обычно, бледной из-за белого платья, в накрахмаленных полотнищах которого упитанная девушка выглядела кочаном капусты. Под утро, осушив всего один бокал шампанского, она упала в обморок и очнулась только в кабинете врача. Врач не нашел ничего, угрожающего жизни, вообще ничего не нашел, кроме повышенного давления, что неудивительно при такой комплекции. Худеть надо, милая, худеть, у тебя еще вся жизнь впереди! И отдохнуть от книжек, благо есть возможность.

Галина мама решительно отмела первую часть врачебных рекомендаций: для нее, которая выросла сама и взрастила ненаглядную дочь на галушечках, пампушечках, наваристых борщиках и прочих калорийных изысках украинской кухни, полнота служила основной приметой здоровья. Зато вторая часть выражала ее сокровенные мысли: бедное дитя в могилу себя загонит этой учебой! И, проведя смотр финансовых ресурсов, сократив, где можно, расходы, востребовав давние долги, она набрала сумму, достаточную для того, чтобы отправить Галю в Сочи — на три месяца, до октября. Бог с ним, с этим поступлением в институт, здоровье дороже. Пусть гульнет, пока молодая! А чтобы не загулялась, не натворила глупостей — так ведь не в гостиницу ее отправлять. Свет не без добрых людей, а Сочи не без родственников. И Галина мама быстренько провела телефонные переговоры с сестрой, Соней, владелицей собственного дома, которая охотно согласилась принять племянницу.

Это было необыкновенное лето — время, когда нужно на что-то решаться, что-то менять… Галя не помнит в деталях своего отражения, которое встало перед ней в полный рост в одном из вокзальных зеркал, но впечатления, произведенного им, никогда не забудет. Это был шок! Расширяющаяся книзу грушевидная фигура, нелепо обтянутая сарафаном, темные пятна пота под огромной грудью, нечистая, в каких-то точках, кожа, угрюмый и затравленный взгляд из-под широких сросшихся бровей… Неужели это она? Кошмар, кошмар! Что же с этим делать? ЕсТь два выхода: либо продолжать вести прежний образ

жизни, обжираться, валяясь с книжкой на диване, но тогда уже вечно избегать зеркал. Либо… либо взять себя в руки, довести лицо и фигуру до такой кондиции, когда не стыдно смотреться в зеркало. Это будет трудно? Да, наверное, очень трудно. Но жить пассивно, плыть по течению, надеясь, что все изменится само собой, еще труднее. Морально труднее.

Тогда впервые в Гале пробудилась будущая сотрудница МУРа, старший лейтенант Романова. Деньгами, которые дала ей в дорогу мама, она распорядилась, проявив силу воли и трезвый, не по возрасту, ум. Немедленно по приезде отдала тете Соне, вопреки ее неискренним протестам, нужную сумму денег за жилье, оговорив, что питаться будет отдельно. На еду (вот мама рассердилась бы!) девушка выделила сущий мизер. Часть отложила на услуги косметолога, предварительно разведав их стоимость. После всех подсчетов денег еще осталось немало. Прошлым летом Галя спустила бы весь остаток на кино и книги, но теперь она потратит его по-другому. Ведь, что бы ни говорила мама, Галя приехала в Сочи не отдыхать, а работать. Работать над собой.

Ее летний день строился согласно железному распорядку. В пять утра или максимум в половине шестого — подъем и легкая гимнастика. С шести до девяти — пляж неподалеку от тети-Сониного дома: плавание до посинения с редкими выползаниями на берег для отогрева. Загорать — только в тени, чтобы не повредить коже. В девять Галя отправлялась на рынок, чтобы приобрести на завтрак пучок петрушки, пару огурцов и один гигантский помидор и слопать этот импровизированный салат немедленно.

После завтрака наступало самое важное и плодотворное время. Основной фонд врученных матерью денег Галя потратила на то, чтобы научиться играть в теннис. Нет, она не воображала себя второй Штеффи Граф — просто скакание по корту с ракеткой помогает укрепить мышцы. Кроме того, это такой высококлассный вид спорта — исключительно для Очень Важных Персон! А когда Галя впервые увидела Михайлова — бывшего чемпиона, который за не такую уж большую плату учил теннису всех желающих, — у нее появились к тому же и другие мотивы. Личные. Которых она за собой не подозревала…

Как же он был хорош в то лето, Никита Михайлов! Зрелый тридцатилетний спортивный бог… Нет, могучий языческий бог, отрастивший бороду русского мастерового. Вилась светлая борода, вились вокруг невысокого, но широкого лба пушистые волосы. Эти волосы вспыхивали золотом, когда он наклонялся к Гале, твердо и ласково обхватывал кисть ее руки, показывая, как держать ракетку. Он был очень деликатен, никогда не сердился, если Галя совершала ошибки или упорно не могла освоить какой-либо. прием. В этом спортсмене было что-то от рафинированного интеллигента… от поэта. Он был похож на худощавого Максимилиана Волошина — и, кстати, стихи Волошина любил и знал наизусть. Галя в ответ цитировала Цветаеву, Блока и Мандельштама. Они перебрасывались теннисным мячиком и стихами. Невинное занятие, за которым то и дело прорывалось, по мнению Гали, что-то не совсем невинное. Чуть более сильное, чем требуется, пожатие руки, случайные (или якобы случайные) прикосновения к груди — неужели намек на чувство? Учитель и ученица, классическая ситуация… Однако заканчивался оплаченный ею час, и ее место занимала какая-нибудь холеная бездельница, жена «нового русского», пожирательница мужчин. Галя чувствовала себя разочарованной. А на что она рассчитывала?

Вторую половину дня, которую после легкого, исключительно растительного, обеда Галя проводила у косметички или на пляже, облик тренера Михайлова не покидал ее воображения. Он помогал ей переносить терзания изнеженного тела, которое требовало мороженого, сочной котлеты, борща, просилось подольше поваляться в постели или хотя бы на пляжном песке… И когда становилось совсем невыносимо, когда наползавший из тети-Сониной кухни вкусный пар вызывал головокружение, Галя стискивала зубы и говорила себе: «Потерплю! Зато Никита меня полюбит!»

Поначалу ничто не давало оснований для этого оптимистического утверждения. В первую неделю пребывания в Сочи Галя казалась себе еще уродливей, чем в Ростове-на-Дону: кожа краснеет и шелушится от солнца и косметических процедур, телеса выпирают из купальника и из спортивной одежды… Во вторую неделю у нее не осталось сил переживать из-за того, как она выглядит: перестройка организма валила ее с ног. Зато в начале третьей недели свершилось чудо… Галя даже не сразу поняла, что именно отражается в зеркале: впечатление, будто в ее теле возникла какая-то новая анатомическая деталь. Только проинспектировав себя подробно, с головы до колен, внезапно догадалась: да ведь это же ключицы! В то утро купленные на завтрак компоненты салата неожиданно показались ей очень вкусными. Вдохновленная первым успехом Галя подумала, что ей нетрудно будет питаться одними овощами всю жизнь, если это гарантирует красоту.

Вслед за ключицами объявилась талия. Для уменьшившейся груди пришлось покупать новый лифчик, и эта первая в ее жизни сексуальная, окруженная кружевами тряпочка пронизала Галино тело неведомыми прежде токами. Ноги стали гладкими и постройнели, и Галя уже не стыдилась их обнажать. Преображенные мастерством косметолога густые брови из двух мохнатых гусениц превратились в два узких стремительных крыла, подчеркивающих разрез глаз, и обнаружилось, — что у Гали Романовой прехорошенькие глазки! Спустя месяц она уже позволяла себе, в придачу к овощам, то кусочек вареного мяса, то крутое яйцо — разумеется, ничего высококалорийного, но после долгих недель питания салатами даже такой рацион вызывал желудочный восторг. Худышкой она так и не стала, но ее женственная округлость форм была привлекательной. Притягивающей…

Параллельно переменам во внешности росла уверенность в себе. На пляже, на улицах Сочи Галя не раз ловила на своей преобразившейся фигуре мужские взгляды. И тренер Никита изменил отношение к ней. Если раньше он ценил в ней интересную, не по годам эрудированную собеседницу, то сейчас оценил и женщину. Иначе зачем бы он так часто заговаривал с ней о своей неудавшейся личной жизни? Все его прежние подруги либо были чересчур корыстны, либо не подходили ему по уровню развития. Среди них не оказалось ни одной, которую он мог бы взять в жены. Может быть, он идеалист, но, по его твердому убеждению, жениться надо лишь на такой женщине, с которой вместе будет не страшно стареть. Которая не обманет, не предаст, не станет за его спиной кокетничать с другим, не бросит, если с ним случится несчастье. Никита думал, что такие перевелись, но в последнее время готов изменить свое мнение…

Он часто приглашал Галю в свой дом, стоящий на отшибе, с большим садом, где росли черешневые и абрикосовые деревья. Зачем мужчина приглашает девушку к себе в дом — неужели нужно уточнять? Нет, неправда, до этого самого у них дело не дошло («Зачем я все испортила?» — порой вздыхала впоследствии Галя), но лишь потому, что во время последнего, как оказалось, визита в этот старый дом девушка, до сих пор молчавшая о своих чувствах, как партизан, сейчас обрушила полный их ушат на Никиту, который замер и слушал:

— Никита, я — та самая женщина! Та самая, которая тебе нужна. Я тебя люблю, я тебя никогда не брошу. Не бросай меня, пожалуйста! Хочешь, я перееду в Сочи? Мама согласится, когда увидит тебя, поймет, какой ты замечательный…

Как же это все было по-девчоночьи! Неужели она, старший лейтенант Романова, была когда-то способна на эти страстные речи? Никита слушал, не перебивал. В его молчании было нечто, убивающее надежду. Почему он ей не отвечает? Но когда Никита заговорил, Гале показалось, что лучше бы он молчал:

— Видишь ли, Галя… Милая Галя! Ты умная, добрая, красивая, ты непременно станешь кому-нибудь прекрасной женой, но я… Честное слово, я не стою такого счастья. Доходы у меня непостоянные, я человек со сложившимися привычками, с устоявшимся образом жизни. Давай смотреть правде в глаза: у нас с тобой большая разница в возрасте.

— Разве это важно, если любовь? — пискнула Галя.

— Сейчас неважно, — осмотрительно молвил тренер Михайлов, — но пройдет лет десять, ну пятнадцать, ты повзрослеешь и станешь упрекать меня за то, что я загубил твою молодость. Галочка, ты ведь еще растешь! Люди очень меняются с течением времени… Тебе пока этого не понять.

Он говорил с ней, как с ребенком. А она и на самом деле была еще ребенком, поэтому снисходительный тон ее болезненно уязвлял.

— Но я люблю тебя!

— Галочка, ты же умная девочка, сама подумай: какая между нами может быть любовь? Лето, поэзия, гормональный взрыв… Я понимаю, в тебе кипит жажда любви. Но поверь моему опыту: бурные чувства — не тот фундамент, на котором строятся прочные отношения.

— Но ведь у тебя был неудачный опыт! Ты ни с кем не сумел создать прочные отношения!

— Тем более тебе не стоит связываться со мной!

Галя вскочила и застыла на месте, колеблясь

между двумя возможностями: остаться, чтобы продолжить ни к чему не ведущий спор, или гордо уйти? Как раз в это время прозвучала дробь каблуков, почти неслышно скрипнула дверь, и у мизансцены — стоящая столбом Галя, сидящий за столом Никита — появился зритель, при виде которого все в Гале взметнулось. Это была женщина лет тридцати, ровесница Никиты — что называется, в самом соку. Загорелая, как африканка, с распущенными по плечам вьющимися волосами, с черными глазами, в которых прятался напряженный сексуальный голод, с полными, накрашенными алой помадой губами и вызывающе стройной фигурой — такие всегда вызывали у Гали зависть. Никита тогда сказал со смущением, что это всего лишь его соседка, которую зовут Жанна. Ах вот оно что! Она открыла двери своим ключом!

— Здравствуй, Никита! — Африканка Жанна обнажила в улыбке крупные белоснежные зубы. — Здравствуйте, — обратилась она к Гале. — Никита, я вот что пришла тебя спросить: ты мой дезодорант случайно не находил? А куда же вы спешите? Посидите у Никиты еще, я сейчас уйду.

— Нет, спасибо, — твердо сказала Галя, мужественно пытаясь не расплакаться. — Я все равно собралась уходить.

На улице она все-таки разревелась и шла, спотыкаясь, не различая дороги из-за слез. Потом преодолела себя, достала из сумочки носовой платок, вытерла нос и глаза. В первом попавшемся киоске купила шоколадное мороженое и съела, по-детски вылизав бумажку.

Раньше назначенного срока Галя уехала в Ростов-на-Дону, вопреки уговорам тети Сони, привязавшейся к племяннице, погостить еще. Любимые книги и постоянные сражения с мамой, которая пыталась заставить доченьку нагулять прежние толстые щечки, немного отвлекли ее от любовных переживаний. А потом пришло известие о гибели тети Шуры Романовой, и потрясенная Галя дала себе слово пойти по ее стезе. Учеба, переезд в Москву — сколько всего произошло! Галя надеялась, что ее чувства к тренеру Михайлову умерли. Но вот она снова в Сочи и, едва ступив на землю этого города, поняла, что они не умерли, они всего лишь заснули, чтобы проснуться сейчас.

— И вот теперь, Вячеслав Иванович, я сама себя понять не могу. Очень хочется снова встретиться с Никитой, а стоит ли? Вот и мучаюсь…

— Стоит, Галя, стоит. — Вячеслав Иванович по-отечески погладил подчиненную по голове. — Он ведь тебя попрекнул тем, что слишком молодая, правда? А теперь ты, гляжу, повзрослела, и голова у тебя на плечах — дай бог каждому. Сумеешь разобраться в ситуации, сумеешь не попасть впросак, если что. Так что сходи. Лучше жалеть о том, что было, чем о том, чего не было.

19 февраля. Андрей Масленников

Андрей Николаевич Масленников обвел взглядом камеру, интерьер которой был ему знаком до осточертения. Высокие потолки, но расстояние между нарами — всего пара шагов. Серые стены, посеревшие лица. Запах грязных ног, полотенец, которыми вытирали не самые чистые части тела, испорченных желудков, скудной тяжелой пищи. Обычный тюремный комфорт. Летом здесь будет жарко — не продохнуть, и все это человеческое месиво заблагоухает еще сильнее. Спасибо еще следаку, что посадил зимой… Спасибо? Масленников криво усмехнулся. Ну уж врагов он не поблагодарит никогда! Не дождутся, суки… «Суки» Андрей Николаевич прибавил мысленно с некоторым усилием. Что ни говори, подобные выражения так и не стали для него органичны.

Коренастый, плечистый, неуловимо смахивающий на пень, вывороченный из лесной земли небывало сильной бурей, Андрей Николаевич Масленников пользовался уважением в «Хостинском комплексе». В отличие от подавляющего большинства «братков», у которых за плечами было всего-навсего обязательное восьмилетнее образование, и то незаконченное либо с отсидкой в каждом классе, окончил экономический факультет Киевского университета — в те времена, когда предсказание о границе между Украиной и Россией представлялось бредом пьяного националиста-шароварщика. Успешно трудился в строительной конторе, пользовался авторитетом у сослуживцев и подчиненных. Жена, двое детей. Немодная, но прочная «стенка», «Жигули», на которых не столько ездишь, сколько их чинишь, — все это до поры до времени не тяготило Масленникова. Как все, так и он. Он даже любил на досуге полежать на расстеленных газетах под машиной, жена всегда посмеивалась, но не упрекала. Жена у него была добрая, безропотная, внешне непритязательная. За доброту он на ней и женился. По крайней мере, впоследствии, когда спрашивал себя: «Зачем я на ней женился? Что меня привлекло в этой серой домовой мыши?» — отвечал: «Доброта». Потому что другого ответа не находилось.

Размеренно текли годы. Жена варила супы и кисели, ходила на родительские собрания, поливала цветы, увешивала стены макраме. Андрей Николаевич медленно, но неуклонно взбирался по служебной лестнице, имея четкое представление, что высших ступеней ему ни за что не достичь, поругивался с начальством, раз в месяц выпивал с друзьями, не доходя до дебошей, летом на машине путешествовал с семьей по заповедным местам Черноморского побережья. Сыновья-близнецы не доставляли ни особых радостей, ни огорчений: учились на твердые «тройки» и «четверки», рано отдалились от родителей. Жизнь семьи делилась на отрезки дистанции между пунктами, коими служили различные, требующие достижения цели: должность начальника отдела, зачисление детей в престижную школу, покупка финской «стенки», покупка машины, покупка чего-нибудь еще, например холодильника «Розенлев», окончание школы и поступление в институт… Время делалось вязким, как черносмородиновый кисель, Андрей Николаевич физически ощущал, как сковываются его движения, как становится неподвижным смелый и гибкий ум. Все чаще он в одиночестве уезжал по неизведанной трассе, куда глаза глядят, останавливался в любом безлюдном месте под бескрайним небом и бессмысленно смотрел часами на дерево, море или кустарник. Все чаще он задавался вопросом: «Неужели это все, чего я могу добиться от жизни? Неужели это вообще все?»

А ведь он не был стар! А ведь он был отличным экономистом! А ведь он был здоровым полноценным мужчиной, и тело жены, вялое и безответное, как любимый ею кисель, перестало удовлетворять его вскоре после свадьбы, еще до рождения детей! Ему так многого хотелось, но обстановка цветущего советского периода не спешила удовлетворять его безумные для того времени потребности.

Но вот жизнь его изменилась — не по его воле, но изменилась, как ни странно, к лучшему. Люди, которые имели столько, сколько он даже не мечтал, но стремились к большему, подняли страну на дыбы. Все трещало, разваливалось. Было ясно, что прежней размеренности настал конец, или даже матерное слово, рифмующееся со словом «конец». Контора, где работал Масленников, развалилась, ее наиболее энергичные и деловые сотрудники создали на ее базе строительную фирму, сулившую значительные доходы. Андрею Николаевичу предложили возглавить фирму, и он не отказался. Он был сообразителен, умел ориентироваться в условиях дикого рынка, а также, что немаловажно, за советские годы накопил некоторые связи, которые впоследствии понадобились. Подчиненные его любили. Работали, как звери, вкалывали дружно, все вместе, и он — лучше всех. Доходы не заставили себя ждать. Фирма богатела. Богатство привлекло внимание неких влиятельных людей. Пристальное внимание…

Андрей Николаевич и раньше слыхал, что в Сочи действует преступная группировка, которая стремится подмять под себя все предприятия и организации, которые можно беспрепятственно доить. Что ж, ничего нового: одни работают, другие взимают дань. По существу, не такова ли функция государства? «Вы нам платите налоги — мы вас защищаем и даем вам возможность жить». При Ельцине государство Российское отказалось выполнять свои прямые функции, так что нет ничего удивительного в том, что его место заняла мафия — государство в государстве. С точки зрения исторической справедливости Масленников не имел ничего против. Возражения касались личной справедливости, той, которая имела отношение к нему. Несправедливо было, чтобы как раз в то время, когда Андрей Николаевич вышел на просторы частного бизнеса, когда он почти достиг исполнения прежде несбыточных желаний, на львиную часть его прибыли покусились те, кто самовольно заняли место государства. И с этой несправедливостью он готов был поспорить.

— Андрюша, — потерянно лепетала жена, бродя по дому в расстройстве, то беспокойно смахивая пыль с полированной полочки, то без нужды поправляя ажурную скатерть, — не связывайся, Андрюша, заплати…

Андрей Николаевич презрительно молчал. Жена не имела права давать ему советы. Жена ничего не смыслила в его устремлениях. Она так и не привыкла, что в новой большой вилле мебель спроектирована дизайнером, а стены расписаны профессиональным художником-декоратором, что исключает развешивание в гостиной паутинно-кудлатых изделий макраме — самодельной радости провинциальных бабушек. Она так и не научилась готовить ничего из набора острых смелых мужских блюд, которые он полюбил — и понял, что двадцать лет совершал насилие над собой, хлебая недосоленные продукты ее кулинарной бездарности. Он прогнал бы ее, если бы не совместные воспоминания… не фотографии, на которых они сняты вместе… не общие годы молодости… а скорей всего, привычка. Поэтому ее волнение не вызвало в Масленникове ни малейшего отклика. Он добросовестно попытался переждать, пока она не замолчит; угадав, что этого ожидать не приходится, скучливо бросил: «А ну прекрати истерику» — и ушел договариваться с главным из тех, кто пытался наложить лапу на его деньги.

Лапа была большой и сильной. Она принадлежала спортсмену. Андрей Николаевич без страха, но и без глупой самоуверенности глядел своими карими глазами в его лицо. Лицо разочаровывало: оно было белесоватым, белобровым, с незначительными чертами и мелкими серыми глазками. И это — Зубр? Непохож, не тянет. С другой стороны, ражий свирепый разбойник — косая сажень в плечах — производил бы менее выгодное впечатление. Исходящая от человека с таким малопримечательным, как у Зубра, лицом жестокость оказывается неожиданной и потому — особенно свирепой.

Оглядываясь назад, Андрей Николаевич отчетливо видел, что именно по этой границе пролегал водораздел между двумя Масленниковыми. Один был человеком, любящим риск, но вполне законопослушным: это была непреложная истина, которую он знал о себе. Второй… ну, с этим вторым ему еще предстояло познакомиться. И не только ему одному… Человек не знает и половины своих скрытых, резервных способностей. Как говорится, не послужишь — не узнаешь.

— Слушай, Зубр, — отбросив церемонии, первым заговорил с ним Масленников, — я давно за тобой наблюдаю. Ты смелый человек, ты мне нравишься. Но вот в Сочи хозяйничаешь, извини, не очень умно. Ты действуешь, как дикий кочевник: напасть, запугать, ограбить, захватить золото, баб и драгоценные ткани. Но современный мир, понимаешь ли, оснащен более совершенными механизмами грабежа — экономическими. Если ты давишь на финансовый рычаг, ты добьешься большего. Хочешь, посоветую? Научу?

Было бы слишком похоже на голливудское кино, если бы Зубр сразу принял его предложение. Поломался, конечно, поизображал, что он сам с усам и ему никто не нужен. Но в конце-то концов согласился. А Масленникову только то и требовалось. Он гордился собой. Даже препятствие он сумел использовать как пьедестал — как средство возвышения.

Он постоял на вершине! Он ходил по фигурному паркету, созданному мастерами девятнадцатого века, он мылся в мраморной ванне, заполненной душистыми маслами, которые Александр Македонский покупал за горсти персидских рубинов. Он завел себе горничную из Лаоса, обученную расслабляющему массажу и прочим завлекательным штукам, и жена не возразила, потому что жена к тому времени от него ушла. Ушла без намека с его стороны, просто сделав правильный вывод, что она здесь лишняя. А прежний Масленников ушел от Андрея Николаевича еще раньше… По крайней мере, так написала в прощальной записке жена. Не ожидал от нее такой литературной изощренности; наверное, настропалилась писать за десять лет, на протяжении которых строчила вместе с детьми школьные сочинения. По форме неплохо, а по существу — чушь. Мужчина, с которым она прожила столько лет, остался прежним, просто она его никогда не знала. Не старалась узнать. Его на самом деле мало кто знает.

Следователь думает, будто Зубр — это и есть Масленников. Думай, родимый, думай! Андрей Николаевич носил между «хостинцами» несравненно более жесткое и, с его точки зрения, почетное имя: Кремень. В знак того, что от него ничего не добьешься. Если кто попытается его расколоть, добьется лишь того, что во все стороны полетят искры. А из искры, как известно, разгорится пламя…

Вот и сейчас следователю не удалось добиться от него признания. Какие-то сведения они все же раздобыли… Интересуются. Пускай интересуются. Не знают еще, что они покойники.

И, преисполненный чувства собственного достоинства, занял свое место на нижних нарах.

Люди, которых профессия заставляет постоянно соприкасаться с человеческими несчастьями, зачастую впадают в одну из двух крайностей: чрезмерный оптимизм или тотальный пессимизм. Оперативник Сочинского уголовного розыска, капитан Гиви Бедо-идзе совмещал их обе: он отличался мрачной внешностью, но веселым характером. Каждому, кто впервые видел его сливоподобный, свисающий до поджатой губы нос, его сросшиеся, будто постоянно сдвинутые, брови и маленькие, подозрительно взблескивающие из-под бровей глаза, трудно было поверить, что этот угрюмый кавказец умеет радоваться каждой детали, каждой улике, каждой зацепке, которую с его помощью получало следствие. И неизменно веселил сослуживцев, находя хорошие стороны в том, в чем, казалось бы, ничего хорошего найти нельзя.

Дело о похищении с целью получения выкупа было не первым в его практике. Около года назад случилось что-то похожее, правда, в тот раз похитили не старика и ребенка, а. человека в расцвете сил, главу фирмы, и стали шантажировать его заместителя. Не на того напали: заместитель, возрадовавшись, что начальник исчез, перевел все деньги на свой счет и вместе с любовницей начальника, которая обрадовалась возможности сменить прежнего богача на богача помоложе, бежал за пределы Сочи. Глава фирмы не имел семьи, подавать заявление было некому. Пока разобрались, что к чему, похитители, разозленные тем, что денег не получат, успели отрезать бедняге бизнесмену мизинец на ноге. Это было вроде как бы актом возмездия, правда, непонятно кому, поскольку главным виновником следовало считать заместителя.

«Мизинец на ноге — это еще пустяки, — сказал тогда оптимистичный Гиви. — Придется ему носить вкладыш в ботинке, а кто это видит? Вот если бы отрезали ухо, пришлось бы ему всю жизнь носить длинные волосы, а это деловому человеку не идет».

Таков был стандартный ход рассуждений капитана Бедоидзе. Судите сами, что в нем преобладало: оптимизм или пессимизм.

Задание, которое он получил, было нетрудным: следовало всего лишь расспросить работников сочинского таксопарка, кто из них и куда отвез старика и мальчика-подростка от шоссе возле дома Ворониных пятнадцатого февраля, примерно в десять минут двенадцатого. Судя по описанию единственной свидетельницы, говорливой женщины с неустроенной личной жизнью, это должен быть мужчина плечистый, крепкий, привлекательный (на этой детали она особенно настаивала). Высокий или нет, сказать не может: не выходил из машины. Номера она, конечно, не запомнила, но в том, что машина была желтая с шашечками, она уверена.

Крепкие, плечистые мужчины преобладали среди сочинских таксистов. Скорее даже, можно сказать, состав таксистов выглядел так, словно они водили не желтые легковушки, а большегрузные трейлеры. Наверное, это объяснялось необходимостью при случае давать бой Пьяным клиентам, которых немало в курортном городе. Относительно их привлекательности с женской точки зрения Гиви ничего сказать не мог. Зато одно он мог точно сказать: ни один из привлекательных плечистых мужчин, работавших пятнадцатого февраля, не признался, что отвозил Ворониных. В тот день работала еще женщина, однако зачем Бедоидзе женщина, если свидетельница однозначно указала на мужчину? Документов, которые помогли бы восстановить истину, в наличии не имелось: конечно, вызовы записываются, однако никто не мешает таксисту подхватить клиента на пути следования из одного пункта в другой.

— Таким образом, — докладывал капитан своей московской коллеге старлею Романовой, понурив над документами сливообразный нос, — теперь мы знаем, что желтая машина с шашечками принадлежала не таксопарку, а похитителю. Известны нам и приметы похитителя: плечистый, крепкий и привлекательный.

— А вы всех опросили, Гиви, — задумалась Романова, — из тех, кто работал в тот день?

— Всех! — в знак искренности приложил руку к сердцу Гиви.

18 февраля, вечер. Сотрудники агентства «Глория»

Театр Станиславского начинался с вешалки, а ресторан Пафнутьева — с вывески. Слишком веселый и изобретательный для того, чтобы идти проторенными путями, под разухабисто пляшущими буквами зеленовато-синего цвета «Морская свинка» он заказал повесить увитый сухими водорослями спасательный круг, откуда выглядывала свиная голова из папье-маше, очень похожая на те, что разделывали повара на кухне ресторана, чтобы нафаршировать. Внутри заведение не обрывалось от свински-морской тематики: стены, отделанные под необработанный камень, в преизбытке украшали и поросята — пластмассовые, деревянные, мягконабивные, всех размеров и расцветок, включая клетчатую, — и тельняшки с бескозырками. Скатерти в ресторане были синие — того оттенка, который англичане называют «navy blue», то есть «морская голубизна»; на каждом столике стояла широкогорлая бутылка, навевающая смутные подростковые представления о пиратском роме, а из бутылки высовывалось меню, напечатанное готическим шрифтом на бумаге, которая словно бы покоробилась от соленой воды. Все эти изыски стиля обошлись владельцу недешево, но они окупались. Мужчины смотрели на свет люстр сквозь бутылочное стекло, пробуждающее в них давние романтические воспоминания, дамы с восторгом тискали свисающих со стен поросят — это не возбранялось. Пафнутьев не зря считал себя хорошим бизнесменом и очень неплохим психологом.

Эти качества помогли Яру — так сокращал он свое имя, поскольку ассоциации со знаменитым московским рестораном были для него не лишними — удержаться на плаву в полном хищников Сочи, ситуация в котором стремительно менялась. Он умудрялся не ссориться ни с бандитами «Хостинского комплекса», которым выплачивал немалую мзду, ни с официальной властью, которой ему случалось оказывать информационные услуги. Сердце Пафнутьева, который не желал расставаться с кровно заработанным вот так, за здорово живешь, склонялось к власти мэра Воронина, который приструнил «хостинцев»; но вместе с тем он резонно полагал, что бандиты — они ведь как тараканы: травить их очень трудно и никогда нельзя питать стопроцентную уверенность, что дезинсектор не пропустил где-нибудь гнездо с жирной маткой, готовой наплодить новых шустриков.

Во всяком случае, Денис со товарищи мог на него положиться: Пафнутьев не выдаст. Что намечено, то сделает: введет глориевцев в светское общество города Сочи.

— Вот смотри, там справа — известный на все Черноморское побережье пластический хирург, — вполголоса втолковывал Денису Пафнутьев, в своем черном костюме и белой рубашке бледностью напоминавший покойника, правда весьма упитанного покойника. — Липосакция, ликвидация морщин, коррекция носов и все такое. Изменял физии кой-каким серьезным людям, добиравшимся до наших пенат, смекаешь? Но не начальник, нет, не начальник. Тоже, вроде меня, лицо подневольное. Налево, тот, который семгу уписывает, — финансовый босс. Ничего криминального о его «Рута-банке» сказать не могу, это пусть следователи разбираются. А вот этот старик со старшеклассницей…

— А который из них Сергей Логинов? — презрев старика со старшеклассницей, рванулся к сути Денис.

Они с Пафнутьевым беседовали, стоя на отшибе, у выхода, который вел из зала в сложные кухонно-подсобные сплетения кабинетов и коридоров. Единственными, кто мог их слышать, были официанты, однако они не задерживались, пулей проносясь мимо со своими подносами, — должно быть, близкое присутствие директора придавало им резвости. Согласно * общей гамме каждый официант был облачен в стилизованную матросскую форму и бескозырку, на которой вместо моряцкой «капусты» красовалось изображение все той же свиньи в спасательном круге.

— Прямо, в центре группы, — не обидевшись, что его перебили, проинформировал Пафнутьев. — Блондин под два метра ростом, здоровила с крысиным личиком. Вот, кстати, любопытно: причуды генетики! Обрати внимание: та, что в платье с блестками, — его сестра. Похожи, правда? А между тем сестра у него красавица, а он — сам видишь…

— Спасибо, Яр.

Денис был слишком опытен, чтобы не впериваться взглядом в интересующее его лицо, но за несколько приемов успел рассмотреть Логинова хорошенечко. Ничего преступного на его лице написано не было; вообще ничего. Типичный спортсмен, который провел молодость в добывании кубков и медалей, а после тридцати лет удалился на тренерскую работу. Непрошибаемый. Если на некоторых людях судьба явственно пишет свои письмена, то на этом дубе ей пришлось бы оставлять зарубки.

Не желая отрывать столичного частного сыщика от рассматривания подозреваемого, Пафнутьев ненадолго удалился. Вернулся он с морской свинкой на плече — рыже-белой, толстенькой, которая беспокойно поводила усатой мордочкой, словно ей не нравились исходящие от гостей запахи, и вцеплялась коготками в черный пиджак. Единственная настоящая морская свинка в ресторане «Морская свинка».

Нигде Макс не чувствовал себя хуже, чем на светских мероприятиях. Он и раньше в этом не сомневался, хотя ни на одном светском мероприятии не бывал. А теперь вот побывал и убедился: полное дерьмо. И почему только люди стремятся попасть на всякие рауты и вечеринки? Во-первых, нужно надевать неудобную одежду. Правда, смокинги и прочие буржуазные прибамбасы Максова размера в продажу не поступали, так что компьютерный гений удовольствовался приличной желтой рубашкой и новенькими джинсами. И все равно очень тесно и давит на живот. Во-вторых, еда на тарелки выложена микроскопическими порциями: уйдешь еще более голодным, чем пришел. И в-третьих, вокруг одни незнакомые и непривлекательные лица. Не с кем словом перемолвиться!

— Извините, — обратилось вдруг к Максу некое смутно знакомое, хотя и не слишком привлекательное лицо, — вы случайно не Максим из Москвы?

— Предполагаю, что я, — на светский манер ответствовал Макс, — хотя нельзя полностью исключить возможность, что в Москве имеются и другие Максимы.

— А я Геннадий Барсуков, — продолжал навязываться смутно знакомый с лысиной, — неужели не помните? Геннадий, который у вас консультировался по поводу негашеной Португалии 1912 года…

— Ах да, конечно, помню! Сколько лет, сколько зим…

На самом деле Макс лучше помнил португальскую серию, чем ее провинциального владельца. Однако радость его была искренней: филателист с филателистом темы для разговора всегда найдут! Мероприятие стало казаться терпимым. К несчастью, филателист Геннадий непременно хотел следовать светским нормам:

— Позвольте вам представить мою жену.

И потащил Макса прямо к той особе, на которую тот обратил внимание, едва вошел. Едва увидев ее, Макс подумал: «Какая красавица!» Сразу за тем: «Какая уродина!» Как ни удивительно, обе характеристики были правомерны. Платиновая блондинка, выделявшаяся среди других присутствующих женщин безупречной худощавостью и безукоризненными чертами лица, в покое казалась совершенна, как статуя. Но стоило ей заговорить, улыбнуться, и впечатление красоты исчезало, в ней проступало что-то отталкивающее. Грубость, вульгарность? Макс впервые встречал женщину, которую до такой степени меняла бы мимика. Как там в «Детстве» Толстого сказано об улыбке? Кажется, примерно так: «Если улыбка украшает лицо, оно прекрасно, если не меняет, оно обыкновенно, если портит, оно дурно». Если оценивать по этому критерию, у жены Барсукова было самое дурное из дурных лиц, и Максу с ней знакомиться хотелось не больше, чем целоваться со свирепым цепным волкодавом.

— Зоенька, это Максим, филателист из Москвы. Это моя жена…

— Очень приятно — Зоя, — отрекомендовалась Барсукова, крепко пожимая толстую потную Максову ладонь. — Директор Хостинского рынка.

«Может быть, секрет ее непривлекательности не в улыбке, а во взгляде? — предположил, передернувшись, Макс. — Она взглядом пронимает до костей, рассекает на части, как мясной оковалок. Жаль мне этого Геннадия…»

19 февраля, 00.13. Денис Грязнов

Тотчас после посещения ресторана «Морская свинка» Денис Грязнов позвонил в Москву. Это не означало, что у него не нашлось бы более неотложных дел; однако надо принять во внимание, что ради поддержания реноме на вечеринке ему пришлось выпить, а алкоголь в последнее время стал оказывать на Дениса особенное действие. Нет, директор «Глории» не начинал буянить или необычно себя вести, он не выглядел пьяным: спиртное, сливаясь с его кровью, вызывало вселенскую печаль. Он начинал думать обо всем мире, какой он огромный по сравнению с ним, Денисом Грязновым, и как легко затеряться в этом универсуме, заполненном массой безразличных к нему людей, и как это важно, чтобы рядом оказался хотя бы один-единственный человек, который бы ему посочувствовал, для которого Денис оказался бы самым лучшим на земле. Сотрудники «Глории» на это не годились: хотя каждый среди них был по-своему уникален, однако тем самым единственным почиться не мог. Дядя Слава, с его обильными запасами сочувствия, тоже не подходил: родственники есть родственники, они любят нас не избирательно, а просто так, потому что мы есть. Единственный человек, от которого Денис желал сочувствия, находился сейчас в Москве и носил чудесное царское имя «Анастасия».

Настя откликнулась не сразу: должно быть, как обычно, забросила куда-то мобильный телефон и потом долго искала по испускаемым им звукам, подумал с умилением Денис. Он ничуть не рассердился: ему нравилось представлять, как Настя ищет, заглядывая в сумки, подныривая под шкафы и диваны, и ее маленькие грудки, не стесненные лифчиком, колышутся под прикрытием очередного экстравагантного наряда: даже дома она на себе модельерски экспериментировала, и порой это Дениса смешило, а порой сводило с ума. А может быть, она попросту спит? В такое время — имеет полное право…

— Алло! — сказала Настя, и ее сочные губы, окружающие это круглое «О», также явственно ему вообразились — до дрожи в позвоночнике.

— Настя! — завопил Денис, позабыв о вселенской скорби. — Это я, Денис!

— Ой, Денисочка! — бурно возликовала Настя. — Представляешь, я только сейчас о тебе вспоминала…

Это Денису понравилось меньше. Что это значит: «только сейчас!» Она должна была вспоминать о нем каждую минуту… на худой конец, каждый час…

— …на заседании худкомиссии, — чирикала Настя, счастливая, как певчая птичка на ветке, — представляешь, одни старые мадамы брежневских времен, совершенно не понимают ничего нового, ни материалов, ни линии кроя, засохшие мозги с горошину, просто безобразие…

— А у меня тут наклевывается очень крупное дело, — в свою очередь торопился выложить новости

Денис, — «Глории» предстоит вывести на чистую воду одного мафиозного деятеля, ну «крестного отца» всех местных бандюков…

— …А еще на худкомиссию Ленка Бецкая с Тамарой, ну ты их знаешь, представили очень своеобразное платьице, из совершенно простого подручного материала, как бы тебе описать, сшито из вафельных полотенец, на подоле бисерная бахрома, ну и еще аппликации с вышивкой — так представляешь, зарубили!

— Я всех к этому делу привлек, даже Макса, ну да, компьютерщика, сначала думал, просто для декорации, очень уж он у нас калорий… то есть колоритный, а сегодня смотрю, он втягивается, знакомится с кем-то напропалую. О, думаю, это ценно, из парня выйдет толк!

— И если взять самую обычную кофточку из любой синтетики, вроде моей, той, что со старинными самолетами братьев Люмьер, или не Люмьер, а какие там братья в начале двадцатого века делали самолеты, и изрезать ее во всяких случайных местах…

— И с этой целью мы сегодня посетили ресторан, закрытое мероприятие для вип-персон города Сочи, и я только что оттуда, и вот решил тебе позвонить.

— И позвонил. — Голос Насти обрел строгие нотки. — И, конечно, выпил там, в ресторане?

— Как же иначе? Это моя работа.

— Ага, работа. Ну мне давно было понятно, что твоя работа требует от тебя очень многого… того, что тебе самому приятно. Точно?

— Я повторяю! Это моя работа! Я выпил по долгу службы!

— Спокойной ночи, Денисочка, — снова ласковым птичьим голоском произнесла Настя. — После ресторана тебе надо хорошо выспаться. А у меня завтра тоже тяжелый день.

— Вот и поговорили, называется, — сказал Денис. Сказал непонятно кому — должно быть, своему мобильному телефону. На сей раз они с Настей как будто бы не поругались. Отчего же он впал в такое настроение, что так бы и шваркнул ни в чем не повинный мобильник об стену?

Когда-то Денис наткнулся случайно на брошюрку под названием «Почему любят стерв?». Автор, психологиня (в жизни тоже, должно быть, порядочная стерва — иначе не стала бы так воевать против стерв), обрисовывала различные распространенные ситуации, и главный вывод, который на основании ее данных сделал Денис, — есть супружеские пары, которые на протяжении долгих лет живут, как кошка с собакой, но не разводятся, потому что такие отношения в глубине души доставляют каждому из них удовольствие. Такие браки, основанные на любви-ненависти, бывают прочнее, чем нормальные браки между уважающими друг друга людьми. Иногда Денису казалось, что они с Настей тоже втягиваются в похожие отношения: бурные ссоры — зато как сладко после них мириться! Странно, никогда он Настю стервой не считал…

«Ты накинулся на Макса за то, что у него слюнки текут при виде садомазохистских фотографий, — сказал себе Денис, — а сам что, лучше? Только у него садомазохизм примитивный, телесный, а у тебя с Настей… нравственный, что ли?»

Додумывать эту мысль до конца было бы не слишком отрадно, а может быть, даже опасно. Поэтому Денис решил последовать Настиному совету и в самом деле завалиться спать. Кстати, совет неплох: утро вечера мудренее. Что-то он в этом Сочи совсем не высыпается. А другие, между прочим, едут сюда отдыхать…

19 февраля, 18.21. Галина Романова

Все тот же забор — только давно не крашенный, шелушащийся старой рыжей краской. Через забор все те же черешни перевешивают голые весенние ветви.

Галя топчется здесь третий час. Между тем Никита в доме: в окнах горит свет. Позвонив и не дождавшись реакции хозяина, Галя уходит. Может быть, отсутствие настойчивости объясняется тем, что она боится? С одной стороны, так легко, с другой — так боязно ступать на территорию прошлого.

— Галя?

Прежде чем обернуться, Галя почувствовала, что прошлое вступает в свои права, вызывая на сцену всех участников: оказывается, ее окликнула Жанна! Поспешно направляясь к ней из-за соседней калитки, Жанна конкретизировалась в своей внешности. Она была все так же стройна, даже еще похудела, но не похорошела, это уж точно. Сколько у нее появилось морщин! Да, южное солнце быстро отнимает молодость кожи… Губы все так же намазаны алой помадой, но черные кудряшки скрыты под красным платком, повязанным концами на лбу, точно у гоголевской Солохи. Растянутый свитер до колен, тренировочные брюки, резиновые сапоги — затрапезный вид. Зато глаза совсем не такие, как раньше: теплые, приветливые. Из-за этого выражения глаз новая Жанна понравилась Гале больше, чем прежняя.

— Галочка, неужели это ты? Совсем не изменилась, только похорошела. А я Жанна, может, помнишь?

— Да уж, — ответила Галя, — не забыла.

— А ты что, все сердишься на меня за прошлое? Понимаю, ты вправе обижаться, я поступила, как стерва… Только ты зря тогда уехала. Ты ведь всего не знала. У нас с Никитой не было того, как между вами.

— А дезодорант? А ключи от дома?

— Ключи от дома он мне оставлял, чтобы я у него иногда прибиралась. Соседи как-никак, а у него в доме нет женской руки… Ну и женская ласка иногда требовалось. А тут и я подвернулась. У меня тогда отношения с мужем были ужасные, на грани разрыва, вот он от меня и сбежал за границу, на заработки.

Осталась я — соломенная вдовушка. Тут мы с Никитой и подумали: «Почему бы и нет?» Только ничего у нас не склеилось. Ну было раза четыре, ну и что же? Он и в постели всегда о тебе разговаривал. Какая ты умница, какая способная… Я — что, у меня образование восемь классов, и умницей никто не звал. Я, может, эту штуку с дезодорантом подстроила, потому что очень тебе завидовала.

— Ты? Мне — завидовала? — Галя испытала настоящее потрясение.

— А как же! Смотришь на девчонку — хорошенькая, умненькая, в вуз какой-нибудь поступит, вся жизнь у нее впереди — и думаешь: ее звездочке время восходить, а моей — закатываться. И так у нее все есть, а она у меня еще мужика отнимает? Вот и злобствовала. Теперь понимаю: дура была. На что злобствовала — на закон природы? Одно растет, другое вянет… Молодость всем поровну отпускается. Если бы у одних людей была молодость, а другие так прямо стариками и рождались, тогда, я понимаю, было бы чему завидовать. А так…

— Ты его любила?

— Я-то? Ой! Думала одно время, что любила. Сама себе мозги заморочила. А потом, после того как ты уехала, а меня Никита прогнал, вернулся из-за границы мой Володя, с полными карманами «зелени» и с полной ширинкой мужских сил. Ни он меня ни о чем не спрашивал, ни я его, и тут-то у нас закрутилось — второй медовый месяц! Поздно поняла я, дура: все, что с Никитой себе вообразила, — это были так просто, бабьи заморочки. А Володя — мой настоящий муж.

Они обе помолчали, глядя на корявые ветви черешни.

— А вот тебя Никита, наверное, сильно любил, — признала Жанна. — После того как ты уехала, его будто сглазил кто. Угас, кураж потерял. Начал попивать, а к тренеру, от которого вином пахнет, сама понимаешь, какое отношение. Заказов таких, как раньше, не стало. Но он каким-то чудом держался… До последней недели. А неделю назад — сама не понимаю, что с ним случилось. То ли в запой ушел, то ли заболел? Зачем-то бороду сбрил, теперь вот отращивает. Выходит редко, сам из себя весь какой-то сам не свой. Теперь вот ты приехала… Не знаю, что с ним произойдет, когда тебя увидит.

— Ты меня отговариваешь? — напряглась Галя.

— Зачем отговаривать? А вдруг ему легче станет, когда ты придешь. Просто предупреждаю. Много лет прошло, Никита сильно изменился. Это не тот человек, которого ты помнишь.

У Гали перехватило горло неожиданным спазмом. В голых ветвях, в облупленном заборе она читала знаки трагедии, и ей стыдно было за свое давнее бегство. Возможно, если бы она оказалась настойчивее, сейчас она и Никита были бы вместе счастливы? А так, получается, она спровоцировала его крушение.

— Иди, — внезапно подтолкнула ее в спину Жанна. — Иди. Не слушай меня. Может, я и не права. Может, ты его оживишь. Увидишь своими глазами — разберешься.

Галя замялась. После услышанного ей вдруг расхотелось воскрешать прежнюю любовь, а хотелось — иррационально, настоятельно — бежать подальше от дома, который сделался еще мрачней за время их с Жанной беседы. Но… уже второй человек советует ей встретиться лицом к лицу с Никитой. И она это сделает. Даже если новая встреча заставит ее страдать.

А может быть, исцелит?

18 февраля, 13.16. Валерий Воронин

Звонок в кабинете мэра раздался в соответствии с четким психологическим расчетом: похитители дали Воронину время, чтобы он успел помучиться неизвестностью, пометаться из стороны в сторону в бесполезных поисках, и лишь тогда они, так уж и быть, напомнят о себе. Едва взяв трубку, Валерий Семенович понял, что звонят бандиты: голос не оставлял сомнений. Этот голос — наглый, требовательный, с какой-то вальяжной развальцой — мог принадлежать только человеку, который привык ставить более слабых в безвыходное положение. В первый раз, немедленно после похищения, с угрозами и требованием выкупа звонил явно другой человек, не имевший украинского акцента, более правильно произносивший слова, но интонация делала их очень похожими.

— Але, — сказал голос, — это хто, мэр Воронин? Знаете, хто звонит? Ото ж сейчас узнаете… Мальцу вашему и старикану у нас несладко. Ни. Воны на волю хотят. Так выкупаете вы их чи ни?

Воронин сделал знак Коле Щербаку, неотлучно находившемуся при нем. Коле ничего объяснять не требовалось: действия в случае звонка похитителей были многократно оговорены. Со стороны мэра требовалось тянуть время сколько можно, требовать гарантий, просить разговора с Семеном Валерьяновичем и Гариком, в то время как сотрудники «Глории» при помощи своей техники постараются установить, откуда произведен звонок. Конечно, они имеют дело не с такими дураками, которые сразу позволят себя вычислить, но необходимо принять все меры, чтобы потом не жалеть… Коля тихонько покинул кабинет, в то время как Валерий Семенович продолжал удерживать похитителей на проводе.

— Но вы понимаете, — начал Воронин, — это очень большая сумма… Я не могу собрать столько денег сразу. Не могли бы мы договориться иначе?

— Я так понимаю, дешево вы своих родаков цените. А що, по-вашему, мы сильно должны их ценить? Они нас тут объедают. Не нужны они вам, так прямо и скажите. Замочим их, и дело с концом.

Валерий Семенович прикрыл глаза и сглотнул.

«Главное — держи себя в руках, — отдал он мысленный приказ. — Если сорвешься, ничем не поможешь папе и Гарику». Но угроза была настолько близка и реальна, что ему потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с собой. Сердце заскакало в груди, и Валерий Семенович вспомнил, что у отца тоже плоховато с сердцем. О многом вспомнил он в эти несколько секунд, растянувшиеся, точно резина…

— Вы що там, померли чи що? — забеспокоился простоватый похититель, а может, просто наслаждался властью над такой влиятельной фигурой, как мэр города Сочи.

— Почему я должен вам доверять? — резче, чем намеревался, ответил, почти крикнул Валерий Семенович. — Откуда мне знать, живы ли еще мои родные? Я не собираюсь платить деньги за трупы! Дайте мне поговорить с ними, тогда мы продолжим диалог о выкупе.

В трубке раздалось какое-то шипение. Затем — шуршание, отдаленные звуки голосов, будто кто-то с кем-то совещался. «Только бы связь не прервалась, — повторял, как молитву, Валерий Семенович, — только бы трубку не положили, только бы не решили позвонить в другой раз. Только бы…» От Коли Щербака никаких вестей не поступало, но мэр знал, что аппаратура у него в порядке и он отменно умеет с ней обращаться. Шуршание, шелест, отдаленный гул шагов и еще заскорузлый звук, словно скрежет железа о железо… И вдруг, прорвавшись через все эти преграды, — родной, любимый голос его мальчика:

— Папа! Папа, мы с дедушкой в подвале! Отдельный дом…

Было слышно, что Гарик на грани слез, но старается сдерживаться. С трудом сдерживался и мэр Воронин: он и сам чуть не плакал и готов был без конца слушать этот голос — доказательство того, что сын жив. Но такое счастье не могло продолжаться долго: снова остервенелое шуршание, словно на этот раз за телефонную трубку боролись, и вновь прорвался голос, которого лучше было бы никому из них не слышать:

— Жив твой щенок! И со старым пердуном не случилось ничего. Ну как, поговорим теперь как мужчина с мужчиной?

— Поговорим. Поговорим… — Слеза капнула на руку, ну вот, а он и не заметил. Тоже мне мэр: хуже мальчика! — Я же сказал, что не смогу в один момент собрать миллион долларов. Я не знаю, каково ваше представление о моих доходах, но если вы думаете, что я миллионер, то ошибаетесь. Речь может идти о выплате по частям, и только. Я готов первоначально заплатить… ну, двести тысяч долларов!

Бандиты, очевидно, заподозрили в долгих переговорах что-то опасное для себя, потому что согласились на первоначальную выплату этой суммы. В течение последующей минуты ему изложили условия, при которых он должен был передать эти двести тысяч долларов, — условия несколько странные и экстремальные, но спорить не приходилось.

Коля Щербак с грустью мог констатировать, что поиск места, откуда производился звонок, успехов не принес. А впрочем, даже если бы удалось потянуть за нить, ведущую к способу связи, она все равно привела бы к мобильному телефону, который, сыграв свою роль, отправится в утиль.

Телефон был краденый. Кроме того, когда речь идет о столь крупной сумме, как хотя бы двести тысяч долларов, не экономят на мелочах.

19 февраля, вечер. Алексей Кротов

Двое мужчин сидели на приступочке крыльца старого дома, напоминавшего рыбацкую хижину с картин какого-нибудь выдающегося нидерландца эпохи Реформации. Младшему было, должно быть, лет двадцать пять — двадцать семь, старшему, судя по глубоким морщинам на обветренной коже, перевалило за пятьдесят, несмотря на то что его зеленые блестящие глаза были очень молоды. Вокруг них скакал молодой лохматый пес, то и дело ластясь к старшему. Эти двое о чем-то спорили, но не так, как соперники, каждый из которых хочет во что бы то ни стало настоять на своем, а как добрые собеседники, для каждого из которых беседа '— средство с пользой и приятностью провести время.

— «Цветные баллады» Вийона неправильно перевели, — рассуждал старший. — Кто его переводил-то: Юрий Корнеев и еще та бабенция, забыл ее инициалы, ну это неважно. Суть в том, что никто из них не справился. Почему, ты спросишь? У Корнеева стихи всегда сильные, увлекающие, с этим не спорю. Но ведь Вийон кто был? Уголовник. Он писал на фене кокийяров — такие были парижские востряки… Фу, Абрек! — прикрикнул он на пса. — Щенок еще, вот и бесится, а так добрая будет собака.

— Что это за порода?

— Кавказская сторожевая… Так вот: откуда Корнееву или хоть той бабенции знать настоящую феню? Вот они и подделывались.

— По моему мнению, — авторитетно отозвался молодой, — стопроцентная точность в таких текстах недостижима. Кроме того, в ней нет надобности: для переводчика главное — передать читателю ощущение Вийона-поэта, а не Вийона-вора.

— Так в нем же вор говорит языком поэта, — опроверг старший. — Как тут разделять? Одна фамилия его чего стоит: по-французски пишется «Виллон» — почти «виллан», «подлый». Ладно, оставим в покое «цветные баллады», но он ведь такое описал, чего

— никогда раньше в литературе не было. Как от страха очко играет. Как дохляки, что липовый букет получили, в петле болтаются, а он смотрит на них и думает: следующим буду я. Не смейтесь, люди добрые, которых я обворовывал, потому что не смешно это вовсе, а простите и помолитесь Господу за нас. Вот какой он был…

— А, ты здесь, Андрей, — прервала их интеллектуальный диалог появившаяся на крыльце девушка. Она вышла из дому, отодвинув ситцевую занавеску, заправляя за уши тонкие черные волосы, делающие ее похожей на какую-то гладкую стремительную пичужку — может быть, на ласточку или стрижа. — Андрей, хватит дома сидеть! Мы же вроде как бы отдыхать приехали. Давай прогуляемся к морю, зайдем в кафе…

— Смотри, Лена, поздно возвращаться придется, — предупредил Андрей, которому смерть как не хотелось стаскивать с себя тренировочные штаны и приобретать парадный вид. Судя по взгляду, которым он провел по телу девушки, от этих ласточкиных чёрных полосок возле ушей до босых ног в резиновых тапочках, он охотнее всего затащил бы ее в их комнату, где четвертый день были свалены кое-как его неразобранные вещи, и продолжил изнурительное сладкое безумие, ради которого он и вытащил подругу в Сочи. — Ты же слышала, что в городе неспокойно: менты за бандитами охотятся…

— Прогуляйтесь, прогуляйтесь, пока молодые, — поддержал Лену старший, который был хозяином дома, сдавшим комнату вне сезона этим симпатичным постояльцам — представителям творческих кругов Москвы. — А за позднее возвращение не беспокойтесь. Никто вас не тронет. Весь город знает, что вы у меня живете.

— Спасибо, Василий Петрович! — И Лена затормошила Андрея: — Слышал, что Василий Петрович сказал? Собирайся, собирайся, ленивец! Нет, правда же, ты самый настоящий ленивец, как в «Мире животных». Если тебя оставить в покое, ты будешь висеть на дереве и жевать эвкалиптовые листья…

Хозяин дома был Василий Петрович Аристархов — бывший вор в законе по кличке Шушар. Верный старому правилу, согласно которому вор не должен жениться, он иногда чувствовал себя одиноким. Ему хотелось поговорить, в том числе об истории, литературе — в тюрьме он пристрастился к чтению и даже заведовал тюремной библиотекой. Окружающая среда Краснодарского края не разделяла его пристрастий: соседи, правильные, положительные сочинцы, восполняли недостаток информации о мире и своем месте в нем глазением телевизора. Поэтому он время от времени пускал квартирантов, причем был весьма требователен к их уровню образования. Изредка, подспудно, Василий Петрович мечтал завести себе друга, с которым можно сколько угодно толковать об истории с географией, о странностях политики и судьбы, который никуда не уезжал бы и проживал по соседству круглый год. Это представлялось заманчивым, но… Друзья лезут в душу, а результаты этого бывают непредсказуемы. Несмотря на то что Василий Петрович удалился на покой, он остерегался раскрывать кому-либо душу: это было привычкой, выработанной тридцатью годами осмотрительности и увиливаний.

Шумный щенок, умаявшись от непривычного напряжения сил, убежал в дом. Скоро пора на цепь сажать будет, а пока пусть порезвится, попрыгает, играя молодой силой. Потопав по дощатому полу и, судя по звуку, опрокинув пару непрочно стоящих табуреток, «кавказский сторожевой» залег спать, покинув хозяина, который снова остался один.

Если посмотреть непредвзято, одиночество было куда более сильной карой, чем смерть на зоне. Василий Петрович знал, что многие старые преступники, выпущенные в незнакомый, слишком изменившийся за время их долгой отсидки мир, теряются и предпочитают нарочно совершить какое-нибудь демонстративное, но не тяжелое преступление, чтобы вернуться в тюремные стены, которые стали им как дом родной. У Аристархова родные стены были: вот этот старенький дом. У него была родина: Сочи. И все же он все чаще задумывался о том, что эти нелепые пыльные матрасы, которые, едва откинулись, захотели вернуться на зону, понятны ему. Мир менялся на его глазах — и менялся не в лучшую сторону; пусть это сильно походит на стариковское брюзжанье, но старику, который сам менял этот мир в худшую сторону, не предвидя последствий, стоит верить…

Аристархов насторожился: еще не слышен звук шагов, не скрипнула калитка, а он уже уловил, что к его дому кто-то приближается. Вор всегда останется вором! Профессиональное чутье осталось при нем, и ему не составило труда раскусить, что приближается человек, которого не надо учить, как приглушить звук шагов, как подкрасться незаметно, точно известное пушное животное, которым заменяют не менее известное матерное слово, обозначающее крупную неприятность. Все эти слова Аристархов знал, хотя материться себе не позволял… Да, так кому это минуту назад наскучило одиночество? Не волнуйся, сейчас скучать не дадут.

— Не прячься, — внятно, но не чрезмерно громко предупредил незваного гостя Шушар.

— А я и не думал.

— А подкрадывался зачем?

— Да я как будто бы и не подкрадывался. Походка, должно быть, такая.

Гость, хотя и незваный, был очень похож на хозяина — отчасти внешностью, в которой немолодое сочеталось с мальчишеским, но больше — тем сродством, которое в конце концов объединяет людей, проводящих жизнь возле одной и той же баррикады — пусть даже по разные ее стороны.

— Никак Петрович пожаловал? — припомнил Аристархов, и Алексей Петрович Кротов подивился памяти старого, вышедшего в тираж вора в законе. И память обширная, и ум вострый. Куда только все это израсходовано? На какие благие дела? Прав был Николай Васильевич Гоголь, по сей день грустна наша Россия!

— Так точно, Василий Петрович. Оба мы Петровичи, потому и запомнил меня, так?

— Не только потому. Ловко ты меня тогда посадил, начальник. Прямо скажем, элегантно…

— Что было, то было, того уж не вернешь. Признаюсь как на духу: в данный момент я тебя, Василий Петрович, сажать не собираюсь. Ты мне не Шушар, я тебе не начальник, а оба мы равноправные граждане Российской Федерации.

— Красиво загнул! Да ты присаживайся, не стесняйся. Сегодня у меня сплошные посиделки на крыльце. Хочешь вина? У меня свое.

— Бормотуха, что ли?

— Обижаешь. У меня виноградник свой, здесь, неподалеку…

— А, тогда не откажусь.

Аристархов вынес на пластмассовом подносе с выпуклыми плодами и листьями бутылку, заткнутую покоричневелой пробкой, и два бокала. Бокалы, явно сочинского происхождения, рассчитанные на курортников, обличали застарелую аристарховскую любовь к шику: из синего стекла, на длинной витой ноге. Сумерки покуда позволяли различить на бокалах складывающееся в надписи золотистое напыление: на одном было начертано «Поздравляю», а на втором «С праздником». «Поздравляю», по праву хозяина, выбрал Аристархов, многозначительное «С праздником» досталось Кротову. Белое вино лилось в бокалы медленно, прозрачно, будто вытекало из сновидений.

— Во Франции и в Италии, я тебе скажу, Алексей Петрович, — предварил Шушар, — исторически чуть ли не в каждом замке делали свое вино. Не в самом, понятно, замке — аристократы низкой работой рук не марали, — но в окрестностях каждого такого шато крестьяне обязательно выращивали свой сорт винограда и изготовляли вино, которое обычно и названия никакого не имело. Просто называлось «белое» или «красное»…

— А ты был во Франции?

— Нет. Откуда? Франция для меня была мечтой. Вот представь: лагерь под Ингуркой — есть такая местность, не слышал? — ветер со снегом в окно стучит, мороз ниже сорока градусов, в коридоре начальник кого-то шмонает, а ты в библиотеке сидищь и читаешь о Франции… Нынешним не понять. Он, нынешний, за границу живьем ездит, он в этом самом шато за свои миллионы может своей чувихе сколько хочешь вставить, а ведь чего-то ему не понять…

Что же здесь непонятного? Выслушивая слова, произнесенные в порыве откровенности бывшим вором в законе, чей расцвет деятельности пришелся на тот период, когда страна была совсем иной, Алексей Петрович Кротов задумался о связях между психологией преступника и психологией общества. При советской власти уголовники вовсе не были провозвестниками капитализма, как это иногда утверждают личности, постыдно неинформированные и относительно уголовников, и относительно капитализма. Преступники существуют при Л1960М строе, и при любом строе общество должно защищать себя от них. Но возможно ли назвать их, от которых советское общество себя защищало, плотью от плоти этой непостижимой страны, где ничего было нельзя, где всякая инициатива перетекала в посиделки на кухне и бесплодные мечты? Да!

Бандиты новейшей формации — совсем другие. Они так же, как прежние, идут на кровь во имя выгоды, но в отличие от них более практичны. Их удовлетворят только очень крупные суммы. Им незачем мечтать: они привыкли, что все для них доступно. И все возможно. И, соответственно, все можно. Они менее осторожны, но более безжалостны.

Кротов поднял бокал:

— Василий Петрович, мне под Ингуркой никогда зимовать не доводилось, но, кажется, я понял, что ты хотел до меня донести… Так выпьем же за понимание.

— Это ты хорошо сказал, — одобрил Аристархов.

Вино и вечер малыми дозами вливались в них. В конце зимы — начале весны вечера, понятно, еще не те, что в августе, вроде бы и не совсем сочинские, но тем они трогательнее и тем проясненнее. Будут еще, дождетесь, будут вам*и пальмы в огнях, и душные темные ночи, но ведь это горячка. Рассуждать о делах необходимо на ясную голову. Ведь это качество настоящего вина, отмеченного в грузинской песне советского периода: «Голова моя в порядке, ноги не идут».

— Ну, Алексей Петрович, а теперь о деле. Вовек не поверю, что ты ко мне вино пить напросился.

— Н-ну как нехорошо: Петрович не доверяет Петровичу! Но на сей раз ты, Василий Петрович, не ошибся. И раз уж выпили мы за понимание, пойми и ты меня. Интересует меня в Сочи один человечек…

— Кто?

— Сапин, Антон. Двоюродный брат Сергея Логинова, который возглавляет спортивный комплекс.

— Люди опасные, — безразлично сказал Аристархов. — С такими держи ухо востро. Ну я в их дела не суюсь, и они меня не трогают. Думают, если что, я их не заложу… И правильно думают.

— Василий Петрович, а ты знаешь, где я сейчас работаю?

— В Сочи перевелся?

— Не-ет, дорогой. Я теперь частный сыщик. Следовательно, милицию собой подменять не могу. И не хочу… Зато свободен. О чем-то поставлю органы в известность, о чем-то промолчу… Понимание — это ведь штука тонкая!

— Ну так и быть! Только для тебя, ради тоста! — Василий Петрович изображал радушие, создавая иллюзию, словно вот сейчас раскроет все и до конца, но, помня его прежнее поведение на допросах, Кротов не слишком доверял этой иллюзии: в действительности Аристархов напоминал луковицу, которую надо чистить постепенно, потому что снаружи у нее — одна шелуха. Зато чем ближе к середке, тем тщательней следует снимать слои: не пришлось бы лить горькие слезы… — Антон Сапин, он… хорошо, знаешь ли, стреляет. Четыре трупа на нем.

— А, ну это не новость. — Алексею Петровичу было известно, что следствие установило причастность Сапина только к одному убийству, однако он не хотел преждевременной радостью спугнуть аристарховскую откровенность. — Мне не это нужно.

— А что тебе нужно: где он скрывается? Так это тебе разве что брательник его скажет: он Антоном командует, пули его направляет. Я ничего не знаю.

— А о том, что Сапин сбежал, оказывается, знаешь? — теперь Кротов поймал след и держал его, как чистых кровей легавая. — Откуда, кто передал?

— Есть у меня паренек, в СИЗО номер один канителится. Очень он мне серьезную маляву передал. Как я эту маляву получил, так и подумал, что скоро ко мне кто-то заявится. Заявился ты, и это, должно быть, к лучшему… Ты, Алексей Петрович, может, знаком со следаком по фамилии Турецкий?

— А как же, — не выдавая своей реакции, степенно отвечал Кротов.

— Так вот, предупреди его, что на него открыта охота. И не только на него: на друга его, Вячеслава Грязнова. Передал паренек этот, что этим двоим вынесли смертный приговор.

В ночь с 18 на 19 февраля. Зоя Барсукова

Эта сцена часто приходит в Зоины сны — то ли тоской по несбывшемуся, то ли трансформацией того, что было на самом деле. Чисто выметенная горница, за окном с кружевной занавесочкой — спелый летний полдень. Вдоль одной стены — железная кровать со старомодными отвинчивающимися шишечками на спинке и с горой подушек, накрытых вязаной салфеткой. На стене — темные фотографии, на которых не разглядеть изображения. Возле окна — широкий стол. Напротив окна — дверь, и возле двери что-то чернеет… Что это?' Вроде цветочного горшка, но растение, которое торчит из него, голое и сучковатое. Так, не растение, а сплошные прутья… В глубине души Зоя отлично знает — до замирания сердца! — что это такое и для чего это нужно, но не смеет сознаться даже себе. Вытянув руки по швам, она похолодело ждет.

И вот ее ожидание кончается. Дверь открывается, и входит человек, шириной своих плеч занимающий весь дверной проем. Мужчина… Лица не разглядеть, оно так же скрыто, как изображение на картинах, но Зое лица не нужно, ей достаточно волн мужской силы, исходящей от него. Этот человек способен сделать с ней все, что хочет, потому что он вправе делать это.

— Та-ак, — говорит с расстановкой вошедший, и Зоя опускает лицо перед его невидимым, но ощущаемым требовательным взглядом. — Опять провинилась наша девочка? Придется ее поучить.

Он нагибается и выдергивает из ведра с водой (только сейчас оно перестало казаться цветочным горшком) несколько прутьев. Со значением пропускает их через кулак. С прутьев капает влага.

— Опять нашкодила? В твоем-то возрасте… Ну что стоишь столбом? Особого приглашения ждешь? Раздевайся и подставляй, что полагается.

Зоя помнит, что ей нужно делать. Она подходит к столу, становится к нему лицом. Повозившись руками под форменной пионерской юбочкой, спускает трусы, а потом вытягивается всем туловищем вдоль столешницы. Подол юбочки откидывает на спину и крепко-накрепко, до побеления костяшек пальцев, вцепляется в противоположный край стола. Ей хорошо и страшно. Озноб сменяется горячей волной стыда и желания, которое омывает ее целиком.

Ощутив прикосновение прутьев к тайному месту на границе между ягодицами и бедрами, Зоя вздрагивает. Но это не удар, а царапающая ласка.

— Глупенькая девочка, — в голосе мужчины звучит упрек и сострадание, — разве ты забыла, что выросла? Взрослые девочки должны раздеваться совсем, догола…

На этом моменте Зоя пытается удержать сон — и все-таки просыпается. Острые соски напряжены так, что царапают ночную рубашку, и нет надобности трогать себя между бедер, чтобы убедиться, что там влажно и горячо. Неподвижный, как межевой камень, вкопанный в постель, рядом безразлично храпит муж. В темноте, вбирая в себя все слабые источники света, блестит его лысина. С отвращением вдохнув запах его барсуковского пота, с годами не ставшего родным, Зоя отодвигается на край кровати.

Если анализировать сон… Впрочем, Зое никогда не пришло бы в голову анализировать сновидения. Человек цельный и простой, несмотря на свое богатство и аристократическую внешность, Зоя Барсукова жила, как живется, не вдаваясь в сложности, не пытаясь проникнуть в состав психических сил, которые то толкали ее вперед, к высотам карьеры, то рвали на части. Однако не нужно быть психоаналитиком, чтобы определить, что обстановка с широким обеденным столом у окна и железной кроватью в точности повторяла обстановку горницы в родительском доме Логиновых — в станице Староминская. Исток всему — детство…

Зое пять лет. Июльское солнце золотит заборы родной улицы и песок под ногами. Синяя лужица тени ложится на дорогу от Зои и ее новенького самоката. Сегодня воскресенье, а вчера была суббота, был праздник: папа возил всю семью в райцентр. Сереже, старшему брату, купили ранец и школьную форму, а Зое — клетчатое платьице и красный, сверкающий свеженьким лаком самокат. Вечером она успела всласть накататься по двору, а сегодня с утра вывезла свое сокровище на всеобщее обозрение. Какой смысл в самокате, если им похвастаться нельзя?

Обладательницу самоката тотчас облепила стайка друзей. Раньше не все из них были друзьями, с некоторыми Зоя даже дралась, но ввиду самоката распри позабыты:

— Ой, Зоя, а откуда? А дорогой? А краска не сойдет? А прокатиться дашь?

— Папа купил, — не успевает отвечать на все вопросы Зоя. — Катайтесь, только не разбейте.

Она дает всем прокатиться понемногу, бдительно следя за сохранностью имущества, сурово отбирая самокат у того, кто пытается завладеть им на долгий срок. Прирожденная руководительница! Постепенно стайка растворяется: ребятам надоедает самокат, они разбегаются по своим делам. Но кто это остается на месте? Он стоял позади всех, не лез вперед. Он не надеется, что ему дадут прокатиться… Незнакомое чувство подступает к сердцу девочки. Это же Алеша! Тоненькая шейка, синие глазищи. Родители Алеши редко покупают ему игрушки: все деньги уходят на лекарства для сына, больного какой-то странной болезнью. Из-за этого он, наверное, такой тощий и бледный, совсем на станичных мальчишек не похож. Его дразнят: «Кощей — не тощей!», «Кощей из мощей». И он мечтать не смеет о самокате…

Закусив губу, выставив упрямый крутой лоб, Зоя подвозит самокат прямо к Алеше.

— Это мне… можно… покататься? — не верит своему счастью он.

Зоя как бы со стороны слышит невероятные слова, которые произносят ее губы:

— Это тебе. Насовсем.

— Ой, правда? А как же ты?

— Обойдусь.

И поскорей, чтобы не передумать, Зоя убегает домой. У самой калитки поворачивается. Алеша так и стоит посреди улицы, сжимая ручки самоката, и в его позе столько робости и радости, что и Зое становится радостно. Она больше не жалеет, что отдала другому дорогую вещь.

Эта радость сохраняется в ней еще час спустя, когда она играет со своими куклами, вытащив их на крылечко. Из дома выходит отец и потягивается — темный, чугунный, литой. Плечи заслоняют небо, из растянутой на груди белой майки рвутся наружу курчавые волосы.

— Рано ты сегодня встала, козявка, — благодушно обращается он к Зое. — А где самокат?

Зоя сжимается. Обеими руками притягивает к себе большую куклу, словно ища у нее защиты.

К ее временному облегчению, в калитку стучат, и отец идет открывать. Зоя прислушивается. Ветер доносит слова Алешиной матери:

— Такой дорогой подарок… мы не можем… спасибо… Алешеньке такая радость… признательны… Вы только не ругайте Зою! Чудо, какая добрая девочка растет!

— Ага, — коротко отвечает отец. — Разберемся.

Запирает калитку, возвращается. Одной рукой тащит за собой самокат, оставляющий на дорожке две полосы от колес. Прислоняет его у крыльца и уходит в дом. Зоя вскакивает, бежит к калитке, но на полпути оборачивается и замирает. Отец приближается к ней. На его правый кулак намотан виток узкого коричневого ремня, конец которого шевелится, словно собираясь ужалить.

— Поди сюда, засранка, — тихо и зловеще приглашает он оцепеневшую дочь. — Вот я тебя поучу, как имущество кому попало раздавать.

Зоя пытается сопротивляться, но это бесполезно: отец сгибает ее пополам и зажимает в коленях. Барахтаясь и дрыгая ногами, она чувствует, как сильная мужская рука задирает ей юбочку, стаскивает трусишки… Стыд и негодование вспыхивают в будущей женщине, но в следующий миг ее тело прорезает боль, выбивающая все мысли из головы.

— Вот у нас какая растет благодетельница! Будешь еще свое добро раздавать? Будешь? Будешь?

Священного детского «не буду», которого добивался отец, Зоя выговорить не могла — из горла не вылетало ничего, кроме визга. Соленая влага заполняла глаза, рот, нос и текла по лицу, капая с подбородка. Когда отец наконец отпустил ее, она упала, разбив коленки, но тут же подскочила и, потеряв трусы, бросилась подальше от своего мучителя. Со всего размаху влетела в сарай и рухнула в старое сено, продолжая рыдать.

Это была Зоина первая порка. Она показалась сплошным ужасом, не вызвав никаких иных чувств. Зато урок был усвоен. Чтобы взрослая Зоя, директор Хостинского рынка, свое добро раздавала? Чужое присвоить — запросто. Но чтобы раздавать… Кто в это поверит?

Станица Староминская отличалась обитателями работящими, зажиточными и, не в обиду будь сказано, прижимистыми. Деловые люди, по-нынешнему. Побираться не ходили и нищих не привечали. Но у Логиновых староминские качества были доведены до предела. Даже в Староминской их за глаза величали куркулями. Глава семьи не придавал значения этому оскорбительному словцу. Какой же он — куркуль? Куркули — эксплуататоры, а Матвей Логинов — честный труженик. Просто он порядок любит, чтоб, значит, всякой вещи — свое место. Детей он тоже, пока не начали самостоятельно зарабатывать, считал своими вещами, видя в них выгодное вложение денег, обеспечение будущего. Убеждение в силе богатства им прививал…

Правда, Сережка, тоже многократно поротый, усвоил с помощью папаши еще и то, что, наряду с богатством, на людей доходчивей всего действует грубая физическая сила. Едва ощутив в себе эту силу, записался в секцию восточных единоборств, ради чего три раза в неделю ездил в ближайший городок. Зато когда отец в очередной раз попытался поднять на него руку, шестнадцатилетний Сергей легко, почти презрительно, перебросил его немалый вес через себя. Матвей Логинов влетел под кровать, врезался головой в стену и там затих. «Не трогайте, пусть оклемается», — приказал Сергей матери и сестре, с оторопью глядевшим на торчащие из-под покрывала ноги кормильца. Потом он еще пару раз поколачивал отца: не со зла, а так, для порядка, чтобы не забывал, кто из них главный. Подумаешь, ведь не убил! Зато теперь у них прекрасные отношения.

— Отец — молодец, — неоднократно говаривал Сергей Логинов. — Я ему благодарен. Он меня сделал таким, какой я есть.

Если бы Зоя могла анализировать свои чувства, она открыла бы, насколько несчастными чувствовали себя Сережа и она в большом родительском доме, где все было как у людей, все чисто вылизано до последней пылинки — и все безжалостно-равнодушно к ним… Но если бы Зоя себе в этом призналась, она, наверное, сошла бы с ума. Сережа, чтобы уйти из-под отцовского пресса, выбрал мужской путь — сопротивление; ей, чтобы не оказаться сломленной, оставалось одно — подчиниться. Более того, достигнуть такого состояния, чтобы подчинение оказалось приятным. Чтобы, когда тебя хлещут ремнем по заднице, приговаривая: «Что, нравится? Любишь?» — ты могла с искренним пылом ответить: «Люблю! Люблю!»

Когда у Зои едва наметилась грудь, она впервые испытала во время порки необычное, но волнующее ощущение. Этим своим секретом сдуру — малявка, что возьмешь? — поделилась с подругой, которой, она знала, дома тоже доставалось — в основном за двойки. Та не поняла, подумала, что Зоя шутит.

— Выдумываешь! Что тут может быть приятного? Терпи, да и все…

Тогда Зоя поняла, что делиться с кем-либо бесполезно. Зато она осознала, что внутри нее поселилась тайна. Свою тайну она подкармливала случайно обнаруженными подробностями повседневного бытия староминцев, сценами из фильмов (особенно «Анжелика и султан», где обнажают и порют привязанную к столбу героиню), рассказами стариков… Бабушка говорила, что до революции в Староминской провинившихся судили своим станичным судом и тех, кто заслужил, прилюдно секли розгами. Взрослых мужиков и баб… Вот бы посмотреть! Зоя скоро изучила, как с помощью таких фантазий и указательного пальца доставить себе удовольствие. Лучше всего — отревевшись после порки, в укромном уголке… Никто не узнал ее тайну: ни брат, ни родители. Зоя не зря росла скрытной.

А еще она росла умной. Хотя от нее ума не ждали — девка! — Зоя училась лучше брата. «Светлая головка!» — умилялась сухонькая и седая, как одуванчик, математичка Анна Михайловна, предсказывая своей лучшей ученице поступление в институт и профессию инженера. Но ум Зои, обнаруживая практическую логиновскую направленность, привел ее в торговое училище. Как можно скорее начать зарабатывать деньги! А деньги для Зои означали самостоятельность, независимость, уважение, перспективы… Они означали для нее все!

Стоял конец советского периода — с пустыми прилавками, с тревогами населения, которое сметало подчистую даже консервы из морской капусты, с его гигантской инфляцией и необычайными возможностями. Возможности Зои резко увеличила ее привлекательная внешность, позволившая ей выйти замуж за отхватившего немалый кусок советской собственности Геннадия Барсукова, местного партийного деятеля, курировавшего в районе кооперативы. Это сейчас он, подавленный энергичной супругой, превратился в тихого сумасшедшего, увлеченного филателией, а тогда был о-го-го! Правда, не красавец. Чего нет, того нет. Но на внешность Зоя не глядела. Ей не до любви: стерпится — слюбится, главное — хозяйство. Это у нее тоже фамильное, логиновское.

Со своей стороны, и брат Сергей не дремал. У него тоже были свои возможности: от обычного парня, владеющего восточными единоборствами, он прошел путь до главы спортивного комплекса, где местные крутые парни изучали технику созданного им уникального боя. От болевых ощущений — до мгновенного убийства: вот диапазон! Сергей обладал великолепным, тренированным телом, но и голова у него на плечах имелась. Если бы не это, не возглавить бы ему то, что позднее в оперативных сводках стало проходить под названием «Хостинского комплекса».

А застолбив себе высокое место в структуре сочинской преступности, Сергей перетянул к себе сестру, чьи способности увядали на посту владелицы супермаркета в жалком райцентре. Масштаб не тот! Зоя достойно возглавила Хостинский рынок. Все-таки, несмотря на мелкие стычки, брат и сестра были очень друг к другу привязаны. Их накрепко соединяло не только общее несчастливое детство, но и способности, и направление деятельности. Они были рождены, чтобы работать в одной связке. И они добились процветания сообща.

Да, Зоя достигла, чего хотела, к чему стремил ее логиновский дух. Она занимает видное положение в обществе, она богата, она красива. И на личном фронте, грех жаловаться, все, как у людей: представительный муж, двое деточек — Матвей и Рита; сейчас в Турции отдыхают с гувернанткой, звездочки ясные… Но, взобравшись на вершину, Зоя затосковала. Затосковала по самому обычному, чего жаждут несчастливые женщины: по любви. Но не по обычной любви! По ощущениям, которые не мог ей подарить слабый, потный и чересчур нормальный Геннадий, по тому обжигающему счастью, которыми награждали ее лишь тайные фантазии и отцовский ремень — в возрасте от десяти до четырнадцати… Ей требовался мужчина! Такой же осромный, как Матвей Логинов в его лучшие времена, такой же решительный и безжалостный… И при этом готовый послушно, без рассуждений, воплотить в жизнь все сценарии, которые требует Зои но красивое тело, пропадающее безо всякой пользы.

Найдется ли такой? Наверное, нет. К тому же Зоя никому не посмеет сказать о своих желаниях. Она сменила почти десяток любовников, некоторые неплохо удовлетворяли ее физиологические потребности, но ни один из них ее не разгадал. Поэтому единственное, на что ей остается рассчитывать до конца своих невеселых дней, — случайные сны…

— Ген! — Зоя раздраженно ткнула мужа острым локтем. — А Ген! Да прекрати ж ты храпеть! На бок повернись, бык безрогий!

Геннадий, не просыпаясь, послушно поворачивается на бок, сладко причмокивает румяными губами и продолжает испускать из носоглотки забористые рулады и фиоритуры. Сон у него на редкость здоровый. Как и аппетит.

20 февраля, 16.37. Филипп Агеев

Филипп Кузьмич Агеев невысоко ставил сочинские милицейские кадры. По его мнению, сочинские оперативники по сравнению с ним были учениками, которых следовало постоянно проверять и перепроверять, а время от времени, чтобы не зазнавались, тыкать носом в слишком очевидные ошибки. Впрочем, о зазнайстве это он просто так прибавил, ради красного словца. Головокружения от успехов у следователя Юрия Крахмальщика и оперативника Гиви Бедоидзе наступить не могло, поскольку успехов в деле розыска пропавших членов семьи Ворониных за ними не числилось. Крахмальщик, отличавшийся методичностью и скрупулезностью, поднял все дела о похищении детей за последние годы, упорно не желая принимать во внимание связи похитителей с «хостинским делом», и обнаружил, что все похитители детей уже сидят. Какой свежий результат, а главное — какой непредсказуемый! На счету этой блистательной пары был один промежуточный успех, точнее, полу-успех: это когда они задержали желтую «Волгу» без шашечек, за рулем которой сидел плечистый и внешне красивый мужчина, в целом соответствовавший описанию свидетельницы. Правда, потом пришлось извиняться, потому что оказалось, что владелец этой подозрительной машины только вчера прибыл в Сочи и что, когда сердится, он перестает быть красивым и становится полной гориллой. В общем, кругом полный голяк.

— Все ясно, ребята, — сказал им Агеев. — Юра, Гиви, вы отличные мужики, но вынуть из-под земли машину с шашечками придется мне.

Юрий Крахмальщик выразил сомнение по поводу того, что московским сыщикам удастся сделать то, чего и местные-то не могут. Гиви не сказал ничего, но сомнение выразилось во всей его фигуре, склонявшейся в этот момент скорее к пессимизму, чем к оптимизму.

— Вот потому-то и удастся, — прищелкнул языком Филипп Кузьмич, — что мы не местные. У нас взгляд не замылен. Потому-то и вынем вам эту машину из-под земли и преподнесем ее на блюдечке.

Больше он ничего доказывать им не стал, поскольку в деле поиска заложников времени и так было потеряно изрядно. А так как глаз у Филиппа Кузьмича и впрямь был незамыленный, то свежий взгляд ему подсказывал, что желтая машина с шашечками, в точности похожая на такси и остановившаяся на шоссе в ответ на поднятую руку, и должна быть такси. Ведомый этой несложной идейкой, Агеев вернулся в таксопарк.

У самого входа, между одинаковых машин с шашечками, навстречу ему двигалось что-то непонятное: широкий плечистый мужик в кожаной куртке и кепке, но с намазанными помадой губами.

— Ой, — сказал мужик грудным красивым голосом, на глазах превращаясь в женщину, — а вы случайно не знаете, тут вроде, пока я в отгуле была, милиция приходила…

— Я за нее, дорогая, я за нее, — ответил Агеев, предъявив свое удостоверение. — Так что вас, обаятельная, волнует? То, что вы не сразу доложили, куда именно отвозили мальчика и его дедушку пятнадцатого февраля?

— Да, вот я и подумала, что это они. У нас весь парк ходуном ходит, и по городу распространяются слухи нехорошие… Это ведь они на улице Егорова машину остановили?

— Да, — Агеев насторожился.

— Какая жалость! — Голос лишился нижних хрипловатых нот, сделался совсем девичьим, сочувствующим. — Такие хорошие люди! С мальчиком мы всю дорогу проговорили.

— О чем?

— О теннисе. У меня младшенькая — способная теннисистка, а у мальчика была сумка с ракетками, вот я и догадалась.

— Я вас правильно понял? Дедушка сопровождал внука, который ехал играть в теннис?

— Точно так вот оно и было, как вы говорите.

— Вы довезли его до стадиона?

— До самых теннисных кортов довезла, чтобы не слишком далеко ему было снаряжение тащить. Я, знаете, как вижу молоденьких спортсменов — сразу дочку свою, Наташку, вспоминаю, и на душе делается тепло.

— Может быть, еще что-нибудь вспомните из разговора с мальчиком? Давно ли он играет?

— Этого не сказал. Вроде недавно. Я так поняла даже, что он в первый раз.

— А кто его должен был там встретить у кортов?

— Тренер. Я даже фамилию помню: Михайлов. Мельком пару раз видела. Слышала, мужик порядочный, хоть и попивает. Спортсмен, а попивает. Не без того.

19 февраля, 18.42. Галина Романова

— Никита?

Колокольчик на калитке остался тот же самый, который застрял в Галиных воспоминаниях: сколько раз она теребила его бронзовый язычок! Сегодня Галя звонила особенно долго и настойчиво.

— Никита, я же вижу, что ты дома! Пожалуйста, открой!

Хозяин, в белой рубашке и белых штанах, вышел из дома, мелькая между деревьями. Остановясь в начале дорожки, проложенной в саду, он настороженно пригнулся, пытаясь сквозь забор разглядеть: кто этот нежданный и, наверное, нежелательный визитер?

— Никита! — закричала Галя, подпрыгивая со смешной надеждой, что ей удастся показаться хотя бы краем макушки над забором. — Никита, это я, Галя Романова! Ты учил меня теннису! Мы семь лет не виделись! Неужели не помнишь?

— Сейчас открою, — прозвучал голос, знакомый и незнакомый. Неужели у человека даже голос с годами меняется? Конечно, меняется: ослабление связок и все такое, особенно если человек пьет. А может быть, Галя за семь лет отвыкла от его интонаций…

Таким же знакомым и незнакомым явилось ей лицо открывшего калитку. Неужели это Никита? Да, конечно, он, но словно после изнурительной болезни. Щеки впали, пушистая борода, придававшая ему облик олимпийского бога, укоротилась до каких-то торчащих в разные стороны соломенных отростков. А главное, повадка стала иной. Словно он все время настороже, все время ждет неприятностей.

— Никита, миленький! Это я, Галя! Ты меня узнал?

— Конечно, Галя. Я тебя узнал. Как поживаешь, почему ты здесь?

— У меня все хорошо. Я работаю в МУРе, дослужилась уже до старшего лейтенанта милиции. Здесь оказалась по работе… Мы так и будем здесь стоять или ты пригласишь меня в дом?

— Ах да. Заходи, пожалуйста.

— Пожалуйста, — шутливо сделала одолжение Галя и вошла в калитку. Все шло по неизвестному сценарию — так, как она даже вообразить себе не могла. Никита внешне изменился сильнее, чем она предполагала, но суть была не в том. Он не проявил к ней интереса. Он не смутился, не удивился, не рассердился хотя бы! Он вел себя так, словно Галя была вовсе не Галей, которая по-девичьи открыто признавалась ему в любви, а страховым агентом или, допустим, мастером по ремонту телевизоров. Как будто он по обязанности пригласил ее в дом.

«Наверное, Жанна все нафантазировала. Никита никогда меня не любил. А начал пить из-за чего-то другого. Как будто мужчинам нужен предлог, чтобы удариться в алкоголизм! Муж тети Сони, например, никаких предлогов не требует…»

По выложенной светлыми квадратиками плиток дорожке Никита вел ее очень быстро, но Галя успела отметить под старой яблоней, с которой в прошлые годы опадало столько плодов, прямоугольник вскопанной земли, длиной два метра и примерно метр в ширину. Яблоня росла далеко от дорожки, и летом

Галя ничего не заметила бы сквозь разросшуюся гущину трав, цветов и кустарников, но голый сад просматривался насквозь. Это еще зачем? Никита никогда не увлекался огородничеством, вообще терпеть не мог в земле копаться. И вдруг решил сделать какие-то посадки? В конце февраля? Галя решила спросить, видя в этом естественный предлог для завязывания разговора. Но так и не спросила, потому что они зашли в дом — быстрее, чем она ожидала. А в доме Никита начал задавать вопросы сам, да так стремительно и напористо, что заставил ее оторопеть.

— А ты по какому делу приехала? Хостинскому?

— А ты откуда знаешь?

— Все знают. В Сочи талдычат на каждом углу.

Галин слух неприятно резануло это простонародное «талдычат». Да-а, вот как среда заедает людей. А тогда, в то восторженное лето Галиного семнадцатилетия, у Никиты была очень правильная русская речь, воспитанная поэзией Серебряного века.

— Никита, ты не забыл, как мы с тобой перебрасывались стихами? Как теннисными мячиками. И теннисными мячиками — как стихами… Ну, помнишь?

— Помню. И что, есть какие-то новости?

— Ты о чем, о стихах?

— Нет, о «хостинском деле».

Галя задержалась с ответом, потому что ее отвлек какой-то шорох, идущий снизу. Прямо под ее ногами… Шорох? Нет, скорее царапанье. В доме Никиты есть подвал; она знает, потому что он говорил ей об этом раньше, хотя она сама туда ни разу не заглядывала. В подвалах, где обычно держат съестные припасы, должно быть полно крыс.

А у Никиты такие горящие глаза, такой настойчивый голос, словно получить ответ ему требуется позарез.

— Никита, я не имею права разглашать тайны следствия. Я пришла к тебе не за этим. Мне просто захотелось взглянуть на тебя. Только что я встретила Жанну, и она сказала, что тебе… ну, словом, нелегко жилось все эти годы…

— Жанну? Где и когда ты ее встретила?

— Только что. Мы вместе стояли перед твоим забором. Она проводила меня до твоей калитки. Мы так славно поговорили, будто старые подруги.

Никита шумно вдохнул и выдохнул, словно слова Гали заставили его принять какое-то решение или отменить его.

— Ну ладно, Галя, пойдем на кухню. Я такой бестолковый. Извини, отвык принимать гостей. Я тебя чаем напою…

Прежний Никита постепенно возвращался в Никиту нового — со всей галантностью и мужской заботой, которой он окружал юную ученицу. Как будто бы в нем пробудилось даже внимание, которое раньше он обращал на нее. По крайней мере, сейчас он не спускал с нее глаз. Даже ставя чайник на плиту, постоянно оборачивался. Галя осматривала кухню. Раньше она заглядывала сюда лишь мельком, однако не требовалось сравнения, чтобы отметить: плита залита жиром, стены покрыты копотью, занавески, на которых сквозь серость еще проступал рисунок — яблоки и груши, — годились единственно на то, чтобы мыть ими полы.

«Изменился Никита. Раньше был такой аккуратный… Кстати, в свои лучшие времена он никогда не позволил бы себе потчевать гостью на кухне. Исключительно в гостиной. Эта комната ведь и предназначена для приема гостей! Улыбаются приветливые чашечки китайского фарфора, чайник сияет в центре круглого стола, накрытого парадной белой скатертью…»

Галя до того размечталась, что не сразу поймала обращенный к ней вопрос:

— Что-что? Извини, я не расслышала.

— Ты одна приехала из Москвы?

— Я не замужем, если ты это имеешь в виду.

— Я не это имею в виду. С тобой приехал еще кто-нибудь из сотрудников милиции?

— А зачем тебе это знать, Никита?

Снова царапанье. Ближе. Словно перемещается крупная крыса. Никита совсем запустил хозяйство! Что за тварей он у себя в подвале выращивает?

Никита поставил на покрытый покоробленной клеенкой стол, не смахнув хлебных крошек, заварочный чайник, налил в него кипятка. Совсем близко его склоненное лицо. День был пасмурный, немытое стекло пропускало мало света, но даже при скудном освещении было заметно: лицо это невеселое.

— Извини, Галя. У меня в последнее время мало учеников. Вот, сижу дома… приболел…

— Бедный! Купить тебе лекарства?

— Нет, не надо. Ты для меня — лучшее лекарство. Пришла и все осветила. На самом деле, Галенька, я тебе жутко рад. Просто как-то отвык проявлять радость.

«Галенька»? Тогда, в то лето, он не звал ее Галенькой. Ласковое слово, которое само собою зародилось между ними, было «Галчишка»… Что это, неужели Никита и вправду все забыл?

— Никита, а помнишь, как на пляже?..

— Это… мы… когда купались, да?

— Да нет! Мыс тобой никогда вместе не купались. Мы ходили смотреть закат в конце августа. Красное солнце опускалось в море, пролагая на нем дорожку, и на солнце было не больно, но как-то грустно смотреть. Может быть, мы чувствовали, что скоро все между нами кончится? Было самое начало осени, дни убывали, хотя было все так же тепло, но ведь в Сочи круглый год тепло. Ты тогда сказал, что доля темноты возрастает, пространство, которое она отвоевывает себе, увеличивается, и по этому случаю стоит прочесть какие-нибудь мрачные стихи. И мы читали вслух… Неужели не помнишь? Вот это, блоковское, из цикла «Черная кровь».

Никита так и не разлил чай по щербатым, заскорузлым изнутри от предыдущих наслоений заварки чашкам. Он сидел с непонятным выражением лица, пока Галя горячо говорила:

— Ну, Блока ты- не мог забыть! Вот это: «Я ее победил, наконец! Я завлек ее в мой дворец! Три свечи в бесконечной дали. Мы в тяжелых коврах, в пыли. И под смуглым огнем трех свеч — смуглый бархат открытых плеч. Буря спутанных кос, тусклый глаз, на кольце — померкший алмаз, и обугленный рот в крови еще просит пыток любви…»

Галя перевела дыхание. Она ожидала, что Никита подхватит и продолжит, как это бывало раньше, и что-то проснется между ними, и все вернется на свои места, словно не было этих семи лет. Но ее утраченный возлюбленный сидел все с тем же тупым и настороженным выражением лица. Если за минуту до этого Галя испытывала к нему жалость, как к больному, то сейчас — ничего, кроме отвращения.

— Я напрасно выбрала это стихотворение, — нарочито холодно сказала Галя. — К ситуации не подходит. Там в конце есть строчка: «Ты мертва, наконец, мертва», а у нас наоборот. Впору мне читать из Жуковского: «Ах, Светлана, где твой милый? Где твой свадебный венец? Дом твой — гроб, жених — мертвец!»

Галя вздрогнула от неожиданности, когда Никита взметнулся со стула. Чай расплескался, потек по клеенке дымящейся струей.

— Ты шо городишь? — заорал он на нее с яростью, некрасиво перекашивая рот, едва не брызгая слюной. — Какой мертвец?

— Никита, ты обиделся? — Галя отодвигалась — вроде бы затем, чтобы разлившийся чай не закапал ей юбку, но на самом деле — подальше от этого человека, которого ей было уже трудно называть прежним именем. — Я не хотела сказать ничего плохого! Просто ты сегодня такой заторможенный… будто мертвый… Прости, если это задело тебя…

Неизвестно, чем кончилась бы эта сцена, если бы со стороны калитки не донесся заливистый трезвон бронзового колокольчика. Радуясь постороннему вмешательству (по крайней мере, что касается Гали, она могла с уверенностью это утверждать), оба выбежали за пределы дома.

— Галя, ты еще здесь? — послышался из-за забора знакомый голос; в просвете между штакетинами мелькнул красный платок.

— Иду, Жанна, иду!

Галя заглянула в глаза Никите. Здесь, при дневном освещении, его лицо на миг показалось ей прежним. И то, что разыгралось в доме, она готова была принять за тягостный сон.

— Я ухожу, Никита. Извини, если что-то получилось не так. Прошло много лет, мы отвыкли друг от друга.

— Ладно, чего там. Ты тоже извини…

У калитки Галя еще раз внимательно всмотрелась в этого человека, о котором вспоминала столько времени для того, чтобы снова потерять.

— Ругай меня, если хочешь, — торопливо сказала Жанна, уведя Галю из пределов слышимости Никиты, который не спешил возвращаться в дом. — Только я почему-то ужасно за тебя испугалась. Никита такой странный стал в последние дни! Думаю, вдруг он тебе что-то нехорошее сделает? Решил, что в тебе причина всех его бед. Мужики — они ведь всегда с придурью, а сдвинется в голове какой-нибудь винтик— и вовсе привет родителям! Ты не смейся, наука доказала, что девяносто девять процентов мужчин — маньяки… то есть я хотела сказать, девяносто девять процентов маньяков — мужчины…

— Спасибо, Жанна. — Галя искренне обняла бывшую врагиню, которая неожиданно превратилась в подругу. — Ты мне действительно очень помогла. Может быть, спасла.

— А что Никита правда настолько плох?

— Не знаю, Жанна. Не могу сказать. Но что очень странный, это точно.

20 февраля, 15.10. Александр Турецкий

— Ну что, Слава, — Турецкий хлопнул по плечу Грязнова с таким видом, будто им сообщили какую-то чрезвычайно обнадеживающую весть, — давненько нас не приговаривали к смертной казни, как по-твоему?

Вячеслав Грязнов, почесывая за ухом, пробурчал нечто невнятное, однако не слишком оптимистичное. Шутить на эту тему его как-то не тянуло. Однако Турецкий не оставлял его в покое:

— Что, испугали тебя? Поджилки-то дрожат?

— Отстань. — Грязнов проявил способность к членораздельной речи. — Какие поджилки? Где они вообще у человека помещаются, эти поджилки? Дрожать не надо. А вот осторожность проявить никогда не помешает.

— Осторожность — это точно, не помешает, — одобрил Турецкий. — Наша осторожность' заключается в том, чтобы изловить Сапина, пока он не наделал дел.

— Что же это значит, — обиженно, словно кто-то его подвел, пробормотал Слава Грязнов, — оказывается, Сапин такой крутой, а мы и не подозревали?

— А мы и не подозревали, — эхом повторил Турецкий, думая о своем.

Из-за грозящего покушения действительность для них окрашивалась в мрачные тона. Направляясь в сочинскую прокуратуру по многолюдным улицам, они старались не отделяться от сопровождающих лиц и держали оружие наготове.

— Чего вы, ребята, волнуетесь? — успокаивал московских друзей сопровождавший их генерал-майор милиции Станислав Вешняков, начальник ГУВД Сочи. — Неужели думаете, этот ваш Сапин попытается вас подстрелить здесь, в такой толпище народа? Его повяжут в один момент!

— На толпу он и рассчитывает, — возражал Турецкий. — Выстрелы и наши трупы вызовут панику, в суматохе он улизнет.

— Да какие трупы? Что вы, прямо, будто сговорились! Стреляете, должно быть, неплохо?

— Но ведь и Сапин — снайпер!

Однако жизнерадостному Вешнякову удалось несколько развеять окружающий мрак. В конце концов, что такое жизнь человека, отстаивающего закон, как не вечная угроза покушения! Но и обычный человек, который видит преступников только в криминальных новостях по телевизору, так же подвержен смерти, как и тот, кто ежедневно рискует жизнью; выйдя из дому, он не может быть уверен, что не попадет под машину или на рельсы метро, что на него не свалится балкон аварийного дома, что… перечень причин внезапной смерти неистощим! Это не значит, что нужно игнорировать предупреждения или разгуливать под аварийными балконами, но и пребывать в мрачном настроении из-за того, что опасности существуют, вряд ли целесообразно.

— Все мы, кто ходит по земле, приговоренные к смерти, — пустился в философские рассуждения Вешняков, — только срока исполнения своего приговора не знаем. А приведет его в исполнение наемный киллер, рак желудка или бацилла какая-нибудь зловредная — какая, к чертям собачьим, разница! Вся наша жизнь, если на нее как следует, непредвзято, посмотреть, не что иное, как отложенное убийство…

— Отложенное убийство? — задумчиво повторил Турецкий. — Красиво ты это выразился. Молодец, Стае.

19 февраля, 14.32. Семен Воронин

Время в замкнутом помещении подвала изменило свой ход. Часы пленников продолжали идти, но отсутствие солнца делало понятия дня и ночи, вечера и утра иллюзорными, не имеющими отношения к той действительности, которая освещалась скудной электрической лампочкой в шестьдесят свеч. Как-то вспоминались эксперименты, х> которых Семен Валерьянович, не получается вспомнить, то ли читал, то ли слышал по телевизору. Группу людей помещали безо всяких приборов для определения времени в замкнутую среду с искусственным светом, куда не доносились звуки извне, и время от времени наблюдали за ними. Оказалось, такие добровольные заключенные установили для себя режим, отличающийся от обычных суток, которые состоят из двадцати четырех часов: в их сутках было часов двадцать восемь, а то и тридцать. И вот сейчас Семену Валерьяновичу, оказавшемуся не по своей воле участником схожего эксперимента, представлялось, что сутки действительно изменились. Они то растягивались, то сжимались. Семен Валерьянович и Гарик засыпали непроизвольно, а засыпали, когда хотели: все равно заняться больше было нечем. Лишенный внешних раздражителей мозг генерировал сны.

И снова Семен Валерьянович проявил волю. Положение старшего и более сильного вынуждало его командовать — во имя спасения внука, ну и себя тоже. Ведь если его не станет, Гарику придется очень плохо одному.

— Гарик, — спросил он, — на тебе ведь те часы, что мама подарила тебе на день рождения?

— Да, те самые.

— Там, кажется, есть будильник?

— Да, будильник, подсветка, число…

— Число тоже пригодится, но будильник сейчас для нас важнее. Нам нужно здесь как-то размечать время. А то мы ползаем сонные, как зимние мухи. То ли бодрствуем, то ли спим на ходу…

Это решение Семен Валерьянович принял не сразу. Поначалу, когда это пришло ему в голову, он подумал: что плохого в том, чтобы постоянно спать? По крайней мере, когда спишь, не думаешь о том, что с тобой происходит что-то ужасное. Но, с другой стороны, забыть об ужасной действительности не получалось даже во сне, и сны получались суматошными и беспокойными, после которых встаешь еще более усталым, чем лег. Нет, то, что им нужно, — четкое разделение сна и бодрствования. А во время бодрствования нужно чем-то заниматься… хотя бы тем же подкопом. Почему Гарик забросил его?

Но это были мысли на перспективу. Ближайшее, что требовалось сделать, — вернуть себя в рамки нормальных общечеловеческих двадцати четырех часов.

— Значит, вот что, Гарик, — рассуждал Семен Валерьянович, — отныне нам предстоит подъем в семь часов утра…

— Так рано? Я даже в школу в семь утра не встаю.

Это и правда: незачем. Школа во втором дворе от дома Ворониных-Сокольских. Даже если очень долго собираться, а потом тащиться нога за ногу, за пять минут добраться успеешь. Розовое, едва прогретое солнцем утро, покачивание ранца за плечами, голоса друзей… Как бы он сейчас им обрадовался! Не только им, даже директору школы; да если уж на то пошло, даже учительнице биологии, которую он терпеть не мог. Придется ли Гарику когда-нибудь еще войти в школьный двор? Эх, что же это за напасть такая, в которой даже школу вспоминаешь, словно потерянное счастье?

— Совсем не рано. Потому что ложиться мы будем в девять вечера. Согласен?

— Ну а что еще тут делать? Телевизор смотреть? — И тут до Гарика наконец-то дошла идея: — Дедушка,

а зачем нам этот распорядок дня? Опять, как в концлагере у Виктора Франкла, чтобы не опускаться, да?

— Ты правильно все понял, — постарался улыбнуться Семен Валерьянович. Лучше бы не пытался: судя по отражению в расширившихся глазах внука, улыбка получилась так себе. Мало похожа она, должно быть, на его прежнюю улыбку, но ничего не поделаешь: когда сидишь в подвале, грязный и оголодавший, а над головой у тебя жрут и пьют довольные похитители, и такая попытка улыбнуться — достижение. — И еще нам надо придумать, чем мы будем заниматься днем.

— А чем тут можно заниматься? Журналы мы все перечитали…

Перерывая подвальный хлам, дедушка и внук обнаружили стопку проплесневевших журналов «Огонек» за девяностый — девяносто первый год. Их проросшей плесенью информации хватило ненадолго, и они не удовлетворили вкусов узников. Особенно «приятно» было им читать глубокомысленные рассуждения какой-то правозащитницы о том, что уголовники не так плохи, как может показаться: эти люди имеют свой кодекс чести, а со временем, когда советская партийная элита уйдет со сцены, займут их место по праву сильного, содействуя процветанию страны… Тьфу ты! Эту статью пустили на туалетную бумагу в первую очередь.

— Всегда есть чем заняться. К примеру, навести порядок здесь, в комнате…

— В бандитском подвале? Значит, на бандитов работать?

— В данный момент, Гарик, это не бандитский подвал. Это наша комната, наше, пусть даже временное, жилье. Где бы человек ни очутился, он не должен жить, как свинья.

— Заметано, — со вздохом признал Гарик.

— У тебя даже лексика бандитская стала, — поучающе заметил Семен Валерьянович. — У стен, что ли, набрался таких слов? Что это еще за «заметано»?

— Ничуть не бандитское, обычное слово. Все так говорят…

— Все? — вознегодовал Семен Валерьянович с яростью, поразившей его самого. — А ты что, хочешь быть всегда как все? Эти молодые люди, которые нас в подвале держат, тоже, наверное, сказали бы: «А мы ничего плохого не делаем, мы — как все. Все грабят — и мы грабим, все заложников захватывают — и мы захватываем…» Это страшно — быть как все!

— Чего ты кричишь? — возмутился в ответ Гарик. — Чего ты на меня взъелся из-за одного слова?

— Смотря какого слова!

— Какого бы ни было, что ты на меня кричишь? Кричишь-то ты на меня чего?

— Потому что я обязан тебя воспитывать! А ты обязан меня слушаться! Потому что я старше и умнее! Да-да, если бы ты меня послушался, мы бы здесь не сидели…

Произошла ссора — закономерная ссора, выражение тоски и загнанности двух запертых в клетку родных, любящих друг друга людей. Ни с кем мы не ссоримся так всепоглощающе, как с теми, кого любим. В таком случае каждому непременно хочется, чтобы другой принял его точку зрения — как же иначе, если это родной для тебя человек, все равно что ты сам! Но другой добивается того же, и, при несовпадении точек зрения, можно ни до чего не доспорить — как это обычно и бывает. Узники уже сами понимали, что спорят из-за ерунды, но именно эта ерунда и досаждала. Гарик покраснел, разгорячился. Губы Семена Валерьяновича приобрели сизый фиолетовый оттенок, непослушными деревянными пальцами он попытался расстегнуть рубашку, не смог, дернул посильнее, и верхняя пуговка, пришитая руками Ларисы Васильевны, отскочив, ускакала в дальний угол.

— Дед, — встревоженно понизил голос Гарик. — Дедушка, дедушка, что с тобой?

Теперь он суетился вокруг старика. Испугавшись за его больное сердце, словил похолодевшую руку, попытался дилетантски нащупать пульс, ничего с непривычки не нащупал и испугался еще сильнее.

— Дедушка, тебе плохо? Очень плохо, да? Сердце болит? Я сейчас их позову! Крикну, что нужна помощь. Пусть принесут лекарства, ты только скажи, что нужно. Дедушка-а!

— Перестань, перестань, Гарик! — Тяжело дыша, Семен Валерьянович медленно приходил в себя. Сердце громко стучало о ребра, но не болело. — Со мной все в порядке, ничего не болит. Вот видишь, сегодня я повел себя хуже маленького. И почему я правда на тебя взъелся?

— Это все они, дедушка. Помнишь, ты сказал в самом начале? Это они во всем виноваты, мы не должны обвинять друг друга.

— Ты прав, Гарик. И я был прав, когда это сказал. Давай не будем ссориться.

Семен Валерьянович тяжело опустился на пол, на обломок фанеры, который служил для них стулом, и подумал, что, если еще немного посидит на земляном полу, не миновать ему воспаления седалищного нерва. Подумал мимоходом, как если бы речь шла о ком-то другом. Воспаление седалищного нерва, сердечный приступ — все эти неприятности, значимые в будничной жизни, сейчас производили впечатление полной чепухи.

— Давай. Хочешь, я отыщу твою пуговицу? По-моему, она под шкаф закатилась.

— Не ищи, не надо. Зачем мне пуговица? Как я ее пришью? У нас нет ни иголки, ни нитки.

Гарик примостился возле деда, вынудив его слегка ужаться на куске фанеры. Растерянные тем, что опять сорвались, поссорились, они сидели, прижавшись друг к другу, молчаливо и медленно мирясь.

19 февраля, 11.28. Сотрудники агентства «Глория»

Следующее общее собрание глориевцев проводилось по горячим следам. Обсуждали увиденное на вечере в ресторане «Морская свинка», обменивались предположениями и гипотезами, честно докладывали, кто какую информацию и от кого успел разузнать.

— Больше всех отличился… — точно телеведущий, завопил Денис.

Послушно купившись на его паузу, все раскрыли рты.

— Макс! — завершил директор агентства «Глория». Все присутствовавшие были ошеломлены, а особенно сам герой торжества. Впрочем, ликования от Макса не дождались.

— С чего это? — вознегодовал он. — Когда это?

— Ну как же! Ты сумел в считанные минуты обаять Зою Барсукову и ее супруга. Не скромничай, я сам наблюдал: Зоя с тебя глаз не сводила, Геннадий Барсуков дважды пожимал руку. Они пригласили тебя в гости?

— Допустим, пригласили. Заходите, сказали, в любое удобное для вас время, только предупредите по телефону… Вот, телефон дали. А что?

— Ничего. Ты гений разведки, Макс.

— Ничего подобного! Геннадий Барсуков — филателист, мы с ним познакомились на выставке редких марок в Историческом музее. Потом он у меня консультировался. Так что интересы исключительно профессиональные, ничего личного.

— Будет личное, дорогой ты наш компьютерный гений! Как директор «Глории» и — подчеркиваю, не забывайся, чудище, — твой начальник, даю тебе ответственное задание. Ты должен войти в эту семью и разузнать все, что можно, о Зое и ее брате. Связи с Сапиным. Любовницы или жены Сергея Логинова. Где может скрываться воровской общак…

— Постой, постой! — запротестовал Макс. — Это не моя специальность.

— Ты же у нас гений информации!

— Но я же информацию получаю по компьютеру, а не вживую. Шпионского ремесла никогда не пробовал.

— Вот заодно и попробуешь. Сотрудник частного охранного предприятия как-никак.

— Я растеряюсь! Я всё вопросы забуду!

— Не переживай, мы их с тобой отрепетируем.

— Я не понимаю, что на мне, свет клином сошелся? Пусть пойдет Агеев, он шустрый.

— Пойми ты, гроза Интернета: у тебя уже получилось войти в круг барсуковских знакомых. Со стороны Агеева это будет неестественно. Так что не комплексуй: ты должен справиться.

— Должен?

— Обязан! Сгруппируйся — и вперед. Во имя выполнения задания будь готов пойти на что угодно.

— Например, на что?

— Например, постарайся стать любовником Зои. Разговоры в постели, то-се, в общем, какая женщина после этого не разговорится?

— Ты что! — содрогнулся Макс. — Я — и Зоя? С какой стати я должен становиться ее любовником?

— С такой стати, что она блондинка. Помнишь наш разговор перед вылетом в Сочи?.. Вот то-то же! А что ты имеешь против мадам Барсуковой?

Макс много чего имел против Зои — по крайней мере, то, что он успел услышать о ней на Хостинском рынке, которым она заправляла железной рукой. Конечно, это одни разговоры, доказательств не было ни малейших… Но если бы доказательства были, не пришлось бы ему, поддаваясь на уговоры Дениса, жертвовать собой.

— Она старше меня.

— Так тебе ж с ней не детей плодить.

— Она злая… Она вообще не в моем вкусе!

— О вкусах будешь в ресторанах спорить, — брови Дениса сдвинулись, — когда вернешься домой. А сейчас перед нами, между прочим, поставлена задача: разыскать заложников, которых вот-вот изрубят на мелкие кусочки. Если, чтобы предотвратить смерть Ворониных, потребуется оттрахать не только Зою, но и Геннадия, и его альбом с марками…

— Кляссер, — не удержался, чтоб не поправить, Макс. — Альбом с марками называется кляссер.

— И кляссер, и Геннадия, и всех членов барсуковско-логиновской семьи — одним словом, сделай это и не чирикай. Тебе деньги платят не за просто так.

Макс насупился: по его убеждению, напоминание о деньгах было здесь неуместно. Его брали в «Глорию» как компьютерщика: в заключенном договоре речь шла об использовании мозгов, а на его член «Глория» контракт не заключала. Но Денис, не обращая внимания на его насупленный вид, переключился на другие вопросы, полагая, что если Макс ничего не возразил, значит, дело в шляпе: молчание — знак согласия.

И, несмотря на некоторую грубость, он был прав. Потому что Макс действительно решил согласиться.

20 февраля, 21.49. Валерий Воронин

— Все бесполезно, — сказал Валерий Семенович.

И то, что эта реплика исходила от ее супруга, который еще час назад безукоризненно держался у себя в мэрии, а вот сейчас, придя домой, вместе с пиджаком сбросил с себя и свою сверхчеловеческую выносливость; и весь его вид — постаревший, с нижней губой, выпятившейся так, словно он собирается заплакать, — все это ввергло Алену Борисовну в такую растерянность, что она даже не сразу смогла возразить и только слушала жестокие слова:

— Все бесполезно. Я не верю, что когда-нибудь увижу Гарика и папу. Да, они дали мне поговорить с ними, но живыми они их не выпустят. Похитители никогда так не поступают. Их основное условие — деньги вперед. Они получат деньги, а потом убьют заложников.

— Пока не убивают, по крайней мере, — замороженно произнесла Алена. Теперь они с мужем поменялись ролями: он терзался от горя, она выступала как спасительная жилетка. — Ты же разговаривал с ними, ты слышал их голоса…

— Голос Гарика. Он сказал «мы с дедушкой», или просто «мы», не помню, из чего я заключил, что папа все еще жив. Но я боюсь, все могло измениться. Ты же помнишь, у него больное сердце…

— Валерочка, тише, пожалуйста. Лариса Васильевна услышит, а она у нас тоже не слишком здоровый человек.

— Какой смысл говорить тише? Алена, все равно все мы должны подготовиться, привыкнуть к этой мысли. Мы уже лишились и папы, и Гарика. Скорее всего, нам даже не придется их похоронить…

— Замолчи! — прикрикнула на него Алена Борисовна. Без косметики, кое-как причесанная, с красными от бессонниц и слез глазами, она сейчас из беспомощной женщины превратилась в воительницу. Она и была воительницей: она защищала остатки своей семьи. Если придется потерять еще и мужа, который вязнет в своем горе, точно муха в варенье, это будет конец всего. Нет, она не допустит! Пусть Валерий лучше сердится, а не горюет. — Замолчи, Валерий! Давно ли ты меня упрекал за то, что я впадаю в истерики, мешаю работать людям из «Глории»…

— Да, я действительно тебя тогда упрекал. И сейчас прошу прощения за это. Ты была совершенно права. «Глория», «Глория», эта хваленая «Глория»! Я что-то не вижу, чтобы они что-то сделали…

— Они нас охраняют!

— Ну пока не видно, как они нас охраняют, потому что на нас никто не нападал. Но я им плачу еще и за то, чтобы они нашли наших родных! И, позвольте спросить, где результат? Результата я не вижу! Я вижу одни лишь нелепые версии… наподобие той, что Гарик зачем-то уехал играть в теннис. Разве я не знаю моего сына? Мой сын не умел играть в теннис! Я никогда не видел у него теннисных ракеток! Откуда бы они взялись? Нет, они все перепутали! Таксистка везла совсем другого мальчика.

Алена Борисовна смотрела на мужа неожиданно растроганными глазами.

— Валерочка, — сказала она, — вспомни, ведь Гарик просил у нас разрешения заняться спортом.

— Да! И я ему не позволил, потому что в его годы нужно учиться, а не заниматься дрыгоножеством и рукомашеством.

— Но ты понимаешь, Валерочка, он мог бы втайне от нас…

— Неужели ты думаешь?..

— Ну да, конечно, и дедушка мог быть на его стороне. У них всегда были свои секреты…

Алена Борисовна протянула мужу какой-то белый круглый ворсистый предмет, в котором мэр Воронин узнал теннисный мячик.

— Это я нашла в шкафу Гарика, среди нижнего белья.

— Значит, они были правы… Но тогда… Ну пусть они только вернутся, особенно Гарик! Я им все выскажу! Безобразие, разбаловали мальчишку! Уж я им задам перцу…

Алена Борисовна смахнула слезу теннисным мячиком. Прикосновение этого нежного пушистого предмета почему-то утешало. В нем было что-то детское, то, что связывалось в ее представлении с плюшевыми игрушками, с мягкостью вязаных костюмчиков, из которых ее сын давно вырос, но которые всегда памятны матерям. Когда у выросших сыновей все хорошо, эти пустяковые напоминания о том, что когда-то эти сильные мужчины были младенцами, выглядят умилительно; когда сын гибнет, не успев стать мужчиной, они превращаются для безутешных родителей в вечные орудия пытки. Но ведь Гарик жив! Да, конечно, он жив! Пока она не видела его мертвым, у нее остается надежда…

— Да, обязательно, обязательно выскажешь. Обязательно. Пусть только они вернутся. Ничего другого я не хочу.

20 февраля, 12.30. Тарас Слесаренко

Согласно канонам уголовно-приключенческого жанра, на свободе непременно обязаны оставаться самые ловкие, сильные и хитрые преступники, чтобы тем увлекательнее было потом положительным героям их ловить. В случае с уцелевшими останками «Хостинского комплекса» это было и так, и не так. Каноны соответствовали действительности в том, что касалось самого Зубра, главного действующего лица, режиссера злодеяний, постоянно остающегося за ширмой. Однако в том, что касается второстепенных персонажей, всякой мелкой сошки, отлаженная схема не работала. Зубр лишился своих лучших помощников, которых он активно задействовал и которых вследствие этого оказалось легче изобличить Грязнову с Турецким. Остались худшие — те, которых Зубр на серьезные дела не посылал не потому, что берег, а потому, что не был уверен, сделают ли они все, как надо. Однако теперь, когда выбирать не приходилось, и они, неожиданно для себя, оказались на переднем крае.

Одним из таких был Тарас Слесаренко по прозвищу Бубен. Кличка указывала на то, что ее обладателю не удалось высоко продвинуться в воровской иерархии[2], и в дальнейшем, по-видимому, это ему не светило. Помимо физической силы, которую отметил в нем Зубр, наблюдая за тренировками крутых парней в своем спортивном центре, иными достоинствами он не обладал. Чаще всего Зубр посылал Тараса за алкоголем. Сейчас требовалось послать его за деньгами — за крупными деньгами. Двести тысяч долларов, не кот нассал!

— Смотри, Тарасик, — наставлял Зубр подчиненного, — сделай все, как я тебе говорю. Будь внимателен к мелочам, не упусти чего-нибудь.

— Ах-ха! — с готовностью кивал Бубен, внимая словам хозяина с полуоткрытым ртом, и каждая черта его лунообразной физиономии отражала напряженное стремление исполнить все, что скажет Зубр. Он напоминал ученика восточного мудреца, который ничего не понимает в словах учителя, но именно потому умрет, но исполнит, потому что за их непонятностью скрывается возможность просветления. Зубр иногда почитывал популярные брошюрки, путеводители по учениям Индии, Японии и Китая, и в целом роль гуру ему импонировала. Но только не сейчас. В данный момент он предпочел бы поменьше повиновения и чуть больше понимания. Однако делать было нечего: приходилось иметь дело с доступным ему человеческим материалом.

После того как Тарас Бубен с превеликими страданиями повторил инструкции четыре раза — два из них накануне, на сон грядущий, два с утра, — Зубр кое-как поверил, что подчиненный справится, и отпустил его на задание, распорядившись, чтобы верный Шнурок его подстраховал.

Задание было, в общем, несложное: на улице Советской в основании фонаря возле магазина «Вий» (вообще-то он назывался, по имени улицы, «Советский», но все буквы, кроме «в», «й» и частично «и», были замазаны во время ремонта так долго, что, открывшись, он тотчас удостоился от местных жителей названия «Вий») будет оставлен ровно в 12.30 продолговатый пакет в оберточной бумаге. Ровно в 12.32 Бубен, якобы прогуливаясь по улице и нацеливаясь на продукты в витрине «Вия», должен как ни в чем не бывало забрать этот пакет и передать Степе Шнурку, который уже лично передаст его Зубру. Все. Без кулинарных изысков.

— А то ж! — бодро, едва не отдавая честь, но вовремя вспомнив, что к пустой голове руку не прикладывают, ответствовал Бубен.

Он был парнем веселым и, в общем, не злым: главным недостатком, позволившим ему с легкостью идти на преступления, стало отсутствие фантазии, которое не позволяло Бубну поставить себя на место другого человека. Это именно он предложил заключенным в подвал Ворониным справлять нужду на пол: не для того, чтобы окончательно подавить их и деморализовать — для того, чтобы ставить такие цели, нужна хотя бы определенная хитрость, — а просто потому, что смерть как не хотел отягощать себе жизнь поисками какого-то приемлемого для обеих сторон выхода. И так во всем! Тарас всегда и везде шел по линии наименьшего сопротивления. Сказал ему учитель физкультуры, что с его данными неплохо бы заняться спортом, — он отправился в спорткомплекс. Предложили в спорткомплексе войти в братство настоящих парней, которые потрошат лохов, — и это предложение принял, не задумываясь. Потому что одно он усвоил из опыта: чем меньше он думает, тем лучше получается. Хотя бы одно это усвоил…

По крайней мере, Бубен был добросовестен и, выучив назубок наставления Зубра, считал, что отменно подготовлен к заданию.

… В то время как Бубен уперто заталкивал в свой позванивающий от пустоты бубен инструкции, к операции на Советской готовилась и другая сторона. Сотрудники агентства «Глория» и работники местной милиции действовали сообща.

— Как только он возьмет пакет… — разъяснял Денис стратегию и тактику.

— Я арестую его! — вскакивал пылкий Гиви.

— Как же, — иронизировал Денис, — арестуем и ничего не добьемся. А тем временем его начальник, не получив денег, впадет в раж и откромсает у заложников важные части тел. На такие задания посылают всякую мелочь. Нам нужно, чтобы он нас вывел на рыбу покрупней. В идеале, мы должны установить через него, где скрываются заложники. Поэтому, очень прошу, будьте все предельно осторожны! Не спугните его! Речь идет о жизни старика и ребенка!

Гиви послушно наклонял голову, но его сливоподобный нос по-прежнему выражал недоверие к московским горе-специалистам, которые прилетели в Сочи за чертову прорвищу километров, чтобы втюхи-вать непроверенные методы работы взамен надежных, оправдавших себя. Денис вздохнул, покоряясь тягостной судьбе. Да, он, выходец из Барнаула, ныне москвич, да, за месяц своей работы он получает деньги, которых тот же Гиви не видит и за год, но его требования совершенно справедливы! Он хочет не зря получать свои деньги и — в конце-то концов! — хочет, чтобы обоих Ворониных вернули мэру в целости и сохранности. А поэтому он не будет рисковать их жизнью и здоровьем. И добьется, чтобы другие не смели рисковать.

Короче, присутствие Гиви на месте, конечно, было необходимо — на всякий пожарный. Но роль ему предназначалась скромная, бессловесная. Ваш номер восемь, вас после спросим.

Главная — хотя и тоже бессловесная — роль отводилась второму асу наружного наблюдения, Севе Голованову (пальму первенства в этом сыскном виде спорта уже который год держал Филипп Агеев). Он должен будет не спускать глаз с человека, который достанет приметный пакет из столба, и «пасти» его, пока он не выведет на след.

Бубен даже не поднял голову, чтобы как следует рассмотреть вывеску «Вий», приобретшую в последнее время такую популярность, что владельцы магазина всерьез подумывали о перемене названия. Он, сглатывая безудержные слюни, созерцал витрину. Особенным вниманием с его стороны пользовалась сырокопченая колбаска, на разрезе празднично-красновато-розовая, со скупой качественной слезой. Тарас Слесаренко обожал плотно подзакусить, каковой возможности он был лишен перед выходом из дому вследствие общего мандража. Ну, теперь мандраж позади, пакет в кармане, и можно с чистой совестью купить, чего душа пожелает. Чего его душа пожелает, Тарас пока не знал: подобно многим простым людям, он привык, чтобы ему советовали, чтобы все решали за него. Он тяготился необходимостью выбора, даже когда речь шла о колбасе. День был прохладный, с серым ветром, бросающим в лица прохожим колючую пыль, но Тарас ни на что не обращал внимания. Приклеившись к «виевскому» сырокопченому батону, он уплывал мыслями во что-то неопределимое, но, должно быть, отрадное. И имел на это полное право: сказано было: забрать пакет в 12.32 — он и забрал, а во сколько вернется, сказано не было.

Уткнувшийся носом в витрину Бубен даже не подозревал, какие вокруг него кипели страсти. Первой из жертв страстей был Степа Шнурок, который чуть ли не бил копытом, торопясь получить пакет, однако опасавшийся подходить к Бубну на глазах всей улицы, где они были, как на выставке. Волновались также и сотрудники органов правопорядка. В тупости Бубна они подозревали особую уголовную сверхизощренность.

«Он что-то заподозрил, — говорил себе Голованов. — Какого хрена он тут топчется? Кого-то ждет? Или уже успел избавиться от пакета? Нет, не мог, мы бы заметили… А, догадался! Он заподозрил слежку и наблюдает в витрине магазина за отражением: не появится ли кто-нибудь сзади него? Неглуп, голубчик… Ну да мы тебя переплюнем. Когда-нибудь ты ведь все равно сдвинешься с места… Ведь сдвинешься, а? Ну сдвигайся! Пошел, пошел!»

Бубен никак не реагировал на головановские мысленные заклинания. Вдоволь посозерцав сосиски, колбасы и железные банки с болгарскими голубцами (единственная деталь, наводившая на мысль о тех временах, когда магазин с полным правом назывался советским, потому что никаких других не было), он совершил-таки шаг… в сторону входа в магазин. Он окончательно остановился на той колбасе, которую заприметил с самого начала благодаря ее добротной розоватости. Кто-то тронул Тараса за плечо, и он рванулся, как норовистый конь.

Это был все тот же оперативник Гиви Бедоидзе. У него шалили нервы. Послав далеко и надолго все оперативные соображения, он видел одно: объект наблюдения ведет себя не так, как рассчитывали! Объект наблюдения сейчас уйдет! Сейчас он его остановит и спросит… что угодно, хотя бы «Который час?». А потом покажет удостоверение.

Таких разных людей, как Тарас Слесаренко и Гиви Бедоидзе, объединяла одна незадача: они не умели ставить себя на место других. Бедоидзе не учел, что нервы Тараса тоже напряжены. Мандраж, чуть-чуть отпустивший его после выполнения задания, внезапно явил себя с полной силой. «Зубр… колбаса… пакет… мамочки!» Весь этот сыр-бор, хотя, возможно, не в таком порядке, пронесся через мозги Бубна, как будто шумная стая ворон, пугая и бранясь, влетела ему в одно ухо и вылетела через другое. В голове стало пусто, осталась лишь одна мысль: «Бежать!» И он побежал, совершив в сторону от Бедоидзе прыжок, за который в другой обстановке удостоился бы золотой медали, выскочил на проезжую часть. Советская в последнее время стала довольно оживленной улицей, но пешеходы и водители здесь друг другу не мешали. Вплоть до сего дня…

Тарас Слесаренко лежал, полускрытый капотом случайного автомобиля. Его голова была сплюснута передним колесом.

Дальнейшая судьба денег была пока что неясна. Однако не надо было обладать способностями прорицателя, чтобы предвидеть: в руки Зубра они еще долго не попадут. Если попадут вообще.

21 февраля, 14.01. Всеволод Голованов

Если, в соответствии со словами Пьера де Кубертена, спорт — это мир, то этот малый мир, как и большой, состоит из более мелких подразделений: узких, но увлекательных мирков. Теннис — ранее скромный вид спорта — в последнее время кичливо разросся до того, словно действительно претендует на звание целого мира, населенного элегантными красавицами в символических юбочках, уверенными в себе, но не чрезмерно мускулистыми мужчинами, а также тренерами обоего пола, давно вышедшими в тираж, однако не утратившими великолепной формы и прежних навыков. Все одеты в белое, все напористы и стремительны. Раса новых суперлюдей! Неудивительно, что теннис притягивает к себе представителей элиты.

Это на поверхности. А внутри — сколько драм, сколько крушений! Ровно столько же, сколько во всем остальном, неспортивном, мире. Не больше и не меньше…

Немедленно после того, как были получены сведения, что старик и мальчик направлялись к теннисным кортам, Голованов взял теннисных тренеров и их клиентов в оборот. Оказалось, что мальчика, подходящего под описание Гарика Воронина, теннисисты не запомнили — очевидно, в согласии с;о словами родителей, он еще не успел заняться этим видом спорта. Однако, тщательно рассмотрев фотографию, знаменитый тренер Эмилия Витальевна Бабиченко, ради разговора с частным сыщиком оставившая в покое перспективную рыжую девочку, которая тотчас принялась грызть глянцевое краснобокое яблоко, окликнула кого-то через корт:

— Хроник, иди сюда! Посмотри: не этот случайно мальчик устраивался к Михайлову?

Окликнутый приблизился, все еще зажав ракетку в узловатой ручище. На хроника он не был похож и выглядел вполне здоровым.

— Имечком родители меня наградили сложным — Кронион, — пояснил он в ответ на невысказанное головановское недоумение. — Вот теперь и зовут кто во что горазд: кто Кроником, кто Хроником…

— А вам как больше нравится?

— Ну хотя бы Крон. Оно как-то смахивает на английский лад.

— Вот и отлично, Крон. Посмотрите: вы узнаете этого мальчика?

Человек со сложным именем не любил скоропалительных решений. Это явствовало из того, как тщательно он держал перед собой фотографию, аккуратно удерживая ее за края, как рассматривал ее, то отдаляя, то приближая. Эта последняя фотография Гарика Воронина была сделана в гостях, по случаю дня рождения одного из его школьных друзей. Предъявил Голованов и другую фотографию, официальную, где Гарик в белой рубашке смотрит в объектив, но та, первая, по мнению родителей, была выразительнее и живее. На ней Гарик был больше похож на себя: подвижное лицо с сияющей улыбкой, каштановые кудерьки над крутым лбом…

— Точно, именно тот мальчик, — наконец безапелляционно изрек Кронион. — Михайлов ему именно на пятнадцатое назначил.

— Могу я говорить с Михайловым?

— Нет, не можете. Он сейчас дочурку какого-то «нового русского» теннису учит. Лично, в его апартаментах. Не станет же будущая звезда рядом с плебеями на корте прыгать!

Кронион неодобрительно хмыкнул. Надменное отношение со стороны богатеев его душевно коробило.

— Значит, с Гариком Ворониным он ни разу не занимался?

— Нет, пятнадцатого-то февраля он на корт вышел. Правда, ненадолго: мелькнул и исчез. Я так понял, он этому Гарику, если вы его так зовете, устроил от ворот поворот. Ну конечно, деньги все перевесят! Никаких способностей не надо: если бабули в толстом загашнике, то все, полный атас!

Ракеткой Кронион хлопнул себя по колену, такому же узловатому, как и кисть руки, с выступающей коленной чашечкой.

— Вы знаете фамилию заказчика, который пригласил Михайлова к себе домой?

— Нет. Мне ни к чему. Чужие заказы перебивать не собираюсь. Только странно мне, что пригласили именно Михайлова. Вы не подумайте, что я за глаза поклеп на него возвожу, только тренерские его достижения остались в прошлом. Вот уж года два, а то и больше, случайными заказами перебивается. Поэтому, кстати, ваш мальчик на него клюнул: он ведь недорого берет… Это наша местная тайна, но если вы сыщики, значит, вам надо знать. Так что, кто бы ни был «новый русский», что для своей дочки Михайлова потребовал, в современном состоянии тенниса он не Копенгаген.

— А кто с ним договаривался, вы видели? Помните? Описать сможете?

— Чего там описывать? Типичный браток, пальцы веером, златая цепь на дубе том… Нет, ну конкретно цепи я не помню, но общий вид такой. В общем, мы с вами друг друга поняли.

— А Михайлов больше ничего вам не рассказывал об этом заказчике?

— Сказал только, что тот ему даже и аванс выдал. Приличный, в долларах. Никита воспрянул духом. Хотел на радостях выпить — ну это вторая из маленьких тайн нашего скромного общества, — но решил: теперь ни-ни! Не хватало еще лишиться работы, за которую так хорошо платят!

19 февраля, 21.41. Галина Романова

Когда Галя Романова после трудного рабочего дня уединилась у себя в комнате, чтобы привести себя в порядок… Нет, не совсем так: надо было знать дом тети Сони, чтобы отдавать себе отчет, что уединиться здесь не удастся ни при каких обстоятельствах. Только-только Галя успела принять душ и вымыть голову, как до ванной бодро докатился трезвон, служащий отличительным признаком прибытия отпрыска-наркомана, вследствие чего старшему лейтенанту Романовой, как бедной родственнице (каковой она, по существу, здесь и являлась), пришлось спешно впрыгивать в тапочки и халат, накручивать на мокрые волосы полотенце и ретироваться в свой ненадежный бастион. От двоюродного братца, в чью одурманенную голову могло забрести все, что угодно, ее отделяла всего-навсего хлипкая дверь с простенькой задвижкой, державшейся на честном слове и на двух гвоздях, из которых один наполовину выдернулся и скривился. Если наркоман захочет пообщаться с заезжей сестрицей, ему для этого достаточно закатить двери не самого сильного пинка. Что-нибудь обязательно не выдержит: либо задвижка, либо ржавые шпингалеты, либо, на худой конец, дверь. А вероятнее всего, не выдержит сама Галя и применит против родственника силовой прием, после которого пребывание ее в доме тети Сони окончательно станет невозможным. И к лучшему! Вот только представить тошно, какой поднимется шум и гам и как ее начнут обвинять в забвении родственных связей и укорять в том, что она ведет себя, как мужик, ну чистая вам Шурка, и что мальчик, может, если в чем виноват, то только в том, что всего лишь постучался, поговорить захотел, зачем ему сразу за это руки выкручивать…

«Что же это такое! — возмутилась наконец покладистая Галя. — Мало того что у меня трудная работа, требующая напряжения всех моральных и физических сил, так мне еще и в нерабочее время покоя не дают? Тетя Соня со своими полоумными мужчинами! Да что ж это такое, га? Я им, что ли, железная, чи шо? Волосы после мытья посушить и то не дают, ходи, как лахудра!»

Не замечая того, что благородное негодование вывело на поверхность южные словечки, сближающие ее с тетей Соней и прочими родственниками, вызвавшими ее праведный гнев, Галя решила все-таки привести в порядок волосы и вооружилась феном. Портативное зеркало, перед которым примостилась Галя, единомоментно отражало только глаз, кусок лба и микроскопически ничтожную часть будущей прически, но сотрудницу МВД не пугали трудности. Фен загудел. Загудел он как раз вовремя, чтобы заглушить разговор тети Сони со своим неудачным отпрыском: мать и сын, как всегда, беседовали на повышенных тонах. Время от времени Гале приходилось выключать фен, чтобы изменить позицию относительно зеркала, и тогда разговор все-таки пробивался, лишний раз напоминая, что она в чужом доме и от этого никуда не денешься. Если уж деваться все равно было некуда, Галя поневоле вслушивалась в отрывки разговора, вонзавшиеся в ее уши летающими ежами.

— Дай! — нудил сынуля; речь шла о деньгах, уточнения не требовалось — о чем же еще? — Сквалыга ты, ну куда тебе тратить, тратишь только на всякую ерунду, хрень собачью…

— Это я-то тебе сквалыга? — В молодости тетя Соня пела в хоре, и сейчас еще ее голос свободно перекрывал ревущую автомобильную сигнализацию; а когда визжать примется — тут и вовсе уж хоть святых выноси. — Это я-то на ерунду трачу? Да уж вижу, на какую ерунду — на тебя все эти годы тратилась, вынянчила, вырастила, дерьмо такое. Знала бы, не растила бы, придушила бы еще в колыбели…

— Нянчилась она! Шагу ты мне ступить не давала. — По количеству испускаемых децибелов сын не мог соревноваться с матерью, однако не давал сбить себя с толку и продолжал уперто бубнить: — Кто моих друзей…

«У-у-у!» — взревел Галин фен, ненадолго вырывая ее из сферы тяжелых родственных отношений. Волосы на виске послушно уложились в подобие кудерьков. Когда фен прервал свое гудение, оказалось, что разговор двух соединенных кровными узами людей топтался на том же месте:

— Подонки все, друзья твои подонки, ничего от них хорошего, они тебя с пути сбивали… Выгоняла и буду выгонять!

— Они мои друзья были, поняла? Ну и что, что они тебе не нравились, — мои ведь были, а не твои. Если бы не вмешивалась, я бы, может, и не…

«У-у-у!»

— А папу до чего довела? До чего ты его довела, что он домой идет, как на каторгу, если на грудь для храбрости не примет, так и не пойдет, потому что ты ему…

«У-у-у! У-у-у! У-а-у!»

— И папочка твой — алкоголик с шизофреником в одном флаконе, и ты, счастье мое…

«У-у-у!»

— Яблочко от яблони…

— Ведьма! Ведьмюка!

«У-у-у! У-у-у!»

На приведение в порядок затылка ушло больше всего времени, а потому Галя не уловила, в какой момент родственный спор превратился в родственное побоище. Сквозь звук фена пробился жалобный звон простившегося с фарфоровой жизнью предмета посуды, а вопль тети Сони: «Сервиз!» — возвысился до уровня ультразвука. Оперный голосище, ей бы в Ла Скала солировать! Очевидно, от этого ультразвука в системе электроснабжения дома случился перебой, и фен жалобно кашлянул. Галя его немедленно выключила, беспокойно прислушиваясь, что там у них происходит. Не дошло бы до тяжких телесных повреждений! Однако после предыдущего взрыва эмоции участников конфликта пошли на спад. Тетя Соня произнесла уже в нижнем регистре: «Подавись, сволочь… Сколько ты просил? Дам половину», и шелест со вкусом отсчитываемых купюр показал, что на нынешний вечер со скандалами покончено. Пьяный тети-Сонин супруг так и не проснулся: Галя только сейчас ощутила, что именно его равномерный храп составлял музыкальное сопровождение спектакля «Беспутный сын и отчаявшаяся мать».

«А ведь он, опустившийся этот парень, на котором пробы ставить негде, который умрет от передозировки на какой-нибудь прокуренной хазе, — внезапно осенило Галю, — он по-своему прав. Тетя Соня всю жизнь строит из себя страдалицу, а кто ей дал право так бесцеремонно распоряжаться мужем и сыном? Помню я, как она этого самого сынулю родненького воспитывала, когда он был еще школьником. Дергала постоянно: туда не ходи, с тем не водись, в футбол не играй, эту книжку не читай, читай учебник, не смей запираться в своей комнате, мало ли чем ты там занимаешься, я твоя мать, я имею право знать о тебе все… От такой обстановочки поневоле сбежишь к друзьям, какие бы они ни были. А муж? Слыхано ли было хоть раз, чтобы тетя Соня сказала ему ласковое слово? Только и слышно от нее: пропойца, алкаш, зенки залил… Допустим, он действительно алкаш и пропойца, но ведь она выходила за него замуж, когда-то она любила его. Неужели любовь может исчезнуть бесследно? А если человеку изо дня в день долбить, что он никудышний неудачник, он поверит, что ему одна дорога — в канаву. Если ему говорить, что он — убийца, в один далеко не прекрасный день он в самом деле кого-нибудь убьет. И, в конце концов, именно от женщины зависит, как это называется, семейный микроклимат…»

Галя почему-то задумалась о том, какой микроклимат царит в семье директора ЧОП «Глория» Дениса Грязнова. Хотя у него нет семьи, но есть какая-то Настя, которую он сам во всеуслышание называет своей невестой. Они живут вместе, это все равно что семья, пусть даже не зарегистрированная в ЗАГСе… А как они будут дальше жить, если на этой самой ранней стадии отношений они несчастливы? Да, несчастливы! Денис аж в лице изменяется, когда перезванивается с этой самой Настей… И изменился — не в лучшую сторону!

«А мне-то что за дело до чужих семейных неурядиц? — оборвала себя Галя. — Пусть себе Денис с Настей ссорятся или мирятся, при чем здесь я? Уж не кроется ли в моем интересе к личной жизни Дениса Грязнова и своекорыстный, сугубо женский интерес? Кто ж его знает, все так сложно…»

Ответ лежал на поверхности: она так зацикливается на чужих неприятностях, чтобы хоть как-то отвлечься от истории с Михайловым. История запутанная, непонятная, и главная непонятность — не померещилось ли ей, что Никита до такой степени изменился? Что, если он всегда был именно таким — грубым, неприятным, невежливым, а она этого не замечала исключительно благодаря ослеплению, сопровождающему первую любовь? Как гласит народная мудрость, не по хорошу мил, а по милу хорош… Старший лейтенант Романова готова была заподозрить себя в том, что в свои семнадцать лет совершенно не разбиралась в людях.

Но что ей делать со своей неподкупной памятью, которая рисует облик тогдашнего Никиты Михайлова в светлых, идиллических тонах? Да, тогда еще Галя не прошла жизненную школу, но ошибалась в людях скорее в другую сторону, чем сейчас: толстушка, овеянная книжным дурманом, была предельной максималисткой, она требовала от живых людей, чтобы они соответствовали идеалам, вычитанным ею из книг, и не прощала несоответствий. Чтобы Галя-отличница влюбилась, необходимо было, чтобы объект любви обладал идеальными чертами — физическими и душевными. В представшем перед нею Никите Галя не находила ни одной привлекательной, не то что идеальной, черты. Нет, это не тот человек, которого она любила!

Гале показалось, будто в сети дома тети Сони возникло короткое замыкание, через фен тряханувшее ее током… Ток был здесь ни при чем: Галю насквозь пронизала догадка, ставящая все на свои места. Эта догадка озарила ночной ландшафт ее последних размышлений светом молнии. Все стало ясно — предельно ясно. В такие секунды логических озарений чувства отступали даже не на второй, а на десятый план. Оставалась одна мысль, двигающаяся по сложной траектории, отбирающая одни факты, отсекающая другие. Гипотеза стремительно формировалась в полноценную версию. В течение минуты Галя была пилотом своей мысли, оставаясь слепа и глуха ко всем посторонним воздействиям. Если бы короткое замыкание оказалось реальностью и дало бы искру, от которой заполыхал дом, если бы в соседней комнате наркоман убивал свою мать… нет, хорошо, что ничего подобного не случилось! Галя не уверена, что смогла бы проявить должную скорость и сноровку.

Зато после того, как мысль была додумана, Галя, как обычно, почувствовала прилив сил. Сознавая себя на высоте, улыбнулась: после озарений все ей было доступно, все по плечу. «А ты ничего, симпатичная», — сказала Галя своему отражению в зеркале. Критически вздохнула: «Симпатичная… симпатяжка… симпомпончик!» И принялась методично наматывать шнур на рукоятку фена.

19 февраля, 20.00. Зоя Барсукова

«Холодный дом», — подумал Макс.

Нет, в двухэтажных апартаментах супругов Барсуковых, несмотря на конец зимы с ее переменчивой погодой, поддерживалась комфортная для жилья температура. Но интерьер этих стерильно-белых помещений, с немногими изысканными деталями (ничего лишнего!) навевал тоску, физически сопровождаемую бегающими по коже мурашками. Наверное, где-то в глубине дома должны были находиться не слишком тщательно обставленные, не слишком прибранные комнаты, где хозяева отдыхают и ведут повседневную, далекую от парадности, скрытую от чужих глаз жизнь. Но Макса туда не допустили.

Наименее парадно выглядел кабинет Геннадия Барсукова — возможно, потому, что для него была как раз характерна нарушающая белую гармонию избыточность. Письменный стол современного стиля, но сплошь заваленный старомодного вида кляссерами, извлеченными как раз к визиту Макса; немодное, широкое, с продранной красной обивкой, но уютное кресло (Макс воздал должное Геннадию — лично он на работе размещал свои обширные телеса в таком же); и, в довершение безобразия, старинный до отвращения деревянный книжный шкаф, в дверцы которого были вставлены матовые стекла с изображением колосьев, васильков и еще чего-то сельскохозяйственного. Однако стены были оклеены такими же снежно-белыми обоями, а возле шкафа приютилась полка, содержащая ненужную здесь, но, очевидно, дорогую Зонному чувству эстетики вазу, Все в кабинете отражало борьбу между мужским и женским началом — причем если в мировом масштабе футурологи сулят человечеству эру женского владычества, то в этом отдельно взятом доме эта эра уже началась. Противостояние подчеркивалось тем, что не находилось пункта, способного объединить эти враждующие начала: в доме не было детей. Теоретически Макс знал, что дети у Барсуковых есть, даже двое. Но практически их отсутствие отчасти и создавало атмосферу, которую он, едва войдя, охарактеризовал так литературно: «Холодный дом».

Геннадий обрадовался Максу, как радуется запертый в психушке пациент гостю с воли, и моментально распростер перед ним сокровища своих кляссеров. Зоя, исполняя роль бдительного психиатра, некоторое время наблюдала за ними, но, наскучив специальными терминами, покинула кабинет мужа со словами: «Не буду вам мешать». У Макса создалось впечатление, что ее голубые глаза следили за ним пристальнее и дольше, чем за Геннадием. Неужели и впрямь на заезжего москвича-филателиста нацелилась? Похоже на то… На протяжении всего совместного корпения мужчин над марками она не раз заглядывала в комнату — это, вероятно, из тех соображений, что муж способен наболтать лишнего, если его вовремя не остановить.

Умение держать язык за зубами и впрямь не относилось к числу добродетелей Геннадия Барсукова. Не будучи умелым шпионом, Макс легко расколол его на подробный перечень родственных связей. И если о бизнесе шурина и его двоюродного брата Геннадий не распространялся (едва в разговоре возникал намек на спортивный комплекс Сергея Логинова и его постоянных посетителей, Зоя, словно подслушивала у двери или ее вело чутье, просачивалась в кабинет), то ничто не мешало ему подробно обсудить их личную жизнь.

— Сережа одно время менял женщин, как перчатки, — с удовольствием повествовал немолодой, пухлый и лысоватый Геннадий о том, что было ему недоступно на протяжении долгого времени, а может быть, и никогда не было доступно. — Дольше всего был он с Беллой Садовник. Садовник — это такая фамилия, знаете ли, еврейская. Она объясняла, что ее предки происходили из Белоруссии, а в Белоруссии евреи выращивали сады, огороды… Вы, Максим, могли видеть фотографию Беллочки в витрине фотомагазина, там такой коллаж в стиле ретро, для рекламы, и в центре фотография Беллы — такая, знаете ли, эффектная брюнетка в соломенной шляпе. С Сережей она прожила четыре года… Да, но потом они разошлись. Кажется, инициатором разрыва стала Белла, она ведь женщина самостоятельная. А в последнее время, Зоя говорит — правда, солнышко? — их снова видели вдвоем. Видно, старая любовь не ржавеет.

Максим впивает информацию, разглядывая марки, изо всех сил делая вид, что его интересует только филателия, а выслушиванием историй о родственниках и знакомых он всего лишь потакает хозяину. Успокоенная тем, что разговор переключился на любовную тему, Зоя покидает кабинет.

— А Белла еще Антошу, двоюродного брата Сережи и Зои, с девушкой познакомила. Ритулей.

— Ритулей? — якобы простодушно спрашивает Макс, получая в ответ новую порцию сведений:

— Ну да, Маргарита Вендицкая. Не думайте, что Белла проявляла корыстную заинтересованность, просто Ритуля — ее давняя подруга.

— Она работает в торговле?

— Нет. Кто вам успел наговорить такие глупости?

— Никто. Я почему-то предположил, что если ваша жена работает в торговле…

— Неправильно предположили. Никто не знает, на что существует Ритуля. Кажется, на сбережения семьи: ее прабабка была дворянкой, у нее за границей родственники. Я помогал ей продать кое-какие старинные драгоценности: серьги, броши с алмазами…

Внутренний жесткий диск Макса заполнялся новыми гигабайтами информации. Освоившись с ролью сыщика, он уже строил гипотезы, делал первые наметки. На первом месте по подозрительности у него значилась, конечно, Ритуля, которая существует непонятно на какие шиши и продает драгоценности (ворованные?). Белла, самостоятельная женщина, которая после долгого разрыва сошлась с прежним любовником, занимала вторую строчку в рейтинге подозрительности. Макс готов был материнскую плату дать на отсечение, что у одной из этих содержательниц воровских малин скрывается Антон Сапин. Почему сразу не проверили? Ну что возьмешь с местной милиции! Вот «Глория» со своей звездой — Максом — это другое дело…

— Вы тут не переутомились? — Зоя встала на пороге кабинета и не собиралась уходить. — Гена, светик мой ясный, сколько раз я должна напоминать, что окулист запретил тебе нагрузку на глаза? Сделай перерыв, займись глазными упражнениями. А я в это время покажу Максиму наш дом.

И она протянула Максу руку, держась за которую он волей-неволей покинул кабинет, чтобы перейти в холл. Геннадий, вместо того чтобы приступить к упражнениям для глаз, проводил Макса взглядом сочувствующим и страдающим. Рука у Зои оказалась холодной, но не потной — сухой, на ощупь напоминающей бумагу с мелованной поверхностью.

Из белого, широченного, как площадь, холла Зоя провела его в такую же белую гостиную, главной приметой которой являлся большой обеденный стол. Завидев стол, Макс воспрянул духом: это ж сколько на таком морском просторе деликатесов уместится! Хорошо, наверное, иметь в любовницах директора рынка. Компьютерный гений не ел уже два с половиной часа и, несмотря на данное себе обещание худеть, ощущал предательское сосание под ложечкой.

— Чего-нибудь выпьешь? — предложила ему Зоя.

— Пить? Нет, — отказался Макс и, стыдливо понизив голос, продолжил: — А поесть ничего не найдется?

Продолжения Зоя не услышала: она направлялась к ненакрытому столу. Изящно наклонившись над ним, она подняла выше поясницы подол синего платья и спустила до середины бедер плотные белые трусики. Вопреки худощавому телосложению, Зоя Барсукова оказалась обладательницей зада изрядных размеров и округлости. Оторопелый Макс, приблизясь, осторожно потрогал этот дивный круп, который на ощупь оказался прохладным и упругим. Со стороны Зои ни малейшей реакции не последовало. Она его не поощряла, не обольщала, не завлекала — она просто ждала, чтобы он сделал то дело, ради которого его пригласили.

Макс был человеком не гордым — скорее, самокритичным. Он сознавал, что не является воплощением мужской красоты. Прежние подружки, не задержавшиеся в его жизни, заявляли также, что у него трудный характер и что иногда он бывает невыносим. Но такое отношение, когда его вообще не воспринимают как человека, было для него внове. Он почувствовал себя резиновой игрушкой, ходячим фалло-имитатором, а какому мужчине это понравилось бы? Ледяная красавица, которая подставила ему голую попу так равнодушно, словно находилась в кабинете врача, чтобы получить необходимый для здоровья укол, парализовала его до такой степени, что Макс был не в состоянии даже расстегнуть брюки.

Пауза затягивалась. Не меняя позы, Зоя повернула голову, чтобы определить, что там происходит с другого ее конца, и пронизала Макса пристальным взглядом светло-голубых глаз. Нечего и уточнять, что уверенности это ему не прибавило.

«Надо срочно что-то предпринять, — в голове Макса вспыхивали и погасали мысли. — Ведь опозорюсь! Как-то ее сбросить с этого пьедестала, на который она вскарабкалась, чтобы тут передо мной выеживаться… тьфу ты, у меня же все опустилось… мягкое, как воздушный шарик… возбудиться бы… ее возбудить… но оригинально… может, попробовать, как на садомазохистских сайтах?»

— Зоя, — хрипло сказал Макс. Откашлялся и, все под тем же пристальным взглядом, ринулся в атаку: — Зоя, как ты смотришь на то, чтобы я тебя… в общем… ну, словом… как бы это сказать… короче, ты не против, если я тебя немного отшлепаю?

Офигев от собственной смелости, Макс не сразу решился взглянуть Зое в лицо. На этом оттаявшем лице расцвели чудесные глаза. Синие, как незабудки…

20 февраля, 18.12. Галина Романова

Несмотря на занятость Вячеслава Ивановича Грязнова, старлею Романовой не пришлось прилагать большие усилия, чтобы он уделил ей время. Молодая и перспективная сотрудница виделась ему кладезем неординарных, иногда парадоксальных, идей, и опыт доказал, что эти идеи часто приносили пользу следствию.

— Здравствуй, дивчина Галина! С чем пришла?

— Вячеслав Иванович, — издалека начала Галя, взволнованно Взблескивая карими очами, — помните, я рассказала вам о тренере Михайлове, в которого была влюблена? Вы еще посоветовали мне встретиться с ним…

— Помню, Галя, помню. — Генерал Грязнов потер голову, на которой седина полностью вытеснила рыжину. — Только давай, пожалуйста, о личном — потом как-нибудь. Извини, сейчас дело делать надо!

— Так вот по делу я к вам и пришла.

— Не понял?

— У меня есть подозрения, что этот человек, у которого я побывала дома, связан с делом «Хостинского комплекса».

— Подозрения или факты? Выкладывай по порядку.

— Я и выкладываю, Вячеслав Иванович!

И Галя в общих чертах обрисовала свой визит в дом Михайлова, заострив внимание на некоторых существенных подробностях:

— В саду земля вскопана: что-то зарыто. Размеры приблизительно соответствуют человеческой могиле. Как только я пришла к нему, он моментально начал расспрашивать о деле «Хостинского комплекса». И я подумала, что Гарик с дедушкой в тот день могли направляться к тренеру Михайлову…

— Чего-то я, Галина, все-таки не допру, — размышлял Вячеслав Иванович. — Нет, подозрения веские, я не отрицаю, проверить стоит… Но уж больно у тебя, прости, широкие перепады настроения. То у тебя к этому Михайлову такая любовь пылала, а сегодня ты выдаешь его с потрохами. Не из-за того ли, что он тебя оскорбил, не захотел вдвоем стишата читать?

— Я по-прежнему люблю Никиту Михайлова, — отчеканила Галя. — И поэтому должна выдать правоохранительным органам того, с кем я встретилась.

— Загадками, дивчина, изъясняешься. Ты прямо говори!

— Если прямо скажу, Вячеслав Иванович, вы не поверите. Так что придется занять ваше время и рассказать одну историю, которую нам лектор по криминалистике привел как уникальный казус.

Вячеслав Иванович, вздернув рукав пиджака, взглянул на часы. Время терпит.

— Ну давай свой казус.

Это случилось во Франции, в семнадцатом веке. Войны тогда велись затяжные, и если солдат уходил на войну молодым человеком, то имел шансы вернуться стариком. Примерно так получилось и с одним крестьянином по имени Мартен Герр, которого мобилизовали на службу территориальным интересам Французского королевства и отпустили «на гражданку» только пятнадцать лет спустя. Все это время его преданно ждала жена, которая, конечно, обрадовалась возвращению мужа. За пятнадцать лет многое изменилось, но Мартен быстро вошел в ритм домашних дел. Он узнавал выросших без него детей, называл их по именам; на пирушке по случаю его возвращения припоминал вместе с соседями старые деревенские происшествия; по ночам бывал так нежен с женой, что она снова полюбила его без памяти.

Безмятежное счастье продолжалось недолго. Потому что некоторое время спустя к дому Герров пришел другой немолодой солдат и стал кричать, что это он — настоящий Мартен Герр! А тот, кто занял его место, — самозванец. Они служили в одном полку; сослуживцы и командиры отмечали, что эти двое похожи, как братья, даже иногда путали их. Внешнее сходство заставило их сдружиться. Словоохотливый

Мартен Герр частенько вспоминал покинутое житье-бытье, перечислял детишек, соседей, воскрешал бытовые мелочи, каждая из которых грела душу в условиях военных невзгод… Незадолго до конца срока службы он был тяжело ранен и остался лежать на поле сражения. Тогда похожий на него проходимец, который в мирной жизни не приобрел ни хозяйства, ни жены, ни детей, решил занять его место, полагая своего собрата мертвым. Но он просчитался! Мартен Герр вернулся, чтобы изобличить его.

Но и предшественник не сдавался, заявляя, что этот бродяга все придумал.

Крестьяне семнадцатого века при виде двух до безумия похожих людей заподозрили, скорее всего, козни дьявольские. Но если, по их представлениям, дьявол в присутствии человека, чей облик он принял, должен был испариться, испустив на прощание дух горящей серы, то двое отставных солдат остались на месте. «Я — Мартен Герр!» — утверждал один. «Нет, я — Мартен Герр!» — возражал второй. Разумеется, эти двое выглядели не близнецами, но жена, никогда не забывавшая лицо мужа в молодости, признала, что каждый из них представлял, по-современному выражаясь, вариант одного и того же лица, каким оно могло стать спустя пятнадцать лет.

За разрешением спорного вопроса обратились в суд. Судьи были так же поражены, как близкие Мартена Герра. Путем хитроумных расспросов им все-таки удалось установить истину и признать, что второй Мартен Герр является настоящим Мартеном Герром. Какое наказание постигло самозванца, не так уж важно. Важно чувство растерянности и недоумения, которое охватывает людей при столкновении с вещами, в которые почти невозможно поверить и которые, однако же, изредка попадаются на этом свете.

… — Так ты хочешь сказать, Галя, что место Михайлова занял очень похожий на него человек?

— Я не нахожу другого объяснения, — рассудительно произнесла Галя. — Он не помнил подробностей нашего общего прошлого. Он начисто забыл все стихи. У него примитивная речь, какие-то грубые уголовные интонации… Люди меняются, но все-таки не настолько! В отличие от Михайлова он раньше не носил бороду и сейчас ее отращивает. Зная, что он с трудом может выдать себя за настоящего Михайлова, он старается реже появляться на людях и открыл мне калитку только потому, что я сказала, что мы не виделись семь лет… Точь-в-точь как с женой Мартена Герра! Открыл еще и потому, что до этого видел меня у своего забора и боялся вызвать подозрения тем, что он дома, но почему-то не хочет меня впускать. Но когда я очутилась внутри дома, он… ведь я чудом спаслась! Он подумал, что для безопасности меня нужно убить. Меня спасла только Жанна. Сначала я проговорилась, что она видела, как я вхожу в калитку, потом она меня позвала… Вячеслав Иванович, вы мне, должно быть, не верите?

Генерал Грязнов крепко подумал, прежде чем ответить.

— Как ни дико это звучит, Романова, я тебе верю. Нет, не то что верю: уж очень убедительно ты все это выстроила. Давай-ка пойдем и сообщим нашу дичь Саньке… то есть Сан Борисычу Турецкому. Пусть скажет, что муровцам чертики мерещатся.

20 февраля, 00.05. Денис Грязнов

В растрепанных чувствах, с волосами, стоящими дыбом, Макс вернулся в свой гостиничный номер, который показался ему тем самым домом, который способен называться крепостью. По сравнению с домом Барсуковых это уютное пристанище! Ему все еще было приятно, но на дне этой приятности плавало нечто стыдное. Он выполнил задание, правда? Он добыл сведения. Но… Но! Но? Но его очень устроило бы, если бы никто его ни о чем не спрашивал. Он сам рассказал бы о Белле, о Маргарите, о драгоценностях, о еврейских белорусских садовниках, о чем угодно, только не о том, чем они занимались с платиновой блондинкой Зоей. Это представлялось ему предельно интимным — приложение к половому акту, которое интимнее, чем обычный половой акт. Так ведь не утаишь! Сослуживцы, особенно директор, будут расспрашивать, придется признаться… Да вот уже и Денис Грязнов. Легок на помине. Горит желанием узнать, что раздобыл Макс и чем все кончилось.

— Молодец, Максуха! — выслушав очерк диалога с Геннадием, хлопнул Денис компьютерщика по плечу. — А ты еще прибеднялся: «Не буду, не могу, не справлюсь…» Отлично справился. Теперь мы по следу этих Маргариты и Беллы пустим Агеева. Да, если позволишь, хотелось бы уточнить: как у тебя с Зоей?

Ну вот, началось! То, чего он боялся!

— Максик, — настаивал Денис, — мы оба мужчины, посторонних ушей здесь не наблюдаю. Я не настаиваю на подробностях. Просто скажи: трахнул ты ее или нет?

— Хуже! — вырвалось у Макса, и он поперхнулся и заслонил ладонью рот, хотя уже понял, что пропал — пропал со всеми потрохами. Сказал «а», никуда не денешься, надо говорить и «б».

— Это как то есть хуже? — проняло даже ко всему привычного Дениса. — Убил? Расчленил?

— Ты чего? Ты думаешь, я до такой степени невменяемый?

— Ну а что же ты с ней сделал?

— Если тебе обязательно требуется отчет о сексуальной жизни твоего сотрудника, я ее отшлепал.

— Отшлепал? Как — отшлепал?

— Натурально, по голой попе. Как это, по-твоему, делается?

— А что она?

— Ей ужасно понравилось! Представляешь, хотела, чтоб я связал ее. Да еще так настойчиво требовала! Избалованная бабенка, не привыкла встречать отказ. Пришлось пообещать, что в следующий раз я непременно исполню это и другие ее желания. Уф, еле удрал!

— Так ты хочешь сказать, — уже деловито уточнил Денис, — что Зоя Барсукова — эта твоя бэ… эм… короче, садомазохистка?

— Садистка она в повседневной жизни, — охотно растолковал Макс, — посмотреть только, как мужа затерроризировала! А в сексе — чистейшая мазо. Кстати, нередкий случай: считается, что люди, занимающие ответственные должности, которым приходится принимать жесткие решения, в интимной ситуации часто испытывают желание расслабиться, испытать полную зависимость, из руководителя превратиться в раба. Пишут, что Гитлер заставлял свою племянницу, которую сделал любовницей, хлестать его плеткой…

Денис слушал его с рассеянным видом, теребя заусенец на большом пальце. Он продолжал это занятие, пока заусенец не оказался сорван; тогда, «все так же рассеянно, директор «Глории» сунул палец в рот.

— Денис, ты чего такой, будто пыльным мешком контуженный? Я тебя настолько шокировал?

— Нет, Макс. Ты мне подарил охренительно гениальную идею. Абсолютно незаконную, правда, но ведь мы не труженики прокуратуры, а частные сыщики.

— Частный сыщик — это ты, — запротестовал Макс, предчувствуя всей шкурой, что гениальность идеи лично ему не сулит ничего хорошего, — а я всего лишь скромный компьютерщик с отдельными способностями к шпионской работе.

— Не скромничай! Способности у тебя хоть куда, и мы их используем на полную катушку.

— Что, с Зоей Барсуковой?

— С ней, а с кем же еще!

— Денис, а нельзя как-нибудь по-другому?

— Ах ты, прожорливое чудище! Чем тебе это задание не нравится? Сам посмотри: не надо портить глаза за компьютером, не надо тратить деньги на Интернет. Если раньше ты дрочил на фотографии блондинок, которых хлещут плетью и подвешивают к потолку, то теперь будешь иметь все это не виртуально, а реально. Я тебе такое удовольствие предлагаю, а ты что, отказываешься? Ты же об этом мечтал!

— Мечтать-то, может, и мечтал, только в мечтах все не так, как в жизни. Блондинки на фотографиях — это просто образы. У них нет характера, нет истории, нет имен, поэтому их должно использовать, как хочешь, безо всяких проблем. А Зоя Барсукова — это сложившийся человек, и характерец у нее о-го-го какой! Честно признаюсь, Денис: я ее боюсь.

Денис скептически хмыкнул.

— Да, вот такой, если хочешь, парадокс: она требует, чтобы по отношению к ней я был строгим господином и повелителем, но при этом не она меня боится, а я ее. Мне кажется, если она проведает, кто я на самом деле такой и что мне от нее надо, она меня не то что к потолку за руки подвесит, а… страшно представить, что она со мной тогда сотворит.

— А вот чтобы не сотворила, — ответил Денис, в голове которого гениальная идея принимала зримые очертания руководства к действию, — давай-ка мы с тобой сейчас сядем и все продумаем. До мельчайших подробностей, чтобы не облажаться. Ты Зою успел уже изучить, так что решающее слово за тобой.

Макс испустил тяжелый утробный вздох.

— Ладно уж, ты кого угодно уговоришь… Достань тогда из холодильника большую бутылку пепси. А в верхнем ящике стола лежит пакет сухариков…

Денис удовлетворенно улыбнулся: если речь

зашла о еде, значит, Макс действительно согласен пустить в ход свои умственные способности. Работы, не сопровождаемой жеваньем, герой виртуального мира не признавал.

21 февраля, 16.30. Маргарита Вендицкая

— И помни, радость моя, — на прощание проворковала Белла, прикоснувшись к щеке Ритули своей пахнущей терпкими духами щекой, что должно было символизировать дружеский поцелуй, — если Антоша придет к тебе — никому ни слова. Даже нашим прежним. Народ пошел ненадежный, верить никому нельзя. А он правда не у тебя? Смотри, тебя могут захватить менты, если узнают о ваших отношениях. А допрашивают у нас в России серьезно… Так что во имя собственных интересов молчи — поняла?

Несмотря на запах духов Беллы, навевавший мысли о тропиках и бразильском карнавале, Маргарита Вендицкая ощутила, будто ее обдало ледяным душем. Она стояла с полуоткрытым ртом, как идиотка, в собственной прихожей, между тумбочкой со старинным зеркалом в человеческий рост и вещалкой, бессмысленно зажав в руке ложку для надевания обуви в виде длинной черной туфли, которую она собралась предложить Белле. Белла тем временем уже впрыгнула в свои тупоносые молодежные ботинки (ей всегда был к лицу экстремальный стиль) без помощи ложки, которую она невозмутимо вынула из рук подруги и повесила на предназначенный для этой цели крючок.

— Не бойся, — посоветовала она, — главное — спокойствие.

Щелкнул английский замок, оставив Ритулю одну. Наконец-то! Выйдя из-под гипноза Беллы, не желая дольше сдерживать свои чувства, она прошла в спальню, легла на кровать и, рассматривая шелушащийся потолок сквозь слезы, который наполняли глаза и текли ручейками к ушам, повторяла: «Не могу больше, не могу больше…»

Среди предков Вендицкой действительно числились дворяне; отдельные представители этого рода даже занимали видные посты в царской России. Это были люди решительные и смелые. Что же произошло с этим угасающим родом, если последняя его представительница ведет себя робко и трусливо, как белая мышь? Она всегда сознавала слабость своего характера и, должно быть, поэтому тянулась к людям отчаянным и рисковым, тем, кто, в отличие от нее, способен на выдающийся поступок. Так она пыталась восполнить то, что недодала ей природа. И вот до чего ее это довело!

Началось все с Беллы — с ее необыкновенной старшей подруги Беллы… Старшей ли? Да, но лишь по возрасту: из них двоих Белла, с ее пристрастием к радикально коротким стрижкам и экспериментам с косметикой, выглядела раскованней и современней. Ритуля — точно бледное водяное растение, извилистые линии которого так любили художники стиля модерн, и сама словно из эпохи своей прабабушки, завещавшей ей фамильные драгоценности: платья по щиколотку, органично впитанные в детстве хорошие манеры, тонкие черты фарфорового лица. Тронь — разобьется! А Беллу никаким ударом не сразить: она перепробовала разные виды спорта, начиная от выжимания штанги и заканчивая восточными единоборствами. Последнее увлечение и свело ее с Сергеем Логиновым. Сначала дело ограничивалось любовной связью, правда необычно страстной: Ритуля просто удивлялась, что какому-то Логинову, который при встрече показался ей несимпатичным, почти отталкивающим, удалось так заморочить трезвую Беллину голову. Несмотря на знойную внешность и южную семитскую кровь, Белла всегда обладала здравым рассудком, который не могли затуманить никакие страсти… Лучшим доказательством этого может служить тот факт, что Белла быстренько раскусила: Логинов — не весь на поверхности, основная его деятельность протекает в тени. Раскусила, но не бросила его. Наоборот, начала гордиться тем, что ей удалось стать его подругой.

— Но ведь твой Сергей — преступник! — предостерегала ее Ритуля, в ужасе забиваясь, точно в норку, в пространство между двумя диванными подушками, в то время как Белла сверкала черными глазами:

— Кто сейчас не преступник? Только тот, кто ни на что не способен. Любой пахан, моя дорогая, свою власть получил не просто так: для этого он воевал с бандитскими группировками, сражался с их лидерами.

— Только затем, чтобы самому завоевать звание самого крупного бандита?

— А ты думаешь, как устанавливалась на земле власть? Вообще любая власть, даже монархическая, ради которой твои предки старались? Самый сильный и смелый пахан убивал десяток паханов поменьше и садился на трон. И так повсюду, по всей земле, во всей истории: кто смел, тот и съел. А ты что думала? Ах да, ты же у нас идеалистка…

Если слушать Беллу, получалось вроде бы так, что единственные люди в современности, которые что-то значат, — это бандиты. И Ритуле, такой слабенькой, зависимой, неспособной много заработать в своем умирающем научном издательстве, ничего не остается, как подыскать себе «крышу». Надежду и опору. И так как сама по себе Ритуля ни на что не способна, Белла по доброте душевной берется устроить ее судьбу.

Судьба приобрела облик двоюродного брата Сергея Логинова, Антона Сапина. На первый взгляд он понравился Ритуле: в отличие от Логинова Антон был красив. Правда, стоило ему открыть рот и провозгласить: «А ты модельная девушка, блеск, с такой жопой хоть в кино снимайся», Ритуля вспыхнула и подумала, что Белла просчиталась, пытаясь познакомить ее с таким хамом. Однако он был так настойчив в своих ухаживаниях, что к концу первой встречи она успела простить ему «комплимент». Похвалил ведь, а не обругал, в конце концов. В постели его не с кем было сравнивать, так как до него Маргарита Вендицкая была девственницей, но, освоясь с новым положением, она уверилась, что ей с ним так хорошо, что лучше и не бывает. А если учесть еще и богатые подарки, на которые он был щедр… В благодарность за счастье она подарила Белле брошь из прабабушкиного наследства: серебряные листья держат в горстях ажурный цветок, сердцевина которого состоит из крупного рубина. Белла восхитилась: «Какая прелесть!» — и, по своему обыкновению, прикоснулась крепко надушенной щекой к Ритулиному лицу, изображая поцелуй, однако брошь так ни разу и не надела: для такой изящной вещицы потребовалось бы полностью изменить стиль. Должно быть, приберегает на черный день. Она ведь женщина практичная.

Не помощь ли практичной Беллы вознесла Сергея Логинова на высоту? Играя на струнках его тщеславия, Белла твердила ему, что он герой, что он может все, вот он и зарвался. Но он лично на свободе. И, как сказала Белла (для этого, по существу, она и заходила), теперь на свободе еще и Антон Сапин, который сбежал из тюрьмы.

Почему откровенная реплика о том, что ею может заинтересоваться милиция, заставила ее горько плакать? Ведь о чем-то похожем она задумывалась давно — не с первых дней ее сожительства с Антоном Сапиным, но что спустя месяц-другой начала задумываться — это правда.

— Ты просто мелкая домохозяйка! — возмущалась Белла. — Разве настоящая жизнь для тебя? Тебе сериалы смотреть бы!

И теперь, плача, она не совсем понимала, чего ей хочется: чтобы ее не трогала милиция, чтобы милиция отстала от Антона или чтобы Антон никогда больше не возникал в ее жизни?

А ведь он' бежал из тюрьмы! Он может возникнуть! И не исключено, что это свершится сегодня, через час, через минуту…

Но время шло, а Антон все не появлялся, оставляя Ритуле ее переживания и сомнения. И отчего-то становилось легче дышать. Ясно, что он не так прост, чтобы заходить в ее домик, где его тотчас повязали бы. Наверняка у него есть другое место, где можно скрыться…

20 февраля, 11.26. Денис Грязнов

Настя любила вести себя непредсказуемо. Возможно, она считала, что непредсказуемость придает женщине очарование. Во всяком случае, Денис не нашел ничего очаровательного в том, что мобильный телефон соединил его с Москвой в тот драматический момент, когда глориевцы (плюс азартная Галя Романова) обсуждали план операции под условным названием «Контрзаложник». После того как посланник Зубра погиб, прежнюю тактику требовалось отбросить, и весьма заманчиво было накрутить бандитам хвост, накормив их кашей, которую они сами заварили. Так что для выяснения отношений с Настей, мягко говоря, был неподходящий момент.

— Алло! — свирепо крикнул в трубку Денис, узнав молчание Насти. Представьте себе, она еще не успела ничего сказать, а он ее уже узнал — по тому моменту мягкого влажного молчания, которое всегда сливалось в его воображении с ее полными губами. — Я занят, у меня важное совещание!

— Алло, Денисик, — смущенно заворковала Настя, — я не хочу тебя отвлекать, сейчас положу трубку. Я просто позвонила, чтобы попросить прощения. В прошлый раз мы с тобой не очень хорошо поговорили…

— Ну что ты, что ты, Настя. — Денис взял на полтона ниже, хотя в голосе его угадывалось раздражение делового мужчины, к которому лезут со всякими глупостями. — Я не сержусь. Я в самом деле тогда выпил.

Сотрудники ЧОП «Глория» в это время сидели, окружая директора, и с серьезным видом слушали, как их начальник докладывает далекой Насте о том, что выпил. Обстановка приобретала черты абсурдности, с ней надо было срочно что-то решать.

— Я тоже тогда была страшно уставшая, целый день на работе, к тому же еще худкомиссия… Одним словом, я тебя очень прошу: не сердись!

— Да не сержусь я, не сержусь! — Тон голоса Дениса вновь неуклонно пополз вверх, точно ртуть в термометре, определяющем разогрев парового котла. — Настя, в другой раз мы обязательно поговорим подольше, и ты убедишься, что я не сержусь. Но сейчас я и правда занят. Пока. Целую.

Неизвестно, что об этом подумала Настя, но она изобразила своими полными алыми губами (как же явственно они представляются Денису!) поцелуйный звук, который тотчас сменили короткие гудки.

Ну вот, снова между ними возникли трения… А ведь как хорошо было в первые месяцы их знакомства! Денис пребывал в священной уверенности, что из Насти со временем получится отличная, терпеливая и понимающая, жена директора частного охранного предприятия, работа которого продолжается круглые сутки без уверенности, что дорогие заказчики или дорогие сотрудники не выдернут начальника среди ночи из супружеской постели. Настя старательно играла роль терпеливой и понимающей. Правда, и тогда мобильник Дениса, омрачавший требовательными трелями их интим, вызывал у нее плохо скрываемое раздражение, но она крепилась. А как только поселились в одной квартире, фактически стали жить как муж и жена, тут-то и начались неприятности. Открыто или путем едких намеков Денису давали понять, что не родилась на свет женщина, способная выносить сосуществование с частным сыщиком, и, если ему подвернулась Настя, готовая вынести невыносимое, ему надлежит круглосуточно благодарить Бога за подобное счастье. А если он мало того что не благодарит, так еще и скандалит из-за непоглаженных брюк или неразогретого ужина — какой кошмар! Какой наглец!

— Это Настя. — Денис чувствовал себя перед окружающими, словно голый, и попытался хоть как-то прикрыть наготу фиговым листочком объяснений. — Моя невеста. Тоже барнаульская, как и я. Она обо мне волнуется. Знает, что мы тут не в бирюльки играем… Да, ну так на чем же мы остановились? На том, что погибший в дорожно-транспортном происшествии опознан как Тарас Слесарен ко… Ну от этого уже толку мало.

— Здоровенную свинью подложил нам бравый Бедоидзе, — хмыкнул Голованов.

— Ладно, не будем критиковать действия милиции, не за этим мы собрались. Если мы осуществим то, что я вам предлагаю, никакое наблюдение не понадобится. Но для этого нам потребуется база — в общем, потайное место в пределах Сочи или, лучше, в окрестностях. Предлагаю привлечь местный угрозыск…

— Предлагаю не привлекать, — возразил Агеев. — В предыдущих совместных действиях их помощь никакой пользы не принесла. Один вред. У нас же есть знакомые местные жители.

— Например?

— Ну вот этот мужик, у которого ресторан со свиньями. Очень положительный субъект.

— Пафнутьев? — задумался Денис. — Как-то я в нем сомневаюсь…

— А надо, Денис Андреич, не сомневаться, а проверить.

Денис поймал на себе медлительный проникновенный взгляд карих очей Гали Романовой. Странное дело, складывалось впечатление, что она так смотрит на него, не отрываясь, уже давно, начиная с того момента, когда он откликнулся на звонок Насти. Смотрит, как на несмышленыша, который разбил коленку и которого нужно пожалеть… С какой стати? Ей — его жалеть? Денис всегда считал Галю отличным товарищем, а товарищ — это нечто надежное и бесполое, но этот типично женский, исполненный жалости (возможно, не конкретно к нему, а ко всем мужчинам или к миру в целом) взгляд каким-то образом его задел. Ох уж эти прилежные девушки, завзятые отличницы со склонностью к полноте! Личное счастье для них проблематично, они отодвигают его в сияющее будущее, заполняя настоящее карьерным ростом, просмотром сентиментальных фильмов и посиделками с такими же прилежными, эрудированными и не слишком счастливыми подругами. Уж не задело ли Галю то, что он при всех признал Настю своей невестой? Может быть, она считает, что, если она жертвует личной жизнью во имя защиты закона, все остальные должны поступать так же? Ну нет, иначе в ее взгляде не плескалось бы столько жалости… Оставив всякие попытки проникнуть в женскую логику, Денис выбросил эти мысли из головы и вернулся на грешную землю, а именно — к разработке плана операции «Контрзаложник».

— Кстати, — обратился Денис к Гале, — Грязнову и Турецкому — ни слова.

— Но как же мы можем не поставить их в известность? — возразила Галя.

— Не можем, — признал Денис, — но и раскрывать сразу все карты было бы нецелесообразно. Если они узнают все заранее… как бы это получше объяснить…

— Запретят, — понимающе хмыкнул Агеев.

— Ну почему? Не обязательно запретят, но ведь они представляют официальные органы. Если мы заранее им сообщим, значит, они примут часть ответственности на себя. Потом еще, чего доброго, скажут, что они это все и организовали. Мы не имеем права ставить их под удар. А мы — частное охранное предприятие, с нас и взятки гладки.

Во взгляде Гали Романовой стало еще больше жалости, хотя это представлялось невозможным.

— Мы обязательно поставим в известность и Вячеслава Ивановича, и Александра Борисовича, — Денис твердо решил расставить все точки над «и», — но позже. Надо ввязаться, а потом посмотрим.

— По-моему, — робко возразила Галя, — главное для нас — чтобы соблюдался закон.

— А по-моему, — ответил Денис, — главное лично для нас — спасение заложников. Заказчица платит нам порядочные деньги… но дело не только в них, а в ответственности.

И с этим Галя Романова не могла не согласиться, а значит, дала слово помалкивать. Пока что. До поры до времени. Тем более у нее найдутся другие темы для разговора с Александром Борисовичем и Вячеславом Ивановичем. Всех троих должна весьма интриговать тайна дома тренера Михайлова.

21 февраля, 19.41. Зубр

— Да вы знаете, что полагается за нарушение условий? Вы человека убили, понимаете? Моего человека!

— Никто вашего человека не убивал, — хладнокровно отвечал мэр Воронин во время очередных переговоров с похитителями. — Это был несчастный случай. Мне доложили о происшествии: на улице Советской молодой человек ни с того ни с сего сунулся под машину. Такое с каждым могло случиться, я тут ни при чем. Следите лучше за своими людьми. Или обучите их, что ли, правилам уличного движения.

— Да я… — Неудовлетворенная злость заставила Зубра побагроветь, стиснула горло, мешая выходить словам. Хорошо, что при телефонном разговоре собеседники не видят друг друга: помимо раскрытия конспирации мэр убедился бы, что враг нервничает, что он не уверен, доведет ли до конца затеянное предприятие, а своих слабостей Зубр выдавать не желал. Никому. Слабость он попытался возместить жестокостью: — Да я старикашке и мальчишке уши отрежу! По одному правому уху у каждого. И в конверте пришлю.

— Не смейте! — Голос мэра все-таки звучал более жестко, чем полагается звучать голосу человека, полностью подавленного и деморализованного. — Я же выполняю условия! Я делаю то, что вы от меня хотите. Это вы не выполняете. Присылаете каких-то умников, способных попасть под машину…

Зубр понемногу остывал. В конце концов, он знал умственные способности Тараса Слесаренко и обязан был предположить, что любое порученное ему задание, кроме выколачивания бабок из неисправных должников, закончится провалом. Не нужно до такой степени настраивать мэра против себя. Главное на данный момент — не возмездие мэру, а получение «зелененьких». А потом уж, восстановив силы, отлежавшись, накопив и обучив людей, можно заняться и Ворониными. Всей семейкой сразу!

— Ладно, уговорили, — протянул Зубр. — Условия изменились, выдвигаю новые…

Валерий Семенович добросовестно записал новые условия передачи денег — на этот раз Зубр требовал уже половину всей суммы, хотя сознавал, что, скорее всего, его записи не пригодятся. У «Глории» возник свежий план спасения заложников, о котором ему в подробностях не сообщали, но то, что сообщили, внушило Валерию Семеновичу доверие. Впервые за долгие изнурительные ночи ему и жене удалось заснуть. Он поймал себя на неоправданной радости и усилием воли принудил с трудом подчиняющееся ему настроение вернуться в рамки прежней мрачности. В конце концов, радоваться пока что нечему: это успеется, когда Семен Валерьянович и Гарик вернутся домой живые и здоровые. Преждевременная радость может накликать горе. Валерий Семенович Воронин никогда не был суеверен, но в последнее время стал.

По завершении разговора Зубр несколько раз прошелся по комнате, сжимая кулаки. Занавеску развевал весенний ветер, в балконное окно влетали свежие и веселые звуки курортного города. Злость продолжала пульсировать в нем. Этот город принадлежал ему, а не мэру Воронину! Так было и так будет, потому что так должно быть. Зубр сказал! Чтобы доказать, кто здесь главный, насладиться властью, он едва не позвонил в сердцах туда, где содержались заложники, чтобы приказать поучить их маленько за несговорчивость Воронина-главного. Он уже почти сделал это, уже набрал первые цифры номера, но остановился. Что-то новое чудилось в голосе мэра, какая-то подозрительная непредсказуемость. Черт знает что, менты совсем разгулялись в Сочи… Нет, калечить дедушку и внука лучше не будем. Нерационально.

Таким образом, отдать жестокий приказ Зубру помешала не жалость к двум слабым существам, и без того измученным заключением в подвале, а голос разума. Хотя обычно голос разума подсказывал ему, что выгоднее быть жестоким, чтобы утвердить свое первенство и «держать в страхе тех, кому может надоесть ходить в «шестерках». В оправдание такой тактики Зубр привлекал даже популярную восточную философию, изложенную в не слишком толстых книгах. «Небо и земля не знают сострадания. Мудрый тоже не знает сострадания», — говорилось в одной из таких книг, а в комментариях эта мысль перелагалась более доступным языком: «Мудрый беспощаден». Именно так! Беспощаден! Нет, определенно, восточная философия импонировала ему. Не тому ли самому учила его и вся жизнь, начиная с детства?

Детство было для Зубра суровой школой, по сравнению с которой уголовный мир выглядел пансионом благородных девиц. Из родимого дома он вынес три правила, ставшие тремя китами, на спинах которых держалась его вселенная: «Бей точно и больно», «Будь скрытен» и «Копи имущество на черный день». Все три правила он соблюдал неукоснительно и точно, и они, эти три земных божка, три помасленных идола, платили ему благополучием. Благодаря первому правилу он сумел выбиться в люди и завоевать в Сочи высокое положение. Благодаря второму правилу никто не знал, насколько высоко его положение, и это спасло его от тюремных нар, на которые угодили его менее осторожные и более хвастливые собратья. Благодаря третьему правилу ему удалось сохранить свое имущество. Натура, унаследованная от крестьянских предков, привыкших копить богатства под спудом, в сундуках, под рукой, призывала его не доверять банкам. Это несовременное воззрение также пошло Зубру на пользу: Турецкий и Грязнов, переворошившие все финансовые потоки города Сочи, непременно вычислили бы его, если бы он поддался на банковские уловки. Деньги он переводил в драгоценности, в вещи, которые не подвержены инфляции, никогда не потеряют в цене, и хранил в тайнике, расположение которого было известно лишь немногим. Собственно говоря, согласно правилам хранившееся в этом тайнике имущество составляло воровской общак. Однако, учитывая то, что остальные лица, имеющие право претендовать на содержимое тайника, входили сейчас в число подопечных СИЗО № 1 города Сочи, Зубр оставался полноправным владельцем всего содержимого этого клада.

Потому что — и вот еще одна выгода, проистекающая из скрытности! — Зубр всегда заставлял людей работать на себя, используя их чувства и надежды, однако никто из них не мог быть уверен, что эти надежды осуществятся. Он умел казаться тем, кем его хотят видеть, во имя защиты своих интересов. Выгодно ему предстать в ореоле напускной воровской чести — пожалуйста. Привести доводы, что тот или иной его поступок совершен на благо общего дела, — сколько угодно. Слова «замочить ментов» произнес он? Он. Основания? Очевидные: месть Грязнову и Турецкому за подельников, которые по их милости маринуются в камере. Кто лучше всех исполняет такие задания, требующие ловкости и хладнокровия? Само собой, Антоша Сапин по кличке Законник. Так что ни у кого не вызвало возражений, что Сапину организуется побег. Козлы отпущения, которые хлебают тюремную баланду, будут хлебать ее, приправленную радостным сознанием, что Зубр не дремлет, что Зубр за них отомстит, а потом, расправясь со зловредными ментами, изыщет способ их отсюда вызволить. С их точки зрения, все это выглядело абсолютно логичным.

Кто бы из них знал, что у Зубра на уме? Пока в кармане у каждого нет машинки для отчетливого и надежного чтения мыслей, приходится доверять логике. Хотя, если разобраться, Турецкий и Грязнов угрожают и ему, оставшемуся на свободе. Разве не преследует он убийством «ментов поганых» собственные цели? Гибель таких важных фигур, как Турецкий и Грязнов, вызовет неразбериху в следствии, под соусом которой Зубр может ускользнуть сквозь пальцы. Он получит деньги от мэра. С помощью этого миллиона «гринов» и воровского общака он накопит сил, подберет новых людей, выучит их… Свято место пусто не бывает! То место, которое не свято, тоже не привыкло пустовать.

Что же касается Антона Сапина, то да, конечно, Законник — лучший из лучших киллеров на все Черноморское побережье. Однако причина, по которой Зубр задумал и осуществил его побег, заключается не только в его умениях, но и в его… внешности. Как выяснилось, эта внешность по-своему уникальна… уникальна особым образом…

21 февраля, 00.32. Максим Кузнецов

Многие мальчики хотят, когда подрастут, стать военными или сыщиками: настолько многие, что просто трудно понять, откуда берутся клерки, почтальоны и официанты. Многие мальчики, носясь по закоулкам двора с игрушечным автоматом наперевес и старательно изображая звуки «ты-ды-ды-ды-ды», которые, по их мнению, имитируют стрельбу, мечтают хотя бы минуту подержать в своих еще совсем не сильных руках настоящее боевое оружие. Это считается естественным: мужчине с детства положено проявлять воинственность и агрессивность.

Если принять описанное выше поведение за норму, Макса следовало бы признать ненормальным. В детском садике воспитательница вечно вытаскивала его из угла, куда он забивался, предпочитая шумным коллективным играм исследование заводного автомобильчика, который срочно стоило разобрать, чтобы посмотреть, что заставляет его ездить. Если воинственные товарищи по детсадовскому обществу его слишком донимали, мог надоеду стукнуть (уже в том нежном возрасте его солидные кулаки весили очень много), чтобы вернуться к мирным занятиям. Он никогда не представлял себя героем-завоевателем, генералом или хотя бы рядовым борцом со злом. В частное охранное предприятие его привела не жажда поучаствовать в восстановлении справедливости, а зарплата и условие неограниченного пользования Интернетом, в котором Макс мог без устали проводить целые сутки напролет. Денис Грязнов, посмеиваясь над ним, предложил натаскать его в стрельбе для последующего получения права ношения личного оружия, пусть даже стреляющего резиновыми пулями. Макс на провокацию не поддался. Пять воскресений подряд он вместе с Денисом посещал тир и каждый раз показывал такой вопиющий уровень промахов, что даже слепой по чистой случайности мог бы его превзойти. Денис честно терпел, но в конце концов плюнул на это дело, решив, что Макс либо вообще неспособен к стрелковому спорту, либо усиленно притворяется. Так или иначе, единственным оружием, на ношение которого согласился Макс, остался газовый баллончик. И тот ни разу не пускался в ход: объемистая фигура и своеобычный вид — то ли чистюля-бомж, то ли неряшливый хиппи — охраняли Макса от посягательств на его деньги и жизнь. А чтобы он сам к кому-нибудь полез, нарываясь на конфликт, — такое просто представить себе нельзя!

— Я — человек мирный, хоть работа у меня и сопряжена с охраной правопорядка, — любил подчеркивать Макс. — Я никого в жизни пальцем не тронул. Помните, как это у Высоцкого, про боксера: «Бить человека по лицу я просто не могу!»

И вот, извольте полюбоваться, до какой степени человек не знает себя! В предельно сжатые сроки выяснилось, что Макс очень даже способен ударить человека… более того, ударить женщину! Правда, не по лицу, а, как бы точнее выразиться, по совершенно противоположному месту, но это роли не играет. Однако и это еще не все! Ему предстоит стать настоящим уголовником… ведь похищение людей, как известно, подпадает под суровую статью. Мало не покажется! Пусть во благих целях и под прикрытием частного охранного предприятия, сотрудником которого он является, но… но ведь… Как он мог согласиться? Какие скрытые механизмы внутри него подвигли его на такое решение? Макс открывал в себе новые и новые черты, и они ему не слишком нравились. Пожалуй, совет древнегреческого мудреца «Познай самого себя» с современной точки зрения выглядит опрометчиво. Нет уж, пожалуйста, не познавай самого себя! «Открой свою душу»? Нет уж, закрой ее и никогда больше не открывай! Иначе это поставит тебя в крайне неприятную ситуацию. Макс сознавал, что, несмотря на уверения Дениса о том, что его прикроют и защитят, всегда возможен непредвиденный случай — и отдуваться придется самому. А этого ему не хотелось. Честно признаться, компьютерщик был труслив.

Макс безумно жалел о том дне, когда он, из боязни проявить мужскую несостоятельность, прибегнул к нестандартному способу сексуальных отношений… Нет, скорее о том вечере в ресторане «Морская свинка», когда он почему-то приглянулся Зое… Нет, скорее о том дне, когда улетел в Сочи: лучше бы чинил матрицу ноутбука до посинения! Нет, скорее о том дне, когда у него впервые появились запретные желания, классифицируемые обществом как садомазохистские… На этом пункте мысль замирала: Макс не в состоянии был дать себе отчет, когда у него впервые появились вышеупомянутые желания. Вспоминается разве что светловолосая девочка, в белом платьице, обсыпанном блестками, похожем на печенье «Мороз-ко», дочь каких-то дальних родительских знакомых. Ей и Максу было приблизительно лет по пять, им было скучно на вечеринке, куда их притащили взрослые, потому что не с кем было оставить, и они уединились в пустой комнате, куда их отправили, равнодушно приказав: «Поиграйте». Игрушек в комнате не было, только в пустой вазе на лакированном столе жестко торчала искусственная роза. Девочка — скорее даже младше его, но более опытная, как сызмала и до старости женщины в некоторых вещах бывают опытнее мужчин, — спокойно предложила — о, искусительница! — ангельским голоском: «А давай играть в доктора. Вот эта роза будет шприц. Сначала ты снимаешь штанишки и ложишься, и я тебе ставлю укол, потом ты мне». Поспорив для приличия — почему это он, мальчик,' обязан ложиться первым? — Макс в конце концов послушно заголился й лег на украшавшую интерьер комнаты клетчатую тахту. Как вел себя во время той игры его орган, в те годы именовавшийся, по функции, «писюном», он не помнит; помнит лишь взаправду острое, колющее прикосновение розового стебля: должно быть, цветная бумага была накручена на проволочную основу. И еще помнит, что терпеливо пережидал эти ощущения, желая поскорее быть допущенным к попке своей инфантильной напарницы, такой же, наверное, белоснежной и сахарной, как ее платье…

Каковы бы ни были ощущения маленького Мак-сика, взрослый Макс ощутил, что его изрядно покрупневший с той эпохи невинности «писюн» проявляет признаки сладостного беспокойства, и рассердился на самого себя, на неподвластную действию разума физиологию. Неужели он и впрямь всего этого хочет? Неужели ему милы сомнительные удовольствия, сдобренные нелегким характером Зои Барсуковой? Чего стоит один ее рот, словно прорезанный бритвой — того и гляди, что из него выдвинутся плоские жвалы замаскированного насекомого? У нее и мораль, как у насекомого: жри других и наслаждайся. Это же надо: едва познакомясь, приглашать мужчину стать ее любовником, при том что в комнате по соседству занимается марками привычный, по всей вероятности, к подобным эксцессам Геннадий. Бывают же такие женщины! Да таких давить…

«Зачем же давить? — примирительно молвил компьютерщик, изнуренный борениями с собой. — Такими рычагами воздействия, чтобы давить, ты не располагаешь. Сделай, что тебе велит Денис, и поквитаешься с Зоей. Кроме того, вспомни о заложниках! Вспомни о заложниках!»

Макс распахнул дверь на балкон гостиничного номера. Крепкий весенний ветер начисто снес в сторону полагающуюся для проформы тюлевую занавеску, освежил щеки и лоб, растрепал бороду. Внизу кучковались огни: в современных крупных городах, тем более курортных, даже ночью не затихает жизнедеятельность. Даже зимой… Макс стоял, поеживаясь чувствительным телом, и думал только о том, что благодаря поездке он выгадал в этом году несколько дополнительных весенних ночей. Больше ни о чем он на ночь глядя не думал.

21 февраля, 12.18. Александр Турецкий

— Готический роман! — хмыкнул Турецкий, когда генерал Грязнов и Галя Романова вдвоем выложили ему подозрения относительно тренера Михайлова, который в настоящее время уже не тренер Михайлов. — Двойники, мертвые женихи, тело, погребенное под яблоней… Точно, Галя, под яблоней? Ну вот! Убийца имел все возможности закопать его под абрикосом или черешней, которые в старинных романах почему-то не произрастают, так ведь нет, пожелал зарыть обязательно под яблоней… Анна Радклиф, да и только! Но если это так, — посерьезнел он, — мерзавец может чувствовать себя в безопасности. Потому что в такие совпадения, как двойники, люди обычно в самом деле не верят.

— Знать бы, кто он, этот мерзавец, — вздохнул Вячеслав Иванович.

— Кто же, как не Законник, Антон Сапин, который числится в бегах! — припечатал Турецкий. — Все приметы совпадают: светловолосый, рост примерно метр восемьдесят, комплекция одинаковая, мускулистые, оба бывшие спортсмены: Сапин — футболист, Михайлов — теннисист.

По своей всегдашней привычке, Турецкий посмеивался над решением воровской сходки, приговорившей его к смерти, но эти смешки были скорее средством поднять настроение себе и другим, а совсем не относились к недооценке ситуации. Смерть Липатова показывала, насколько серьезны угрозы этих людей, которые, даже будучи заключены в СИЗО, думают не о том, чтобы спасти свою шкуру, а о том, чтобы попортить шкуру врагам, которые их в СИЗО засадили. Согласитесь, даже для опытного борца с преступностью мало приятного в том, чтобы сознавать: рядом бродит враг, который следит, подкарауливает, выжидает минуту незащищенности… И сейчас, когда враг не сказать, чтобы обезврежен, но, по крайней мере, обнаружен, стало легче дышать. Должно быть, Слава заметил это по его лицу. И Турецкий этого не стыдился: есть разница между смелостью, которая включает в себя осмотрительность, и бесстрашием супер-пупер-мена, который прет на риск, потому что ему не жаль своей безмозглой головы. Славе этого объяснять не надо: небось и он сейчас испытывает то же самое.

— Невозможно, — покачала головой Галя. — Я же видела фотографии Сапина — никакого сходства. Разве что цвет волос… форма носа… овал лица…

— Ты какие сапинские фотографии видела — тюремные? На тюремных отца родного не узнаешь. Надо раздобыть другие фотографии, неформальные — и Михайлова, и Сапина. И пускай криминалисты сравнят антропологическим методом, как они это умеют.

— Тогда надо его арестовать! — воспылала Галя.

— Постой, старлей, охолони, — осадил ее генерал Грязнов. — А заложники? Вдруг их убьют в отместку? Нам надо повернуть так, чтобы все дело не загубить.

— Поставить «прослушку» на телефон, — постановил Турецкий. — Это я возлагаю на «Глорию». Кто там по «жучкам» специалист: Агеев, Голованов?

— Поставить «прослушку» и Дениска способен, — рекомендовал племянника Грязнов. — А вот как проникнуть в дом, если Сапин торчит там целыми днями, как сыч?

— Для этого пригодится Галя. Пока она будет отвлекать внимание Сапина, Денис займется телефоном. Как, Галя, справишься?

Галя кивнула. Хотя она совсем не была уверена, что справится. Пока она не знала, что Михайлов — на самом деле не Михайлов, она вела себя с ним естественно. Сейчас, когда на кону стояли и прежние чувства, и профессиональный престиж, старший лейтенант боялась допустить ошибку, которая ее выдаст.

Но, в конце концов, тот никогда не ошибается, кто ничего не делает. Галя, конечно, далека от идеала сыщика, но кой-чему ее научили, и плюс кое-какие знания она приобрела сама. Поэтому она постарается, чтобы все прошло благополучно.

21 февраля, 22.00. Маргарита Вендицкая

«Нет, ничего не выходит!» — вздохнула, отчаявшись успокоиться, Ритуля Вендицкая. Визит Беллы, так взбудораживший ее, вначале заставил плакать, а затем вогнал в угнетенно-мрачное состояние, когда любая вещь, ранее нежившая взор, слух или осязание, вызывала неприятные чувства.

Вот, казалось бы, что могло быть ей уютнее и привычнее, чем ее дом? Унаследованный целиком от родителей, небольшой, но вместительный, типично южной архитектуры — с наружной лестницей, взбирающейся зигзагами по торцевой стороне, с чердаком, полным чудесных старинных предметов разрозненной мебели, и верандой, которую в мае затопляли подступающие со всех сторон кусты сирены, деревянный ее дом… Маргариту Вендицкую никогда не смущало то, что дом — деревянный: вопреки материалу он казался таким крепким, что мог бы стоять вечно. Однако за каких-нибудь двое суток дом, словно заразившись мрачностью от своей владелицы, стал поскрипывать и вздыхать. Ночью Ритуля проснулась в холодном поту от кошмарного сна, которого не запомнила, и тут же выяснилось, что причиной сна стал хруст, почти что скрежет, в стенах, точно полчища прожорливых древоточцев забрались и орудовали там. С чердака, куда отродясь не забирались крысы, куда не запрыгивали с верхушек ближайших деревьев даже ушлые соседские кошки, доносились мелкие звуки шажков — существа, которые бегают так стремительно, должны быть очень мелкими. С наступлением темноты Ритуля задергивала все занавески, потому что ей казалось, что снаружи к окнам вот-вот приклеятся перекошенные белесоватые лица; она знала, что это полная ерунда, но ничего не могла с собой поделать. О том, чтобы выходить во двор после заката, и речи не шло. Как будто порча, поразившая владелицу дома, перекинулась и на ее место обитания. Ритуля ощущала себя в осаде.

Кто следит за ней? Подельники Антона, неотловленные братки? Им незачем следить за ней таким образом, она для них должна быть своей. Милиция? Наверное… И те и другие были для нее ненавистны. Но еще сильнее боялась Маргарита того, что не имело названия, как будто бы даже боялась самого страха. Мельком ловила в зеркале отражение своего побледневшего вытянутого лица и пугалась еще больше.

«Ты напрасно раскисаешь, — укорила себя Ритуля — за последнее время она завела привычку разговаривать с собой, иногда вслух. — Нужно как-то встряхнуться. А если придет Антон? Ты ему такая не понравишься, и он тебя застрелит. За что? Да ни за что, мимоходом, чтобы не отягощала землю такая уродина. А ведь ты была красавицей. Совсем недавно. И теперь еще не поздно все вернуть…»

Молниеносной побежкой, словно за ней кто-то гнался, бросившись в спальню, Ритуля остановилась только у платяного шкафа. Открытая дверца обнажила внутренность, где на деревянных плечиках, выстроенных в затылок, замерли матерчатые слепки ее прошлого. Вот это простенькое клетчатое платьице Ритуля носила до того, как встретила Антона, — оно у нее было парадное, а на каждый день она надевала отправленные ныне на свалку синюю юбку и белый свитер, как прилежная школьница. Не было в ее жизни в те дни ни опасностей, ни приключений, ни мужчины — зато не было и страха… А вот эти вешалки, сплошь завешанные одеждой, — свидетели ее пребывания в качестве подруги киллера. Надо отдать ему должное, Антон не скуп, и если бы не его чересчур жестокие умелые пальцы… Тонкая подрагивающая рука Ритули вывела из темноты шкафа новое платье, ни разу не надетое, сплошь составленное из полупрозрачных желто-оранжевых лепестков. Платье было летнее, пора для него настанет нескоро, но как знать, придется ли дожить до лета? — отметила Риту-ля с пессимизмом, который с некоторых пор стал ей милее оптимизма: попытки быть оптимистичной раздражали ее саму. Поэтому она, сбросив домашний серый широкий халат и блеснув узкими ребрышками, проступавшими под очень белой кожей, нацепила на себя желто-оранжевое великолепие. Не давая себе времени поразмышлять, в прежнем темпе понеслась за шкатулкой, хранившей драгоценности рода Вендицких. Кольца, броши, серьги, цепочки — все для нее, для единственной наследницы. И если не все кольца, пригодные ее аристократическим прабабкам, совпадали по размеру с нежными Ритулиными пальцами, а серьги чересчур оттягивали мочки ушей, то брошами и цепочками Ритуля украшала себя охотно. Правда, только перед зеркалом: надевать куда-либо фамильные драгоценности она стеснялась. Скорее даже не стеснялась, а… Как бы это объяснить? Объяснять придется долго и мучительно…

«Ритуля, детка моя золотая, взгляни-ка: что тут у нас есть? Вот посмотри, какое красивое колечко. А лиловый камешек — аметист. Познакомься: это колечко твоей прабабки*, а моей бабушки Мили. Полностью ее звали Эмилией. Многие думают, что Эмилия — нерусское имя, и совершенно напрасно: оно и в святцах есть, и мужское «Емилиан», и женское «Емилия». Прабабка твоя была крещеная, как и ты. Правда, ее частенько спрашивали, не полька ли она: белокурая была, со светло-серыми глазами. А уж горда! Что правда, то правда: в нас с тобой, деточка, течет и польская кровь…»

На коленях бабушки, обтянутых темной юбкой в мелкий красный цветочек, Ритуля получала первые уроки генеалогии. Все эти бабки и деды, каждый со своим характером, со своей внешностью, представали перед ней в обрамлении драгоценностей, торжественно вынимаемых из обложенного полинялым бархатом шкатулочного нутра, словно бы сливаясь с этими цепочками и перстнями. Нитями воспоминаний, полученных от бабушки и собственных, полумладенческих, Ритуля крепко приросла к фамильным драгоценностям, которые сейчас представлялись ей едва ли не родственниками, почтенными стариками, которых не следует тревожить понапрасну. Но сегодня, представлялось ей, как раз тот случай, когда предки должны прийти к ней на помощь — пусть даже в виде холодно поблескивающих изделий из золота, серебра и драгоценных камней.

Шкатулка, покрытая рельефным узором из фруктов и цветов, ключа не имела. Однажды, вскоре после потери девственности — как она тогда верила Антону, как старалась его любить! — Ритуля Вендицкая открыла ему секрет: для того чтобы открыть шкатулку, нужно сдвинуть вправо на крышке ту грушу, которая выпуклей и глянцевитей других. Пружина, поднимающая крышку, за сто лет ослабела, но продолжала действовать, и бархатистое нутрецо послушно явило свои сокровища. Блеск их показался Ритуле слишком ярким, он прямо-таки ослепил ее… «Блестящее прошлое и тусклое Настоящее», — усмехнулась она. С чего бы начать? Может быть, с того самого аметистового перстня, принадлежавшего белокурой Эмилии? Какой он легкий! А раньше всегда казался тяжелым… Неужели она стала такой сильной? Блестящий ободок расслабленно соскользнул с пальца. Ритуля вскрикнула и перевернула шкатулку, рассыпав содержимое по столу. Они закружились, заскакали, зазвенели самоварным золотом — дешевые подделки, ширпотреб. Кое-какие изделия, памятные ей, оказались заменены похожими, но явно более новыми и дешевыми, другие, более изысканные и ценные, даже не пытались подменить —" они исчезли без следа, покинули ее насовсем.

— Подонок! — закричала Ритуля. В другое время она обязательно заплакала бы, сейчас не могла: слезы высушило негодование. — Ах ты, подонок, ты же меня обокрал!

Так вот чего стоила щедрость Антона! Одной рукой давал ей деньги на платья, которые только поносить и выбросить, другой — отнял настоящие фамильные драгоценности. Зачем он их подменил? Чтобы поиздеваться? С дурацким обещанием на будущее: «Потерпи, подруга, пройдут тяжелые времена, и я все верну, а пока покрасуйся вот в этих грошовых цацках?» Не мог же он, в самом деле, думать, что она не заметит отличия?

«Но ты ведь сама заглядывала в чудесную шкатулочку, продавала то сережки, то колечко, когда жить не на что становилось? — требовательно напомнил ей внутренний голос. — И после этого ты смеешь сокрушаться о судьбе фамильного наследия?»

«Но ведь это я! — отчаянно возразила внутреннему голосу Ритуля. — Я ведь тоже часть фамильного наследия! Это я — Вендицкая, а он… Он — никто! Жадное, жалкое, своекорыстное насекомое! Как можна было строить иллюзии, что он способен на любовь!»

Ритуля бессильно присела на стул — тоже из времен русского модерна, ореховый, с фигурной спинкой, только обивку меняли… Все-таки слезы прорвались. Он же знал, негодяй, знал, что означают для его подруги эти старинные украшения: не просто богатство, а связь с родителями, с родом! Да нет, откуда ему знать! Он все оценивал в долларах — и ее драгоценности, и, наверное, ее…

Утирая тонкий, чуть-чуть слишком длинный нос вчетверо сложенным кружевным платком, Ритуля бросила случайный взгляд в окно — и заорала по-настоящему. Неужели эти несчастья так ее доконали, что она сошла с ума и видит то, чего нет?

Снаружи к окну прижималось лицо. Белесоватое, перекошенное. Точь-в-точь такое, какое она вообразила себе в своих страхах.

— Дедушка, — прошептал Гарик, уведя Семена Валерьяновича в угол подальше от двери, где, по его мнению, никто их подслушать не мог, — тебе не кажется, что к ним иногда заходит кто-то посторонний?

— Какой посторонний? — тоже перешел на шепот Семен Валерьянович, хотя идея показалась ему дикой.

— Не посторонний, а посторонняя. Ты слышал женский голос? Может быть, это соседка, или страховой агент, или… в общем, какая-то нормальная женщина, не бандитка? Мне кажется, они боялись, чтобы она чего-нибудь лишнего не заметила, не услышала. Я нарочно, когда она была в доме, стал царапаться в стену. А помнишь, в тот день, какой нам втык охранник закатил за то, что смирно не сидим?

Даже кормить отказывался… А я вот что придумал: давай в следующий раз, когда она придет, будем стучать, вопить, звать на помощь! Она должна догадаться, что здесь кого-то держат насильно.

Семен Валерьянович вяло воспринял предложение внука. В данный момент его больше всего занимало состояние собственных внутренних органов. Ничего не поделать, проза существования — это закон бытия, и он непреложно гласит: враг не станет заботиться о твоем здоровье, поэтому, чтоб не погибнуть, позаботься о нем сам. Отчего-то именно сейчас, когда его жизнь в любую минуту могла прервать пуля, он обеспокоился тем, что во рту постоянная сухость, что колет под ложечкой, что распирает живот… Впрочем, понятно отчего: физическая немощь, способная подкараулить его здесь, в подвале, страшила его хуже смерти. Беспомощность, болезнь — и все это в присутствии внука, которому он должен быть поддержкой! Так что Семен Валерьянович проявил постыдную леность мышления, не сразу переключась с внутренних ощущений на внешние. Кроме того, как уже было сказано, он не принял эту идею всерьез.

— Да, Гарик, — рассеянно согласился он. — Постучим, только не очень громко. И кричать, наверное, не надо. Вдруг они там в отместку сделают что-нибудь плохое? Или — этой женщине, если она не бандитка?

— Ничего они нам не сделают, — с воспрянувшей задиристостью заявил Гарик. — Мы им нужны. Пока они ведут переговоры с папой, они нам ничего не сделают, иначе не смогут получить за нас выкуп.

Глаза у него блестели, как при температуре. «Как бы и Гарик не заболел», — продолжал беспокоиться о здоровье Семен Валерьянович и потянулся пощупать внуку лоб, но он вывернулся — опять же, как прежде. Как все дети…

— Пойду займусь подкопом.

За время пребывания в подвале Гарик Воронин не то чтобы похудел, а спал с лица. Детские округлые розовые щеки опали, лишились округлости, словно подросток повзрослел в эти тяжелые дни и часы, но, судя по выражению глаз и напряженного рта, уголки которого постоянно были опущены, не повзрослел, а скорее постарел. Ноги постоянно босы и черны от грязи (кроссовки аккуратно стоят возле двери), руки в заусеницах и ссадина*, с обломанными, как у малолетнего бомжа, ногтями. Не то чтобы он действительно верил, будто с помощью тех несовершенных орудий, что похитители оставили в его распоряжении, ему и вправду удастся прокопать на волю подземный тоннель; скорее, это было средство побыть в одиночестве, как в свободные времена, когда он с тем же намерением уходил к себе в комнату. Семен Валерьянович понимал этот знак и удалялся по другую сторону шкафа. Даже очень близким людям становится порой невыносимо находиться постоянно друг рядом с другом. А иногда, наоборот, они прижимались друг к другу, бесполезно надеясь, что так легче перенесут тяготы подвального бытия, которое уже занимало целую жизнь, и они с трудом вспоминали, как было раньше, и не верили, что когда-то будет иначе.

Вот уже минут десять Гарик соскребал деревяшкой, преображенной им в подобие детского совка, землю по краям большого белого камня, который намеревался вытащить, когда к равномерному деревянно-каменному скрипу его работы примешался другой звук. Мальчик задрал подбородок, прислушиваясь.

— Дедушка, это она! Это женские туфли на каблуках, шаги легкие… Она снова, снова пришла!

И, не дожидаясь дедовой поддержки, вскочил на ноги. Подхватил горсть выкопанных ранее камней, среднего размера и мелких, запустил в потолок.

— Эй! Мы здесь!

Ему показалось, что сверху раздался какой-то ответ, некий знак услышанности — то ли вскрик, то ли возглас удивления, — и, ободренный тем, что его план срабатывает, он принялся колотить палкой по трубе.

— Мы здесь! Здесь! Да здесь же мы! Нас тут насильно держат! Мы в плену!

— Тише, Гарик, тише! — останавливал его Семен Валерьянович, но он не желал уняться. Все чувства заключенного, все, что мальчик скрывал, щадя своего ни в чем не повинного дедушку, прорвалось сейчас, и он просто орал на одной ноте, широко раскрыв рот:

— А-а-а!

Гарик прервал шумовой призыв, только чтобы прислушаться, принес ли он какие-нибудь результаты. Результаты не замедлили себя ждать, но они оказались такими, что лучше бы их не было… Приглушенный диалог мужского и женского голосов; секунда обморочной тишины и вдруг — вопль! Женский, сдавленный, моментально прервавшийся. Стук падения чего-то большого — неужели-человеческого тела? Бум… бум… А вот это волокут тело женщины, убитой за то, что услышала больше, чем нужно. Плюс какой-то дополнительный звучок, должно быть, туфля свалилась с ноги…

Не в силах ничего сказать, Гарик и Семен Валерьянович ждали, замерев, самых худших последствий. Их не было. К ним никто не спустился, никто не стал выяснять причину шума. Зачем, когда ясно и так? Имела место неудавшаяся попытка спасения. В другой раз неповадно будет…

На Гарике лица не было. Семен Валерьянович много раз слышал это выражение, изредка, не задумываясь, употреблял его сам, но никогда не представлял воочию, что это должно значить. Привычные черты лица внука словно растаяли, растворились в сплошном раскаянии, доходящем до самоистязания.

— Дедушка, дедушка, — лепетал он, — что же я наделал… Из-за меня убили эту женщину… Все из-за меня! Как же я виноват, как же виноват…

— Гарик! — прикрикнул на него Семен Валерьянович, но у него это получилось невыразительно: он сам переживал гибель их потенциальной спасительницы. Свирепо кашлянув, он повторил уже жестче: — Гарик, прекрати! Прекрати распускать нюни — стыдно! Очень стыдно! Не маленький!

Гарик сломанно сидел, расставив ноги, спрятав лицо в ладонях. В его немытых волосах застряли крошки земли.

— Да уж точно, не маленький, — пробубнил он сквозь ладони. — Сколько горя всем причинил. И этой женщине, и маме, и папе, и тебе… Дедушка, а ведь я и тебя убил.

— Не говори глупостей!

— Да, не отрицай. Если бы я не поехал на теннис, вместе с тобой сидел бы дома, все было бы в порядке.

— Все будет в порядке. Будет, Гарик, надейся! Это я тебе говорю…

Подсев к внуку, Семен Валерьянович обнял его за плечи. Гарик не сопротивлялся. После предшествующего взрыва он постепенно успокаивался, приходил в себя. А Семен Валерьянович не мог унять разыгравшееся воображение, которое подсовывало ему кинематографически явственные, картинки, одна страшней другой. Посторонняя женщина, случайно зашедшая в этот темный дом (ее образ дробился, она рисовалась Семену Валерьяновичу то молодой красавицей брюнеткой, то ровесницей Ларисы Васильевны), сначала беседует с хозяином, затем недоуменно прислушивается, затем спрашивает: «Что это? Кто там стучит и кричит?» Хозяин строит недоуменную физиономию: «Сам удивляюсь. Давайте вместе поглядим». Пропускает даму вперед с преувеличенной вежливостью — только ради того, чтобы хватить ее по затылку тяжелым предметом. Форма и размер предмета в навязчивых представлениях Семена Валерьяновича тоже варьировали: это могло быть что угодно, от молотка до стула. Зато последующая картинка оставалась неизменной: остекленелые, удивляющиеся внезапной смерти глаза, струйка крови, вытекающая из-под головы, уроненной набок так, как это позволяют сделать только ослабевшие, мертвые мускулы шеи… Ее закопают? Или вбросят к ним в подвал и заставят проводить очередные часы, заполненные тусклым электрическим светом, в обществе разлагающегося трупа?

— Дедушка, — прервал его траурные мысли Гарик, — даже если мы выберемся, бабушка меня возненавидит за то, как я с тобой поступил.

— Ну что ты такое говоришь, Гарик? Она из-за тебя, должно быть, переживает, ночей не спит…

— Спит или не спит, не знаю, но она всегда за тебя волновалась больше, чем за меня. Знаешь, сколько раз она о тебе говорила: «Это разве старик? Это ребенок, совершеннейший ребенок!» Она тебя очень любит.

Семен Валерьянович скептически хмыкнул — скорее для того, чтобы скрыть растерянность и нежность. Он давно отвык от ласки со стороны жены: Лариса Васильевна была ласкова с сыном, с внуком, даже с невесткой, в то время как на долю мужа доставались приступы сварливости и дурного настроения, которые в старости постигали ее часто. И вот, смотрите-ка, она его любит! Это заметил даже внук, равнодушный к отношениям старших. С каких же несчастливых пор Семен Валерьянович перестал замечать за выговорами и вспышками раздражительности эту непреходящую любовь?

— И папа тебя очень любит. Даже больше, чем меня…

— Вот тут ты, миленький, ошибаешься: детей всегда любят больше, чем родителей. Человек, видишь ли, настроен на то, что его родители умрут раньше него, а его дети будут жить после того, как умрет он сам. В детях человек видит залог вечности — я не привык высокопарно выражаться, но так оно и есть.

Поэтому самое страшное для человека — пережить своих детей. Не дай бог…

Обнявшись, приникнув один к другому, грязные, вонючие и затравленные, они разговаривали о том, о чем еще недавно не осмеливались говорить. Когда человек настолько близко подходит к смерти, для него нет запретных тем.

22 февраля, 13.24. Ярослав Пафнутьев

— И это все — для вас, — с видом радушного хозяина Яр Пафнутьев обвел рукой все обозримое пространство, как бы обнимая принадлежащую ему дагомысскую виллу, временно предоставленную в распоряжение сотрудников «Глории». — Наслаждайтесь, пользуйтесь, причиняйте разрушения — конечно, хотелось бы, чтоб в пределах разумного…

Макс засопел, Денис прицокнул языком. Было чем насладиться! Пафнутьев, весьма обеспеченный человек с отменным вкусом, выбрал для своей виллы весьма удачную дислокацию: на возвышенности, овеваемой морским ветерком, она красовалась, точно кремовая розочка, увенчивающая торт. Жаль, не дождаться уже здесь глориевцам лета, когда окружающая виллу растительность начнет пышно сплетаться, цвести и благоухать!

— Н-ну что вы, Яр, — выдавил из себя Денис, облизывая пересохшие губы, — какие там разрушения, разве мы можем себе позволить? Но если позволим, сразу заплатим. В двойном объеме.

— Не сомневаюсь, — выдал самую приветливую из своих улыбок Пафнутьев.

Решению Пафнутьева предоставить свою недвижимость для проведения тайной и рискованной операции предшествовал ряд уговоров со стороны Дениса Грязнова, а также более или менее успешных внутренних борений. Что же заставило его изменить свою позицию «и нашим, и вашим» и переметнуться на сторону вершителей правосудия? Как ни парадоксально, последней каплей, склонившей чашу весов, стала именно таинственность, а также, судя по намекам, пикантность ситуации, для развития которой Пафнутьев намерен был небескорыстно предоставить плацдарм. Яр был до ужаса любопытен и обожал крайние и нетипичные жизненные ситуации, особенно те, в которых были задействованы знакомые ему, хотя бы поверхностно, люди. Он намерен был взять плату за риск не только симпатией со стороны мэра, родных которого он выручал таким образом, но и рассказом о том, что же все-таки будет происходить в этих стенах.

А стены были — ничего себе! В оформлении виллы, не менее, чем в обстановке ресторана «Морская свинка», проявлялся нетривиальный пафнутьевский вкус. Неискушенному гостю могло показаться, что он попал на служебную дачу, принадлежавшую работнику ЦК годах этак в пятидесятых и сохраненную с тех незапамятных времен в неприкосновенности — за вычетом того обстоятельства, что самый ортодоксальный коммунист советского периода вряд ли пожелал бы окружать себя повседневно таким количеством развесистой советской символики. Просторный холл украшали ложные колонны коринфского ордера, промежутки между которыми заполняли гипсовые медальоны с серпами и молотами. Во всех комнатах по крашеным стенам тянулись фризы, наподобие древнеегипетских, только вместо божеств с головами львов, орлов и крокодилов здесь чередовались доярки, шахтеры, доменщики и рыбаки, которые несли вместо жезлов власти и инструментов загробного возмездия разнообразные орудия производства. Знатоков и почитателей Большого Стиля Великой Эпохи не могло удивить, что мебель в доме составляли тяжеловесные столы, могучие стулья, старомодные кожаные диваны и железные кровати с бабушкиными никелированными шишечками на спинках. Шкафы как будто доставили сюда прямиком с обошедшей все школьные учебники советской поры картины, на которой девочка в трусиках и майке делает зарядку перед окном, распахнутым навстречу солнцу и весне.

Кстати, если речь зашла о зарядке, нелишне отметить наличие на вилле спортивного зала. За исключением изображенной на стенах жизнерадостной молодежи, выполняющей, как можно было догадаться, нормы ГТО, это был нормальный просторный зал — наименее загроможденный кусок пространства в пафнутьевском загородном доме. Если все остальные помещения Макс обошел, проявляя сдержанный вежливый интерес, как на выставке, которую осматриваешь в сопровождении знакомых, стремящихся продемонстрировать свой интерес к высокой культуре, то зал вызвал у него приступ деятельности. Он поднимался здесь на цыпочки, опускался на корточки, подпрыгивал и в довершение всего, к изумлению собравшихся, совершил быструю пробежку вдоль стен. Глаза у него зажглись азартным огнем.

— Я все продумал, — изрек Макс по завершении всех физических усилий. — Вот тут, с потолка, пусть свисают цепи. Пострашнее, пожелезнее, но пусть заканчиваются обязательно мягкими кожаными такими манжетами, вроде наручников. А вот тут, вдалеке, поставим два снаряда для приковывания — ну тоже ремни, завязочки там какие-нибудь, в общем, побольше сбруи. Ну из инструментария тоже наборчиков парочку, список я составлю…

Даже если Пафнутьеву, услышавшему эти слова, захотелось засмеяться или содрогнуться, он успешно подавил естественное желание. Он остался так же невозмутим, каким привык быть с клиентами, предъявляющими порой самые причудливые требования. Ведь, что ни говори, владелец ресторана — должность, требующая гибкости ума и деликатности.

— Я очень раскаиваюсь, что плохо вела себя с тобой в ту первую встречу, — ворковала Галя, опасливо попивая чай. Как будто попахивает горьким миндалем? Не-ет, добавь Сапин в ее чашку цианистый калий, она бы уже не имела возможности прислушиваться к оттенкам чайного вкуса! Да и вообще, вряд ли киллер, чье мастерство заключается в умении стрелять, держит под рукой запас яда. Скорее пистолет. — Просто я отвыкла от тебя. За семь лет я столько думала о тебе, что подменила твой настоящий образ выдуманным, а когда ты с ним не совпал, я рассердилась. Так бывает, когда с кем-то долго не видишься.

— А я это… я ни о чем таком не думал. Ты девушка хорошая, красивая. И сейчас, и… это… сейчас была… то есть тогда…

— Ты просто отвык от людей. Тебе надо чаще выходить на улицу.

— Я выхожу, Галь! Я же тренер!

— Это не совсем то. Человеку требуется общение…

Никогда еще Гале не приходилось так навязываться мужчине. Злая ирония заключалась в том, что она никогда не посмела бы навязываться мужчине, которого любит, а сейчас приходилось применять всяческие женские штучки по отношению к мужчине, которого она имела все основания ненавидеть.

Нет, в самом деле! Ведь он занял место ее любимого… ну пусть когда-то любимого Никиты Михайлова… наверняка убил его… скорее всего, закопал под яблоней… ну как же, она так убедительно выстроила систему доказательств, что не только Вячеслав Иванович, даже Сан Борисыч Турецкий поверил. Она вцепилась в эту полуфантастическую версию с упорством бультерьера, не разжимая челюстей. Остается одно — разоблачить врага. А разоблачить его способны телефонные переговоры. Уведя Сапина в дальнюю комнату на втором этаже, старший лейтенант Романова прислушивается, что там делается на первом, возле телефона. Не слышно ни звука, но это заставляет верить, что все в порядке. Несмотря на свой рост, Денис Грязнов проворен, как белка или кошка, и отменно соблюдает конспирацию.

— Я напрасно тебе, тогда не сказала о деле «Хостинского комплекса», когда ты просил, — напропалую врет Галя человеку, который, не сводя с нее глаз, поцокивает ногтями о фарфоровую чашку, производя настырный, царапающий звук. Не верит, сомневается, догадывается? — Ничего там секретного нет. По крайней мере, теперь нет. Тех, кто был на самом виду и наиболее виноват, посадили. А остальных сейчас зачистить пытаются… Хочешь, расскажу?

— Давай, — согласился незнакомец, которого Галя уж и не знала, каким именем мысленно называть, но, когда вслух называла Никитой, чувствовала что-то похожее на душевную тошноту.

— Дело, конечно, сложное, — зачастила Галя. Снизу донесся подозрительный звучок — не то шорох, не то подозрительный стук чего-то опрокинутого, и, чтобы заглушить то, что, судя по рефлекторному неосмысленному передергиванью, услышал и хозяин дома, как бы его ни называть, повысила голос: — Дело сложное, поэтому милиция прибегает к нестандартным методам… К не совсем законным, понимаешь?

— Нет, не понимаю, — ровно ответил собеседник. — Я в законах не разбираюсь. Это ты теперь у нас милиционер… С ума сойти, никогда бы не подумал, что мой маленький Галчонок может стать милиционером!

Теперь с ума сходила Галя. Вышеприведенные слова прозвучали так естественно, так похоже на прежнего Никиту… Он сказал «Галчонок», трудно было ослышаться! Не совсем «Галчишка», но очень близко. А вдруг она все нафантазировала? Нет, не все: дотошный интерес к делу «Хостинского комплекса» у человека, который, по его словам, никогда с бандитами не соприкасался, определенно отдает чем-то нехорошим. Но разве не мог настоящий Никита — под влиянием жизненных неудач, отсутствия любви или, вероятнее, нехватки денег — связаться с мафией, пронизавшей своими цепкими щупальцами все сочинские структуры? Разве спортсменам путь в преступники заказан? С чего она взяла, что Никиту подменил другой человек? Все прежние доводы казались ей надуманными, вместе с юридическим казусом семнадцатого столетия. Совсем близко она видела его лицо с отрастающей бородой, и если первое впечатление резануло взгляд отличием, то сейчас сильней проступало сходство. Сходство? Идентичность! Тот же крупноватый, но тонкий и прямой, нос, те же линии широких скул, те же серые глаза с карими точками — вкраплениями вокруг зрачка, которыми она втайне любовалась… А эта родинка у начала роста волос, на изгибе шеи — уж не ее ли разглядывала нескладная толстушка, мечтая поцеловать? — кому из реальных или воображенных двойников она принадлежала? Или Галя увидела ее сию минуту у этого и приписала тому? Загадки, сплошные загадки.

Неужели щедрая на разнообразие природа иногда пользуется детскими формочками для игры в песочек? Но чего же тогда стоит хваленая индивидуальность? Человек работает над своим лицом всей своей жизнью, в предельной самонадеянности он полагает, что его лицо отражает его поступки, его привычки, его наследственность… И вдруг в один далеко не прекрасный момент пред ним предстает другой: с другими поступками, привычками, наследственностью, однако внешне совершенно подобный ему! Вот где ужас, вот где крушение основ…

Сапин или Михайлов — мужчина, с которым Галя осталась наедине, жертвуя собой, кажется, совсем не склонен был предаваться разрешению мировых загадок, одну из которых являл своей наружностью. В присутствии привлекательной девушки и в условиях сексуальной неудовлетворенности его распирали простые и определенные мысли. Бесцеремонно, со скрипом двинув стул по полу (этот скрип заставил Галю передернуться), он подсел к ней и положил руку ей сзади на плечи. Пока что всего лишь на плечи, однако чувствовалось, что дальше настанет очередь груди, которая у Галочки Романовой была ох до чего аппетитной.

— Плечи у тебя отменные, — горячо прошептал собеседник, выпадая из лирического образа, который сам себе несколько секунд назад создал. — И вся ты из себя что надо — сытненькая, плотненькая. Я, знаешь, небольшой поклонник, чтоб женщина на щепку была похожа… Так что ты там сказала, вроде методы какие-то незаконные, так?

Галя про себя не могла не усмехнуться примитивному мужскому лукавству, или, точнее, распространенному мужскому заблуждению, согласно которому женщины — существа элементарные, и стоит сделать женщине комплимент или притиснуть ее как следует в темном уголочке, и она уже готова на все. Все женщины хотят этого самого и за это самое готовы выложить какие угодно тайны. Не стоит его разочаровывать. Вот, выкладываю, получай!

— Так вот, — понизив голос, словно действительно выдавая страшную тайну, сказала Галя, — начальники мои понимают, что законными методами им не справиться. Поэтому они привлекли к борьбе против бандитов точно таких же бандитов…

— Шо? Таких же?

Когда он волнуется, в его речи прорезается местный южный выговор. Михайлову это не было свойственно.

— «Таких же» — это я для красного словца. Не таких же, а еще страшнее. Главный среди них — матерый уголовник по прозвищу Крот. Откуда он взялся, нам не сообщается, зато нас всех поставили в известность, как он расправлялся со своими противниками. — Галя довольно-таки артистично изобразила испуг и девичье смущение при соприкосновении с такими неэстетичными аспектами бытия.

— Шо, так прямо убивал? То, может, это еще и брехня? — усомнился Сапин, в котором в данный момент трудновато было заподозрить интеллигентного тренера Михайлова.

— Думай как хочешь, — загадочно бросила намек Галя, высвобождаясь из-под руки.

— Я так думаю, — не пытаясь снова ее заграбастать, а вместо этого скрестив руки на груди, стал рассуждать хозяин дома, — что этот Крот — беспредельщик. Незаконно поступал… А надо, чтоб все по закону!

Галя отодвинулась в тень, чтобы хозяин не заметил, как вспыхнули ее щеки. От разочарования или от радости?

Все-таки не Михайлов. Сапин!

Дениса Грязнова, который в то же самое время также находился, пусть и тайно, в доме Михайлова, не тревожила идентификация хозяина дома. Не потому, что он был нелюбопытен — дело с самого начала казалось ему лихо закрученным, — а потому лишь, что привык одновременно думать только об одной задаче. Его задачей в данный момент было поставить «жучок» в стационарный телефон и — параллельно — не засыпаться. Его мысль, нацеленная на это, отметала постороннюю метушню.

Прежде чем отправиться сюда, они с Галей вместе составили план дома Михайлова, расположение комнат и вещей в них. К счастью для Дениса, телефон стоял в передней части дома, на закрытой веранде. Ключ от веранды удалось раздобыть, сняв копию с ключей, которые Михайлов поручал время от времени все той же незаменимой, готовой помочь Жанне. Галя еще подумала: знает ли преступник о ее роли? Ну это к слову… Главное то, что, выждав для верности минуту после того, как Галя скрылась за дверью, Денис Грязнов выскочил из своего укрытия, которое он давно облюбовал в укромном углу, где сходились заборами сразу четыресада, и, действуя ключами быстро и напористо, проник в дом.

Откровенно говоря, насчет дома он лелеял еще кое-какие мыслишки. Он подозревал, что здесь может найти временное хранилище общака «Хостинского комплекса». Здесь может оказаться что-то вроде штаб-квартиры уцелевших от разгрома уголовных лидеров… Наполеоновские гипотезы директору «Глории» не суждено было проверить: Денис не знал, сколько времени Галя сможет удерживать хозяина от возвращения на первый этаж. Если бы даже такая накладочка случилась, Денис, который был ничуть не слабее спортсмена, Сапин он там или Михайлов, а ростом даже превосходил его, вышел бы из положения, оглоушив преступника подручным предметом или свалив его на пол ловким приемом карате, а сам, прихватив Галю, бежал. Но такое решение означало бы крах всей комбинации, возвращение к тому, с чего начали после убийства Липатова, а поэтому Денис вел себя осторожно. Предельно осторожно.

Достав миниатюрный набор инструментов, он развинтил телефонную коробку стационарного телефона. Модель старенькая, но работающая и готовая работать еще очень долго. Обычно люди меняют телефон не только когда он ломается, но и когда он морально устаревает или попросту выходит из моды. Приблизительно оценивая по времени изготовления модели, в каком году тренера Михайлова, махнувшего рукой на свое место обитания, могли беспокоить такие мелочи, Денис предположил, что жилось ему невесело в последние годы… Тонкие длинные пальцы племянника генерала Грязнова еще не успели бережно достать из коробочки «прослушку», похожую в нерабочем зародышевом состоянии на настоящего, ощетиненного микроскопическими лапками жука или, не исключено, лесного клопа-вонючку, поджавшего ноги, когда на втором этаже раздался скрип отодвигаемого стула.

Он встал со стула! Он готовится сойти по лестнице! Денис был слишком хорошо вымуштрованным сыщиком, прошедшим огонь и воду частного охранного предприятия, чтобы заметаться, как затравленный заяц, громким топотом подтверждая свое присутствие. Он, оставив на тумбочке раскуроченный телефонный аппарат, просто отступил за отдернутую зеленую занавеску, которую наметил заранее на подобный случай. Занавеска была слишком пыльной, чтобы за ней было комфортно дышать, но достаточно плотной, чтобы его скрыть, а это главное. Кстати, стоя за занавеской, Денис больше не думал, что она такая уж плотная: через нее даже можно было смотреть, хотя мир казался густо-изумрудным, видимым точно через бутылочное стекло. Денис, не отводя глаз, держал в поле зрения изумрудный нижний виток изумрудной винтовой лестницы, в верхней части которой вот-вот появятся, готовясь к спуску, изумрудные кроссовки, а за ними — изумрудные брюки…

Но кроссовки так и не появились. Какой-то конфликт на втором этаже, соотносимый с резко передвинутым стулом, разрешился согласным воркованием голосов. Денис немного волновался за Галю, которая вынуждена щебетать с уголовником, отмороженным убийцей, которому неизвестно что на ум взбредет. Когда директор ЧОП «Глория» посылал Макса завязывать отношения любой степени близости с Зоей Барсуковой, это было другое — Макс все-таки мужчина! Однако, зная Галю Романову как девушку, наделенную не только умом, но и женским тактом, позволяющим ей избегать нежелательных соприкосновений, Денис успокоил себя: она выкрутится. Она с блеском исполнит свою часть их общей работы. А он обязан исполнить свою.

Как только «прослушка» была установлена, Денис метнулся в свое укрытие. И вовремя: примерно через полминуты он имел удовольствие видеть, как Галю Романову провожает до калитки человек, очень похожий на тренера Михайлова.

21 февраля, 22.29. Филипп Агеев

— Я думаю, — набрав в грудь побольше воздуха, начала Ритуля, — что его прячет двоюродный брат, Сергей Логинов по кличке Зубр…

Лишь многолетняя закалка позволила Филиппу Кузьмичу сохранить все то же бесстрастное и участливое выражение, ничем не проявив изумления и радости. Смутные догадки обрели плоть и кровь: Зубр и Логинов — действительно один и тот же человек! А Ритуля уже, не останавливаясь, на всех парах давала показания против двоюродного брата Логинова, Антона Сапина, фактически обвиняя его во всех громких убийствах, которые числились на совести «Хостинского комплекса».

Ритуле давно было не с кем побеседовать по душам, и теперь, глядя в доброе, исполненное сочувствия лицо, она торопилась выложить, как ей было трудно, до какой степени ее удручала пародия на семейную жизнь, которую они с Антоном создали для себя. Если в обычной семье муж, приходя с работы, рассказывает жене о том, что на носу квартальный отчет, о том, что сам Иван Иванович предложил ему повышение, а там недалеко до поста начальника отдела, то Антон Сапин приносил в мирный Ритулин дом другие новости. О том, кого Сапин ликвиднул на этой неделе. Как удалось заманить его в ловушку. С охраной он был или нет, сопротивлялся или нет. И прочие прозаизмы киллерского быта.

Антон не упускал случая похвастаться перед своей женщиной, которой полагалось восхищаться его доблестью. Ритулю особенно поразил скупой, но выразительный рассказ Антона, как он кончил Гришу Музаева — лидера чеченской группировки. До поры до времени Музаева не трогали, но он стал больно борзый: на одной из попоек во всеуслышание хвастался, что скоро весь Сочи будет под ним, и обещал разделаться с «зубрами». Такого наезда люди Сергея Логинова стерпеть не смогли… Гриша собирался жениться. На свадьбе полагается красоваться в новом шикарном костюме, и, чтобы костюм удовлетворял требованиям, Музаев не раз посещал пошивочное ателье. Оставив машину возле арки, он пересекал двор, спеша на примерку… Сапин разрядил в него полную обойму. Новый костюм пригодился все-таки: в нем Музаева уложили в гроб.

Спустя год Антон убил крутого авторитета — лидера группировки из города Кудепста Артема Артемова. Он, выйдя из тюрьмы, намеревался вернуть себе контроль над рядом коммерческих предприятий, к тому времени надежно закрепленных за «Хостин-ским комплексом». Но на свободе прожил недолго — Антон выследил его и расстрелял машину из автомата прямо на ходу. Спустя месяц настала очередь преемника Артемова — Ермишкина. Как в гангстерской саге, Сапин назначил Ермишкину встречу для решения проблем и хладнокровно убил выстрелом в затылок.

Но самым удачным своим делом Антон Сапин считал убийство контролировавшего сочинский мясокомбинат Валерия Демченко. Уж очень удачно обставлено оно было, уж очень хороши были декорации! Неоднократно получавший предупреждения от Зубра Демченко не желал сдаться и, зная, что угрозы такого человека надо воспринимать всерьез, нигде не появлялся без охранников. Прямо-таки в сортир не ходил без того, чтобы охранник не держал на мушке киллера, который может непредвиденно вынырнуть из-за сливного бачка. Ну киллер возник совсем в другом месте, само название которого вдохновляло, а именно на бойне. Там, где коров подготавливают к изготовлению из их копытных тел любимой населением колбасы, Сапин с помощниками подкараулил Демченко. Сначала автоматные очереди разрезали пополам охранников, затем пришла очередь самого Демченко, который долю минуты все до пронзительности отчетливо видел и понимал, вот только поделать ничего не мог. Одним словом, бойня превратилась в бойню. Шутка профессионала.

— Знаешь, Белла, — признавалась подруге Риту-ля, — когда он мне такие вещи рассказывает, я под него неохотно ложусь. Страшно как-то…

— Чего ты боишься, глупенькая? — резонно возражала Белла. — Антон же не на работе, а тебя никто пока не заказал. Так что давай, как в том анекдоте, расслабься и получай удовольствие.

Но, несмотря на эти трезвые соображения, после рассказов Антона удовольствие Ритуля получать не могла. Ее робкий небольшой ум запутанно блуждал то во дворе пошивочного ателье, возле стеклянной двери которого на мгновение задержался жених, лелеющий мысли о близком счастье; то на бойне, где кишки неудачливого Демченко, перешедшего дорогу всесильному Зубру, беззастенчиво выпятились из разорванного живота розовыми пузырями, словно предлагая изготовить из них кровяную колбасу. А пальцы, что теребили ее соски, касались груди так технично… наверное, так же деловито они собирали и разбирали пистолет…

Красноречие Ритули Вендицкой не иссякало в течение полутора часов.

19 февраля, 13.18. Андрей Масленников

— Обедать будешь? — равнодушно спросил у Масленникова охранник.

Андрей Николаевич Масленников частенько отказывался от пресной и безвкусной тюремной еды, вспоминая изреченную Омаром Хайямом истину: «Ты лучше голодай, чем что попало ешь, и лучше будь один, чем вместе с кем попало». Но сегодня у него разгулялся аппетит. В конце концов, не исполнив вторую часть хайямовской рекомендации, было бы слишком неосмотрительно следовать первой.

— Вот так, молодец, — одобрительно сказал охранник, глядя, как строптивый заключенный вычищает хлебной коркой жестяную миску. В том, что Масленников начал есть, как все нормальные зэки, охранник увидел благоприятный признак, подумав, что строптивость пошла на спад. Давно пора! А то надоело уже… Масленников не то чтобы относился к злостным нарушителям режима, но чувствовалось, что даже в СИЗО он старается установить свой порядок. А этого не будет! Никогда не будет, чтобы их порядок установился! Охранник был преисполнен молодости и энтузиазма. В отличие от Никифорова и Бойко предложение сделать что-то незаконное в помощь преступникам он воспринял бы как личное оскорбление, и деньги здесь роли не играли. Он считал, что хорошие люди должны покончить с преступностью, и не сомневался, что рано или поздно так и получится.

«Дурак», — подумал о похвалившем его охраннике Андрей Николаевич, заканчивая питаться невкусным тюремным варевом. Варево настолько походило на замазку, что есть его было невозможно: только питаться.

«Ничего, — успокоил себя Масленников, — японская кухня тоже безвкусная. У них основное повседневное блюдо — рис без соли, без сахара, безо всяких приправ. Тоже вроде замазки. И ничего, японцы будь здоров как вкалывают, заправясь этим рисом! Надо питаться, чтобы поддерживать в себе нормальную жизнедеятельность. Передачки с воли мне никто не пришлет…»

Нормальная жизнедеятельность понадобилась Андрею Николаевичу, когда окольными путями ему удалось разузнать, что побег Законника оказался удачен. Правда, легавых, которые ему помогли, кажется, заловили, но от них много не добьются. Тем временем Законник сумеет действовать оперативно, выполнить задание. При одной мысли об этом на щеках Кремня расцветал здоровый юношеский румянец, потерянный, думалось, много лет назад, кровь сильнее билась в стенки сосудов. Если бы лучшие врачи, наблюдавшие за его здоровьем много лет за крупные деньги, увидели своего пациента — как пить дать решили бы, что Андрей Николаевич находится не в тюрьме, а в санатории. К нему возвращались силы, возвращалась та самая нормальная жизнедеятельность, на которую он уповал.

«Зачем вам это нужно, Андрей Николаевич? — мог бы с удивлением спросить посторонний человек, чудом проникнув в хитросплетения шахматной игры Масленникова, которую он постоянно вел с самим собой. — Неужели вы действительно рассчитываете, что гибель пусть даже очень влиятельных людей, занимающихся делом «Хостинского комплекса», что-нибудь изменит в вашей участи? Дело ушло на самый верх: своим нежеланием считаться с новыми реалиями, своей, извините, напористой глупостью Зубр поставил под удар всех своих подчиненных, в том числе и вас. Если речь идет о мести, вам нужно было бы мстить за крах всех ваших грандиозных начинаний именно Зубру, а не этим служакам, которые, с какой точки зрения ни посмотри, являются не вашими личными врагами и виновниками ваших несчастий, а нейтрально-равнодушными исполнителями. А если речь идет о том, чтобы уничтожить всех людей, которые способствуют вашему обвинению, на это сил одного Законника не хватит. На это, если начистоту, не хватило бы сил всех «хостинцев», вместе взятых, если бы они еще оставались на свободе…»

Доводы были бы логичны. Но никакая логика не в силах была бы изменить мнение Масленникова о том, что воровская сходка приняла правильное решение, и Законник действует не зря. В этом мнении присутствовала сила поважнее логики: Масленникову сумасбродно льстила мысль, что, даже находясь в заключении, он способен влиять на то, что творится на воле.

Удивительно! Масленников никогда не считал себя склонным к мании величия, он даже, казалось ему, не стремился к власти как к таковой. Превыше всего он ценил удовольствия. Да, он пошел на службу к Зубру, но лишь затем, чтобы сохранить образ жизни, к которому успел привыкнуть и который не собирался менять на тот, из которого чрезвычайными усилиями выбраться. Уголовная романтика, жизнь «по понятиям» — все это оставалось ему чуждо, и если он следовал определенным правилам, принятым в этой среде, то никогда не проникался ими. Так представлялось Андрею Николаевичу… Но, оказывается, не всякая истина очевидна, и не все очевидное — истина.

Посторонний человек (а этим посторонним мог оказаться и сам Андрей Николаевич, приди ему в голову мужественная идея беспристрастно заглянуть в свою душу) выявил бы, что матерый уголовник Кремень пронизал экономиста Масленникова насквозь. Кремень подсказывал Масленникову, что замочить ментов — правильное дело, и Масленников отзывался на это всем своим существом. Бездумно отзывался, неразумно. А может быть, он поглупел?

А может быть, права была глупышка жена, погрязшая в обустройстве небогатого быта и бросившая мужа, когда богатство зашкалило все вообразимые ею пределы? Она делила горе и радость с Андрюшей Масленниковым. С Кремнем делить свою жизнь не смогла. Не перенесла.

22 февраля, 20.03. Максим Кузнецов

Встречу Зое Макс назначил в ресторане: отчасти для того, чтобы поддержать образ столичного бизнесмена, у которого денег куры не клюют, отчасти чтобы укорить ее за голодный прием в барсуковском доме. Естественно, рестораном была выбрана все та же «Морская свинка»: по крайней мере, можно было не опасаться «жучков». Правда, меню, в котором преобладала рыба и морепродукты, Максу не слишком нравилось — от всех этих морских прелестей у него барахлила печень, и без того страдающая от поглощения жирного и сладкого в обычных неумеренных количествах; однако Пафнутьев, с которым договаривались заранее, движением бровей дал понять, что в его заведении найдутся кушанья на любой вкус.

— Отдельный кабинет?

— Да, пожалуй.

Отдельные кабинеты в «Морской свинке» были отдельной песней: имелись среди них отделанные в морском стиле, были — в поросячьем. Макс заказал единственный кабинет, который тривиально соответствовал названию: стены и потолок здесь были разрисованы под джунгли Южной Америки, в просвете между лианами вырисовывалась ацтекская пирамида, а из зеленых зарослей высовывали туповатые мордочки черно-белые морские свинки. Это удовольствие стоило дороже остальных, но Денис отстегнул деньги из кассы «Глории» без малейших возражений. Чтобы Зоя Барсукова не сорвалась с крючка, все должно быть продумано до последней мелочи.

Зою долго ждать не пришлось: они с Максом одновременно приблизились с разных сторон к входу, над которым красовалась знаменитая свинья в спасательном круге. Зоя надела синее платье — то ли для того, чтобы напомнить об их первом сексуальном эпизоде, то ли для того, чтобы не выпадать из морского стиля. Если последняя догадка верна, сейчас ее ждет удивление: надо было надевать зеленое… Она даже не поздоровалась с Максом, она держалась так холодно, что никто из посторонних не заподозрил бы между ними и тени интимности, и он усомнился: уж не выдумал ли он то, что этот первый контакт имел важное значение для Зои? Может быть, Зоя не испытывает к нему никаких чувств, а садомазохистская сцена всего лишь мимолетный каприз для женщины, стремящейся все испытать, перепробовать все виды секса? А согласие прийти в ресторан — ну очень немногие женщины откажутся от ресторана! Если Макс заговорит с ней о том, что было, она выставит его идиотом, насмеется над ним…

Плохо же он знал Зою, оказывается! Как только за ними закрылась на задвижку дверь кабинета (на ней тоже сплетались зеленые мясистые заросли), она бросилась к нему на шею.

— Максим, наконец-то! Я столько думала… я постоянно вспоминала тебя и то, как ты…

Сейчас Макс обязан приложить все усилия, чтобы не оттолкнуть ее: время жесткости еще не настало. Он слегка обнял ее твердые прямые плечи, погладил по светлым волосам. От Зои чем-то пахло: духами, наверное… Вот не понимает Макс этих женщин, хоть ты тресни! С какой стати душиться, если идешь в ресторан? В ресторан приходят затем, чтобы есть, а есть приятнее, когда вокруг пахнет едой, а не, скажем, цветами. Он, между прочим, не травоядный — цветы жевать.

— Я знал, что ты придешь, — ответил Макс, не кривя душой. — Такие люди, как мы, редко встречаются. А потому мы должны держаться вместе.

Зоя каким-то нырятельным движением прижалась к его груди. Ростом она была ничуть не ниже Макса, но по сравнению с огромной Максовой массой выглядела хрупкой и маленькой.

— Зоя, — проникновенно приговаривал он, поглаживая ее по голове, — Зоя моя, бедная Зоя. Как я тебя понимаю — только я один и способен понять тебя. Всем прочим людям это безразлично. Они отвергают нас, смеются над нами. Им кажется, что мы опасны для общества…

Совсем близко раздалось настойчивое тирликанье примитивной версии полонеза Огинского, и Зоя, встряхнувшись, моментально превратясь из маленькой обиженной девочки в бизнесвумен, полезла в свою бархатную, изукрашенную бисером сумочку. Макс опустил на ее плечо тяжелую ладонь.

— Нет. — Это ему удалось сказать без восклицательного знака, но так категорично, что Зоя замерла, не успев нашарить телефон, который продолжал впустую вызванивать полонез Огинского где-то в бархатных складках.

— Чего «нет»? Максим, мне ж звонят! — Она вывернулась из-под его руки, но он ухватил ее за запястье:

— Давай договоримся раз и навсегда: когда мы вдвоем, телефонные звонки для нас не существуют. Если тебя это не устраивает, уходи. Тому, кто тебе звонит, можешь ответить в коридоре.

Макс намеренно шел ва-банк. Если ему удастся выиграть этот раунд, значит, и все, что он наметил следующими этапами, сойдет благополучно. Если же нет… вступает в действие план номер два, который они с Денисом тоже оговорили: Зою просто, тупо, без изысков и затей, хватают, похищают и отвозят на ту же самую виллу в Дагомысе. Конечно, не хотелось бы… Макс вообще человек мягкий… но вот чтобы этого не произошло, сейчас он должен вести себя как отпетый садист. Его беспокоило, что он не слишком похож на садиста с этими своими хипповскими патлами и полнотой, но, с другой стороны, маркиз де Сад с годами тоже раздался в талии, и никому это не мешало.

«Даю установку, — на манер отставной козы Кашпировского, думал Макс, вперяя в Зою непреклонный взгляд, — ты должна мне подчиниться. Ты меня уже слушаешься…»

Пока Макс мысленно боролся с Зоей, Зоя боролась с собой. Точнее, в ней боролись два стремления. Одно было правильное, дневное, отчетливое, взращенное всем предшествующим опытом. Второе — скрытое, ночное, до поры до времени подавляемое, но тем более сильное, накопившее силу там, в темноте. Ответить сейчас на звонок, а после спрятать телефон в сумочку, повернуться и гордо уйти значило поступить дневным образом, в очередной раз не дав ходу ночным стремлениям… И потерять мужчину, который — единственный за долгие годы — разгадал ее? И смириться с тем, что ее ночные мечтания никогда не будут реализованы? Но, с другой стороны, Зоя сознавала, что ее ночная сторона полна непроглядного мрака, и что ждет ее, если она решится пойти по этой дороге?

Телефон перестал наконец тирликать. С трубкой в одной руке, с сумочкой, болтающейся на уровне колена, в другой, Зоя стояла между столом и дверью, все еще не зная, на что решиться.

— Ты сделала правильный выбор, — наконец ответил за нее Макс. — Ты не такая, как все, я это понял с первого взгляда. А значит, ты достойна лучшего… Знаешь, зачем я тебя сюда пригласил?

Заторможенно, с широко раскрытыми глазами, Зоя начала расстегивать верхние пуговицы платья.

— Нет, это потом. Успеем. У нас много времени впереди… Садись поближе, Зоя, мне надо с тобой поговорить. Но сначала, может быть, выпьем? И… закусим?

Пафнутьев не ударил лицом в грязь! Макс весьма приблизительно помнил сложные названия, которые он выбрал в меню, но выглядело это все привлекательно, а пахло и того лучше. Макс почувствовал, что голод стиснул его внутренности, вызывая слабость, ввергая в состояние диабетика, испытывающего резкие колебания сахара в крови. Из Галиного опыта, которым старший лейтенант Романова поделилась с собратом по полноте, ему было известно, что это ложные ощущения, порожденные привычкой постоянно набивать себе желудок, а в данном случае еще и стрессом… но, какова бы ни была природа этих ощущений, Макс не собирался их игнорировать. Вино, качество которого он не сумел оценить, проскочило незаметно. Выпив, Зоя смягчилась, но ее внутреннее напряжение никуда не исчезло. Опорожнив свой бокал, Макс подтащил к себе по скатерти овальное блюдо, содержимое которого приглянулось ему больше всего; насадил на вилку самый крупный разлапистый гриб, а уже грибом поддел неслабую порцию тушеной капусты, в которой попадались кусочки мелко нарезанного мяса.

— Да ты ешь, — кивнул он Зое. — Ешь, ешь, не стесняйся.

Зоя, кажется, совсем потеряла аппетит, но, повинуясь приказу, она зачерпнула ложку чего-то морского, сдобренного майонезом, и, не сводя глаз с Макса, принялась жевать. Казалось, вместе с неопределенного вида морепродуктами она жует свои столь же неопределенные опасения и надежды.

— Вот что, Зоя, — в промежутках между чавканьями излагал Макс, — по-моему, такие особенные люди, как мы, способны подарить друг другу самое сильное наслаждение. Не бойся! В прошлый раз ты была такая смелая, а сейчас чего-то испугалась…

— Не «чего-то», — объяснила Зоя тихим, прилежным голоском, — а того, что ты меня выслеживаешь и обрабатываешь по чьему-то приказу. Извини, но при моей должности я должна быть осторожна…

«Прямо в точку!» — мысленно восхитился Макс, но отступать было некуда, за ним была Москва, ну и Сочи, разумеется, тоже, и, чтобы не выдать себя, он продолжал гнуть ту же линию:

— А что мне твоя должность, Зоя? Наплевать мне, что ты директор рынка, тем более ты меня даже не накормила рыночными продуктами, так что наплевать тем более. В Москве моя должность побольше твоей. Не буду выдавать все секреты фирмы, но дела идут, тьфу-тьфу, не так чтоб худо. Можешь судить об этом по красноречивому фактику, что у меня в Дагомысе собственная двуэхтажная вилла с видом на море. И на эту виллу, Зоя, — чтобы подчеркнуть торжественности момента, Макс произнес это не с набитым ртом, — туда, к морю, я приглашаю тебя.

— Но я…

— Не перебивай. Если хочешь, можешь отказаться сейчас, но сначала выслушай. Мои условия: переступив порог этой виллы, ты можешь получить удовлетворение всех твоих фантазий. Без исключения. Требуй — я твой. Но при этом и ты должна подчиняться установленным мною правилам. Потому что я тоже заслуживаю удовлетворения своих фантазий.

Зоя молчала. Макс усмехнулся. Так усмехаются в вестернах бесстрашные мужчины, уверенные в себе.

— Не бойся, Зоя. Я безопасен, как презерватив. Все в рамках дозволенного, без членовредительства. Это, знаешь ли, популярные страшилки, что, дескать, садомазохисты — все маньяки. Мужчина, который любит шлепать женщину, ни за что не захочет ее убить: понимаешь, это ему не нужно. Лично для меня доставить удовольствие партнерше так же важно, как получить его. Все будет так, что тебе понравится.

— Нет, я хотела сказать, — Зоя как будто бы сдавалась, — что моя работа… Ну проклятущая моя работа не позволяет надолго ее бросать.

— Опять ты о своей работе! Ты слишком много работаешь. Трудоголица какая! Так и надорваться недолго. Я тоже работаю, и у меня в запасе три дня. Конечно, если бы я знал, что встречу в Сочи тебя, я рассчитывал бы на более долгий срок, но, к сожалению, все мы несвободны, ты знаешь. Три дня, надеюсь, твой Хостинский рынок может обойтись без тебя?

Зоя молчала. Макс, продолжая методично добирать с блюда ошметки селянки с белыми грибочками, насадив на вилку мякиш; посмотрел сначала на Зою, потом — на желтый циферблат наручных часов, вдавленный в его широкое запястье.

— Решай скорее, — предупредил он, — время идет. Наше с тобой время, имей в виду. Если ты не хочешь больше его тратить попусту, поедем на виллу. Если нет, я не держу тебя: доешь свой этот суп из ракушек — и свободна. Но, Зоя, — Макс постарался быть в высшей степени проникновенным, несмотря на то что с маслеными губами и застрявшим в бороде грибом для этого имелись определенные препятствия, — мне ужасно хочется, чтобы ты осталась. Такой женщины, как ты, я никогда не встречал.

Зоя смяла бархатную сумочку, и в этом жесте Макс уловил согласие. Облегченно вздохнув, он отпраздновал победу, захватив с соседнего, покуда непочатого, блюда кусок буженины.

— Ну что? — словно бы равнодушно спросил Макс, когда буженина отправилась в необъятный мешок его желудка.

— Да, — тихо, словно пытаясь скрыть от себя самой ответ, прошелестела Зоя.

— Согласна?

— Да!

Во второй раз «да» оказалось произнесено слегка растянуто и более уверенно.

Ни Макс, ни Зоя не имели представления, какой фактор сыграл решающую роль в том, что она все-таки согласилась. Если бы им сказать, Зоя была бы шокирована, Макс расхохотался бы. Только мать Зои могла бы подметить, насколько Макс за столом ресторана «Морская свинка» был похож на Матвея Логинова, когда он, в разгар летней страды вернувшись с работы, мог навернуть полкастрюли борща — и тушеной капустой тоже не побрезговал бы.

22–24 февраля. Антон Сапин

Поставленный в телефон «жучок» действовал отменно, и переговоры кузенов-бандитов моментально становились достоянием как глориевцев, так и милиции. Слушать весь этот материал было очень трудно из-за вязкости, инертности мышления Логинова и, наоборот, скачки ассоциаций, свойственной Сапину. Иногда двоюродные братья переговаривались кодом, который что-либо говорил им одним: не потому, что догадывались о прослушке — в таком случае они воспользовались бы другим видом связи или уничтожили бы «жучок», — а всего лишь потому, что разговаривали так всегда. Кое-что в этом коде требовало расшифровки. Однако кое-какие выводы можно было сделать без выяснения дополнительных обстоятельств.

Во-первых, вопреки тому что формально из двоих братьев Логинов был старше и значительнее, Сапин веЛ себя с ним нагло и развязно, частенько ставил под вопрос его приказания. Иногда Логинов кричал на братца так, что в трубке звон стоял, пытался приструнить его, а иногда обреченно вздыхал что-то наподобие: «Ох, давно я, Антоша, твоей головой двери не выбивал» — и переводил разговор на другое. Очевидно, Логинов больше нуждался в Сапине, чем наоборот. Неуправляемый Сапин стремился показать, что ни в ком и ни в чем не нуждается.

Во-вторых, речь между ними часто шла о какой-то «машинке». По первым впечатлениям можно было заподозрить, что Логинов имеет в виду автомобиль, на котором Сапин совершил убийство Липатова, но вскоре стало ясно, что «машинка» — нечто другое. О ней говорили, как о живом существе:

— Антон, ну как у тебя машинка поживает?

— Скоро родится. Корпус я ей соорудил, теперь вот нутро налаживаю. Пришли еще пшена.

— Понял. Передам с Беллой.

Или:

— Машинка себя нехорошо чувствует.

— А что с ней?

— Да прихворнула малость. Из-за того, что я маслеными руками куда не надо полез. Вот теперь сижу, как лапоть, перетираю все спиртом.

Или Сапин сурово спрашивал с Логинова:

— Где усы? Сколько ты уже мне их обещаешь?

— Ладно, ладно, будут тебе усы. Пружинные?

— Какие тебе, на фиг, пружинные? Притащишь еще дрянь какую-то… Проволоку давай, понял?

— А чего ты на меня наезжаешь, я не понял?

— Тебя что, я не понял, в детстве мама уронила? Я тебе сколько талдычу, чтоб была медная проволока, а ты мне «наезжаешь». Я тебе так наеду… Для машинки же, не для себя. Медная проволока — это законно, а все остальное — фуфло.

В-третьих, крайне любопытной представлялась география мест, о которых они говорили. Чаще всего поминалась улица Докучаева, где, как уже было известно, проживала Белла Садовник. На втором месте — Целинная улица, это на западе центрального Сочи, вблизи от Мамайки. Судя по диалогам вроде «Где я тебе денег возьму?» — «Где и раньше, на Целинной», именно там и скрывалась определенная доля общака, которую сохранили от обысков. Однако на Целинной размещалась часть преступно нажитого добра, которая не пользовалась особым уважением: из нее свободно можно было брать деньги. Зато, когда

Законник попытался намекнуть, что, если потребуется, можно и залезть в схрон охотничьего домика, Зубр его оборвал безапелляционно и резко, так, что он не посмел возобновить разговор на эту тему.

Так, стало быть, охотничий домик — не легенда, не досужая выдумка? Значит, он существует? Вот только где?

В-четвертых, не избегли внимания милиционеров лица, которые в разговоре братьев поминались чаще других. Первые места в рейтинге занимали, само собой разумеется, Белла Садовник и Степа Шнурок. Некоторой неожиданностью стало возникновение в этом списке лиц, в безупречности которых не было оснований сомневаться. В том числе — какой позор — работники высшего звена милиции…

— Резеда? — хватался за голову Турецкий. — Да мы ж с ним чуть ли не под руку ходим! Он же знает обо всех наших с Грязновым перемещениях!

Да, немало сюрпризов принесла прослушка защитникам правопорядка. Для тех же, кто противостоял им, сюрпризы были впереди…

23 февраля, 19.06. Белла Садовник

Галя Романова, влекомая стремлением раскрыть загадку Сапина-Михайлова, была не единственной женщиной, которая посещала навеки покинутый истинным владельцем дом. Вторая женщина приходила обычно под покровом темноты, не желая афишировать свою примелькавшуюся в городе колоритную внешность. Ее звали Белла Садовник. Утешая вынужденного скрываться Сапина, она изобретала различные способы подбодрить его — различные шутки… Одна из них — скорее розыгрыш — родилась в ответ на жалобу Сапина, которому досаждали заложники, постоянно стучащие в стену подвала и по трубе. Белла согласилась с тем, что от этих дурных привычек Ворониных надо отучить раз и навсегда. С этой целью она предложила разыграть сценку. Когда, уловив присутствие женщины в доме, дедушка и внук Воронины принялись стучать и кричать, Белла дождалась тишины, а потом они с Антоном опрокинули свернутый ковер, который у Михайлова зачем-то сохранялся стоймя на первом этаже за кроватью, причем Белле удалось очень натурально вскрикнуть, будто ее ударили. Потом Антон слегка потаскал ее за ноги по полу; изображая мертвое тело, Белла насилу удерживалась, чтобы не прыснуть со смеху, и это было самое трудное. Намного легче получилось потом выйти из дому босиком по прохладной земле, чтобы стуком каблуков не нарушить впечатление убийства; однако Белла — бывшая спортсменка, человек закаленный, после этого даже не кашлянула. Ну да если бы даже она простудилась, игра стоила того.

Белла Садовник любила рискованные розыгрыши, в результате которых объект шутки пугался до потери сознания, любила соревноваться не на жизнь, а на смерть. Спортивные сражения выматывали ее, но не давали удовлетворения всех чувств и вместе с тем не приносили столько денег, сколько требовали ее молодость и красота. Случайно она сошлась с Сергеем Логиновым, ничего еще не зная о его криминальных связях, лишь безошибочно ощутив влияние, которое он оказывал на людей. Когда со временем, приучившись доверять подруге, Зубр начал понемногу раскрывать перед ней свой бизнес, она не отшатнулась, не стала изображать преувеличенного восхищения — короче, повела себя как надо: со спокойствием и твердым желанием помочь. Зубр неоднократно ее использовал в своих делах — в основном финансовых — и каждый раз убеждался, что доверять ей стоит. Белла для него стала незаменимым предметом, совмещавшим разнообразные функции: при необходимости она могла изобразить классное оружие, а в минуты отдыха превратиться в суперсовременный постельный удовлетворитель. Она была кристально прозрачна и надежна, как алмаз. Постепенно она сумела привязать Зубра к себе до такой степени, что виллу, которая составляла немалую часть логиновского имущества, он записал на ее имя. Подразумевая, что в случае чего легко вернет славный домик себе.

Белла любила бродить по этой вилле, чувствуя себя точно в музее или театре, дивясь то безвкусию Сергея, то силе его фантазии. Мраморные лестницы, свисающие на цепях двухсотрожковые люстры. Мозаики на стенах, точно в провинциальном советском санатории, изображающие луга, бабочек и сцены счастливого детства. Холлы, каждый из которых был способен вместить делегацию дружественного государства, двадцать комнат, шесть туалетов, причем в самом большом, площадью пятьдесят квадратных метров, стояли пять унитазов подряд, не отгороженные, для приличия, хотя бы фанерными перегородками. Напольные часы с маятником в человеческий рост, которые дважды в сутки гулким боем вспугивали тишину. Бассейн, сауна, зимний сад, спрыснутый папоротниками и оплетенный лианами. Кому удастся толкнуть все это великолепие, когда понадобятся деньги? Не иначе какому-нибудь заграничному чудиле. Своих олигархов российская власть поприжала…

В последнее время Белле приходили в голову крайне практичные мысли. Стареет она, что ли? Хотя нет, ведь она всегда была практична, ее всегда увлекала игра, соединенная с выгодой.

Сергей Логинов напрасно был так уж уверен в ней: Белла его не любила. Правда, никакой другой мужчина также не мог похвалиться ее пылкой привязанностью. Она любила только себя, и любовь эта была горькой, связанной с надеждами и разочарованиями. Белла постоянно ощущала хрупкость и уязвимость своего человеческого естества. Началось это еще в годы напряженных занятий спортом, когда травма плечевого сустава надолго выбила ее из колеи тренировок и побед. Хирурги не сулили ничего определенного, но на их серьезных лицах читалось, что, возможно, эта красивая одаренная девушка не только не вернется в большой спорт, но и вообще не сможет ничем зарабатывать себе на хлеб, потому что правая рука — основа трудовой деятельности, и от этого никуда не деться. Все тогда обошлось: две сложнейшие операции окончились успешно, путем изнурительных занятий лечебной физкультурой удалось вернуть пострадавшей конечности подвижность. Тем не менее период страхов, неуверенности и отчаяния даром не прошел. У Беллы зародилось четкое осознание, из скольких превратностей состоит судьба и как важно заранее расстелить соломку на ухабистом жизненном пути.

Ритуля Вендицкая, очаровательное создание с мозгом колибри, воображала, что Белла будет носить подаренную брошь, наслаждаясь соединением своей природной красоты и красоты произведения искусства. Ритуля любила в драгоценностях прежде всего красоту. Белла — стоимость. На каждый день ей хватит броской бижутерии; вещи, подобные броши, она прибережет на черный день. Сегодня ты на коне, а завтра ты — никто.

Белла чувствовала, что она на коне, когда» сумела оседлать важнейшую фигуру сочинского теневого бизнеса в недавние времена, когда этот бизнес процветал. Но путем объединенных усилий местных властей и заезжих деятелей МВД и прокуратуры теневой бизнес скис. Из источника дохода он превратился для Беллы в источник опасности. С этим надо было что-то решать. Сергея Логинова, наверное, скоро посадят, как уже посадили его подельников: Белла не верила в неуязвимость Зубра. Значит, надо успеть использовать то, чем еще можно поживиться. Вилла была ценным приобретением, однако дарила больше хлопот, чем пользы: поддерживай порядок, следи, чтобы все сохраняло товарный вид, оберегай от вандализма, дрожи от сознания, что в любой момент твою легенду постройки этой виллы на деньги, полученные вследствие кончины безвременно почившего дальнего родственника, следствие признает неудовлетворительной… Сергей Логинов обладал ценностями менее капризными и более мобильными. Однако эти ценности входили в состав неприкосновенного запаса — они составляли воровской общак.

На общак, сохранявшийся в неизвестном для большинства «хостинцев» месте, Белла Садовник давно точила свои жемчужные мелкие зубки. Она-то в это потайное место частенько наведывалась: то на сокровища полюбоваться, то просто пыль стереть. Ее, обычно такую уравновешенную, в отличие от этой пискли Ритули, терзал конфликт между разумом и чувством… точнее, между двумя доводами разума. Один аргумент гласил, что за расхищение общака Сергей ей собственноручно привяжет на шею камень и утопит в самом глубоком месте Черного моря, даже если для того, чтоб попасть на это самое глубокое место, придется долго плыть. Второй, не менее весомый, утверждал, что, если она будет медлить, Сергея накроют менты, и из общака ей не достанется ни грамма золота, ни бриллиантовой крошки. На что же решиться, что предпочесть?

В последние дни образ охотничьего домика, где хранился общак, непрерывно витал перед Беллой, лишая ее сна и аппетита. Просыпалась она утром в своей постели, в комнате типовой многоэтажки, а перед глазами возникал интерьер бревенчатого строения, где она сама увешала стены гобеленами, и Сергей это одобрил, потому что гобелены способствовали маскировке входа в хранилище… Так просто: войди, протяни руку и возьми. Почему нет? Ведь она — подруга главаря, она тоже вложила немало усилий в процветание «Хостинского комплекса». Разве у нее нет никаких прав хотя бы на эту чудесную брошь в виде бабочки с кулак величиной, где все камни драгоценные и самый бдительный ювелир не сыщет ни одного страза? Или вон на тот золотой слиток? Видения томили, делая ее нервной и раздражительной, точно в преддверии месячных.

Долго томиться Белла не привыкла. И, призвав на помощь здравый смысл, она решилась пойти в охотничий домик. Только осторожно… Главное, чтобы за ней не увязался «хвост».

23 февраля, 08.03. Денис Грязнов

Терраса, обнесенная по краям низкой оградой с шелушащимися потертым гипсом фигурными опорами, нависала над морем в виде ракушки. Разгоралось утро, полное бодрого холода, свежести, весенних обещаний. О чем ведут беседу, опираясь на бортик ограды и глядя в сторону моря, двое мужчин — один постарше и сдержанный, другой помоложе и пылкий? Об отдыхе? О подводных чудесах? О преимуществах весны в приморском городе Сочи по сравнению с весной в Нечерноземье?

Ничего подобного. Они предельно жестко, по временам приближаясь к агрессивности, ведут разговор на тему захвата заложников.

— Помните, дядя Саня, — горячился высокий молодой человек с рыжими волосами, — вы рассказывали, что Константин Дмитриевич Меркулов, выступая в Госдуме, выдвинул идею ответного захвата? Иными словами, силовые структуры должны забирать в заложники близких родственников тех террористов, которые захватывают невинных граждан. И, возможно, обменивать одних заложников на других. На него, конечно, депутаты зашикали: «Как можно! Это нарушение принципов гуманизма! Нас осудит Евросоюз!» А по-моему, он был прав на все сто. Как бандиты поступают — а по-моему, террористы, какими бы словами ни прикрывались, просто настоящие бандиты, — так и органам правопорядка действовать надо, иначе с ними никак не справиться.

Турецкий крепко задумался, прежде чем ответить. Честно говоря, идея ему импонировала. Шваль, отбросы всех мастей, умеющие только держать автомат, обколотые наркотиками или оболваненные сепаратистскими устремлениями, а часто совмещавшие тот и другой вид дурмана, распоясались в последнее время настолько, что подвигли даже интеллигентного Костю Меркулова на столь резкое предложение. Они действуют, уверенные, что даже если погибнут, то прославятся, станут героями среди родни, что в родном ауле о них сложат песни… Но если они своими действиями поставят своих близких под удар, отношение к ним будет другое. Вместо песен посыплются проклятия.

Однако все это молодой директор «Глории» знал и сам. Турецкий, с высот накопленного опыта, должен дать ему выслушать и другую сторону.

— Все правильно, Денис, — одобрил он, — но знаешь, что мне не нравится? Ключевое выражение у тебя «как бандиты». В обществе насаждается видимость, что милиция и бандиты — одно и то же. Какие самые ходовые телесериалы? «Бригада» и «Менты». Вроде и те, и те — герои… Перенимая эту паршивую моду, органы правопорядка и так часто действуют бандитскими методами. Если им разрешить еще и захват заложников, что начнется? Правильно, полный беспредел.

— Дядь Сань, а что, оставить все так, как есть, — неужели лучше? Беспредел творится именно сейчас, — уверял Денис, — а если бандиты получат адекватный ответ, то укоротят лапы. То же и к террористам относится.

— Насчет террористов я с- тобой согласен, — уступил Турецкий. — КГБ с чеченцами так и поступал. Были ведь захваты людей даже в советское время, но гэбисты действовали просто: в ответ на каждое такое преступление загребали весь тейп и ставили под дула автоматов. Результат моментальный! Но учти, у горцев совсем иная национальная психология: у них сохранились родоплеменные отношения, для них на первом месте — интересы рода. А вот касательно бандитов не уверен. Во-первых, русские бандиты — люди атомизированного общества: всю жизнь по тюрьмам, с прежней семьей порывают, новую не заводят. Подельники для них важнее, чем родня. А во-вторых, члены семей уголовников часто сами от них страдают. За что им дополнительные пакости?

— Бандиты попадаются всякие. — Денис стоял на своем. — Сейчас все больше таких, которые чтут семейные ценности. Для них смысл бандитской деятельности заключается в том, чтобы отнять у чужих и отдать своим. Чужие родственники — это для них так, пыль под ногами, а свои — свет в окошке. Ну и вот как раз для таких…

— Послушай-ка, Денис, — Турецкий проявил наконец проницательность, что ему следовало бы сделать раньше, — а с чего это ты меня в такую рань вызываешь в укромное место, без лишних ушей? Неужели для того, чтобы обсудить захват заложников как теоретический вопрос?

Александр Борисович ожидал, что Денис покраснеет, как бывало раньше в ответ на мелкие и крупные разоблачения; но он остался невозмутим. Научился-таки владеть своими реакциями!

— Угадали, Александр Борисович. Ну не родился человек, кто бы вас провел!

— Комплименты мне делать не надо. Признавайся: какую еще самодеятельность наворотил?

— Да так, пустяки. Воплотил в жизнь идею нашего Константина Дмитриевича. В ответ на похищение членов семьи мэра Воронина матерый уголовник по кличке Крот, один из ценнейших кадров агентства «Глория», захватил сестру Сергея Логинова по кличке Зубр. Ее будут насиловать и пытать до тех пор, пока не произойдет обмен заложников…

— Денис! — От неожиданности Турецкий закашлялся. — Ты понимаешь, что это противозаконно? Что ваши действия подпадают под статью…

— Да вы не пугайтесь, дядь Сань! — по-мальчишески расхохотался Денис прямо в изменившееся лицо Турецкого. — Никто дамочку не похищал. Точнее, похитили, но она пока об этом не знает. Увез ее на виллу в Дагомысе наш дорогой друг Макс. Наверное, сейчас, когда мы его тут вспоминаем, ловит кайф с Зоей Барсуковой. Ей там, на вилле, до того здорово, что придется ее оттуда долго и старательно выгонять!

— Компьютерщик Макс? — изумленно уточнил Турецкий. — О-е… Это он что ж у нас теперь, герой-любовник?

23 февраля, 08.47. Максим Кузнецов

На самом деле Денис угадал ровно наполовину. На дагомысской вилле Зоя Барсукова действительно ловила главный в ее жизни кайф. Что касается Макса, здесь отмечались некоторые сложности.

«Тяжела и неказиста жизнь российского садиста», — переделал он под себя старое советское двустишие, и был по-своему прав. На него внезапно обрушилась гора обязанностей. Вот и сегодня, в это раннее дагомысское утро, он пораньше встал и умылся холодной водой, что для него, полуночника, само по себе являлось подвигом. А вскоре едва не сломал ногу, ломая на прибрежных склонах прутья кустарников, которые должны пойти на затребованные Зоей розги. Кустарники подвернулись очень вовремя, поскольку классическая береза в окрестностях не росла, и Макс слабо представлял себе, как бы он, со всей его комплекцией, карабкался на березовый ствол, чтобы наломать ветвей. Попутно он пытался изобрести сценарий их сексуальных спектаклей и, высунув язык, напрягал фантазию. Что там, на этих гнусных сайтах, пишут? Садист в роли учителя, мазохистка в роли ученицы? Или она провинившаяся девочка, а он ее учит, как себя вести? А ведь еще бывают такие простые особы, которые любят порку, не отягощенную всякими там сценарными изысками, но, чтобы угодить таким, приходится прикладывать физическую силу. Что касается физических усилий, то Макс, ползая на склонах холма, вооруженный ножницами, ощущал себя хуже, чем на тренажере для накачки мускулов, с помощью которого он как-то раз попробовал худеть и долго потом приходил в себя после этой тщетной затеи. Нет, с утра сексуально-садистическое вдохновение никак не желало его посетить! Мужская сексуальная энергия вообще такая странная и хрупкая вещь, что, когда ее призываешь изо всех сил, она стремится к нулю, а когда не зовешь, приходит непрошеной. Главное — Зоя по-прежнему была ему несимпатична! При одном виде ее холодного профиля, ее узкого рта в Максе все опадает… Эх, была бы на ее месте Танька — пухленькая Татьяна с первого потока, которой он в институте на лекциях прожигал глазами спину, мечтая затащить ее в постель. Он бы и сейчас не прочь… Зазевавшись, Макс утратил бдительность: ножницы, отскочив от чересчур твердой ветки, едва не угодили ему в глаз. Уже набранные ветки рассыпались. Снизу донесся тихий смех: не доверяя способности Макса удержать Зою, его все-таки снаружи подстраховывали. В случае непредвиденных обстоятельств вооруженные люди в черных масках и камуфляже не дали бы заложнице покинуть виллу.

— Чего хихикаешь, умник? — сердито спросил Макс, подбирая прутья, и хмыкнул сам. — Ладно, хихикай, так уж и быть. Только не вздумай подглядывать! Слышишь? Ты меня не подведи!

Разработанный план предусматривал еще и съемку их игр скрытой камерой. Так что кой-кому еще предстоит налюбоваться… Ничего, Макс проследит за тем, чтобы оказаться перед глазком камеры, расположение которой ему одному было известно, в приличном виде. Во время своего пребывания в Сочи он успел преодолеть множество психологических барьеров, и в основном благодаря Денису. Но одной грани, уж извините, он не переступит: он — компьютерщик, а не порноактер.

— Ты с кем это разговариваешь, Максимушка?

Макс, несмотря на свою толщину, подпрыгнул, вторично растеряв будущие розги. Зоя, в чем-то элегантном и, вопреки погоде, просвечивающем, спускалась к нему. Словно подросток, стройная и легкая. Как она только сумела так тихо подобраться? Прямо-таки шпионка, честное слово! Недаром на Хостинском рынке от нее ничто не укроется…

— С… ним, — потупился Макс, находчиво изображая смущение.

— С кем? — Зоя вгляделась в переплетение корней, ветвей и стволов, но никого не увидела.

— Да нет, ты не поняла… Ну, с ним. — Макс щелкнул резинкой свободных штанов. — Ты, наверное, никогда не слышала, что мужчины говорят со своим… ну, органом. Называют его иносказательно, в третьем лице… или во втором… это, значит… обращаются… Вот я его и предупреждаю перед ответственным испытанием: не подведи, мол, дружок!

По безупречно белому лбу Зои скользнуло легкое облачко: должно быть, она расслышала больше, чем хотел Макс, и удивлялась, Как может половой член хихикать и каким, извините, образом он способен подглядывать. Но, решив, очевидно, что это относится к совсем уж интимной сфере, где вопросы неуместны, ничего не спросила. Лишь положила руку ему на плечо необычайно собственническим жестом.

Не будучи информирован о прозвищах Зои, относящихся к животному миру, Макс в эту минуту ощущал себя дрессировщиком, запертым в одной клетке с хищным и очень умным зверем женского пола. Сексуальный туман не обволакивал Зое мозги — по крайней мере, не до такой степени, как хотелось бы. Макс осторожно снял ее руку с плеча и твердо, до боли, сжал. Зоя закусила губу. Служит это у нее признаком удовольствия или каким-то другим признаком — кто бы ему сказал!

— Ты ведешь себя, как маленькая, — сказал Макс, с удовольствием отмечая, что Зоя искательно заглядывает ему в лицо. — Бегаешь раздетая — а если простудишься? Сейчас же отправляйся в дом и без моего разрешения оттуда ни шагу. Я сейчас приду. Приготовь пока чаю и… поесть чего-нибудь сооруди. Лучше сладкого.

Зоя зашагала к вилле, послушно исполняя его приказание.

— Да, погоди-ка, стой!

Зоя остановилась и повернулась, как вымуштрованный солдатик. Макс собрал с земли и торжественно вручил ей букет свеженабранных прутьев.

— Это… отнеси и поставь в воду. Поняла?

— Поняла, — полушепотом ответила Зоя.

Позволяя ей удалиться, он долго смотрел ей в спину, созерцая мелькание ахилловых сухожилий, легкое покачивание обозначаемых под этим просвечивающим черт-те чем овальных ягодиц. В этом созерцании было нечто японское, словно он любовался не женщиной, а икебаной. Со спины Зоя ему нравилась значительно больше. Может быть, если во время сексуальных процедур она не станет оборачиваться, все сойдет гладко.

«Да что я тут рассюсюкиваю! — рявкнул внутри толстого компьютерщика какой-то новый, незнакомый и непредсказуемый Макс. — Чем больше я с ней церемонюсь, тем хуже для нас обоих. Хватит рубить хвост по частям! Надо пойти и сделать. Прямо сейчас.

Идешь и делаешь. Ну, готов? Пять… четыре… три… два… один… пуск!»

Со всей возможной для своей туши стремительностью Макс ринулся в дверь виллы. Зоя, которая все еще находилась в холле, слегка шарахнулась от этой волосатой, распространяющей потный запах кометы.

— Почему не готов чай? — свирепо спросил Макс.

— Но я только что вошла… я не успела, — торопливо принялась оправдываться Зоя, почти впечатываясь спиной в деревянные крючья вешалки. На подзеркальном столике Макс заметил Зоину сумку с вывороченным содержимым и по-настоящему осатанел. Ему, который своими руками изъял из сумочки и припрятал мобильник, не требовалось объяснять, что она там искала.

— Не «не успела», — значительно, с расстановкой произнес Макс, гипнотически глядя Зое прямо в глаза, — а «не захотела». Занялась всякой ерундой в то время, как я хочу чаю. Ну что, так все было?

В популярной литературе Макс встречал утверждение, что животные не выносят взгляда человека. Если это соответствовало истине, в Зое Барсуковой была сильна животная частица, потому что она стала отводить и прятать глаза. А возможно, это был уцелевший с детства условный рефлекс?

— Послушай, Максим, — со взвинченной повелительной капризностью, противоречащей бегающим, прикрытым ресницами глазам, завела Зоя, — я хотела позвонить на работу, и вот почему-то…

— Я приказывал тебе звонить на работу?

— Нет, но… при чем тут «приказывал»… Ты не понимаешь моей жизни!

— А ты, моя милая, не понимаешь, что теперь у тебя началась совсем другая жизнь!

Те, кто знал Макса раньше, сказали бы, что испытание пошло ему на пользу. Его глаза приобрели жесткость и стальной блеск, свойственный только истинным победителям, первопроходцам, покорителям народов, женщин и морей. Важный для мужчины орган восстал в его просторных штанах. Он был готов на подвиг во имя спасения заложников… ну и во имя всего прочего, о чем в приличном обществе говорить неуместно.

— Я тебя предупреждал, что здесь, на вилле, ты будешь подчиняться всем моим приказаниям. Мы с тобой договорились… Договорились или нет? Не слышу ответа!

— Договорились, — прошелестела Зоя.

— Мы договорились, что за неподчинение тебя будут строго наказывать? Можешь не отвечать, вижу, забыла. Так придется вспомнить! Пошли, я тебе память освежу!

Зоя пошла покорно, склонив голову, семеня мелкими шажками, так что Максу приходилось лишь время от времени символически то подталкивать ее, то направлять. Таким аллюром они вдвоем добрались до двери, распахнув которую Зоя изменилась в лице и побледнела… От страха, от предчувствия удовольствия? От того и другого вместе?

Да, мастера постарались на славу! Зал, употреблявшийся хозяином для спортивных занятий, теперь напоминал отделение какого-то подпольного и чрезвычайно закрытого клуба. С потолка, под которым были протянуты стальные рейки, свисали цепи, заканчивавшиеся кожаными наручниками. Меблировка была скромная: длинная деревянная, плохо оструганная скамья и устрашающе-средневековая колода — на таких в истекший исторический период рубили головы, и у Макса мелькнула мысль, что, если операция провалится, в таком качестве колода вполне может найти применение. Вся эта роскошь также была снабжена какими-то завязочками для удерживания рук и ног. На отдельном стенде, обтянутом серой дерюгой, красовались кляпы, черные маски, повязки для лица, кожаные ленты неясного назначения… Оставив в покое и скамью, и колоду, с которой, как подсказывал инстинкт, будет трудней всего разобраться, Макс поставил Зою на середину комнаты, прямо под стальными рейками, и принялся раздевать. Зоино тело отзывалось дрожью, но она не сопротивлялась. Хочет, но боится? Боится — и при этом- хочет? Как же все понамешано, понапутано в этой интимной жизни… Остановясь возле стенда, Макс незаметно нажал кнопку, запускающую работу скрытой камеры.

— Выше, — приказала Зоя, когда Макс приковывал ее к свисающим с потолка цепям, и его снова покоробил ее повелительный тон, ломающий весь образ покорной жертвы. «Так кто же кого имеет — она меня или я ее?» — задался не таким уж риторическим вопросом Макс. Пару секунд спустя, припомнив, что он как-никак сыщик на задании, лихой компьютерщик дал себе правильный ответ: «На самом деле, конечно, это я ее имею. Только она об этом еще не догадывается».

Перед сном, готовясь отдохнуть от изнуряющих событий дня, Макс внезапно вспомнил Галю Романову — по контрасту с Зоей Барсуковой. Вспомнил их откровенные разговоры, их совместный договор худеющих, смешки и дружеские подначивания… Оказывается, как же ему всего этого не хватает! Именно этого, а не секса… Что секс! В отличие от Зои, Галю не каждый назовет красавицей, но в ней есть что-то главное, основное… Может быть, вот эта самая возможность быть с ней на равных? Зое никогда этого не понять. Зоя ведь не только секс — это бы еще полбеды! — она все отношения с людьми выстраивает по принципу подчинения. Либо она тебя подчиняет, и тогда ты пляшешь перед ней на цирлах, либо ты подчиняешь ее, и тогда на цирлы становится она. Со стороны завлекательно, а когда получаешь это, до тебя доходит, что на самом-то деле мужчине хочется чего-то совсем другого. Хочется ласки, уюта… как ни банально, доброты… В Зое ничего этого нет. Может, и завязывалось когда-то, зарождалось, но — вырвано, искалечено. Когда, кем, с какими намерениями — не дело Макса разбираться: он не доктор Фрейд. Таких людей, как Зоя, можно пожалеть, но только издали: элементарная осторожность требует держаться от них подальше.

А служебный долг требует находиться от Зои в непосредственной близости… Так что спи скорей, Макс, набирайся силы, садюга! Завтра будет новый день.

«Зачем только Галя изнуряет себя диетами? — в облаке подступающей дремоты снизошла к нему мысль. — Ей полнота идет. Когда она полненькая, милицейская форма на ней сидит очень ладно…»

23 февраля, 23.18. Александр Турецкий

— Пить будем? — по-свойски осведомился у Славы Грязнова Турецкий.

— Надо бы, — тяжеловесно подумав, ответил Вячеслав Иванович, — но что-то не хочется. Завтра рано вставать, а нам с тобой, Сань, не семнадцать годков…

— Ну тогда просто посидим.

Двадцать третье февраля — праздник, зародившийся как день Красной армии, впоследствии плавно перетекший в праздник армии Советской, а теперь уже классифицируется как просто мужской день. Вроде как у женщин России есть свой праздник — 8 Марта, должны, для равновесия, и мужчины свой заиметь, чтоб не обижались. В название — «День защитника Отечества» — никто не вдумывается, тем более в стране, где косить от армии стало уже делом доблести и чести. Попадаются даже такие парадоксальные ячейки общества, где жена военнообязанная, муж комиссован вчистую, и тем не менее она его поздравляет с 23 февраля, тогда как по-хорошему должно быть наоборот… Сплошная маета с этими праздниками, унаследованными от советской власти! Уже толком и не разберешься, что они первоначально символизировали и как их в соответствии с нашей сложной действительностью отмечать.

Старые друзья, Грязнов и Турецкий, не вдавались в такие сложности. Памятный с детства праздник означал для них, коротко и ясно, одно: день сильных людей, охраняющих покой мирных, беззащитных граждан. А в каких структурах служат эти люди, и служат ли вообще или только время от времени, когда никуда не денешься, принимают на свои широкие плечи эту ношу — не столь важно. День милиции — это да, профессиональный праздник — само собой. Но в празднике двадцать третьего февраля чувствовалось нечто более всеобъемлющее. Заставляющее задуматься о жизни и о себе и о своем месте в этой жизни.

— А помнишь, Слава, — задумчиво напомнил другу Турецкий, — как Стае Вешняков сказал об отложенном убийстве?

— Это ты опять про Законника, Саня? — невнимательно ответил Грязнов. — Об этом нечего беспокоиться: Законник у нас под контролем. Переговоры его с Зубром прослушиваются, «пасут» его круглосуточно. Видишь, как вовремя мы его обнаружили? Благодаря Гале Романовой, учти! До чего перспективная сотрудница: даже ее любовные завихрения идут на пользу службе…

— Отличная сотрудница, большая умница. Только Сапин, Слава, здесь ни при чем. Я думаю о другом отложенном убийстве: о том, которое ждет нас в конце жизни. А она рано или поздно кончится. Сейчас нам представляется, что лучше бы попозже, а настанет время, может быть, когда будем ругать смерть: что ж ты, костлявая, схалтурила? У тебя в путевой сопроводиловке было прописано прибрать нас в самом расцвете сил, на высоте жизненного горения, а ты, карга, засиделась в потустороннем кабаке на другом конце Млечного Пути, глушила пиво, пока мы тебя напрасно ожидали. И вот нехотя доживаем свой век — дряхлые, никому не нужные, все у нас в прошлом…

— Все мы, Саня, под Богом ходим. Не нам решать, когда умирать.

— И все-таки не хотелось бы — вот так, как все, по-старчески. Лучше бы вот так, как положено защитнику Отечества — от вражеской пули, на лихом коне. Ты скажешь, что слова мои — чертова дурь, что хрен редьки не слаще, но э'ца дурь меня серьезно донимает после слов об отложенном убийстве. Для меня небезразлично, как принять смерть.

— Саня, друг, я тебя понимаю. Ну, может, не вполне понимаю, но стараюсь. Ты знаешь, хоть мы и друзья, но совсем непохожие. Я человек тихий — ты вольный казак, вокруг тебя, уж прости, бабы непрерывно вьются. К чему я это? К тому, наверное, что тебе стареть обиднее, чем мне. А ты не обижайся! Обижаться тут не на кого: все там будем, никто никого не потеснит. Радуйся мудрости, которую приобрел в течение жизни.

— А есть ли у меня эта мудрость, Слава? Может, растратил я ее, размотал на приключения и на баб?

Турецкий сокрушенно теребил указательным пальцем ямочку на подбородке. Слава, привстав, хлопнул его по плечу:

— Есть мудрость! Если о таких вещах спрашиваешь, не волнуйся: она при тебе. А знаешь, Саня…

— Что еще?

— Давай выпьем!

— Сам ведь говорил: нам с тобой не семнадцать лет…

— Ну так ведь и не сто!

24 февраля, 09.25. Филипп Агеев

Филипп Кузьмич Агеев «пас» Беллу Садовник усердно, следуя за всеми ее перемещениями, отслеживая все знакомства. Он уже сроднился с этой прихотливой, но, в общем, предсказуемой бабой и, казалось, мог предугадывать, как. проляжет сегодня ее маршрут. Однако сегодня подруга Зубра преподнесла ему сюрприз. Поднявшись в такую рань, когда добропорядочные граждане едут на работу, она втиснулась в автобус вместе с толпой, совсем не соответствующей Беллочкиному имущественному положению и красоте. «Стремится запутать следы», — понял Филипп Кузьмич и умилился: вроде умная-умная, а на самом деле какая же дура! Он относился к Белле снисходительно, как привык относиться к представительницам прекрасной половины человечества, несмотря на то что среди этих представительниц попадались опасные экземпляры, с которыми он не раз сталкивался на своем нелегком сыщицком веку. Белла Садовник тоже представляла собой тот еще экземпляр! Агеев принимал это во внимание, но не относился к ней более серьезно. Отчасти даже жалел ее. Все равно ее посадят. Ну не он посадит, ну другие, все равно отчасти жаль. Это была жалость умозрительная, а не та, действенная, какой он жалел заложников и старался им помочь всеми средствами. В том числе и наблюдением за Беллой.

Светло-песочный жакет Беллы временно скрылся в автобусе под напластованием будничных одежд прочих пассажиров. Агеев висел, уцепившись за поручень, в непосредственной близости от переднего сиденья, над кожаной спинкой которого виднелись коротко стриженные черные волосы Беллы (ну и намяли же ей бока, этой изнеженной красотке!). На остановке «Целинная» основная пассажирская масса, поругиваясь, покинула автобус, и Агееву пришлось сменить наблюдательный пункт на более отдаленный.

Однако он успел верно отследить момент, когда Белла метнулась к выходу, и вместе с ней выйти — не через переднюю, как она, а через заднюю дверь. Белла полагала, что она действует стремительно, и была права, но со стороны Агеева ей противостояла наблюдательность, за долгие годы перешедшая на уровень рефлексов. Он постоянно чувствовал Беллу так, словно она, куда бы ни шла, носила его на себе, как рюкзак. Отсюда, из-за вынужденной близости, кстати, бралась и жалость… но не будем стараться проникнуть глубже! Рассуждать на эти темы Филипп Кузьмич не привык и привыкать не хотел.

Белла избрала прекрасный маршрут, пролегающий по аллеям лесопарковой зоны. Просто удовольствие от слежки получаешь! Вечнозеленые растения образовывали по краям дороги красивое обрамление, и Агеев невольно подумал, на что же похоже все это великолепие летом, когда цветет, зеленеет и колосится сразу и все. Сплошное буйство природы! В настоящий момент природа интересовала его главным образом как укрытие, позволявшее не слишком отсвечивать в глаза Белле, которая то и дело останавливалась, тревожно оборачивалась, тем самым утверждая Агеева во мнении, что следить за ней ох как стоит. Куда она собралась, пока неизвестно, но, судя по этим маневрам, выведет на что-то чрезвычайно важное.

Агеев ждал, когда же, к чертям собачьим, прервется этот нескончаемый лесопарк, но дождался другого. На опушке, полускрытый тянущимися к нему ветвями, красовался двухэтажный домик не нашенской архитектуры: кажется, в соответствии со швейцарско-пижонскими обозначениями, он должен называться «шале». Агееву было глубоко по барабану, как оно называется, ему небезразлично было только то, что у Беллы, как оказалось, имелся ключ от входной двери, и она шагнула за порог, ни у кого не спрашивая разрешения, так бесцеремонно и обыденно, как входят к себе домой. Выждав полминуты для верности, Филипп Кузьмич направился туда же. Бдительная Белла, само собой, заперла дверь изнутри, но у Филиппа Кузьмича на такой крайний случай имелся набор отмычек, которые он называл на воровской манер — «выдры». Замочек в шале стоял хитренький, только выдры все равно хитрей. Хорошо все-таки быть частным сыщиком! Сотрудникам милиции такие вольности не дозволяются.

Насколько было известно Агееву, шале, как правило, выдает себя за пастушью хижину, однако дом на лесопарковой опушке явно старался проканать за охотничий домик. Об этом свидетельствовали гобелены со сценами охоты на медведей и крупных белых ослов с рогами во лбу, а также развешанные там и сям ружья приличного калибра. Хотелось бы получить справочку: заряженные аль нет? Справочку получить было не от кого, следовать за Беллой было пока рано, и Агеев ограничился наблюдением через щелку приотворенной двери. В соседней комнате Белла что-то мудрила с гобеленом: наплевав на стоимость изысканно вышитой ткани, задрала его, скомкала и отвела в сторону, открыв обитую деревом стену. В деревянной панели нажала отдельно стоящий темно-коричневый, словно след ожога, сучок, и панель отскочила в сторону, как на пружине. Обнажилось темное жерло потайного лаза, в который, перевесившись по пояс, углубилась Белла.

Филипп Кузьмич не должен был больше мешкать. В два прыжка одолев расстояние от двери до противоположной стены, он схватил Беллу за пояс. Вот что значит недооценивать противника! Агеев обязан был учесть, что Белла Садовник — бывшая спортсменка, которая после ухода из спорта не оставила занятий на тренажерах. Распрямившись, точно тугая пружина, она затылком ударила противника в челюсть и, воспользовавшись выигранным мигом замешательства, пронырнула вниз мимо его сомкнутых рук. Агеев молниеносно обернулся, чтобы увидеть зияющее ему прямо в лоб дуло ружья: сорвав со стены оружие, которое, очевидно, висело здесь не ради украшения, Белла взвела курок. Надо же, какая досада! Женщины, как правило, стреляют метче мужчин, но Белла, увлеченная приемами рукопашного боя, не развивала талантов к стрельбе, даже если таковые у нее имелись. Агеев вовремя пригнулся, и пуля, сорвав полосу со скальпа, вдребезги разнесла затейливые ромбики, украшавшие дверь между комнатами. Да-а, интерьер охотничьего домика будет попорчен! Впрочем, его владельцам будет о чем поволноваться помимо смены дверей… Перезарядить ружье Белла не успела: бросившийся на нее Агеев повалил ее. Несколько минут они извивались на полу, рыча, ругаясь и вскрикивая, напоминая страстных любовников, которые в интимных играх зачем-то используют огнестрельное оружие, которое во что бы то ни стало хотят друг у друга перехватить. Белла оказалась верткой и мускулистой, как сом, выросший в заповедном омуте до размеров акулы, и Агеев поклялся себе, что впредь заречется недооценивать женщин.

Через пару минут все завершилось — так, как оно, собственно, и должно было завершиться, невзирая на отчаянное Беллино сопротивление. Белла, потерпевшая поражение в битве за ружье, сверкала глазами, поднимаясь с ковра. Ярче ее глаз сверкали рассыпавшиеся по ковру мельчайшие, но даже на непрофессиональный агеевский взгляд баснословно дорогие камушки, которые она успела достать из тайника. Они не смешивались с грубыми осколками стекла — они были творениями совсем иной породы.

— А теперь, бесценная госпожа Садовник, — вежливо предложил Агеев, одной рукой держа Беллу под прицелом, а другой утирая стекавшую прямо в левый глаз струйку крови, — давайте-ка пройдем в одно хорошее место, где вы дадите объяснения.

24 февраля, 15.18. Антон Сапин

Характерной чертой Антона Сапина, которая выдала его Гале, можно было бы назвать его полнейшее бескультурье. Тут было даже не отвращение к культуре — этой невесомой, непитательной сущности, которой зачем-то тешится глупая часть человечества, а полнейшее ее отторжение. Сапин был неспособен проследить и удержать в памяти сюжет самого примитивного боевика, он воспринимал живопись исключительно в виде иллюстраций к настенным календарям, он был глух к любой музыке, кроме элементарного ритмичного буханья, которое что-то будоражило в его тренированном теле. Учителя в школе поговаривали между собой, что Антоша — дебил или просто глупенький, хотя преподаватели в институте физкультуры раскусили, что это не так: кое в чем Сапин был очень умен. Создавалось впечатление, будто его мозг погружен в спячку; бодрствует только та часть мозга, которая отвечает за активные практические действия.

Это позволяет хотя бы отчасти объяснить отношение Сапина к нетипичной ситуации, в которой он оказался. Человек, занявший место другого, с которым он внешне схож, — классический сюжет, многократно обсосанный в литературе, начиная от шедевров и кончая бульварными поделками. В ряду историй о двойниках — «Принц и нищий», «Двенадцатая ночь», «Женщина в белом», русская сказка о царице и сапожниковой жене… Человеку среднеобразованному пришли бы на ум эти и другие произведения, и, невольно сопрягая себя с популярными вымышленными героями, он получил бы средство сделать ситуацию для себя менее странной, как бы заболтать ее, возвести необычное в типичное. Этого удовлетворения был лишен Сапин. Казалось, он и не пытался осмыслить происходящее: свои действия и действия окружающих он осмысливал с точки зрения практической пользы, а пока сходство действовало, польза, разумеется, была. Но то, что его всю дорогу принимают за того, кем он не является, и особенно Галя Романова с ее никому не нужной любовью, — все это вносило разлад в ту неосязаемую часть, которая называется душой и которой не был лишен даже Сапин. Душа потихоньку страдала, посылая Сапину дикие мысли и необычные, красочные и поэтому нестерпимо отвратительные сновидения.

То снилось ему, будто он, проснувшись поутру все в том же доме Михайлова, в котором по-настоящему спал, встает и подходит к зеркалу, чтобы рассмотреть на заспанной неумытой физиономии, отросла ли наконец борода, причинявшая ему столько хлопот. И в темноватой потускневшей заводи зеркала, обрамленного старинной завитушечно-листьевой рамой (одна из немногих ценных вещей, которые Михайлов не пропил), видит бороду… Одну только бороду, без лица, без шеи, без туловища, одиноко висящую на фоне обоев, словно обрывок светлого меха, водруженный на вбитый в стену гвоздь.

«Это фигня, — думает во сне Сапин, — что нет лица. Главное — борода. Пусть отрастает. Когда отрастет по-настоящему, никто не заметит, что лица-то у меня больше нет». На этой деловой ноте он и просыпается.

То вдруг — уже наяву — Антон подходил к тому самому зеркалу… Он и раньше любил зеркала — способен был вертеться перед ними минут по пятнадцать, как кокетливая женщина, играть мускулами, с удовлетворением отмечать, какой же он красавчик, как выйдет на улицу, все бабы вокруг него будут падать и укладываться в штабеля. Но теперь Сапин полюбил разглядывать в этом чужом, михайловском, зеркале не себя, а — Михайлова. Кривляясь лицом, изображал, каким Михайлов бывал с похмелья, а каким — когда тянуло выпить; с каким выражением выходил на корт, с каким заарканивал баб. В этом дешевом актерстве не было ни на грош действительного перенимания мимики изображаемого человека: когда Михайлов был жив, Антон Сапин за ним не наблюдал, все эти зеркальные маски были чистой воды отсебятиной. С какой целью этим занимался, он не мог бы себе сказать: просто занимался, с тем же чувством, с каким в отрочестве расковыривал, бывало, на подбородке гнойный прыщ — и гадко, и отрадно, и умом понимаешь, что делать этого не следует.

Беспристрастный наблюдатель заподозрил бы, что Сапин сходит с ума. Однако он всю жизнь стоял на своем узком уме так непрочно, что вряд ли способен был поймать момент, когда начал с него сходить.

Но наблюдателей с ним в доме не было. В тишине и спокойствии принадлежащего теперь ему дома кропал он свой механизм — адскую машинку, которой предстояло в скором времени пригодиться. Единственный, кто имел право контролировать его жизнь — двоюродный брат Сергей Логинов, он же Зубр, — находился вдали и посылал приказы, угрозы, ободрения и распоряжения издалека, по телефону. Правда, даже таким образом до Логинова долетало от Сапина нечто тревожащее.

— Что у тебя нового? — спрашивал Зубр и слышал в ответ:

— Ничего особенного. Повадилась тут приходить баба одна, из московских ментов. Галькой зовут.

— Ты что, идиот? — пугался Зубр. — Зачем ты ее впустил? Она ж тебя раскусит, как семечко!

— Если бы так, уже раскусила бы. Она в меня влюблена, — похвастался Сапин. — То есть не в меня, а в Михайлова. Семь лет назад с ним кадрилась. Ну а Михайлов теперь я, значит, влюблена, считай, в меня!

— Ты только трахнуть ее не вздумай. Она распознает…

— Что, думаешь, у нас члены разные? Не бойся, не трахну. А она бы хотела, чтоб я ей вставил по самые помидоры. Да, так и напрашивается. Влипла в меня с руками и ногами. Все, что я ни попрошу, делает.

— Прекрати с ней отношения! Я приказываю тебе!

— Расприказывался один такой! Кто имеет право мне приказывать, в СИЗО № 1 сидят. В отличие от тебя, между прочим… А тебе, если хочешь, сделаю одолжение. Я эту Галю так обработал, что она мне выложила тайны следствия.

— Какие?

— А ты говоришь: «Прекрати отношения».

— Да не тяни ж ты! Мы в одной лодке: если я потону, не думай, что ты выплывешь.

— Ладно уж, уговорил. Она сказала, что милиция с «хостинцами» справиться не может, поэтому привлекла на помощь какого-то вора в законе по прозвищу Крот.

— Что еще за Крот? Не слышал я по всему побережью ни про каких кротов!

— Услышишь еще. Беспределыцик, каких мало.

— Вот суки!

— Ну так я тебе про что талдычу?

24 февраля, 11.09. Сергей Логинов

Пришла беда — отворяй ворота. Зубр на себе испытал действие этой нехитрой поговорки. Вначале куда-то, как по волшебству, подевались Борька Автоматчик и еще один новенький елдаш[3], чью кличку Логинов никак не мог запомнить, зато звали которого неожиданно русским именем Святослав, а фамилия была, как на грех, Теймуразов. Потом настала очередь Беллы. Белла могла, как она давно угрожала, уехать в Краснодар к родственникам; у нее вообще было полно еврейских родственников в самых неожиданных городах России и ближнего зарубежья, а уж в Краснодаре вообще целый кагал, так что за нее не стоило особенно волноваться. И все же Зубр волновался. Если Беллу взяли, это означало прямую угрозу для него; если она смылась добровольно, почувствовав, что снаряды рвутся совсем близко, это означало предательство, а Зубр терпеть не мог, чтобы его предавали. Он разберется с Беллой, но это не срочно. В любом случае, даже если она в милиции, сейчас сделать он ничего не может. Нужно экономить силы, экономить людей. Тем более что людей осталось совсем немного. А преданный — всего один…

— Степа, слушай мое задание: вот тебе ключи от охотничьего домика. Во второй комнате на стене висит ковер с единорогом…

— С носорогом?

— Тьфу ты, бестолочь, с каким еще носорогом? Единорог — это такая белая лошадь с одним рогом во лбу, усек? Учи еще вас, грамотеев недоделанных… — Логинов так громко возмущался по той причине, что сам долго жил, не зная, кто такой единорог, покуда Белла не просветила.

— Ага, — с готовностью шмыгнул носом Степа, на лице которого не отразилось ни малейшей обиды по поводу «бестолочи». — Понял. Это, значитца, такая особая белая лошадь.

Степа вообще был не любитель обижаться. Даже его прозвище Шнурок, означающее «мелочный человек» или «малолетний преступник», его не смущало, и он ни разу не совершал попыток его сменить.

— Отогнешь ковер, — продолжал инструктировать его Логинов, — там будет рычаг, замаскированный в виде коричневого сучка, темное такое пятно на дереве, трудно не увидеть. Откроется дыра. Вот из той дыры возьмешь, что там есть, и мне принесешь. Осторожно, понял? Ничего не потеряй. Торбу возьми поплоше, хозяйственную.

— Ага, — все так же флегматично откликнулся Степа и, на ходу засовывая палец в ноздрю, зашагал брать хозяйственную сумку, поименованную на южнорусский манер «торбой».

«Золотой человек Степа, — с секундным умилением подумал Логинов. — И как это я его раньше недооценивал? Если выкрутимся в этот раз, я его возвышу. Когда «Хостинский комплекс» снова поднимется — а он поднимется, зуб даю!.. — Степан у меня будет правая рука».

Логинов не забыл, как устраивал Степе испытание верности — и тот с успехом его прошел. Всем было известно, что Шнурок терпеть не может пива: говорил, что оно вонючее и противное, что он лучше будет пить мочу. Как-то раз на очередной сходке в бане, где боссы расслаблялись отдельно, а «шестерки», к коим относился Шнурок, отдельно, Логинов неожиданно для всех снизошел до Степы, собственноручно поднеся ему поллитровую кружку… пива! Отказаться было неловко. Под возгласы «Пей, Степан! Держись, Степан! Ну, Шнурок, повезло тебе!» Степа осушил кружку. И сделал это с невозмутимым лицом, выпил до конца, хотя даже он, с его нелюбовью к этому напитку, наверняка сумел распробовать: пиво оказалось больше чем наполовину смешано с самой настоящей мочой. Прежде чем преподнести Степе кружку, Зубр туда помочился. Сейчас он уже сам не помнит, чего хотел добиться таким образом: выставить Шнурка на смех? Полюбоваться, как исказится его лицо, как побежит он в туалет, на ходу отплевываясь? Но ничего этого от Шнурка не дождался и зауважал. Понял: такие, как Степа, на дороге не валяются. Надо было его вместо Бубна посылать… Ну, все к лучшему! Шнурок хоть и преданный, а тоже вроде Слесаренко, туповат. Остается только надеяться, что общак он найдет и принести сумеет. И на ментов не напорется…

Чтобы не терзаться ожиданием, Логинов отправился в спортивный комплекс «Пионерский»: как-никак он все еще директор! Там и нашел его Степан, помахивающий черной, с землянистыми, от картошки, разводами торбой.

— Ты что, дурыла, с дуба рухнул? — зашипел на Шнурка Логинов и только тут сообразил: торба пуста! Будь она полна драгоценностей, он бы так беззаботно ею не размахивал… Приобняв Степу за плечи, словно добрый учитель — дорогого ученика, он провел его к себе в кабинет. Кабинет запер на ключ, Шнурка, все так же придерживая за плечи, усадил на стул и лишь после этого выкрикнул:

— Что? Где все? Куда ты это дел?

— Я ничего не брал, — с видом невинно обвиненного запротестовал Шнурок. — Только подошел, из-за деревьев вижу: возле охотничьего домика от ментов не продохнуть. Откуда их столько нагнали? Ну я, значитца, постоял-постоял, торбой по колену поколотил и сделал оттуда ноги, чтоб и меня не заграбастали… А что там было: цацки? И много?

Логинов не ответил на эти наивные вопросы. Лицо его покраснело, скорее даже побагровело, и это в сочетании со светлыми волосами выглядело так угрожающе, что даже туповатого Степу кольнуло беспокойство:

— Что такое, Сергей Матвеич? Да что такое? Давление, а?

— Воды, — испустил стон Логинов. Такой душераздирающий стон мог принадлежать разве что раненому единорогу… или носорогу… или, на худой конец, зубру.

— Ага, — все так же исполнительно кивнул Степа, — понял, воды. Сейчас, Сергей Матвеич, я мигом, я сбегаю. Вам минералки или пепси? Вы только ключ отдайте, а я принесу — одна нога здесь, другая там.

Пребывая в расстройстве чувств, Логинов сам схватил со стола графин, стеклянная крышка которого представляла собой маловместительный стакан, налил туда воды, которую хлобыстнул, как водку. Багровость понемногу отливала от его лица. Однако Логинов сознавал, что облегчение, которое испытывает он, обманчиво. На какую-то долю секунды он почувствовал, будто умирает. Следом явилась мысль: «Уж лучше бы я умер!» Он презирал себя за то, что выбрал слишком простой тайник, и не мог не думать о том, кто выдал этот тайник милиции. Может, лучше было бы держать накопленное в банках, как другие? Но финансовые потоки оказались перекрыты в первую очередь… Обложили, обложили со всех сторон! Нет, правда сказалась сама собою: уж лучше было бы умереть…

Зачем ему жить — без драгоценностей, которые он скопил риском, чужой кровью, напряжением, непосильным трудом? Лохи сплюнули бы с презрением «Какой там труд!» — да чего с них взять, лохи есть лохи. Не знает никто, сколько сил потрачено на логиновское добро — простой работяга столько сил за всю свою якобы насквозь трудовую жизнь не тратит. Не знает никто, как изнурял он себя, как трепал себе нервы… Да если оценить с врачебной точки зрения, он, может, в свои годы по нервам глубокий старик! А физическая форма отличная. Так что умереть от нервного потрясения или как там, по-врачебному, от инфаркта, никак не получится.

«А ты не расстраивайся, Зубр, — с горькой усмешкой сказал он себе, — самому по себе и не надо. Тебе помогут. Смертной казни у нас, в угоду Евросоюзу, пока не существует, но тебя если поймают, то за все по совокупности столько навесят — мама, не горюй! А в тюрьме ты долго не выдержишь, не, и не думай, не выдержишь. Ты вольный птах, ты за последние десять лет приобвык жить широко, наслаждаться властью, смаковать баб… И тебя такого — в кутузку? Ты там долго не выживешь. А если в тюрьме долго жить, то еще страшней. Уж лучше сразу. Жаль, сердце слишком здоровое, тренированное. Зачем диеты соблюдал? Лучше бы нажирался до отвала…»

Особенно, сильнее упущенных возможностей, Логинова тяготило то, что охотничий домик, оказывается, больше ему не принадлежит. Он сам не представлял, до какой степени прикипел сердцем к этому строению, ставшему для него чем-то вроде полученного по наследству замка для аристократа. В этом домике он вершил суд и расправу, в нем он ощущал себя всесильным. Даже брюлики и прочие драгоценные штучки, составлявшие одну из опор его власти, не имели для него такого самодовлеющего значения.

«Как жить? — спрашивал себя Зубр и не находил ответа. — Ради чего, спрашивается, жить, когда все потеряно?»

— Сергей Матвеич, — по карим Степиным глазам невозможно было прочесть, вправду он волнуется за своего босса или так просто ваньку валяет, выслуживается, — ну дак я сбегаю за водичкой? Минералка там, «Бонаква», «Святой источник» тоже, совсем простая, а хорошая…

— Сбегай лучше за картошкой, Шнурок, — бросил ему Логинов. Он уже пришел в себя. — Сумка у тебя — точь-в-точь подходящая.

Сделав несколько не слишком глубоких вдохов, Сергей Логинов восстановил по старой спортсменской привычке сердечный ритм. Это ничего. Это пройдет. Это привычно. Что такого случилось? Побили его — ну так что же! Всю жизнь он так: чем крепче его бьют, тем сильнее он становится. Надо только уползти в нору, зализать раны, перемолчать обиду, чтобы там, внутри, она превратилась в подлинное зло, направленное против обидчиков… Логинову пришла на ум расшифровка аббревиатуры «ЗЛО», которую не так давно приказывали татуировать на себе матерые уголовники: «За все Легавым Отомщу».

«Отомщу, — подумал Зубр, — уж будьте уверены.

Не всех еще отловили, суки. У меня в запасе заложники, мое ядерное оружие: пока они у меня, я диктую условия. У меня в запасе Законник, который, всеми правдами и неправдами, исполнит то, что ему поручили. Хорошо все-таки иметь надежных родственников! Что ни говори, а кровь родная — не водица…» Пока у него остались родные, он силен.

24 февраля, 12.04. Белла Садовник

Первый допрос Беллы Садовник сопровождался неслыханным визгом. Проходя мимо кабинета, где ее допрашивали, сотрудники сочинской милиции с недоумением размышляли, уж не ввели ли заезжие москвичи в обиход средневековую практику пыток подозреваемых? И решили начать с женщин? Звуковое сопровождение напоминало о ведьмах, о процессах инквизиции. И, зная, что женщины бывают иногда худшими преступницами, чем мужчины, все же отчасти жалели ту, которая подвергается такому суровому воздействию…

На самом деле обворожительную ведьмочку Беллочку никто пальцем не трогал. Напротив, Вячеслав Иванович Грязнов был с ней галантен, разговаривал уважительно. Сам же в душе удивлялся, что эта сильная и энергичная с виду дама, женщина главного преступного босса, оказалась на поверку слабее нежной и уязвимой Ритули Вендицкой. Та по любому поводу роняла безмолвные слезы в имевшийся всегда наготове носовой платок, склоняясь, точно плакучая ива. Эта — в ответ на все вопросы и утверждения верещала, будто раненый заяц. Ну что ты будешь делать с этими женщинами!

— Ну что вы так переживаете, — скучным голосом, начисто перекрываемым тугой волной визга, уговаривал Вячеслав Иванович, — не волнуйтесь вы так! Что ж вы голосите, будто мы вас убиваем? У нас тут не застенок. Не бойтесь вы нас, мы же не такие, как ваши дружки-бандиты. Зубр со своими недругами небось не так расправлялся. Не сомневайтесь, нам известно, что Сергей Логинов — это Зубр…

Белла не испытывала страха перед грузным немолодым генералом Грязновым, который напоминал ей школьного военрука, чуть строгого, но совсем не придирчивого. Причина ее визга заключалась в другом. Беллу Садовник заставляло визжать сознание невыносимости того, что судьба-злодейка в очередной раз ее перехитрила. Уж как Белла выгадывала, как изворачивалась, надеясь, что вот на этот раз она обезопасила себя от коварных неожиданностей, все-все предусмотрела, подстелила соломки — и как раз в этот момент со всего размаха шлепается задом на голую твердую землю. Как тут не закричать? Сегодня Белла чувствовала себя хуже в миллион раз, чем тогда, когда получила травму руки: в охотничьем домике, где она едва не подстрелила сыщика, внутри нее оказалось травмировано что-то более важное. Ее надежды. Ее скромные в мировом масштабе, но такие значительные для нее личные планы. Визг, визг, визг.

Ее больше не успокаивали, но и не выводили из кабинета: тот, кто представился Вячеславом Ивановичем, и еще трое мужчин в форме (то ли они сбежались на Беллины вопли, то ли их только сейчас предупредили, что преступница благополучно доставлена и находится на допросе) терпеливо ожидали, когда ее визг пойдет на спад. «Не дождетесь», — капризно подумала Белла и как раз в эту секунду почувствовала, до чего болит у нее горло. Словно ободранное! Она надсадила себе голосовые связки, она не сможет разговаривать! Временно или совсем? Эта новая травма, новое повреждение ее и без того уязвленного естества испугало почему-то сильнее, чем допрос. Беллин визг пошел на спад, пока не прекратился вовсе. Наступившая тишина показалась неожиданно просторной и свежей. Слышно было, как где-то вдали испускает замысловатые рулады автосигнализация, как чирикает за окном воробей.

«Весна, — подумал Вячеслав Иванович Грязнов, — совсем весна. Прозрачная, чистая, хрупкая. А мы тут возимся со всякими…»

— Выпейте водички, — мягко предложил он Белле. — Так кричать — это кто угодно устанет. Вы же не сирена «скорой помощи». И не эта, как ее, испанская певица, ну, толстая такая…

— Монтсеррат Кабалье, — подсказала Белла, осушив поднесенный ей стакан. Голос ее был тих и влажен, но это был все-таки голос.

Впервые она заговорила в логической связи со словами сотрудника правоохранительных органов. Можно было торжествовать победу. Хотя факт, что Белла заговорила, немногое означал сам по себе.

— Все равно мне никакого удовольствия от Сергея не было. — Хлопнув стакан воды, точно стакан водки, Белла Садовник приободрилась и даже попыталась изобразить ослепительную улыбку, какой в былые годы приветствовала своих болельщиков. Улыбочка получилась кривая, а размазавшаяся вокруг губ алая помада придавала ей окончательную жуть, словно Беллу все-таки били по лицу. — Какое, по-вашему, для женщины может быть удовольствие от человека, который больше всего на свете любит родственников? Если хотите знать, он со мной реже виделся, чем со своей сестрицей. Я, честно говоря, начала думать, что между ними что-то есть… ну, вы понимаете… совсем не по-родственному. Нет, как будто бы не похоже. Зоя постоянно меняет любовников, неудивительно с таким муженьком, как Гена… Сергей ее просто любит, понимаете? Без секса, без всего, что там на Западе напридумывали, просто любит. Но вам, наверное, это скучно… Я это просто к тому, что я не так виновата, как вы думаете. Не такая уж я счастливая, какой со стороны казалась…

— Где Сергей держит заложников? — резко, не комментируя ее личные заявления, спросил один из людей в форме, который не представился.

— Заложников? Но я не знаю! — Глаза Беллы распахнулись, зрачки расширились. Неужели она врет? Возможно ли сыграть такое искреннее изумление? — Мне известно, что заложников похитил Сергей при помощи Антона, своего двоюродного брата, но больше я ничего не знаю. Не знаю даже, где скрывается Антон. Я могу дать любые показания, но того, что не знаю, сказать не могу.

Пауза помогла выявить то, что настырно чирикавший воробей улетел и автосигнализация отключилась. Комнату заполняло обыкновенное молчание. Совсем не весеннее, предельно официальное, служебное молчание.

— Не верите — проверьте меня на детекторе лжи, — рванула воротник Белла. — У вас не может не быть детектора, если они есть уже в любой фирме! Неужели вы полагаете, я могу быть в этом замешана? При чем тут я? Я — женщина! Я не стала бы истязать старика и ребенка!

На самом деле Белла со своим практичным умом сооружала новую стратегию. То, что милиция еще не разведала, где держат заложников, может стать шансом для нее. Обнаружив, что общак похищен, а Беллы нет, он, конечно, станет требовать и деньги, и Беллу, угрожая смертью заложников. Первой упомянув детектор лжи, она, с одной стороны, напрашивалась на неприятности, с другой — избавлялась от них: увидев ее искреннее желание пройти тест, детектор к ней применять не станут. Главное — хорошо играть, подольше притворяться. Ни в коем случае не предавать Сергея. Тем временем он придумает что-нибудь, чтобы вытащить ее отсюда.

Ведь, несмотря на то что Белла наговорила о привязанности Сергея к сестре (эти чувства непонятной силы и вправду раздражали ее), она не в состоянии была бы поверить, что он способен бросить ее на произвол судьбы. Этого просто не может быть!

Кроме всех этих очевидных обстоятельств Белла испытывала примесь иных чувств — в них не поверил бы никто из знавших ее. Внезапно ее охватил стыд. Ведь она в самом деле женщина, и она в самом деле помогала Сапину истязать старика и ребенка! Шутка с падением «мертвого тела» вдруг перестала казаться ей такой уж забавной.

— Хорошо, госпожа Садовник, — тяжело проговорил Вячеслав Иванович, — то, что вы сказали о привязанности Сергея Логинова к сестре, нам пригодится. А вы пока отправьтесь в камеру. Подумайте получше, освежите память. Может, и вспомните что-нибудь о местонахождении Ворониных. Учтите: это поспособствует смягчению вашей участи.

Белла постаралась испустить своим отдохнувшим горлом новую порцию визга. Однако визг по уровню громкости не дотягивал до предыдущего. Кроме того, ее уже никто не слушал.

24 февраля, 06.37. Зоя Барсукова

В разутревшее окно били прямые лучи солнца, пронизывая неплотные занавески с веселеньким узорчиком из эмблем советского Аэрофлота — серп и молот с крылышками. Зоя блаженно потянулась всем телом, упираясь подвижными пальцами ног в прохладную железную спинку кровати. Тело отзывалось мелкими покалываниями, стонами мышц и жжением кожи, особенно пониже спины, но это было приятно, как приятно бывает человеку хоть ненадолго вернуться в детство. Она отбросила все обязанности, она позволила себе то, на что никогда не считала себя способной: послать к черту обязаловку, работу, родителей и брата (о ничтожном муже не стоило и вспоминать), скрыться от всего мира, удариться в приключение с неясным исходом… Как же она боялась! Боялась, что Максим, не рассчитав насилия, может сделать с ней что-то непоправимое, но еще сильней — потаенно — боялась, что все, что она себе нафантазировала за долгие годы скрытности, не оправдает ее ожиданий… Оправдало! Впервые за то время, когда проснувшиеся гормоны непререкаемо заявили Зое о том, что она — женщина, ее тело и ее психика удостоились полной двусторонней связи: отдавая себе отчет в своих желаниях, она обживалась в них, приучалась их носить, как новую, неудобную, но волнующую одежду, как туфли на высоких каблуках. Мучительно, но и отрадно! Каждая клеточка ее ублаженного, получившего по полной программе тела пела о своей удовлетворенности.

Ублаженность телесная была настолько сильной и необычной, что начинала уже пугать трезвый Зоин разум. Она отдавала себе отчет, что с каждым часом становилась все ненасытнее: она перепробовала все, что могла перепробовать, и всего ей было мало. Что же дальше? Уж не подсела ли она на садомазохистские удовольствия, как наркоманка на иглу? Все, что произошло, начиная с первого настоящего знакомства с Максом, который захотел ее отшлепать, было чистым сумасшествием, имеющим очень мало соприкосновения с повседневной жизнью Зои. Как она в дальнейшем будет обходиться без всего этого — подчинения, ласковых пыток, инструментов, причиняющих боль, строгих, но тем более сладостных? А если она не сможет обходиться без этого, не единственный ли выход — Макс, Макс навсегда? У него свой бизнес, торговля компьютерами. Переехать к нему в Москву… Если Зоя сумела завоевать такое влияние в Сочи, в Москве она тем более развернется! Теперь борьба с подавляемыми желаниями не будет отнимать столько сил, потому что, когда желание сыто, оно затихает, как наевшийся зверь, и бороться с ним незачем…

Здесь ее мысль останавливалась, как стремительная лошадка перед глубоким обрывом. Макс ничего ей не предлагал. Между ними не шла речь о любви — только об удовлетворении сексуальных потребностей, которые у них, совершенно разных людей, случайно совпали. Такова природа: женщине требуется мужчина, мазохисту требуется садист. Верно, впрочем, и обратное… Но Макс был из тех господ, которые держат рабынь на расстоянии. Он не спал с Зоей в одной постели. На вилле каждый из них занимал отдельную комнату, соприкасаясь только в столовой и спортивном зале… или как там можно назвать эту милую комнатку, переоборудованную под зал наслаждений: Будучи так близка с Максом, как не была близка ни с одним из вторгавшихся в ее тело и жизнь мужчин, Зоя не узнала о нем больше, чем при первом контакте. Собственно, она вообще ничего не знала о нем!

Не зря учительница математики хвалила светлую головку своей ученицы Логиновой. Не страдая особенной эрудицией, не имея понятия о высших материях, в той срединной области бытия, где совершаются сделки, Зоя была ох до чего сообразительна. И, как привыкла в торговле, она стала подсчитывать расходы и выгоды, учитывая текущий курс доллара и возможную заинтересованность посредников. Посредников… Если посмотреть на сложившуюся ситуацию извне, она представлялась неоднозначной.

Посудите сами: в то самое время, когда правоохранительные органы всерьез взялись за бандитов и по всему Черноморскому побережью объявлен сплошной шмон, к сестре главного из оставшихся на свободе деятелей «Хостинского комплекса» подкатывается неизвестный молодой человек. Кто он? Сведения о нем получены через Яра Пафнутьева, но ведь Ярик — он себе на уме, всегда был хамелеоном, каких поискать. Он приезжий, как и менты, учинившие облаву на «хостинцев». Действительно ли Зоя привлекла его как женщина, а не как директор Хостинского рынка и сестра Сергея Логинова? Что, если он просто действует иными методами — более тонко, чем его собратья по профессиональной деятельности? Что, если он… тайный агент?

«Но это невозможно! — оборвала Зоя странные мысли. Чувства и разум вели между собой борьбу. — Макс — он такой… ну, уж чересчур заметный! А тайные агенты не должны бросаться в глаза. В компьютерах он действительно профессионально разбирается, часто о них говорит… И, кроме того, разве я уж на вид такая засранка задроченная, что меня не может захотеть мужчина — просто как женщину, как меня?»

Зоя застонала, прикрыв ладонями глаза, словно весеннее солнце впивалось в них раскаленными иголками. Сомнения не имели под собой никакой почвы, но на секунду бестрепетный директор Хостинского рынка почувствовала себя так, словно ее страстишки препарирует под микроскопом посторонняя жесткая рука, и дрогнула.

Никакой почвы? А мобильный телефон, который кто-то — наверняка Макс! — вытащил из ее сумочки? На вилле нет ни одного телефона, хотя розетки под них имеются… То, что никто из родственников и знакомых не знает, куда пропала Зоя, оборачивалось зловещей стороной.

Волнение подгоняло Зою вскочить, броситься на поиски Макса, выложить ему все подозрения — пусть разобьет их, докажет, что все это не так, что ей попросту померещилось! Разум подсказывал, что она должна быть осторожна. Надо прощупать почву. Надо действовать так, словно она ни о чем подобном не ведает — ни сном ни духом, да вы что, и вообще, она наивная дурочка… Осторожно соскользнув с непривычно высокой кровати (соприкосновение подошв с полом родило отголоски вчерашней боли в ягодицах), она накинула легкий халат и прошла в ванную. Судя по тому, что ванна и кафельный пол были сухими, Макс еще не встал: в отличие от Зои, которую должность директора рынка приучила к ранним вставаниям, компьютерщик вел ночной образ жизни. Зоя открыла душ: потекла холодная струйка — с теплой водой на вилле были перебои. Пожимаясь от холода, оборачиваясь назад, сколько возможно, чтобы рассмотреть вчерашнее поле битвы, Зоя удивленно думала: неужели Макс способен был сотворить такое с ее телом по заданию милиции, не испытывая никаких чувств? В таком случае этот говнюк здорово притворялся… Обледенев под неполноценным душем и кое-как приведя себя в порядок (по крайней мере, крови нет…), Зоя снова удалилась к себе в комнату и вышла из нее полностью одетой — такой, какой сюда пришла. Мобильного телефона найти не удалось. Невелика потеря.

Спустившись по лестнице, тихо миновав гипсовые нашлепки ложных колонн, перемежающиеся советскими гербами, Зоя очутилась возле входной двери. Зеркало отразило ее — неожиданно помолодевшую, похорошевшую, правда, слегка испуганную, но задерживать на этом внимание не было смысла, и Зоя, отодвинув защелку, решительно рванула дверь. Никакого эффекта. Дверь была заперта изнутри на ключ. Ключа Зое никто не предоставлял.

Теперь она действительно заволновалась. Как быстрое легкое животное, она обежала все окна первого этажа и убедилась, что на всех стоят решетки. На окнах второго этажа решетки отсутствовали. Потолки на вилле были высокими… Прыгнуть из окна с шестиметровой высоты? С риском переломать ноги? А в конце-то концов к чему эти физкультура и спорт, когда можно просто пойти к Максу и прямо и честно попросить его дать ключ!

Макс позабыл запереть свою спальню, а может, намеренно не сделал этого. Сонный, пухлый, как бородатый ребенок, он казался совершенно безобидным, что умилило Зою: когда вчерашний садист превращается в невинного младенца — это трогает женское сердце! Посмотрев на полностью одетую, расфуфыренную и вооруженную сумочкой любовницу сквозь полуразлепленные веки, Макс сложил губы в трубку и испустил какой-то протяжный инопланетянский звук…

— Что? — переспросила, наклонясь к нему, Зоя.

— Ты куда это намылилась? — входя в роль садиста и отрывая волосатую головищу от подушки, свирепо вопросил Макс.

— К себе, — холодно ответила Зоя. — На рынок. Домой. Куда угодно!

— Я тебя что, мало учил?

— Максимчик, — в голосе Зои прибавилось льда, хотя это казалось совершенно невозможным, — ты ж не понял. Я правда больше не хочу, чтобы ты меня учил. Я уже наученная! Игры кончились. Я хочу уйти.

Макс запыхтел, садясь на постели. Он спал в пижаме, застегнутой на единственную пуговицу, чтобы в ней могло уместиться объемистое брюшко.

— Что это за новости, Зоя? — спросил он. — Что за манеры, тебя что, в лесу воспитывали? Я, может, не хочу, чтобы ты ко мне просто так, ни с того ни с сего, врывалась. Тем более когда я в утреннем виде. Причешусь, оденусь, тогда и поговорим. Ты вон у нас какая элегантная. Духами воняешь…

Зоя отклонила обтянутое серой шерстяной юбкой бедро от протянутой к ней Максовой ручищи.

— Ты чего, глухой? — взвизгнула она. — Я уйти хочу, ты понял?

— Но ты не можешь, — сожалеюще произнес Макс. — Зоя, ты тоже меня пойми: как ни прискорбно, но уйти ты не можешь. Зачем? Разве тебе тут плохо? Еды полный холодильник, вода в кране есть. Выпить припасено. А если говорить относительно всего прочего…

Относительно прочего, хорошо известного ей по недавним впечатлениям, еще саднящим на коже, Зоя дослушать не успела, потому что сумочка в ее руке совершила непроизвольное движение, обрушиваясь на голову Макса. Так тебе! По голове, по плечам, по жирному пузу! Лишенная острых углов, сшитая из мягкого материала, сумочка не могла выступить в роли грозного оружия, но получать по голове и по животу даже тряпкой не слишком-то приятно. Кроме того, в сумочке лежал кошелек, ключи от дома и от машины и другие мелкие предметы, которые Макс отчетливо прочувствовал на своей изнеженной плоти.

— Говнюк! — визжала Зоя. Раскрасневшаяся, с перекошенным от оскорбленных чувств лицом, она больше не старалась сойти за красавицу. — Жирдяй! Говнюк! Шпион! Шпион! Жирдяй, говнюк!

В ночь с 24 на 25 февраля. Сергей Логинов

Рабочий день Сергея Логинова начался очень рано. Точнее, это была рабочая ночь. Едва он сомкнул усталые веки, затрезвонил телефон. Людей, которым он давал свой телефон, можно было пересчитать по пальцам, поэтому звонок, да еще в такое время, означал радикальные неприятности. Если же звонок пустячный — ну и задаст Зубр тому, кто нарушил его сон! Сергей Логинов схватил трубку.

— Да! — прорычал он.

— Здравствуй, Зубр. — Спокойный мужской голос не был знаком Логинову, но он был взаправду очень спокойным и очень мужским. — Тише реви, не в Беловежской Пуще.

— А? — Спросонья Логинов не сумел подыскать адекватного ответа на оскорбление. — Это кто такой шустрый…

— Крот с тобой говорит.

— Кто?

— Глухим дважды обедню не служат, но для тебя, так и быть, повторю: Крот. Усек? Больше повторять не стану. А чтоб ты крепче мое погоняло запомнил, выйди и подбери у себя на крыльце кассету. Кино интересное. Посмотришь — тогда позвоню.

Сам Зубр на крыльцо, конечно, не высунулся — послал подручного своего, Степу Шнурка, последнего из самых преданных, кто уцелел после милицейской чистки. Шнурок вернулся из прохладной ночной темноты живым и невредимым. В руках он действительно держал миниатюрную видеокассету. Зубр привык жить на широкую ногу, и в его не затронутом конфискацией доме имелась любая техника, в том числе и для просмотра кассет такого рода. Когда Логинов вставлял кассету в прямоугольный зев видеомагнитофона, руки у него слегка тряслись.

— Мне выйти? — спросил предупредительный Шнурок.

— Выйди, — скомандовал Зубр, — но дверь не закрывай. Держись поблизости.

Все еще в широких, как у футболиста, трусах (Сергей Логинов привык, чтобы во время сна его ничто не стесняло), он, оттягивая резинку, раздраженно почесал живот. Паразиты душевного непокоя забегали по его коже, теребя своими крошечными острыми лапками. Вскочил на память японский фильм (как же он назывался?), который Логинов смотрел недавно — включил телевизор по ошибке и потом долго не мог уснуть. Он вообще фильмы ужасов терпеть не может, а этот смотреть и подавно не стоило. Тьфу, черт, названия вспомнить не удается… Все там крутилось вокруг видеокассеты; каждый, кто смотрел ее, в течение недели должен был умереть, если не даст посмотреть кому-нибудь другому. Может, и впрямь что-то такое хитрожопые спецслужбы изобрели? Уж не стремятся ли уничтожить Зубра таким заковыристым способом? Широкие плечи Шнурка маячили поблизости, суля спокойствие. По-спортивному вдохнув и выдохнув, Логинов нажал на пульте кнопку со стрелкой, указывающей вправо.

Первые же кадры заставили его застыть столбом.

Последующие — через силу сдвинуться с места, закрыть дверь и снова оцепеневшим взглядом впиться в экран. Закрывать дверь потребовалось потому, что Логинов не хотел, чтобы кто-нибудь, даже Степа, видел его сестру голой… Но если бы Зоя была запечатлена просто голой, это бы еще полбеды! Видеопленка с хроникальной безжалостностью показывала ее со связанными руками, подвешенной за запястья к потолочной балке так, что плечи едва не вывихивались из суставов. Рот у нее был завязан, лоб сморщен, орбиты едва вмещали выпученные глаза. Тело дергалось, выгибаясь вперед при каждом ударе страшных пучков прутьев, которые обрушивал на Зоину заднюю часть здоровяк в черном шлеме с прорезями для глаз и в черном, до пят, балахоне. Вот другой ракурс съемки, вид сзади: следы от прутьев на пояснице и бедрах, похожие на царапины, густо исполосованные ягодицы судорожно сжимаются и разжимаются. Звуковым сопровождением пленки служил аккомпанемент приглушенных криков… Сглотнув пересохшим горлом, Зубр остановил пленку: он не в состоянии был больше это видеть! Но нет, требуется досмотреть до конца: вдруг Зои уже нет в живых? Вряд ли, тогда звонить не понадобилось бы…

«Крот, Крот… — копался в памяти Логинов. — От кого я слышал это прозвище? А, ну да, от Антона. Я тогда ему не поверил, когда он сказал, что милиция решила натравить на нас какого-то беспредельщика. Не то что не поверил, просто пропустил мимо ушей. А ведь и правда… Все правда… Господи, как это получилось?»

«Господи» в данный момент оказалось расхожим словесным оборотом: на самом деле Сергей Логинов был далек от раскаяния. Он не допускал мысли, что его преступления в прошлом привели к несчастьям в настоящем; он просто мучился, соображая, где и что он упустил.

«Надо было сразу, как о Кроте услышал, — переигрывал прошлое Зубр, — принять меры. Зойку и родителей спрятать в надежном схроне, общак перепрятать. Самому перегруппировать силы и нанести удар. Господи, не успел, ну что же делать! Что теперь делать? Как Зойку вызволять? Где она? Доживет ли…»

Телефон зазвонил снова. На этот раз Логинов взял трубку в состоянии предельного бодрствования.

— Ну как фильмец? — все тот же, с вальяжными медленными интонациями, голос. — Покруче «Терминатора», да? Имей в виду, никаких комбинированных съемок. У меня артисты играют вживую.

— Не трогай Зою, — взмолился Логинов. Он должен был настаивать, требовать, но он просил и ничего не мог с собой поделать. — Оставь ее в покое, нельзя с ней так. Это она только с виду сильная, а так она хрупкая. Ее отец знаешь как лупил? Потом она сильно плакала, говорила, что помешается или с собой покончит… Если ее сейчас так, взрослую, она не вынесет, понимаешь?

— Ах вот у вас, значит, какой батюшка нехороший, — будто с удивлением откликнулся Крот. — Ничего, мы и ему устроим праздник, пусть знает, что справедливость существует. Кстати, он тоже у нас гостит.

Рука Логинова ослабла; он едва не выронил телефонную трубку. Все предвидит, зараза! Переиграл, уже на два шага переиграл!

— Чего тебе надо?

— Ну наконец-то трезвая мысля в тебе прорезалась, — снисходительно одобрил Крот. Логинов его ни разу не видел, но почему-то вообразил, что толстяк в черном балахоне — это и есть он. Вряд ли, такие, как Крот, на видео не снимаются… — Пожелания мои простые: отдавай старика и мальчонку в обмен на сеструху.

Логинов словно споткнулся: Воронины были его важной пешкой в войне не только против мэра, но и против фигур повыше, втянутых в боевые действия. Отдать мальчика и старика означало лишиться главного оружия, остаться без прикрытия… Что ж, сдаваться?

— Язык прикусил? — поторапливал Крот. — Думай скорей. А не надумаешь, мы твою сеструху на абапол[4] посадим. Ни разу еще я этой казни не пробовал. А хотелось бы…

Логинов собирался ответить, но язык не слушался, как в страшном сне. И тут, вероятно, мышление, щадя хозяина, чтобы он не сошел с ума, совершило финт в сторону, потому что Зубр вдруг вспомнил, как назывался тот японский фильм про видеокассету-убийцу.

Он назывался «Звонок». До чего похоже на то, что происходило сейчас…

25 февраля, -07.18. Александр Турецкий

— Да, ребята, вы сильны, — одобрил молодое поколение Турецкий. — Все это, что вы придумали и разыграли, не слишком законно… Но главное — по-моему, это действует. Должно подействовать…

— Неужели только молодое поколение? А я что, сбоку припеку? — шутливо обиделся Кротов. На самом деле обижаться на то, что его где-то не отметили или не упомянули, и в голову бы Алексею Петровичу не пришло: частные сыщики работают не ради похвалы! Главное — заложников освободить.

— А вы, Алексей Петрович, — в таком же шутливом тоне, за которым улавливалось глубокое уважение, ответил Турецкий, — заслуживаете отдельных аплодисментов. В вас погиб народный артист театра и кино. Жаль, что российские зрители не увидят в вашем исполнении матерого рецидивиста по кличке Крот…

— «Пасть порву! Моргалы выколю!» — процитировал «Джентльменов удачи» Агеев, родив веселые отклики. Сегодня вообще много веселились, и Денис, которому по должности директора полагалось быть пессимистом, осмотрительно заметил, что такое бурное веселье не к добру: не пришлось бы плакать! Но через минуту, не выдержав серьезности, расхохотался, услышав, как тот же неиссякающий Агеев вместо «обозрение» выдал перл: «оборзение».

«Оборзение» рассмешило и Галю. Ошеломленная обрушившимися на нее событиями, связанными с воскрешением и гибелью давней любви, с неясными, но волнующими чувствами, которые перебрасывали нити между ней и Денисом Грязновым, она радовалась любой возможности погрузиться с головой в работу. Поменьше рефлексировать на тему взаимоотношений с Михайловым-Сапиным. И в целом поменьше рефлексировать, побольше действовать. Вот то, что требуется для нее, чтобы сохранить здоровый оптимизм.

— Одним словом, дорогие сотрудники, мы с Вячеславом Ивановичем на вас надеемся, — переходя на начальнический тон, сказал Турецкий. — До сих пор вы действовали под нашим контролем, но придется ненадолго с вами расстаться.

— А в чем дело?

— А что стряслось, Александр Борисович?

— Ничего форс-мажорного, — успокоил их Турецкий. — Надо встретить Константина Дмитриевича Меркулова. Его самолет прибудет в Адлер. Там мы уладим кое-какие дела с местными органами прокуратуры, где давно пора навести порядок, а пбтом сразу в Сочи. Может, без нас и завершите операцию по освобождению заложников…

— Вы только поосторожней, Александр Борисович, — предупредила Галя. — Покушения на вас никто не отменял.

— Так ведь Сапин у вас под контролем, умненькие вы мои. Так или нет?

— Ну, — выручил Галю Денис Грязнов, — всякие накладки бывают. Все может пойти по неожиданному сценарию.

Чтобы не попасть в плен неожиданностей, сценарий был размечен. После того как Зубр дозреет, производят в заранее выбранном участке зеленой зоны, просматриваемом со всех сторон, обмен Зои Барсуковой на заложников Ворониных. Одновременно молоденький, но весьма толковый сочинский оперативник Нечитайло (Бедоидзе после накладочки, произошедшей с Тарасом Бубном, старались до важных аспектов поисков заложников не допускать, аргументируя это тем, что, дескать, он способен на большее) держит под контролем дом тренера Михайлова, превратившийся в сапинскую хазу, к которому медленно, но верно стекаются объединенные силы глориевцев и местного угрозыска. Брать Сапина надлежит крайне осторожно: такой способен на все. Даже превосходящие силы противника такому безбашенному не указ. Не хотелось бы, чтобы он кого-нибудь ранил, а также не хотелось бы, чтобы он покончил с собой, догадавшись, что все проиграно. Специалист по криминальной психологии, который в эти дни, оживившие интерес к Сапину, составил его психологический портрет, или, как это по-научному называется, профиль, выявил у него некрофильские и суицидальные тенденции. Склонен к самоубийству, короче. Поэтому следить за ним надо в оба.

Наградив своих молодых подопечных ценными указаниями, Турецкий отбыл встречать Меркулова со спокойной совестью.

24 февраля, 08.02. Максим Кузнецов

— Нервочки, — успокаивающе приговаривал Макс, отпаивая отбушевавшую, обессиленную всхлипами Зою — вначале водой из-под крана, затем шампанским, которое предусмотрительный Пафнутьев оставил для гостей в нижнем отделении холодильника на всякий романтический случай. — Это все нервочки, Зой. Вот чего ты, скажи на милость, нервничаешь, что такого страшного стряслось? И сама ведь не скажешь, верно? Подумай сам: я ведь тебя не убил, не изнасиловал, не изуродовал. Я к тебе, можно сказать, со всей лаской, а ты меня — сумкой по голове колотить! Вот я же и говорю тебе: это, Зой, все от нервов. А нервничаешь ты потому, что никто тебя не любит.

Зоя, залитая слезами и водой, протестующе трепыхнулась в его медвежьих облапливающих объятиях. Макс придержал ее руку с зажатым в ней стаканом, чтобы к двум вышеперечисленным видам влаги не добавилось еще и шампанское. Конечно, не нужно быть знатоком, чтобы заметить, что глушить шампанское стаканами отнюдь не комильфо, однако ни бокалов, ни рюмок Макс не нашел: очевидно, повинуясь гипертрофированному советскому стилю, на пафнутьевской вилле держали только ребристые толстостенные стаканы. Возможно, в случае с успокаиванием Зои это было самое лучшее.

— Да, да, — наставительно, как бабушка внучке, выговаривал ей Макс, — никто тебя не любит, потому что ты всех ненавидишь. Ведешь себя, честно скажу, как стерва. А зачем? Какая тебе от этого польза? Никакой пользы, сплошной вред. Так что, Зой, ты будь к себе внимательней. Ты себя не на помойке нашла. Полюби себя, а потом посмотри вокруг и пойми, что вокруг — такие же люди, как ты, и их тоже надо любить. Ну или, по крайней мере, ненавидеть их так скопом, как ты делаешь, незачем… Успокоилась, Офелия?

— Ага, — в последний раз всхлипнула Зоя. Надрывные рыдания остались позади, она издавала только мокрые судорожные звуки, средние между вздохами и икотой. — А почему я — Офелия?

— Потому что — чокрая, как утопленница! — добродушно рыкнул Макс. — И потому что закатила тут мне сцену сумасшествия, как полный псих! Ты что, Шекспира не читала?

— Н-не… не читала… Я смотрела…

— Ну все ясно, по телевизору. Чего еще от тебя ждать! А кстати, напрасно, Зой, напрасно. Классика — мощный стимул духовного развития и поддержка на тернистом жизненном пути…

Что-то — то ли образовательный уровень Зои, то ли предшествующие сексуальные игры, в которых она была рабыней, а он господином, — заставляло Макса чувствовать себя по отношению к ней старше и главнее. Ну что касается «старше», согласно паспортным данным, дело обстоит с точностью до наоборот, а касательно «главнее» — почему бы нет, собственно? Сейчас их роли таковы: он — похититель, она — жертва…

Макс не знал, возились ли бандиты с похищенными Ворониными так, как он с Зоей, и как дедушка с внуком себя при этом вели, но предполагал, что вели они себя тише и смирнее, чем мадам Барсукова. Зато он совершенно точно знал, что никто из уцелевших отморозков «Хостинского комплекса» не испытывал к заложникам жалости, которую он сейчас чувствовал по отношению к Зое.

Откуда она, жалость, взялась? Вот сидит тут рядом с ним сестрица главного злодея Сергея Логинова, сочась слезами и попахивая шампанским, ерзая по его, Максовой, вздыбленной после ночи постели только вчера собственноручно им выпоротыми ягодицами, и никаких вроде она не испытывает сверхчеловеческих мук и лишений, а все равно ему ее жалко, хоть тресни! Нипочему, просто так, по-человечески. Не как близкого человека или могущего стать таковым — этого нет и в помине. Может, для каких-то извращенцев жалость — шаг к любви, Макса она, наоборот, расхолаживает. Жалость в ее кристально чистом виде… Эх, не подходит, видать, для компьютерщика Макса стезя частного сыска! Частный сыщик должен быть безжалостен, как скальпель, и бесстрастен, как буддист на просторах нирваны.

Зоя что-то спросила — повторно, более настойчиво, в первый раз он прослушал. Пришлось просить ее повторить в третий раз. Оказывается, хотела знать, зачем понадобилось ее захватывать и держать на этой вилле.

— Пустяки, Зой, — попытался ободрить ее Макс, — всего-то и дел, что обменять тебя на заложников Вороновых. Слышала о них?

— Слышала… что у мэра пропал сын… А при чем тут я?

— А при том, что это дело рук твоего братца. По-прежнему скажешь, что ни при чем?

— Н-нет… У брата свой бизнес, у меня свой. — И тут до Зои дошло: — Так, значит, вы хотите получить у Сергея… обменять меня на его заложников… Ой-й-й!

Макс продолжал жалеть Зою, когда она, наклонившись, сложась едва не вдвое, прижав лицо к коленям, заскулила, завыла, как бродячая собака.

— Ну чего ты, Зой? Ты чего?

— Что же вы со мной сделали?! Сергей меня убьет! Не отдавайте меня! Или покажите меня издали, что со мной все в порядке, а к нему я не пойду-у-у…

— Вот еще ерунда, — сердито возразил Макс. Вот так семейка! Вот так родственные отношения, когда сестра боится брата больше, чем похитителей! — Не имеет права убивать ни тебя, ни кого-то другого. Кстати, тебя-то за что убивать?

— За то… за то, что дала себя захватить…

— Вот еще! Это с каждым случиться может.

— Но я сама с тобой пошла. Сама ведь, дурища!

— А мы никому не скажем. Это будут конспиративные сведения.

— Он все равно разузнает…

— А вот разузнать мы ему, Зой, не дадим. Будь уверена: в ближайшие десять лет твой брательник будет очень занят. Ему будет просто не до того, чтобы расследовать твои увлечения.

Зоя расправила спину, облокотилась на колени, устремив тоскливый взор, надо полагать, в будущее. Будущее сулило ей невеселую альтернативу: либо Сергей Логинов на свободе — либо Сергей Логинов в тюрьме. И тот, и другой вариант не сулил ничего светлого. Макс, окончательно сварившийся в бульоне своей жалости, осторожно вынул из ее слабой белой руки ребристый советский стакан и собирался уж незаметно ретироваться, оставив ее обсасывать печальные виды грядущих поражений в одиночестве.

Неожиданно, распрямившись, как сжатая пружина, Зоя бросилась Максу на грудь. Точнее, стоило бы сказать, что она набросилась на грудь оторопевшего Макса., вцепясь в нее требовательными ногтями:

— Значит, ты все выдумал, что ли? Что мы — особенные, что мы должны держаться вместе? Ничего ты, гад такой ползучий, в нутре своем поганом не чувствовал, когда мне удовольствие доставлял?

— Зой, обижаешь! — отрывая от себя Зою, искренне возмутился Макс. — Мне это по правде нравится! Ну порка, связывание и все такое. А с тобой я, честное пионерское, — «пионерское» ему навеяла обстановка пафнутьевской виллы, — просто угорел. Я и раньше захаживал в Интернете на сайты всякие, соответствующей тематики, но по-настоящему это у меня впервые. Можно сказать, мы друг друга лишили девственности… в определенном смысле…

Как ни странно, именно в этот момент между ними пронеслось и задержалось некое дружеское чувство. Они сидели на растерзанной, облитой водой кровати бок о бок, не как любовники (тем более ссорящиеся любовники), а как старые знакомые, предаваясь откровенной беседе.

— Сам не знаю, откуда это у меня? — вслух анализировал свою психику Макс. — Родители стопроцентно нормальные, никогда меня пальцем не трогали…

— А меня отец чуть не до последнего класса школы ремнем лупил, — исповедовалась Зоя. — У меня уж грудь вот такая выросла, а он меня, взрослую девку, ремнем. У нас в Староминской это запросто… И все равно непонятно: откуда что берется? Вроде многих лупят, а такого, как со мной, с ними не случилось… ну чтоб хотелось этого с мужчиной попробовать…

— Денис считает, мой садизм — это из-за того, что я толстый и для женщин непривлекательный…

— Это ты-то непривлекательный, Максимушка? А кто ж тогда привлекательный? Статный, рост высокий, грудь широкая… За тобой бабы должны табунами бегать! Я как тебя в ресторане увидала, враз на тебя глаз положила. Думала: костьми лягу, но хоть на часок будет он мой!

— Это ты мне льстишь, Зой. — Макса смутило столь откровенное проявление чувства. — Это ты, как Снежная королева, красивая. А я лохматый, жирный, неаккуратный. Вечно жую что под руку попадется. Орехи там, сухарики, гамбургеры, пирожки… Сам понимаю, что это со стороны противно выглядит, а все равно, хоть убейся, целыми днями жую и ничего не могу с тобой поделать.

— Мне не противно, — горячо заверила Зоя. — Все ты выдумываешь. Как же это мужику не есть? Откуда ж тогда силу взять?

Словно подтверждая то, что прикосновение к толстому, лохматому, вечно что-то жующему Максу ей не противно, Зоя взяла его за руку, невероятно нежным и проникновенным жестом, и приложила его ладонь к своей груди.

— А, все равно пропадать! Максимчик, пойдем в зал? А? Ты ведь не против?

— Для тебя, Зой, — галантно пообещал Макс, — всегда пожалуйста.

Сказать о скрытой камере у него не хватило духа. Пленка была уже смонтирована и ушла к адресату. Впрочем, никто его к такому разоблачению и не принуждал. К счастью. Что бы там ни утверждали специалисты по сексу, избыток откровенности частенько вредит отношениям между партнерами…

25 февраля, 05.30. Сергей Логинов

Начался дождь. Как раз в тот момент, когда его меньше всего ждали, из конденсировавшихся над Сочи уже в течение суток серых, насыщенных влагой туч он пролился: закапал по бетонным и каменным дорожкам, из белых превращая их в черные, усеивал сквозистым пунктиром стекла, нежно постукивал по подоконнику. Не свирепый весенний ливень — дождь тихий, не громогласный, умиротворенный. Под такой дождь отрадно спать, завернувшись в теплое одеяло, чтобы он всю ночь до утра нашептывал умиротворяющие сны.

Однако, как ни старался этот кроткий весенний дождь, даже он не сумел успокоить Сергея Логинова. После просмотра кассеты, да еще после того, как он что-то мямлил в ответ Кроту (тот обещал перезвонить позже), невозможно было лечь спать. Сонный, отягощенный ночью мозг не в состоянии был трезво оценивать ситуацию, заставлял совершать ошибки; точнее, Логинов больше не знал, насколько ошибочно решение, которое он принимает. А раньше знал — догадывался верхним звериным чутьем; потому и выигрывал… Первым делом он позвонил Зое. Вялый разбуженный Барсуков, как и следовало ожидать, не забил панику, обнаружив, что жена не вернулась домой. Изучивший зятя Логинов с отвращением домыслил то, в чем не признался ему Барсуков: конечно, этот слизняк, эта улитка без панциря воспринимает отсутствие Зои как отдых. Наверное, сейчас же взялся марочки свои раскладывать, клиент дурдомовский! Все же напрасно Зоя его так задрессировала: можно было бы его привлечь к делу вызволения жены. А так — Барсуков только рад будет, если ее до смерти замучают… Не вдаваясь в объяснения, куда пропала Зоя и зачем понадобилось ее искать среди ночи, Логинов шваркнул трубку мимо рычага, и только истерическое попискивание коротких гудков заставило его привести телефон в исходное положение. Впрочем, тут же Логинов принялся названивать родителям в станицу Староминская. Станица Староминская не отвечала. Логиновский мозг шипел и жарился на сковородке самых страшных предположений.

— Шнурок! — окликнул он, точно пса, и Шнурок уже был тут как тут, поглядывал преданными глазами на Зубра. Насколько Степа предан ему на самом деле? Зубр всегда был в почете у братвы, потому что Зубр — это сила. Но каково придется ему, когда он обнажит свою слабость? Когда окажется, что он — всего лишь человек, по-человечески переживающий за своих родственников?

— Что, Сергей Матвеич?

— Поедешь к моим родителям. Если они там, берешь их и перевозишь сюда. Если нет… — На этот случай Логинов никаких действий со стороны Шнурка изобрести не мог и потому замялся.

— Понял, Сергей Матвеич! — вывел его из затруднения Шнурок, отправляясь выполнять задание — аж пятки засверкали.

После его ухода дом обезмолвел. Только Логинов бесцельно бродил из комнаты в комнату, вспугивая тишину. Один раз, чтобы нарушить это тягостное молчание, он едва не включил видеомагнитофон, в который все еще была вставлена злополучная кассета, но буквально поймал себя за руку с пультом: это-то еще с какой стати — весь этот ужас заново смотреть? Вынув кассету, он, словно гигантское ядовитое насекомое, взял ее двумя пальцами и осторожно переместил за кровать. Осторожно — потому что еще понадобится. Он непременно пересмотрит ее, выявит все подробности, которые способны навести на след… Не сейчас. После. Сейчас он ничего не в силах сделать. Руки и ноги — совершеннейшие инструменты убийства — стали вялыми и, казалось, осклизлыми, как столовские разваренные макаронины.

Когда же это милиция так поступала — использовала воров в законе, чтобы их руками брать заложников? Зубр никогда не слыхал о таком. Это шло вразрез со всеми правилами. Где ваш гуманизм, ублюдки? Где ваши высокие принципы защиты законности? Милиция смухлевала. Она с поразительной наглостью поймала Зубра на тот крючок, на который он так любил ловить других, и теперь Логинов чувствовал себя так, словно очутился в новом, непривычном мире. Точнее, мир остался прежним, но устрашал кроющейся в нем зыбкостью. Зыбкости Логинов не терпел: он любил определенность. Больше всего он хотел, чтобы все вернулось на круги своя: милиция была бы «милицией, бандиты — бандитами, и каждые действуют своими методами, и все при деле. Не то что в эту страшную, шуршащую дождем и предположениями ночь…

«И нашли же, чем уязвить, сучары!» — сокрушался Зубр. Он не мог не признать, что уязвимое место выбрано с хирургической точностью: он и впрямь безумно любил и родителей, и сестру. Сравнивая силу чувства, сейчас он мог себе признаться, что Зоя значила для него больше, чем Белла, хотя и меньше, чем его шальные бабки — тоже как-никак женщины…

Отец, мать, Зоя в его глазах были ценнее, чем все прочие представители рода человеческого, в силу того, что они Логиновы, члены его семьи, а все остальные — нет. На втором, по степени близости, месте стояла просто родня, которую представлял собой Антошка Сапин. Законника Зубр по-своему любил, однако использовал напропалую, в отличие от родителей и Зои, которых следовало холить, лелеять и к опасным работам не привлекать. Третье место занимала братва, сотоварищи по «Хостинскому комплексу». Этих Зубр использовал, но не любил. За что их, спрашивается, любить? Вечно возбухали, дрались из-за своей доли, под него подкапывались. Если бы не рассчитывали на то, что он их вытащит или, по крайней мере, отомстит за них, выдали бы следствию с головой. Когда их посадили, в его сердце ничто не дрогнуло. Еще и подумал: «Пускай. Меньше народу — больше кислороду. Дайте время, я и без вас развернусь».

Червячок раскаяния пробрался в заскорузлую душу Логинова и, обосновавшись там, вгрызся в нее огненной головкой, как в яблоко, причиняя сосущую боль. Он всегда пренебрегал братвой, думал, что ему никто не нужен, что он — сильный, что он всего добьется один. И вот теперь он — один. По-настоящему один. И чего он добился? Не к кому обратиться за помощью. Некому пожаловаться. Он — сильный, он действительно самый сильный среди тех, кто на свободе. Но когда его силы оказалось недостаточно, чтобы справиться с внезапно надвинувшейся бедой, он оказался слабей самого слабого.

За тягостными размышлениями Сергей Логинов не заметил, как подступил к окнам ранний рассвет. Дождь кончился, но тучи не рассосались, Степана не было. Где он? Где бы ни был, неужели не может позвонить? Все попытки выйти на связь с ним или с родителями закончились неудачей. За эту ночь Логинов потерял, наверное, в весе не менее пятисот граммов: душевное состояние у него всегда отражалось на физическом. Как-то сразу и вдруг он утратил свою напускную спортсменистую молодцеватость: под

крохотными стальными глазами отвисли синеватые мешки, в пальцы пробралась дрожь. С видом человека, которому нечего терять, он снова включил видеомагнитофон и вставил кассету, которая и впрямь оказалась кассетой-убийцей, почище чем в том японском фильме, потому что любой, самый неприятный, ужастик — это выдумка, а здесь кошмар свил гнездо в реальности. Смотрел внимательно, впивался глазами в экран, вот только звук убрал напрочь — Зоин крик резал без ножа. Стена, на фоне которой игралась вся душераздирающая сцена, была завешена дерюгой, с нее свисали другие орудия пыток. Палач был Логинову незнаком: в Сочи он не припоминает никого, до такой степени толстого. Постойте… что-то мелькнуло… не само воспоминание, а его отголосок… Ну? Ну? Логинов, забросив удочку, тянул ее, отяжелевшую, отчаянно мотавшуюся из стороны в сторону. Толстяк… может, на площади… или возле гостиницы… или в ресторане… Вот-вот должна была блеснуть чешуя добычи — крупной или мелкой рыбины, это все равно, Зубр был бы рад и исполнителю, через него он вышел бы на то место, где они держат Зою… Нет, сорвалось! Сергей Логинов раздосадованно потер лоб, покрытый холодным потом изнеможения. Палач мог и замаскироваться, подложить подушку под балахон. Не исключено, что Логинов неоднократно встречался с ним, когда он был тонким и стройным.

День медленно, однако неотвратимо вступал в свои права. Сквозь разрыв облаков скромно выглянуло солнце, чтобы опять спрятаться. В тишине четко, словно метроном ленинградской блокады, тикали настенные часы. Время работало против Логинова. Пока он тут разбирался в своем одиночестве, пытался вычислить место и исполнителя, он терял людей — последних, которые у него еще оставались.

По всей видимости, Зубр потерял уже невозвратно Степу Шнурка, продолжал терять сестру и родителей. Терять… Со дна взбаламученной памяти поднялась строчка песни про князя Романа, которую любила напевать их с Зоей покойная бабушка, хлопоча по хозяйству. Старинная песня, не больно-то понятная, но зловещая. «Князь Роман жену терял, терял-терзал, во реку бросал, во ту реку во Смородину…» А дальше, помнится, дочь князя находит отрубленную руку княгини с фамильным перстнем и догадывается, что отец убил мать. В этой песне «терять» значило «кончать» — прилично выражаясь, «убить». Бабушка частенько употребляла чудные, несовременные слова или современные, но в каком-то другом, доступном только ей одной смысле. Хренотень полная, и чего это ему на ум взбрело? Выходит, по-старинному, на бабушкином языке, это не он теряет своих родных, а теряют их те, кто их сейчас убивает? Неправда, чушь! Или все правда, и это он — убийца? Ведь это он во всем виноват, их захватили, чтобы повлиять на него… Непривычные мысли плясали, заскакивали одна за другую. Как только зазвонил телефон, Логинов сорвал трубку, не задумываясь, кто бы это мог быть, и чуть не зарыдал от счастья, услышав, что звонит Крот.

— Ну как, сохатый, надумал с заложниками расставаться? Ах да, совсем забыл: не сохатый, а Зубр. Один хрен, травоядное…

Разговор выдался недолгим. После него Логинов нажал на рычаг и немедленно позвонил по одному из старых номеров. Он мобилизовывал остатки своего войска.

— Это кто, Зубр? — неприветливо прохрипел в трубку давно знакомый голос. — Отстань от меня, Зубр. Когда по городу и пригороду навели шмон, я знаешь какую кучу в штаны наложил? Я с тобой больше не связываюсь.

— Бери брата, — перекрывая по-прежнему властным голосом весь этот жалкий лепет, приказал Логинов, — и быстро мне дуй по тому адресу, который я скажу.

— Да ты… Чего ты больно много о себе понимаешь? Да кто ты теперь такой?

— Я тебе покажу, кто я такой, — напряженно проговорил Логинов. — Может, влияния у меня убыло, но я — Зубр. И как Зубр я тебе говорю: приедешь, куда и когда скажу, и будешь мне делать, что скажу.

25 февраля, 09.55. Георгий Воронин

— Дедушка, — сказал Гарик, — по-моему, нас сегодня расстреляют.

Часы, за которыми узники привыкли следить, показывали половину четвертого утра, но это сонное спокойное время не соответствовало бурной деятельности, которая происходила над их головами. Можно было решить, что они перепутали день и ночь… Некоторое время Воронины думали, что их совсем оставили в покое, бросили: долго не кормили, перестали выносить ведро. Из длительного отсутствия звуков заложники сделали вывод, что дом пуст, и попытались взломать дверь, но с их истощенными силами и отсутствием инструментов попытки оказались напрасными. Потом в дом кто-то вернулся — прежние люди или нет, они не знали и некоторое время сидели тихо, как полевые мыши, прислушиваясь, кто там: спасители или убийцы? Потом Гарика обдало холодом, потому что из потока невнятных полуграмотных слов, которыми обменивались, перебивая один другого, похитители, на него выпрыгнуло страшное, неотвратимое слово: «кончать». Так сказал один, и согласно повторил другой: «Кончать, все кончать!»

— Глупости, Гарик, — откликнулся Семен Валерьянович. Он сидел, прижавшись к стене, чувствуя себя моллюском, у которого нет в жизни никаких целей, у которого нет совершенно никаких чувств, и потому ему все равно, даже если его сейчас съедят. Когда будут есть, это, конечно, будет больно, но, с другой стороны, никуда не денешься, так что зачем это сейчас обсуждать? Смерть с пулей в груди ничуть не отличается от смерти в больничной реанимации, а значит, не так уж это и страшно. Одно из чувств его все же не покинуло: ему было жаль внука, которого он пытался успокоить по мере своих невеликих сил. — Почему ты так подумал?

— Он сказал «кончать», — объяснил Гарик. — Ты меня ругал за уголовный язык, а ведь это полезно — знать язык, на котором говорят бандиты. «Кончать» — по-ихнему значит «убить».

— Надо говорить «по-их» или на «их языке». Только необразованные люди говорят «по-ихнему».

Гарик попытался улыбнуться, но не смог. Дедушка по-прежнему его поправляет, хотя какое теперь может иметь значение, правильно или неправильно выражается Гарик! Необразованный? Но он уже не станет образованным человеком. Никогда. Никогда? Он хотел заплакать, хотел выкрикнуть что-то громкое, все равно что, свой протест против того, чтобы умирать сейчас, вот сейчас, когда у него было столько дел, столько забот, столько друзей, столько неуслышанной музыки, и еще он хотел научиться играть в теннис — можно было кричать до самого вечера, или сколько там остается времени до расстрела. Но все это запеклось где-то внутри свинцовой тяжестью. Там же, где и слезы. Плакать можно из-за двойки или ссоры с родителями; плакать можно, когда есть надежда, что тебя пожалеют и все исправится. Когда нет надежды, слез тоже нет. Совсем не из-за того, что Гарик такой бесстрашный; наоборот, он не может плакать из-за того, что он такой непроходимый трус. Как хорошо, что об этом никто не узнает.

Семен Валерьянович думал о другом. Внук сказал «расстреляют». Должно быть, в нем ожили давние книжные представления о том, что героев, попавших в плен, обязательно расстреливают. Но они — не герои, а жизнь — не книга. Если их действительно собираются убивать, значит, Валерий окончательно разорвал переговоры с бандитами, а следовательно, они обозлены и постараются убить их таким способом, чтобы причинить ему максимальную боль. Могут еще заснять их последние страдания на кинопленку и передать мэру Воронину… У Семена Валерьяновича так разболелось сердце, что ему показалось, до уготованной ему похитителями смерти он не доживет: ишемическая болезнь сердца — давний враг, но, оказывается, она может стать и союзником. Но как же Гарик? Дедушка не имеет права бросить внука, постыдно дезертировать в свою легкую смерть. Они должны быть рядом, поддерживать друг друга… если будет можно. Если это получится…

Слыша спускающиеся по лестнице шаги, Семен Валерьянович обнял внука: тот был непривычно неподатливый, жесткий, словно каменный, не поддавался на ласку, словно ему уже не хотелось родственного, человеческого участия. Долго скребли, тянули неподдающийся засов. Прямо в них уперлись дула автоматов. «Все-таки пожалели… легкая смерть», — подумал Семен Валерьянович и зажмурил глаза, чувствуя, что он сейчас закричит, испугает внука, хотя, если им суждено уйти из жизни вместе, это не играет никакой роли…

— Выходите, — слышал он и не понимал, как будто дни, проведенные вдали от общества людей, отучили его понимать любую речь, кроме речи внука, а может быть, непонимание объяснялось тем, что он не ожидал услышать именно это. Значит, не застрелят… По крайней мере, не здесь… Ожидание тяжелой смерти снова навалилось на его старчески сгорбленную спину.

Но по крайней мере, перед смертью они выйдут на свежий воздух — не исключено, если повезет, даже увидят солнце. Подвал — неудачное место для смерти; правда, жить в нем еще хуже.

Поднимаясь по лестнице, дедушка и внук испытали головокружение: не от свежего воздуха, не от непривычной физической деятельности — на них всеми красками и звуками обрушился окружающий мир. Зелень деревьев казалась пронизывающей; ручка двери, вбиравшая солнечный луч, обыкновенная железная ручка, сверкала, как драгоценность из сказочного клада. Небосвод раздавливал своим величием.

Заложники щурились, цеплялись за стены. Если там, впереди, еще больший простор, этого вынести невозможно!

— Шевелитесь! — подталкивали заложников, что немногим ускоряло их движение. Есть предел у человеческих сил.

Впервые они увидели этот дом, где им выпало провести, наверное, самые напряженные и самые насыщенные страхом моменты жизни. Обычный двухэтажный каменный дом, с чердаком, с подвалом, с давно не беленными стенами, с прилегающим к нему садом, полным плодовых деревьев. Таких домов в Сочи — десятки, если не сотни. Они должны были ненавидеть, проклинать и этот дом, и этот подвал. Но в преддверии того последнего, что им предстояло, дом казался уютным и приветливым — казался прибежищем, защитой от смерти. Очевидно, их убьют: иначе им завязали бы снова глаза, чтобы они не сумели после опознать бандитское логово.

Гарик — подросток все-таки верил, что в этот раз ему удастся не умереть, — когда они поднимались из подвала, строил планы побега. И сейчас, еще не окончательно придя в себя, он не желал расстаться с этими планами и размышлял: так, во дворе бежать не получится, отсюда деваться некуда… Вот выведут нас за забор, тогда… Однако сразу за калиткой их ждала машина. Затиснутые на заднее сиденье между двумя сопровождающими (за рулем сидел третий), они лишены были возможности пошевельнуться, не то что сбежать. И все же мальчишеское воображение Гарика продолжало работать: как только остановятся, тогда… Он попытается бежать. Если не получится бежать, закричит. Если застрелят, пусть хоть так, в попытке получить свободу — по крайней мере, под направленным тебе в лоб дулом не придется стоять… Это была непрерывная игра, в которую он играл с собой и раньше. Строил варианты: вот если я завоюю первое место на городской олимпиаде по физике, вот если папа позволит мне пойти в поход, вот если я стану чемпионом мира по теннису… Но теперь игрой и не пахло, все было жутко всерьез — настолько всерьез, что отнимались руки и ноги, стоило представить, как он выскакивает из машины, бежит, разрывающий звук выстрела, пуля, летящая ему вслед… Нет, он не сможет! Лучше он ничего не станет делать, погибнет так погибнет! Но разве это лучше? Нет, он не хочет погибать никак, никак! Слезы все-таки просачивались по каплям из души сквозь глаза, но не приносили облегчения.

Он напрягся, когда появилась возможность реализовать свой план: примерно после получаса езды машина притормозила, дав возможность одному из сопровождающих, быстро открыв боковую дверь, выскочить на шоссе. Там, сдернув вязаную шапочку, которая прикрывала голову, не позволяя разглядеть лицо, бандит рывком очутился на обочине… что с ним произошло дальше, Гарик не видел: водитель дал по газам. Главная пакость, подстроенная судьбой, заключалась в том, что машину покинул бандит, сидевший рядом с Семеном Валерьяновичем, а не рядом с Гариком. Не перепрыгивать же было через дедушку! Да все равно не получилось бы… И все-таки Гарик сожалел об упущенном шансе и мысленно повторял: «Если бы рядом со мной… да я бы запросто… я бы…»

В голове Семена Валерьяновича кипело варево из других дум. Только при свете дня он рассмотрел, насколько они с внуком грязны, по контрасту со свежим весенним воздухом ощутил исходящий от них запах подвала, питания недоброкачественной пищей, соседства с гнусным ведром, и забытое чувство опрятности всколыхнулось в старом человеке. Он косо улыбнулся, удивив рядом сидящего надсмотрщика, — улыбнулся мысли, что в преддверии смерти его способны волновать такие мелочи. Оказывается, способны! Он никогда не понимал старушек, которые загодя припасают одежду, в которой их положат в гроб, посмеивался над этим сомнительным удовольствием заранее полюбоваться на свои белые тапочки, а вот теперь разделял их стремление выглядеть после смерти пристойно. Хотя бы пристойно, не говоря о величии и красоте, которых у него при жизни не было, и было бы чересчур самонадеянно желать достигнуть их после смерти. Он лежит в гробу с белой обивкой, в черном костюме, вокруг скорбящие родственники… Не беспокойся, Сеня, у вас с Гариком не будет гробов. Судя по тому, что машина удаляется от Сочи в сторону Дагомыса, вас закопают где-нибудь на лоне природы, и далеко не сразу случайный прохожий найдет ваши неопознанные тела. А к тому времени от тел будет так смердеть, что этот запах скроет в себе запах позорного подвала, в котором их держали, точно животных в клетке. Люди — людей.

От какой мелочи зависит жизнь человеческая! Все началось с поездки на теннисный корт, а закончится… так, как закончится.

Машина, попетляв, остановилась вблизи небольшого леска. Там их уже поджидала группа людей, которых Семен Валерьянович не захотел рассматривать. Перед смертью он не собирался видеть чужие, ненавистные лица. Он будет представлять лицо Ларисы, какой она была в двадцать два года, когда они вдвоем ходили на танцы и он оберегал ее от хулиганов, провожая домой. Еще он должен успеть взглянуть в лицо внука. Они удивительно сблизились, объединенные совместными злоключениями, жаль, что это ни к чему не привело и что теперь надо расставаться. Они часто ссорились — это напрасно, это оттого, что были напряжены; нужно попросить у него прощения. А пока Семен Валерьянович смотрел себе под ноги — под свои заплетающиеся ноги. Там сплетались растения, кишела насекомая жизнь. О ты, земля, которая меня сейчас примешь…

Гарик все-таки закричал. Но закричал совсем не то, что собирался: не «помогите», не «убийцы», не…

— Папа!

Семен Валерьянович поднял голову и взглянул наконец перед собой. Врачи давно призывали его избегать всяческих волнений: для сердечников несут опасность любые сильные эмоции, как горе, так и радость. Но той эмоции, которая сейчас нахлынула на него, он не желал противостоять. И если ему суждено умереть сейчас, разве не лучше умереть от радости, чем от пули?

— Валера! — закричал он тоже, под стать внуку. — Родненькие, мы живы! Мы здесь!

25 февраля, 08.30. Галина Романова

Однако требуется объяснить, каким образом Сергей Логинов по кличке Зубр так отменно договорился с органами правосудия, что пожелал расстаться с заложниками. Разгадка нетрудна: будучи законопослушным гражданином, Сергей Логинов обратился в милицию, умоляя защитить его от страшного уголовника Крота! В милиции переадресовали его прямиком к прибывшим из Москвы работникам МВД. На переднем крае борьбы оказалась, как всегда, Галя Романова, с ее умением внушать полное и безоговорочное доверие преступникам. Досконально осведомленная о хитроумной комбинации глориевцев Галя едва сдерживалась, чтобы не прыснуть со смеху, и единственное, что позволяло ей сдержаться, — воспитанный за годы службы профессионализм.

— Сергей Матвеевич, — покусывая губу, задавала она мало относящиеся к делу вопросы, — вы уверены, что на пленке изображена именно ваша сестра?

— А кто ж еще? Что я, своей сестры не узнаю? Или, по-вашему, это хренов фотомонтаж?

— О фотомонтаже никто вам не говорит, но вы уверены, что вы узнаете свою сестру?

— Узнаю, а как же. Запишите там у себя. И переходите, в конце концов, к делу! Хватит лясы точить! Я, между прочим, гражданин Российской Федерации, я, если хотите знать, вас всех на свои налоги содержу.

Галя оставила без внимания грубый выпад.

— Перехожу к делу, Сергей Матвеевич. После того как вы совершенно точно узнали свою сестру Зою Матвеевну Барсукову, я должна спросить: узнаете ли вы изображенных на этих фотографиях людей?

Веером, как в смертельном пасьянсе, Галя раскинула перед Логиновым на казенном столе фотографии, казалось, одного и того же лица. На одних оно было с бородой, на других — безбородое, однако черты так четко совпадали, как бывает, казалось бы, лишь у кровных родственников. Но эти двое кровными родственниками не были… Логинов невольно отодвинулся, даже, пожалуй, отшатнулся, узнавая.

— Сергей Матвеевич, — голос Гали остался таким же вежливым, без малейшего напора, — где здесь ваш двоюродный брат Антон Сапин, а где убитый вами тренер Никита Михайлов?

Идея найти и сопоставить случайные фотографии Михайлова и Сапина оказалась блестящей! Из сопоставления этих двух лиц возникало что-то, что и заставило Логинова почувствовать, что игра проиграна.

— Как вычислили?

— Я была в него влюблена. Пусть даже очень давно — лицо, которое женщина любила, она никогда не забывает.

Логинов смотрел то на Галю, то на Сапина-Ми-хайлова, двуединого и такого разного в своих двух вариантах одинаково вылепленного лица. И снова на Галю… Гале показалось, что он сейчас упадет в обморок или просто заснет.

— Сергей Матвеевич! Сергей Матвеевич, не отключайтесь, вы нам нужны! Чтобы спасти сестру, вы должны действовать очень быстро!

— Это что же такое! — прорвался наконец возмущением подавляемый страх. — Следаки паршивые, до чего дошли, заложников забирают! Это что же за страна, где полицейские действуют, как бандиты?

«А кто, по-вашему, довел до такого состояния и полицейских, и страну?» — собиралась язвительно спросить Галя, но решила не перегибать палку и молча переждала взрыв бандитского негодования. Такие люди очень не любят, чтобы с ними поступали так, как они поступают с другими. Очень.

— Сергей Матвеевич, хватит валять дурака.

— Я ни в чем не сознаюсь! Я на это дело не подписывался!

— А ваша сестра, Семен Матвеевич?

— Отдайте сестру, тогда скажу. Все скажу!

— Хорошо, тогда обмен?

— Обмен!

Дальше нельзя было действовать без участия «Глории». Чтобы уточнить условия, Галя вышла из комнаты, препоручив Логинова надзору двух милиционеров. Однако он не пытался бы убежать: это было не в его интересах. Неизвестно, какие мысли варились в его голове, однако, пока Галина Романова отсутствовала, Логинов перебирал и пересматривал фотографии Сапина и Михайлова. Путал их, ошибался, снова смотрел. Будто эти двое должны были ему подсказать: где именно он допустил ошибку?

25 февраля, 10.31. Зоя Барсукова

Если для Гарика и Семена Валерьяновича Воронина освобождение было моментом, исполненным звенящего ослепительного счастья, о Зое Барсуковой того же самого сказать было нельзя. По сравнению с ними — грязными, похудевшими, изнуренными, но сияющими — она, в своих фирменных и очень недешевых одежках, судя по унылому лицу, представлялась узницей концлагеря. Может быть, комфортабельного, но в других отношениях крайне сурового. А может быть, ее удручал перевод в другой концлагерь, который окажется хуже прежнего. Во всяком случае, выйдя из машины все в том же лесочке, подходящем для бандитских стрелок, Зоя не поспешила броситься на шею любимому брату, а двигалась медленно, еле переставляя ноги.

С ней из машины вышли Коля Щербак и Макс. Макс поддерживал Зою под руку — не как галантный кавалер, скорее как внимательный санитар. Вялой полуулыбкой, обращенной к бывшему возлюбленному, Зоя выразила благодарность за поддержку. Макс качнул бородой в знак того, что благодарность принял. В сущности, он ничем не был обязан ей. И уж тем более ни в чем перед ней не виноват.

На мышином, еще сильней, чем обычно, побелевшем лице Сергея Логинова читалась подавленность пополам с тревогой.

— Зоя! — издали крикнул он. — Сестренка! Ну ты как?

Макс мельком отметил, что, независимо от того, что там себе вообразила Зоя, убивать сестру Логинов не собирался. Видел в ней жертву, и только жертву. Опозоренную, избитую, запуганную. Неудивительно, после такой красочной пленки! В ближайшем времени Зое предстоит выяснить кое-что весьма интересное: неожиданно для себя она блеснула в главной роли одного примечательного фильма…

— Сестренка! — Слова душили Логинова. — Да я за тебя… Да мы им горла рвать будем! Я этому беспределыцику собственноручно горло перегрызу!

«А все-таки что-то хорошее в этом человеке задержалось, — подумал Макс. — Например, привязанность к сестре…» И тут же себя оборвал: разве это — по-настоящему, по-челавечески хорошее? Близких по крови иногда любят и звери: такого рода тесные связи соединяют волчью стаю. Заботиться о кровных родственниках нужно, но этого мало. Человека отличает способность чувствовать боль других, совершенно посторонних людей и не делать их боль, кровь, смерть фундаментом своего благополучия. По крайней мере, должна отличать…

— Никому ты горло не перервешь, Зубр, — хмуро бросил милиционер из сочинского угро. — Теперь тебе зубы подпилят, будь спокоен. Или не зубы, а какой там у зубров главный орган нападения? Копыта? Рога?

— Вот-вот, — белозубо ухмыляясь, подхватил его напарник, — рога и копыта. Остались от козлика рожки до ножки…

Логинов, осторожно обнимая за плечи сестру, послал в сторону тех, кто рискнул осмеивать его падшее зубровое величие, взгляд, острый, как нож, который входит под ребра, точно в масло. Особого впечатления это не произвело. Дни охотничьего домика в Сочи навсегда миновали.

25 февраля, 11.02. Сергей Логинов

Зоя напрасно боялась, что в разговоре с глазу на глаз Сергей быстро вычислит, что пытки, которые она претерпевала от подручных великого и ужасного Крота, никакими пытками не были и совершались с ее полного согласия. Дав удостовериться, что Зоя жива, здорова и относительно цела (хотя, возможно, вид ее ягодиц ранил бы сердца особенно чувствительных судмедэкспертов), Логинова повлекли на допрос. Выдачи заложников было недостаточно, чтобы отпустить этого теневого босса сочинской мафии с миром: накопленного против него материала, включая показания Вендицкой и Садовник, включая данные прослушивания телефонных переговоров с Сапиным, включая… еще прорву всякой всячины, хватало, чтобы похоронить Зубра под этой надгробной плитой или, по крайней мере, присоединить его к его хостинским подельникам. Но прежде чем сажать человека в СИЗО, гуманность требует дать ему высказаться, и Галя Романова с азартом щенка, треплющего острыми мелкими зубками дырявую тапку, вцепилась в Сергея Логинова, рассчитывая по горячим следам добиться от него чистосердечного признания.

В состав целей Логинова чистосердечное признание не входило. Он уже сообразил, что его обложили со всех сторон, что похищение сестры для обмена на заложников было дополнительным штрихом мастера. Но помогать другим топить себя он не собирался. В официальном строгом кабинете, где в воздухе витал неуловимый запах мест исполнения наказаний, Сергей Логинов замкнулся в себе, вырабатывая новую стратегию, а потом перешел в атаку. «Лучший способ защиты — нападение» — это он где-то слышал. Вряд ли читал: Логинов в жизни не читал ничего, кроме учебников и газеты «Спорт». Но как бы то ни было, рекомендация всплыла в его голове и послужила руководством к действию.

— Да, я захватывал Ворониных! — закричал он на Галю, которая терпеливо пережидала прилив его гнева. — Мэр меня обидел, вот я и отомстил. Мне деньги не нужны были, я вернул бы ему деньги, а он со мной вот как! Вы со мной — вот как! Родных в обмен на родных! Кому ж тогда верить, а? Зачем тогда жить?

Не шибко-то умная стратегия, но на выработку другой времени не было. Логинов вообще чувствовал себя так, словно у него отшибло половину умственных способностей, а оставшаяся половина никак не хотела приходить своему владельцу на помощь.

В это время зазвонил телефон. Галя схватила трубку и молча, без единого звука, выслушала сообщение. Потрясла головой, словно в ухо ей набралась вода.

Гале только что сообщили неожиданную весть: Сапин вторично средь бела дня ускользнул из-под надзора. Как это ему удалось, никто так и не понял, а менее всех понял молоденький оперативник Нечитайло, которому поручено было наблюдать за домом тренера Михайлова, а особенно не выпускать из-под контроля занимавшего дом Антона Сапина по кличке Законник. Нечитайло видел, как из калитки Михайловского дома вывели и усадили в машину шатающихся, точно узники концлагеря, старика и подростка; с ними был Сапин. Сочинский опер подумал еще, что не иначе как старик и мальчик — родственники мэра Воронина, которых весь город ищет, но распоряжения вмешиваться ему никто не давал, и он не вмешался, только связался с начальством и сообщил. Начальство само было в курсе и, значит, обязано было за всем проследить, а следовательно, Нечитайло никому не был обязан ловить киллера, и с него взятки гладки.

Те, кто подводил впоследствии итоги и разбирал ошибки, рассчитали, что Сапина, скорее всего, высадили по дороге. Виновато опять было сочинское утро. Но что теперь разбирать, кто прав, кто виноват? Главная беда заключалась в том, что Грязнов и Турецкий, уверенные в том, что Сапин непременно будет взят, оставались беззащитны. И Галя срочно пыталась сообразить, как действовать дальше.

— Кто вам нужен, Михайлов? — бушевал Логинов. — Получите вашего Михайлова, не беспокойтесь.

— Тело Михайлова для нас интереса не представляет, — сказала Галя. — Мы знаем, где вы его зарыли, не это важно сейчас. Где ваш двоюродный брат?

Логинов отупело раскачивался, уставясь на носки своих ботинок.

— Где ваш двоюродный брат, киллер «Хостинского комплекса» Антон Сапин? Где и когда он должен убить Турецкого и Грязнова?

— Что за ерунду вы говорите? Кого… где убить…

— Серге-ей Матвеевич! — Намеренно разыгрываемая глупость даже терпеливую Галю Романову начинала выводить из себя. — Мы прослушивали ваши переговоры! Мы знаем, что Законник должен исполнить приговор воровской сходки! Ну? Не притворяйтесь!

25 февраля, 11.05. Александр Турецкий

Ясное небо своей синевой соответствовало тонкому намеку на лето. Белые самолеты на его фоне виделись чистыми и такими свежими, словно пахли не керосиновым топливом, а свежевыстиранным бельем. Александр Борисович Турецкий и Вячеслав Иванович Грязнов в аэропорту города Адлера посматривали на часы в ожидании самолета, который должен был доставить к ним заместителя генерального прокурора Константина Дмитриевича Меркулова. В ожидании Кости они не скучали: хватили по кружечке пивка в буфете, пошатались по аэропорту, дающему столько материала для наблюдений приметливому человеку… И сразу заметили, как давно не обращали они внимания на цвет неба, как давно не веселила их сердца белизна воздушных кораблей.

— Что у нас сегодня, — недоумевал Станислав Вешняков, — праздник какой-то, что ли? Двадцать третье февраля вроде как позади, если бы Восьмое марта было — мимозой бы торговали…

— Забирай выше! — подмигнул недогадливому

Стасу Вячеслав Грязнов. — Сегодня у нас такой праздник, что лучше не бывает. Одним ударным броском захватим Зубра и Законника. Но вначале заложников у него отнимем.

Вешняков солидно кивнул. Согласно своей должности он находился в курсе текущих проблем, хотя отдельные подробности были ему неизвестны.

— Избавитесь, стало быть, от дамоклова меча?

— Что-что? — удивился Турецкий.

— Ну как же? Помню, как над вами этот Сапин висел, жить не давал. Отложенное-то убийство — неспокойная штука… А вот теперь, стало быть, дух переведете.

— Уже давно перевели, — блаженно ответил Турецкий. — Сапин у нас все это время был под наблюдением. А теперь и подавно никуда от нас не денется. Сейчас, должно быть, наши ребята его уже водворяют под белы руки в его прежнюю камеру. Встреча друзей!

— Там его прикончат, — обеспокоился Слава Грязнов. — Он же задания воровской сходки не выполнил! У них с этими делами строго. Один Масленников чего стоит! Он Законнику почище Хрущева покажет кузькину мать.

— А ты поменьше за него волнуйся, — утешил его Вешняков. — Это уж дело охраны. Предупрежу, чтобы проследили, или посажу в одиночку твоего Сапина. Никуда не денется. Скажи спасибо, что за себя больше волноваться не надо.

Грязнов и не волновался. Мыслями он перенесся по воздуху в Москву. Конечно, ранняя весна и все такое — это прекрасно, но как-то не для него, не по-грязновски. Он — типичный русачок, житель средней полосы. Субтропики для него — все равно что праздничный торт: вкусно, красиво, но много не съешь, а каждый день питаться тортами и подавно не станешь. Ему бы из этого преждевременного тепла — в московский холод: ух, чтоб все косточки пробрало! Может, успел бы еще в эту зиму выбраться за город, побродить по застылому подмосковному насту на лыжах… Лыжами Вячеслав Иванович в своей жизни пользовался не чаще, чем пастор Шлаг из «Семнадцати мгновений весны», но почему-то сейчас образ московской идиллии воплощался для него именно в лыжах.

Наверное, погода была здесь ни при чем. Все обстояло проще: Славе Грязнову до смерти надоели бандиты «Хостинского комплекса», и он стремился поскорее развязаться с ними. Сперва прикончить эту гидру, у которой, что ни день, отрастают все новые и новые головы, а потом — на покой, в Москву. То, что в Москве лично ему спокойствия ждать не приходится, как-то ускользало из виду…

Александр Борисович Турецкий то и дело поглядывал на часы.

— Самолет задерживается, — посетовал он. — Эх, не здесь надо мне быть, а там, в Сочи, с нашими ребятами…

— Ребята и без нас справятся, — сказал Слава, но как-то неуверенно и тут же, противореча себе, добавил: — А все-таки лишняя голова никогда не помешает… Я имею в виду, голова никогда не лишняя… Короче, я тоже за них переживаю.

— Чего уж так переживать? — искренне пытался утешить их Станислав Иванович. — Недолго нам в аэропорту осталось крутиться. Встретим Константин Дмитрича, сядем в мою машину, дела наши адлерские уладим — и сейчас же домой, в Сочи…

Скромный черный автомобиль, принадлежащий Вешнякову, ждал на стоянке, когда он сможет доставить в Сочи Константина Меркулова и встречающих.

25 февраля, 11.06. Антон Сапин

В аэропортах особенно заметен переживаемый нашей планетой демографический взрыв: в любое время суток не редеет здесь толпа. Пассажиры, встречающие и провожающие, сталкиваясь, суетясь, громогласно доказывая что-то служащим аэропорта или с выражением скуки ожидания обосновавшись в одном из кресел, при этом не выпуская из-под руки багаж, — привычная картина! На кого-то она навевает уныние, предвещая холодный и безличный мир будущего, кого-то, наоборот, бодрит, с подмигиваньем намекая на неизведанность приключений, которые ждут впереди. А возможно, именно здесь, на перевалочном пункте между землей и воздушной сферой, судьба подготовила для вас случайную встречу, которая перевернет всю вашу жизнь.

Необычный человек занимал красное пластмассовое кресло в третьем ряду зала ожидания адлерского аэропорта. Он не был похож на пассажира: эта публика обычно обвешана багажом, словно навьюченные ослы, а у него при себе имелся только маленький чемоданчик, совсем не подходящий для дальних поездок. Он не принадлежал к племени провожающих: проводив своих друзей и родственников, эти люди обычно сразу покидают аэропорт. И на встречающего похож не был: не прислушивался к объявлениям радиодиктора о производящих посадку самолетах, не поглядывал с тоскливым выражением на часы. На вид ему можно было дать от тридцати до сорока: блондин с пушистой светло-русой бородой и вьющимися волосами. Зеленые брюки ладно облегают нижнюю часть тела, свитер и куртка не скрывают развитых мускулов. Мужчин такого склада иногда принимают за известных спортсменов; порой они таковыми и оказываются.

У бородатых людей труднее распознать выражение лица, чем у бритых, но даже неумелый физиономист сказал бы, что субъект со светлым чемоданчиком, закинувший ногу за ногу в красном пупырчатом аэропортовском кресле, напряжен. Спокоен, но напряжен. Такими бывают люди, которым предстоит выполнить трудную, но необходимую работу, после чего они будут свободны.

В кармане куртки зазвонил мобильный; одним движением человек в кресле выхватил телефон:

— Алло! Я. Начинаем?

— Ни в коем случае! — заклокотала трубка. — Антон, ты меня слышишь? Переигрываем! Все отменяется!

— Ты шо? — невозмутимо хрипнул в трубку Антон Сапин. — Ничего не отменяется. Я жду, шоб на кнопку нажать. Жмем или как?

— Никто ни на что не жмет! Повязали меня, понял? Чтобы спастись, надо, чтобы никаких взрывов! Надо… слышишь меня?

— Нет.

За этим необычным ответом последовала пауза, после которой Зубр продолжил — уже не так уверенно:

— Что «нет»? Антон, пойми, я тебе приказываю…

— Сто раз тебе повторять — не имеешь ты права мне приказывать! Кто мне приказывают, те в тюрьме запертые! Постановили они кончить следаков — значит, возьму и кончу. Дело-то на мази.

И, больше не слушая то, что еще хотел донести до него двоюродный брат, Антон Сапин отсоединил связь, после чего отключил мобильник и, подхватив свой немудреный багаж, зашагал прочь из зала ожидания — спеша и даже слегка подпрыгивая, как будто опаздывал на объявленный рейс. Теперь он совсем уподобился обычному пассажиру.

Мобильный телефон в современных условиях — важный механизм. Но куда важнее другой механизм, скрытый в чемоданчике. Долгими одинокими днями трудился над ним Антон Сапин. И послать это все к чертям собачьим по той причине, что у двоюродного братца заиграло очко? Не дождетесь!

…Отношения между братьями со стороны представлялись идиллическими, на самом же деле были весьма непросты. В отличие от тандема «Сергей Логинов — Зоя Барсукова», державшегося на слаженности мыслей и согласованности действий, отношения в паре «Сергей Логинов — Антон Сапин» напоминали двойные качели: один конец поднимается — другой опускается. С детства, с того первого момента, когда Матвей Логинов и его сестра Зинаида, в замужестве Сапина, познакомили своих отпрысков, Сергей и Антон ввели в обычай испытывать один другого на слабину. Помнится, началось их знакомство с того, что Антошка, тогда еще сущий клоп, снизу вверх поглядев на угрюмоватого Сергея наглыми голубыми глазенками грозы детского сада, ни с того ни с сего наклонил голову И боднул его макушкой в живот. Зинаида, закудахтав извинения, дернула чадо за рукав и закатила ему подзатыльник. Сергей стерпел удар в живот, зато когда взрослые оставили их в покое, удалившись пить чай и обсуждать имущественные вопросы, схватил Антона за шиворот и, как он ни сопротивлялся, забросил в самую гущину зарослей крапивы. Обстрекавшись, Антон поднял визг, и теперь уже Логинов-старший пришел восстанавливать справедливость и, к удовлетворению Зинаиды, отлупил строптивого сына ремнем. Сергей перенес экзекуцию молча, к восхищению Антошки: во как здорово его лупят, а он молчит! Настоящий герой! В этом он тотчас признался Сергею, заслужив его расположение. Так завязалась дружба…

Пятнадцать лет спустя после того детского испытания первый удар нанес Сергей, открыв Антону свою тайну: он — криминальный авторитет Сочи. Так зарабатывают на жизнь настоящие мужчины. Слабо Антону стать настоящим мужчиной? Или он предпочитает всю жизнь за «спасибо» от государства горбатиться, пока вследствие немощи его не выкинут на пенсионную помойку? Антон принял вызов: не слабо! Так завязалась совместная работа.

Недостаточно сообразительный и оборотистый, чтобы играть первую роль в «Хостинском комплексе», Антон мнил себя ничуть не ниже, а кое в чем даже выше Сергея. Как-никак он — Законник, и этим сказано все! Привыкнув действовать на изнаночной стороне жизни, Антон Сапин не утратил некоторых романтических представлений об уголовном мире, и слова «воровской закон» для него не были пустым звуком. Вор честен — по крайней мере, со своими, а чужие — они не люди, а лохи. Воровское братство — превыше всего. Задание воровской сходки надо выполнить — кровь из носа.

А что же Сергей — Зубр? Он ведь и внушал двоюродному брату эти понятия, воспитывая его в совершенном подчинении младшего старшему. Подзуживал, разжигал в нем честолюбие сперва начинающего, а затем опытного убийцы, вслух предполагая, что Законник не сумеет замочить того или другого лоха или авторитета, камнем лежащего на пути победного шествия «хостинцев». Законник рисковал, совершенствовался, создавал все условия для Сергея, который приобретал все больше влияния — и все больше денег… Значит, вот как повернулось? Значит, все попусту?1

А может, и впрямь все попусту? Может, плюнуть, не выполнять задание, которое, окольными путями, исходило от предателя Зубра? Может, не нужно все это? Плюнуть и пойти своей дорогой. А машинку выбросить где ни попадя, пусть на нее случайно кто-нибудь натолкнется и подымет крик о терроризме в Сочи. Сейчас ведь все сплошь бредят чеченскими террористами.

Ну уж нет! Приказ об убийстве исходит от Зубра, но сам по себе приказ правильный. И месть — это по правилам, это законно. В том, что законно, Сапин Логинова слушался и продолжает слушаться. А в том, что незаконно, повиноваться не станет. На-кася, выкуси! Зря он, что ли, столько сил и средств вбухал в машинку? Машинка существует, ее нельзя вернуть в небытие, она томится в ожидании тех, кому она обеспечит бесплатный проезд на тот свет. Зубр с ментами спутался, вообразил, что может в любой момент все отменить. А отменить-то. он ничего не может. Сильно много о себе понимает!

И, к удивлению спешащих на свой рейс пассажиров, отчебучив обеими руками вульгарный жест, означающий в доступном переводе «А пошли вы все!», Антон Сапин продолжил свой путь. Все с тем же запланированным чемоданчиком.

25 февраля, 11.10. Галина Романова

— Ничего не получилось, — растерянно опустил руку, в которой оставалась еще зажата трубка, Сергей Логинов. — Он меня не слушается.

— Действуйте, Сергей Матвеевич, — нажимала Галя. — Добейтесь, чтобы послушался, или предотвратите покушение другим способом.

— А-а, будьте вы прокляты! Есть у вас сердце или нет?

— О сердце раньше надо было задуматься, Сергей Матвеевич. Говорите быстро: где он? Как он собирается убить Грязнова и Турецкого?

— Взорвать. Мы договорились, что он подложит взрывчатку в тачку…

— В какую машину? Где?

— На аэродроме. Они ведь поехали встречать заместителя генпрокурора, точно? Мерку… Меркушина, так его фамилия? Нам об этом утка ваша подсадная рассказала…

«Резеда. Точно Резеда. Когда успел? Его же арестовали…» — хаотично, смятенно пронеслось в голове старшего лейтенанта Романовой.

— Меркулова. Дальше. — От волнения Гале передался пунктирный стиль.

— В вешняковскую тачку. Вешнякова знаете? Начальник ГУВД Сочи. Он с ними поехал. Тачку свою, как всегда, бросит без присмотра. В это время Антоша сунет туда нашу машинку… ну со взрывчаткой, радиоуправляемую, и станет наблюдать. Как только все они уберутся в тачку, раздастся взрыв.

Последнее Галя уже недослушала. Как молния, она бросилась звонить Вячеславу Ивановичу… Александру Борисовичу… ну хоть кому-нибудь! Откликнитесь! Вам срочно нужно узнать, что в машину садиться нельзя!

25 февраля, 11.07. Галина Романова

В ожидании Меркулова Грязнбв выудил из кармана мобильный телефон, чтобы проверить задание на сегодня. Человек, не слишком разбирающийся в технике, он питал к телефону сдержанное осторожное уважение, так и ожидая, что с минуты на минуту он сломается или выдаст какой-нибудь сложный фортель, который невозможно будет преодолеть.

— У тебя еще мобила работает? — удивился Стае Вешняков. — Выключи сейчас же.

— Зачем это? — обеспокоился Грязнов.

— Как зачем? — в свою очередь обалдел Вешняков. — Ты что, инструкций не читаешь? Между прочим, вблизи самолетов нужно включать особый режим, который отключает все сигналы. Иначе у тебя мобила на фиг подохнет.

— По-моему, — вмешался Турецкий, для которого мобильный телефон тоже в последнее время стал основным средством связи, — особый режим надо включать в самолете, а не вблизи самолета.

Но Вешняков с таким редкостным занудством настаивал на своем, что Грязнову и Турецкому начало казаться, что действительно так оно все и есть, что они собственными глазами читали о чем-то таком в инструкции, которую, если честно, невнимательно проглядели тотчас после приобретения мобильного телефона, чтобы потом забросить куда подальше.

— Я вам что, зла желаю? — распинался Вешняков.

Зла Станислав никому из сотрудников МВД и прокуратуры не желал, уж это как пить дать. Пожав плечами, Грязнов первым принялся тыкать указательным пальцем в мелкие клавиши, переходя на особый режим. Его примеру последовал Турецкий.

25 февраля, 11.15. Галина Романова

— Денис, никто не отвечает! — чуть не плакала Галя. В другое время она в сердцах выдала бы: «Что они гам все, умерли, что ли?» Сейчас это могло оказаться правдой, поэтому шутить так не стоило. Откровенно говоря, «чуть» выступало в качестве фигуры речи: слезные железы Гали уже были приведены в действие. Бывают ситуации, когда женщина остается женщиной, даже если она милиционер.

— Не реви! — приказал Денис таким, командным голосом, что старший лейтенант Романова застыла с полуоткрытым ртом, куда стремилась по щеке-крупная сверкающая, как улитка в солнечных лучах, слезища. — Что мобильники не отвечают, это ничего не значит. Летим их спасать.

— А если не спасем?

— Хоть Сапина захватим.

— Хо… рошо… — Слезища пересохла, чуть-чуть не достигнув пункта назначения. — А как это

«летим»?

— На вертолете. Запросто. Никогда не пробовала? Вот заодно и отведаешь этого удовольствия. А я скажу Максу, пусть сядет на телефон и звонит в адлерский аэропорт и в местное УВД.

…Старший лейтенант Галина Романова обладала редким для своего пола и комплекции бесстрашием. Она приучилась не зажмуриваться от звука выстрелов, она без колебаний бросалась в холоднющую воду, чтобы плыть стометровку, однажды ей случилось гнаться по ночным улицам за преступником — косая сажень в плечах, вооружен и очень опасен. Но одного, как выяснилось, в жизни она до сих пор не испытала: ни разу не летала на вертолете. Что ж, совместные действия с глориевцами помогли ей восполнить этот досадный пробел.

Что Галя поняла сразу и бесповоротно — так это то, что веревочные лестницы сделаны не для женщин южнорусского происхождения, чей вес превышает шестьдесят килограммов. Следующее открытие, которое настигло ее на третьей ступеньке (если поперечные канаты можно назвать ступеньками, хотя бы и символическими), заключалось в том, что для игры в героиню воздушного десанта следовало бы сменить форменную юбку на брюки. Чтобы не поразить поднимающегося вслед за ней Дениса видом того, что было надето у нее под юбкой, одной рукой Галя попыталась одернуть подол, а другой продолжала вцепляться в ступеньку под номером приблизительно шесть, вследствие чего еще отчетливее ощутила, что уроженке Ростова-на-Дону, чей вес превышает шестьдесят килограммов, нужно либо худеть, либо не соваться в небо на вертолете.

— Что с тобой, Галя? — не понимая причины задержки, вопили снизу. Сверху протягивал ей руку Алексей Петрович Кротов, который сел в вертолет первым.

«Там Вячеслав Иванович с Сан Борисычем погибают, — пронзила мысль, — а ты из-за юбки дурью маешься!» И, послав подальше девичью стыдливость, Галя со всей возможной сноровкой поползла по веревочной лестнице к вертолету. Лестница болталась туда-сюда, как коровий хвост, и казалась до жути непрочной.

— Я тучка, тучка, тучка, — для храбрости пыхтела Галя, стараясь не смотреть вниз, — я вовсе не медведь…

Ее винни-пуховскую песенку, по счастью, не услышали: гул от вращающихся лопастей винта перекрывал все звуки в радиусе двух метров как минимум. Преодолев закручивавшие ее воздушные потоки и чувствуя себя так, будто побывала в стиральной машине, правда без воды и порошка, Галя кое-как забралась в кабину. Юбка в процессе этой эпопеи повернулась на сто восемьдесят градусов, но на нее Галя уже внимания не обращала. И никто не обращал.

— Ну как, справилась? — дружески подмигнул ей Алексей Петрович. — Смотри, а то ведь еще предстоит спуск.

— Ну уж спуститься я спущусь как-нибудь! — с наигранной беспечностью откликнулась Галя, отмахивая растрепавшиеся волосы с лица. — Главное, чтоб по дороге вертолет не рухнул из-за моего веса.

— Какой там вес, Галочка! — галантно опроверг ее Алексей Петрович. — Мне кажется, вы не встречали полных женщин. Вот я в свое время знавал одну такую…

— Хорошо, что с нами не летит Макс, — . не к месту заметил Денис, вызвав хохот обоих.

Хохот, правда, звучал скорее нервно, чем весело. Несмотря на все смешки и подначиванья, дело, которое вело их в аэропорт города Адлер, назвать веселым было нельзя.

25 февраля, 12.17. Антон Сапин

Едва Антон Сапин увидел, как эти двое, рыжий длинный парень и та пухленькая, что к нему приходила, бегут, крича, окликая Грязнова и Турецкого, которые обернулись, замедлив шаг на пути к машине, куда была подложена взрывчатка, он понял, что планы изменились. Эх, жаль, нескольких шагов не хватило! Тогда он нажал бы на пульт дистанционного управления, и рвануло бы как следует. Может, и не убило бы, но покалечило осколками — это как пить дать. А сейчас — нет, не сработает.

«Наверное, и к лучшему, что не сработало, — утешал он себя, быстрым шагом направляясь прочь от автостоянки, чтобы поскорее затеряться в толпе. — Не надо, чтобы покалечило, надо, чтобы наверняка. Жаль взрывчатки, напрасно время и деньги потрачены. Но ничего, главное — не взрывчатка, а человек. Я цел и невредим, я сейчас уйду, и ищи меня свищи. Они будут искать — не найдут и все время будут помнить, что над ними висит возмездие. Они будут помнить, суки, и они будут бояться, и они будут умолять, чтобы я пришел поскорей. Вот тогда я и приду…»

Серое, похожее на непомерно вытянутый ангар здание аэропорта манило его, как заветный отдых, передышка на длинном пути. Завернуть бы за угол, а там он выберется на шоссе, схватит первую попавшуюся машину, лучше бы не таксиста, а частника, и уберется подальше. Длинная тень здания накрывала его, как крыло, но заветный угол не становился ближе. Нетерпение подмывало Сапина бежать, но он удерживал себя: за бегущим тут же погонятся. Он быстро шагал, в уме неторопливо отмеряя: осталось десять шагов, девять, восемь, семь…

— Держите его! — взмыл, как стремительный самолет, знакомый голос.

«Надо было тебя, Галечка, зарезать, когда ты со мной, падла ментовская, чаи распивала», — уместившись в одно мгновение, пронеслась через сапинский мозг длинная фраза. И вот тогда он побежал.

Охотясь за людьми, Антон Сапин никогда не испытывал ужаса преследуемого. В его работе такого не встречалось: он слишком тщательно выбирал время и место, а убивал аккуратно, без возможности провала. Но теперь — что за страх! Он петлял, как кролик, который убегает от лисы. Где шоссе? Многолюдный квартал словно вымер: вследствие стройки к нему перегородили все подходы. На открытом пространстве скрыться было некуда. Голый квадрат асфальта и одинокого Сапина на нём освещало резкое, словно космический прожектор, солнце. Планы снова менялись. Не успев сказать себе об этом, Сапин выхватил пистолет. Преследователи повторили его движение. Перестрелять их всех он просто не успеет. А если успеет уложить на месте одного или двоих — что толку? Разве веселей путешествие на тот свет в компании врагов?

Может, не стоит мучиться? Как все просто… Сапин сделал обманное движение правой рукой, чтобы ощутить прикосновение смазки дула своего пистолета на коже виска.

— Законно! — крикнул он.

— Антон! Подожди!

Крикнула эта деваха — мильтонша, которая к нему приходила. Крикнула так, словно он ранил ее — навылет подстрелил. Наверное, ни разу не видела, как с собой кончают, дура! Да что там ее винить, он ведь тоже ни разу не видел. Как убивали, видел и сам убивал, а вот чтобы самому себе выписать билет на луну… Пистолет ерзнул, скользнул от виска к скуле.

— Чего пристала, лярва? Ты меня погубила!

— Послушай… — Галя не знала, что говорить, да и кто б это знал? Не будучи специалистом по экстремальным состояниям психики, она сознавала только, что сойдет все, что угодно, лишь бы говорить, не прерываясь, — я тебя не погубила, тебя никто не погубит, если ты сейчас себя не погубишь. Посмотри ж ты, кругом весна, самолеты летают, птички поют, а у тебя сейчас даже лица не останется, да, именно, ты разве не слышал, что мозг — это жидкая среда, поэтому когда стреляют в голову, то бывают разрушения черепа, жуткие, Антоша, совершенно жуткие, неужели ты хочешь лежать в гробу таким вот чудищем, представь, голова как арбуз, одна красная мякоть и куски черепа как гнилая кожура…

Губы Антона Сапина дергались и кривились, точно он хотел заплакать и не мог или уже, неопознаваемо для других, рыдал — беззвучно, бесслезно. Дрожала рука — так дрожала, будто вот-вот сама по себе прыгающим пальцем спустит курок. И, вопреки тому что необходимость убить себя не отпала, наоборот, она стала настоятельнее, потому что преследователи медленно, по миллиметру, но подходили все ближе и ближе, Галины слова проникали в него, умеряли его нервность, меняли состав его насыщенной адреналином крови. Наливались свинцом ноги, и указательный палец правой руки не в силах был совершить единственного, но такого нужного последнего движения.

Галя видела, что ее речь, бестолковая, но колыбельно-певучая, с успокоительными, как валерьянка, интонациями оказывает свое воздействие, и радовалась… Радовалась? Это еще с какой стати? Зачем, ради чего она сейчас его спасает — ради пожизненного заключения? Этот мужчина, в руке которого прыгает приставленный к виску пистолет, убил другого — того, которого Галя когда-то любила больше всех на свете, по крайней мере, так ей казалось сейчас. Разве если он сейчас покончит с собой на глазах собравшихся, у нее на глазах, это не будет достаточным возмездием — за все, что он сотворил? И за Никиту…

Нет! Не будет. Что бы там ни было, Галя обязана приложить все силы, чтобы спасти Антона Сапина. Законник должен понести наказание по закону. Не по воровскому закону, так долго служившему для него руководством к действию, а по закону Российской Федерации.

Сапина обступили работники милиции и сотрудники «Глории». Защелкнулись наручники вокруг запястий, обросших белесыми поросячьими волосками. Но прежде Денис Грязнов осторожно вынул из ослабевшей потной руки пистолет.

25 февраля, 19.18. Мйтвей и Вера Логиновы

— Вот спасибо, Степан, — поохивал Матвей Логинов, вылезая из машины. Изрядные годы сделали его грузным, неповоротливым, а многочисленные болезни смирили некогда вздорный нрав. — Вовек твоей доброты не забуду.

— У нашего Сережи все друзья как на подбор, — присоединилась к похвалам жена Матвея, Вера. — Все-таки что ни говори, а хорошие у нас дети выросли! Живут в почете, добро наживают и нас, стариков, не забывают. Мы свой долг выполнили, на славу их воспитали. Правда, Степочка?

— О чем разговор, — солидно отвечал Степа Шнурок, помогая выбраться с заднего сиденья Вере Логиновой, еще более неповоротливой, чем супруг, хотя, в отличие от него, отличающейся стройной костлявостью — в молодости, наверное, была вылитая Зоя. — Сергей Матвеевич у вас — просто супер. Да я ради Сергея… вы просто не знаете, на что я ради него готов пойти!

Предыдущая ночь в доме Логиновых — украшении станицы Староминской — оказалась взорвана всполошным стуком и звоном.

— Матвей, Матвей! — сварливо затормошила супруга Вера, которая к преклонным годам начала страдать от бессонницы. — Вставай! Никак грабят!

Матвея Логинова, сырого и рыхлого, старость, напротив, погружала в постоянную дремоту — предвестницу вечного сна; однако выдвинутое супругой предположение, что кто-то хочет отнять у них кровно нажитое имущество, оказало на него чудесное воздействие. Моментально пробудившись, Матвей схватил ружье (незаряженное, но если проверять не придется, и такое сойдет) и ринулся смотреть, кто там ломится в хату.

— Отойди! — рявкнул Логинов. — А то пальну!

— Откройте, дядя Матвей! Я к вам от Сергея Матвеевича!

Голос принадлежал Степе, которого старшие Логиновы отлично знали как преданного Сергею человека.

— Степан, ты, что ли? Сейчас, погоди, отворю.

Полными неуверенными заскорузлыми пальцами Матвей Логинов снял с крючка ключи, отпер сперва верхний замок, потом нижний, потом отодвинул солидную, точно со средневековых ворот снятую, задвижку. Цепочку он снимать не стал, а, приоткрыв дверь, немедленно высунул за пределы цепочки дуло ружья, а следом, осторожно, как полевой хомяк из норы, высунулся сам и, насколько хватало обзора, произвел инспекцию местности. Знакомство знакомством, а в собственную хату за здорово живешь пускать кого попало не стоит. Сейчас людишки пошли разные. Обидят… отнимут…

— Да один я, дядя Матвей, один! — развеял сомнения Логинова-старшего Степа Шнурок, но и после этого его впустили не сразу, а только выждав какой-то, исключительно Логиновым известный, карантинный срок. Все это время Степа мок под весенним дождем без зонта, положив на макушку раскрытую на полный разворот газету.

Наконец вороненое дуло ружья и щекастая логиновская физиономия синхронно втянулись внутрь. Звякнула цепочка, символизируя перемирие.

— Если от Сергея, тогда заходи.

В тусклом электрическом свете шестидесятисве-човой лампочки (на лампочках Матвей и Вера экономили, предпочитая портить немолодые глаза) ярко синело ночное окно над верхним краем кружевных накрахмаленных занавесочек. Обстановка выглядела нечеловечески аккуратной, словно тут, на окраине станицы Староминская, постоянно, ждали высоких гостей или санинспекцию. Тем резче противоречил этой аккуратности облик Матвея и Веры. Глава (и в прошлом гроза) семьи предстал перед молодым подчиненным Сергея в солдатских кальсонах, туго обтягивающих толстые, будто женские, бедра и покоричневевших от долгой носки в интимной области между ног. Жена его робко выглядывала из дальней комнаты, собирая тонкие седые волосы в пучок, оправляя на себе мятую ночную рубашку, предательски выставлявшую напоказ металлоконструкции ее ключиц и плеч, а также чахлые мешочки давно отцветших грудей. Морщины, лысины, дряблые куски плоти… Нет ничего постыднее, чем зрелище разворошенной, захваченной врасплох старости.

— Одевайтесь, — бесцеремонно приказал Степан, — поедете со мной.

— Почему? — только и спросил растерянный до состояния ребенка Матвей Логинов.

— Потому что Сергей Матвеевич приказал. — Степан оставался резок и деловит. — Вам надо срочно покинуть дом. На Сергея наехали какие-то крутые бандюки, хотят захватить всех его близких в заложники.

Это надо было видеть, как переполошились старики Логиновы!

— А как же мы? — затрепыхалась Вера. — Куда же мы? К Сереженьке?

— У Сергея Матвеевича вам как раз опасно будет: основной удар придется на него. Он отдал приказ доставить вас в потайное место. Не беспокойтесь: все рассчитаноАС вами ничего не случится.

— А Зоя? — вспомнил Матвей Логинов.

— Она уже надежно спрятана. Ну, — повысил голос Степан, — собираетесь вы или нет? У меня ведь лишнего времени нет с вами тут разбазаривать. Хотите, прямо так поезжайте.

— Нет… зачем же… мы оденемся… зачем же прямо так… это неудобно…

— Ну так давайте! Напяливайте скорее, что там у вас есть!

— Степушка, ты подожди… Мы мигом…

Но «мигом» у них не получилось: копались, чертыхались за дверью дальней комнаты, ссорились, терзались, засовывая в уличную одежду ночные расслабленные тела. Степан пытался зримо вообразить, что там происходит, и чувствовал отвращение, но в этом отвращении было нечто приятное. До чего сладко сознавать, что это родители Зубра и Эсэсовки! Эти прошлогодние грибы, эта человеческая плесень — испуганная, жалкая, скулящая, уповающая на него, своего защитника… Старики Логиновы ведь очень непроницательны — как, в сущности, и их драгоценный сыночек. Им так легко поверить в то, что бывают на свете по-собачьи преданные слуги. А собачья преданность в этом мире давно перевелась.

Зубр проверял преданность унижением. Он намеренно унизил Степу Шнурка, добавив ему в пиво мочу и следя за его реакцией: стерпит — не стерпит? Степа стерпел, и Зубр признал его надежным подручным. Он судил по поверхности, он не потрудился заглянуть в душу Степы. Шнурок? Какая у него там душа? Какие у него чувства? Шнурок, он Шнурок и есть, Шнурком и помрет.

Между тем чувства у Степы наличествовали. Когда он распробовал вкус мочи, первым побуждением его стало выплеснуть гнусный напиток в морду обидчику, но он понимал, что выставит себя на всеобщую потеху. Главное — ничем не выдать, что ему это мучительно и обидно. И он допил это распроклятое пиво, которое и без мочи-то терпеть не мог, а с мочой оно составляло совсем уж затхлый отвратный коктейль, шибало в мозг и в пятки, вызывая рвотный рефлекс, — он его допил… Но не было дня после этого случая, когда Степа Шнурок, глядя на Зубра, не припоминал бы то пиво и не искал случая припомнить его Зубру по-настоящему, то есть отомстить. А в ожидании того великого момента вел себя тихо и скромно, изображая преданность, ничего не предпринимая против Сергея Логинова. Сознавая скромность своих интеллектуальных дарований, Степа так и не придумал подходящий сценарий мести: для одних сценариев у него не хватало средств, для других — сил. Зато силы и средства имелись у ментов, которые, вычислив его и обнаружив, предложили смягчение наказания за то, что он поможет им в проведении операции, направленной против Зубра. Степа не против, пожалуйста. Помирать — так с музыкой. От тюряги никуда не деться, так надо хоть напоследок получить удовольствие.

Они ни о чем не узнали. Они послушно поехали с ним туда, куда он их повел, послушно отсиживались в бетонных стенах намеченного ментами схрона и бурно обрадовались, когда Степа снова явился к ним, сказав, что опасность миновала и они могут вернуться домой. Кряхтя, размещались в машине, готовые тронуться в обратный путь, по дороге возвращая себе поколебавшееся было чувство собственного достоинства и даже — как ни покажется смешно — собственной исключительности. Ничего плохого с Ними не может произойти. С кем-нибудь другим, но только не с ними. Дети иногда навлекают на них неприятности, но всегда готовы защитить своих родителей. У них самые лучшие в мире дети.

Как они будут себя чувствовать в зале суда, увидев на скамье подсудимых свою кровиночку Сереженьку? Среди хворей, одолевающих Веру и Матвея, отсутствует болезнь сердца, а значит, по всей вероятности, судьба лишит их удовольствия умереть раньше, чем они узнают весь список преступных деяний Зубра, сполна испытают презрение соседей и знакомых… В станице Староминской народ простой живет: вознесся ты — тебе завидуют, упал — пинают. Так что месть Степы Шнурка получится долгой и распространится не на одного Зубра…

Все равно Шнурок не мог сочувствовать старикам Логиновым. Во-первых, потому, что за годы службы под началом Зубра вообще отучился сочувствовать кому-либо. Помнит, в детстве маму жалел, бабушке дряхленькой, немощной, по огороду помогал, так то ведь было детство золотое! Во-вторых, потому, что ему в тюряге будет вряд ли лучше, чем им на воле. А в-третьих, да хоть потому, что от них воняет. Хуже, чем от того самого пива.

— Идите потихонечку, дядя Матвей, — приговаривал Степан. — А то споткнетесь да расшибетесь.

— А что же, Степа, Сережа с нами так и не повидается?

— Почему не повидается? Вы его увидите. Совсем скоро. Зуб даю!

25 февраля, 12.51. Сотрудники агентства «Глория»

— Ну и ну! — сказал Костя Меркулов. — Весело же вы без меня живете, господа!

Он ничего не понимал во встретившей его суматохе на аэродроме. Его еще пришлось вводить в курс последних событий. Ему еще пришлось объяснять и про заминированную машину, и про Антона Сапина, который из рядовой пешки вдруг за считанные дни вырос в глазах следствия в матерого киллера, ферзя преступного мира Черноморского побережья. Известие о том, что заложники освобождены, Константин Дмитриевич встретил легким наклоном головы: мол, он и не сомневался, что если за дело взялась «Глория», так оно и выйдет; хотя на самом деле он предполагал, каких усилий это стоило и МВД, и прокуратуре, и «Глории».

— Молодец, Денис, — в своей обычной сдержанной манере похвалил он Грязнова-племянника.

— Бум стараться, Константин Дмитриевич, — принял похвалу Денис. — Хотя, по правде сказать, без вас у нас ничего бы не получилось.

— Как это «без меня»?

— А вот помните ваше выступление на заседании Госдумы, когда речь шла о терроризме…

— А с машиной-то все в порядке? — семенил, приплясывая, Станислав Вешняков. — Ехать-то мы можем?

Машина приобрела безопасность тотчас после изъятия оттуда адского взрывного устройства, но Вешняков все никак не хотел в это поверить, предпочитая услышать от посторонних, что да, его любимой железяке и ему лично ничего больше не грозит. За увлеченными объяснениями, почему опасность миновала, тема выступления Меркулова на заседании Госдумы как-то отсеялась, временно отступила в задний ряд, откуда Денис не спешил ее вновь вытаскивать. Уж лучше он сделает это наедине, если зайдет речь, а если не зайдет — ну и бог с ним, может, так надо.

— Правда, глориевцы у нас молодцы, — уже погрузившись в вешняковскую машину, воздавал должное молодым сотрудникам Вячеслав Иванович Грязнов. — Но что я тебе, Костя, буду объяснять, ты, поди, и сам все про них знаешь. Лично я хочу рекомендовать тебе одного человечка, на которого, по-моему, тебе надо обратить самое пристальное внимание. Что повышение звания у этого человечка не за горами — видно без Очков! Шурочка Романова была украшением МУРа, а Галочка Романова, того и гляди, взлетит выше тетки…

Галя в ответ на похвалы скромно улыбнулась. Честно признаться, улыбалась она через силу: перед глазами до сих пор маячил Антон Сапин, то приставляющий к виску дуло пистолета, то уже в наручниках, бросающий на нее, ментовскую суку, которая его загубила, тягостный взгляд… Этот взгляд Сапин предполагал сделать презрительным, прожигающим насквозь, но получился он растерянным, почти испуганным. В нем читалось: «Что же это я натворил? И зачем? И что из этого выйдет?» Что выйдет, было ясно заранее: то, что Сапин своими поступками целиком и полностью заслужил. Галя не могла сочувствовать этому человеку, но и не настолько очерствела профессионально, чтобы сердце ее не оказалось задето этими вопросами.

26 февраля, 11.00. Галина Романова

Стоял отличный весенний денек — первый день настоящей сочинской весны. Дремлющие в почве и деревьях соки, казалось, проступали наружу, излучая солнечный свет, выдавая колыханием ветвей размах своего молодого буйства. Сад зазеленел — сразу и весь. Черешни, абрикосы и яблони приветствовали свое возвращение к жизни, сильными стволами сквозя в зеленом облаке. «Мы здесь! — словно говорили они. — Мы с вами, люди! Пройдет еще совсем немного времени, и мы принесем вам вкусные плоды…»

Именно в такой день производилась эксгумация трупа Никиты Михайлова.

От Гали Романовой никто не требовал, чтобы она присутствовала при эксгумации; сама напросилась, не совсем отдавая себе отчет в мотивах. Хотела ли она попрощаться с тем, кто некогда был ей так дорог, чей образ помог ей усовершенствоваться, преобразиться, стать собой? А может быть, хотела окончательно удостовериться в смерти человека, который на протяжении семи лет был для нее все равно что мертв, а потом неожиданно и страшно возник в другом — том, кто подменил его?

Присутствие на эксгумации Антона Сапина было обязательным, и он был доставлен к дому Михайлова в наручниках и под конвоем. Впрочем, сейчас он уже не пытался бежать. Исчезла острота первого отчаяния, которое толкнуло его на попытку самоубийства, когда он понял, что все потеряно, лучший убийца Краснодарского края проиграл. Отчаяние ушло вглубь, пропитало его насквозь, лишая ноги — подвижности, руки — силы. Лицо стало медленным, почти неподвижным, светлая борода отросла, давно не мытые волосы завились надо лбом. Сегодня, как никогда прежде, он был похож на того, чье место пытался занять, только никакой выгоды Сапину это уже не приносило.

— Думаю, сразу опознать сумеют, — толковал следователю приветливый судмедэксперт; многочисленные трупы, которые он на своем веку видел и вскрыл, не изгнали жизнерадостности с его круглого лица и, судя по отвисающему брюшку, даже способствовали аппетиту. — Времени прошло мало, труп сохранялся не на свежем воздухе, а в земле, погода стояла относительно прохладная…

Сапин совершенно точно указал место, где он зарыл убитого, несмотря на то что дружно пробившаяся трава скрыла прямоугольник вскопанной земли. Если бы события развернулись хотя бы двумя неделями позже, когда весна вошла бы в силу, не исключено, что Гале было бы труднее сделать те выводы, которые она сделала…

— Это все Зубр организовал, — вяло, безразлично, словно речь шла о посторонних людях, повествовал Сапин. — Он первый заметил, что я похож на тренера Михайлова. Я ему говорю: «Ты шо, Серега, где ж это я на него похож? Я — это я, а он — это он. У него борода, а у меня нет». Но другие, вишь ты, тоже путали меня с ним. Стало быть, и правда — похож. Хоть и чудно мне это. Я — местный, он — приезжий из Питера, родственников общих — никаких. Откуда сходству взяться?

Дружно взлетали лопаты, отбрасывая комья земли. Галя приложила к носу конец шейного платка, пропитанного духами: чем свежее и чернее становилась земля, тем настойчивее пробирался в ее ноздри дурнотный сладковатый запашок… Но, возможно, запах лишь предвкушало ее воображение: ни до чего, напоминающего мертвое тело, лопаты пока не добрались.

— Михайлов в последнее время бедствовал, — продолжал Сапин свое равнодушное и тем более леденящее повествование. — Все, что зарабатывал, пропивал. Жил, как бомж, только на корте молодцом держался. Зубр предложил ему индви… как это… персональный, в общем, заказ. Мол, есть один заказчик, «новый русский»: хочет, чтоб Михайлов дочурку его вывел в мир профессионального спорта. Задаток дал: две тыщи «зеленых». Михайлов воспрянул духом. Приоделся, купил пожрать чего-нибудь: он ведь до этого всю неделю, почитай, не ел, а только пил. А первую встречу с заказчиком Зубр ему назначил на шесть часов того утра, когда я из СИЗО дременул…

Теперь отложили лопаты, теперь действовали осторожно — как только среди чернейшей земли забелело нечто, похожее на белых червей. Запах не оставлял пространства для сомнения. Галя отодвинулась от края могилы, но не ушла, только время от времени, словно ища поддержки, переводила взгляд на деревья, на густой, уже задевающий лодыжки, коврик травы… Когда подобрались ближе, оказалось: белое, то, что производило впечатление червей, — выступающие складки простыни, в которую было закутано нечто огромное, пухлое, также червеобразное.

— Это не он, не он, — вдруг, словно разбуженный, забормотал Сапин. — Мамой клянусь, не он. Подменили! Тот был худой… ну, нормальный…

— Гнилостные изменения, — сообщил обаятельный судмедэксперт. — Неужели ни разу не сталкивались, Сапин? Трудно поверить! А еще профессиональный убийца…

— Убийца, ну и что же? Мое дело чистое: послал маслину[5]— и готово. Я же их не хоронил. Что же это такое, что же это…

— Полюбуйтесь на дело рук своих, — назидательно промолвил судмедэксперт.

Разоблачая жирную белую личинку смерти, отвернули край простыни с лица трупа, и оно прорвалось наружу, как бы всплыло из земли — шарообразное, с утопленным между щек носом и неожиданно резкими синими кругами, обводящими щелеобразные глаза, подчеркивая облик потустороннего алкоголика. Волосы и борода, в которых застрял песок и мелкие земляные комья, казались прилепленными неумелым гримером. Под кожей, которая кое-где начала уже отделяться, расползся рисунок сине-багровых крупных кровеносных сосудов, похожих на следы молнии. В это ни с чем не сообразное, будто и не совсем уже человеческое, лицо Сапин впился глазами — нет, сильнее: всасывал его всеми чувствами. И хотел отвернуться — и не мог. Это зрелище значило для него больше, чем просто лицо убитого им… Не каждому дано подсмотреть при жизни, как он будет выглядеть после смерти.

Между раздутым подбородком и грудной клеткой, напоминающей барабан, не просматривалось шеи, но отмечалась складка, из которой сползала на грудь, исчезая под мышкой, тонкая, но прочная веревка.

— Вы его задушили, Сапин?

— Да, моментально. Едва он сел в машину, я сзади набросил петлю. Взял у него документы, ключи. Поселился у него дома. Задаток зубрянский взял — то, что осталось от «зелененьких». Михайлов, тоже вроде Зубра, банкам не доверял: все бабло дома держал, по ящичкам рассовывал…

Сапин рассказывал теперь словоохотливо. Единственное, что вызвало у него затруднение, нет, скорее, некоторую шероховатость, — произнесение фамилии Михайлова. Будто теперь он сомневался, кто же кого убил.

— Узнать оказалось-таки трудновато, — напевал судмедэксперт, склонясь над трупом, точно нянечка над детсадовцем, — но мы его, красавца нашего, преобразуем. За ушками надрежем, да-а, за ушками, где не видно. Газ выйдет, лицо опадет. Его ведь хоронить еще…

— Я узнала его, — убежденно сказала Галя. Так звонко и убежденно, что у кого-то среди мужчин-милиционеров вырвался неуместный истерический смешок. Она чувствовала, что ее миссия исполнена: сначала она разоблачила ложного Михайлова, теперь попрощалась с телом Михайлова истинного. В ней, лейтенанте Романовой, не осталось по отношению к тренеру, вместе с которым она читала стихи поэтов Серебряного века, ни одной из прежних, незрелых, семнадцатилетних эмоций. Она чувствовала огромную усталость и облегчение, словно дотащила до какой-то необходимой точки пространства увесистый груз. Больше всего ей хотелось повернуться и уйти из сада, с которым у нее связано столько воспоминаний — и милых, и пугающих. Но резкий уход означал бы, что воспоминания по-прежнему имеют над нею власть…

И Галя осталась.

Ночь с 25 на 26 февраля. Георгий Воронин

Посреди ночи Гарик Воронин проснулся и привскочил в холодном поту. Кажется, он даже вскрикнул, или это кричал во сне кто-то другой, а он лишь услышал это — крик человека, которого ведут убивать? За то время, что он спал, подвал изменился: тусклая лампочка больше не горела, зато откуда-то исходил нерезкий синеватый свет, обрисовывавший в темноте очертания непривычных вещей. Пока Гарик спал, его раздели: лишили рубашки, джинсов и обуви, оставив одни трусы. Как им это удалось? Неужели ему ввели наркотик? Где дедушка? Неужели его забрали, пока Гарик спал? И зачем это очередное издевательство? Гарик вскочил на ноги и упал: было необычно высоко. Сверху на него спланировала какая-то шерстяная штуковина, накрыв с головой. Барахтаясь, Гарик отбросил одеяло, нащупал ножку и деревянный бортик кровати и все вспомнил…

Медленно он выплывал из леденящего прошлого, приспосабливаясь к своему возвращенному, когда-то привычному бытию. Синеватый свет — от фонаря за окном, который просачивается сквозь занавески с морским узором. Вещи, которые он благодаря фонарю различает в ночном мраке, — это принадлежащие ему вещи: шкаф, стул с брошенной на него одеждой, письменный стол, где громоздятся неаккуратной горой его книги и музыкальные диски — мама ничего не тронула в его отсутствие… Он — здесь. Он — дома. Ему незачем больше трястись от страха, незачем преодолевать себя, ожидая, что все это вот-вот кончится, и боясь, что может кончиться совсем не так, как он хотел. Все мучения остались позади.

Сразу после того, как их с дедушкой освободили, из Гарика словно выкачали всю нервную силу, поддерживавшую его минуту назад. Вот только что он готов был бежать, кричать, отбиваться — и вдруг, в объятиях мамы и папы, которые гладят его по голове, ощупывают, спрашивают, все ли с ним в порядке, он чувствует, что у него подгибаются ноги. Он успел выдавить: «Со мной все в порядке, я не ранен, я не заболел, дайте дедушке таблетку от сердца» — и прямо в машине заснул. Был день, правда бессолнечный, неяркий, а сейчас ночь. Это он столько проспал? Организм подсказывал, что пора сходить в туалет, и Гарик направился туда, шлепая по полу босыми ногами, вернув одеяло на кровать. Родная темнота стала непривычной, он даже пару раз споткнулся, один раз натолкнувшись на угол письменного стола, а другой — на стул, чего раньше не случалось. Унитаз в туалете, выложенном кафелем цвета морской волны, показался ему незнакомым. Все казалось незнакомым и восхитительным до такой степени, что не было сил восхищаться. Гарик не мог поверить, что теперь он снова будет жить в этом доме, видеть солнечный свет, идти, куда хочет. Половина его сознания не в состоянии была в это поверить: она осталась в подвале, и Гарик пока не умел вывести ее оттуда. Ему оставалось надеяться, что со временем эта половина его будет уменьшаться, превратится вначале в одну треть, затем в одну четверть и так, мало-помалу, изо дня в день, сойдет на нет. Гарик не в силах был сейчас думать, что он скажет родителям, чем займется, когда — совсем скоро — наступит новый день: пока что возвращение в свое нормальное прошлое, которое стало настоящим, представлялось ему непосильным трудом.

Закрывая дверь в туалет, моргая ослепленными сонными глазами, Гарик увидел папу… нет, не совсем так: он почувствовал, что этот человек, который вышел в коридор, услышав, наверное, его босое шлепанье, — его папа. Даже в темноте его не спутать с мамой или с дедушкой.

— Папа! Что-то с дедушкой?

— С дедушкой все в порядке, — ответил Валерий Семенович, чувствуя, что готов простить сыну его легкомыслие за один этот вопрос. — Он не пострадал, хотя врачи говорят, что напряжение может сказаться в дальнейшем.

— А почему тогда ты не спишь?

— Никто не спит. Просто не может.

— Вы все волнуетесь? Из-за меня, да? А я-то дрыхну, как сурок! До чего стыдно… — Гарик даже заскулил, съеживаясь. Ну вот, снова из-за него волнуются, а он ведет себя, как малолетний балбес.

— Ну что ты, что ты! Спишь, и хорошо. Значит, организм требует. Пойдешь досыпать?

— Нет, я уже выспался. Со мной, честно, все в порядке. — С недоумением, словно ощупывая себя сверху донизу, Гарик понял, что он действительно выспался. Усталости не осталось и следа, руки-ноги сильные, хоть сейчас отправляйся на теннисный корт… на теннисный корт! У него вырвался какой-то неожиданный звучок, не то короткий смех, не то икота, не то рыдание, и отец внимательно посмотрел на сына, встревоженный этим признаком, что далеко не все в порядке — и вряд ли будет.

Включив свет в коридоре, мэр Воронин рассматривал сына, которого не видел, казалось, с незапамятных времен. Что-то резко изменилось в мальчике. Подрос? В его возрасте еще растут, но за ничтожно малый отрезок времени невозможно было бы достичь заметных изменений. Похудел? Пожалуй, да, но в пределах двух — пяти килограммов — не так уж много. На какой-то страшный миг Валерия Семеновича пронизала мысль, что Гарик поседел, но и это было не так, волосы остались того же неподдельного редкого цвета, что и у Алены. Такое впечатление, будто сединой подернулись его глаза… Сединой, пылью, недоверием к людям. Можно не сомневаться, урок осторожности пошел ему на пользу — насколько вообще кому-либо способен принести пользу такой жестокий урок. Не сделает ли он из пережитого опыта вывод, что верить нельзя никому, что вообще стоит пореже выходить из дому?

— Хочешь поговорить? — спросил Валерий Семенович.

Гарик дернул плечом:

— Не знаю… Наверное. Как-нибудь в другой раз.

— Как хочешь. Я тебя не тороплю.

Мэр Воронин собирался уже уйти к себе. Он тоже изменился за эти дни, а в эти сутки даже не успел побриться: было недосуг. Привычный свет из-под круглого абажура с желто-белыми разводами резко обозначал щетинистый, изрезанный овражистыми морщинами ландшафт его лица. «Бедный папа, — скорей даже не подумал, а ощутил Гарик, — из-за меня он так изменился». И, обуреваемый чувством вины, вскрикнул:

— Папа, не уходи! А… что я собирался тебе сказать…

— Ты случайно есть не хочешь?

— Да! — ухватился Гарик за предлог, чтобы подольше остаться с отцом. — Хочу, конечно! До ужаса! Как зверь!

— Предлагаю поставить чай, — подмигнул ему отец, как бывало раньше, — и поискать чего-нибудь съедобного в холодильнике.

— Маму трогать не будем. Пусть как следует отдохнет.

— Договорились!

Но Алена Борисовна, которая все равно, конечно, не смогла уснуть в эту ночь — ее радостное волнение перебивало химический напор снотворного, — привлеченная звуками разговора и, кажется, рыданий, заявилась на кухню в халате поверх кружевной ночной рубашки и с изумлением застала там сына и мужа, которые азартно поедали полузасохший сыр, по очереди обильно поливая его кетчупом. За ними, запрыгнув на табуретку, бдительно наблюдала кошка: сыр не входил в число любимых блюд Мурмызы, но она всегда интересовалась, что едят вверенные ее попечению люди. Электрический чайник, который только что отключился, источал густой пар, от которого запотели стекла.

— Аленушка, — пригласил Валерий Семенович, — присоединяйся к нам. Я тут Гарику рассказываю, как его разыскивали.

Гарик смеялся! Слегка неуверенно, пожалуй, как-то раздерганно, но это был смех, настоящий смех, а не рыдания, как померещилось Алене Борисовне за кухонной дверью, когда она, держась за витую ручку, сомневалась, входить или не входить. В ответ на смех сына Алена Борисовнй встряхнула головой и тоже улыбнулась.

— Эх вы, мужчины! — сказала Алена Борисовна, согнав с табуретки Мурмызу, досадливо мяукнувшую на прощание. — Только полюбуйтесь на них! Навалились на старый сыр, когда в доме полный холодильник еды. Неужели трудно по-человечески сварить себе сосиски?

Они еще сварили сосиски, которые понапрасну остывали и разбухали в маслянистой воде, пока все трое то плакали, то рыдали, то начинали спорить и ругаться, то кидались обнимать друг друга. И внезапно обнаружилось, что говорить о том, что пережито, не так уж трудно — когда есть рядом человек, который слушает…

Они еще простились с прошлым во второй раз, на следующий день — без смеха и слез, корректно, с суховатой деловитостью. Это произошло, когда мэр Воронин и его жена вместе с директором ЧОП «Глория» подводили итоги проделанной работы вместе с размером суммы, которую должен получить Денис Грязнов и его доблестные сотрудники. Рядом с родителями присутствовал Гарик: это была не только воспитательная мера — мэр и его жена посчитали, что сын должен еще раз поблагодарить своих спасителей. Высокий рыжий молодой человек принял благодарность и пожал руку Гарику, серьезное лицо которого доказывало, что он перестал быть ребенком.

— Не только меня благодарите, — сказал Денис. — Что я? Я осуществлял общее руководство, а наши ребята рисковали жизнью. Вот Макс, наш компьютерщик, — это да. Не знаешь ты, Гарик, что он совершил ради твоего спасения! Буквально пожертвовал собой…

27 февраля, 15.10. Андрей Масленников

— Значит, гражданин Масленников, никак не угомонитесь? Даже в СИЗО интригуете? Сапина вот под пересмотр дела подвели: если бы не вы, следствие ни за что не догадалось бы, что он и есть главный киллер. Теперь ему за все хорошее грозит пожизненное заключение.

Андрей Николаевич Масленников сидел напротив Турецкого на привинченном к полу стуле, который сегодня представлялся особенно жестким и неудобным. Возможно, ощущение проистекало из того, что Масленников никак не мог отыскать выгодного для себя положения, словно тело потеряло способность приспосабливаться к неожиданно изменяющимся условиям: он то и дело ерзал, и Турецкий уж было подумал, что Кремень, которому все равно нечего терять, готовит новое покушение — на сей раз впрямую, рассчитывая задушить следака собственными руками. Вряд ли ему это удалось бы, но рисковать не особенно хотелось. На всякий случай за спинкой стула возвышался вызванный из коридора звонком охранник. Однако предосторожность была излишней: о покушении на следователя Андрей Николаевич больше не мечтал. Стоило ему узнать о том, что Сапин пойман, силы его покинули. Он обмяк, словно лишившись внутреннего стержня, и походил теперь не на камень-кремень, о котором напоминало его погоняло, и не на пень, который лишь самая здоровенная буря способна выворотить из земли… Скорее всего, как ни обидно, в этом нынешнем состоянии он походил на кисель — ненавидимое им блюдо, которым столько унылых лет пичкала его ненавистная жена…

Неожиданно свалившееся на голову благополучие значительно изменяет точку зрения человека на различные жизненные обстоятельства. Неожиданно свалившееся несчастье — тем более ее изменяет. Глядя в лицо следователя, который имел право торжествовать победу, но смотрел не торжествующе, а строго, с упреком, Масленников внезапно вспомнил жену. Не горничную-массажистку, восточное имя которой он так и не сумел запомнить и потому звукоподражательно окликал то Асенькой, то Анкой, — нет, свою первую и настоящую жену, которая родила и растила ему сыновей, которая вникала в его неприятности на работе, которая терпела его дурное настроение и, как могла, подчинялась его сексуальным потребностям. Ее-то имя он никогда не забывал. Ее звали — почему звали, ведь если женщина бросает мужа, это не обрекает ее автоматически на смерть? — то есть ее зовут Надя. Надежда. Он раздражался ее недалекостью, но дурой она никогда не была. Ее оптимизм не был слюняво-идиотичен. В ней просто всегда обитала надежда — на то, что тучи рассеются, и их семейный очаг, в котором угли слабо краснеют сквозь золу, осветит неожиданно прорвавшийся луч солнца.

«Я не туда направил свои силы, — пришел к невеселому выводу Андрей Николаевич. — Я платил не тем людям — и не в той валюте. Я пользовался не теми женщинами. Я совсем не того хотел. Если бы можно было все изменить… но в том-то и штука, и вся подлость нашей жизни, которая слепо движется, как дождевой червь, всегда вперед, и только вперед, что ничего никогда нельзя изменить».

— Что ж вы замолчали, Андрей Николаевич? — обеспокоился Турецкий. У обвиняемого Масленникова побледнели, почти посинели, губы, заострились черты лица. — Вам плохо? Позвать доктора?

— Какой уж мне доктор, — раздвинул губы Кремень. — Палача ко мне позови, пусть выстрелит в затылок. Прощаюсь с тобой, гуманный следователь, и начисто ухожу в бессрочную командировку. А Законник… Законника мне не жалко. Не маленький, понимал, во что ввязывался. Вот пусть теперь сам за себя и отвечает. А я отвечу за себя. Сполна отвечу, не переживайте.

29 февраля, 13.40. Сотрудники агентства «Глория»

— Как же это мы так оплошали? — сокрушался Алексей Петрович Кротов. — Надо было нам с самого начала догадаться, где он держит заложников: в доме Михайлова!

Денис раскаянно почесывал в затылке.

— Это я виновата, — каялась Галя. — Я ведь еще когда впервые туда зашла, услышала, что в подвале кто-то скребется, и довольно громко. Подумала, крысы…

Все вместе — и частные сыщики, и государственные — направлялись домой, в Москву. Истрачена была на авиабилеты необременительная сумма, в ажурных сетках над головами покоился скудный багаж, стюардессы с полированными ногами в глянцевых чулках еще не разносили в низких усадистых чашечках лимонад, а в белых коробочках — завтраки. Впереди намечалась Москва, полная дымки и бензинной горечи, а завершенное дело все еще не отпускало наших героев. Полет они использовали для того, чтобы провести разбор полетов.

— Даже прослушка в этом смысле не помогла, — оправдывался перед сотрудниками Денис. — Они ведь, Сапин и Логинов, о заложниках в переговорах молчали. Не потому, что у них в плане стояла такая конспирация, я нарочно уточнил: не было такого уговора, чтобы, допустим, о заложниках — ни слова.

Причина элементарная: да просто никому особенно и дела не было до этих Ворониных! Сидят они в подвале, и пусть сидят. Вот если бы они сбежали, заболели, умерли — тогда Сапин расщедрился бы, передал Зубру. А так — с его точки зрения, они слова не стоили. Ни доброго, ни дурного.

— Ну ничего, Денис, — утешил его Кротов, — не горюй. Окончилось-то все благополучно, слава богу. Урок нам на будущее: впредь будем умней. Зато Макс по твоей милости перенес главное приключение в своей унылой компьютерной жизни…

Макс угрюмо засопел, уткнув бородищу в иллюминатор и всячески стараясь показать, будто жутко увлечен громоздящимися в голубом, пронизанном солнцем внешнем мире кучевыми облаками. Облака, формируя бесконечные арктические равнины, кое-где воздымались то подобием эскимосского иглу, то готической башней — одним словом, воздушными замками, в которых, по определению, нельзя жить. Таращась на эти причудливые конденсаты атмосферы, Макс тщетно пытался разобраться, когда же он по-настоящему жил в воздушном замке: раньше, когда основным местом обитания был для него виртуальный мир, или в последнюю неделю, когда неподдельная, живая, шевелящаяся жизнь затянула, захватила его целиком. Роль агента 007, с легкостью покоряющего женщин и захватывающего заложников во имя спасения доверенных ему мирных граждан, тяготила толстого, тяжелого на подъем компьютерщика, жала ему брюхо, как тесная одежда, наедине с Зоей он не раз мысленно поносил на чем свет стоит и Дениса, и себя, соблазнившегося денежной работой в «Глории», но сейчас, при мысли, что он лишен всего этого, и возможно навсегда, что-то в нем угасало. Ведь, что ни говори, за последнюю неделю он изменился! Нет, он не сбросил ни килограмма, мускулы его брюшного пресса по-прежнему остались вялыми, однако напряглись мускулы воли, а привычка выворачиваться из-под пресса стремительно меняющихся обстоятельств сделалась чем-то обыкновенным и даже доставляющим удовольствие. Жаль, что всего этого он лишился…

«Почему же лишился? — прервал Макс свой не. слышимый коллегами монолог. — Ведь я не ухожу из «Глории»! А если останется «Глория», новые приключения не заставят себя ждать. Я показал, на что способен, и у Дениса на хорошем счету. Попрошу дать мне какое-нибудь деликатное задание… А компьютер? От компьютера я не отказываюсь. Но отныне это техническое средство отходит на второе место. Техника должна помогать человеку, а не замещать его».

Галю Романову при виде облачных строений затопляли иные мысли. В отличие от Макса она была настоящим, хотя и молодым, специалистом в сыскной области, и перипетии дела, в котором захват заложников смешался с отложенным убийством, не доставляли ей чрезмерного волнения: в ее милицейской практике всякое бывало! Зато женская суть ее могла волноваться от тончайших, паутинных, не ощутимых другими предлогов. Вопреки своей основательной, даже несколько строгой внешности Галочка была влюбчива — любила она вариться в варенье этих влюблений, которые в большинстве случаев кончались ничем, о которых зачастую просто не догадывались их объекты. Нет, Никита Михайлов остался в прошлом — и златоволосый славянский тренер-бог с ракеткой на теннисном корте, и труп, всплывший из весенней земли; их обоих старший лейтенант Романова похоронила в памяти окончательно. Но в часы напряженной совместной битвы, которую вели за Ворониных и сотрудники МВД, и работники «Глории», она ловила себя на том, что нередко поглядывала без особенной служебной надобности в сторону Дениса Грязнова. Дениса, рыжего, худого, по-мальчишески слегка нескладного, словно за все годы взрослости он так и не научился обращаться со своими слишком

длинными руками и ногами, и по-мальчишески гармоничного, когда обнаруживалось, какими чуткими и умелыми могут быть эти руки. Дениса, который во имя победы над преступниками отваживается на рискованные поступки. Дениса, постоянно перезванивающегося с Москвой, с далекой московской Настей, чью стройную красоту Галя мимоходом узрела на фотографии… Она вздохнула: что же это, люди добрые, получается? Стоило ей влюбиться в Никиту, как выяснилось, что ее место занято какой-то Жанной; стоит ей — ну не влюбиться, а втихомолку вздохнуть по Денису — и тут же обнаруживается неотменимая прекрасная Настя, вдобавок ко всем своим внешним достоинствам еще и модельер… Что это: такая уж у Гали злая судьба или пора что-то в себе менять? А может, дело не в мистике и даже не в психологии, а просто в статистике: женщин всегда больше, чем мужчин, и неудивительно, что все мало-мальски привлекательные мужчины уже заняты…

Асов МВД и прокуратуры старшего поколения занимали менее романтические и более близкие к земле проблемы.

— Не выдерживаю я этого общественного питания, — жаловался Турецкому Вячеслав Иванович Грязнов. — По мне, что консервы в банках, что ресторанная пища, что гамбургеры — одинаково гробят организм. С утра подползаю к зеркалу бриться — мама дорогая! Глаза желтые, рожа распухшая, в горле изжога… Пора, видно, к Нинке под крылышко. Уж она за годы совместной жизни изучила, как и что мне приготовить, когда печенка барахлит: котлетки там паровые, пюре морковное… А ты как? Не тоскуешь по кухне Ирины Генриховны?

— Я больше не о кухне думаю, — признался Турецкий, — а о том, кто нам из «хостинского дела» съедобное блюдо сварганит. Дело было сложное, все устали… Поручу-ка его Поремскому Володьке: надо парню расти.

— Да уж, — не совсем удачно, но в тему заметил Слава Грязнов, — растут молодые, растут! Скоро нас перегонят. Ну и пускай перегоняют: не страшно будет выходить на пенсию. Это раньше меня от честолюбия распирало, старался всех сослуживцев обскакать, а теперь… Если задуматься, чего мы хотели, того достигли. Много ли нам с тобой надо!

А действительно, чего еще желать? Кроме синего неба, и белых облаков, и близкой весны, и благополучного завершения тяжелой работы…

Примечания

1

Роман Ф. Незнанского «Чужие деньги».

2

Бубен — голова, бестолковый человек (жарг.).

3

Азиат (жарг.).

4

На кол (жарг.).

5

Пуля (жарг.).

Content

Фридрих НЕЗНАНСКИЙ
ОТЛОЖЕННОЕ УБИЙСТВО

Примечания