Фридрих Незнанский

Игра по крупному

Эта книга от начала до конца придумана автором. Конечно, в ней использованы некоторые подлинные материалы как из собственной практики автора, бывшего российского следователя и адвоката, так и из практики других российских юристов. Однако события, места действия и персонажи безусловно вымышлены. Совпадения имен и названий с именами и названиями реально существующих лиц и мест могут быть только случайными.

Часть первая. ПОХИЩЕНИЕ СЫНА ПРЕЗИДЕНТА

1

Мне приснилось, будто Костя Меркулов позвонил мне по телефону, но оказалось, что это он звонит в дверь.

Время половина десятого, а это ни свет ни заря для человека, пребывающего в заслуженном отпуске.

Ирина встала, открыла дверь, и я сквозь уходящий сон прислушался к голосам в передней, а рука непроизвольно продолжала искать телефонную трубку. Но когда окончательно проснулся — сразу обрадовался.

Дома! И эти, что пришли, теперь спать все равно не дадут. Слава Грязнов, поди, уже откупоривает бутылку армянского, а Костя снимает фольгу с букета роз для жены, вышедшей к ним в халате...

—    Вот он, космополит безродный! — сказал Грязнов, заглядывая в приоткрытую дверь. — Только посмотрите на этого гражданина мира. Притворяется, будто спит, а сам вчера прилетел инкогнито — ни слуху ни духу, думал, никто не узнает... Думал, спрячется от меня и будет весь месяц лежать на диване и плевать в потолок.

Пришлось встать, сунуть ноги в шлепанцы и обняться с ранними визитерами. И только после этого увидеть, что Слава явился без коньяка, а Костя чем-то озабоченный — без цветов.

—   Есть срочное дело, — сказал Костя в ответ на мой вопрошающий взгляд.

—    Сэр! — поднял вверх указательный палец Слава. — У них там на «Пятом уровне», чтоб ты знал, принято обращаться к начальству только так.

—   Вообще-то я в отпуске, сэр! — сказал я, приняв правила игры. — И не высуну нос из дома, пока не получу на то санкцию генсека Совета Безопасности ООН. У меня билеты на три лица на Гавайи. Я свою семью давно не видел, если это вам интересно.

—    Интересней некуда, — сказал Слава. — Билеты отдашь мне и Косте, а сам полетишь в Баку.

И посмотрел на Ирину. Туда же, куда и я. Мы ждали, что она скажет. Впрочем, ничего нового она не скажет, все ее слова уже известны. Особенно по такому поводу, когда мне надо куда-нибудь срочно отбывать. Новенькое в ее рассказах — это телефонные звонки, которые ее пугают в последнее время. Звонят какие-то люди, не знающие о моем новом поприще. Эти новые хозяева жизни — «новые русские» — полагают, что после работы я буду подрабатывать частным образом, разыскивая их сбежавших подружек или неверных жен. Они не верят, что меня нет дома, предлагают большие деньги, иногда даже рыдают для убедительности в телефонную трубку. Я с ними сталкивался иногда у подъезда, что совсем мне не нравилось. Еще похитят дочку, потребовав, чтобы я занялся делами.

Эти двое на «новых русских» не тянули. Типично старые мои друзья, несколько растерянные от свалившихся на всех нас неразрешимых противоречий. Заявились с мороза и даже не сняли в передней ботинок, отчего за ними в спальню потянулись грязные следы.

—   А в чем дело? — спросил я, нарочито позевывая и потягиваясь.

—    Есть срочное дело, — добреньким голосом сказал Костя. — Вернее, просьба. А если еще верней — поручение.

—   А он тут при чем? — кивнул я в сторону Грязнова. — Или теперь он у нас работает?

—   А я за компанию, — подмигнул мне Слава. — Костя один идти боялся. Еще чем-нибудь тяжелым запустишь. А перед моим личным обаянием ты, как всегда, не устоишь...

И неуловимым движением достал откуда-то из-под мышки бутылку армянского. Костя удивленно на него посмотрел. Я тоже прежде не замечал за Славой таких вот эстрадно-цирковых номеров. Наверное, освоил в мое отсутствие. Что с ним будешь делать — не самый последний человек в своем МУРе, с некоторых пор даже первый, а до сих пор такой несерьезный... Нет, не быть ему министром внутренних дел, как и мне, впрочем, генеральным прокурором.

—    О деле потом, — ворковал Слава, откупоривая коньяк, — Ириша, не стой, неси куда налить... Костя с утра не пьет, значит, нам больше достанется. Или налить? Или тебе на доклад?

И уже через минуту разливал коньяк в рюмки.

—    С возвращеньицем, Александр Борисыч, в родные пенаты! А то не успел человек продрать глаза — и ему сразу о работе... — Он укоризненно посмотрел на Костю. — Разбегутся от такого твоего отношения кадры. Кто в ООН, кто еще дальше.

Пришлось выпить. Приятное тепло побежало по жилам. Замечательное, почти забытое ощущение.

—   Вот теперь бы кофейку! — потирал руки Грязнов, который в роли змея-искусителя был не менее талантлив, чем в своей сыскной роли. — И потом можно поговорить... .

—  Есть неофициальная просьба Президента Азербайджана к нашему Президенту, — сказал Костя, когда мы выпили по чашечке и Слава наконец угомонился. — В Баку среди белого дня похитили председателя нефтяного консорциума. Он же — сын президента.

—   А я туг при чем? — спросил я.

—   Ты в этом не замешан, — ответил Слава. — У тебя самое железное алиби среди всех прочих «важняков». И потому тебе решили доверить это дело. Вернее, есть такая просьба.

Я знал, что бывают просьбы куда более обязательные, чем приказ. Судя по суровому виду Кости Меркулова, именно так обстояло дело и на этот раз.

—    Если не веришь, можешь связаться с Реддвеем, — сказал Костя, кивнув на мой спутниковый телефон. — С ним согласовано.

—   Я тебе верю, — пожал я плечами. — Но кое-что я бы у него расспросил.

—   Вы бы присели, ребята, — сказала Ирина, пока я набирал номер. — Знаете, сколько он наберет цифр? Успеете позавтракать.

—   И все — на память? — восхитился Слава, следя за моими манипуляциями. — Вот это да!

В Вашингтоне, куда я звонил, Питер имел обыкновение быть в это время дома. Но мог и не быть. И я обрадовался, услышав его голос:

—    Хелло, Александр, я знал, что ты позвонишь. Меня тут без тебя взяли в оборот. Мол, только ты сможешь раскрутить эту историю. Я говорю про похищение в Баку. Кстати, это входит в рамки наших интересов. Поэтому я им сказал: валяйте, ребята! Но только если он согласится. Я не потерплю, если моим сотрудникам начнут выкручивать руки. Так ты согласен?

Я мельком взглянул на своих посетителей. Слава напряженно прислушивался, Костя интеллигентно смотрел в сторону.

—   Попробуй тут не согласись, — вздохнул я.

Мне нравилось быть гражданином мира.

Какое-то время. Потом надоело. Не пришей кобыле хвост. Болтаешься по странам и континентам, отлавливая тамошних урок-террористов, а сам ловишь себя на мысли: как там дома? Как их там ловят в моей стране без меня? Сейчас принято валить все на русскую мафию, и многие, похоже, этому рады, всех это устраивает...

Наших, в малиновых пиджаках — для реноме, для паблисити, для раскрутки или для чего-то там еще... А всяких «якудзу» и «коза ностра» — для прикрытия, есть на кого валить.

Вот такой путь прошла матушка Россия в нынешнем столетии — от малинового звона колоколов до малиновых пиджаков...

—   Ну что? — отвлек меня от патриотических мыслей Питер. — Берешься, нет? Ты же на Гавайи собирался, если мне не изменяет память.

—   Да, собирался, — вздохнул я, мельком взглянув на Ирину, которая хранила ледяное спокойствие. На Гавайи или на Колыму... На Гавайи надо приготовить супругу шорты, солнечные очки, а на Колыму — телогрейку, ушанку, теплые кальсоны.

А так — без разницы. На Гавайи, кстати говоря, она со мной собиралась, поехала бы на Колыму — это еще вопрос.

А я бы ее на Колыму и не взял. Она жена «важняка», а не декабриста. И нечего ей там делать.

—   Питер, только без обиды, — сказал я. — Берусь, никуда не денусь. Но отпуск — за мной!

—   Договорились... — В его голосе мелькнуло разочарование. — Валяй. В Гонолулу махнешь после Нового года. Могу взять тебя с собой. Я знаю там такие местечки... — Он хохотнул.

—    Вот с ним и поедешь, — сказала Ирина. — А мне после Нового года отпуск никто не даст. С ним и будешь шляться по местечкам.

Я всегда подозревал, что у нее превосходный слух, но не до такой же степени. Краем глаза я заметил, как переглянулись Костя и Слава. Они ничего не слышали и были в недоумении от слов Ирины.

—   Кто тебе нужен? — спросил Питер. — С кем бы ты хотел работать в паре?

Я заметил, как напряглась Ирина. Должно быть, поняла по игривому тону Реддвея, что тут не все чисто. Что кое с кем я охотнее поработал бы вдвоем, чем с прочими. Все-таки много месяцев меня не было дома. Не может быть, чтобы, напряженно работая в команде Питера, я не обратил внимания на какую-нибудь красивую девушку.

—   Мне нужен Витя Солонин, — сказал я несколько поспешно, пока Питер не ударился в предположения, кто мне нужен.

Питер смолк, соображая.

—    Но он тоже — блондин, — заметил Питер. — Пара блондинов среди миллионов жгучих брюнетов — это уже перебор. Я давно говорил, что нам не помешало бы иметь парочку арабов в нашей команде.

—    Весь вопрос в легенде, — сказал я. — Пусть Солонин будет полномочным представителем международного нефтяного картеля, а я, так и быть, буду при нем советником или телохранителем.

—    Это мне нравится, — загрохотал смехом Питер. — Представляю тебя в роли телохранителя при Викторе! Я-то полагал, что наоборот...

—   Куда мне до него, — сказал я. — С его умением ориентироваться, находить варианты решений, плюс ко всему его обаяние. Кто устоит?

—   О'кей, — согласился Питер. — Для Виктора я приберег кое-что другое, но так и быть... Что скажешь насчет Джека Фрэнки?

Я не знал, что ответить. Питер отдавал мне лучших из лучших. Наверняка он был осведомлен о важности предстоящего дела. И потому был столь щедр. И потому ждал моего звонка, понимая, что он непременно будет. А я еще ничего толком не знаю и не решил.

—   Три блондина — уже перебор, — сказал я. — Вот если бы Гарджулло...

—   У него неотложное задание.

—   Представляю... — хмыкнул я. — На пару с Кати?

—   У них это здорово получается. Пожалуй, это будет первая свадьба в нашей команде... О, черт, твоя жена понимает по-английски? Еще подумает Бог знает что.

—    Боюсь, что Джеку в Баку нечего делать. Компьютерная связь там на уровне эпохи динозавров. А ноутбук у него попросту сопрут, не представляя, для чего он предназначен. Но мы должны с ним связываться, когда потребуется какая-либо информация. Пусть сидит где-нибудь поближе к информационным центрам. Хотя бы в Лэнгли.

—   Кажется, все, — выдохнул Питер. — Солонин вылетает завтра. Тоже, как ты, будет рад возвращению в Россию, как бы там ни было плохо. Что вы за люди, русские! Чем у вас хуже обстоят дела, тем сильнее вас тянет домой. Чем больше для вас создаешь комфорта, тем больше вы страдаете по своей помойке... Удачи тебе, Александр!

Старина Питер наверняка пустил сентиментальную слезу. Он очень привязывался ко всем, на кого во время работы имел обыкновение орать. Я тоже привязался к нему и его команде. Но что я могу поделать, если привязанность к картофелине в мундире для меня сильнее, чем к гвардейцам в мундирах времен королевы Виктории.

—    Вот когда ты пожалел, что заставил меня учить английский, — не удержалась Ирина. — Уж говорили бы по-русски, что ли.

—   Сэр! — поднял палец вверх Слава, стараясь ее дополнить.

—  Это для тебя он — сэр! — огрызнулась Ирина. — А для меня муж, который таскается невесть где и с кем в обстановке полной секретности...

Она не выдержала и прыснула в кулак.

—   Да ну вас! — И выбежала на кухню.

—    Так что это за человек, о котором хлопочет Президент Азербайджана, и почему о нем надо хлопотать на таком уровне? — спросил я.

—  Сын Президента Азербайджана, сэр, — произнес Слава. — Говорили уже.

—   Слушай... прекрати, — поморщился я. — Еще раз обзовешь «сэром», обижусь.

—   Ты должен вылететь в Баку уже завтра, — сказал Костя. — А сейчас мы должны поехать в их посольство, где тебя детально ознакомят с тем, что произошло. Насчет легенды для тебя и Солонина надо подумать. Что-то тут есть.

—   А почему все-таки я, — спросил я Костю, — что у них, своих следователей нет?

—  Во-первых, кланы, — ответил Костя. — Любой прокурор, любой следователь — чей-то человек. А в связи с тем что нефтяной пирог оказался донельзя жирным, борьба между кланами обострилась. Делиться никто не желает. Впрочем, тебе это объяснят сегодня лучше меня.

—   А во-вторых? — спросил я.

—     Во-вторых, фамилия тебя подвела, — встрял Слава. — У них там усилилось турецкое влияние. Возможно, прослышав про тебя, решили, что ты потомок янычаров. А что? Было дело?

—    Как раз наоборот. Один мой прапрадед всю жизнь воевал с турками и любил рассказывать односельчанам об этом. Прозвище стало фамилией. Что теперь делать?

—    Это бывает, — кивнул Слава. — Но только не вздумай их там разочаровывать. Пусть думают — потомок янычаров. Как Остап Бендер. Тебе же лучше. У меня, кстати, тоже история с фамилией. Мой прапрапра... ну, словом, еще при крепостном праве носил фамилию Князев. С такой фамилией его и продали помещику, который был всего коллежским асессором. И тот по пьянке как-то возроптал: это почему ты Князев, а я всего лишь Пристаншцев? Из грязи да в князи? Нет уж, если из грязи, то и будешь Грязнов!

Мы с Костей вежливо посмеялись, поглядывая на часы. Времени, судя по озабоченному виду Кости, оставалось в обрез. А я еще не завтракал. Ирина же без этого меня из дома не выпустит. Поэтому я быстренько натянул на себя джинсы, свитер, дубленку... И мы крадучись добрались до входной двери. Но тут мне в спину ударил окрик, похожий на лязг автоматного затвора:

—   Турецкий! Марш завтракать!

Пришлось вернуться.

2

На улице мы разошлись: Грязнов — в свою контору, мы с Костей — в посольство Азербайджана.

—   Договоримся так, — сказал Слава, крутя мою пуговицу на дубленке, чего я терпеть не могу. Ведь будет крутить, пока не открутит. — Я прикрою твой тыл здесь, в Москве. Сейчас у нас в столице, считай, половина населения солнечной республики. И буду поддерживать с тобой связь, если подаришь мне свой спутниковый.

—    Чего захотел! — сказал я, оторвав его руку от своей пуговицы. — Пусть тебе Президент Азербайджана подарит... А кто будет координировать?

—   Если ты не возражаешь, то я, — улыбнулся Костя, открывая дверцу ожидавшей нас машины.

Вот теперь я почувствовал по-настоящему, что я дома. Дома — это когда вокруг твои друзья.

—   Тогда все будет путем, — сказал я и ткнул Славу кулаком в плечо.

—    Э-эй... — Он замахал руками, едва устояв. — Наблатыкался там со своими рэмбо... В общем, звони, не пропадай. Мне там в посольстве, как ты понимаешь, делать нечего, а ты мне потом доложишь... сэр! — закончил он, отходя на безопасное расстояние.

Уже из салона машины я погрозил ему кулаком, чувствуя, что теплое чувство, как недавно от коньяка, заполняет меня изнутри.

Дома! Даже Баку — мой дом, как для многих азербайджанцев — Москва.

В посольстве, после непродолжительных формальностей, нас провели в небольшую комнату с портретом Президента на стене, с большим телевизором «Сони» и огромным телефаксом, не говоря уже о компьютере с черным экраном, по которому блуждали, переливаясь, какие-то разноцветные морские звезды, хотя это могли быть и виртуальные пауки.

За столом сидел юный улыбающийся господин, почти мальчик, в черном костюме, при галстуке, с четками в руках, которые он постоянно перебирал. Мне это было до фонаря. Ну косит этот холеный, домашний мальчик под правоверного, так это к делу не относится.

—   Самед, — представился он.

Присаживаясь, я еще раз невольно взглянул на его блестящие темно-вишневые четки. Игрушку нашел. Значит, сняли мы комсомольские значки и прочие советские отличия и нацепили православные крестики? А они — четки в руки? Наверняка был комсомольским активистом. Я таких узнаю по выражению губ — что-то в них циничное, капризное и нетерпеливое. Им все сразу вынь да положь.

Впрочем, полноват для молодежного лидера. Те всегда в бегах, всюду им надо поспеть. Оттого поджарые и немного потные. Этот благодушный улыбался, поглядывая на меня. На Костю — ноль внимания.

—   Я таким вас себе и представлял, Александр Борисович, — вежливо улыбнулся Самед и, спохватившись, снова принялся перебирать эти свои четки, которые начали меня доставать.

Я переглянулся с Костей. Все-таки я сейчас инкогнито. Засекречен, как разработчик лазерного оружия. А оказывается, пользуюсь широкой популярностью в узких кругах азербайджанского дипломатического корпуса. Пожалуй, Питер от меня откажется, как только узнает. Зачем ему рассекреченные сотрудники?

—     Я читал о вас, — продолжал Самед, улыбаясь. — Ведь о вашей деятельности пишут книги. Правда, вы там под другой фамилией, но разве трудно понять, кто есть кто? Но можете не беспокоиться. Это не выйдет за эти стены.

Ну да, зато будете держать меня на крючке, подумал я. Впрочем, этого следовало ожидать. Было немало громких дел, писали в газетах, какие-то борзописцы успели накатать романы... Я предупреждал. Что толку секретить тех, кто уже стал известным? Я не ученый, чтобы запирать меня в кабинете или в лаборатории типа Лос- Аламос. Я должен мотаться по миру, бывать в разных городах, столицах, где меня вполне могут опознать те, кто про меня читал.

Я, конечно, не поп-звезда, чтобы за мной бегали толпы поклонников, требуя автографа, но рано или поздно меня могли узнать. И вот пожалуйста.

—   Вы здорово говорите по-русски, — сказал Костя Меркулов, чтобы прервать затянувшееся молчание. — Будто всю жизнь прожили в Москве.

—    Спасибо за комплимент, но я его не заслужил, — произнес Самед, вежливо склонив набриолиненную голову с косым пробором.

Прямо реклама патентованного средства от перхоти.

—   Я родился и вырос в Москве, — продолжал Самед несколько высоким для мужчины голосом. — После того как наша страна провозгласила независимость, я вернулся в Баку, но там на меня были совершены два покушения, и мой Дядя отправил меня сюда обратно, полагая, что со временем я займу здесь пост посла.

Мы с Костей, как по команде, посмотрели на портрет Президента.

—    Нет-нет, — покачал головой будущий полномочный посол. — Мой дядя Мешади всего лишь двоюродный брат Президента.

—    Простите, а за что? — спросил я. — Что вы такого сумели натворить, чтобы на вас покушались?

—    За то, что я племянник своего дяди, — вздохнул Самед, но, спохватившись, быстро натянул на свое округлое личико сладкую улыбочку, которую наверняка считал дипломатической. — Вернее сказать, меня хотели похитить. Как похитили сына Президента, моего троюродного брата. — Тут он сделал небольшую паузу и сообщил его возраст: — Ему уже за сорок.

—   Это политика или криминал? — спросил Костя. — Я хотел сказать: за него просят выкуп или хотят оказать давление?

—    Где сейчас кончается политика, где начинается криминал, вы можете сказать? — Самед поднял глаза к потолку. — У вас в России еще можно это разделить, у нас, — он снова вздохнул, — уже никак... Сначала похищают, потом думают, что из этого можно извлечь.

В целом он вел себя как на дипломатическом рауте. В этом отношении посол из него мог получиться. Глядя на него, мне стало неловко за свой затрапезный свитер. Ведь говорила жена: костюм надень, все-таки в посольство едешь. Вон Костя всегда при галстуке, а ты как босяк...

Но галстуки меня всегда душат, лишают свободы. А я полагаю себя в какой-то степени творческой натурой, ставлю на воображение и интуицию и не люблю себя сковывать. Особенно в чем-либо отказывать. Вот захочется, к примеру, ночью поесть — встаю, сажусь на табурет напротив раскрытой дверцы холодильника и наворачиваю. И плевать хотел на все диеты Ирины Генриховны. Лишний километр лучше потом пробегу...

—   Как это выглядело, — спросил я, — ваше похищение?

—  Как в кино, — улыбнулся он, показав не совсем здоровые зубы.

Наверняка не затащишь в зубоврачебный кабинет этого маменькиного сынка.

—    Знаете, нам только-только стали показывать по телевидению эти голливудские боевики с киднеппингом, то есть с похищением детей... — Он пытливо посмотрел на нас, как бы выясняя нашу реакцию на его познания в криминальных терминах. — Словом, вот только вчера вечером посмотрел этот фильм... забыл его название... и потом утром все увидел по-новому, будто записал его по видео, представляете? Будто испьггал дежа вю...

Он снова внимательно посмотрел на нас. Мол, понимаем ли? А меня уже начинал раздражать этот начитанный ребенок.

—    Состояние, как если бы вы уже нечто подобное видели, либо испытывали? — сказал я нетерпеливо. — Вы нас извините, но мы не хотели бы отнимать у вас, столь занятого человека, много времени. Итак, эти бандиты посмотрели фильм, а наутро решили воспользоваться изложенной в нем методикой похищения детей богатеньких родителей. Я правильно вас понял?

Он растерянно посмотрел на меня. Никуда он особенно не спешил. Всего и делов-то — перебирать до обеда четки в одну сторону, а после обеда — в другую. Ну еще поговорить с русскими сыскарями насчет того, как у них там похищают средь бела дня. А вечером уткнуться в видак. Хорошая работа.

—   Ну да... — Он посмотрел теперь в сторону Кости, как бы желая заручиться его поддержкой. Мол, только хотел рассказать со всей обстоятельностью... А меня перебили самым хамским образом. А я так не привык.

И Костя посмотрел на меня осуждающе.

—    Итак, как это происходило? — спросил я уже помягче.

—   Нас обогнали две машины, стали разворачиваться, чтобы перекрыть дорогу. Но одну занесло, она ударилась о столб и сразу заглохла. Из нее выскочили двое в черных масках с автоматами, но один зацепился маской за дверцу, и она у него соскочила. А вторая машина не смогла перекрыть нам дорогу, поскольку стала юзить и едва не перевернулась.

—   И тоже заглохла? — спросил я.

—   Ну да, а откуда вы знаете?

—   Нетрудно догадаться, — усмехнулся я. — Ведь с тех пор прошло лет пять, не так ли? Тогда вы ходили в школу. Похитители, стало быть, на заре независимости еще гоняли на отечественных «Жигулях».

—   Это были «Москвичи»! — сказал он с некоторым вызовом.

—   Еще лучше, — кивнул я. — А эти колымаги для подобных гонок непригодны. Вас-то везли на «Волге»?

—   А откуда вы знаете? — повторил он свой вопрос.

—   Ну не на «Запорожце» же, — ответил я. —

Но вашего троюродного братца похищали уже на «БМВ», не так ли?

—   «Вольво», белая, и две «девятки» цвета мокрого асфальта, — поправил он, довольный тем, что я ошибся.

—   «Девятки» да еще мокрого асфальта — вполне бандитские машины, — согласился я. — И наверняка ни одна из них в столб не врезалась?

—   Верно, — сказал он. — И не заглохла.

—    И никакого кино до этого по телевизору уже не показывали, — продолжал я. — Все уже по уши загрузились информацией про то, как это делается... Я-то думал, все ваши бандиты здесь, в Москве, а оказывается, кое-что вы оставили себе.

Он обиделся. Надул губы. Что было равнозначно ноте протеста.

—   Продолжайте, Самед Асланович, — вежливо сказал доселе молчавший Костя.

Если бы мы сидели с ним за столом, он обязательно пнул бы меня ногой: зачем обижаешь маленького, пусть даже временно поверенного?

—  Поймите меня правильно, — сказал я. — Хочу одно понять — по зубам ли мне это? Правильно ли будет с моей стороны ввязываться во внутренние дела суверенного государства?

—  Дружественного государства! — Самед поднял указательный пальчик.

—   Члена СНГ, — добавил Костя.

—   Ну пусть дружественного, пусть СНГ... — согласился я. — Если я за это берусь, я должен знать свой статус, понимаете? Кто я? Старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации или еще кто? Каковы рамки моих обязанностей и прав? Пользуюсь ли я неприкосновенностью, должен ли взаимодействовать с вашими органами — и если да, то в каких рамках? И нужен ли я там вообще? Разве у вас своих следователей нет? Есть.

Он слушал меня, кивая и порываясь что-то сказать.

—   Вопросов будет много, — сказал Костя. — И боюсь, все именно сегодня мы с вами не разрешим. Все можно оговорить без спешки. Правильно?

Самед согласно кивнул.

—    Вам нечего бояться, — сказал он мне. — Это дело под контролем нашего Президента. Не то чтобы он не доверяет нашим правоохранительным органам... — Он пожевал пухлыми губами, выбирая выражение, — просто надо понимать специфику того, что у нас происходит... Трудно найти людей нейтральных, преданных только закону. Наше общество слишком еще политизировано. А тут еще неудачная война в Карабахе... А вы, если верить имеющейся у нас информации, сегодня нейтральны и объективны, Александр Борисович. Я имею в виду ваш новый статус и положение.           «

Он пытливо посмотрел на меня, я — на Костю. Тот отвел глаза. Ему бы поскорее продать меня дружественному государству.

Что уж тут говорить, раз Президенты между собой договорились. Но откуда этот мальчуган все-таки знает про мой теперешний статус безродного космополита, как недавно выразился Слава Грязнов?

Впрочем, пусть об этом болит голова у Реддвея или у генсека ООН. Я предупреждал. Рано или поздно это должно было произойти.

—   Мы вам хорошо заплатим, — продолжал Самед. — У вас будет дипломатическая неприкосновенность.

Мол, что вам еще надо? Будто не понимают, что их бандюгам, как, впрочем, и нашим, плевать на эту неприкосновенность. И еще я собираюсь втянуть в эту историю Витю Солонина! Пусть и его раскроют, так, что ли? Раз он со мной.

—   Что-нибудь не так? — спросил Самед, склонив голову к плечу.

—   Пока все так, — ответил я. — И не так.

—    Наполеон в таких случаях предлагал ввязаться в сражение, а там, мол, посмотрим! — улыбнулся Самед.

Опять демонстрирует эрудицию. Наверняка входил в команду КВН своего института, посылал вопросы на конкурсы всезнаек-бездельников, коих расплодилось видимо-невидимо.

—   Наполеону было полегче! — сказал я. — Он ввязывался, а под пули шли другие. Словом, я хотел бы посмотреть материалы дела. И тогда поговорим обо всем остальном.

И поднялся из кресла. Самед бросил жалобный взгляд на Костю Меркулова.

—   Сядь! — негромко сказал Костя. — Разговор не окончен. Что ты как красна девица? Просьба Президента, что тут непонятно?

Я сел. Хотя кто такой для меня нынче Костя Меркулов, чтобы мне приказывать? Друг — да. Но уже не мой непосредственный начальник. Хотя и мой непосредственный сегодня утром дал добро. Словом, обложили меня начальники со всех сторон. Как волка красными флажками. Мол, можете отказаться, но не рекомендуем. Еще утром, дома, я был почти согласен. Но здесь понял, что меня запихивают в банку с пауками, которые непременно захотят меня использовать друг против друга. И мне стало не по себе. У них там подковерная борьба, а я, значит, должен во всем разобраться. Было бы у них нефти поменьше, никто бы у нас не проявил к этой истории интереса. Но тут идет дележ пирога, да какого — миллиардов на сто, не меньше.

А мне надо браться за дело, которого я даже в глаза не видел.

—   Там есть хоть свидетели? — спросил я. — Или они тоже чьи-то люди?

Самед прикрыл глаза и покачал головой, что означало: свидетелей нет.

Ладно, дело знакомое, обойдемся без свидетелей.

—   А хоть какие-то вещдоки, отпечатки пальцев, хоть что-то там есть?

Он пожал плечами.

—    Поймите меня правильно, Александр Борисович, — сказал он. — Я могу показать вам дело лишь после того, как вы дадите согласие. А не до того. Мне следовало сказать вам об этом сразу, но, по-моему, это было уже оговорено с господином Меркуловым... — Он посмотрел на Костю, тот согласно кивнул. — Вы вправе взять с собой сотрудников каких пожелаете, у них будет тот же статус, что и у вас.

Я почему-то тут же подумал о Ларе Колесниковой. Вот бы снять с ней на пару номер люкс в каком-нибудь «Интуристе». В том, что в Баку наверняка имеется гостиница «Интурист», я не сомневался.

Но тут же отбросил эту мысль. Я же собирался втянуть в эту историю Витю Солонина. А Лара, поди, забыла про меня за время моего долгого отсутствия. Я бы на ее месте забыл. Не тот я рыцарь на белом коне, по которому сохнут до гробовой доски.

—    Мы обсуждали с вами, Самед Асланович, и другой вопрос, — сказал Костя. — Я говорю о легенде для господина Турецкого. Исключено, что он поедет к вам под своим именем.

Лицо хозяина кабинета сразу стало кислым. Явный лодырь, подумал я неприязненно, наверное, сразу представил себе, как заскрипит от неудовольствия проржавевшая чиновничья машина, которую надо постоянно подмазывать. Охота им заниматься моим новым паспортом, моей легендой... Но Костя прав. Только под чужим именем. Питер усек это сразу. Для профессионалов здесь нет вопросов. Только под чужим именем. Именно так. Я просто не с того начал.

—   Собираетесь ли вы менять внешность? — спросил Самед.

—   Еще чего! — воскликнул я.

—  Подумаем... — сказал Костя, погасив мое возмущение. — Мы обсудим в своем кругу, как именно это сделать.

—    Думаю, этот вопрос будет решен положительно, — важно сказал Самед. — Хотя непонятно, чего вы так этого боитесь.

—   Есть чего опасаться, — сказал я. — Речь идет не о моей шкуре. Речь идет о тех, кого я сейчас представляю. И не будем больше это обсуждать... Итак, я хотел бы посмотреть это дело.

—    Можно ли вас понимать так, что вы согласны? — спросил Самед, облегченно вздохнув.

—   Да, — сказал за меня Костя Меркулов.

—    Но хотя бы своими словами немного об этом деле, — попросил я, испытывая вместе с хозяином кабинета какое-то облегчение. Кости- но «да» как бы освободило меня от сомнений.

—    Произошло это на площади Ахундова, почти в центре, возле памятника поэту. Три машины, как я уже сказал, обогнали машину моего троюродного брата, Алекпера. Притормозили, взяли в клещи.

—    Ну да, две «девятки» цвета мокрого асфальта, — вспомнил я. — Вы уже говорили. И «вольво» белого цвета. На какой же машине следовал ваш родственник?

—    Прежде всего — это родственник нашего Президента. — Впервые за всю беседу в глазах моего собеседника появилась жесткость. Он даже свои пухлые губы каким-то образом вытянул в ниточку.

—  Мне это, чтоб вы знали, абсолютно все равно, — сказал я. — Если я берусь за дело, то сразу отметаю в сторону, кто кому дядя или свояк. Придет время — поинтересуюсь. Итак, повторяю вопрос: на какой машине следовал к месту события ваш родственник? Ваш. Когда буду обсуждать это с вашим Президентом, спрошу у него то же самое.

—    Он был в шестисотом «мерседесе», — ответил Самед Асланович. Мол, еще спрашивает! В какой другой машине мог находиться столь важный человек?

—   Бронированный? С охраной? А испугался каких-то «Жигулей» цвета мокрых куриц?

Костя громко хмыкнул и покачал головой.

—    Я вас предупреждал, — ответил он на жалобный взгляд хозяина кабинета. — У Александра Борисовича необычная форма разговора. Придется к ней привыкать. И лучше отвечать как есть, если желаете помочь делу. Если вам, Самед Асланович, подобная форма разговора кажется неуместной, тогда лучше сразу прервемся до получения документов...

Самед задумался. Он очень хотел стать чрезвычайным и полномочным послом именно здесь, в Москве. Это было видно по его глазам.

В Париже он бы чувствовал себя неуютно. В Париже не перед кем красоваться, не перед кем надуваться от важности, что Президент — троюродный дядя. В Москве на это пока клюют. И тот факт, что он провел здесь свое детство, конечно, имеет значение.

—    «Мерседес» был бронированный, — сказал он. — Но водитель не хотел лишних жертв. Сбежались зеваки, собралась толпа...

—   Ну да, думали, что снимается кино, — кивнул я. — Толпу часто одолевает просто любопытство, пока не прольется первая кровь.

—   А разве нельзя было прибавить газу? «Девятка» от «мерседеса» отлетела бы, как биллиардный шар от кия, — сказал Костя.

Вопрос был праздный. Ни водитель, ни троюродный братец никакой решающей роли в том столкновении не играли. Дело было в другом. В «черном золоте», мать его так!

У меня давно была мечта посмотреть в глаза нашим академикам-атомщикам. Ну где ваша управляемая термоядерная реакция, которую вы все время обещаете? Благодаря которой нефть перестанет смешиваться с кровью. Откройте ее наконец!

А то ведь Аллах распорядился так, что наделил этим нефтяным богатством своих правоверных, которые и не знали бы, что с ней делать, если бы неверные не изобрели свои двигатели внутреннего сгорания и прочие ракеты. И вот сталкиваемся лбами... Неверные им — ракеты и самолеты, «мерседесы» и «кадиллаки», а они им — свою нефть...

Замечательно все продумал Аллах. Наш Иегова, или Саваоф, спохватился поздно. Сунул, что осталось — нефть в труднодоступных местах: в тундре, в ледяных морях... И вот неверные идут на поклон к иноверцам. А те пользуются этим обстоятельством, надрываются, пересчитывая пачки долларов. И посмеиваются над белыми спесивцами, полагающими, будто этот мир создан для них.

3

Виктор Солонин спал в своем кресле возле иллюминатора, когда его кто-то грубо толкнул в плечо.

Он мгновенно проснулся, схватился за ствол автомата и туг же резко убрал руку. Сказал себе: спокойно. А то еще, чего доброго, этот черноусый красавец нажмет на гашетку. С него станется. Вон как покраснели белки глаз...

— Мани... Слушай, мани, валюту давай, да? — сказал ему нападавший и приставил ствол к его виску.

Похоже на захват самолета, подумал Солонин и увидел краем глаза, как несколько чернобородых мужиков потрошат бумажники пассажиров.

Это бывает. Сначала велят командиру лайнера лететь куда им хочется, а между делом собирают дань с богатеньких пассажиров.

—   Ты бы убрал ствол, — сказал Виктор, делая вид, что хочет залезть во внутренний карман пиджака.

Положение было безвыходное. Справа — иллюминатор, за которым далеко внизу плыли облака, слева — испуганно сопящий толстяк, чье брюхо полностью загораживало проход. Тут никакие навыки, приобретенные в школе мистера Реддвея, не помогут.

—   Русский, да? — кровожадно ощерился джигит и щелкнул для убедительности затвором.

—   Я эмигрант, — сказал Виктор, — если вам это интересно. Мои предки до революции имели в России кое-какую недвижимость. Новые власти обещали разобраться и даже что-то вернуть.

—   А почему в Тегеран летишь, а? — не отставал тот.

Наверное, чеченец, подумал Солонин. Не хотят лететь с пересадками, и тут я их понимаю. А как они пронесли на борт оружие, даже думать не хочу. Поскорее хотят домой.

—   Эй, Сайд! — крикнул, обернувшись, высокий длиннобородый чеченец, пересчитывавший деньги из чужого бумажника. — Что за разговоры, слушай? Не дает, так пристрели и возьми сам!

Его борода была самой длинной, поэтому, возможно, он был у них старшим, хотя и выглядел моложе других. А по-русски говорит, чтобы их не поняли пассажиры, все как один смуглые брюнеты. Солонин чувствовал себя среди них альбиносом.

—   Тут русский летит! — сообщил Сайд начальнику. — Что с ним делать?

Вот в чем проблема, подумал Солонин: раз русский, то вопрос лишь в том, какой казнью его казнить. Мучительной, медленной, или прикончить сразу.

Толстый сосед, обливавшийся потом от страха, с любопытством посмотрел на Солонина. До этого, видно, держал его за англичанина. И вот надо же, какое неприятное соседство... Он даже попытался подняться, чтобы не запачкаться кровью неверного.

—    А ничего вы мне не сделаете! — вдруг весело произнес Солонин.

—   Это почему — не сделаем? — полюбопытствовал подошедший длиннобородый.

—   Пуля от «Калашникова» пробивает шейку рельса, — ответил Солонин. — Прострелив мне голову, она вышибет иллюминатор. Произойдет разгерметизация салона. Со всеми вытекающими последствиями. Загремим за милую душу. И живые и мертвые. И правоверные и гяуры.

Подошли другие бандиты, перестав пересчитывать купюры. Переглянулись. В тренировочных лагерях им ничего такого не рассказывали.

А в объятия райских фурий они явно не спешили. До полного освобождения родины, по крайней мере. И хоть дома их наверняка ждали фурии, давно уже немолодые, окруженные многочисленными чадами, к Аллаху они все-таки не хотели.

—   А ну дай ему пройти! — сказал длиннобородый толстяку, и тот, кряхтя, с готовностью поднялся, чтобы пропустить разговорчивого пассажира.

Вот это другой разговор, думал Солонин, вылезая в проход. Чему вас там в лагерях только учат? Хоть бы руки сначала связали или надели наручники. Хоть какой-то шанс. Хоть время бы протянули.

Теснота прохода была Солонину на руку. Бандиты только мешали друг другу, а стволы их автоматов тыкались в их же животы. Но на гашетку никто из них так и не нажал. Он их уложил без особого труда. И потом даже немного потоптался на них в проходе, хотя ему никогда не доставляло удовольствия бить лежачих. Потом собрал их автоматы.

Пассажиры смотрели, помертвев, во все глаза. Это лицо европейской национальности не спеша доставало документы из карманов оглушенных его молниеносными ударами террористов.

Солонин внимательно знакомился с документами. Чеченцы, кто ж еще. Наверняка нам было по пути. И при хорошем их поведении он, Солонин, не возражал бы сесть где-нибудь поближе к месту назначения — Баку.

Он старался запомнить их лица, имена. Наверняка еще придется встретиться, и не раз. В Баку, он это знал, чеченцы как у себя дома. Отдыхают на пляжах Апшерона, в духанах и курят анашу в притонах старого города.

Сайд — ладно, мелкая сошка, а вот этот длиннобородый — Ибрагим Кадуев — другое дело. И повозиться с ним пришлось больше всех...

Солонин поднял глаза на пассажиров и сказал им пару ласковых слов сначала на английском, потом на фарси. Мол, надо бы связать этих нетерпеливых, и все такое. Потом к нему вышел командир корабля в феске с кисточкой и поклонился, приложив кончики пальцев к губам. Тоже можно понять: мол, наше вам с кисточкой, раз такое дело.

Следом вышел второй пилот, темно-русый, наверное, англичанин.

—    Мой командир просил передать вам благодарность. И признательность от имени всех пассажиров.

—   Я так и понял, — кивнул ему Солонин, наблюдая, как стюардессы заботливо и умело связывают оглушенным террористам руки и ноги. — А что же ваша служба безопасности?

Второй пилот переглянулся с первым. Потом кивнул на задние сиденья, где возились, отвязываясь, пара здоровенных, сонного вида мужиков, опасливо поглядывающих на начальство.

Что-то с ними теперь будет. Мало того что дали себя разоружить, так еще сидели и не трепыхались, пока налетчики чистили карманы пассажиров.

—    Куда они требовали лететь? — спросил Солонин у командира на фарси, чтобы войти в доверие.

—    В Баку, — ответил тот, не переставая удивляться столь многообразным дарованиям этого необычного пассажира.

—    И мне туда надо, — вздохнул Солонин. — Наверняка у вас пару суток проторчишь, пока дождешься оказии.

Он знал, что говорил. Самолет в Баку летал три раза в неделю, а Турецкий там его уже ждал.

И жестом пригласил Виктора в кабину пилотов.

Там было довольно просторно. Можно было отвлечься и расслабиться.

— Что будет с террористами? — спросил Солонин, принимая из рук очаровательной стюардессы чашку ароматного кофе.

Этой черноглазой не мешало бы надеть паранджу. Уж очень симпатичная. А это отвлекает от серьезного разговора.

Члены экипажа ничего не ответили на его вопрос, наверное, не в первый раз их вот так захватывают.

Ну ясно. Эти террористы — борцы за ислам и независимость, народ нервный, горячий... моджахеды, одно слово. Прилетят, а их сразу на курорт — отдохнуть от напрасных волнений. И ничего более грозного, чем «Аллах акбар», они в Тегеране не услышат. Угнал бы европеец, отрубили бы кое-чего. Или засадили бы на полную катушку.

Ну вот и засветился ты, Витек. В принципе можно лететь обратно. Или сотворить грим и пластическую операцию одновременно.

Впрочем, есть еще легенда. Питер Реддвей намекал: мол, Александр Борисыч будет при вашей особе телохранителем, визирем, советником и чуть ли не евнухом одновременно. А вы, стало быть, персона грата, и даже очень. Речь пойдет о нефти, которую Аллах благополучно прятал от большевиков, пока не пришло время торжества его идей, популярно изложенных в Коране.

Словом, там, в Баку, должны его беречь как зеницу ока. За ним — миллиарды мифических долларов. А это самая лучшая гарантия по нынешним временам на Востоке. Интересно, какой паспорт вручит ему Турецкий по прибытии?

Все эти мысли Солонин прокручивал, потягивая кофе и поглядывая на хихикающих стюардесс, впервые увидевших Джеймса Бонда наяву и в действии. Долговязого, угловатого, с детским улыбчивым лицом.

Ту, что справа, он раздел бы до купальника, не больше. Из-за нехватки времени. У той, что слева, он взял бы телефон. А той, что в середине, он поручил бы приглядывать за предыдущими. Уж больно злые у нее глаза и длинный нос. Наверняка знает, что европейцам не нравятся длинные носы, и потому смотрит зло, в прищурочку. А может, из-за идеологических предубеждений...

В Тегеране пришлось ждать недолго. Отыскался чартер на Баку, и давешний командир корабля устроил там ему местечко.

Лететь пришлось опять же с восточными людьми, косо на него, белого человека, поглядывающими. Кроме людей здесь были ящики с замками. Ящики, окрашенные в защитные цвета. Оружие, не иначе. Либо против армян в Карабахе, либо против русских в Чечне. А он, стало быть, тот самый русский при сем присутствует.

Александру Борисовичу хорошо, он в отпуске, может отвлечься от миссии, возложенной на него Объединенными Нациями. Но как быть ему, Вите Солонину, который еще ничего толком не знает о своем будущем. Тот же Турецкий сообщит ему, кто он такой, какой у него характер и даже имеет ли он право поглядывать на восточных женщин. Не так уж круто, конечно, но тем не менее...

Восточные люди подремывали, втянув головы в плечи, чтобы не слышать рева самолетных турбин. И в то же время косо поглядывали на него.

Опять не слава Богу. Говорил же Питер Реддвей, что надо бы подобрать в команду парочку арабов, и Турецкий его поддержал.

Но где их возьмешь? Они Аллаху более преданны, чем своим детям. Что уж говорить обо всем ином... И теперь косятся, соображая, как этот неверный в коричневых ботинках сюда попал.

Лучше прикрыть глаза и притвориться спящим. Мол, наплевать мне на то, что вы там везете. И кто вы такие вообще. На чеченцев не похожи. И то хорошо... И все равно ведь не отстанут. Вон переглядываются, перешептываются, продолжая поглядывать. Любой европеец для них, кроме доморощенных защитников прав человека, потенциальный противник, который не угоден Аллаху. И рано или поздно с ним следует разделаться. Лучше рано. Никогда не откладывай убийство неверного на завтра, если это можно сделать сегодня. Что-нибудь в этом роде. О Господи. Опять придется махать руками и ногами. Хуже нет заниматься этим в самолете. Всего несколько часов назад вразумил одних. Но там был узкий проход между кресел — равновесие не потерять. А тут — сплошные воздушные ямы. Как устоишь в случае чего?

Один уже пополз, цепляясь за шпангоуты. Хочет проверить, спит блондин или нет.

Ну почему так не везет сегодня в этих самолетах? А что ждет его в Баку? Там ему дадут охрану? Там он, Витя Солонин, будет стоить миллиард баксов? Здесь его жизнь не стоит и копейки.

Сунут перо в бок, откроют люк, когда самолет пойдет на снижение, и дело с концом. А найденные у покойного бабки разделят по справедливости. Столько-то руководителю группы, столько-то исполнителю, столько-то стоявшему на стреме...

— У вас закурить найдется? — вежливо спросил подобравшийся на ломаном английском.

Солонин приоткрыл один глаз. Вроде не шутит. Грабитель? Но что с него, в конце концов, путешествующего чиновника, взять? Три тысчонки долларов? Спутниковый телефон? Плюс носовые платки. Ну и кое-что из спецснаряжения, назначение которого они все равно не поймут.

Виктор щелкнул зажигалкой, внимательно посмотрел при ее свете в глаза незнакомцу, только потом полез за своим именным портсигаром, о котором забыл, мысленно перечисляя свои активы. Был портсигар когда-то именным. Посвящение пришлось стереть. Но расставаться с ним не хотелось. Где такой сейчас найдешь? И к тому же память о родине, о которой предложено на время забыть.

Или это отвлекающий маневр грабителя, чтобы занять его руки? Нет, не похоже. Смотрит прямо в глаза, в позе ничего угрожающего, под курткой угадывается вполне бюргерский животик. За ним подползали еще трое.

Виктор дал ему несколько сигарет, кивнув на остальных, чтобы поделился. Те в ответ тоже закивали, подползли поближе, держась за все те же шпангоуты.

Просто сопровождающие лица?

Там посмотрим. Виктор подмигнул им, когда они закурили.

— А что везете? — спросил он на своем фарси, которым вполне обоснованно гордился.

Они переглянулись, пожали плечами, причем достаточно искренне: а кто его знает...

Впрочем, их старший, опять же самый бородатый, насторожился. Он-то наверняка был в курсе. И ему не нравились подобные вопросы.

И Виктор не стал настаивать. Решил изобразить равнодушие. Длинные ящики со стертыми надписями — не «стингеры» же или какие-нибудь противотанковые управляемые снаряды против русских танков? Какое ему, гражданину, утратившему свое имя и место прописки, до всего этого дело?

И он прикрыл глаза, предлагая тем самым считать тему исчерпанной.

Тем более что из-за шума двигателей все равно ничего не расслышишь, а из-за темноты и вибрации — не прочитаешь.

4

Мы с Солониным сидели в роскошных апартаментах бакинского «Интуриста» и откровенно позевывали. И ждали сами не знали чего.

Солонин хотел с дороги принять ванну, но эти цивилизованные замашки пришлось отставить. В огромной ванной, скорее, в бассейне с позолоченными кранами, не было горячей воды. А вместо холодной текла ржавая жижа. И горничная, усталая, пожилая русская баба, предложившая звать ее просто тетей Верой, сказала, что если пару часов подождать, то вода пойдет вполне сносная. И что слесарь-сантехник дядя Петя чуть ли не один остался на все здешние заведения, подобные нашему. Остальные разбежались. Как начали армян убивать, все русские стали разбегаться.

А дядя Петя тогда просто был мертвецки пьян. У него был самый пик запоя, когда приехали за ним на роскошном «кадиллаке» молодые бородатые парни, увешанные оружием, и повезли его в одну огромную квартиру, некогда принадлежавшую известному всему Баку врачу-армянину. Там нерасчетливый выстрел из автомата разворотил водопроводную трубу, и всю квартиру залило...

Дядя Петя рассказывал ей, что в ванной было полно крови, смешанной с водой, и он поначалу отказывался работать, но его заставили...

От всего увиденного в ту ночь он быстро протрезвел, все им починил, все наладил, и они ему даже дали какие-то блестящие цацки из сейфа богатого врача. Дядя Петя их не сохранил — потерял или пропил.

Она рассказывала нам про все пережитое сидя в кресле, махнув рукой на уборку и выключив пылесос, который еле-еле работал, а единственный на всю гостиницу электрик дядя Сережа был там же, где и дядя Петя, — у кого-то что-то ремонтировал...

Тетя Вера говорила, что этим Сереже и Пете, единственным в ту пору на весь Баку умельцам, новые власти предлагали отдельные квартиры, оставшиеся от армян, и дядя Сережа польстился, а дядя Петя сказал, что это не по-христиански, и его за эти слова чуть не убили. Что в новой квартире дядя Сережа запил еще больше, что его жена, тоже русская, не смогла там жить, поскольку замучила бессонница, и они сбежали оттуда в свой старый домик в Сабунчахе.

Сейчас — другое дело. Везде ставят импортную сантехнику, обслуживают турецкие специалисты (при этих словах Солонин усмехнулся, подмигнув мне, а я исподтишка показал ему кулак), но работы для немногих оставшихся здесь русских — невпроворот. Вот как с этой ванной, от которой эти турки отказались, не сумели исправить.

Здесь в голосе тети Веры послышались патриотические нотки, нечто вроде чувства законной гордости за дядю Петю.

Она еще сказала, что рада нас видеть, что сама бы давно все бросила и уехала, да не к кому, никто на ее письма не отвечает. Старшая сестра в Коломне живет в коммуналке, муж, поди, запретил отвечать, самим жить тесно...

И, вздохнув, снова принялась за уборку.

—   Да ладно, не надо, — сказал Витя. — У нас и так чисто.

—   А вы знаете, как мне попадет, если старшая по этажу соринку найдет? — спросила тетя Вера, выпрямившись.

—   А мы повесим соответствующую табличку, что в уборке не нуждаемся, — сказал я. — Не беспокойтесь, в обиду не дадим.

—  Просто так заходите, — сказал Витя, провожая ее до двери с пылесосом в руках, который не катился, поскольку у него недоставало двух колесиков.

—    Что скажешь? — спросил я, когда мы остались вдвоем.

—   Жуть берет, — ответил он, стоя возле окна и глядя на улицу. — Сплошные черные головы.

Хоть бы несколько лысых, не говоря уже о рыжих. О каких тайных операциях может идти речь? Ну перекрасимся, вставим соответствующие линзы... И что? Скулы-то татарские, морды рязанские.

—    Мои слова, — сказал я. — Прежние приемы и заморочки сейчас не сработают. И наши компьютерные игры здесь бессильны. Здесь просто не существует компьютерных сетей. Мне об этом кое-что рассказывали. То есть компьютеры есть, но пока бездействуют. И это хорошо, что мы одинаково оцениваем проблему. Отсюда и возникает предложенный вариант нашей совместной легенды. Тебе придется как представителю международной корпорации войти в здешний истеблишмент, подписать парочку протоколов о намерениях... И не больше того.

—    Я должен тебя прикрывать? — спросил Солонин. — Как своего секретаря?

—   У таких, как ты, водятся не кривоногие секретари, а длинноногие секретарши, — вздохнул я, вспомнив о Ларе Колесниковой. — Я буду твоим телохранителем, говорил об этом уже. Или тебя что-то не устраивает?

—    Да все устраивает... Кроме одного. Переговоры придется вести на полном серьезе. Чьи интересы я должен защищать? Свои мифические, или чьи-то еще?

—   В том-то и дело... — сказал я. — Сам об этом постоянно думаю. Я русский или не русский? Вон уборщица таким вопросом не задается. А перед нами эта проблема будет стоять всегда. Пока мы ловим террористов, мы граждане мира. Террористы — везде сволочи. Но здесь иной разговор.

—   Для меня здесь нет проблемы, — сказал Витя. — Я буду работать только на Россию. Питер Реддвей, при всем моем к нему уважении, не дождется, что я буду работать на кого-то другого.

—    Не спеши зарекаться... — сказал я. — Ты уверен, что здесь, где варятся гигантские деньги, не объявится наша доморощенная мафия? Вспомни историю с алюминием. А здесь куш пожирнее. И потому ухо следует держать востро.

За окном послышалась автомобильная сирена, мы выглянули на улицу.

—   Что за гусь? — спросил Витя, указывая на кортеж автомобилей, остановившийся возле нашей гостиницы. — Уж не сам ли Президент пожаловал?

—  Пока нет, — сказал я, увидев знакомую фигурку, спешно передвигавшуюся под прикрытием здоровенных молодцов в распахнутых черных пальто. Они прикрывали своего хозяина, озираясь на окна и крыши близлежащих зданий.

Конечно, сверху Самед Асланович был уязвим для любого снайпера с хорошей винтовкой. Ему бы надеть широкополую шляпу и точно так же облачить свою охрану. Хоть какая-то была бы маскировка...

—   Наконец-то, — сказал я. — Сейчас все прояснится. Будут нам паспорта, соответствующие бумаги и все такое. Итак, ты, Витя, больше не чиновник ООН, а кто именно — скоро узнаем.

—   А кто это? — спросил Солонин, глядя вниз.

—   Только не раскрывай окно, — сказал я. — Могут неправильно понять. А от пуль, даже снизу, уворачиваться ты еще не научился... Они берегут этого человека как зеницу ока. Видят в нем светлое будущее правящего клана. Умненький мальчик, здешний вундеркинд, хотя ему уже за двадцать. Его предпочитают держать в Москве, пока здесь не затихнет вся эта межродовая борьба. Он и родился в Москве, и прожил там все свое золотое детство. Его пару раз собирались похитить, как похитили его родственника, из-за которого мы здесь, собственно, и торчим. Подвели «Москвичи», эта гордость советского автомобилестроения, которые в самый решающий момент попросту заглохли... Впрочем, сейчас сам увидишь и услышишь.

В дверь постучали довольно скоро, так что я даже удивился. Обычно здешним лифтом приходится подниматься довольно долго. Он скрипит и останавливается на каждом этаже, возможно, что так его приучил дядя Сережа. Но, видимо, здесь существует и секретный лифт — не для всех, скоростной и без скрипа.

— Войдите! — сказал я, а Виктор встал возле окна, скрестив руки на груди, ни дать ни взять лорд Байрон, путешествующий по экзотическим городам и весям. Только золотой цепочки и жилетки не хватает вместо кобуры с пистолетом под мышкой...

Первыми в номер вошли, вернее, ворвались несколько молодых, экзальтированных юношей в упомянутых выше расстегнутых пальто.

Один из них толкнул кресло, и оно грохнулось на пол, отчего остальные выхватили свои «магнумы» и присели, побледнев от страха.

Театр, да и только. Похоже, свою науку они проходили все по тому же видаку. Витя Солонин при желании мог бы их перестрелять, не сходя с места.

Убедившись, что опасность миновала, ворвавшиеся поставили кресло на место и встали, сконфуженные, возле дверей, пропуская в номер уважаемого и долгожданного Самеда Аслановича.

Он что-то пробормотал им недовольным голосом, быстро вошел и протянул мне свою вялую ручонку, оказавшуюся к тому же потной.

—  Как вы устроились, Александр Борисович? — спросил он после того, как я представил ему Солонина.

—    Клопов пока не видели, но воды горячей нет, — сказал Витя. — И телевизор, кстати, — он кивнул в сторону гигантского «Панасоника», — только одну программу берет, и то религиозную...

—   Это поправимо, — сказал Самед Асланович, коротко взглянув на одного из своих аскеров, хотя это, возможно, были его кунаки. — С горячей водой труднее. Я мог бы предложить вам загородную резиденцию МИДа, но боюсь, что вам следует лучше быть на виду.

—   Это разумно, — кивнул Витя, с интересом разглядывая гостя. — Если не хочешь, чтобы тебя искали, старайся примелькаться.

—   Вот ваши паспорта и рекомендации, а также водительские права, — устало произнес Самед Асланович.

По его знаку нам подали папку, в которой находились перечисленные документы.

Мы с удивлением увидели там свои фото, на которых мы красовались в смокингах и бабочках, хотя, по моим наблюдениям, Витя к указанным нарядам отношения пока не имел.

—    Компьютеры сегодня творят чудеса, — сказал Витя в ответ на мой взгляд. — Могу облачить тебя хоть в королевскую мантию, хоть в шапку

Мономаха. А ты, помнится, говорил, будто здесь не в ходу кибернетика.

—   Гак и есть, — сказал Самед Асланович, — это сделано в Москве.

Он говорил с таким ностальгическим чувством, что даже Солонин, видевший его впервые, почувствовал, как ему здесь неуютно. Как ему хочется назад, с родины исторической на родину малую.

Возможно, он тащится от русских девушек, но ему запрещают на них жениться. Он себе не принадлежит. Он должен беречь чистоту своего древнего рода, хотя древность эта весьма сомнительна, положил ей начало бывший генерал КГБ.

Думаю, московские красавицы с их шейпингом и бодибилдингом не очень-то зарились на него, рыхлого и женоподобного, пусть даже у него и была перспектива сесть на азербайджанский трон.

—   Итак, я — Майкл Кэрриган, полномочный представитель и член совета директоров концерна «Галф»? — спросил Солонин. — А если проверят?

—   Кто тут станет проверять? — грустно усмехнулся Самед, который вызывал у меня все большую симпатию, отчего не хотелось называть его по отчеству. — Пока что вам, представителям мирового бизнеса, здесь смотрят в рот. Отчего, я полагаю, сюда скоро устремятся, если уже не устремились, многочисленные проходимцы. Ну разоблачат, но только как самозванца, авантюриста, но не как секретного агента... А за это время, полагаю, вы успеете сделать наши дела.

—     Освободить вашего родственника? — спросил Солонин. — Или что-то еще? Есть ведь что- то и более важное, я прав?

Самед помедлил. Потом покачал головой и занялся своими четками. По-моему, Витя тоже заметил пристрастие нашего гостя к этому культовому предмету, и это начало его забавлять.

—    Хорошо. Скажу как есть, — произнес Самед со вздохом. — Есть приз в сто миллиардов долларов. И даже больше. К нему рванулись едва не все великие державы. Россия немного задержалась на старте. То ли развязался шнурок, то ли полагала, будто во имя нашей прежней дружбы мой троюродный дядя сам преподнесет Баку «а блюдечке с голубой каемочкой вашему Президенту. Увы, все обстоит не так. У России очень много врагов. И могущественных. И прежде всего — Рагим Мансуров...

—   А вы, наблюдая за этой гонкой, за кого болеете? — спросил Солонин.

—   За Россию, — сказал Самед. — Иначе меня бы здесь не было. Иначе я бы с вами об этом не разговаривал.

Мы с Витей задумались.

—  Значит, похищение вашего родственника — только повод? — спросил я. — Мой друг прав?

—    Еще скажите, что я это похищение сам организовал, — иронично улыбнулся Самед, — чтобы силком втянуть вашу страну в эту гонку. Россия слишком долго запрягала, пока другие не зевали, — жестко закончил он, и его глаза блеснули.

А он не такой уж теленок, отнюдь не маменькин сынок, подумал я. С ним надо держать ухо востро. Поди знай, какую интригу этот мальчуган затеял. И лучше исходить из того, что им на самом деле движет.

Солонин медленно и элегантно, будто танцуя, расхаживал по комнате. Самед наблюдал за ним, возможно любуясь.

Я, чтобы не терять времени, раскрыл свою ксиву. Итак, Фернан Косецки. Просим любить и жаловать — гражданин Германии. У меня всегда были пятерки по немецкому. Те, кто готовил эти бумаги, наверняка все учли. Еще один вопрос: откуда они это знают? Этот малыш вызывал у меня все большее уважение и интерес.

—   Я должен быть при господине Кэрригане неотлучно или могу время от времени заниматься своими делами? — спросил я.

Мне начинало казаться, что проблема поиска троюродного братца интересует Самеда уже не так, как раньше.

—    Безусловно, поиск тех, кто похитил Алекпера никто не отменял, — сказал Самед. — Это дело у Президента на контроле. Благополучно проведя розыск, вы окажете услугу не только Азербайджану, но и своей стране.

—    Одно другому не мешает, — согласился Солонин, глядя на меня.

—   Я буду работать под твоим прикрытием, ты — под моим, — кивнул я. — Интересно, кто все это придумал.

И мы оба посмотрели на Самеда, меланхолично перебирающего четки. Он, казалось, вопроса не слышал, думал о чем-то своем.

—    Можете не беспокоиться. Повторяю еще раз: это согласовано на самом верху. В том числе поиск архива Грозненского нефтяного института, что очень важно и можно доверить только таким, как вы, — сказал после довольно продолжительной паузы Самед.

—   Вы остаетесь здесь или уезжаете? — спросил я.

—   Я возвращаюсь в Москву, — ответил он.

—   Простите, а с кем из правоохранительных органов мы здесь сможем контачить? — спросил я.

—    Только не с теми, кто сейчас ведет следствие, чтобы побыстрее его угробить, — грустно усмехнулся Самед.

—   Тогда спрошу по-другому: на кого мы могли бы здесь опираться в своей работе? — спросил Солонин.

—   Вам позвонят. Завтра, — сказал Самед. — Позвонит человек, который представится Курбаном Мамедовым. Настоящее его имя Новруз Али-заде. Поймите, здесь все осложнилось... После путча бывшего министра обороны Сулейманова, когда, казалось, все противоборствующие кланы были повержены, началось брожение в семействе Президента. Иначе говоря — склока. Все полагали, что им чего-то недодали за проявленную преданность. Все стали интриговать друг против друга. Опасность оказалась позади, но это привело лишь к печальным последствиям. Особенно когда началась эта нефтяная эпопея, которая может стать счастьем или несчастьем для моего народа. Увы, предают только свои. Эту истину мы только начали постигать. И Президент, как и вы, тоже ищет, на кого бы опереться.

—   Почему вы не доверяете тем, кто проводит расследование? — спросил я.

—   Это нам предстоит выяснить, — ответил Самед. — У нас только подозрения. В частности, что кое-кто в прокуратуре, так или иначе, связан с полковником Сулеймановым, который в настоящее время находится в бегах.

—   Почему же вы их не прогоните? Почему не постараетесь освободиться под благовидным предлогом?

—   Зачем? — Самед пожал плечами и оставил наконец в покое свои четки. — Раньше мы так и поступали, но тем самым рубили связи подозреваемых с нашими врагами. Пусть работают. Пусть думают, что им доверяют.

—   Надо бы решить одну проблему, — сказал Солонин. — Уже кое-кто здесь знает, что мы русские, например уборщица. Как, впрочем, знают и ваши охранники...

Витя показал на телохранителей Самеда.

Те и ухом не повели, будто ничего не слышали.

—   И что вы предлагаете? — спросил Самед.

—   Мы должны быть в них уверены, — сказал Солонин.

—    Мои ребята уже не раз могли бы предать меня, — ответил Самед. — Они проверены в деле. Я ведь не рассказал вам о второй попытке похищения? — спросил он у меня.

—   Нет, — подтвердил я. — Но ваша уверенность — это еще не наша уверенность. Мы должны быть уверены наверняка.

—   Так вот, двое из них, два брата, погибли. Понимаете?

—   Их братья? — Солонин посмотрел на охранников.

—   Да, это их братья, — подтвердил Самед. — Их мать — моя кормилица. Это что-то значит, не правда ли? Мы вскормлены одним молоком. Они воевали в Карабахе под руководством полковника Сулейманова, воевали храбро, он их наградил, а потом предал. И они выбросили его ордена! — Его голос зазвенел от обиды за своих людей.

—    Я верю вам, — сказал Витя, не меняясь в лице, хотя я видел, что тирада Самеда произвела на него впечатление. — Я тоже полагаю, что уборщица, которая здесь работает, нас не выдаст. Но проговориться может.

—   Хотите, чтобы мы ее убрали? — спросил Самед.

—   Безусловно, — кивнул Витя.

—   Ты в своем уме? — спросил я его.

—   Я неточно выразился, — сказал он. — Убрали туда, куда она сама хотела бы убраться. Я говорю о городе Коломне, что под Москвой. Там вы купите ей однокомнатную квартиру. И чем быстрее, тем лучше. Это одно из наших условий.

Самед помедлил, испытующе глядя на Витю, потом мотнул головой.

—    Ну вы даете! — сказал он вполне по-московски. — Считайте, что она уже там. — Все условия или будут еще?

—   Конечно, все, — поспешил я.

—   Посмотрим, — уклончиво ответил Витя. — Хорошо бы нам машину.

—   Она уже стоит возле гостиницы, — сказал Самед. — Вот ключи.

Солонин входил в роль моего начальника, и было видно, что ему это нравилось. Просто тащился от сознания, что может покомандовать. А я-то полагал, что скромнее курсанта у меня в свое время не было.

—   Теперь хотелось бы взглянуть на дело, если это возможно, — сказал я.

Самед поморщился, переглянулся со своими ребятами. Те ему кивнули: сделаем.

—    Вы же понимаете, что поскольку вам придется вести негласное расследование, то и никаких контактов с официальным следствием быть не должно. Ночью мы постараемся... — Самед посмотрел на юношу, стоявшего к нему ближе других, — я правильно понял тебя, Маггерам? Ночью мы постараемся снять ксерокопию с того, что они в прокуратуре успели накопать. Хотя я уверен, что они только заметают следы.

—   Хоть бы немного информации, — попросил я. — Куда и в какое время направлялся похищенный? Кто мог знать его маршрут следования? И сколько вообще прошло с тех пор дней?

—  Не знаю, — пожал Самед своими круглыми плечами. — Я в это время был в Москве.

—    Но вы рассказывали мне о некоторых подробностях... — напомнил я.

—   Да, да. Две «девятки» и белая «вольво», — вспомнил он. — Но это мне самому рассказали. И, вы правы, создалось впечатление, что моего троюродного брата на площади Ахундова ждали.

—   Еще вопрос, — сказал я. — Могу я пользоваться услугами вашей криминалистической лаборатории? Хотя бы через вашего человека, который мне должен позвонить. Новруз Али-заде, если не ошибаюсь...

Самед задумался.

—    Не думаю. Вернее сказать, не знаю, на кого там можно будет положиться... Единственное, что могу обещать, — ваши материалы будут доставляться для экспертизы в Москву и обрабатываться в ваших лабораториях в первую очередь. По коммерческой цене. Об этом еще нет договоренности, но считайте, что она уже есть. Что еще?

—   Чеченцы, — сказал Солонин. — Я слышал, они у вас вольготно себя чувствуют?

—   Мне тоже это не нравится, — вздохнул Самед. — Но такова реальность. Президент не может не считаться с общественным мнением. После того как в Баку погибли десятки мирных граждан при вводе советских войск, после той помощи, что Россия оказала сепаратистам в Карабахе...

Его голос звенел от волнения. Теперь перед нами был не милый азербайджанский мальчик, всю жизнь проживший в уютной арбатской квартире, а воин Аллаха, чьи глаза сверкали от праведного гнева.

—    Только не надо заводиться, — спокойно сказал Витя. — Я хотел спросить о другом. Не так давно мне пришлось предотвратить захват самолета группой чеченцев. Они четко идентифицировали меня как русского. Полагаю, они уже на свободе. Не сомневаюсь, они уже здесь, в Баку, куда и собирались. Что, если они меня узнают? Один из них — некто Ибрагим Кадуев, с длинной бородой. При встрече я обязательно укорочу ему бороду, если он начнет выступать. Но как это скажется на нашей легенде?

—    Словом, мы успели наследить, — сказал я. — И хотим знать, существует ли вариант нашего отхода на случай, если будем разоблачены.

—    Не хотел бы об этом даже думать, — вздохнул Самед, снова занявшись своими четками. — Но вопрос правомерный. Что я могу для вас сделать? Разве что оставить своих телохранителей?..

Мы с Витей переглянулись.

—   Зачем они нам? — спросил я.

—   Человек моего ранга, не нуждающийся в охране, внушает подозрения, — откликнулся Витя. — Поэтому господин Косецки будет меня сопровождать на рауты и деловые встречи. Хотя есть ситуации, когда я хотел бы обойтись без него. Вы понимаете меня — как мужчина?

—  Понимаю, — вздохнул Самед, и четки стали быстрее передвигаться под его пальцами. — Соблазнов тут хватает. Русских девушек почти не осталось, но есть очаровательные полукровки. И все они, насколько я знаю... — он переглянулся со своими нукерами, — на учете в госбезопасности.

—   Я бы предпочел, чтобы они были на учете в венерологическом диспансере, — буркнул Витя.

—    В этой гостинице презервативы — ходовой товар, — опять вздохнул Самед.

Мы на минуту замолчали, обдумывая открывающиеся перспективы. Только не хватало в результате оперативно-розыскных мероприятий подхватить триппер. И привезти в Москву в качестве подарка из солнечного Азербайджана.

Я опасливо посмотрел на Витю. Гот, освоившись с ролью человека из высшего общества, продолжал фланировать по комнате. Ему явно не хватало тросточки.

5

— Это на станции Ховрино, — сказал Меркулов Грязнову по телефону. — Гам уже работают следователи. Состав отогнали в тупик. Посмотри сам. Это моя просьба к тебе.

—   Костя, при всем моем уважении... — вскинулся Грязнов. — Ну какое это имеет ко мне отношение? Какое-то жулье загрузило в цистерны песок вместо бензина. Это не мой вопрос, пойми наконец!

—    Это имеет отношение к командировке Турецкого в Баку, — сухо ответил Меркулов. — Уверен, что это так.

—   Чьи хоть вагоны? — вздохнул Грязнов. — Наши? Какое это имеет отношение к Баку, не понимаю...

—   Такое, что сегодня утром был убит генеральный директор одной тюменской компании, — сказал Меркулов.

—   Слышал, телевизор смотрю иногда. Но это в Тюмени. А я, чтоб ты не забыл, работаю в московском розыске.

—    Послушай, — Меркулов уже начал терять терпение, — что за манера отпихиваться, не выяснив всех обстоятельств дела? Там нефть — и здесь нефть. Там убивают — и здесь убивают. Там похищают людей — здесь похищают составы с бензином. И убили этого «генерала» именно после истории с этим составом. Хочешь, чтобы это дело передали вам официально? За этим дело не станет. Считай, уже передано.

—   Ну так бы сразу и сказал, — протянул Грязнов. — Значит, состав этот обнаружен не сегодня? Не пять минут назад?

—   Три дня тому назад, — сказал Меркулов. — Сначала работала районная прокуратура. После убийства «генерала» ввязались мы.

—   Хочешь сказать, что там заметают следы? — спросил Грязнов. — Похоже, это уже не первое дело, которое вы на себя повесили.

—  Не первое, — согласился Меркулов. — И боюсь, что останется нераскрытым, как и предыдущие. А от убитого идет цепочка туда, к Каспийскому морю. Эти связи проявились не сразу. Но когда что-то обрисовалось, я подумал...

—    Правильно подумал! — перебил его Грязнов. — И забудь, что я тебе наговорил. Борисыч там один, или почти один, а нас здесь целая орава. Можем хотя бы созвониться, встретиться после службы на нейтральной территории, чтобы совместными усилиями снять стресс...

—   Со мной это не проходит, — сухо сказал Меркулов. — И ты это знаешь. По части снятия стрессов я пас.

—  Конечно, знаю! — воскликнул Грязнов. — И я это к слову. Если нашему другу угрожает опасность, я готов всегда, везде и в любое время...

Меркулов положил трубку.

Не любит он таких разговоров, подумал Грязнов. Меня Борисыч еще терпит по старой дружбе. А с Костей так нельзя. Неправильно воспринимает...

Но должен же кто-то в нашей компании играть роль трезвой головы. Хотя когда не с кем выпить, тоже нехорошо. Ну какой из меня начальник? Селекторные совещания провожу, как воз в гору тащу. Поскорей бы из кабинета сбежать, хоть в Ховрино, хоть куда.

...До станции Ховрино Грязнов добрался уже в темноте. Машина с трудом выбиралась из снежных заносов и пробок, петляя по полутемным улицам.

Потом с помощью дежурного диспетчера он вышел на некий восьмой путь, упиравшийся в тупик. Здесь солдатики в бушлатах расчищали пути, а их прапорщик, полупьяный и расхристанный, сидел в теплой будке со стрелочницами в оранжевых жилетах и пил с ними чай.

—   Следственная бригада вон там, — показал рукой прапорщик, ничуть не смущаясь своего вида перед полковником милиции. Там, куда он показал, темнело в отдалении старое кирпичное здание с несколькими горящими окнами. — Проводят следственный эксперимент, товарищ полковник.

Женщины захихикали. Грязнову показалось, что над ним.

Если на все обращать внимание, сказал он себе, выходя из будки, на самое важное не останется ни сил, ни времени.

Следователи и эксперты — всего их было четверо — допивали жидкий чай, согреваясь возле батареи.

Старший группы устало взглянул на Грязнова.

—   Что тут определишь? — пожал он плечами. — Пока светло было, кое-что узнали. Ничего особенного на первый взгляд. Местные жители решили слить себе канистру бензина. Их задержала милиция. Так обнаружилось, что их канистра пуста, поскольку пусты цистерны. Песок там есть, это верно. Для веса положили, не иначе. Причем во все до единой цистерны.

—   Откуда они прибыли? — спросил Грязнов, стараясь согреть руки у батареи.

—    Из Белоруссии, с нефтеперегонного завода. Если точнее — из Мозыря. А почему это заинтересовало МУР?

—     Прежде всего этим заинтересовалась Генпрокуратура, — сказал Грязнов, следя за тем, как ему наливают чай в эмалированную кружку.

—   Ну да, там было убийство генерального директора, — кивнул следователь. — Думаете, здесь есть какая-то связь?

—   Вопрос не ко мне, — пожал плечами Грязнов. — Если ваше начальство полагает, будто генеральный директор остался бы жив, если бы не обнаружился этот состав с песком, то им виднее. Что вы-то, Геннадий, забыл как вас по батюшке, думаете?

—   Алексеевич, — напомнил следователь местной прокуратуры. — Обыкновенный криминал. Причем обнаглевший от безнаказанности. Кто-то заметает следы.

—   Убивая «генерала»? — спросил Грязнов. — Что-то сомнительно. Хотя, возможно, это было той последней каплей... Ведь убивают тех, кто кого-то прикрывает, если говорить о подобных историях.

Местные криминалисты молчали. Одни смотрели в окно, другие — в маленький черно-белый телевизор, в котором что-то мелькало.

—    Во всяком случае здесь мы ничего не найдем, — сказал Геннадий Алексеевич после паузы. — Искать надо в бухгалтерских книгах. В деловой переписке. На таможне. Только не здесь.

—   В Белоруссии, — кивнул Грязнов. — Только один вопрос. У этой фирмы есть какие-нибудь связи с Азербайджаном? Может, слышали?

—   Сейчас везде ищут чеченский след, — сказал Геннадий Алексеевич. — И если надо — находят. Если бы Чечни не было, ее стоило бы придумать. Вам не кажется? Очень удобная республика. Все можно на нее свалить.

—    Вы что-то не то говорите, — нахмурился Грязнов. — Я вас про нефтяные фирмы спрашиваю. В Тюмени, в Баку. Может, слышали, какая там связь?

—   Мы третий день чего-то ищем, — пожал плечами следователь. — И все время ждем, когда кто-нибудь у нас это дело заберет. Может, вы? Отдали бы с удовольствием.

—  Почему при слове «Азербайджан» вы вспомнили про чеченцев? — не отвечая на его вопрос, спросил Грязнов.

—    Ивлева, гендиректора фирмы, кому предназначался бензин, зарезали среди белого дня в подъезде его дома. Весь подъезд был в крови. Голова чуть не отвалилась, когда его поднимали. Горло перерезано от уха до уха. Теперь там работает Тюменская прокуратура, здесь мы. Но кому- то надо связать эти оба дела воедино. Иначе ни черта не поймешь.

—  Когда это произошло? — спросил Грязнов. — И есть ли улики?

—    В том-то и дело, что убийство произошло через два дня после того, как мы возбудили уголовное дело и дали телеграмму в Тюмень в эту фирму. С уликами негусто. Говорят, есть там отпечаток подошвы кроссовок большого размера...

—   И перерезанное горло — тоже доказательство, почерк своего рода, мусульманский след... — сказал Грязнов. — И подсказка, где копать. Как вы думаете?

—   Вы меня спрашиваете? — хмыкнул следователь. — Все вопросы к Генпрокуратуре. Обещали прислать своих «важняков», а прислали вас.

—   Идите домой, — сказал Грязнов. — Я серьезно. Вы совершенно правы. Тут не отпечатки пальцев надо искать. Хороший аудит даст больше, чем осмотр вагонов. Идите отдыхайте. Раз дело взяла к себе Генпрокуратура и поручила оперативную работу нам, можете отдыхать с чистой совестью. Оформите кое-какие бумаги — и финиш. Что смотрите? Можете сослаться на меня. Мол, полковник Грязнов из МУРа приехал и всех разогнал по указанию Генпрокуратуры.

—   Так вы и есть полковник Грязнов? — спросил доселе молчавший молодой парень, сидевший ближе всех к телевизору. — Тот самый?

—   Какая разница, тот или другой... — поморщился Грязнов. — Ну я. Что это меняет?

Оставшись один, Грязнов выключил телевизор, сел на освободившийся табурет, прикрыл глаза и постарался расслабиться.

Значит, так: подобное убийство — редкость. Киллеры предпочитают пистолеты с глушителями. Киллеры не любят, когда зарезанные визжат на всю округу, истекая кровью. Наглость убийц — это само собой, но еще и плюс желание навести следствие на определенный, наиболее популярный тип нынешних убийц. В обществе словно живет какая-то потребность в глобальном враге. Раньше все валили на евреев. Но не убийства же в подъездах, не захват рынков, не изнасилования малолетних, не угон автомобилей...

То ли дело чеченцы. Бандиты первоклассные, тут надо отдать им должное. К тому же историческая родина у них под боком. Чувствуют за спиной тылы, где можно всегда укрыться, зализать раны, передохнуть. И по новой взяться за старое.

Так о чем это я? Ну да, кто-то демонстративно решил все свалить на кровожадных чеченцев. Но это всего лишь предположение...

Александр Борисыч попробовал бы на зуб подобную гипотезу. И озадачился бы со своей хваленой интуицией. Зачем, в самом деле, при нынешней технической обеспеченности рядовых киллеров пользоваться ножами либо кинжалами?

Поэтому следует слетать туда, на место убийства, в Тюмень.

Слишком наглядное совпадение — этот эшелон, будто бы с бензином, и убийство «генерала», из нефти которого этот «бензин» был произведен. К тому же Константин Дмитриевич Меркулов прозрачно намекал на некую связь убитого с коллегами из некогда братской, но по-прежнему солнечной республики... Может, Володю Фрязина туда послать?

Хороший малый этот Володя, будет толк. Александр Борисович отдавал его, как отрывал от себя. Вот пусть Фрязин и слетает. Ему полезно проветриться. Засиделся в столице.

Грязнов встал, прошелся по комнате. Пожилая женщина, сидевшая тихо в углу, испуганно смотрела на него. Наверное, ждала, когда он закончит здесь ошиваться, чтоб запереть двери и уйти домой.

Пора уходить, нечего тут больше делать. Но очень уж не хочется снова погружаться в эту сырую метель. Но почему она так смотрит?

— Я вас задерживаю? — спросил Грязнов. — Извините, если так. Просто неохота снова в холод и сырость.

Она посмотрела на его потертое кожаное пальто и кивнула. Холод, да еще какой. Самой пришлось надеть две кофты под свое старое пальтецо.

—   Я спросить хотела. — Она поднялась с табуретки. — Мой сын шестой месяц в Бутырке сидит... — Ее голос дрогнул, она заплакала.

И снова села.

—   Успокойтесь, — сказал Грязнов, посмотрев на часы. — За что сидит?

Его приняли за большого начальника, который может казнить или миловать. Придется ей объяснить, что это не так.

—    Да ни за что, — всхлипнула женщина. — Единственный сын... Привлекли сами не знают за что. К нему пьяный пристал, а он его оттолкнул. Тот в лужу упал и потом захлебнулся. Коленька-то мой не видел ничего, вечером было, домой после техникума спешил... А утром его взяли. Убил ты его, сказали. На суде свидетели показали: сам, мол, пристал и Коля оттолкнул только. А в луже не топил. И Колю отпустили. После в армию забрали. Мне командир части благодарности присылал. А у этого, утопшего, родственники богатые — давай пересуд, кричат. Вернули на доследование. И свидетели эти уже другое стали твердить: мол, Коля ногой его, тот память и потерял. Я не выдержала: что ж вы, говорю, делаете? Тот сам утонул, а моего теперь топите? Что он вам сделал? Иль родичи хорошо заплатили, а мне предложить вам нечего? А они носы в сторону, молчат, не отвечают. И судья меня усадила. Не по делу, мол, говорю.

Она рассказывала быстро, захлебываясь, боясь, что он ее прервет.

—  Успокойтесь, — сказал Грязнов. — А что ж адвокат ваш?

—    А где я деньги такие возьму на адвоката? Ведь три мильона требуют! Мне и продать нечего... В тот раз, самый первый, все на адвоката отдала, а теперь — снова-здорово, еще больше выкладывай! Цены, мол, подскочили, представляете? А он у меня один! Без отца, без дедок- бабок я его растила. Все детство проболел, теперь, как ни приду на свидание, все время кашляет. Исхудал весь, посинел, бьют его там, говорит, какие-то чурки, что с ним сидят в одной камере. Азербайджанцы, что ли, они над всеми, говорит, измываются...

—   Просто не знаю, что и сказать вам, — развел руками Грязнов. — Не адвокат я. Милиционер всего лишь. Хоть и полковник. Понимаете?

—    Ну да, — покорно кивнула она и вздохнула. — Не по вашей, значит, части, я понимаю...

Грязнов расстроился. Беззащитная женщина обратилась к нему за помощью. Кому он присягал помогать? Кому вообще нынче помогаем? У кого есть деньги на адвоката? А она, а ее сын? Надо же, прямо из армии пригнали, снова дело возобновили, и ведь не лень было... Очень ценный кадр, видно, был этот, утонувший в луже на городском асфальте, не иначе... Казалось бы, кому нужен этот пропойца после смерти? Другие бы вздохнули с облегчением. Нет, что-то здесь не так.

—   Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Я скоро буду в Бутырке. Скажите-ка фамилию вашего сына и, если вспомните, статью.

—   Ага, сейчас, — сказала она, растерянно оглядываясь по сторонам. Даже стала хлопать ящиками скособоченного стола, разыскивая бумагу и ручку.

—   Возьмите у меня, — Грязнов протянул ей ручку и листок, вырванный из записной книжки.

—   Бога молить буду... — всхлипнула она. — За кого хоть свечку поставить, не знаю... Фамилию слышала, а имя-отчество не знаю.

—   Это всегда успеется, — отмахнулся Грязнов. — Вы записывайте. И ваш телефон не забудьте. Я там буду, посмотрю, что делается. И обязательно позвоню... Вас как зовут?

—   Ольга Кондратьевна.

—   Ну вот, а меня Вячеслав Иванович, — он протянул ей руку. — Сделаю все, что в моих силах, не беспокойтесь.

Поздно вечером он позвонил Меркулову:

—   Костя, ты мне говорил про убийство в Тюмени, но не сказал, как именно...

—  Это ты про какое? — поинтересовался Меркулов.

—   А было еще какое-то? — поинтересовался Грязнов.

—   Да вот буквально несколько часов назад... Замгендиректора той же фирмы. И тем же способом. Убит в подъезде своей квартиры в Москве.

—   Тоже перерезали горло? — спросил Грязнов.

—   Вот именно, — вздохнул Меркулов. — И когда только успевают... Просто не знаю, за что хвататься. То в Тюмени, то в Москве...

—  Прямо какие-то ритуальные убийства, — сказал Грязнов. — Ну и что ты про это думаешь?

—   Го ли чеченский след, то ли нас стараются на него навести, — ответил Меркулов.

—   Вот именно, — согласился Грязнов. — Пока Чечня вне досягаемости, на нее можно валить что угодно.

—    Ты мне объясни, чего им в гостиницах не живется? — спросил Меркулов. — В гостиничном вестибюле никто не тронет. И милиция, и администрация, и света полно. Нет, обязательно им надо лезть в отдельные квартиры, в эти глухие темные подъезды.

—    Вот и проведи семинар среди банкиров и бизнесменов на эту тему, — предложил Грязнов. — Ведь все под прицелом. И убивают преимущественно здесь, в Москве, где легче всего спрятать концы в воду. Тут затеряться — самое милое дело.

—   Убийство в Тюмени, пожалуй, исключение, — сказал Меркулов.

—   Хочешь сказать, что очень спешили?

—   Это уже не телефонный разговор, — заметил Меркулов.

—    А ты обзаведись сотовым, цифровым, — посоветовал Грязнов. — И друзей не забудь. Для оперативной связи, так и скажи. А то нашу клиентуру попробуй подслушай, а они нас — пожалуйста... Кстати, у тебя нет хорошего адвоката на примете? Ну из старых, бессребреников, готовых выступить в защиту человека?

—    Что-нибудь натворил? — удивился Меркулов. — Принял на грудь, будучи за рулем? На тебя это не похоже.

—   Да если бы... — И тут же вернулся к прежней теме. — Тебе не кажется, что кто-то решает подобным образом кадровые вопросы? Надо посадить в кресло нужного человечка. А для этого надо сначала убрать «генерала» и его зама.

—   Слишком на поверхности, — сказал Меркулов. — Хотя...

—    Вот именно, — подхватил Грязнов. — А чего им стесняться? Кого бояться? Генпрокуратуру? Уж сколько сходило с рук.

—   Это ты мне говоришь?

—    А кому? Только тебе и могу сказать. Твой генеральный и слушать не захочет. А ты не поленись, подними старые дела, те, что до ума не довели. Может, найдешь чего похожее. Кстати, как фамилия зама? Не Бригаднов случайно?

—    Верно, — встрепенулся Меркулов. — Что- то о нем знаешь?

—    Да было дело. Понимаешь, у этих «генералов», мать их так, в привычку вошло — решать служебные вопросы подобным образом. Не привык наш человек к большим деньгам, вот голова кругом и идет. А руки за пистолет хватаются. Или за нож. Не свои руки, конечно, оплаченные... Так как насчет адвоката?

6

Я чертыхался, листая ксерокс дела по поводу похищения сына Президента. Детский сад. Этого Алекпера везли на бронированном, как я и думал, «мерседесе», с тремя телохранителями, один из которых был за рулем.

Что, простите, для такой махины, как упомянутый «мерседес», наша «девятка»? Пусть даже цвета мокрого асфальта. Отлетит, как шар от кия. А они безропотно остановились. И свидетелей, конечно, как ветром сдуло. Мол, вовсе их не было. И это средь бела дня? Значит, проблема та же, что и у нас: быть свидетелем опаснее, чем преуспевающим банкиром. Что же делать? Отлавливать свидетелей, как бандитов? Силой доставлять в участок в наручниках? Чтобы молчание для них было опаснее дачи показаний...

Но это я так, к слову. Конечно, свидетелей надо холить и беречь. Как Витя Солонин в данную минуту холит свои ногти, входя в роль аристократа. Трудно нам пока что тягаться с мафией, ох как трудно. У нее руки не то чтобы длиннее, чем у нас, незаметнее — вот в чем дело. И нравственных запретов никаких.

Скажем, мы никогда не позволим себе взять в заложники детей бандитов. У них же — не заржавеет. Мы не можем себе позволить играть по их правилам. И потому они нас опережают.

И потому даже часто обыгрывают...

В номере нас было трое. Кроме меня и Вити, облаченного в роскошный халат с кистями, сидел малоприметный человек, тот самый Новруз Али- заде, которого, уходя от нас, Самед представил как своего в доску человека. Невысокий крепыш с глубоко посаженными глазами неопределенного возраста. То ли за двадцать, то ли под пятьдесят. Но это хорошо, что неприметный. Плохо, что пришел средь бела дня к нам в номер. Или полагает, что в это время суток не бывает свидетелей?

—   Куда он хоть ехал в этот день? — спросил я, продолжая перелистывать следственные документы и не скрывая раздражения. — Здесь ничего об этом не сказано.

Новруз пожал плечами и чуть прикрыл глаза. Честные глаза, надо сказать.

—   Значит, никто не знает. А похищавшие были осведомлены о его маршруте и времени следования? — спросил я.

—    Получается, что так, — кивнул Новруз. — Впрочем, это является секретом полишинеля, я бы так сказал. Я говорю о его поездках.

Краем глаза я заметил, как Витя удивленно уставился на нашего гостя.

—   И вы нас посвятите в эти секреты? — спросил я.

—   Алекпер часто ездил к красавице Деларе Амировой, в то время когда ее муж был на работе, — сказал Новруз. — И весь Баку про это знал. Все у нас сочувствовали влюбленным, а ее муж, почтенный господин Амиров, пресс-секретарь Министерства иностранных дел, смотрел на это сквозь пальцы, делая вид, что ничего не знает. Отец Алекпера запретил сыну разводиться с женой из-за Делары. Это можно было сделать при советской власти, сказал он ему, теперь поздно. Теперь придется подождать, пока я перестану быть Президентом.

—   А что, многие у вас в такой ситуации жалеют о падении ненавистного режима? — спросил Солонин, оставив в покое свои ногти.

—    Многие... — ответил наш гость. — Особенно те, кто в силу служебного положения вынужден придерживаться законов шариата. Многие полагают, что Алекпер не сопротивлялся, думая, что на него напали родственники и друзья обманутого мужа. Он хотел с ними поладить и договориться, чтобы не поднимать скандала. Но дело приняло серьезный оборот. Алекпер исчез. И больше всех об этом сожалеет безутешная Делара, а также ее муж.

—   А ему-то какая печаль? — спросил Солонин.

Наш гость с легкой, дружественной усмешкой перевел взгляд с Вити на меня.

—   Его уже затаскали по допросам, — сказал он. — Разве в деле этого нет?

—    Ну да, Амиров, — вспомнил я и полистал дело. — Вот, например... «Уважаемый ..., не можете ли вы сообщить нам, в котором часу вчера прибыли вы к месту службы?..» Или это плохой перевод, или это не допрос, — сказал я, отодвинув дело.

—   Второе, — уточнил Новруз. — Я с вами полностью согласен. Я сам работал в советское время в уголовном розыске, поэтому полагаю, что спросить следует по-другому: что вы, уважаемый, делали с половины третьего дня до четырех? Хотя и так ясно, что его при захвате сына Президента не было. Что у него очевидное алиби.

Мы с Витей переглянулись. Самед нас не подвел. Слава Богу, хоть один здесь что-то понимает в нашей профессии. И при этом — верный человек, на которого можно положиться. А то хоть волком вой. Или беги отсюда, не оглядываясь.

—    После «ухода» из Азербайджана советской власти, здесь сменилось уже два Президента, — сказал Новруз. — И при каждом следственный аппарат перетряхивался до основания. И теперь имеем то, что имеем. Совершенно некомпетентные и в силу этого продажные следователи берутся за такое щекотливое дело, ожидая, кто больше заплатит.

—   А почему вы остались верны Президенту? — спросил я. — Все-таки он — бывший генерал КГБ. А вы, как я понял, советскую власть недолюбливаете.

—   Его выбрал народ, — серьезно сказал Новруз. — Он хоть что-то понимает в управлении государством. К тому же для него быть Президентом — вершина его карьеры. Поэтому он постарается сохранить за собой этот пост, работая на благо страны, чтобы остаться в людской памяти. Словом, здесь совпадают его личные интересы с общественными. И потому мой выбор именно такой. Хотя вы правы, советский режим я ненавидел.

Я обратил внимание, что наш гость сидит, прижимаясь спиной к батарее, как бы пытаясь согреться. Ну да, куртка его неподходящая для такой зимы.

—   Может, нам перейти в гостиную? — спросил я. — Там можно растопить камин. Вы, я вижу, никак не согреетесь. А выпить с нами отказываетесь... Хотите, я закажу вам кофе?

—   Камин — это хорошо, — сказал он. — Просто замечательно. Я никогда прежде не бывал в подобных апартаментах. А кофе... лучше не надо. Войдет официант и увидит меня. Лучше не надо. Здесь все шпионят друг за другом.

—   Однако вы вошли сюда при всех администраторах и горничных гостиницы, — сказал Витя.

—   Как дежурный слесарь, — объяснил Новруз и поднял с пола свою сумку, в которой что-то звякнуло. Извлек газовый ключ и большую отвертку. — Тут все время что-нибудь ломается, хотя отопление, надо сказать, работает у вас исправно. Не представляете, какая холодина в старом городе, где я живу. Не хватает мазута для отопления, и потому отапливают далеко не все здания. Правительство и гостиницы с иностранцами — в первую очередь.

—     Если нефть — трон, то Баку — царица, сидящая на этом троне! — изрек Витя, и я с удивлением посмотрел на него.

-Да, именно так сказал Черчилль лет семьдесят назад, — согласился Новруз. — Или даже больше того... Слишком многие вожделели эту царицу, и в результате она замерзает, сидя на нефти... А если я скажу, что мазут мы ввозим из России? Поверите?

—   Почему бы нет? — пожал я плечами. — Если мы до сих пор ввозим хлеб из других стран, что тут удивительного. Мы с этой вашей красавицей, как ее, Деларой, сможем как-нибудь увидеться? Хотелось бы, во-первых, посмотреть, так ли уж она хороша, а во-вторых, кое о чем ее спросить.

—  Вы увидите ее завтра вечером, — сказал Новруз. — Если не ошибаюсь, вы приглашены на прием во французское посольство. Она с мужем будет там обязательно.

Его слова меня озадачили. Ни о каком приглашении в посольство я не слыхал. Хотя, будучи всего лишь телохранителем важной персоны, я мог этого и не знать.

—  Не слишком ли ты вошел в роль? — спросил я Виктора.

—   Еще нет, — сухо ответил он. — Искусство перевоплощения, чтоб вы знали, одно из сложнейших. Если я буду делиться всей информацией со своим обслуживающим персоналом, я никогда не стану его хозяином.

Новруз между тем растапливал камин, с улыбкой прислушиваясь к нашей пикировке.

—   Но теперь-то вы знаете о визите в посольство, — сказал Витя, поглядывая на меня свысока.

—   Но не от вас, сэр, — ответил я, вспомнив обращение ко мне Грязнова.

Вите это понравилось.

—    Всегда так ко мне обращайтесь, — сказал он. — Для пользы дела. Тогда я почувствую себя членом совета директоров международного концерна «Галф». А ты сможешь вжиться в роль моего доверенного лица и телохранителя.

—    Поди на конюшню и скажи, чтобы тебе дали плетей, сэр! — не выдержал я. — Или свари нам кофе, если уж такой нежный.

Витя что-то проворчал, но безропотно взял кофемолку и насыпал туда коричневых зерен.

—    Кто нам ее представит? — спросил я Новруза.

—    Это сначала там все церемонно, — ответил Новруз. — Потом, когда выпьют, все войдет в нужную колею. Делара — полукровка, ее мать — русская. Она охотно поговорила бы с вами по- русски, но, увы, вам придется общаться на английском...

—   Но ведь там будет российский посол, — сказал Витя. — Он и представит меня. А после я представлю тебя, если она проявит к тебе интерес.

—   А вдруг там найдется человек, который всех членов директорского совета знает в лицо? — спросил я.

—    Самед этот вопрос тщательно изучил, — ответил Новруз. — Он постарался все учесть. Во- первых, там будут в основном дипломаты и деятели искусств. Банкиры будут, но им откуда про вас что-то знать?

—   Он нам это говорил, — сказал я. — Мол, у вас до сих пор все смотрят иностранцам в рот, не спрашивая документов, не шаря по компьютерным файлам, не осведомляясь в штаб-квартирах и отделах кадров.

—    Вы еще не сказали, по какому случаю этот прием, — прервал мою тираду Витя. — До Дня падения Бастилии как будто далековато.

—   День рождения посла, — пояснил Новруз. — Светская жизнь здесь однообразная, и потому элита постоянно ищет случая, чтобы развлечься.

—   Потусоваться, — добавил Солонин. — Значит, будут красивые женщины.

—   Вы перестанете их замечать, когда увидите Делару, — сказал Новруз.

—   Кому что, — вздохнул я. — Ты пойми одно, сэр, мы не должны ждать, пока нас разоблачат и разделаются с нами по закону шариата. Нам надо успеть сделать свои дела и вовремя унести из этой гостеприимной республики ноги.

—    В любом случае вам нечего пока опасаться, — успокоил меня Новруз. — Вы здесь по приглашению Президента.

—   И потому вынуждены скрывать свои подлинные имена и намерения, — сказал Витя. — Недалеко же простирается его влияние. Не дальше этой гостиницы...

—  Как только все враги будут разоблачены... — начал было Новруз.

—   Тут же найдутся новые, — подсказал Витя. — Все ясно! Мы рискуем, причем знаем, чем именно, вы помогаете нам чем можете. Еще бы парочку союзников таких, как вы, — и дело будет сделано. Не сомневайтесь. Найдем сыночка. Если за это время не похитят самого папочку или не устроят ему импичмент.

...Вечером Солонина было не узнать. Фрак сидел как влитой. Хотя, возможно, это был смокинг. Я всегда путаю. Если лацканы обшиты шелком — это что? Но не спрашивать же Витю. Спесиво усмехнется, и только. Сам, поди, не знает, хотя на курсах мистера Реддвея этот предмет изучался довольно подробно.

Мое одеяние было поскромнее. Без шелка и белой бабочки. Хотя я тоже выглядел неплохо. Словом, Новруз постарался. А его патрон Самед, укативший в Москву, постарался все предусмотреть.

Мы уже собрались на выход, как раздался телефонный звонок. Витя с сомнением посмотрел на свой спутниковый. Похоже, междугородный. Кто бы это мог быть?

Я взял у него аппарат. И с радостью услышал голос Кости Меркулова.

—   Вы собираетесь на прием в посольство? — спросил он.

Мы переглянулись. Откуда это ему известно? Впрочем, наверняка поддерживает связь с Самедом...

—   Верно, — ответил я.

Витя деликатно отошел в сторону. Дела прокурорские его не касались. Хотя кто это знает, где они кончались и где его, Витины, дела начинались.

—   Только что звонил мистер Реддвей, — сказал Костя. — До вас почему-то он не мог дозвониться. Ему интересно, будет ли на этом приеме шейх Джамиль ибн Фатали из Арабских Эмиратов. И если будет, с кем он станет вести беседы и на какой предмет. Ты понял?

Вопрос как раз был не ко мне. Вопрос был к Солонину. С его запредельной техникой подслушивания чужих разговоров.

—   ...Тут еще Слава рвет у меня трубку, тоже хочет что-то передать, — сказал Костя.

Я подозвал Витю.

—   Нас не могут прослушать? — спросил я.

—   Только через стены. Но пока «жуков» я не обнаружил. Думаю, нас это еще ждет.

—   Борисыч! — радостно закричал Слава. — Здравствуй, родной! Ты там без меня пей осторожно! Ихний мартель — коварная штука. У меня к тебе задание есть. Присмотрись там к нашим землякам — братьям Русым, ты понял меня? Говорят, они там в Баку, у вас. И то же самое — с кем пьют, с кем уединяются. Ну ты слышал, наверное, нефтяные короли. А прежде занимались редкоземельными металлами. Ты понял?

Он орал, не давая мне вставить слово, причем, наверное, ощущал себя великим конспиратором.

—  А как я их, по-твоему, определю? — спросил я.

—  Ну как можно вычислить русского человека на междусобойчике далеко от родины? — спросил он. — Не мне тебя учить, Борисыч... Думаю, это наши с тобой клиенты, проще говоря. Пока не знаю, но что-то подсказывает.

Мне сейчас подсказывало, что Слава элементарно пьян. Но я знал эту его особенность — изрекать что-нибудь дельное именно в подпитии, когда на него словно нисходит озарение.

—   Они везде ходят вдвоем, телохранителей за собой не водят... — продолжал Слава. — Да, один, старший, Костя, лысоватый, а те волосы, что есть, сзади стягивает пучком. И наверняка они будут в мятых пиджаках. Очень хорошо последи за ними, понял? Ну, целую!

—    Целую, — ответил я и вложил трубку в ладонь Вити. — Ты что-нибудь понимаешь?

—   А что тут понимать? — пожал он плечами. — Сюда со всего мира съехалась всякая шушера. Самед был прав. Житья они тут никому не дадут. Но так даже интересней. Вам не кажется?

7

Алекпер, сын Президента Азербайджана, лежал на теплом песке пляжа в Акапулько и смотрел сквозь солнечные очки на восходящее солнце. Он до сих пор не мог поверить в случившееся. Так быстро его схватили, увезли, загрузили в самолет, вкололи какой-то наркотик, посильней того, к которому он привык со студенческой скамьи.

И вот он здесь. В Акапулько. В далекой Мексике, о которой когда-то мог только мечтать. Такое впечатление, что похитители знали о его заветном желании отдохнуть и поразвлечься по другую сторону Атлантического океана. И учли это, разрабатывая свой план.

Кому он говорил о своем желании? Разве что Деларе. Но она не могла его предать. Кому еще? Отцу после откровенного разговора...

Отец говорил, что пора бы заняться каким-то делом. Что ему нельзя так дальше жить. Все в городе только и говорят о похождениях его сыновей. Что Делару придется забыть...

Как ее забудешь. Если и сейчас она буквально стоит перед глазами: он видит ее смеющийся рот, ощущает прикосновение ее груди... Плевать на карьеру, плевать на красоты Акапулько, если ее нет рядом.

Его похитители говорят то же самое, что и отец: плюнь и забудь! Ты посмотри, какие здесь девушки! И они правы: девушки здесь необычайно хороши и податливы. Даже слишком податливы. Им не хватает гордости и нежности Делары, ее обаяния... Не получится из меня государственный деятель, как о том мечтает отец. Из Рахима, младшего брата, тоже не получится.

Другая среда, другое воспитание... Только Самед, троюродный брат по линии отца, еще интересуется политикой. И кажется, имеет на то основания... Его надо было похищать. С ним вести разговоры, его шантажировать. На меня где сядешь, там и слезешь... Но как бы им не пришло в голову точно так же похитить Делару. Это бы подействовало сильнее и сделало бы его куда сговорчивее. И они, кажется, начинают что-то понимать. А то каждый вечер допоздна, сменяя друг друга, уговаривают, угрожают, стращают... Какие-то дебилы. Им не понятно, что можно кого-то безоглядно любить, пусть даже чужую жену.

Мечтать о ней. Слышать ее голос, делая при этом вид, что слушаешь их. А эти, простые русские парни, закончившие в свое время ПТУ, ничего не понимают. Усвоили только, что все на свете лабуда и твое только то, что смог взять силой. Пусть банк, пусть строптивую девицу, пусть сына Президента суверенной страны. Один из них, Андрей, от которого вечно пахнет местной водкой, текилой, говорит мало, больше смотрит и совсем не доверяет... Хотя куда тут убежишь от них?

Как и в России, на Урале, по их словам, у них здесь все схвачено, все куплено... И похоже, не хвастают. В этом заливчике со всеми здешними коттеджами, ресторанчиками и массажными кабинетами, не говоря уже о спасательной станции с моторными лодками, дельтапланами и парапланами, все смотрят им в рот. Скорее испуганно, чем подобострастно. Наверное, их не столько купили, сколько запутали эти бывшие пацаны откуда-то из-под Свердловска, прожившие детство в коммуналках рабочей окраины, и вдруг в один прекрасный момент увидевшие мир во всем его красочном многообразии. Не такой ли стимул сработал в свое время для бедных сицилийских парней, высадившихся в свое время на Брайтон- Бич? Все на свете можно взять, если постараться. Если приложить силу тех, кому нечего терять, к тем, кому терять есть что.

—    Послушай, Алик, — лениво сказал лежащий рядом второй охранник по имени Серега. — А если мы привезем к тебе сюда твою мадам? Говорят, она старше тебя, это правда?

Алекпер промолчал. Ведь привезут! Похитят нагло, грубо, схватят, изломают, засунут в багажник... А у нее больное сердце, она не выдержит...

—   Тогда и разговора не будет, — ответил Алекпер.

—   А его и сейчас нет, — приподнялся на локте другой охранник — Андрей. — А это ты, Серега, придумал самое то. Привезем ее сюда, раз такая любовь... Ты хоть ее видел?

—   Видел, — зевнул Серега. — Актриса. На афишах видел. Фигура что надо. Как она в деле, а? — ткнул он в бок Алекпера. — Груди-то, сиськи, прямо колышутся, а? Тот старичок се, ну из министерства, не тянет, поди? Знаешь, как у нас говорят: на такой батон твой ножичек маловат будет. Я не про тебя, твой в самый раз, я про ее мужа.

—  Перестань, — сказал ему Андрей. — Значит, Алик, не желаешь? Ну как желаешь. Только счетчик-то стучит. Сколько нам еще на уговоры осталось?

—   Четыре дня, — ответил Серега, переворачиваясь на спину.

Местные уже перестали удивляться этим загадочным русским, загорающим втроем с утра до вечера. Если бы не требовали себе каждый вечер по новой девушке, можно было бы подумать, что это трое голубых, в своем роде любовный треугольник, в котором двое светловолосых спорят из-за третьего, черноголового, которому здешние втайне сочувствовали. Но даже самые любопытные не старались к ним приблизиться, зная их свирепый нрав, и только гадали, о чем они постоянно говорят, в чем убеждают симпатичного и такого грустного парня с темными курчавыми волосами.

—   Четыре... — повторил Андрей. — Слушай, Алик, расскажи-ка про своего отца. Я про него много слышал, мол, порядок вместе с Андроповым наведет. Не навел. Не дали. А теперь и в своем Азербайджане навести не может. Эти армяшки гоняли вас по Карабаху как хотели... Сам там бывал?

—   Нет, — покачал головой Алекпер.

—   Ну да, сын Президента, — вздохнул Сере- га. — Был бы у меня папаша Президент...

—   Тогда бы вы поменялись местами, — засмеялся Андрей.— Он бы твои жилы на палец наматывал.

—   А ведь придется, — отозвался Серега. — Отведем тебя в горы, там у нас домина стоит. Как раз для таких дел. Там тебя никто не услышит, ори не ори... Там испанский сапог у нас. Слыхал про такой? Самое то для таких, как ты. Вот через пару дней и займемся тобой. Посидим с тобой напоследок в ресторанчике, выпьем текилы, споем, спляшем, а наутро отвезем тебя на «чероки» в эту хижину. Там воздух знаешь какой? Тишина.

—    Вы мне еще не сказали, на кого работаете, — глухо произнес Алекпер.

—   Да тебе какая разница? — хмыкнул Сере- га. — На кого надо, на того и работаем.

—    Если честно, мы сами не знаем... — сказал Андрей. — Иной раз голова кругом, как представишь. Думаешь, ну все, это и есть твой хозяин, а он — нет, сам перед кем-то спину гнет, окурки убирает. Так что лучше не задумываться. Ну чем тебе здесь плохо, не понимаю. Съездил за счет фирмы туда, куда мечтал. Отдохнул, понимаешь, набрался сил, как в пионерском лагере. Но ведь за это платить надо.

—   Я могу вам соврать, — сказал Алекпер. — Совру, мы вернемся, и отец обеспечит мне такую охрану, что никто близко не подойдет. Так что вам мое слово? Что вам мое согласие?

—   Опять ты об этом, — сокрушался Серега. — Ну сколько тебе объяснять? Папаша тебе — охрану, а мы ему — народное возмущение, переходящее в дворцовый переворот. Не знаешь, как это делается?

—  А что, вы уже это делали? — спросил Алекпер.

Охранники усмехнулись.

—    Да не мы, конечно... Думаешь, трудно найти майора или полковника, которого наградами обошли? Не мы, мы — тьфу! Никто! Но есть другие, которых мы никогда в глаза не видели, хотя их приказы исполняем. — Серега подмигнул Андрею. — Вот и дадут они приказ наступление в Карабахе возобновить. Армяшки так и просят подбросить им танков. Кто имеет деньги, тот и делает политику. Неужели папочка не объяснял?

К ним приближалась девушка лет четырнадцати-пятнадцати, восторженно глядя на Сергея.

—   Сырожа... — сказала она негромко. — Ты вчера обещал...

—    Ну раз обещал, стало быть, сделаю. Знакомьтесь, Кончита.

Серега поднялся. Невысокий, кривоногий, в цветастых шортах, на полголовы ниже девушки, смотревшей на него с робким обожанием.

—    Вишь, как по-нашему говорит? — сказал Серега Алекперу. — Ну я отойду, тут недалеко. Потом продолжим разговор. До обеда время еще есть.

—  А что ты ей пообещал? — спросил Андрей, не сводя глаз с девушки.

—   Ребеночка, — ответила она, на мгновение оторвав взгляд от своего божества.

—   Так у меня лучше получится! — оживился Андрей. — Видела двойню у Ракел? Один — мой, другой — его. Первый как раз мой!

Кончита засмеялась, по-прежнему немного конфузясь, переступая с ноги на ногу.

—   Видал какая! — сказал Серега Алекперу. —

Разве сравнить с твоей старухой? Она ж, говорили, на десять лет старше тебя.

Алекпер не мог оторвать взгляда от Кончиты. Дикая грация, стыдливый румянец на смуглом личике, опущенные подрагивающие ресницы и великолепная, почти как у взрослой девушки, грудь.

—   А вот он — еще лучше, — сказал Андрей, показывая на Алекпера. — Он сын Президента, понимаешь? Он сделает тебе мучачо...

Кончита медленно перевела взгляд на Алекпера и покачала головой.

—   Я от Сырожи хочу. Чтобы глаза у моего сына были, как небо, — сказала она.

У Сереги действительно были небесно-голубые глаза.

—   Она тебя не хочет, но это поправимо, — сказал Андрей Алекперу. — Захочет, еще как, если попросим. Ты, я вижу, свою актрису уже забыл. И правильно. Куда твоей старухе до здешних телок... Ну так что? Условие сам знаешь какое.

Алекпер отвел взгляд от девушки. Эти ребята уже всех здесь обучили русскому языку. Они по- русски щедры и даже по-своему справедливы. Но они жестоки, с чем этой девочке, этим барменам и уборщикам еще предстоит столкнуться. Алекпер вспомнил глаза Дел ары. Он не предаст ее. Он ее не забудет.

И он, отвергая слова Андрея, покачал головой. Нет, он не предаст ни отца, навязавшего ему пост нефтяного босса республики, ни своих братьев, не предаст и возлюбленную.

Серега и Андрей переглянулись. Они понимали друг друга без слов.

—  Кончать надо эту волынку, — негромко сказал Серега, по-хозяйски положив руку на плечо девушке. — После обеда отвезем его... — И показал рукой в сторону зеленых гор.

Кончита жалостливо посмотрела на Алекпера, что-то такое она поняла. Ее жалость была сродни жалости к курице, которую собираются зарезать.

Русских здесь любили. Они были великодушны к местным жителям, не такие жадные, как французы и американцы. Последние, впрочем, почти перестали наведываться в этот район «русских национальных интересов». Русские были добры к местному населению, но в отношении к своим бывали иногда свирепы и жестоки. Уже не раз труп очередного русского, что-то не поделившего со своими соплеменниками, всплывал в одной из бухточек этого райского уголка Нового Света. Говорили, что это не совсем русские, а какие-то «новые русские». Но никто здесь в этом не разбирался — новые, старые... Главное, чтобы местных жителей не обижали.

Алекпер поднялся с песка. Он был выше, стройнее, несмотря на свои сорок лет, этих парней. У него было красивое, одухотворенное лицо, черные глаза и девичьи губы. Кончита, разглядев его, даже неприметно вздохнула. Но нет, ее дети все-таки должны быть от «Сырожи», чтобы глаза, как небо...

Алекпер и Андрей смотрели, как парочка уходит в сторону бунгало, прикрытого широкими листьями разросшихся бананов.

—   Завидуешь? — спросил Андрей. — Только я бы на твоем месте о другом сейчас думал... Дурак ты, дурак, потому что себя не жалеешь.

И опять лег спиной на песок, прикрыв лицо широким сомбреро.

Он был слишком уверен в себе. Сверх всякой меры. Этот азер — куда он денется? Чуть прижмешь яйца плоскогубцами — и весь моральный долг перед отечеством испарится.

—   Пойду искупаюсь, — сказал Алекпер, глядя на загорелый кадык Андрея, под которым был заметен белый шрамик.

—   Иди, только далеко не заплывай, — не открывая глаз, лениво произнес Андрей. — Хотя какой из тебя пловец...

Алекпер внимательно присмотрелся к его шее — такой сейчас беззащитной, с чуть пульсирующей жилкой. Перевел взгляд на отдыхающих. Половина русских. И почти все дремлют под солнцем. Никто ни на кого не обращает внимания. Ушла Кончита, на которую они все только что пялились, и опять над пляжем нависла скука.

Песок крахмально поскрипывал под босыми ногами Алекпера. Андрей спал, приоткрыв рот и раскинув руки. Алекпер подошел к нему и голой пяткой наступил на его кадык. Быстро и решительно перенес на пятку всю тяжесть своего тела. Послышался короткий хруст, невнятное мычание. Алекпер увидел вытаращенные глаза, затем послышалось тихое хрипенье. Несколько голов отдыхающих приподнялись и посмотрели в их сторону, но ничего не увидели, поскольку Алекпер уже убрал ногу с горла мертвого парня с Урала. Окружающие увидели лишь то, как он заботливо оправил на лежавшем свалившееся сомбреро и не спеша побрел к воде купаться.

Задача была одна: не привлекать к себе внимания. Хотя так и подмывало взять напрокат моторную лодку и — быстрее отсюда... Но наверняка здешнему лодочнику было велено не давать моторку этому азеру, а здешние мексиканцы беспрекословны во всем, что требуют от них богатые клиенты. К тому же надо взять деньги в раздевалке. А потом, шум мотора привлечет внимание пляжников: кто это раскатывает в такую жару?

Алекпер плохой пловец, но он постарается. Если плыть вдоль берега бухты, то можно выплыть за тот мыс. А там, говорят, другая бухта, там кончается сфера интересов «новых русских». Там отдыхают немцы и американцы.

Сколько он сможет плыть? Вернее, сколько будут отсутствовать Серега и Кончита? Они молодые, жара их только распаляет.

Алекпер плыл вдоль берега, хотя так плыть было дольше. Он боялся потерять сознание от теплового удара и утонуть. В голове шумело, время от времени он опускал ее в воду, стараясь охладить, но вода была теплой, как в ванне, и он плыл почти в забытьи, ничего не видя, ничего не слыша, стараясь экономить силы.

Он не видел, как на берегу поднялась суматоха. Кто-то обнаружил труп Андрея, и теперь все бегали, искали его товарища, только что ушедшего купаться. Уже запускали моторку, уже вырвался из жарких объятий Кончиты Серега, заслышав шум на берегу.

Когда Алекпер услышал шум моторки, он подумал, что лучше всего сейчас утонуть. Но потом желание жить пересилило в нем страх перед расправой.

Он выбрался на берег и спрятался в колючих кустах. Солнце сжигало затылок, колючки нестерпимо впивались в кожу, он плакал от боли, кусая губы и стараясь не смотреть на море, где его искали.

Там ныряли аквалангисты, блестя своими темными подводными костюмами, там орал, носясь по берегу, Серега...

Алекпер дождался ночи. И потом снова поплыл. Теперь море слегка пощипывало его полусожженную кожу и приятно охлаждало.

Он завернул наконец за мыс и увидел огни на берегу. Этот залив был совсем небольшой, вроде бухточки, в которой вода во время прилива поднималась одновременно везде и точно так же опускалась. Люди на берегу заметили его.

— Я сын Президента... — говорил, теряя сознание, Алекпер. — Позвоните отцу... — Он повторял это по-русски, по-английски, по-азербайджански. — Меня похитили, я бежал...

Вскоре он начал бредить. Утром пришел в себя и потребовал, чтобы его доставили в посольство. Вертолетом его отправили в российское консульство, представлявшее также интересы республики Азербайджан. Алекпера по-прежнему лихорадило, его ожоги мучительно болели, но он требовал только одного': чтобы его поскорей отправили к отцу, в Баку.

8

—   ...«Мерседес-500», синий, номер... — монотонно выговаривал начальник службы охраны, который вел наблюдение из дома напротив. — Три человека вышли.

—    Солоха прикатил, — с удовлетворением отметил хозяин. — Пусть заберут у них оружие, а потом пропустите.

—   «Мерседес-600», черного цвета, номер...

—   Неужто Бучило свой «кадиллак» поменял? — удивился хозяин, глядя в подзорную трубу на выходящих из машины. — Еще спорил...

—   Ты где такую отхватил? — спросил хозяина приехавший ранее Томилин, гендиректор «Регионнефтегаза», указав на подзорную трубу — старинную, украшенную инкрустацией из слоновой кости.

—   Взял по случаю, — уклончиво ответил хозяин. — А что?

—    Где-то я ее раньше видел, — сказал Томилин, отправляя в рот маслину, начиненную анчоусом. — Только не могу вспомнить где.

—   Могу уступить, — сказал хозяин, оторвавшись от окуляра.

—   Да мне она ни к чему.

—   А то бери. Много не возьму. Подпишешь бумагу в «Транснефти» на двести тысяч тонн — и труба твоя.

—    «Мерседес-500», красный, номер... — снова донесся из динамика тот же голос. — Два человека — одна женщина.

—    Скуратов со своей новой, — перевел трубу во двор хозяин. — Давно обещал показать. Говорил, будто в «Золотом паласе» отхватил. Прямо с помоста, когда трусики скидывала... Слушай, Томила, а где твоя Елена? Почему в Москву не привез? Мы ведь как договаривались, когда я ее тебе сватал? Что не будешь прятать. Верно?

—    Не любит она ездить в Москву, — сказал Томилин, потемнев лицом.

—     А не боишься, а? Молодая, красивая, все время одна... Небось приставил кого? Мне Артем, который теперь на хозяйстве, рассказывал...

—  Я такими делами не занимаюсь, — мрачно ответил Томилин. — Так все, что ли, приехали? Гоша, надо бы нам с тобой потолковать.

—   А ты не спеши, — ответил хозяин, он же Гоша. — Поговорим, успеем. И про то, что Елену свою от нас прячешь, тоже поговорим... Вон, видишь, Коноплев приехал, Олег. Сейчас познакомлю. Новый гендиректор «Сургутнефтегаза». Прошу любить и жаловать.

—   Тот, что на место Ивлева? — спросил Томилин.

—    И на место Бригаднова... столь же невинно убиенного... — Гоша истово перекрестился. — Вот как только не боится занять их место! Ты бы, к примеру, смог? Кстати, он твой тезка. И не морщи лоб. Среди членов директорского совета его нет. Как и у тебя памяти... А еще про трубу мою что-то хочешь вспомнить...

—   Но я действительно у кого-то раньше ее видел, — пожал плечами Томилин.

—   Не мог ты ее, Томила, видеть! — повысил голос Гоша. Гости обернулись. — Вот пристал! Да в нее, если хочешь знать, сам адмирал Нельсон смотрел одним глазом. А другой ему французы выбили.

Томилин обратил внимание, что собравшиеся гости притихли, женщины перестали хихикать, официанты — разливать шампанское.

—   А что ты раскипятился? — спросил Томилин. — Возможно, я видел подделку. В одном доме.

—     Да нет, Олежек, — вдруг ласково заулыбался хозяин, обняв его за плечи. — Ты подделку не видел. Ты — ошибся. Тебе померещилось.

—    Ошибся так ошибся, — согласился Томилин, попытавшись одним движением снять его руку со своего плеча. Но Гоша вдруг привлек его к себе.

—  Ох, люблю же я тебя, правдоискателя! Ну блажь у меня такая, пойми ты! Моя Зойка начала собирать этот антиквариат, и я за ней увлекся. Все только штучное, все в единственном экземпляре! Правильно я говорю, Зоя?

Жена хозяина снисходительно кивнула и слегка улыбнулась. Она беседовала с дамами возле стола, уже уставленного закусками.

Томилин снова отправил в рот маслину и тут встретился с ней взглядом. Она укоризненно покачала головой.

Да сам знаю, подумал Томилин, лучше не связываться. Но, похоже, эту штуковину я в самом деле как-то видел в одном доме. В схожих обстоятельствах... Только чего из-за этого нервничать, не понимаю. Странно ведет себя Гоша.

—   Кого-то еще ждем? — спросил приехавший после всех Коноплев, с озабоченным видом тряся Гошину руку и заглядывая ему в глаза.

По переглядыванию гостей Томилин понял: Коноплева никто здесь не знает. Впервые видят. Обычно «генералы» знали друг друга давно. Почти все выросли и переженились у себя в Сибири. Там следили за карьерой друг друга, то помогая, то ставя подножки. Чужих в свой сплоченный круг не допускали. Их сторонились.

В Москве поддерживали только своих, добились того, что в профильном министерстве сидели почти все свои, московских чиновников игнорировали. И никто не смел им перечить. Россия смотрела в рот своим благодетелям, обеспечивающим ее основную статью экспорта.

Поэтому некий Коноплев был встречен настороженно. Убитые Ивлев и Бригаднов были свои, тюменские. Этот — еще посмотрим, кто таков. Ясно, что он человек хозяина, но это еще не значит, что он станет своим для всех присутствующих. Выскочек здесь не любили.

Хозяин это почувствовал. Он уже был пьян, но его взгляд из-под нависшего лба зорко следил за гостями. Пусть только попробуют перечить.

—   Зоя, отведи баб в другую комнату, я мужской разговор иметь буду с присутствующими, — сказал он, стукнув кулаком по столу, так что из ближней серебряной соусницы пролился коричневый соус на узорчатую скатерть.

Женщины, поспешно оглядываясь на своих мужей, вышли вслед за хозяйкой из гостиной.

—    Познакомить хочу! — Хозяин взмахнул короткопалой рукой с наколкой. — Олежка Коноплев! Мой кореш. Прошу любить и жаловать! И по-хорошему прошу. Вы поняли меня?

Гости молчали. Отводя глаза от свирепого взгляда хозяина.

—   Мы так не договаривались, — громко сказал Томилин. — Ты, Гоша, опять взялся за старое. Меняешь кадры, никого не спрашивая. Ты хоть с кем-то посоветовался?

—   А с кем тут теперь советоваться? — сощурился хозяин. — Если все вы у меня вот здесь! — Он сжал кулак, вытянув его в направлении Томилина.

—     Ивлев тоже был мой кореш, — заметил Томилин, оглядывая присутствующих в поисках союзников. Но таковых пока не наблюдалось.

Куда что подевалось... Прежде палец в рот не клади, каждый мог постоять за себя, каждый лез на рожон на одном голом самолюбии.

—    Видишь, молчат! — торжествующе сказал Гоша. — Смотрят, чья возьмет. К тому и присоединятся. А так, думаешь, он, — палец хозяина уперся в ближайшего из гостей, — тебя поддержит? У него в Тюмени квартира за семьсот тысяч долларов да в Москве за пятьсот! А он всего-то чиновник в министерстве. С окладом полтора миллиона.

—   Гоша, кончай, — поморщился «чиновник». — Сколько можно? Как выпьешь, сразу начинаешь перечислять свои благодеяния. Да помним мы все! И понимаем, что должны держаться вместе... Зачем напоминать, не знаю...

—    Он тоже не понимает. — Гоша прижал руки к груди. — Объясните вы, раз у меня не получается. Чего Томилин ко мне сегодня пристал? Я, что ли, своих корешей, Ивлева с Бригадновым, угрохал?

—   Не важно, кто их угрохал, важнее — кто их заказал, — сказал Томилин в наступившей тишине.

—   Это ты мне говоришь? — резко повернулся к нему Гоша.

—   У тебя алиби, — усмехнулся Томилин. — Железное. Нержавеющее. Только зачем нужно столь непробиваемое алиби порядочному человеку, не понимаю...

—  Я на Багамах был... — Голос Гоши дрогнул, в углу глаза проступила слеза. — Ты это понимаешь? Я как узнал, все бросил, сюда примчался! Я Колю Ивлева и Степу Бригаднова как братьев любил!

—    Это Ивлева звали Степой, — сказал Томилин. — Только ты не на допросе, а я не прокурор. И кончай это представление... Сколько можно? Каждый раз одно и то же. Лучше скажи, зачем собрал? И почему нет твоего шефа Кондратьева?

—   Леха не смог, — сказал, не сводя бешеного взгляда со строптивого гостя, Гоша. — У него совещание в Совете Министров. Велено было присутствовать... Нет, ты лучше скажи, откуда ты такой выискался? Или тебя вниманием обошли? Квартиру в Москве не помогли купить?

—    Как покойным Степе и Коле? — усмехнулся Томилин. — Мне и в «Метрополе» хорошо. Не дует. Дверь швейцар открывает. В лифт со мной гарсон заходит, а не урка какой-нибудь отмороженный...

—   Разговорился! — всплеснул руками Гоша. — А кто тебе выбил льготу на поставку по товарному кредиту для уборочной? Бензин ты колхозникам дал, а где солярка, где масла? Куда ты их пустил, а? От налогов ты освободился, заказ выполнил, а вот доходы — утаил? И я молчу. И Леха Кондратьев молчит. И прокуратура будет молчать. А знаешь, чего мне это стоило?

—    Прекрасно знаешь, что не я тогда всем этим командовал, — ответил Томилин. — Если уж начистоту. Прибоев был гендиректором. Ты его всем этим и прижал к стене. Только чтоб ушел. Только чтоб меня, бывшего одноклассника, на его место посадить... Так что не надо, Гошенька, «Муму» здесь разыгрывать. Все мы знаем, все мы с тобой повязаны.

—    Кончай этот театр! Опять то же самое... — заговорили осмелевшие гости. — Ну было и было. Надо дальше жить. Что припоминать все время...

Гоша растерянно смотрел на них. Потом хватанул прямо из бутылки французского коньяка, обвел всех глазами и опять стал пить, пока не опорожнил полбутылки.

—  Это по-нашему! — облегченно потирали руки гости, восприняв это как сигнал к началу пиршества.

—   Только скажи, зачем нас собрал? — спросил Томилин, положив руку на плечо Гоше. — Ретивое взыграло? Давно бунт на корабле не подавлял? Так вот, чтоб ты знал, большинство бунтов возникает, когда их начинают подавлять на пустом месте. Ты наш благодетель, мы не забываем. Так чего же ты мечешься?

—   Есть разговор, — наконец утихомирился хозяин. — Прошу всех сесть. Сначала поговорим на трезвую голову, потом выпьем и продолжим. И посмотрим, что из этого в результате получится.

—   Ну ты уже и так хорош, — негромко сказал Томилин.

—   Опять ты! — стукнул кулаком по столу хозяин.

—  Ладно, Олег, заканчивай действительно... — заговорили гости. — Гоша без этого не может, ему нужен допинг для серьезного разговора...

—   Что случилось? — спросил «чиновник», когда наступила тишина. — Ведь по глазам вижу. Очень они у тебя переживательные, Гоша, когда опять кого-то теряем... Кого на этот раз?

—   Андрюху, — вздохнул Гоша. — Прямо на пляже. Заснул, когда загорал. И ему шею свернули. Даже не проснулся, бедный...

—    На каком пляже? — робко спросил кто-то из непонятливых. — Зима вроде.

На него даже не обратили внимания. Здесь зима, через несколько часов полета — лето, зной и пляж с пальмами и полуголыми девочками.

—   Кто? — спросил «чиновник».

—   Не важно... — вздохнул Гоша. — Кто бы ни был. От меня он не уйдет.

—   Я о другом спрашиваю, — настаивал «чиновник». — Андрюха этот, он кто? Опять твой кореш?

—   Ты можешь помолчать? — заорал Гоша. — Что ты со своими дурацкими приколами в душу лезешь? Олежка, ты ему объясни, кто был для нас мой лучший друг Андрюха, а я больше не могу! — И Гоша вытер слезу.

—   А я тоже не знаю, кем он тебе приходился, — пожал плечами Томилин. — Это из этих, твоих новых с Урала?

—   Ну а говоришь не знаешь, — махнул рукой Гоша и снова завздыхал, переживая.

—   Толком ты можешь объяснить? — спросил Томилин. — Что и как? Какой еще пляж? И ты ради этого нас собрал?

—   Нет. Посоветоваться хотел... — Гоша громко высморкался. — Ну тут вроде все свои... — Он оглянулся на сидевших позади «референтов».

—   А вы, ребята, почему еще здесь? Для вас в соседней комнате накрыто. — И посмотрел им вслед, когда они, плечистые, с бычьими затылками, настоящие «славянские шкафы», молча поднялись и вышли из гостиной.

—  Прямо новую породу вывели, — сказал Гоша. — Московские сторожевые. Теперь ближе к делу, как верно заметил мой последний оставшийся в живых кореш Олежка, которого я пока терплю...

Гости нервно засмеялись. Все они ходили у хозяина в корешах, по крайней мере, считали себя таковыми, и терпение своего босса старались не испытывать. Другое дело — Томилин. Этот постоянно старается быть в центре внимания. Постоянно задирает бедного Гошу.

И ведь доиграется когда-нибудь...

—    Слыхали про похищение сына Президента Азербайджана? — спросил Гоша, положив руку на плечо «последнего кореша» Томилина.

—   Это тоже ты? — с восхищением спросил кто-то из гостей.

—    Ну, — скромно кивнул Гоша. — Отвезли его, как человека, на лучший климатический курорт мира Акапулько, причем за наш счет. Этот сынок с детства, проведенного в Москве, только и мечтал об этом... Представляете? И с ним были мои братки — Серега и Андрюха, уральцы, как тут правильно заметили. Они и проводили с ним воспитательную работу. Поили его, как человека, за счет фирмы текилой. Если кто не пил, рекомендую.

—   Как называется? — спросил один из гостей, подобострастно изготовившийся записать в блокнот название напитка.

—   Никаких записей! — приказал Гоша. — Так запоминай. Текила. Из кактуса вроде гонят. Можете попробовать. Толян Перегудов, если кто знает, только что мексиканский ресторан открыл. Я там еще не был, но Толян приглашал, приходи, говорит, пока текила настоящая. После Нового года, говорит, уже не отвечаю, из чего ее будут гнать. Во сволочь, а?

Гости вежливо посмеялись.

—   А попросил его пару бутылок прислать мне на седьмое ноября в честь Великой революции — не прислал. Так о чем я?

—    О воспитательной работе с сыном Президента, — вздохнул Томилин. — Только скажи, как вы его из Баку в Мексику перевезли.

—   Секрет фирмы, — засмеялся Гоша. — Мы его просили как человека, как руководителя нефтяной компании повлиять на папочку, чтобы нефть погнать через Россию по нашей системе «Транснефть»...

—   По твоей системе, — уточнил Томилин.

—   Да что ты мне все личный интерес вяжешь? — снова взъярился Гоша. — Я что, о себе думаю? За Россию обидно! Опять ее во всем обошли. И кто? Да те, кто ей обязан! Хохлы Крым оттяпали, чурки нос воротят, когда речь о нефти заходит... Так что не о себе надо думать. Мы себе коммунизм уже построили, а теперь пора поглядеть, как простые люди живут, как их все кому не лень обворовывают и обижают.

Гоша всхлипнул и размазал по лицу слезы. Гости насмешливо переглянулись. Здесь уже привыкли к подобным экзальтациям хозяина.

—   ...Вот и хотели объяснить этому тупому чурке, хоть он и сын Президента, что у нас невиданные возможности. Таможню, налоги на одном коньке объезжаем. Пользуйся, дуралей, пока я добрый! Верно говорю?

—   Для кого как, — сказал Томилин. — Я тебе поверил, прогнал через Твои трубы пятнадцать миллионов, а ты мне записал шестнадцать с половиной...

—    Это временная мера, говорил уже, — прижал руки к груди хозяин. — Мне трубы обновлять надо? Надо. А ты — свой, всегда договоримся. У меня другая идея. Я этих братьев по СНГ на этот же крючок подвешу. Загоню их в долги, потом включу счетчик. И куда денутся? Весь их Баку с потрохами заберу в счет уплаты. Только это глубоко между нами.

—   Но мне ты можешь скостить должок? — серьезно спросил Томилин.

—    Слыхали? — кивнул на него Гоша, обращаясь к гостям. — Пользуется моей слабостью... Должок ему скостить! А сам иск мне предъявил, и не в суд, а в Генпрокуратуру!

— Но ведь это приписка! — возмутился Томилин. — Не было шестнадцати с половиной! Почему я за воздух должен платить?

—   Так все платят, — искренне удивился Гоша. — Один ты, что ли?

—   Наперсточник фигов... — не мог успокоиться Томилин, порываясь встать. — Хочешь, чтобы я в твою трубу вылетел? Я тебя на рынке подобрал, где ты свои наперстки расставлял. А теперь и здесь ты тем же занимаешься?

—    Это про какую трубу ты все время говоришь? — сощурился Гоша. — Про эту, подзорную? Завидки берут, что у самого такой нет?

Томилин порывисто вскочил со стула.

—    Сидеть! — рявкнул Гоша, надавив ему на плечо, так что щуплый Томилин снова сел.

—    Вот так, вот теперь объясни мне, твоему корешу, про какую трубу ты сейчас говорил? И про какие наперстки мне намекал?

—   А что? — спросил Томилин, успокаиваясь. — Коля и Степа тоже начали выступать?

Тоже должок на них повесил? И теперь проблемы нет?

Гости не смели шелохнуться, глядя на Гошу. Ну сейчас такое будет...

—   А, понял! — хлопнул Томилина по плечу хозяин после томительного молчания. — Ты совсем про другую трубу говоришь. Про ту, через которую нефть гоню... Боишься через нее вылететь, верно?

—   Это он про долг, — встрял «чиновник». — Боится, что долг не потянет.

—    Ну так бы и сказал, — примирительно произнес, наливая в рюмки коньяк, хозяин. — Так и быть, прощаю тебе твой должок. Готов расписку дать. Где подмахнуть?

—    Прямо сейчас? — спросил Томилин. — Вот так и распишешься?

—    Ну, — мрачно глядя ему в глаза, произнес хозяин, продолжая держать руку на его плече. — Прямо при свидетелях. Очень ты меня этой трубой впечатлил.

Томилину стало не по себе. Он попытался снять с себя Гошину руку.

—    И про Колю и Степу ты зря, — покачал головой Гоша. — Говорил уже. Меня здесь и близко не было... Так о чем я?

—    Сначала об Андрюхе, потом о сыне Президента, — напомнил кто-то в наступившей тишине. — Только какая между ними связь?

И погрозил ему пальцем.

—    Теперь вот проблема, — продолжал он после паузы. — Сами понимаете какая. Этот Президентский сынок сбежал, пока второй, Серега, там с девками в тени кувыркался. За это он мне еще ответит. Меня другое сейчас волнует, пока сбежавший в сторону Тегерана летит. Что он знает? Что ему мои ребята успели рассказать, когда уговаривали со мной дружбу водить? И кто его в Тегеране из наших может встретить? Есть такие люди?

Он повернулся к «чиновнику».

—   Это надо подумать... — промямлил тот. — Сразу не скажешь.

—    И вот ты со своим заявлением... — Гоша снова обернулся к Томилину. — Не вовремя, понимаешь? Если он с этим выступит и получит подтверждение, что я с вас за лишние тонны беру? У меня в прокуратуре есть свои люди, поэтому прямо сейчас, пока этот Президентский сучонок еще к папочке не вернулся, пресс-конференцию не собрал, позвони туда и скажи, что забираешь дело.

И протянул ему свой сотовый, предварительно набрав номер прокуратуры.

—   Давай, давай, что смотришь? — ткнул он телефон в руки Томилина. — А с тобой, Аркаша, мы, пока гости пьют и закусывают, отдельно побеседуем.

И встал, отведя в сторону «чиновника». Говорил с ним, поглядывая в сторону нахмуренного Томилина, который ждал ответа абонента.

Томилин видел краем глаза, как к нему прислушивается его тезка Коноплев.

—  ...Да, я хотел бы забрать свое дело. Да, материал против «Транснефти». Изменились обстоятельства... Оформите, завтра с утра я к вам заеду.

Между тем Гоша теребил за пуговицу «чиновника».

— Ну, кто-нибудь там у тебя есть? В Баку или ближе... Подумай! Нельзя ему возвращаться, понимаешь! Чеченцы те же... В их же интересах, между прочим, если уговорим... Ты подумай. И только не тяни...

И оглянулся на Коноплева. Тот кивнул, прикрыв глаза: порядок, мол, сказал все, что надо.

9

Я смотрел, как Витя Солонин экипируется к предстоящему рауту, и не мог оторваться. Все- таки ничего нет замечательнее человека, который на своем месте занимается своим делом.

Витя все делал артистично, каждое движение было точным и законченным, ничего лишнего. Вот он надевает под фрак бронежилет со встроенными микрофонами, подведенными к миниатюрному магнитофону. С помощью такого устройства он сможет записывать разговоры гостей, находясь в другом конце зала. Важно только настроиться на кого-то в отдельности на заданном расстоянии — и все прочие звуки будут просто отсечены.

Питер Реддвей снабдил его такими штуковинами, понимая, что лучше Вити с ними не справится никто. И все это сооружение сидело на нем как влитое.

А как на нем замечательно гляделись остроносые туфли из крокодиловой кожи, в которые были вмонтированы однозарядные пистолеты, из тех, что обычно вставляют в авторучки.

Я видел, как он это делал на тренировке. Поступала команда: руки вверх! И Витя послушно исполнял приказ, а пули тем временем летели из носков его туфель, поражая мишени точно в яблочко на расстоянии двадцати метров.

Мне с одеждой было проще. Телохранитель, что с него возьмешь?

Тот же фрак, но без шелка на лацканах. Все прочее из снаряжения мне было тоже не положено. И без того все на мне топорщилось и выпирало.

У меня не было природной грации и подтянутости моего «патрона».

—   Что дарят французскому послу в день его рождения? — спросил я Новруза. — Не французские ведь духи? Хотя бы даже и мужские...

На лице Новруза отразилось замешательство. Об этом он не подумал. А через полчаса надо быть у посла.

—  Причем заметь, — сказал Витя, приглаживая перед зеркалом свою прическу, — подарок французскому послу должен сделать американо- английский миллионер, а не «новый русский». Подарок должен быть неожиданным, символичным и со вкусом. И не слишком дорогим.

Новруз сосредоточенно набирал номер на своем сотовом телефоне. С кем-то поговорил по- азербайджански и озабоченно уставился на нас.

—   У нас мало времени, — сказал он. — Нам нельзя опаздывать. А соответствующий подарок подвезут минут через сорок, не раньше. Если найдут.

У Новруза здесь, в Баку, были свои люди, которых мы пока не видели. Наверное, очень уж законспирированные. Неприятно, должно быть, людям действующего Президента прятаться от его противников.

—   Что-нибудь придумаем... — беспечно отмахнулся Солонин, по-прежнему всецело занятый своей внешностью.

На прием мы так и приехали — без подарка. Правда, Витя что-то нес в руке, тщательно завернутое. Я не мог понять — что именно. Он перед нашим выходом вдруг исчез в ванной комнате, а потом вышел оттуда с этим сооружением из белого картона. Сказал мне, что все в порядке. Я и не понял, о чем он говорит.

Зимний вечер в Баку был теплым, сладковатым и влажным. Пахло неведомо чем. Возможно, той самой нефтью, из-за которой сюда слетелось, сбежалось и съехалось столько народа со всего мира.

Кажется, у посла собралось «все Баку». Лощеные мужчины и полуголые женщины в мехах, как правило, хорошо упитанные.

Мы с Витей, любезно улыбаясь направо и налево, внимательно присматривались к происходящему. Я нес его сверток, все еще не зная, что там внутри. Но что-то чрезмерно легкое, почти воздушное.

Я обратил внимание, как оживлены гости, как они переговариваются, то и дело восклицая и удивленно качая головами.

Витя, как полиглот, с ходу врубился в этот поток светской информации, для чего ему не требовались его микрофоны.

—   Сын Президента сбежал от похитителей, — сказал он мне вполголоса. — Только что стало известно из достоверных источников. И будто бы летит сюда почему-то из Америки. И будто бы он уже в Тегеране, где я недавно был. Президент сам не свой от радости, поэтому слегка задерживается. Кажется, комплектуют отряд спецназа для встречи президентского сына в аэропорту Мехрабад.

—    Слава Богу, — сказал я. — Значит, мы здесь больше не нужны? Я могу возвращаться и догуливать свой отпуск?

Витя с недоумением посмотрел на меня. Он слишком свыкся с ролью моего патрона, забыв, что это он на самом деле был при мне.

—    Об этом не может быть и речи, Александр Борисович, — сказал он довольно холодно. — Мы подрядились на другое: пособить матушке России при дележе нефтяного пирога. Сын Президента, если память вам изменяет, был лишь поводом для нашего вмешательства в здешние дела. Поэтому продолжайте улыбаться, будто вы не понимаете, что здесь происходит. И продолжайте выполнять свои функции по моей охране в свободное от следствия время...

И тут же забыл про меня, озадаченного, увидев красивую, статную женщину, окруженную толпой чернобородых мужиков.

—   Это она? — поинтересовался я.

—   Только не по-русски, мы же договаривались... — по-английски произнес Витя. — Она самая. Кто скажет, что ей за сорок? Кстати, обращаясь ко мне, не забывайте говорить мне «сэр»!

Вне всякого сомнения, это была Дел ара Амирова, здешняя театральная и кинозвезда, в сопровождении своего малозаметного и малопривлекательного супруга.

Она шла, сияя от радости в направлении посла, которого я сам только что разглядел в толпе окружавших его дам.

Дамы перестали щебетать и нехотя пропустили ту, к которой, протянув руки, почти бежал сам посол.

—   Чудо-женщина,. — бормотал Витя по-французски, должно быть от волнения. — Подтягивала кожу в клинике Вернье... Только там это выглядит не чрезмерным, как у наших доморощенных див. Нет, вы посмотрите, какая походка! А как держится, как подает себя... И кстати, взгляните, что она собирается ему подарить.

—   Как я это сделаю? — удивился я.

—    Подойдите поближе, вам это позволительно, ведь от обслуживающего персонала подарков здесь не ждут.

Я пожал плечами.

—    Вон там, похоже, братья Русые, — показал я подбородком в направлении двух крепко сбитых мужиков в мятых, но дорогих пиджаках. У одного из них волосы сзади были собраны в пучок. Они оба что-то жевали.

—    Сэр, — добавил к моей фразе Витя. — Вижу. Но меня сейчас больше интересует эта женщина, воистину звезда, несмотря на почти пенсионный возраст.

После этих слов он бросил меня и последовал за ней в толпе мужчин, на ходу поправляя свой и без того безупречный смокинг или фрак.

Я-то знал, что в это время он наводит свои микрофоны на нужных людей, настраивает на нужные голоса.

За Витей всегда интересно следить. Даже издали. Чем-то он выделяется в толпе, несмотря на то что вроде бы должен не выделяться.

Я знал чем — точностью и красотой движений. И потому, я полагал, красавица Делара не сможет его не заметить.

Посол поцеловал госпоже Амировой руку, и она в ответ с неожиданной для ее возраста непринужденностью и легкостью присела в книксене и вручила послу свой подарок.

Это была красивая розовая коробка, перевязанная голубыми и салатовыми лентами, настолько оригинально исполненная, что я невольно спрятал наш подарок за спину, чтоб его никто не увидел.

Глядя на такую коробку, невольно начинаешь гадать, что же в ней находится. Даже братья Русые перестали жевать и отошли от столов, возле которых отирались с самого начала вечера.

Посол передал подарок госпожи Амировой кому-то из стоящих за его спиной, и этим кем-то, к моему изумлению, оказался Витя Солонин собственной персоной.

Витя тут же отошел с подарком куда-то в сторону. Никто этого не заметил, все гости смотрели только на беседующих — посла, Делару Амирову и ее супруга.

С минуты на минуту все ждали появления Президента, который задерживался, возможно, организовывал встречу своего сына.

Прислушиваясь к разговорам, я все высматривал куда-то сгинувшего Витю с чужим подарком. Потом приблизился к столам, от которых только что отвалили вышеупомянутые братья, мои соотечественники. Впрочем, они появились здесь вновь. Столы их явно притягивали.

Я подошел к ним поближе.

—    Ну чего зря приперлись, не понимаю, — бурчал тот, что с пучком на затылке, он стоял ко мне спиной. — Гоше там делать нечего, все какие-то кризисные ситуации создает, в натуре... Ты видел этого, своего?

—    Говорил с ним по сотовому.

—   Ну и что он тебе сказал?

—    Постарается, мол. Два миллиона хочет. Отряд большой. Со всеми делиться надо.

Они говорили негромко, не оглядываясь, видимо полагая, что ни для кого здесь они интереса не представляют.

—    Ничего себе! Два «лимона»... — заволновался тот, с пучком. — За два «лимона» я сам все проверну. Пусть теперь Гоша с ним говорит, понял, нет? Два «лимона»... Да стоит ли этот сучонок таких бабок?

—   Потише, — сказал его братец и обернулся.

Я сделал вид, что восторженно разглядываю

именинника. Они стали говорить потише. Сюда бы микрофоны Солонина вместе с ним самим!

Слава Грязное врать не станет, эти ребята затевали что-то нехорошее и масштабное, судя по названной цене. Но вот они перестали шептаться.

—    Все равно, Костюха, надо что-то делать, — сказал тот, что без пучка. — Видал, как все забегали? Обрадовались.

—    Сюда его допускать нельзя, — отозвался Костюха. — Ни в коем разе. Соберут пресс-конференцию, и он все выложит, что есть и чего не было. Мочить как можно скорей.

—    Не кажи гоп, — покачал головой братец и во второй раз глянул на меня, обернувшись.

Я по-прежнему стоял недалеко от них, глядя в сторону. Неужели что-то заподозрил? Наверное, у меня вид такой — напряженный. Не мешало бы расслабиться, а не стоять памятником на площади.

И я вдруг улыбнулся и, приподнявшись на цыпочки, сделал вид, будто увидел наконец того, кого высматривал. И даже для убедительности помахал рукой.

И сразу от них отошел. Тем более что у меня было задание от Питера: присмотреть какого-то шейха Джамиля ибн Фатали.

Только шейхов мне не хватало.

И тут я увидел Витю. Он подходил к послу, улыбаясь, как его лучший друг, и протягивал ему подарок — ту самую коробку госпожи Амировой или очень похожую... Правда, ленточки были другие — бордовая и фиолетовая.

Я не верил своим глазам, а Витя продолжал нахально улыбаться.

Госпожа Амирова приоткрыла свой пунцовый ротик, засмотревшись на нашего наглеца, посмевшего преподнести их превосходительству точно такой же подарок...

Дамское окружение посла ахнуло и нервно заработало веерами. Конфуз, да и только!

Я почти ничего не мог расслышать, что там происходило, тем более что туда было не протолкаться. Я только понял, что их превосходительство умело все перевело в шутку. Бывает, мол. И представил госпожу Делару Амирову господину Майклу Кэрригану, члену совета директоров международного концерна «Галф».

Витя изящно склонил свой хорошо тренированный торс и поцеловал прекрасной даме ручку. Все вокруг невольно замерли, залюбовавшись на эту пару. Даже братья Русые что-то такое почувствовали и на минуту оторвались от закусок, оглядываясь и стараясь понять, что там происходит.

И вот Витя отвел прекрасную госпожу в сторону, дабы объясниться по поводу случившегося, взволнованно поправил бабочку со всем, что туда было встроено, и, обворожительно улыбаясь, рассыпался в комплиментах.

Сама госпожа Амирова, казалось, уже забыла о чудесном освобождении своего возлюбленного, а тем более о своем муже.

Я поискал глазами господина Амирова. Он спокойно разговаривал с кем-то в чалме, похоже, с каким-то индусом, хотя, возможно, это был и пакистанец.

Где же этот чертов Джамиль ибн Фатали, о котором мне непривычно взволнованным голосом говорил Питер? Еще один международный террорист? Тогда зачем ему светиться на приеме во французском посольстве? А дальше терроризма интересы Питера вроде бы не должны простираться.

За Витю я был спокоен. Из госпожи Делары он вытянет все, что ему надо. И даже больше того. Только как бы это «больше того» не повредило делу.

Я почти был уверен, что он исчезнет с ней в самый разгар приема, не поставив меня, своего телохранителя, в известность, и она не сообщит об этом супругу. На ее месте я бы так и сделал.

Между тем следовало бы снова приблизиться к братьям Русым, которые на дипломатическом приеме вели себя так, словно были в каком-нибудь второразрядном баре. Громко говорили, бесцеремонно разглядывали дам и, отталкивая официантов в белых перчатках, сами себе наливали что хотели.

Обращать на себя лишний раз внимание мне не стоило. Нужен был повод. Например, заступиться за даму, которую братья вот-вот начнут лапать. Дело шло к тому. Особенно после того, как младший из братьев демонстративно выбросил соломинку из коктейля и залпом опрокинул в себя содержимое фужера вместе со льдом, который он выплюнул на скатерть.

Их сторонились, но не одергивали.

И тут произошло то, что я называю везением.

—   Джамиль! — вдруг заорал младший брат и простер руки к кому-то из присутствующих.

—  Ибн Фатали! — поддержал его старший брат Костя и, отталкивая пьющих, бросился на шею к одному из чернобородых гостей.

Гость от объятий не стал уворачиваться. Напротив, ответил тем же. Все говорило о том, что у встретившихся друзей до сих пор существовали общие интересы. Они хлопали друг друга по спине, не обращая внимания на окружающих, как если бы никого, кроме них, на этом приеме не было.

Что у них общего? И почему просьбы Славы Грязнова и Питера Реддвея сошлись на этом Джамиле ибн Фатали?

Это предстояло выяснить... Но как?

Я стал пробираться через толпу к мило беседующей парочке, ставшей главной сенсацией этого вечера, — Вите Солонину и госпоже Амировой, довольно бесцеремонно расталкивая гостей, поскольку нельзя было терять времени.

Мало ли что Витя успеет наговорить ей, пока поймет, что к чему.

Солонин холодно посмотрел на меня. Кажется, я ему помешал. А судя по отсутствующему взгляду прекрасной госпожи, который она отвела в сторону, они уже о чем-то договорились.

—   Одну минуту, — сказал он ей по-английски, — мой секретарь и здесь не дает мне покоя. В чем дело, Фернан?

—   Я вам не помешаю? — спросила она с чарующей улыбкой почему-то Витю, хотя мешала мне.

—   Вы очень не вовремя, — сказал Витя с досадой, когда мы отошли в сторону.

Причем сказал достаточно громко, так что кое-кто из гостей удивленно на нас посмотрел.

—   Витя, дело прежде всего, — напомнил я.

—    Вы понимаете, что я с ней почти обо всем договорился? — спросил он.

—   О чем? — хмыкнул я. — И это в то самое время...

—   Что случилось? — спросил он. — Только короче.

Я смотрел на него .во все глаза. И это мой лучший ученик покрикивает на меня? Делает при всех замечания? А я не могу поставить его на место...

—   Они здесь, — сказал я.

—   Кто — они? — спросил он. — И что значит — здесь? И почему таким тоном?

Теперь он говорил по-английски, и на нас перестали озираться.

—    Братья Русые и Джамиль, о котором говорил Питер Реддвей.

—   Ну и что? — пожал он плечами.

—    Они встретились, они вместе, — сказал я. — У них общие дела. Они сейчас ведут переговоры.

—    Ничего не пойму. — Он снова пожал плечами. — Вы считаете это достаточным поводом, чтобы разлучить меня с прекраснейшей из женщин, с которой я почти обо всем договорился?

—    Откуда мне знать, о чем вы там договорились? — огрызнулся я.

—   А о чем, по-вашему, можно договариваться с такой женщиной, как госпожа Амирова? — спросил он, сощурившись. — Вы, который столь тонко и профессионально давали нам уроки психологии?

—  Например, об адюльтере?

Он с минуту смотрел на меня, слегка покачиваясь с пяток на носки, как если бы имел дело с недоумком.

—    И об этом — тоже, — сказал он наконец. — Но в последнюю очередь. Госпожа Делара! — обратился он к своей даме, ведущей между тем светскую беседу с каким-то господином. — Позвольте вам представить моего друга и компаньона господина Косецки.

—    Вы только что называли его своим секретарем, — сказала она, протянув мне для поцелуя свою холеную узкую руку.

Я не без удовольствия приложился к ней. Никогда бы не сказал, что это рука женщины, которой за сорок.

—    С тех пор я повысил его в звании, — довольно холодно сказал Солонин, глядя на меня своими посветлевшими от удовольствия глазами. Очень ему нравилось дразнить свое руководство, чего прежде за ним не наблюдалось.

И я подумал, что за мной должок. Уж я найду случай отыграться. Он меня повысил!

—   Делара, дорогая. — Он небрежно положил руку на ее восхитительное плечо. — Вон там стоит такой господин — Джамиль ибн... забыл, как его...

—   Фатали, — подсказали мы с Деларой одновременно и улыбнулись друг другу.

—    Вы, я вижу, уже нашли общий язык, — заметил Витя. — Может, это и к лучшему, не знаю. Но во всяком случае, поскольку этот шейх Джамиль время от времени не без удовольствия поглядывает в вашу сторону, я могу, преодолев свою ревность, позволить вам с ним потанцевать. И при этом подарить ему этот цветок. — Он вытащил белую гвоздику из петлицы. Я знал, что там находится миниатюрный передатчик с высокочастотной антенной. — Надеюсь, что, танцуя с ним, вы украсите его грудь этой гвоздикой. Он будет этому безмерно рад. — И погрозил ей пальцем.

—    Меня давно никто не ревновал, — сказала Делара на своем скверном английском, от которого Витя слегка поморщился. — Муж давно понял, что это бесполезно. А бедный Алекпер просто не имел повода. Мужчины, зная могущество его отца, просто боялись ко мне приблизиться.

—   Почему бедный? — приподнял свои мужественные брови Солонин. — Разве он не был счастливейшим из смертных?

—   Он больше всего на свете хотел, чтобы мы поженились, — пожала она своими безупречными плечами, на которых возлежало меховое боа. — И невозможность этого делала его несчастным.

—   Госпожа Делара, — сказал я, довольно бесцеремонно взяв ее под локоть и отводя в сторону. — Поскольку меня только что возвели в ранг друга и компаньона, я хотел бы, пока не начались танцы, задать вам несколько вопросов.

—    С удовольствием, — сказала она, нюхая гвоздику, каковую должна была воткнуть в петлицу бедного шейха, хотя то, что туда было вмонтировано, вряд ли могло хорошо пахнуть. Делара лукаво посмотрела в сторону Солонина, который довольно хмуро поглядывал на нас.

—   Кто мог знать о времени и маршруте поездки вашего знакомого и сына Президента в тот несчастливый день? — спросил я.

Она слегка пожала плечами.

—  Не знаю... Мы с ним встречались в разное время.

—    Как вы об этом договаривались?

—   Обычно при встрече, заранее. — Она сморщила свой ясный мраморный лоб. — Иногда по телефону.

—   Как вы договаривались с ним в тот вечер? — не отставал я.

—   Думаете, я помню? — Она засмеялась.

И под глазами у нее обозначились морщинки, как трещинки на стекле. От улыбки, как от удара.

—   Постарайтесь... — попросил я.

Впрочем, почему она должна это помнить? И

почему должна что-то рассказывать почти незнакомому мужчине? По-видимому, она подумала то же самое и с сомнением посмотрела на меня.

—  Вы ведь русский, — спросили она, — из России?

Я мельком глянул на Солонина. Тот стоял, прислонившись спиной к стене, скрестив на груди руки. Лорд Байрон.

Он встретился со мной взглядом и тут же все понял по моему виду. И сразу подошел к нам.

—   Есть проблемы? — спросил. — Мой друг сказал вам нечто непристойное?

—   Вы русские? — Ее занимало сейчас только это. Она вопросительно смотрела на Витю.

—   Это у вас мама русская, — холодно сказал ей Витя, по-московски акая.

—   Откуда?.. — Она изумленно смотрела на него, потом перевела взгляд на меня. — Откуда вы знаете?

—   Нам об этом сказал Самед, — ответил Витя. — А что тут особенного? Ну русские. Косим под иностранцев, сейчас вся Россия этим занимается.

—   Вы знаете Самеда, троюродного брата Алекпера?

—   Он попросил нас найти Алекпера, — уже по-английски сказал Солонин, заметив приближающегося супруга нашей собеседницы.

Супруг приближался с профессиональной любезной улыбкой на устах. С такой улыбкой — только в пресс-секретари. С такой улыбкой рога не так заметны. Витя улыбнулся ему в ответ не менее чарующе.

—   Делара, дорогая, ты не желаешь представить мне своих новых друзей? — спросил он на великолепном английском, какой можно получить только в Оксфорде, либо на курсах Питера Реддвея.

—   Мистер Майкл Кэрриган, мистер Фернан Косецки, — пропела она, взяв супруга под руку. — Они интересуются нашим нефтяным бизнесом. Специально приехали в нашу столь не отвечающую европейским стандартам столицу, чтобы помочь поставить на ноги нашу нефтедобывающую отрасль... Мой муж — Тофик Амиров, пресс-секретарь МИДа.

—    Ну почему? В Баку и без того столько интересного, -Л сказал Тофик, муж очаровательной Делары, пожимая нам руки. — Вы были во дворце ширваншахов? Это замечательный архитектурный ансамбль. В древности создавали шедевры, которые нынешним архитекторам не под силу.

—    Еще расскажи про Девичью башню, — подсказала Делара, положив мужу голову на плечо и кокетливо поглядывая при этом на Солонина. — Всем моим потенциальным поклонникам мой «упруг обязательно рассказывает легенду, связанную с этой башней.

—   С нее сбрасывали неверных жен? — спросил Солонин.

Я подумал, что наша светская болтовня принимает рискованный характер. Но муж госпожи Амировой лишь великодушно улыбнулся. Ни жену, ни ее любовников он сбрасывать с башни не собирался. И вообще подобные намеки ему были непонятны. Похоже, он был выше этого.

—    Нет, все не так, — сказал он. — В то время любовные страсти носили кровосмесительный характер. После смерти жены некий хан пожелал взять себе в жены собственную дочь, напоминавшую ему безвозвратно утерянную супругу. Но дочка, влюбленная в своего секьюрити, заперлась в этой башне, ожидая, что отец откажется от своих намерений. Но поскольку этого не произошло, ей пришлось броситься вниз головой с ее вершины.

—   Хотите сказать, что влюбленный папаша не мог до нее добраться? — спросил Солонин.

—    Это крепость-башня, — улыбнулся господин Амиров. — Тоже настоящее чудо древней архитектуры. — Чтобы взять ее приступом, следовало ее разрушить. А это повлекло бы к гибели ее обитателей.

—    В наше время, благодарение Богу, такое невозможно, — сказал Витя, и муж прекрасной Де- лары с сомнением посмотрел на него.

Похоже, ему, как и его жене, показалось, что мы не те, за кого себя выдаем.

И еще он внимательно посмотрел на гвоздику в ее руках. Но ничего не сказал. А только отошел, вежливо качнув головой.

—    Вам следует быть осторожнее, — сказала она, глядя ему вслед. — Говорите вы по-английски безупречно, но ход ваших мыслей российский. Такие вещи он, а благодаря ему и я, улавливаем сразу. Он слишком долго работал в свое время в советском посольстве в Лондоне.

—    Благодарю за науку. — Витя поцеловал ей руку. И в это время раздались звуки музыки. Оркестр, все больше струнные, расположенный где-то в глубине зала, заиграл вальс.

Солонин придержал меня за локоть, когда я сделал поползновение пригласить Делару.

Как всегда, он все видел и на все адекватно реагировал.

К Деларе через весь зал спешил тот самый Джамиль ибн Фатали, про существование которого мы с Витей на несколько минут забыли, поддавшись чарам этой замечательной женщины.

Делара вздохнула. Она-то предпочла бы вальсировать в объятиях красавца Солонина.

Этот ибн Фатали просто таял на глазах, глядя на прекрасную женщину.

—   Благодарю вас, — сказала она ему. — Вы первый, кто осмелился меня пригласить, поскольку все иные не решаются из-за моего грозного супруга. За это я вам дарю вот этот цветок!

Джамиль выслушал сию тираду, приоткрыв рот, веря всему, что она ему говорит, и протянул руку за гвоздикой.

—  Нет, — она отвела руку с цветком за спину. — Позвольте я сама вам его приколю.

Теперь эта пара была в центре внимания. А осиротевшие братья Русые снова занялись выпивкой. По-моему, от здешних вин они только трезвели. Что отражалось на их мрачных лицах. Они, по моим наблюдениям, почти не разговаривали, должно быть, ждали, когда любитель прекрасного пола вернется к ним после окончания вальса.

Солонин между тем склонил голову к плечу, слушая, о чем там беседуют Делара и ее кавалер в вихре вальса.

—   Дай послушать, — сказал я.

—   Да ничего особенного, я только хотел проверить, — ответил Витя и, приобняв меня, приблизил мое ухо к своему плечу.

Конечно, слышимость была неважная. Если от высоких частот еще можно было отгородиться, то от прочих звуков, совпадавших по частотам с голосами, освободиться было почти невозможно.

—    Вы замечательно танцуете, — сказала своему кавалеру Делара.

—     Вы самая красивая женщина в мусульманском мире! — расслышал я голос Джамиля. Он сказал это по-английски, потом перешел на фарси.

—   Это уже по твоей части, — сказал я Вите, отстраняясь от него

Он стал слушать, изредка сообщая мне, о чем у них там разговор.

—    Этот козел рассказывает ей, какой у него замечательный гарем. Уверяет, что она стала бы там жемчужиной... Она сказала ему, сколько ей на самом деле лет. Он отказывается ей верить... В общем, ничего серьезного, если не считать, что ресурс батареек тает.

—   На сколько они рассчитаны? — спросил я.

—    Еще на несколько часов... — Вид у Вити был озабоченный, видимо, он размышлял над тем, как бы изловчиться и сменить источники питания в гвоздике, когда это понадобится. Ведь ибн Фатали предстоят еще долгие разговоры с братьями Русыми после приема.

—    Придумаешь что-нибудь, — сказал я Вите. — Не зря же я с тобой столько мучился, пока научил кое-чему.

Витя, кажется, обиделся, но ничего не сказал.

10

Грязнов пришел в следственный корпус Бутырки вместе с адвокатом Сабуровым.

— Что вы можете сказать о моем будущем клиенте? — спросил Сабуров, когда они вошли в кабинет, где обычно адвокаты встречаются с клиентами.

—  Единственный сын у матери, — сказал Грязное. — Сидит шесть месяцев. Этого мало?

—    Сказал бы кто другой, Вячеслав Иванович... — усмехнулся адвокат, поправляя очки на носу. — Уж вы-то профессионал. Для вас такой человек всегда начинается с номера статьи...

—    Панкратов Николай, — сказал Грязнов, — обвиняется ни много ни мало — в умышленном убийстве...

Но тут в дверях появился надзиратель и шепотом произнес: — ЧП.

Грязнов отправился вместе с ним в корпус, где содержался заключенный Панкратов. Они подошли к камере номер триста четырнадцать. Загремели ключи. Грязнов приник к глазку. Несколько фигур в камере бросились в разные стороны. Кто-то сдавленно крикнул: атас!

Дверь распахнулась. В тяжелый воздух коридора хлынули новые смрадные запахи немытых тел и чего-то прокисшего.

—  Панкратов! — крикнул надзиратель. — Панкратов здесь?

Камера молчала. Грязнов всмотрелся при тусклом свете лампочки в лица ребят. Большинство из них были лица так называемой кавказской национальности.

—   Панкратов! — снова выкрикнул надзиратель. — Спишь, что ли?

Грязнов вошел в камеру, прошел мимо двухъярусных коек и остановился. Дальше была стена тел осужденных. Они, казалось, и при желании не могли его пропустить, поскольку не было возможности раздвинуться.

Грязнов знал о перенаселенности тюрем, но чтобы до такой степени...

—   Коля! — позвал он. — Коля Панкратов, ты здесь?

—   Да здесь он! — раздался чей-то робкий голос. — Вон лежит.

—   Ну-ка пропустите! — приказал Грязнов. — Кому говорю?

И пошел на них, глядя исподлобья.

Стоявшие развернулись боком, угрожающе хмурясь.

Коля Панкратов лежал на цементном полу, раскинув руки. Его голова была неестественно вывернута.

Грязнов склонился над ним, и тут же вокруг него сомкнулись обитатели камеры.

Им нельзя показывать, что я вынужден считаться с их численным превосходством, подумал Грязнов, ощупывая пульс у лежащего без сознания паренька. Коля Панкратов был избит так жестоко, что новые синяки и ссадины легли на старые.

Грязнов присел возле него на корточки, приподнял его голову.

—   А ну не застите мне свет! — сказал он, взглянув на оставшегося в дверях, побелевшего от страха надзирателя. Проку от него было мало. В случае чего полагаться можно лишь на себя. Эти, ухмыляющиеся, только и ждут, когда ты проявишь слабость. Дрогнешь голосом или в нерешительности помедлишь.

Два-три лица славянской национальности — не в счет. Они здесь — сявки, их ждет то же самое, что и этого Панкратова, едва закроются двери камеры.

Преступники не имеют национальности, вспомнил он слова новоявленных либералов.

Сюда бы их. В эту камеру. Запереть на полчасика, а потом открыть. И спросить потом: так имеет или не имеет?

Грязнов остановил взгляд на самом молодом заключенном в новеньком тренировочном костюме «Пума». Он с вызовом смотрел на появившегося начальника. Явно ждал, как и его братья по крови, вопроса: кто? И уже знал, что ответить. У него здесь, как он считает, все схвачено и куплено. В том числе и надзиратель, переминающийся с ноги на ногу в дверях. Купим и тебя, казалось, говорили его глаза — наглые, без зрачков, как глаза инопланетянина.

— Статья? — спросил его Грязнов. — За что сидишь?

—   Не знаю, — ухмыльнулся тот. — Вот брат купит прокурора, тот скажет.

Остальные заржали. Грязнов поднялся, держа Панкратова на руках.

—    За что вы его? — спросил он, глядя на того, кто вступил с ним в разговор.

—    А чего вы меня спрашиваете? — удивился тот. — Я что, кому на хвост наступил? Я спал, понятно? Проснулся, когда он с верхней койки свалился.

—   И все тоже спали? — спросил Грязнов.

Он стоял в их окружении с Николаем на руках. Понимал, паренька нужно немедленно нести в санчасть. Но для этого надо было еще отсюда выбраться. Могут ведь вытолкнуть надзирателя, погасить свет и устроить темную, похлеще той, что устроили Панкратову. И потом скажут на следствии: спали, ничего не видели, ничего не слышали. Гражданин полковник хотел поднять упавшего Панкратова и сам упал.

—    Вы понимаете, что вас всех ждет, если вам пришьют групповуху? — спросил Грязнов, в упор глядя на все того же малого в дорогом спортивном костюме.

—   А что я сделал? — опять ухмыльнулся тот. — И вообще, буду отвечать только в присутствии своего прокурора.

Все заржали. Даже надзиратель в дверях ухмыльнулся. Ему явно надоело ждать. Или товарищ полковник хочет установить здесь, в отдельно взятой камере Бутырки, свои законы? Раньше надо было чесаться...

—   Будет тебе прокурор, — негромко, глядя на него в упор, пообещал Грязнов и двинулся прямо на него, по-прежнему держа избитого паренька на руках. — И за изнасилование будет, и за избиение...

—   Не-а, — мотнул головой «спортсмен», тем не менее уступая дорогу. — Ничего не будет. Меня брат скоро обменяет. На двух пленных. Он их в Чечне купил. Специально у себя держит. Что со мной будет, то и с ними.

И нагло посмотрел на Грязнова. Он был уверен в себе. У него были какие-то свои правила игры.

—   Там посмотрим... — кивнул Грязнов, выходя вслед за надзирателем из камеры. Его трясло. Никогда он не подвергался подобному унижению со стороны преступников.

—    В санчасть! — сказал он надзирателю, передавая ему Панкратова. А что он мог еще сказать этому толстомордому полусонному малому, явно потворствующему заключенным?

Начальника тюрьмы на месте не было.

—    Еще не пришел? — спросил он у секретарши-

—   Пока нет. Обещал после обеда... — пролепетала она, глядя на сердитого милицейского полковника.

—    Тогда вызовите заместителя, — распорядился Грязнов. — И свяжитесь с канцелярией, мне нужно дело Николая Панкратова.

Появился Туреев, заместитель начальника тюрьмы.

— Это вы, Вячеслав Иванович? Чем вы недовольны? Опять что-то нашли?

— У вас и искать не надо, все на виду, только начальства не видно, — сказал Грязнов. — Почему это вы от меня прячетесь?

— Тогда прошу ко мне в кабинет, — пригласил Туреев, — а то здесь, в приемной, я уже как бы и не начальство.

Грязнов вошел вслед за ним в кабинет и, не желая того, звучно хлопнул дверью.

Хозяин кабинета поморщился.

— Да что вы так хлопаете, Вячеслав Иванович? Скоро двери придется менять от ваших хлопаний. А у нас на это денег нет. Нам бы заключенных, дай Бог, вовремя накормить... Надзирателям зарплату выдать, пока последние не разбежались.

— Да что ты из меня слезу давишь? — махнул рукой Грязнов, садясь в кресло. — Вот ты тут сидишь, а что у вас в камерах творится, не знаешь.

— Знаю я, все знаю... — вздохнул Туреев и поднял глаза к потолку. — А что мы можем? Ну что? Преступность растет. Ловили бы вы поменьше, мы бы дыхание перевели... Но это я так, в шутку. Что конкретно взволновало тебя на этот раз, дорогой Вячеслав Иванович?

Они давно знали друг друга, но дружеское «ты» так и не закрепилось. Разговаривали, как ляжет — то «ты», то «вы».

—   Что у вас творится в триста четырнадцатой камере, вы знаете? — спросил Грязнов.

—   А что творится?.. — Близоруко щурясь, Ту- реев полистал лежащие перед ним бумаги. — В рапортах ничего не отмечено. Все там нормально, со стороны заключенных жалоб Нет.

—    Значит, нет? — дернулся Грязнов, снова закипая. — Вот я только что там был, и там парня чуть не убили! Избили и, судя по всему, изнасиловали. Панкратова Николая. Я сам отправил его на руках надзирателя в вашу медсанчасть. Ты хоть знаешь, что вообще там творится?

—   Я знаю, что все камеры перенаселены, — ответил, повышая голос, Туреев. — Я знаю, что чем больше нам присылают заключенных, ожидающих окончания следствия и начала суда, тем меньше у нас остается надзирателей, которые просто бегут отсюда, и тем больше нас донимают адвокаты. Они жалуются на нарушения условий содержания заключенных. И вас, Вячеслав Иванович, в роли такого самозваного адвоката, при всем моем уважении, мне странно видеть.

И швырнул в сердцах карандаш на стол.

—    Гена, — негромко, сдерживая себя, сказал Грязнов. — Ты мне еще и про другое скажи. Про то, что следователи тянут резину, а суды не успевают рассматривать дела. Бог с ними. Это все известно. А вот почему в камере, которую я назвал, содержатся сплошь кавказцы, которые творят там расправу — это ты мне объясни. Их что, нельзя было равномерно распределить по разным камерам?

—   Удивляешь ты меня, Вячеслав Иванович, — вздохнул Туреев. — Ты что, газет не читаешь? Попробуй скажи такое нашим журналистам! Они вас по своей газетной полосе так размажут... Твои кавказцы — не кавказцы, а россияне.

—   Там, похоже, азербайджанцы, — сказал Грязнов. — Они терроризируют остальных.

—   Лиц славянской национальности? — насмешливо спросил Туреев. — Так, что ли? Если я начну рассортировывать всех по этническому признаку, завтра же наши либеральные издания поднимут такой вой... Хотя никакой, казалось бы, дискриминации мы не допустим. Но им подозрительно! С чего вдруг мы разделяем таким образом заключенных... — Он потер лысеющую голову. — Ладно. Давай конкретно. Что, кто, как и почему. Я запишу ваши замечания и пожелания. И в ближайшее время, что сможем — исправим! А кто он вам, Вячеслав Иванович, этот Панкратов? Я это говорю не потому, что мы не проведем внутреннего расследования, которое, скажем прямо, неизвестно чем закончится, но все же, учитывая...

—   Да не надо ничего учитывать! — взорвался Грязнов. — Кто он мне — не столь важно! Вот тебе он — никто. Это важно... Пойми, Гена, вы здесь разводите безнаказанность, от которой преступность плодится в геометрической прогрессии. Вот видел я там одного, в тренировочном костюме...

—   Рустам Мансуров, — подсказал Туреев. — Наглый малый, так? Выступал больше других, грозился братом... Слыхали. За него тут уже ходатайствовали, защищали, политический смысл во все вкладывали. А что делать, если его брат важная шишка в нефтяном бизнесе? Если этот брат выкупил в Чечне русских пленных и шантажирует, что убьет их, если будут обижать младшего братишку? И все говорят: не связывайтесь с этим Рустамом. Последствия будут и все такое — неадекватное...

Оба помолчали.

—   Ну не убьет же он пленных? — спросил Грязнов.

—    Надеюсь. Все мы надеемся. — Туреев что- то записал на листке, взяв его из стопки, лежавшей рядом с телефоном. — Вот что я готов сделать, Вячеслав Иванович. И только ради вас. Я переведу под разными предлогами всех русских из этой камеры. Пусть потом орут, что я что-то нарушаю. Хотя какое тут нарушение?

—   Как — какое? — усмехнулся Грязнов. — Напишут, что создал гетто для лиц кавказской национальности в отдельно взятой камере.

—   Вот-вот, теперь и вы поняли... — сказал Ту- реев, снял телефонную трубку и набрал номер. — Хуже того, заговорят О геноциде... Марина? К вам там поступил этот парнишка...

—   Николай Панкратов, — подсказал Грязнов.

—    Панкратов. Да. Он пришел в сознание? — Туреев прикрыл рукой микрофон и сказал Грязнову: — Состояние тяжелое. Вы поможете нам с биологами — группа крови, спермы, то, се?..

—   Нет проблем, — ответил Грязнов, — сейчас позвоню в бюро судмедэкспертизы...

—   Пусть подъезжают в медсанчасть, я распоряжусь, чтобы пропустили, — сказал Туреев. — В конце концов, надо ставить на место этих молодчиков.

Какое-то время он молча смотрел на Грязнова, вытирая выступивший на лбу пот. Потом спросил:

—   Ну допустим, экспертизу мы сделаем... А дальше?

—   Пиши рапорт, возбуждай дело, я свяжусь с Генпрокуратурой, они выделят следователя, — сказал Грязнов, вставая. — Следователь разберется. Я понимаю, о чем ты. О пленных... Посмотрим, что можно сделать. Но так это оставлять нельзя. Там, в камере, еще полтора десятка таких, как Панкратов. А эти, с Кавказа, пока выжидают, чем все кончится для их Рустама. Это нельзя так оставить. Поэтому, Гена, договоримся сразу. Начальству — ни гуту. Понял? Начальство ваше держит нос по ветру. Начальство будет говорить о целесообразности — политической и моральной...

—   Вы сами — начальство, Вячеслав Иванович, хотя и не наше, — усмехнулся Туреев. — Ох, чувствую, полечу я с вами кувырком со своего места.

—   Невысок твой олимп, — сказал Грязнов, берясь за дверную ручку. — Пойдешь ко мне в МУР?

—   Кем? — махнул рукой Туреев. — Оперативником?

—   Начальником канцелярии. Будешь скрепки перебирать, — сказал Грязнов. — Извини, конечно, но такая работа тебе была бы больше по характеру...

Из Бутырки он возвращался недовольный собой. Все-таки нельзя вот так — напролом — в чужой монастырь со своим уставом.

Как-то он ездил в Индию по туристической путевке. Гид сразу предупредил: нищим милостыню не подавать.

Он пропустил этот совет мимо ушей и подал самому жалкому мальчонке лет пяти. И туг же на него обрушилась толпа — все в лохмотьях, с культями вместо рук или ног, — откуда только взялись. Они хватали его за руки, за одежду, умоляли, от их зловонного дыхания кружилась голова.

Местная полиция вызволила его, сам бы он не вырвался из этого плена...

Сколько людей в Бутырке, столько же и боли, страданий, разрушенных жизней, не говоря уже о здоровье...

Одно то, что их там держат до суда годами, — проблема из проблем. Потому что многим из этих мучеников светит незначительное наказание...

К себе в кабинет Грязнов вошел мрачнее тучи. Пьггливо посмотрел на подвернувшегося Володю Фрязина.

—   Ты еще здесь?

—   Аэропорт в Тюмени закрыт на сутки из-за пурги, — ответил тот.

—   Черт с ней, с Тюменью... Разберемся здесь. Что известно по замгендиректору Бригаднову?

Володя молча передал ему снимки трупа из морга.

Перерезанное горло, от уха до уха. На лице отпечаток предсмертной муки, голова вжата в плечи.

—   Такое ощущение, что он его узнал, тебе не кажется? — спросил Грязнов, усаживаясь за свой стол. — И испугался... Ну-ка покажи мне такие же фотографии его шефа Ивлева.

—   А вот я об этом даже не подумал, — покрутил головой Володя, передавая снимки шефу. — А вы сразу решили сравнить...

—   Поработай с мое, — сказал Грязнов, разглядывая снимки, — потом будешь начальству дифирамбы петь. — Вот смотри: Ивлев и Бригадное в чем-то стали похожи. Одно и то же выражение лиц.

—    Страх смерти, наверное, у всех одинаков.

—    Это верно. Но Бригаднов уже знал о случившемся с Ивлевым, а тот не знал, что его ждет. И явно испугался заранее. Тут как бы разный страх, понимаешь? Бригаднов, как только увидел убийцу, сразу вспомнил, что случилось с его предшественником. Его испуг мог быть роковым. Вскрытие было? Не скончался ли он от разрыва сердца раньше, чем от руки убийцы?

—   Так оно и было! — с восхищением подтвердил Володя.

—   Ты осмотрел место убийства Бригаднова?

—  Кровь по всей лестнице. И на ней следы обуви убийцы,— ответил Володя. — Соседи даже не высунулись. Побоялись. Только позвонили в милицию. Говорят, что не было шума и пьяной ругани. Хотя алкоголь у Бригаднова в крови обнаружен. Жена говорит, будто он пил накануне.

—  А что ты сам об этом думаешь? — глядя на фотографии, спросил Грязнов.

—   А что тут думать? Тот же почерк, что и при убийстве Ивлева.

—    Картотеку смотрел? Компьютерные файлы проверял? — спросил Грязнов. — Есть что-нибудь похожее?

—   Ничего.

—    Где же убийца? Не воспарил же он на небеса вслед за покойником? — устало сказал Грязнов. — Не тяни, говори все, что знаешь... Куда он делся?

—   Только то, что с соседнего двора через пару минут отъехала машина. Говорят, «шестерка».

—   Говорят... — проворчал Грязнов. — Кто говорит-то? Бабуси, что на лавочке сидели? Да еще в темноте...

Володя молчал. Грязнов старался не смотреть на него, чтобы скрьггь раздражение.

—   Я говорю это потому, — пояснил Володя, — что через пару кварталов в Дегунине была обнаружена брошенная «шестерка», прежде угнанная. Гаишники поспешили вернуть ее владельцу.

—   Да? — Грязнов поднял на него глаза. — Что ж ты сразу не сказал?

—   Ждал ваших наводящих вопросов, — попытался улыбнуться Володя.

Тяжело ему у нас будет, подумал Грязнов. Жесткости не хватает, хватки. Хоть умный парень, работящий, честный.

—   Владелец наверняка машину уже помыл, — вздохнул Грязнов.

—   Машина была угнана за четыре часа до совершения убийства, — сказал Володя. — Об этом свидетельствует заявление владельца. Решили, что это подростки угнали. Покатались и бросили...

—    Конечно, ее нашли на самом видном месте? — спросил Грязнов. — Там, где уже все затоптано?

—   Возможно, на этом и строился расчет преступника, как вы думаете? — спросил он.

—   Или преступников, — мрачно сказал Грязнов. — Обрати внимание, здесь одно с другим плохо согласуется. Настоящий киллер резать ножом не станет. Велик риск. А вот фокус с машиной проделали нормальный, кося под подростков. Понимаешь, почерки разные у тех, кто был в машине, и у того, кто убивал Бригаднова. Давай попробуем восстановить событие. Значит, они его ждали. Потом отъехали и бросили машину, как ты говоришь, на видном месте. Стало быть, там их ждала другая машина. Им «шестерка» для начала была нужна, чтобы на нее мало кто обратил внимание. Кто-нибудь видел там другую машину, в которую они пересели?

—  Да кто обратит внимание? — махнул рукой Володя. — Убивали-то в другом месте.

—    На то они и рассчитывали, — согласился с ним Грязнов. — Ну ничего, на каждую хитрую задницу найдется кое-чего с винтом. Сейчас мы с тобой сделаем вот что... — Он посмотрел на часы. — Съездим к тому владельцу «шестерки». Мало ли. Он-то помыл свою машину, а что-нибудь внутри вдруг да осталось...

11

Самед смотрел на Рагима Мансурова и нервно перебирал четки, пока тот кричал на него, излагая свои требования.

— Не понимаю, чего вы от меня хотите? — сказал он как можно спокойнее. — Ваш брат обвиняется в изнасиловании и нанесении побоев несовершеннолетней. Уже в тюрьме он совершил насилие — акт мужеложства — и также избил вместе с другими сокамерниками этого русского мальчика, если не ошибаюсь, Панкратова. И вы хотите, чтобы его выпустили под залог? Хотите, чтобы мы гарантировали его законопослушное поведение?

—    Почему ты, азербайджанский юноша, родственник Президента, говоришь со мной на чужом языке? — воздел руки к потолку Рагим Мансуров. — На языке убийц нашего народа! Тебя здесь подкупили, чтобы ты так со мной разговаривал, да? Аллах видит и слышит, как ты лижешь жопу неверным!

Последние слова он произнес на русском.

Самед усмехнулся.

—   Ну вот, кажется, вы сами объяснили, уважаемый, почему с вами приходится разговаривать на языке страны моего пребывания. Просто мы так лучше друг друга поймем... Вы понимаете, какое возмущение мы вызываем, когда покрываем преступления таких, как ваш брат?

—   Рустам — не преступник! — Рагим Мансуров повертел пальцем перед носом Самеда.— Пусть наш суд скажет мне это. А русскому суду я никогда не поверю!

—    Об этом вас не спросят, уважаемый господин Мансуров, — поморщился Самед. — Сейчас вы опять призовете в свидетели Аллаха, хотя еще недавно возглавляли идеологический отдел райкома партии и были проповедником атеизма... Не при вашем ли участии, уважаемый, древняя мечеть в Наурском районе была превращена в склад угля и мазута? Поэтому не надо обвинять меня в отрыве от корней. Вы лучше мне другое объясните... Где архивы из Грозного с картой нефтяных месторождений в Каспии? У вас?

—   А ты неплохо, щенок, подготовился к нашему разговору, — ощерился посетитель. — Вот так ты, значит, осуществляешь защиту интересов правоверных? Разве не сказано в Коране: идешь с иноверцем, держи нож за пазухой? Или ты сам стал иноверцем?

—   Я вынужден прервать наш разговор, — сказал Самед. — Покиньте сейчас же этот кабинет, или я буду вынужден вызвать охрану.

—   Сам уйду! — выкрикнул Мансуров. — Но сначала вот что объясни: почему ты вероотступник? И четки эти только для виду щупаешь? Знаешь, что бывает с вероотступниками по закону шариата? Им отрубают головы. А про архивы забудь! И ты и весь твой клан. Не получите вы их!

Самед побледнел, однако постарался скрыть свою растерянность. Даже усмехнулся.

—    Как в Чечне, уважаемый, собираетесь порядки устанавливать? Хотите всех, весь мир от нас оттолкнуть? Сделать наш народ еще более несчастным, чем он был при вас, когда вы были коммунистом?

Мансуров приподнялся со стула, склонился к нему через стол.

—   А ты — чистенький, да? — Это он тоже произнес на русском. — Думаешь, если всю жизнь здесь за папочкиной спиной прожил, так с тобой ничего плохого не случится?

—   Угрожаете? — Самед нажал на кнопку звонка. — Сейчас вас задержат и привлекут за оскорбление...

—   Меня привлекут? — засмеялся ему в лицо Мансуров. И опять по-русски: — Сопляк! Ты знаешь, кто я? Я к твоему троюродному дяде дверь ногой открываю! Да если с моей головы или головы брата упадет хоть один волосок...

Дверь распахнулась, в комнату вошли несколько охранников.

—  Выведите его отсюда... — глухо сказал Самед, не глядя на Мансурова. — Он мне угрожал.

—   Может, вызвать милицию? — спросил один из охранников, тот самый верный телохранитель, которого Самед предлагал в помощь Турецкому.

—   Нет, Аслан, не стоит, — покачал головой Самед. — Будет скандал, неприятности.

—  Боишься скандала? — злорадно спросил Мансуров. — Держишься за тепленькое местечко, да? — И он разразился грязной бранью.

—   Вот теперь он созрел для милиции, — сказал Самед. — Оскорбил меня при исполнении служебных обязанностей и при вас, свидетелях... Вы слышали?

Охранники переглянулись, потом кивнули.

—   Выведите его, — сказал Самед. — Придет милицейский наряд, составим протокол. И отправим к младшему братцу.

Теперь побледнел Мансуров.

—   Ты что, молокосос? Ты понимаешь?..

—   А почему по-русски? — поднял брови Самед. — Почему на языке колонизаторов, неверных и убийц твоего народа?

—   Ладно, идите... — подтолкнул Мансурова Аслан.

Когда охранники вывели упирающегося Мансурова, Аслан вернулся, закрыв за спиной дверь.

—    Самед! Я уважаю тебя и твою родню. Но понимаешь ли ты, что делаешь? Когда он шел сюда, я видел, как женщины в очереди целовали ему руки. Только он помогает сейчас беженцам.

—   Он прошел, минуя очередь, — устало отмахнулся Самед. — Я не мог ему позволить унижать и оскорблять меня. Он большой человек, при больших деньгах, но он не выше Президента и закона.

—   Для многих выше его только Аллах, — ответил Аслан. И вышел из комнаты.

Самед встал, походил по комнате, нервно перебирая четки. Конечно, в его положении лучше не портить отношения с этим могущественным человеком. Тот слишком много себе позволяет, но это не значит, что ему следует мстить. Он, Самед, уязвим перед такими, как Мансуров. Даже здесь, в Москве. Сейчас время наемных убийц и заложников. Торжествуют большие деньги. Их власть надолго. Пока не образуется средний класс, который нельзя будет купить за долларовую подачку. А пока этого нет, надо смириться.

Он не имел права портить отношения с этим человеком, с кланом, который за ним стоит. Эти люди напрямую связаны с чеченцами, восторжествовавшими над русскими, как доллар над рублем. Поэтому Мансуровы вдвойне опасны. Но прежде следует разобраться в себе. Почему, совершив нормальный для мужчины и дипломата поступок, он смущен, взволнован, начал трусить... И перед кем?

Бывший коммунист стал правоверным, возомнил себя пророком. А его брат Рустам устраивал дебоши и попойки в ресторанах «Интурист» и «Гулистан», осквернил со своими шлюхами Аллею свидетелей, где похоронены жертвы русской бронеколонны, ворвавшейся несколько лет назад в Баку...

Чеченцы сумели за себя постоять, а наши националисты поджали хвосты в Карабахе... Теперь обнаглели.

Брат Мансурова не воевал. Но об этом не принято говорить. Об этом шепчутся, оглядываясь. Ведь на таких, как Мансуров, держится экономика нынешнего Азербайджана. Пусть развалившаяся, пусть устаревшая, но такая обещающая...

Его мысли прервал телефонный звонок. Самед посмотрел на часы и поднял трубку:

—   Алекпер, ты? Откуда звонишь?

—   Я из Тегерана.

—    Как ты там оказался?

—   Я в нашем посольстве... Чудом вырвался. Я никак не могу связаться с Баку. Что там случилось? Посол говорит, будто за мной высланы люди, которые должны сопровождать меня. Но все время прерывается связь. Я подумал, ты что- то знаешь...

—   Так ты свободен? — взволнованно спросил Самед. — Аллах свидетель, как я рад... Но я могу позвонить отсюда в Баку и все узнать. Ты можешь потом перезвонить сюда, по спутниковому?

—   Да, да, конечно... — растерянно ответил Алекпер. — Просто не понимаю. Москва так далеко отсюда, а тебя так хорошо слышно... Может, там что-то случилось? Например, с отцом?

—   Не думай о плохом, — сказал Самед. — Ты правильно сделал, что позвонил сюда. Мы бы первыми узнали, если бы случилось какое-то несчастье. Нам сейчас лучше прервать разговор, я позвоню в Баку, а через какое-то время ты мне перезвонишь... Или лучше пусть это сделает посол, как ты думаешь?

—   Брат, будет лучше, если это сделаешь ты, — сказал Алекпер дрогнувшим голосом. — Я сейчас никому не верю. Только отцу и тебе. Все предают. Все готовы всадить нож в спину.

—   Ну-ну, — успокаивая его, сказал Самед. — Ты слишком переволновался. Уверяю тебя, просто какая-нибудь техническая неисправность. Перезвони мне через десять минут. Хорошо?

—   Хорошо, — согласился Алекпер. — Только напрасно ты меня успокаиваешь, брат. Ты не представляешь, что я перенес. — И положил трубку.

Самед задумчиво смотрел на аппарат. Просто так Алекпер, сильный, мужественный, жаловаться не будет... Да что — Алекпер. Самед и сам только сегодня почувствовал, что надвигается нечто ужасное. Поведение Мансурова словно подсказало ему это.

Баку стало притягательной добычей для многих авантюристов мира. Точно так же было и в начале века. Тогда тоже к его родине потянулись руки тогдашних проходимцев. Но куда им до сегодняшних, вооруженных еще большей беспринципностью и современной техникой.

Увы, разрыв между техническими возможностями и моральными нормами все увеличивается. Техника не стоит на месте, а мораль падает. Страшно подумать, что в недалеком будущем какой-нибудь террорист сможет поместить атомный завод в обычном «дипломате» и спокойно «забудет» его где-нибудь...

Он думал об этом, набирая бесчисленные номера и коды, чтобы связаться с Баку. Везде занято. Что за черт?

Уже отчаявшись, он набрал номер Новруза. Связь сработала сразу же.

—    Новруз, ты не спишь? Я не разбудил тебя?

—   Что ты, Самед, как ты мог подумать...

—   Что у вас там происходит?

—   Наши друзья сделали кое-какие записи разговоров, сам знаешь где...

—    Новруз, наш разговор невозможно прослушать, говори, как есть.

—   Я в это плохо верю.

—    Так что у вас происходит? Мне только что звонил Алекпер из Тегерана. Он не может никому дозвониться.

—    Знаю только то, что посланы люди в Мехрабад, чтобы там его встретить.

—   Узнай подробней, Новруз. Боюсь, слишком многим освобождение Алекпера как кость в горле. Возможно, он там, в плену, кое-что узнал.

—   Наши друзья тоже так думают. Но пока расшифровывают разговоры, записанные на приеме.

—   Не говори лишнее, Новруз. Я все понял. Вдруг записывают нас?

—    Значит, ты тоже боишься?

—   Только что у меня был Рагим Мансуров.

—   Он разве в Москве?

—   В тюрьме его брат. Он хочет его выкупить. Вел себя вызывающе. Как будто власть уже у него в кармане. Мы не может допустить, чтобы такие, как он, добились своего.

—   Давно хотел тебе сказать то же самое. Что- то такое носится в воздухе...

—   Предательство, Новруз. Хотя считается, что оно не имеет запаха, вкуса и цвета.

—   Думаешь, возможна новая попытка переворота?

—    Заканчиваем разговор, Новруз. Мне должен позвонить Алекпер.

—   Скажи ему, пусть не выходит из посольства, пока не убедится, что за ним приехали верные люди.

Телефон умолк.

Новруз молча смотрел на зеленоватый огонек индикатора.

Пожалуй, стоит поделиться услышанным с мистером Кэрриганом и его телохранителем мистером Косецки. Прямо сейчас. Возможно, через пару часов будет поздно. Возможно, люди Мансурова успеют перехватить Алекпера, если сумели подслушать... Ведь кто-то же смог заглушить телефоны посольства в Тегеране. Если Алекпер смог свободно связаться с Москвой, но не может связаться с Баку — это наводит на тревожные предположения... Ну да, перехват идет в Баку, а заглушить Москву они не могут.

Новруз осторожно выглянул в окно. Отсюда был виден на фоне темнеющего неба минарет Сынык-Кала, с которого при новой власти поспешили снять предупредительный красный фонарь для ночных самолетов. Мол, в Коране про это ничего не сказано. Потом снова повесили. Но кто-то забрался на самый верх и разбил... Снова повесили, уже оградив металлической сеткой. Тогда просто сбили его выстрелом снизу.

Новруз осторожно, поскольку жена уже уснула, прошел в коридор. Из приоткрытой двери другой комнаты доносилось сопение сына. Парню всего одиннадцать, поздний ребенок, часто болеет, особенно зимой... Подумав, достал из куртки на вешалке свой револьвер, крутанул машинально барабан.

Если идти к русским в «Интурист», то лучше прямо сейчас.

Он осторожно открыл входную дверь, также осторожно закрыл ее за собой. Прислушался. Дом спал, только внизу хлопала от ветра дверь подъезда.

Спустился вниз, вышел во двор. Осталось только его пересечь, лавируя между автомобилями, почти невидимыми в темноте. Потом выйти на освещенный проспект Нефтяников, где много людей, несмотря на позднее время...

Он быстро шел, втянув голову в плечи, и уже почти дошел до ворот, как кто-то резко обхватил его сзади вокруг пояса одной рукой, другой схватил за подбородок и откинул голову назад, так что хрустнули шейные позвонки, а потом резкая, смертельная боль опоясала тонкой петлей его горло. Последнее, что он почувствовал, было ощущение тепла, залившего его горло ниже кадыка и проникающее дальше, за ворот.

12

Витя Солонин сидел, развалясь в кресле, и лениво листал местные журналы, пока я перематывал его записи. Я не мог не признать: курсы тайной записи у Питера Реддвея не прошли для него бесследно. Как мог, он отстранялся от помех, всех этих шарканий, сопений, вздохов и хлопаний пробок от шампанского. Там большей частью несли всякую чушь — обычная светская и полусветская болтовня. Дамы безбожно флиртовали, мужья тем временем вели деловые переговоры. Но эти переговоры не представляли особого интереса... Где тут братья Русые и Джамиль ибн Фатали? Их бы послушать. Или закончился ресурс батареек, потраченный на предыдущую чушь?

—   Вам не приходило в голову, что кое-кого мы могли бы шантажировать, имея на руках эти записи? — спросил Солонин. — Вот, скажем, мадам Фирюза Мансурова, жена, юная причем, известного нефтепромышленника и бывшего члена райкома по идеологии Рагима Мансурова? Она там отплясывает с атташе бельгийского посла по экономическим вопросам, помните? Отмотайте чуть назад. Они говорят по-французски, причем она довольно бегло.

—    Фу, — поморщился я, — вот не ожидал от тебя. Это такая смазливая, сероглазая... полукровка?

—    Похоже, что да, — кивнул он. — Он очень домогался свидания.

—   А она поглядывала в твою сторону, когда ты танцевал с Деларой, — напомнил я. — Или я что-то путаю?

—   Так и есть, — склонил он свой безукоризненный пробор в мою сторону. — Я даже подумал, не пригласить ли ее, пока госпожу Делару захватил этот ибн Фатали... Но меня интересовало, что еще ей предложит этот бельгиец. И что она ему ответит. Дело прежде всего. Не так ли? То есть если бы она не была женой своего мужа, я так бы и поступил.

—    Не сомневаюсь, — вздохнул я. — Но ты хоть понимаешь, что здесь, на Востоке, донжуаны не в чести? Их находят на свалках с перерезанным горлом.

—   Типун тебе на язык, — лениво сказал Витя, отложив журналы. — Дайте я помогу вам найти это место... А то еще накаркаете...

—   Ну, с твоей подготовкой бояться нечего, — ответил я.

—   Мне — да, — согласился он. И положил магнитофон к себе на колени. — Госпожа Делара — замечательная женщина, — говорил он, пока шла перемотка ленты в обратную сторону. — Я понимаю сбежавшего сына Президента. Желание снова увидеть ее удесятеряет силы.

Он включил воспроизведение, потом нажал на «стоп».

—    Все-таки я проверил бы еще раз, нет ли подслушивающих устройств в номере.

—    Пожалуй, — согласился я. — С тех пор как уехала в Россию тетя Вера, эта новая горничная не внушает доверия.

—    Об этом мы не подумали, — сказал Солонин. — А наш друг в Москве слишком рьяно исполнил то, что обещал. Хотя ничего плохого в этом, казалось бы, нет.

—   Неужели ей так быстро купили квартиру в Коломне? — спросил я.

—   Долго ли умеючи... — Солонин надел наушники и стал прощупывать искателем стены и мебель. — Черт его знает... Но устройство может находиться и с другой стороны стены, в соседнем номере. Поэтому будет лучше воспользоваться наушниками...

—   А кто там живет, за стеной? — спросил я.

—  Пока не знаю. Кто-то срочно выехал, потом кто-то так же срочно въехал.

Мы надели наушники.

— Где-то здесь, — сказал я. — Вот сейчас он пригласит Делару на танец.

Мы внимательно вслушивались, переглядываясь и кивая друг другу... Вот сейчас он скажет: «Вы самая прекрасная женщина в мусульманском мире». И начнет ей хвастаться своим гаремом... Это можно вполне прокрутить... Вот он отошел к братьям Русым.

«...Я не говорю по-английски, а мой брательник сечет. И будет нашим переводчиком, если вы согласны. Скажи ему, Леха».

(Теперь понятно: старший из братьев — Костюха, младший, знаток английского, — Леха.)

«Я привык иметь дело со своими переводчиками, но среди них нет никого, кто знал бы русский». (Это, стало быть, Джамиль ибн Фатали.)

«Значит, ничего другого вам не остается, как воспользоваться моими услугами», — на скверном английском ответил Леха.

«У нас, скажи ему, совпадают в каком-то направлении интересы, — сказал Костюха. — Ему бы хотелось, чтобы Баку вообще не было, чтобы без всякой там конкуренции, я правильно понимаю?»

«Ваш брат немного преувеличивает, — сказал ибн Фатали, выслушав перевод. — Совпадение в том, что мы не хотели бы менять наших импортеров — страны Запада».

«Ну а я о чем? — хмыкнул Русый. — Пусть нефть пойдет через Россию, я правильно понял? А не напрямую через Иран или Турцию. Тогда мы ее сделаем подороже. Понимаете? Нефтепровод длиннее, уж мы там накрутим цену. И никакой конкуренции... »

«Здесь, как я понимаю, ваш интерес уже совпадает с интересом государственным? — спросил ибн Фатали. — А не только с моим?»

«И только так! — воскликнул Костюха. — Мы ж патриоты, правильно? Вы у себя, мы у себя. И пока все совпадает, вот как ты только что сказал, будем дружить за милую душу. А как распались интересы — жопа об жопу, и кто дальше отскочит! Так и переведи ему».

«Еще не так поймет...» — засомневался Леха.

«Поймет, поймет... Пока мы ему нужны, все поймет как надо! И забудет, что он с турками одной веры».

«Ваш брат своеобразно понимает сущность мировой политики, — засмеялся ибн Фатали. — Но в целом — верно. Если бакинская нефть, пропущенная через российский нефтепровод, станет хотя бы на два-три процента дороже, это укрепит наши позиции».

«Вот именно, — сказал Костюха, выслушав перевод. — Можем еще больше приподнять, скажи ему. Дадим армянам танки, подбросим боеприпасы, купим для них добровольцев... А как в Карабахе все возобновится, сразу бакинские акции полетят вниз».

«Тут нужно чувство меры, — остановил его ибн Фатали. — Когда я говорю о двух процентах, я говорю об оптимальной для нас цене. Но если бакинские власти поведут не ту политику, либо Турция или Иран уговорят их на свой вариант... »

«Какая Турция, какой Иран! — воскликнул Костюха, что-то жуя. — Да объясни ты ему! Те же братья чеченцы рванут пару раз нефтепровод где надо! А потянут через Сухуми, возобновим поставки оружия абхазам! Долго ли умеючи? Тут другая проблема, объясни ему. Что делать с этим наследником здешнего престола? Чеченцы у него пасутся, из рук его кормятся, может, как-то их использовать, чтобы закрыть проблему?»

«Боюсь, этот разговор здесь неуместен», — ответил ибн Фатали, понизив голос.

«Понял! — заявил Костюха. — Все понял. Потом, значит, после. Потанцевать, значит, снова захотелось? Ух и баба! Сам бы с ней прошелся туда-сюда. Но нельзя, дипломатический этикет. Значит, скажи ему... Пусть идет потанцует, а мы подождем его здесь. А после вместе уедем. К нам поедем или к нему, разницы никакой. И там продолжим».

Солонин остановил запись.

—    Прокрутить? Дальше опять его разговоры с Деларой. Будет уламывать, хотя Аллах не разрешает. Все-таки мусульманская женщина, хотя и без паранджи. И муж где-то рядом...

—   Послушаем, послушаем, — сказал я. — Хоть и нехорошо. Но исключительно чтобы расслабиться. Светские сплетни вокруг красивой женщины, тем более достоверные, неплохо отвлекают... А тут есть над чем задуматься, тебе не кажется? Этот наш мафиози представляет, и довольно успешно, Министерство иностранных дел России заодно с экономическими ведомствами.

—    Черт знает что творится в России в наше отсутствие, — согласился со мной Солонин. — Так и хочется эту наглую рожу поставить на место. Они уже вершат мировую политику!

—   А что делать? Они могут сказать больше, чем самый искусный дипломат. Какой с них спрос, какая ответственность? Но ты мне зубы не заговаривай, включай, послушаем... Или у тебя перед этой женщиной возникли какие-то моральные обязательства?

—   Только те, что мне внушили в детстве, — сухо ответил Солонин. — Что подслушивать нехорошо.

—   Однако мы этим занимаемся уже битых полтора часа, — сказал я. — Одно из двух: или ты знаешь содержание их разговора, но желаешь, чтобы не узнал я, или...

—   Первое, — прервал меня Солонин.

—   Разговор шел о тебе? — спросил я. — Он ревновал к тебе?

—    Вот что значит следователь по особо важным делам, — вздохнул Витя. — Черт с вами, слушайте... Тут, кстати говоря, произнесены небезынтересные предложения, о которых я собирался рассказать своими словами.

—  Давай так, — сказал я. — Тот разговор ибн Фатали с Деларой по делу или не по делу? Скажи сам. Без обиняков. Нужно или не нужно мне его слушать?

Он промолчал. Просто включил кнопку воспроизведения и снова расслабился.

«...Я заметил, дорогая Делара, вы очень заинтересовались этим молодым бизнесменом из Англии... Или он из Америки?»

—   Стоп! — сказал я Вите. — Останови.

Он молча уставился на меня.

—   А не станет ли он копать под тебя? — спросил я. — Из законного чувства ревности? Станет узнавать, кто ты и что ты. И нет ли на тебя компромата. Что ему стоит позвонить в штаб- квартиру концерна «Галф»? И потом вывести тебя на чистую воду?

—     Я об этом как-то не подумал, — признался он. — Если горячему южному человеку кровь ударила в голову, он, пожалуй, забудет про все, включая свой гарем... Настучит ее мужу, что я не тот, за кого себя выдаю.

—    Это еще куда ни шло, — сказал я. — Это семечки, как ты понимаешь. Давай включай дальше... Не дай Бог, спросит: а вы уверены, что он себя выдает за того, кем вам представился?

Витя встревожился.

—   Действительно, эти ревнивцы обладают обостренным зрением и нюхом...

И снова включил запись. Послышались странные шорохи, заглушающие голоса.

—  Поправляет гвоздику в петлице, — объяснил Витя.

«...Уделяете непомерно много внимания, вам не кажется?» — говорил Деларе этот старый пень.

«О чем вы?» — спросила она.

«Я наблюдал за вами издали. И мне показалось, что он влюблен в вас... Но я не собираюсь докладывать об этом вашему мужу».

«Зато собираетесь меня шантажировать своими наблюдениями?» — спросила она.

«Вовсе нет, я ведь тоже влюбился в вас. Но не смею ревновать... Но этот молодой американец... Все-таки он иноверец, мадам».

«На территории нашей республики пока не действуют законы шариата, — холодно сказала Делара. — И надеюсь, будут действовать не скоро. Я могу не бояться, что меня забросают камнями».

«Ах, мадам, об этом ли нам говорить? О том ли я на самом деле думаю, танцуя с такой женщиной, как вы?»

«Вот именно, нам лучше переменить тему разговора. А то скоро закончится музыка, а следующий танец я обещала другому».

«Этому иноверцу?» — робко спросил он.

«Именно ему. А где-нибудь в ваших Эмиратах разве вы смогли бы называть меня так, как можете называть здесь, — мадам? Разве вы могли бы видеть мое лицо, прижиматься к моей груди, как вы это сейчас делаете?»

«Вы правы... Я должен просить у вас прощения. Но только одна встреча, мадам. Всего одна встреча! Вы не представляете, как я буду вам признателен!»

«Возьмете меня в свой гарем? — усмехнулась она. — Умыкнете среди ночи, завернув в ковер?»

«Я не так глуп, мадам, хотя и схожу сейчас с ума...»

«Или подпишете соглашение с нашим правительством, хотя до последнего момента упорствовали? Ради меня?»

«Вы смеетесь надо мной, мадам! Я не могу вам обещать то, что мне не принадлежит».

«Тогда оставим этот разговор, — сказала она. — Здесь становится душно, вам не кажется?»

«О нет, при вас я, забываю обо всем и не чувствую ничего, кроме вашей близости. Хотя кондиционер здесь явно не справляется».

«Бросьте... Я далеко не молода, вы прекрасно это знаете. Но если я вас о чем-то попрошу... Вы можете для меня это сделать?»

Солонин посмотрел на меня и выключил запись.

—   Наверное, я что-то пропустил, — сказал он. — Вы ни о чем таком ее не просили?

—   Упаси Боже... Да и когда? Это ты постоянно терся возле нее, за исключением тех случаев, когда она танцевала с этим козлом... Я думал, что пошляки бывают лишь у нас, в Европе. Думал, что суровый шариат не оставляет пошлости никаких шансов. А про кондиционер она права... Французы вполне могли привезти свой из Франции, чем пользоваться этой рухлядью, из-за которой не все можно расслышать.

—   Наверное, высокие пошлины, — ответил Солонин. — Итак, продолжим. Значит, она о чем-то его просит. Интересно, о чем?

И снова включил запись.

«—...Все, что в моих силах, мадам!» — простонал ибн Фатали.

«Но не сейчас, — сказала она. — Я сама позвоню, когда соберусь с духом, если не возражаете... Вы ведь у нас еще какое-то время пробудете?»

Солонин снова выключил запись.

—    Похоже, она ждет наших инструкций, вам не кажется?

Мне тоже показалось, что она увлечена идеей нам помочь. Особенно после того, как я стал расспрашивать ее про тот день, когда она должна была встретиться с похищенным сыном Президента... Не она же, в конце концов, его выдала! Моя интуиция подсказывала, что госпоже Амировой вполне можно доверять. Правда, пока она взяла инициативу в свои руки. Ну и что? Ведь она поняла, что их разговор мы будем прослушивать. То есть этот вопрос адресован не только ему, но и нам... Хочет отомстить за возлюбленного?

Не похоже, чтобы она уж очень переживала за него. Хотя тревогу за любимого могла пересилить радость, что он вырвался из неволи.

—     Посмотрим, — сказал я. — Во всяком случае, она прекрасно знала и не забывала, что мы услышим весь разговор.

Солонин снова включил воспроизведение.

«...Полагаю, что пробуду у вас еще около месяца, пока не заключу соглашение, которое разрабатывается с большим трудом... Но только не это! Не просите меня, чтобы я ради вас шел на бесчисленные уступки. Вы первая же перестанете меня уважать за это».

«А что у вас общего с этими русскими?» — спросила она.

«О, чисто деловые контакты. Они занимаются транспортировкой нефти. Хотя на вид люди малоприятные, но вполне профессионально обсуждают проблемы... »

—   Останови на минутку! — сказал я. — Одна вещь не идет у меня из головы. Дело в том, что эти малоприятные, но профессиональные братья Русые говорили с почтением о каком-то Гоше, которому делать там нечего и он создает что-то вроде кризисных ситуаций. И только он может решить вопрос о финансировании некой акции, за которую просят два «лимона». Надо понимать «зеленых»... Что смотришь? На твоем магнитофоне этого нет, но, стоя- недалеко от братьев, я об этом слышал... Поэтому, если ты услышишь про этого Гошу, дай мне знать.

Солонин посмотрел на меня так, будто увидел впервые.

—    Вот что значит целиком полагаться на хваленую технику, — сказал он. — А вы, значит, старым дедовским способом просто стали рядышком, приложили руку к уху и все узнали? И вам после этого не набили баки?

—     Фу, как ты стал выражаться, — поморщился я. — Они меня в какой-то момент заподозрили, но я в это время привстал на цыпочки — вот так... — Я изобразил, как это сделал. — Помахал кое-кому ручкой, радостно улыбнулся и побежал здороваться, расталкивая дам и временно поверенных...

Витя недоверчиво смотрел на меня. Я рассмеялся.

—  Все так и было. Не думай, что тебе, ученику, удалось во всем переплюнуть своего учителя.

Витя верил и не верил, во всяком случае, вид у него был озадаченный.

—  Будем слушать дальше, — сказал я. - И опусти брови, а то они у тебя взлетели выше крыши.

Он дернул плечом и нажал на кнопку.

«...Итак, мистер Джамиль, я с вами не расстаюсь, — сказала Делара. — А вы мне сейчас подарите свою визитную карточку. Да?»

Ее скверный английский сейчас придавал очарование ее словам. Что значит хорошая актриса — даже собственные недостатки становятся обаятельными.

Потом пошли шорохи и неразличимые голоса. Джамиль ибн Фатали возвращался к своим русским друзьям. Вот он к ним приблизился. Это можно было понять по хрусту и чавканью — братья опять что-то жевали.

«Хорошая баба, — сказал по-русски Костю- ха. — Я бы ей вломил».

«А я бы ей отдался, — засмеялся Леха. — За пару сотен».

«Не старовата будет для тебя?»

«Вы что-то хотите обсудить?» — вежливо спросил мистер Джамиль ибн Фатали.

Похоже, его мучила одышка.

«Скажи ему, пусть сначала отдышится, — сказал Костюха брату. — А то совсем запыхался».

«Мы можем продолжить наш разговор», — сказал Леха.

«Но мы, кажется, собирались вместе уехать и продолжить наш разговор в другом месте?» — напомнил ибн Фатали.

«Если собирались, — хмыкнул Костюха, — значит, едем».

Снова пошли шумы и словесная невнятица.

—   Они оделись, — сказал Витя, — наш респондент, назовем его так, надел шубу на фрак, и гвоздика слегка прижалась. Мех не мешает, но настройка могла сбиться...

—   Надо ждать, когда они куда-нибудь приедут? — спросил я.

—   Если поедут к ибн Фатали, он может дома переодеться.

Оставалось ждать, когда снова можно будет различать голоса. Ждать и уповать на то, что мощности передатчика хватит одолеть расстояние, которое нас будет разделять.

—   Давайте сделаем так, — предложил Солонин. — Вы слушайте, тут нужна ваша компетенция, а я, пожалуй, пока темно и холодно, съезжу в особняк на площади Ахундова, где остановился наш друг из Эмиратов. Как бы он не поставил гвоздику в воду, вот что не дает мне покоя. И не понял таким образом, что ему подсунули. Если все о'кей, я просто сменю батарейки, и пусть он себе млеет, глядя на цветок любви. Как вы думаете?

—   Второй час ночи, — сказал я.

—   Вот-вот, — кивнул Витя. — Самое оно.

—   Но у него же охрана.

—   Догадываюсь. Так отпускаете меня?

Я помедлил с ответом. Дело опасное. Солонин, конечно, бывал и не в таких переделках. Но все же...

Я с сомнением покачал головой. Потом пожал плечами. Потом развел руками. Словно исполнил ритуальный танец под названием — да делай, что хочешь, все равно вся ответственность лежит на мне.

Витя засмеялся. Потом легко выпрыгнул из кресла и стал собираться.

—   Я мигом, — сказал он, шурша своим тренировочным костюмом, на который сверху надел куртку. — Машина у подъезда?

—   Минутку, — остановил его я. — Я хочу, чтобы тебя подстраховал Новруз.

—    Пусть спит, — отказался Солонин. — Справлюсь сам.

—   Поаккуратней, пожалуйста, — сказал я ему, а сам стал набирать телефонный номер.

Трубку подняли после первого гудка, будто среди ночи ждали моего звонка, жалобный женский голос прокричал что-то непонятное через плач детей. Потом трубку так же неожиданно бросили...

13

—   Ну, вспомнил, где мог видеть мою трубу? — Гоша тяжело оторвал голову от стола и мутными глазами посмотрел на Олега Томилина.

—    Какую трубу? — похолодел Томилин, оглядывая собравшихся.

—   Подзорную, — подсказал Коноплев, которому весьма подходила роль «шестерки».

—    Нет... — Гоша повертел указательным пальцем перед носом Томилина. — Ту, через которую ты у меня вылетишь...

—   Кончай, Гоша, — скривился Костя Русый. — Время, время... Проблема неотложная. А ты опять про какую-то трубу. Далась она тебе.

—    Это ему она далась, — обиженно сказал Гоша. — Пристал ко мне: откуда у тебя эта труба да откуда? Где-то он ее видел. А я говорю: нигде ты ее, Олежка, видеть не мог! Потому что она в единственном экземпляре. Адмирал Нельсон через нее единственным глазом смотрел. При Трафальгаре... Его убили, и она ко мне попала самым непредсказуемым путем. Верно я говорю? — спросил он окружающих. — Вот ты, Костюха, или ты, Леха... Или ты, Коноплев... Извини, по имени не называю, поскольку моему корешу ты — тезка. И как бы вас не перепутать. Так что ты там говорил про «лимоны»? — обернулся он к Русому-старшему. Тебе мало их, что ли? Вон их сколько на вазе! С коньяком самое то!

Гоша куражился, валял дурака, как всегда.

—   Не придуривайся! — зло сказал ему Русый- старший. — Не настолько ты пьян. Прекрасно знаешь, о чем речь. И о ком... Сидим здесь — время только зря теряем. Ответить им надо, понимаешь? Да — да, нет — нет!

Они сидели в Гошином доме впятером при зашторенных окнах и слабом свете ночников. Стол, как всегда, был заставлен яствами.

Томилин чувствовал, как холодная испарина покрывает его лоб. Он-то зачем сюда вызван?

Чтобы напомнить ему про эту злосчастную подзорную трубу?

Где-то он трубу эту все-таки видел. Но после того спора и думать о ней забыл. А вот Гоша не забыл. Братья Русые смотрят зло, не понимают, что здесь делают он и Коноплев. Ну Коноплев — ясно. Смотрит в рот хозяину. Уж не для него ли расчищалась лестница к креслу гендиректора «Сургутнефтегаза»?

Об этом не хотелось думать. А думать надо. Строптивые «генералы» один за другим сходят в гроб, строптивые — по отношению к государственной компании «Транснефть», в которой номинальным правителем является хозяин этого дома...

Когда-то Гоша обитал в полуподвальной коммуналке на окраине Красноярска. Не отсюда ли произросло его стремление построить для себя этот огромный холодный дом, чтобы компенсировать свое детство в тесноте и в обиде?

Сам формальный директор «Транснефти» — далеко, в заоблачной выси кабинетов «Белого дома» и кремлевских покоев. Часто звонит Гоше, указывает, предлагает. Гоша вежливо слушает, соглашается, но все делает по-своему.

Он — фактический хозяин огромного концерна, будучи всего лишь управляющим одного из отделений в Сибири. Но торчит безвылазно здесь, в Москве. От высоких должностей отказывается, от реальной власти — никогда. Ему нет необходимости носиться по высоким кабинетам. Там есть кому его представлять. У Гоши для этого не та анкета. Могут не понравиться властям предержащим его отсидки по разным статьям.

Придет время и такая анкета, быть может, послужит катапультой к вершинам власти. Только такие, как он, проверенные в жизни, с цепкой хваткой, с глубоким зековским пониманием человечьей сути, с умением взять быка за рога выведут Россию из прорыва. Гоша в этом убежден. Но это потом. Сейчас надо разобраться с тем, что есть. С тем, что будет, что должно быть. Вот тот же Баку. Отвалились от России и думают, что они теперь сами по себе. Придется поправить зарвавшихся товарищей. И направить их нефтяные и долларовые потоки в нужном для Гоши, значит и для России, направлении.

Гоша умеет схватить проблему, увидеть ее в целостности и нераздельности в отличие от тех, кто может разглядеть лишь небольшой фрагмент. Этого у него не отнимешь. Но бедная Россия, неужели ей не обойтись без таких, как Гоша?

Томилин поерзал на своем стуле. Какое несчастье, что когда-то я учился с ним в одном классе. Вот не повезло, хотя поначалу казалось иначе.

Теперь Гоше нужны такие, как Коноплев. Своих корешей Ивлева и Бригаднова он за строптивость замочил. Не сам, конечно, по его приказу. Какая разница? А теперь его, Томилина, возможно, ждет то же самое... Не за трубу эту треклятую, нет. Труба — предлог. Просто не знает, к чему придраться. Гоша совершит то, что задумал. В «Метрополе», где остановился он, Томилин, это не пройдет. Всякий раз, прежде чем открыть дверцу «вольво», шофер заглядывает с помощью зеркала под днище, потом проверяет мотор. Люди смотрят и смеются. Пусть смеются. Береженого Бог бережет.

А может, поговорить с Гошей по-хорошему?

И не здесь, не в Москве, где все дышит продажностью и предательством, а там, в родной Сибири, где-нибудь у костра, после рыбалки, которую Гоша так обожает...

Думая об этом, Томилин даже проникся теплым чувством к своему однокашнику, с которым не раз ездил на Енисей рыбачить. И тут же вздрогнул — Гоша ткнул его локтем.

—    Уснул? Сейчас говорить с ними буду, понял? Два «лимона» им! Ни хрена себе...

Русый-старший набирал коды и номера телефонов. Все терпеливо ждали.

—   Как его, напомни, — сказал Гоша, беря трубку.

—   Ибрагим Кадуев, — подсказал Леха Русый.

—   Ибрагим? — строго сказал Гоша в трубку. (Ну будто совсем не пил!) — Я говорю, я... Узнал? Так вот слушай сюда, Ибрагуша... Не дам я тебе двух миллионов. Понял меня? Все ты делал до сих пор на благо чеченского и русского народов. А вот цену завысил. А это нехорошо, дорогой. Ты дослушай сначала, потом будешь перебивать. Ты мне одно объясни — вот не дам я тебе ни копья, что делать будешь? Отпустишь охрану этого президентского сынка? И что дальше? Пусть скандал будет, да? Пусть нефть через Турцию погонят, да? Нет, ты мне скажи, если такой умный! Кто я? А тот, кто твоего самого главного замочил! Ну да, бомба с самолета... А кто направил его? Да не бомбу — самолет этот. Вот также направлю на тебя, хочешь? А очень просто. Сейчас отзвоню в полицию Тегерана и скажу, что ты со своей бандой захватил сопровождающих лиц сына Президента дружественного Азербайджана. И насильно их удерживаешь, полагая в ближайшие часы захватить самого сыночка... Хочешь, прямо сейчас сделаю? Ты учти, мой хороший, ты — крутой, а я — еще круче. Со мной и такими, как я, ты еще дела не имел! Все понял? Понял. Значит, сделаешь это все бесплатно. На общественных началах. А то я заставлю тебя самого заплатить, чтоб я молчал. И чтоб я не слышал больше с твоей стороны неприличные угрозы в мой адрес!

Гоша положил трубку. Коноплев первый, за ним братья Русые восторженно зааплодировали.

—    Вот так надо, — сказал Гоша. — Только такой разговор понимают... А ты, Олежек, чего не аплодировал? Опять выделиться хочешь? Опять хочешь идти своим путем? Не как все?

Он обратился к присутствующим:

—   А что вы хотите — из интеллигентной семьи. Все не как у людей. Машину свою с некоторых пор посылает водилу проверять, тот под днищем на пузе ползает.

Снова первым засмеялся Коноплев, но братья его на этот раз не поддержали.

—   Боится, что бомбу под него подложат, — продолжал Гоша. — И вообще боится. А это значит — рыльце в пушку. Значит, есть чего бояться.

—   А что ты всех на пушку берешь? — нахмурился Русый-старший. — Мы кто тебе? Члены Политбюро при товарище Сталине?

—   А иначе нельзя, — замотал головой Гоша. — Пойми, мой хороший, у нас иначе нельзя! Я с умными людьми там, за проволокой, разговаривал, они мне все как есть разъяснили. А что твой товарищ Сталин? Банки грабил за милую душу, срок мотал не хуже других, — он повернулся к Томилину: — Вот ты высшее образование получил, а у меня пять классов. Ну и что? Ведь я тебе, а не ты мне — и должность и жену-красавицу.

—  Колет тебе глаза его диплом, колет... — засмеялся Русый-старший. — Ну давай еще по одной. За тебя, Гоша!

—   Давай, — мотнул головой хозяин, снова становясь пьяным.

Удивительной была эта его особенность. Трезвый может притвориться напившимся, но как пьяному притвориться трезвым? А Гоша это мог.

—   Так чего ты от меня хочешь? — Он смотрел пьяными глазами на Томилина. — Говори, чего пришел? И почему опять без Елены?

—   Так ты же меня одного позвал, — затравленно глядя на Гошу, ответил Томилин.

—   Я? Так оно и есть. Хотел сам посмотреть, как твой водила на брюхе под «вольво» ползает.

Коноплев, как заведенный, снова стал давиться от смеха.

—   Да купи себе шестисотый! — продолжал Гоша. — Денег нет? Так я дам! Я ж тебе задолжал. За то, что ты меня из наперсточников вытащил.

—   Ты мне ничего не должен... — Томилин растерянно смотрел на Гошу.

Хуже нет потерять лицо. Показать, что испугался. Раздавит, как червяка. Да не нужны Гоше друзья детства. Никакая рыбалка его, Томилина, уже не спасет.

—   Это я тебе должен, — сказал Томилин. — За полтора миллиона тонн нефти, которые ты будто бы прогнал через свои трубы. За должность, за жену.

—     А на самом деле? — сощурился Гоша, придерживая рукой Русого-старшего. — Погоди, Костя, пусть скажет.

—   Ничего я тебе не должен! — выпалил Томилин. — Ни копейки! Можешь меня ободрать как липку, ты уже кинул меня на пятьдесят тысяч тонн. Кому ты их продал?

—    Пока, Олежка, не подпишешь годовой баланс, я отчитываться перед тобой не буду, — спокойно и снова став трезвым, ответил Гоша. — Кому загнал, кому продал — не твоего ума дело.

—   Твой баланс, твой, — сказал Томилин. — А все-таки так с друзьями не поступают.

—  Детский сад... — ухмыльнулся Русый-старший, толкнув локтем задремавшего младшего брата. — Слыхал? Вот ты мне тоже говорил: так с родными братьями нельзя... А отделяться от старшего брата можно?

—   Вот-вот, — закивал Гоша. — Учись, Олежка, пока мы живы... Ну давай еще по одной, потом разберемся.

Выпили. Томилин не допил, и Гоша неодобрительно посмотрел на него.

—   Значит, сейчас все дружно — в сауну! — скомандовал Гоша. — С обслуживающим персоналом. Тайский массаж. Не пробовали еще? Рекомендую... Но сначала вы мне, братики, отчитайтесь по Баку. Насчет того, что случилось в Акапулько, я все понял. Прокольчик. Но дело поправимое. Я вот думаю: этот Ибрагим не подведет? По-моему, он меня правильно понял. И с сынком этим все будет как надо.

—   Будут штурмовать посольство? — спросил Русый-младший.

—   Зачем? — сказал его брат. — Просто заберут его оттуда. Документы у них есть — взяли у этих, которых захватили. Переоденутся, побреются...

—   Надо спешить, — сказал Гоша. — А то восстановят связь, узнают, кто есть кто... Придется сынка мочить. А не хотелось бы.

—  Ибрагим свое дело знает, — уверил его Русый-старший.

—   Ты, Костюха, мне такие же слова и про Серегу с Андреем говорил, — перебил его Гоша. — Мол, комар носа не подточит.

—   Нажрались, сукины дети, — проворчал Костя, — расслабились. Думали, оттуда убежать невозможно. Есть еще вариант. Запасной. Мы с Лехой, — он опять потормошил засыпающего братца, — его хотели предложить. Там у этого сынка баба в Баку. Мы видели ее на приеме, хороша, сука, хотя уже за сорок. Артистка тамошняя. Так этот Алекпер, ну этот, сынок президентский, от нее без ума. Совсем крыша поехала. Серега рассказывал: здоровый мужик, а слезы по ней лил и стихи тайком писал. На русском языке, представляешь? Утопиться из-за нее хотел.

—    Нехорошо, — сурово сказал Гоша. — Ну взяли в заложники и взяли, а зачем измываться теперь?

—   Так мы подумали, может, ее взять? Отпустить этого малахольного к папе, а ее взять и предупредить: мол, слово скажешь...

—   А зачем он нам? — скривился Леха, продрав глаза. — Мочить — и все дела!

Гоша налил себе коньяка и выпил, уже никого не приглашая.

—   Просто-то как, — сказал он. — Замочить президентского сынка! А последствия за тебя дядя будет считать? Если уж знают, кто похитил, будут знать и кто замочил. И что папаша сделает, представляешь? России — полный поворот кругом. А мы о ней должны думать, о матушке. И о себе немного. К тому же он — председатель международного консорциума! Кого на его место поставят, не догадываешься? Другого сынка. Или племянника. Их там до черта. И наверняка заклятого врага России. Нужно нам это на переживаемом этапе? Я тебя спрашиваю?

Леха что-то пробубнил в ответ. Вроде согласился, но как-то без энтузиазма.

—  Мне нужно, чтобы свою паршивую нефть они через мои трубы погнали, — склонился через стол к братьям Гоша. — Вот Олежка ноет, будто я приписал ему какие-то тонны, извелся весь, будто я его уже по миру пустил, а того не понимает, что я решаю стратегическую задачу. Как обустроить Россию, ставшую мне вместо матери, когда я вышел на свободу. Так вот этому щелкунчику, что из Акапулько сбежал, надо дать понять: бабу его в порошок сотрем, если соглашения не подпишет, или армяшкам танки дадим, как того они просят. Мы ведь общими усилиями их придержали, когда они на Баку поперли, а сейчас никого держать не будем. Поэтому мне ваш вариант с этой актрисочкой нравится. Всецело одобряю и поддерживаю. И более того — готов раскошелиться. Но! — Он поднял вверх указательный палец. — Нравится ваш вариант, но как запасной.

—   Неужели снова сможешь затеять войну в Карабахе? — с сомнением спросил Костя Русый.

—   Да хоть сейчас! У меня в Сибири целый завод танковый, девать их некуда, все окрестные леса забиты. Армяшки, чечены, абхазы да грузины так и вьются вокруг. А люди там пятый месяц без зарплаты сидят. Я им говорю: спокойно, квоту вам всегда выбью, если по моей команде забастовку начнете. Продам пару сотен Карабаху, полсотни в кредит абхазам... И куда они после этого нефть погонят?

—    Силен! — восхитился Костя. — Прямо выдающийся государственный деятель и видный военачальник. Откуда что берется.

—    Но я крови не хочу. — Гоша прижал руки к груди. — Пусть наши мальчики больше не гибнут за чуждые им интересы. Так вот мне ваш вариант, говорил уже, нравится. Сказали бы раньше, как он сопли распускает по этой бабе, давно бы дело сделали... А где, кстати, Серега? Почему его не вижу? Хочу полюбоваться на его загар мексиканский. Что он прячется от меня? Скажи ему, Костя, пусть придет ко мне, не трону. Только в глаза его бесстыжие посмотрю. И на загар. Может, сам на все плюну и в Акапулько махну... Я чего не так сказал?

Братья переглянулись, показали ему глазами на Томилина.

—   Забыл, что ли? — негромко спросил Костя.

Томилин похолодел. Он здесь уже посторонний. Как, наверное, посторонним стал и Серега, прежде сиживавший с ними за этим столом, как и погибший на мексиканском пляже Андрей.

—   А, ну да, да, — мучительно поморщился Гоша. — Ну хоть венок, я ведь специально заказывал, ему на могилку положили? Не забыли?

—   Положили, — кивнул Костя. — И на памятник деньги собрали, все честь по чести.

—    Представляешь, а убийцу до сих пор не нашли, — повернулся к Томилину Гоша. — Все ищут. Как думаешь, найдут?

14

—    Перерезают глотку глубоко, вместе с трахеей, так что человек захлебывается кровью и не может даже ничего выкрикнуть... — сказал я Солонину. — Типично бандитское убийство, некий ритуал, схожий с жертвоприношением. Похоже на месть.

—   Косят под чеченцев? — спросил Солонин.

Мы снова сидели у нас в номере, уже брезжило за окном утро, пили кофе.

—   Хоть бы ванну принять, — вздохнул Солонин. — Так опять горячей воды нет.

—   Зато Новрузу больше не на что жаловаться, — сказал я. — Жаль парня. Это была наша единственная связь, если помнишь... А что наш общий друг Джамиль ибн Фатали?

—   Даже не проснулся. Как и его охрана. Но уважаемого ибн Фатали хотя бы утомила женщина, с которой он спал.

—   Ты разглядел ее? — спросил я.

—   Только после того, как поменял батарейки в его гвоздике.

—  И кто же она? — спросил я, чувствуя беспардонность своего вопроса. Неужели Делара? Это было бы величайшим разочарованием в моей жизни — такая женщина...

Витя ответил не сразу. Выдержка — стопроцентная, притом что та женщина ему явно нравилась.

—    Все-таки было темно, — ответил он. — Свет я не зажигал. Но это не та, о ком ты подумал. Не наша общая знакомая. Какая-то дамочка из гостиницы. Такие тут не переводятся.

—   Так что будем делать? — спросил я.

—   Что будем делать? — зевнул Солонин. — Пожалуй, надо поспать.

—    Ничего другого не остается, — согласился я. — Но следует хотя бы дослушать, о чем они говорили в машине.

Витя с сомнением посмотрел на меня.

—    Передатчик там маломощный. Иначе его не удалось бы спрятать среди лепестков, — сказал он. — Если вы заметили, с удалением машины звук ослабевал. Послушать, конечно, можно, но не больше пяти минут.

—   А что делать? Пять — значит пять... Но может, далеко они не уедут?

—   Попытка — не пытка, — сказал Витя и включил магнитофон.

Опять пошли шумы, потом прорезались голоса наших соотечественников.

«Два миллиона долларов! — убеждал, похоже, старший брат. — Скажи ему, жмоту уголовному, всего-то два миллиона на общее дело! Меньше эти чечены не возьмут. Я их знаю. Не даст — нефть потечет по усам мимо рта».

Леха как мог перевел. Так, мол, и так. Подайте на бедность. Надо заплатить этим бандитам, чтобы придержали наследного принца Алекпера.

«Он там у себя миллиарды гребет! — добавил с пролетарской ненавистью старший брат. — А тут двух «лимонов» ему жалко».

Я представил себе состояние ибн Фатали. Сидят рядом две уголовные рожи из этой ужасной русской мафии и требуют два миллиона, будто бы на общее дело... А что может быть общего у него, кровного племянника султана, с этими урками? Только одно — как бы нефть не потекла через Турцию.

«Я дам вам ответ через неделю», — сказал ибн Фатали».

«У него при себе нет, — перевел Леха Костюхе. — Но через неделю обещал дать, если будем себя вести достойно».

«Неделя — много, — сказал Костюха. — Неделю они не продержатся. Или сынок этот сбежит, или они его замочат. Было уже такое, проходили... Пусть чек выпишет через свой банк в Швейцарии, и черт с ним. Сами справимся».

Солонин выключил запись.

—    Ну и ну, — сказал я. — Чеченцы теперь нарасхват. За два миллиона готовы снова захватить этого Алекпера. И продержать его сколько потребуется, пока его папа не подпишет, что им нужно. Ты понимаешь, что происходит?

—   Понимаю, что зря теряю время, — пожал плечами Солонин. — Мне уже пора возвращаться в Тегеран.

—    Быть может, стоит попросить мистера Реддвея о подкреплении? — спросил я.

—   Обойдемся, — ответил Солонин и начал знакомую процедуру по облачению себя в амуницию весом не менее сорока килограммов.

—   Скоро утро, — сказал он. — Первый самолет в аэропорт Мехрабад, если не ошибаюсь, около восьми утра по местному. Завтра самолетов не будет. А на чартерный рейс меня уже никто не подсадит. А вам бы, Александр Борисыч, чем смотреть на меня с тоскливым выражением, позвонить бы его превосходительству временному поверенному господину Самеду Аслановичу и доложить о случившемся. Только советую без подробностей. Ему плохо станет, когда начнете живописать. Мол, остались здесь одни без всякой опоры на местное население.

—    Ну почему, а Делара? — лукаво спросил я. к — Я на красивых дам не опираюсь, — сказал Витя серьезно. — Они в моем понимании выполняют иные задачи.

Он не стал уточнять, какие именно, а я не стал расспрашивать. Вместо этого я набрал код и номер нашего общего знакомого.

—  Господин Самед? — спросил я. — Это господин Косецки из Баку.

—   А что случилось? — пробормотал он спросонья. — Что-нибудь срочное?

—   Убили Новруза...

—    Что? — закричал он, и что-то там грохнуло, должно быть, он вскочил и опрокинул стул.

—    Сегодня ночью, — сказал я. — Мы успели туда до прихода вашей следственной бригады. Ему перерезали горло.

Самед молчал. Мне было слышно, как он всхлипывает.

—   Простите, — сказал он через минуту. — Он был моим лучшим другом и наставником. Это я способствовал тому, что его обнаружили. Он предупреждал меня...

—   Вы ему позвонили? — спросил я.

—   Да, около часа ночи. Он тревожился, что наш разговор могут засечь. Я уверял его, будто современные телефоны, цифровая кодовая связь и прочая чушь недосягаемы. Они запеленговали и... Не исключено, что засекли и наш с вами разговор, господин Косецки.

—    Но у него-то телефон обычный, — вполголоса сказал Солонин, остановив свои сборы. — Потому и засекли через местную телефонную станцию. А сейчас мы разговариваем по спутниковой связи. И там и здесь — код. Не должны засечь.

—  Вот господин Кэрриган, он понимает в этом больше меня, уверяет, что этого не может быть, — сказал я. — Поверим ему и продолжим наш разговор. Теперь у нас нет связников. Конечно, господин Новруз Али-заде был незаменим. Но все-таки мы хотели бы еще с кем-то контактировать.

—   Я подумаю, — вздохнул он. — Моя вина, что я натворил... Незачем было ему звонить в такое время.

—   А действительно, какая была в этом надобность? Если не секрет?

—   Секрет, но только не для вас, — снова вздохнул он. — Мне звонил из посольства в Тегеране Алекпер. Он ждет, что за ним прибудут его охранники, понимаете? Он не мог дозвониться в Баку, все было заглушено, и он позвонил мне.

—    В это время спутник мог вполне уйти за горизонт, — сказал, глядя на часы, Солонин.

—   Вот наш общий друг мистер Кэрриган опять уверяет, что ничего подобного быть не могло, — сказал я. — Спутник просто ушел в тень от Земли. Так бывает. Лучше поговорим о несчастном Новрузе, господин Самед. Итак, его телефон быстро засекли. Значит, его подслушивали, за ним следили.

—  Возможно, это из-за его контактов со мной, — сказал Самед.

—    Ну да, вы человек Президента, — поддакнул я. — Но точно так же могли засечь его контакты с нами. Как вы думаете?

—    Не исключено, — сказал он. — Бедный

Новруз... Он же всегда был осторожен. Очень осторожен. И хорошо знал наших врагов.

—   Давайте, пока я здесь, еще раз попробуем определить — прослушивают нас или нет, — шепнул мне на ухо Солонин. — Я имею в виду здешний телефон, а не ваш спутниковый. Замерю нагрузку и сравню ее с нагрузкой на остальные телефоны. Отключитесь на пару минут.

—   Давайте прервемся, — сказал я Самеду, — проверим наши аппараты здесь, в гостинице. Хорошо бы выяснить, прослушивают ли их. Мистер Кэрриган, будучи крупным специалистом в этой области, полагает, что это надо сделать.

—    Телефоны в «Интуристе» прослушиваются еще с советских времен, — сказал Самед. — Можете мне поверить как троюродному племяннику бывшего генерала КГБ. Следует также опасаться микрофонов в ресторане «Полистан».

Солонин невозмутимо продолжал собираться.

—    Итак, если я правильно понял, сын Президента третий день сидит в посольстве Азербайджана в Тегеране, ждет тех, кто должен его сопровождать, и не может связаться с Баку, — констатировал я. — И боится из этого посольства выйти.

—    И правильно делает. — Витя остановился в дверях, прислушиваясь. — Можно по телефаксу переслать фотографию членов охраны. На всякий случай. И мою тоже. Пусть Алекпер сравнит их с теми, кто явится его сопровождать.

После короткого перерыва наш разговор с Самедом возобновился.

—   Мой коллега только что опять подал здравую идею, — сказал я. — Позвоните сюда, в Баку, в ведомство охраны Президента. Пусть передадут

Алекперу фото его избавителей. Без этого не стоит даже открывать им дверь.

—   О чем вы говорите! — заволновался Самед. — Кто, как и когда это сделает? И есть ли соответствующая аппаратура? А что, господин Кэрриган тоже направляется туда? Это вселяет надежду.

—   Тогда не будем терять времени, — сказал я. — Счет идет на часы. Или даже на минуты. Возможно, похитители вашего родственника уже где-то там рядом. Боюсь, они вывезут его уже не в Акапулько. Нужен пароль для мистера Кэрригана, понимаете? Хорошо, если бы вы передали в посольство Тегерана какие-нибудь опознавательные слова для него.

—   Откуда вы все-таки взяли, что Алекпера собираются выкрасть? — спросил Самед.

—   Я бы так поступил на их месте, — сказал я, не скрывая своего нетерпения. — Это во-первых. Во-вторых, они пока не столковались в цене с похитителями. Возможно, они еще торгуются. А может быть, уже и столковались. Во всяком случае, намерения у них такие были — мы прослушали запись их разговора. Но что с тех пор произошло между ними — неизвестно.

—    Вы меня убедили, — подумав, сказал осторожный Самед. — Я дам вам пароль. Спросите у моего дяди, какую книгу я больше всего люблю. Алекпер ее тоже знает. На триста седьмой странице этого издания, которое есть у него и у меня, восьмая строчка сверху. Пятое слово, если считать справа. Об этом будете знать вы и Алекпер. Больше никто. Это и будет пароль. Можете прямо сейчас позвонить моему дяде Мешади. Он передаст по спутниковой связи в наше посольство для Алекпера.

Солонин, все еще стоявший в дверях, недовольно поморщился: еще одна головная боль — какой-то пароль...

—  Не хотелось бы больше тратить время, — сказал я Самеду. — Мы прямо сейчас позвоним вашему дяде.

—  И последнее, — сказал Самед. — Я отниму у вас еще минуту, не больше. Речь пойдет о нефтепромышленнике Мансурове. Он сейчас здесь, в Москве. Что-то затевал, безобразно себя вел, как если бы власть уже была у него в кармане. Пришлось сдать его в милицию. У вас есть связи. Нельзя ли его подержать там как можно дольше?

Эта просьба мне не очень понравилась, и я ничего не пообещал Самеду. А вот дядюшке позвонил сразу.

—    Всеблагостный, — назвал он слово пароля. — Только не удивляйтесь. Самед тщательно штудирует мировые религии. Новый завет является его любимой книгой. Я позвоню в Тегеран.

—  Всеблагостный, — повторил за мной Солонин. — Ладно, посмотрим, как там все обернется с вашими таинственными словечками.

Он ушел, а я снова включил магнитофон. Спать уже не хотелось. Столько событий за одну ночь. Какой тут сон? Следовало бы еще послушать наших братцев...

« ...Скажи ему, что мы тоже люди подневольные, — произнес Русый-старший, чей голос я уже свободно различал, несмотря на сильные помехи. — За нами тоже кое-кто стоит. — И набросился на брата: — Переводи! Сколько бабок я вложил, чтобы ты английский выучил. Переводишь через пень колоду... »

«Я знаю, кого вы представляете, — вежливо ответил ибн Фатали, выслушав перевод. — С этим человеком я беседовал прошлой осенью на сессии ОПЕК в Вене. Там он был в скромной должности советника председателя вашей делегации. Кстати, очень сведущий, волевой и с широким кругозором, несмотря на относительную молодость... Помню, к нему председатель обращался по-семейному — Гоша».

«Ну раз знаете, — сказал Леха, — то вы должны и нас понять».

«Что ты ему сказал?» — спросил Костюха.

«Насчет хозяина, — ответил Леха. — А что, нельзя?»

«Я веду разговор, — заявил старший брат, — твое дело только переводить, а не лезть поперек батьки в пекло».

«Думаю, этот Гоша далеко пойдет», — сказал, переждав их распри, ибн Фатали.

«Если не остановят? — снова не удержался Леха. И брату: — Он говорит, мол, Гоша пойдет далеко. А я говорю: пока не остановят».

Переводчик был явно пьян, лез не в свое дело, путал английские слова с русскими.

Я выключил магнитофон. Машина удалялась, звук слабел. К тому же Леха своими пьяными комментариями затмевал смысл сказанного.

Итак, снова всплыл этот Гоша. И неспроста его упомянул заморский гость Джамиль ибн Фа- тали. Почему же он знает этого Гошу, а я не знаю? Своего соотечественника, которого наверняка ищут органы?

Этот пробел следовало устранить. Можно было бы позвонить в Москву и расспросить Меркулова. Может, у них в прокуратуре есть что-нибудь об этой популярной в определенных кругах личности?

Я взглянул на часы. Куда сейчас звонить... В Москве только семь утра. За окнами там сплошная темень. Метель и мороз одновременно, если верить сводкам погоды.

Все-таки надо поспать. Это не я себе сказал, а мой организм заявил об этом. В школе Реддвея были специальные тренировки для быстрого засыпания. В то утро они мне не понадобились: уснул мгновенно, как камнем ушел в воду.

15

Хозяин «шестерки» сначала не хотел открывать дверь, все глядел в глазок, и тогда Грязнов выталкивал на передний план Володю Фрязина, как более благообразного, более внушающего доверие. Потом хозяин расхрабрился и решил проверить Володины документы через дверную цепочку.

Вот запугали человека, подумал Грязнов, входя вслед за Володей в квартиру. Хозяин вздрогнул, увидев его, перевел взгляд на Володю, но ничего не сказал.

Грязнов мрачно оглядывал прихожую — тесную и заставленную всяким хламом.

Наконец вышла и хозяйка — она что-то жевала, поправляя халат, расходящийся на ее обширном бюсте.

— Вы только не обижайтесь, но вот у наших соседей тоже так пришли поздно в форме, документами перед носом помахали, а после все ценное вынесли. И еще хозяина заставили помогать...

—  Мы не обижаемся, — сказал Грязнов. — Я сам, когда дома торчу, если позвонит кто, требую документы показать, потом в отделение звоню, проверяю, служат ли там такие и посылали ли их ко мне с обыском без санкции прокурора...

Володя не выдержал и фыркнул.

—  Вам смешно, — поджала губы хозяйка, перестав жевать, — а вот у меня на работе...

—  Потом, — прервал ее Грязнов. — Потом расскажете. А сейчас другое мне скажите: вы машину, когда ее вам вернули, помыли?

—   А как же! — воскликнула хозяйка, не давая мужу вставить слова. — Я сама всю ее перемыла, только коврики не вытрясла.

Коврики не вытрясла — спасибо и за это.

—  Мы хотели бы осмотреть вашу машину еще раз, — сказал Володя.

Хозяин с важным видом стал надевать свою теплую куртку прямо на пижаму.

—  Ты хоть штаны Надень! — сказала жена. — Подождут тебя.

—   Подождем, — подтвердил Володя.

Машина стояла рядом с подъездом. Володя пропустил Вячеслава Ивановича вперед. Стал светить ему фонариком.

Грязнов начал, кряхтя, осматривать коврики и педали машины.

Вот он — след. Не очень заметный и очень уж большой. Кровь засохла и совсем незаметна на буром резиновом коврике для ног.

Если убийцу ждали, то он сел либо рядом с водителем, либо на заднее сиденье. Не на место же водителя.

Володя напомнил ему про отпечатки кроссовок на лестнице. Странно немного: в такой холод — и кроссовки...

—   А ты не стой, — наконец сказал он Володе. — Мы как договорились? Снимай отпечатки пальцев. С ручек, стекол... Конечно, это надо делать с понятыми, да уж столько времени прошло... Много потом на ней ездили? — спросил он хозяина.

—   Еще ни разу, — ответил тот. — Все недосуг. К теще бы надо. Приболела теща.

—   Теща подождет, — сказал Грязнов. — Поймет, если сможете ей объяснить. Скажете, что вашей машиной воспользовались преступники...

Хозяин присвистнул и понимающе кивнул. Нельзя — стало быть, нельзя. Он понимает. Хозяин машины даже сделал шаг назад и чуть в сторону, выражая таким образом почтение к занятию Грязнова и Фрязина.

—   А вы нам в общем-то и не нужны, — сказал ему Володя. — Сами справимся. Не беспокойтесь. Машину запрем и ключи занесем.

Хозяин послушно двинулся к подъезду.

—   Дисциплина, — сказал Володя, глядя ему вслед. — Что-то такое было в его биографии, как вы думаете?

—   Ты руль пудри, ручки, а не мне мозги, — проворчал Грязнов. — И вот что: посвети-ка на педаль. На всякий случай... Мало ли.

—  Думаете, он сам сел за руль? — удивился Володя.

—     Ничего я не думаю. Но исключить такую возможность не могу. Тем более что эта мадам, похоже, педали тоже не протирала...

Грязнов кряхтел, снимая засохшую грязь с педалей. Вряд ли это что-нибудь даст. Но вдруг пригодится. В их деле никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Через полчаса они закончили.

—    Как думаешь, пальчики у тебя проявятся хоть чьи-то? — спросил Грязнов, вылезая из машины.

—   Хозяев наверняка, — ответил Володя. — А коврик, значит, берем? На нем следы?

—    Гаишники могли наследить... — вздохнул Грязнов. — Это называется отсутствием взаимодействия разных родов войск.

Он взглянул вверх. На балконе стояли бдительные хозяева и смотрели на них.

—   Замерзнете! — крикнул им Грязнов. — Мы сейчас поднимаемся.

Те промолчали. И в этот момент во двор въехала милицейская машина, поблескивая сине- красными огоньками.

—    Уже вызвать успели, — хмурясь, сказал Грязнов. — Позвонили в местное отделение, а там сказали: знать ничего не знаем! И выслали наряд.

—   Вы сами подали хозяевам эту мысль, — ответил Володя. — Помните? «Я сам в отделение звоню, проверяю... »

Грязнов лишь рукой махнул и зашагал навстречу вылезшим из щегольского «форда» милиционерам. Протянул им свое удостоверение, потом обменялся рукопожатием.

—  Все в порядке, Вячеслав Иванович? — спросил старший. — Помощи не надо?

—    Помоги, если можешь, материально, — пошутил Грязнов.

Молодые милиционеры заулыбались и посмотрели наверх, откуда их окликали хозяева.

—    Все в порядке! — крикнули они снизу.

Когда Грязнов и Фрязин поднялись наверх,

дверь им открыли сразу.

—   Ну наконец-то! — расплылась в улыбке хозяйка. — Устали, поди, голодные. А я чай поставила, жду вас.

—   Чай — это всегда хорошо, — сказал Грязнов, — и, пожалуй, мы не откажемся.

Но Володя отказался, заспешил, и Вячеславу Ивановичу пришлось одному выпить чашку чая, потому что хозяева засмущались, отказались: вы пейте, пейте, а мы дома, мы всегда успеем.

К себе в управление он вернулся около восьми вечера. И сразу раздался звонок.

—   Весь вечер не могу дозвониться! — бушевал Турецкий. — Где тебя носит?

—   А еще интеллигентный человек, — упрекнул его Грязнов. — И такие выражения — где носит... Вот тебя где носило все это время? Тут такие дела разворачиваются. Да тебе, поди, неинтересно уже, что происходит в родном отечестве. Вы там все больше международным терроризмом пробавляетесь, вам наши дела да случаи неинтересны.

—   Мне звонил этот господин из посольства — Самед Асланович, — сказал Турецкий. — Говорит, будто у вас там есть гражданин Азербайджана некто Мансуров. Мол, человек известный, а сидит в СИЗО.

—   Отпустить, что ли? — нахмурился Грязнов.

—   Наоборот, просит подержать подольше.

—   Вот так да! — удивился Грязнов. — Обычно из этого посольства другое требуют. Вас там, в Баку, еще не задерживают на улицах как лиц славянской национальности? Документов не требуют?

—    Сюда эта мода еще не дошла, — ответил Турецкий.

—    Мансуров... — стал припоминать Грязнов. — Наглый такой, в Бутырке... Да я этого негодяя вообще никуда не выпущу.

—   Ты уверен, что мы говорим об одном и том же лице? — спросил Турецкий.

—   Я уверен только в том, что разговариваю сейчас с тобой.

—    И то хорошо, — не желая раздражать друга, примирительно сказал Турецкий.

—    Вряд ли этот подонок известная фигура в солнечном Азербайджане, как тебе кажется, — сказал Грязнов, остывая. — Вот только брат его... Будто бы тот подкупает должностных лиц. Есть сведения, что купил двоих наших пленных, чтобы обменять их на своего братца. Если не вмешаемся, то обменяет.

—    Вот-вот, — сказал Турецкий, — значит, не зря я тебе позвонил.

—    Не зря. Значит, этот мерзавец, для которого скупают в Чечне наших пацанов, теперь сидит здесь... Постой, никак не укладывается... Ты понимаешь, что происходит?

Турецкий молчал.

—   Да он у меня отсюда вообще теперь не выйдет! — заорал Грязнов.

—    Ну ты там полегче, — сказал Турецкий. — Он гражданин иностранного государства. Не вздумай устраивать там бучу, а то знаю я тебя.

—   Да ничего ты, Сашка, не знаешь! — в сердцах воскликнул Грязнов. — Тебя не было со мной в камере, где только что они изнасиловали пацана и нагло смеялись мне в лицо! Мой брат, говорит, купит мне прокурора, и я отвечу только в его присутствии... Ты представляешь?

—  До этого, значит, дошло? — серьезно спросил Турецкий.

—   Поэтому, Александр Борисыч, ты мне ничего не говорил, а я ничего от тебя не слыхал. Тут дело моей чести. Что еще?

—   Да вот... — неуверенно произнес Турецкий. — Не знаю, право. Так все совпало. У нас есть запись разговора жены этого Мансурова с одним бельгийским дипломатом, если тебе это интересно... Совсем молодая особа, игривая, смазливая, словом, время не теряла.

—   Ну? — поторопил его Грязнов.

—    Что — ну? — передразнил Турецкий. — Тебе только скажи... Не нравится мне это, о чем ты сейчас подумал. Понимаешь?

—   А откуда ты, Борисыч, знаешь, о чем я подумал? Может, я подумал о наших пацанах, которых этот упырь скупает в Чечне? О том, как их освободить...

—   Однако хватка у тебя...

—   Как у волкодава, — сказал Грязнов. — Заканчивай, не томи.

—   Будешь его шантажировать? — спросил Турецкий после паузы.

—   Ее как звать? — спросил Грязнов.

—   Фирюза.

—    Фирюза так Фирюза, мне без разницы. Значит, если я вас, Александр Борисыч, правильно понял, фотографии постельных сцен эротического содержания из бельгийского посольства вы вышлете мне в ближайшее время по телефаксу?

—   Что ты собираешься с ними делать? — спросил Турецкий.

—   Пока не знаю. Но что буду делать с братцами Мансуровыми — уже знаю. Про каждого в отдельности.

—   Сам-то как? — Турецкий решил переменить тему.

—   Устал как собака, — признался Грязнов. — Не знаю, как во всем остальном, но по концентрации идиотов на душу населения мы рискуем выйти на первое место в мире. Просто обвал, Борисыч! Ты там имеешь дело с интеллектуалами, я тебя понимаю, но вот кто мне посочувствует?

—   Что предлагаешь? — спросил Турецкий.

—   Давай, Сашок, отлавливай последних своих террористов и возвращайся. Без тебя — невмоготу!

—   У тебя в управе столько стоящих ребят, — сказал Турецкий. — Сам говорил...

—   Я и сейчас говорю. И Володя Фрязин — малый что надо. Но мы здесь как последний очаг сопротивления. Ясно тебе? Нас пока не задавили и не купили.

—   Да кто тебя купит? — подначил Турецкий.

—   Хочешь сказать: кому я нужен, старый хрен? — хрипло рассмеялся Грязнов. — Выпить не с кем, вот еще незадача, Борисыч. Костя Меркулов твой смотрит на меня как на врага народа, когда предлагаю... Не с кем душу отвести. А ты говоришь...

—    Заканчиваем, — сказал Турецкий. — Я не для того трачу финансы ООН, чтобы выслушивать твои питейные претензии.

—    Боишься, вычтут из зарплаты? Или спутник за горизонт заходит?

—   Все когда-нибудь уходит за горизонт, — серьезно сказал Турецкий. — Солнце, луна, друзья, родители, ты сам...

И отключил связь.

Грязнов закурил и подошел к открытой форточке. Несмотря на позднее время, большинство окон в управлении горело, что называется, синим пламенем. Где-то там, в лабораториях экспертно- криминалистического управления, сейчас брали на анализ пробы крови и спермы, пота и прочего, что оставляла после себя преступность в своих грязных делах.

Володя Фрязин понес туда то, что удалось взять в машине. Грязнов не верил, что удастся найти какие-нибудь зацепки в этой чертовой «шестерке», в которой удирал преступник, умело наводя на версию о подгулявших подростках. И потому запутал сотрудников милиции.

Но — посмотрим. Хотя уже пора. Пока бы уже знать, почему Бригаднова, предпринимателя- нефтяника, зарезали здесь, в Москве, таким архаичным способом, оставляющим, как правило, множество следов? Тем же способом лишили жизни и его предшественника на посту руководителя той же компании в Тюмени?

А мы еще ничего не знаем о погибших, думал Грязнов. Кто они? Может, это всего лишь разборка? Месть за что-то среди своих?

У горских народов это запросто. Он про это читал и слышал. А если это не чеченцы? А если кто-то под них косит? Тогда — зачем?

В дверь постучали. Володя, кто же еще... Пора бы уже открывать дверь ногой, когда тебя начальство ждет не дождется.

Володя вошел, робко глядя на начальника.

—   Ну что там? — спросил Вячеслав Иванович нетерпеливо.

—   Вы были правы... — сказал Володя. — Вот бы никогда не подумал...

И сел в кресло, придерживая бланки с результатами анализов.

Грязнов резко выхватил из его рук акты биологической и криминалистической экспертизы. Так и есть, обнаружены капли крови на коврике и на педали газа угнанной машины, совпадающие по группе и прочим составляющим с образцами крови, изъятыми на лестнице дома, где был убит Бригаднов. Таким образом, заключали эксперты, в обоих случаях обнаружена кровь потерпевшего Бригаднова.

—   Ну и что это дает? — спросил Грязнов. — Это же кровь убитого. А где следы убийцы?

—   На коврике след, — сокрушенно, будто был в этом виноват, сказал Володя.

-Чей?

—   Убийцы, — сказал Володя. — Там, Вячеслав Иванович, есть дополнения к акту экспертизы. Они наводят на мысль, что убийца, выходит, был один. Сам убил, сам сел в машину, которую оставил в соседнем дворе...

—   И что это значит?

—    Возможно, это опытный, если судить по его действиям после убийства, преступник. Он постарался самим способом убийства навести нас на след убийцы неопытного...

—    Ну да, взял у погибшего кошелек... — нахмурился Грязнов. — Мол, бомж какой-нибудь с вокзала притащился, зарезал богатенького с виду клиента, так?

—    Вы нарочно так говорите, Вячеслав Иваныч, — сказал Володя. — Конечно же не так. Не бомж. Наводка на злого чечена, который умеет таким образом — от уха до уха — мстить врагам.

—  Какой-то смысл в твоем предположении есть, — сказал Грязнов. — Но я вспоминаю одну байку. Так вот, один малый работал на стройке и все время что-то возил на тачке. Его заподозрили, что он ворует стройматериалы. А уличить никак не могли. Даже однажды тачку разобрали на части, но ничего не нашли. Прошли годы, малый уже не работал на стройке. И вот встречает его полицейский: ладно, мол, дело прошлое. Скажи мне, что ты воровал? Ничего тебе не будет, никакого наказания. Только скажи. И что ты думаешь? Воровал, сознается. Что? Тачки, говорит. Их и воровал. Вот я всегда эту байку вспоминаю, когда очень красивые и сложные загадки возникают. Проще иногда надо на дело смотреть. Преступник чаще всего не дурак. Старается лишних движений не делать. Лишние движения — лишние следы. А чем проще сделает, тем более сложным путем следователи за ним пойдут. Мы считаем, будто его на какую-нибудь «ауди» пересадили из «шестерки», а он просто бросил ее и до ближайшего метро пехом. А «шестерку» эту угнало наше подрастающее поколение. Преступник это увидел и сел в свою тачку, когда им надоело кататься. А мы тут головы ломаем...

—    С этим можно соглашаться или не соглашаться, Вячеслав Иваныч, — пожал плечами Володя. — Общие это рассуждения, хотя и небезынтересные. Меня другое смущает. Точно такое же убийство до этого было в Тюмени. Совсем недавно. Как будто нам кто-то загадку постарался загадать. Вот, мол, вам — и почерк один и тот же.

—   Думаешь, разные люди это сделали? — спросил Грязнов.

—   Думать можно что угодно. Если бы знать! Хоть что-нибудь в этом деле знать бы наверняка, — ответил Володя.

—   Тут я с тобой целиком согласен, — вздохнул Грязнов.

Часть вторая. ПОКА СПУТНИК НЕ ЗАШЕЛ ЗА ГОРИЗОНТ

1

Ждать Солонину пришлось недолго. Он то и дело поглядывал в сторону азербайджанского посольства, сидя в лавке, торгующей бронзовой и серебряной посудой старинной работы, и листая страницы древних рукописей. Он надеялся, что они вот-вот появятся.

Он только что прилетел из Баку и решил не искать по городу, где скрываются бандиты, а встретить их там, куда они неизбежно должны были явиться...

Ну наконец-то!

Сунув продавцу пару сотен долларов за сосуд с тонким, затейливо изогнутым горлом, из которого можно было ждать появления злого джинна, он спортивным шагом двинулся к посольству.

У него был для этого повод — письмо к послу от фирмы, которую он будто бы представлял.

Те ребята, которых он поджидал, тем временем показывали свои документы стоявшим у входа на территорию посольства полицейским. Солонин не успел перехватить их на входе, как собирался, но подумал, что это и не столь важно. Всего-то четыре человека.

Наверняка еще с десяток или больше ждет их за углом. Не хотелось бы бить посуду и стекла внутри особняка, но что поделаешь, так даже лучше, их соратники или соучастники — потом разберемся — не успеют вмешаться.

—    Салям, салям... — помахал он перед носом полицейского своим приглашением к послу, но тот, нахмурившись, взял приглашение в руки и буркнул себе под нос:

—  Ассалям...

Солонин огляделся по сторонам. Прошли три женщины, упакованные до самых пяток в чадры, паранджи и что-то там еще. Не дай-то Аллах увидеть подобное в Баку и его окрестностях... Впрочем, нас не спросят.

Наконец его пропустили в особняк.

—    Но посол назначил вам другое время, — сказал служитель на ломаном английском. — Вы опоздали на полчаса...

—   Я немного не рассчитал... — ответил Солонин, глядя на тех четверых, что обошли его при входе и теперь сидели с отсутствующим видом в ожидании президентского сына.

—    Кого я вижу! — воскликнул Солонин на русском языке. — Товарищ Кадуев! Какими судьбами?

—    Вы с ума сошли! — тоже на чистом русском, видимо растерявшись, откликнулся служитель, а полицейские у входа расставили ноги на ширину плеч, как на уроке физкультуры.

—   Да нет же, не ошибся! — продолжал Солонин. — Это он, вернее, они! Угнали самолет, на котором я летел! Мне пришлось вмешаться, поскольку я опаздывал на деловую встречу...

Ибрагим Кадуев медленно повернул к нему голову. Сейчас его было трудно узнать. Так, во всяком случае, уверяли его здешние имиджмейкеры, готовившие его и его группу к этой операции. Но оказывается, возможно.

Этот русский шайтан опять сорвет все дело. Уже полицейские потянулись за пистолетами. На полицейских можно было не обращать внимания, но как быть с этим, преследующим его, Кадуева, как в страшном сне?

—   Их арестовали, сдали властям! — горячо доказывал Солонин. — У вас же по законам шариата за такое... Ложись! — вдруг заорал он и грохнулся на пол, увлекая за собой служителя.

Он увидел, как раздвинулись в ухмылке губы Ибрагима Кадуева, а рука молниеносно выхватила израильский «узи».

В это время открылась боковая дверь где-то наверху и выглянуло чье-то бледное лицо с короткой рыжеватой бородкой... И туг же дверь захлопнулась.

Автоматная очередь разнесла барьер, за которым служитель только что препирался с посетителем, выбила все стекла, выходящие в сад.

—    Эй, русский, дай нам уйти, слышишь, нет? — крикнул Кадуев. — Или мы всех тут перестреляем, прежде чем ты нам что-то сделаешь!

—     Черт с тобой! — в сердцах ответил Солонин. — Вали отсюда! И чтоб никаких заложников! Ты понял меня? Мало тебе самолета, да? Иди-иди, не трону. Не было бы женщин, так бы ты здесь и остался.

—    Не появляйся больше на моем пути, русский! — Кадуев подвигался к двери. Он не видел лежавшего Солонина и пытался ориентироваться на его голос, при этом он водил автоматом из стороны в сторону.

Фокус был довольно прост. Хотя технологически сложен. Тонкая, в несколько метров, нить была отброшена в сторону от говорящего. Она заканчивалась микрорупором, воспроизводящим его голос. Создавалось впечатление, что говорил сам пол, на котором в обломках стекла отражались солнечные лучи. Кадуеву показалось, будто он сходит с ума. Где этот русский?

Не выдержав, он дал очередь в направлении голоса.

—   Ну и дурак же ты! — засмеялся русский. Засмеялся на том самом месте, куда только что вонзилось с десяток пуль. — Уймешься ты наконец? Говорю тебе: уходи по-хорошему. Еще один выстрел — и пеняй на себя!

Чеченцы уходили, оглядываясь, на пути обрывая провода телефонов и компьютеров.

Упустил, подумал Солонин. Моя промашка. Надо было ждать их внутри посольства, а не на улице. Вот и господин посол недоволен моим опозданием. К тому же мебель попортили... Но кто знал, как они будут себя вести. Все ли войдут в особняк, или часть останется на улице? Только убедившись в том, что вошли все, можно было что-то предпринимать...

Мистер Питер бы не одобрил. Господин Ту- редкий — тоже. Но посмотрел бы я на этих теоретиков на моем месте.

Солонин помог подняться служителю.

—   Извините, — сказал он. — Я хотел кое-что передать сыну вашего Президента...

—   Что именно? — спросил голос сверху, из той самой двери, которая только что открывалась.

—   Покажитесь, тогда отвечу, — сказал Солонин по-английски.

Он стоял в простенке, следя через окно за передвижениями чеченцев, и не мог видеть говорившего наверху. Чеченцы бежали, озираясь, через улицу.

Служитель хватался то за голову, то за телефоны. И не мог дозвониться.

—    Возьмите мой... — протянул ему Солонин спутниковый. — Не тратьте зря время. Зовите полицию.

Алекпер, а это он был наверху, спускался по лестнице. На фотографиях у него был более цветущий вид.

—   Опасность миновала, — сказал Солонин, когда нападавшие скрылись за углом. Преследовать их он не мог. А где же хваленые стражи революции, эти моджахеды, чьи повадки он столько изучал на курсах мистера Реддвея? Где суд шариата? Или верх взяла все та же революционная целесообразность? И братьев по борьбе с неверными, захватившими самолет, попросту отпустили?..

—   Что вы собирались мне сказать? — Алекпер медленно приближался к нему. Красив все-таки возлюбленный госпожи Амировой, ничего не скажешь. Пожалуй, только чересчур изнежен.

—  Всеблагостный! — по-русски сказал ему Солонин, вытирая пот с лица.

—    Поднимемся ко мне, — указал ему наверх Алекпер.

—   Они захватили ваших людей. — Солонин перешел на английский. — Захватили их документы, собирались захватить вас. До этого я был свидетелем, как они пытались захватить самолет. Эти же самые люди.

—    Вы их узнали? — спросил Алекпер. — Это точно они? -

—  Мы зря теряем время. Их надо схватить! Иначе один Аллах знает, что они могут натворить.

Алекпер спокойно смотрел на него. И в самом деле, чего я дергаюсь, подумал Солонин. Опасность уже миновала.

В это время к особняку подъехали на старых, потрепанных джипах здешние стражи с американскими автоматами старого образца, которыми была вооружена еще полиция шаха.

А он прав, подумал Солонин. Надо подняться к нему, пока не поздно. Доказывай потом, что не верблюд. Только очень уж он отрешенный. И потому не зря боится полиции — за травку здесь казнят.

Солонин поднялся вслед за Алекпером в его кабинет.

Запах анаши ударил в нос с самого порога. Чуть дымился оставленный возле низкого диванчика кальян.

Сын Президента, подумал Солонин, может себе это позволить. К тому же экстерриториальность гарантирует ему...

О том, что экстерриториальность, иначе говоря — дипломатический иммунитет, ни черта не гарантировал, он убедился уже через минуту, когда стражи исламского порядка ворвались в комнату Алекпера.

На Солонина навели автоматы. Именно на него. Сына Президента для них как бы не существовало.

—   Он мой гость! — заявил Алекпер на фарси. — Он спас меня от похищения.

—  Я гость, — подтвердил Солонин. — Только сейчас вошел. Никаких наркотиков — можете обыскать. Я прогнал террористов!

Зря он это сказал. Теперь они захотят разобраться в том, что за террористы были здесь.

—   Скажите же им, не молчите, — обратился Солонин к Алекперу. — Меня госпожа Амирова просила помочь вам! — крикнул он в отчаянии, когда стражи жестами велели ему подняться.

Лицо Алекпера выражало возмущение.

—    Вы нарушили экстерриториальность посольства Азербайджана, — сказал он величаво. — Этот человек меня спас. Он не приносил наркотики. Курил кальян я один.

—    Но нас послали сюда спасать вас, — сказал самый толстый страж, судя по всему, старший. — Нам сказали, что сюда ворвались неверные экстремисты.

—    Экстремистами как раз были правоверные, — попытался объяснить Солонин. — Я приехал сюда, поскольку знал,, что на сына Президента готовится покушение. Я его предотвратил. Это вам подтвердят здешние работники посольства.

—     Что здесь происходит? — В комнату вошел бледный чернобородый человек во фраке, должно быть, посол.

«Ну наконец-то! — сказал себе Солонин. — Только бы не отправили меня в здешний участок объясняться».

—    Вы нарушили территориальную неприкосновенность республики Азербайджан, — сказал между тем посол стражникам. — Я вынужден сейчас же позвонить в ваше Министерство иностранных дел.

Но незваные гости талдычили свое:

—   Чтобы разобраться, кто проносит наркотики в ваше посольство, мы должны этого господина забрать с собой.

—   Это наше внутреннее дело, — стал убеждать их посол, но как-то очень уж интеллигентно. Почти как на творческих вечерах где-нибудь в московском клубе.

Придется самому брать все в свои руки, уныло подумал Солонин.

Итак, он выпрыгнет отсюда в окно, сядет в их машину и дунет через ворота в ту сторону, куда только что скрылись чеченцы... Глупость, даже думать об этом не стоит. В аэропорту его уже будут ждать. Можно, конечно, захватить самолет вместе с пилотами и стюардессами...

Но это так, в порядке бреда, для пиратских видеокассет.

Можно, конечно, на пути в аэропорт, оторвавшись от погони, свернуть в сторону и где-нибудь отсидеться, пока не стихнет шум. Но это еще большая глупость.

Надеть черный парик, приклеить усы, творить намаз на коврике, который он даже не прихватил на всякий случай.

Опять же вариант для триллеров, которые показывают в дневные часы по местной программе. Даже если что-то получится, сколько он потеряет времени? Куда успешнее сесть в здешнюю тюрягу, выслушивать на допросах бред о ввозимых им наркотиках, принять здешнюю веру, прежде чем наденут петлю на шею, и бежать прямо с эшафота...

Кто за него здесь, в стране, поощряющей терроризм, заступится?

Итак, вывод только один: он не имел права так влипать. Это первое. И второе — он не мог не влипнуть.

Алекпер протянул стражам руки:

—   Арестуйте меня. Я курил анашу на территории своего государства. У вас больше оснований арестовать меня, чем этого человека, который только что прилетел сюда, чтобы спасти мою жизнь.

Впервые стражники переглянулись. Арестовать сына Президента дружественного государства?

—  Вы сегодня прибыли в нашу страну? — спросил старший Солонина.

—   Да. Можете проверить, — сказал Солонин, протягивая удостоверение на имя мистера Кэрригана. — Звоните в аэропорт. Там подтвердят мои слова.

Стражники молча смотрели на него. Американец, отлично говорящий на фарси, кто он?

—   Я родился здесь, в американском посольстве, — сказал Солонин. — Знаю ваш язык с детства. С тех пор я полюбил вашу прекрасную страну, и меня постоянно тянет сюда под любым предлогом. Понятно теперь?

Чужеземец. Так бы сразу и сказал, говорили их взгляды. Действительно, стоило ли лететь из самой Америки, чтобы привезти сюда щепотку наркотиков? Все равно что в Тулу со своим самоваром. В Америку со всего мира везут наркоту, а не из нее! Наркотики — оружие Аллаха против белого дьявола, чтобы уничтожить физически и духовно его подрастающее поколение...

И они вернули Солонину его документы.

Когда Солонин остался один на один с Алекпером, тот закрыл дверь своей комнаты и указал жестом на диванчик. Сел рядом с Солониным и как ни в чем не бывало сделал пару затяжек из кальяна.

Затянулся с явным блаженством, прикрыв глаза. О Господи, подумал Солонин. Еще, чего доброго, предложит курнуть из чувства гостеприимства...

Алекпер, не зная его опасений, протянул трубку.

Как бы не обидеть, подумал Солонин, может, сказать, что вообще бросил курить?

—   Можете не курить, если не желаете, — сказал Алекпер.

Он произнес это на превосходном английском.

—  Вы спасли мне жизнь, — продолжал он, когда Солонин взял протянутую ему чашечку кофе.

—   Вы ответили мне тем же, — сказал Солонин, отхлебнув горячего аромата. — Мы квиты, вы согласны?

—  Наверное, вам проще говорить на русском? — спросил Алекпер, выразительно глянув на гостя.

—   Вам, по-моему, тоже, — ответил Виктор по-русски, и оба рассмеялись.

—   Странно, сначала русские меня похищают, потом спасают, — сказал Алекпер. — Из этого можно заключить, что Россия до сих пор раздираема противоречиями.

—   Как и любая другая страна, — дипломатично заметил Солонин.

—   Но у вас — другое дело. Очень мощные структуры делают одно, другие, не менее мощные, нечто иное.

—   Я не принадлежу ни к тем, ни к другим, — сказал Солонин, отставив чашку. — Замечательный кофе. Наверное, у вас есть рецепт, не так ли?

Алекпер кивнул: есть.

—    Вот так и у нас. У каждого свой рецепт немедленного счастья. И чем это счастье стремительнее, тем больше желания облагодетельствовать этим знанием других. Таковы мы, русские.

—   Но вы не такой, — сказал Алекпер.

—   Я — да. Я склонен оперировать интересами. Это негуманно, это противоречит нашим вековым традициям, но эхо единственное, что позволяет избегать конфликтных ситуаций.

—    Приятно иметь дело с такими, как вы, — вздохнул Алекпер, откинувшись на спинку дивана. — Если бы вы видели тех, кто держал меня в Акапулько! — Это не люди, а позор великой русской нации с ее величайшей культурой.

—   Вот и рассказали бы про них, — осторожно предложил Солонин.

—     Ваш отец попросил помощи в вашем освобождении, — не вдаваясь в подробности, ответил Солонин. — К счастью, в основном вы справились сами.

—    Мне помог случай. И полное разгильдяйство моих тюремщиков. Они пили и развратничали с местными девушками. Их боялись, им все сходило с рук...

Он говорил негромко, иногда слегка вздрагивая, как бы освобождаясь от пережитого.

—   Я вас на секунду перебью, — сказал Солонин. — Могу я включить запись нашего разговора?

Алекпер с удивлением посмотрел на него. Запись? Но никакого магнитофона у русского вроде бы нет.

2

—    Что происходит в городе? — спросил я у портье, собираясь выйти из гостиницы. — Откуда эти толпы?

—    Сегодня вам лучше не появляться на улицах, — посоветовал он. — Сегодня годовщина — семь лет, как русские на танках и бронетранспортерах ворвались в Баку... Поэтому всем лицам славянской национальности лучше сегодня сидеть дома.

Я вернулся к себе в номер. Слава накаркал. В Москве подозрительно смотрят на лиц кавказской национальности, здесь теперь — на лиц славянской... Поделом, вообще-то говоря. Но с другой стороны, не следовало бы забывать повод, использованный при том вторжении. Резня армян. Повод более чем достаточный...

Теперь сиди взаперти и слушай, как толпы орут, проходя мимо гостиницы. Аллах акбар! Акбар-то он акбар, но можно ли народу внушать неправду? Вернее, неполную правду о тех событиях. Иногда такая неполная правда хуже лжи.

Гостиницы охраняются от праведного народного возмущения. Всякие там бронетранспортеры и спецназ устрашающего вида...

Но для тех же чеченцев это семечки! Видали они и бронетехнику и спецназ... Им ничего не стоит, смешавшись с толпой, открыть стрельбу, завопить о провокациях, ворваться в гостиницу, чтобы найти тех, кто будто бы вел огонь из окон по правоверным. Поджечь парочку броников для зарубежных видеоновостей... В общем, навести такого шороху, что мало не покажется.

Но не делают этого. Может, это свидетельство того, что экономические интересы берут верх над всеми прочими? Или слишком зависят от здешних денежных тузов, которые заинтересованы в инвестициях от тех толстосумов, что сейчас сидят в роскошных номерах гостиниц и наблюдают за отправлением народного возмущения в строго отведенных рамках?

Власть должна показать, что держит свой народ под контролем. Не демократия, конечно, но хоть что-то. И толстосумы, кряхтя и сопя, подписывают соглашения...

Картина слишком незамысловатая, чтобы верить в ее реальность.

Но запах нефти притягивает мужиков с деньгами куда сильнее запахов самых волнующих женских духов. И потому я сижу здесь, а не где-то еще. Хотя нефть эта, кроме некоторых ее составляющих, мне до фени.

Итак, я сидел в номере и ждал сообщений из Тегерана. И ел себя поедом за то, что позволил Солонину лететь туда одному.

Конечно, он был подготовлен. Мог существовать в автономном режиме подобно подводной лодке с ядерным двигателем. И все-таки было тревожно. Его умение — при вполне европейской внешности — мигом усваивать чужую ментальность плюс замечательное знание фарси могло обернуться и против него. Как ни странно это звучит...

Я включил телевизор. Если с сыном Президента произошло, не приведи Аллах, самое худшее, здесь обязательно об этом скажут. Но на экране были толпы с цветами и венками. Президент аккуратно раскладывал гвоздики на каждой из могил. По виду он был спокоен. Означает ли его спокойствие, что все в порядке, сын в безопасности?

Да. Это могло означать, что операция, которую на свой страх и риск проводил Витя Солонин, прошла успешно. Но уцелел ли он сам — вот вопрос.

Сейчас следовало бы позвонить Меркулову Константину Дмитриевичу. Я взглянул на часы. Он уже на рабочем месте. Но не хотелось занимать телефон. Впрочем, Косте я могу позвонить по междугородному, а Витя позвонит, если позвонит, по спутниковой связи... Как я сразу об этом не подумал?

— Девушка, — сказал я, набрав номер междугородной. — Хочу заказать Москву по срочному.

—    Номер абонента в Москве? — спросила телефонистка.

Я назвал. По-видимому, ей не нравилось, что в такой день с ней осмеливаются говорить по- русски. Возможно, у нее кто-то погиб. Или у ее родственников...

—    В течение трех часов, — сказала она враждебно.

—   Как? — изумился я. — Я же просил по срочному. Обычно не более часа...

—  А сегодня будет четыре! — вдруг рявкнула она, и я осекся, почувствовав себя виноватым.

Прошел и лег на софу. Закрыл глаза, а когда открыл, увидел над собой монументальную фигуру Вити Солонина.

Я вскочил и увидел, что уже наступил синий, почти как в Москве, вечер, за окнами не слышно голосов толпы.

—   Долго же вы спали, — сказал Витя. — А я вам, Александр Борисыч, гостинчик привез. Из Тегерана.

—   Как ты добрался сюда? — спросил я.

—   Меня довез сын Президента, — ответил он.

—   Как тебе это удалось? Как тебе там вообще пришлось? Один, враждебная обстановка...

—   Добавьте еще — антисанитарные условия, — засмеялся он.

Неожиданные встречи всегда бывают сумбурными.

—   Так будете слушать о том, что я привез для вас? — спросил он, терпеливо ожидая, когда я окончательно проснусь.

И тут раздался междугородный звонок.

—   С Москвой будете разговаривать? — спросила телефонистка.

—   Да-да, конечно, — сказал я поспешно. — Жду.

Она ничего не ответила, но через минуту послышался бесконечно дорогой, усталый голос Кости Меркулова.

—    Саша, что-нибудь случилось? — спросил он. — Говорят, там были отдельные беспорядки с применением силы. Тебя это не коснулось?

—   Как видишь, — ответил я. — Костя, не хочу отнимать у тебя драгоценное время...

—   А с Витей... — перебил он меня. — С ним все в порядке?

—    Более чем, — сказал я, коротко взглянув на Солонина, уже успевшего вытянуть свои длинные ноги на диване.

Устал, бедный. Замотался совсем. Ни секунды покоя.

—    Я хотел у тебя узнать... — сказал я Меркулову. — Есть некий Гоша. По нефтяному делу. Будто бы он был при нашей делегации на совете ОПЕК в Вене в прошлом году. Проверил бы по своим файлам. Гоша — это все, что я о нем знаю, хотя здесь о нем все наслышаны. Найдешь?

—   Ну а зачем искать? — сказал Костя. — Есть такой. Своеобразный человек. Без него кое-кто как без рук. Возбуждать против него дело нецелесообразно, как объяснял мне прежний Генеральный, хотя кое-что за ним тянется.

—   Гоша — это его фамилия? — спросил я нетерпеливо. — Должен же я знать, что это за человек, которого так именуют. Не кличка же...

—   Почти, — сказал Костя. — Знаешь, как прилипнет... Гоша и Гоша. Подожди немного, я тебе сообщу о нем кое-что.

—   Вы еще будете разговаривать? — строго спросила меня телефонистка. — Сколько минут?

—  Я все оплачу, не беспокойтесь... — И вдруг сообразил: Витя же здесь, так что можно будет связаться по спутниковому.

—   Люди ждут! — сказал она с жаркой ненавистью. — Все хотят звонить, понимаете?

—   Вот, нашел, — сказал Костя. — Георгий Семенович Козлачевский.

—   Заканчивайте! — приказала телефонистка, и связь прервалась.

Ну и что мне теперь делать с этим Козлачевским?

—    Спутник ушел в тень, — сказал Витя, перехватив мой взгляд, брошенный в сторону его телефона. — Связь со стационарными спутниками пока не налажена. Придется ждать около часа. Что-нибудь срочное?

—   Да нет, — кисло ответил я. — Бунт на корабле по случаю всенародного траура. Завтра все будет по-другому. Я их понимаю, хоть и являюсь на сегодняшний день объектом их ненависти. Ну что там у тебя, что за сувениры из Тегерана? Видеокассета, что ли?

—   Сначала посмотрите? — Витя продемонстрировал мне свой миниатюрный магнитофон, который достал откуда-то из-под мышки. — Я провел определенную работу, — сказал Витя. — Прогнал похитителей, явившихся за сыном Президента. Это были те же, что угоняли самолет в моем присутствии, если помните...

—   Такое не забудешь, — сказал я.

—    Причем все прошло как в старомодном триллере. Они бежали, едва завидев меня, представляете? Запомнился им самолет.

—   Жертвы есть? — спросил я.

—   Нет.

—   Будь я на месте Алекпера, меня бы это насторожило, — сказал я.

—   Не подставляться же мне было под их пули? — хмыкнул Витя. — Не рассказывать же, какое впечатление я произвел на них в прошлый раз, без всякого оружия?

—   Всегда хочется узнать, отчего умрешь, — сказал я. — Хотя бы методом вычитания. — Про тебя можно определенно сказать, что не помрешь от скромности.

—   Один — ноль в вашу пользу! — сказал Витя. — Но ход за мной.

И включил магнитофон, нажав невидимую кнопочку.

—   Я ничего не помню, — сказал приятный мужской голос. — Возможно, мне что-то подмешали.

—   Это и есть Алекпер? — спросил я, и Витя кивнул: он.

—   Очнулся уже в самолете, — продолжал сын Президента. — Не знаю, в какой компании. Сидел в салоне между двумя здоровенными парнями, от которых несло потом, смешанным с каким-то дешевым дезодорантом. Меня чуть не стошнило. Я скверно себя чувствовал, был в состоянии апатии и безразличия... Или это одно и то же?

—  Продолжайте, — раздался голос Солонина. — Так и есть — одно и то же.

—   Но у нас еще есть время? — спросил Алекпер. — За мной должны были приехать. По-видимому, они схватили этих людей, взяли их документы, одежду-- Где они? Могу ли я быть спокоен, что с ними ничего не случилось?

—    Ничего не могу сказать, — ответил Солонин. — Сожалею... Почему бы вашему посольству не вручить ноту по этому поводу? Хотя бы вербальную? Но, думаю, вам здесь больше нельзя оставаться.

—   Я не могу уехать, не зная, что с ними случилось,— сказал Алекпер.

—   Меня больше волнует, как они могли позволить этому случиться. Если не ошибаюсь, это специально подготовленная группа...

—   Так и есть, — грустно подтвердил Алекпер. — Мы, азербайджанцы, плохие воины и плохие любовники. Хотя хорошие торговцы. Кому что.

—    Пока готовится группа сопровождения, — сказал после паузы Солонин, — вы можете мне рассказать о случившемся с вами?

—   Да, я ведь уже начал, извините, и тут же отвлекся.

—    Итак, вы очнулись в салоне самолета, сидя между двумя здоровенными парнями. Кто они?

—    Ваши соотечественники. Один — Сергей, другого звали Андреем.

—  Продолжайте, не торопитесь. У нас еще есть время. Куда вы летели?

—   В Акапулько. В Мексику. Никогда там не были?

—   Признаться, нет.

—   А я мечтал там хоть раз побывать. И вот — побывал.

—   Но почему именно туда они вас повезли?

—    Не знаю. Возможно, какой-то психологический расчет... Кто-то, быть может, знал о моем желании побывать в этом раю. И устроил мне там ад.

—   Хотите сказать, что кто-то знал о вашей сокровенной мечте?

—   Наверное. Они мне постоянно говорили: ну вот видишь, наш хозяин все может! Даже отправить тебя самолетом в другой конец земного шара отдохнуть за свой счет. Хотя ничего хорошего ты ему не сделал. Они вели себя... вечно пьяные, кичливые... Деньгами сорили направо-налево, чем приводили в восторг местное население. Я жил там в довольно свободном режиме, но под постоянным их присмотром. Они следили, чтобы я не общался с посторонними. Например, не передал бы кому-нибудь записку. Один раз я попытался это сделать. Написал записку о том, что я сын Президента, что за меня дадут хорошее вознаграждение. И вручил одной девушке, обслуживавшей нас в кафе на берегу бухты. Больше я ее не видел.

—   Что они от вас хотели?

—    Того же, чего от Кавказа хочет Россия, — усмехнулся Алекпер.

—   Более конкретно, если можно.

—    Можно, почему нельзя... Речь шла о том, чтобы нефть пошла через Россию по ее трубопроводу. Только и всего.

—   Хотите сказать, что это были российские спецслужбы, игравшие роль представителей криминальных кругов?

—   Нет. Это были совсем другие люди. Они бахвалились своими возможностями. Говорили, что все и везде у них схвачено. Они были малограмотными, грубыми, но выставляли себя патриотами. Говорили, что им обидно за Россию, которая столько вложила в нефть Каспия, а все достанется кому-то другому.

—   Кому — другому? — спросил Солонин.

—   Видимо, вы долго жили в другой стране, если вам это непонятно. Сначала Россия проморгала запасы нефти, которые лежали под Каспием, когда нефть известных месторождений Бахар, Нефтяные Камни и Саганчалы-море уже иссякла. Россия махнула на нас рукой и занялась освоением своих тюменских болот. Потом опоздала к дележу пирога на Каспии. И ей досталось всего десять процентов... Но теперь не хочет упустить свой шанс. Речь идет о трубопроводе через Чечню. Вот здесь интересы России, видимо, совпали с интересами этой банды, какой бы национальности она ни была.

—   Спасибо за лекцию. — Солонин вздохнул. — Я и в самом деле долгое время был далеко от места событий. Что они от вас еще требовали?

—    Разве этого мало? Они хотели, чтобы я повлиял на отца, и сам также принял решение. Но я против. Очень дорогое удовольствие.

—   Они вам угрожали?

—   Говорили, что у меня есть опыт в том, что касается их возможностей. Намекали на совпадение интересов России и Чечни в этой проблеме.

—  А вы?

—   Что — я? Я говорил им, почему бы вашим хозяевам не обсудить этот вопрос официально, с кем положено. С моим отцом, например, который всегда был близок к России. Я могу только передать чьи-то пожелания. И все. Они только смеялись. Говорили, что, конечно, передашь, куда ты денешься. Как только созреешь, дадим твоему папе весточку. И назовем сумму выкупа — полмиллиарда баксов.

—  Откуда у вашего отца такие деньги?

—   Конечно, во всем нашем государстве таких денег сегодня не найдешь. Но эта сумма названа не случайно. Такова плата, которую будет собирать Россия за пользование трубопроводом на своей территории.

—  Я одно не пойму, — сказал Солонин. — Почему вы против? Только из-за дороговизны?

—   Есть очень могущественные люди, — ответил Алекпер. — За ними Иран, Турция, исламские фундаменталисты... Впрочем, именно поэтому они помогали Чечне. Они хотели бы, чтобы война продолжалась до сих пор. Чтобы была нестабильность в этом районе.

—   Кто конкретно эти люди?

—  Прежде всего это господин Мансуров, очень богатый, влиятельный человек. Говорят, у него есть карты нефтяных полей Каспия.

—  Стоп! — сказал я. — Останови мгновенье, хоть оно и не так прекрасно. Где я недавно слыхал эту фамилию? Мансуров...

—   Сидит в ментовке, — ответил Солонин. — Наш друг Самед просил его там придержать до лучших времен. Только потом он сообщил мне свой замысловатый пароль. Вспомнили?

—  Вспомнил — «всеблагостный».

—  Мансуров, — повторил Солонин. — Запомните. Могу продолжать?

—  Что-то с памятью моей стало, — сказал я. — Совсем недавно я о нем говорил с Грязновым. И он сказал мне о его младшем брате, который сидит в СИЗО за изнасилование... Напомни мне, Витя, чтобы я сегодня же позвонил Грязнову.

—    Как подумаешь, с кем приходится иметь дело... — вздохнул Солонин. — Что даст этот звонок? Вы об этих братьях с ним уже поговорили.

—    Не обо всем. Судя по тому, что сейчас мы услышали, надо не звонить, а бить в колокола. Тем более что младший в руках у Славы... А уж он найдет способ... Кстати, если помнишь, заигрывания бельгийского атташе с Фирюзой, супругой Рагима Мансурова, на дне рождения французского посла, чем они закончились?

—  А чем они могли закончиться? — пожал плечами Солонин. — Я со свечкой там не стоял, вы, по моим наблюдениям, — тоже...

Мы посмотрели друг на друга.

—   А надо бы, — сказал я с вызовом, — надо бы постоять, Витя. Хоть со свечкой, хоть с чем иным. И Слава, если желаешь знать, меня в этом убедил... Впрочем, подробности потом. А сейчас продолжим. Вернемся к нашим баранам.

Витя включил запись.

—   Теперь расскажите, как вам удалось сбежать из Акапулько, куда вы так стремились попасть? — спросил Витя.

3

Грязнов метался по кабинету, готовясь к предстоящему разговору. Только не переходить границы, как советовал Борисыч.

Ему-то легко советовать. Небось там, в той камере, не был. Наглых этих рож не видел. Парнишку того на руках не держал.

Он то накручивал себя, то брал в руки. И уговаривал себя: только спокойно. И без адвокатов. Адвокаты будут потом. После... Вот поговорим за жизнь, потом найдем тебе адвоката... Сам в адвокаты пойду!

Он сел за стол, стиснув ладонями голову. Немного полегчало, будто отмяк. Вздрогнул, когда в дверь вдруг постучали.

Главное, не смотреть ему сейчас в лицо. А то сорвешься, обязательно сорвешься...

—   Войдите, — глухо сказал Грязнов, глядя в сторону.

—   Товарищ полковник, арестованный Рагим Мансуров из ДПЗ доставлен.

—   Не арестованный, а временно задержанный, — поправил Грязнов и перевел взгляд на Мансурова. — Садитесь.

Эта комбинация — начальник поправляет подчиненного в пользу доставленного — была наигранной. Начальник строг, но справедлив, не даст спуску распустившимся ментам. Комбинация срабатывала безотказно, поглядим, как сейчас...

Грязнов по-прежнему был не в своей тарелке.

—   Разрешите? — спросил Мансуров.

Грязнов встрепенулся.

—   Что разрешить? Это вы разрешите мне вас спросить, почему вы находитесь в доме предварительного заключения?

Мансуров привстал с табурета, прижав руки к груди.

—   Так я же им говорил, товарищ полковник, третий день требую встречи с начальником управления и с горпрокурором.

—    Это безобразие... — стукнул кулаком по столу Грязнов. — Третий день. . Сплошное нарушение законности. Ну ничего, я с ними разберусь.

Мансуров сел на место.

—  Итак, я вас слушаю. В чем вас обвиняют? — спросил Грязнов, насупив брови и глядя уже прямо в глаза Мансурову.

—   Товарищ полковник, я сам не понимаю! Я подданный республики Азербайджан...

—   Дипломат? — спросил Грязнов.

—   Нет, зачем дипломат...

—    Вот здесь, в протоколе задержания, написано, что взяли вас в посольстве Азербайджана. Если вы не дипломат и не пользуетесь дипломатической неприкосновенностью, то что вы там делали?

—   Я был там как посетитель, — пожал плечами Мансуров. — Как проситель...

—    Понятно. Вы просили, а они вызвали милицию, поскольку не могли с вами справиться, так, что ли?

—    Ну... немножко погорячился. Мы, восточные люди, немножко обменялись мнениями...

—   С кем не бывает, — согласился Грязнов. — С кем не бывает... — И, вздохнув, полистал тоненькое дело о хулиганстве. — Черт знает что... Настоящие жулики и воры на свободе разгуливают, а тут нормальных людей, приехавших к нам в гости...

—   Я ведь еще лицо кавказской национальности, — подсказал Мансуров.

—   Вот и я о том же, — сказал Грязнов, берясь за телефонную трубку. Краем глаза он увидел, что Мансуров снова привстал. — Кстати, Рустам Мансуров ваш брат?

Лицо Рагима Мансурова, этого упитанного, благообразного человека, вспыхнуло от этого вопроса.

«Неужто откажется от братца? — подумал Грязнов. — Господи, на кого время трачу...»

—   Или однофамилец?

—  Ну знаете, фамилия распространенная, у нас много Мансуровых...

Грязнов стал что-то усиленно искать в ящиках стола.

—    Где-то у меня это было... — сказал он и махнул рукой. — Так вот, этот ваш однофамилец будто бы говорил, что есть у него брат, который обязательно его выкупит. Представляете? Мало того, обменяет на русских пленных в Чечне. Можете себе представить?

Мансуров осторожно поцокал языком, качая головой.

Хватит, однако, ваньку валять, подумал Грязнов. Противно смотреть на все это...

—  А у вас есть брат по имени Рустам? — спросил он напрямую.

—   Зачем комедию ломаете, товарищ полковник? — с обидой спросил Мансуров.

—   Я комедию ломаю? — удивился Грязнов. — Только что вы фактически отказались от родного брата, которому грозит уж и не знаю что... после всего, что он сотворил.

—   Да ничего ему не грозит, Вячеслав Иванович... — с усмешкой произнес Мансуров. — А вы артист. Ловко меня разыграли. Но все равно чего-то вам не хватило, совсем немножко... Могу я закурить?

—    Курите, курите... Прокурора по случаю еще не купили? — спросил Грязнов.

—   Вы почему так говорите? На что меня толкаете, товарищ полковник? — поперхнулся Мансуров. — Я больше ни слова вам не скажу без моего адвоката.

—   При чем здесь адвокат? Адвокат нужен вашему брату.

Мансуров замолчал, глядя в потолок. Грязнов почувствовал нарастающее раздражение.

—  Раз молчите, значит, нечего сказать, — проговорил он, едва сдерживая себя. — Так вот, вам придется прикупить еще десяток наших пленных ребят...

Мансуров округлил глаза, ничего не понимая.

—   Объяснить? — спросил Грязнов. — Ничего нет проще. Заводим второе дело на вашего брата по факту изнасилования и избиения подростка Николая Панкратова такого-то числа в такой-то камере. Не нравится? И еще. У меня есть донесение начальника Бутырки, как ваш брат в присутствии сокамерников хвастал, что вы держите пленных в качестве обменного фонда.

Мансуров заволновался.

—   Вячеслав Иванович... Я что хотите... Хотите, дом вам построю? Хотите, «мерседес» подарю?

—   «Мерседеса» мне действительно не хватает, — кивнул Грязнов. — Для моей управы. Начальство на «фордах» гоняет, а мы на старых «волжанках». Только я ведь о другом говорю. Вы предлагали за братца пленных, чтобы он по этапу не пошел. За себя и за того парня... Вот пленные меня очень интересуют.

—  Миллион долларов! — Мансуров уже не владел собой.

—   Мало! — возвысил голос Грязнов. —

Сколько у вас стоят двадцать, нет, тридцать пленных русских солдат? Понял?

—   Понял! — выкрикнул Мансуров. — Только брата освободите. Я без отца его растил... Еще десять пленных хотите?

Грязнов понимал, что этот торг неуместен, что, каким бы ни был старший брат Мансуров, говорить с ним о выкупе нельзя, но остановиться не мог. В конце концов, это был не допрос, просто беседа. Без свидетелей.

—  И еще одно условие, — сказал он, — нефть свою погонишь по нашей трубе.

Пальцы у Вячеслава Ивановича дрожали. Он никак не мог усмирить дрожь, пока закуривал. Нервы ни к черту, подумал он. А в отпуск не допросишься.

—   А при чем тут нефть? — спросил Мансуров. — Какая труба? Это не я решаю, поймите. Это государство решает, Президент, правительство...

Ну зачем я, болван, ляпнул про трубу, обругал себя Грязнов. Наслушался, начитался, насмотрелся по телику... Будто судьба России решается этой трубой.

А Мансуров воспрял.

—   Теперь другое, — сказал он. — Как мне осуществить ваше требование, если я нахожусь здесь? Мне надо вернуться в Баку, там у меня связи. Деньги, люди, которые ждут моих распоряжений. Они не знают, что со мной случилось...

—   Вернуться пока не получится, но связь я вам обеспечу.

—    При чем тут связь? — прижал руки к груди Мансуров. — Я не могу распоряжаться своими деньгами на расстоянии. Я все сделаю и тут же вернусь, не сомневайтесь — мой младший брат остается здесь, в ваших руках.

—   Он не в моих руках, — оборвал его Грязнов. — Он в руках правосудия. Он — не заложник. И при любом раскладе предстанет перед судом.

—   Эй, Вячеслав Иванович, дорогой. — Что-то вроде улыбки появилось на лице Мансурова. — Умный вы человек, но плохой политик. Все в руках Аллаха, а не в ваших или моих. Как говорят русские? Человек предполагает, а Бог располагает. Сегодня вы вершите мою судьбу, а завтра...

—   Уж не грозишь ли ты мне?

—   Аллах свидетель, какие угрозы? Не говорил я ничего подобного! Просто нет на свете ничего постоянного. И потом, почему вы перешли на «ты»? Я ведь задержанный, а не осужденный.

—   «Вы» надо заслужить!

Все-таки он сорвался, потерял лицо перед этой сволочью. И теперь что, откат по всем фронтам? Ну нет.

—    Значит, договорились, — сурово сказал Грязнов, стараясь не смотреть на Мансурова, вытиравшего обильный пот носовым платком. — Сорок пленных. Что и как — ваши трудности.

—    Может, кто-нибудь из ваших родственников имел несчастье попасть в плен к чеченцам? — осторожно спросил Мансуров. — Поэтому вы столь болезненно воспринимаете этот вопрос? Поймите меня правильно. Деньги — это все, что у меня есть. Благодаря им я еще что-то могу и смею себе что-то позволить...

—  Молодую жену, например, — хмыкнул Грязнов и подумал: опять меня заносит.

Мансуров запнулся, но быстро справился с собой и продолжал:

—   Я хотя бы ваших пленных могу выкупить. Что и делаю. А вот нищие их родители и нищее ваше государство не способны и на это. Ведь не я их туда посылал, верно? Они мне что, дети мои? Брат мой виноват. Пусть так. И заслужил самого серьезного наказания. Но разве я не предлагаю вам жизни за жизнь? Так за что вы меня порицаете? Ну отправите вы и меня в тюрьму за хулиганство... И какая от этого будет польза?

Его мучила одышка. Он обливался потом, массировал левую сторону груди.

Пожалуй, не притворяется, подумал Грязнов. Хоть спесь с него сбил. И то хлеб.

—   Что ж, продолжим наши торги,— сказал Грязнов. — Значит, заботу о выкупе пленных вы берете на себя? — спросил он.

—   Но для этого мне надо хотя бы выбраться отсюда, — ответил Рагим Мансуров. — Извините, сердце... Ваша шоковая терапия не для меня.

—  Могу предоставить вам возможность позвонить, — подумав, сказал Грязнов. — Но только по-русски, только в моем присутствии.

—   Поймите меня правильно, — вздохнул Мансуров. — Будет лучше, если они не будут знать, что я здесь, у вас. Мне и так придется отчитываться перед супругой, где я пропадал эти дни. Пригласите переводчика. Или запишите мой разговор на пленку. Но я по-прежнему настаиваю, чтобы освободили моего брата.

—  Боюсь, что уже поздно. Поезд ушел. Следственная машина набрала обороты. Сейчас вам надо думать о другом, как спасти брата от вышки. Если, не дай Бог, Коля Панкратов умрет...

— Что ж, пока не случилось ничего непоправимого, будем надеяться на лучшее, — вздохнул Мансуров.

4

Томилин ехал из аэропорта по направлению к центру Тюмени, искоса поглядывая в окошко автомобиля. Наверное, он правильно сделал, что попросил встретить его на «жигуле» позадрипаннее... Аркан сначала удивился, мол, «аудио прошла капиталку на «отлично», но Томилин настоял на своем. Береженого Бог бережет. Он будет пока разъезжать на «шестерках» и «Тавриях». Пока не разберется, что происходит вокруг.

Телохранитель Аркадий, он же Аркан, спокойно поглядывал на дорогу. Никто, кроме него, не знал об этом странном требовании хозяина. Пришлось идти к мужикам в гаражи и просить на денек какую-нибудь «одноразовую». Мол, родной «БМВ» что-то захандрил. Мужики удивились. Сколько спорили, с ним о преимуществах советского автомобилестроения перед западным (впрочем, уже и перед восточным — время идет...), но Аркан выигрывал спор, обгоняя всех на своей «бээмвешке» по любому бездорожью. И вдруг явился с поклоном. Это с его-то связями, с его-то возможностями попросить у любого из своих какой-нибудь «опель» или «тоёту»! Нет, подай ему на пару дней «одноразовую», как он презрительно называл наши автомашины.

И ведь так и не признался — зачем. Потому что сам не знал. Сам удивлялся капризу хозяина.

Но сейчас, кажется, что-то понял. Вид у хозяина был тот еще. Будто за ним гнались, но так и не догнали. Но он чего-то ждет, какой-то опасности из-за угла.

—   Что тут нового? — спросил Томилин Аркана после недолгого молчания.

—   А что может быть у нас нового? — пожал тот плечами. — Вы же только недавно нас покинули, всего-то неделя прошла. Или больше?

—   Больше месяца. Ну-ну, я слушаю.

—    Что касается супруги вашей... Он говорит: пока что ничего определенного. Ездила по подругам, по магазинам, никуда больше не заглядывала. Так что напрасно вы, по-моему, Олег Дмитриевич, дело, конечно, ваше...

—   Вот именно, — оборвал его Томилин. — Скажешь Чердынцеву, что изменим наш договор. Раньше платил ему по часам, теперь буду платить по результату. Тридцать долларов в час! И за что? За то, что ездит за ней по пятам? Даже если заметит что-нибудь, разве скажет? Невыгодно, сам понимаешь, такую халяву терять... Так и будет ездить за ней до самой пенсии — денежки идут.

—    Странный вы какой-то приехали, Олег Дмитриевич. Случилось что?

—    Это я приехал узнать, Аркаша, что случилось.

—    Налоги задавили, говорят, одни вычеты да штрафные. Я в это особо не вникаю, сами узнаете все... А насчет Елены Андреевны вы, по-моему, зря. Любит она вас, хоть и молодая совсем. И очень всем довольна. Все время спрашивала, не звонили ли вы. Чердынцев как сыскарь неопытный, конечно, но какая тут может быть работа по результату? Если нет ничего — значит, и результата быть не может. Лучше бы прекратить слежку.

Томилин промолчал. Действительно, что-то не то получается. Мало ли что ему померещилось или показалось... А если не изменяет? Если Гоша просто так трепанулся?

—   Скажи, пусть снимет наблюдение, — сказал он Аркану.

—   Скажите ему сами. Вы договаривались, вы и скажите.

—   Кто-нибудь знает, что я вернулся?

Машина юзом, скользя по отшлифованному

насту — шоссе не успевали очищать ото льда и снега, — едва не выехала на встречную полосу.

Аркадий бешено крутил руль — грамотно, не теряя головы, пока машина снова не стала управляемой.

—   Бывает и хуже. — Томилин поправил очки на переносице. И оглянулся вслед пронесшемуся мимо «КрАЗу».

—    Никто ничего не знает, — зло сказал Аркадий, сдунув каплю пота, повисшую на кончике носа. — С такими разговорами знаете, где можете оказаться?

—    Следи за дорогой! — жестко сказал Томилин.

—   Да машина... — все еще мучился с рулем Аркадий. — Что значит не своя. Лучше бы я вас на своей встретил.

—   Мне знать, что лучше, что хуже, — сказал Томилин. — Сейчас время послеобеденное, Лена как раз должна пойти по магазинам. Тебе не кажется, что мы могли бы и сами все увидеть?

Их взгляды встретились в зеркальце заднего обзора. Аркадий покачал головой.

—   Ох, любите вы...

—    Все доводить до конца, — закончил Томилин. — И заодно посмотреть, чем занимается в это время твой друг Чердынцев.

—   Да какой он мой? — возмутился Аркадий. — В одном отделении работали, я уходить собрался, он как раз в это время после армии устраивался. Артем как раз за Гошу на хозяйство сел, он и присмотрел Чердынцева.

—   Помолчи, Аркан, потом все обсудим.

—  Воля ваша... Говорят еще, забыл сказать, Кот в Тюмени нарисовался. Запах денег почуял. Мол, воры велели ему за нами присмотреть.

—    Не знаю я никаких, Артемов, Котов, воров и прочих... А что, большой транш пришел в Кредит-банк? Миллиардов под пятьсот?

—    Видите, даже вы слыхали. Говорят, Гоша там, в столице, для земляков расстарался.

—    Это пока что государственный заем, чтоб ты знал. Его отдавать надо будет, с процентами.

—    Отдадут! — уверенно сказал Аркадий. — У нас как в Поле чудес. Миллиард посади — триллион вырастет.

—   Представляю... Теперь начнется, — вздохнул Томилин. — Ну что еще говорят?

—   Да разное. Киллер будто из самой Москвы наведывался. Так его с ходу Артем вычислил. Пришел к нему в гостиницу, поговорили, то-се. Артем говорит: делать тебе здесь нечего, понял? И ты здесь никто. Ну вы знаете Артема... Он и Гоше отмочит, если потребуется. Словом, с чем этот киллер приехал, с тем и уехал. И еще сопровождение попросил. Артем ему сказал: вот Бог — вот порог.

—  Может, это сам Гоша прислал? — спросил Томилин.

—   С чего вы взяли?

—    Есть кое-какие соображения. Просто так московские киллеры на гастроли не выезжают. Пора бы знать. Он-то уехал, а кто вместо него приедет? Этого Артем вычислил, а вычислит ли другого? Ты, кстати, это Артему намекни.

—    Можно на вас сослаться? — спросил Аркадий.

—    Он тебе и так поверит. Еще что? Ну выкладывай давай, пока время есть.

—   Сыскарь тут из Москвы прилетел, не знаю, интересно вам это, или нет. Молодой, тихий, в очках.

—    Это по поводу Ивлева? — наморщил лоб Томилин.

—   Да. Ивлева и Бригаднова. Чепуха какая-то с ними, как вы думаете? Одного и другого располосовали от уха до уха.

—   Много в Тюмени чеченцев? — спросил Томилин.

—   Думаете, они?

—    Пусть милиция и прокуратура об этом думает. Есть они в городе или нет, вот о чем я спросил.

—   Вам-то чего бояться? — на миг обернулся к нему Аркадий. — Ходите под Гошей как под Богом.

—   И это говорит мой телохранитель, — улыбнулся Томилин, — который, чтобы оправдать свою зарплату, должен везде видеть одни заговоры.

Аркадий кивнул в знак согласия и тоже улыбнулся.

—   А ты меня только утешаешь, — продолжал Томилин. — Жена молодая — чиста и непорочна, слуги не воруют, управляющий трезвенник... Сверни-ка вон туда, она любит туда ходить.

Аркадий повернул в сторону проспекта Ленина.

—    Что я говорил? — встрепенулся Томилин. — Вон ее машина! Возле бистро, видишь?

Аркадий остановил машину.

—   Здесь постоим? — спросил он, не оборачиваясь.

—    Ну и где твой Чердынцев? — спросил Томилин.

Аркадий повернулся туда-сюда, поискал глазами Чердынцева и вздохнул.

—   Ну где он, где? — не отставал Томилин, испытывая нечто вроде охотничьего азарта.

—    Не нравится мне все это, — сказал Аркадий. — Кого выслеживаем, на кого охотимся, Олег Дмитриевич?

—   Помолчи! Вон она вышла с покупками. Ничего себе! Это называется — ни в чем себе не отказывать! Набрала товара, а? Зачем ей столько? С кем она это все разделит, как ты считаешь? И где твой Чердынцев, черт возьми!

—   Да вон он... Легок на помине. — Аркадий показал на красный «фиат», медленно двинувшийся вслед за «фольксвагеном», в который села жена Томилина.

—   Едем за ним? — спросил Аркадий. — Или за ней?

—  За ними, — ответил Томилин. — Ну ни на кого нельзя положиться. Ни на кого. Кстати, где остановился этот следователь из Москвы?

—   Вестимо где — в «Москве», — ответил Аркадий. — В двести седьмом номере.

—   Агентурные данные? — усмехнулся Томилин.

—   Ну, — кивнул Аркадий, следя за красным «фиатом», который следовал за белым, забрызганным грязью «фольксвагеном».

—   Кого-нибудь вызывал? — спросил Томилин.

Аркадий ничего не ответил, продолжая следовать за Чердынцевым.

—   И вот так каждый день он за ней ездит? — спросил Томилин.

—    Говорит, что каждый день. И всегда без всякого результата.

—   Там, где поворот направо, живет ее подруга Света... — сказал Томилин.

Красный свет светофора остановил движение. Все три машины остановились одна за другой, не выключая двигателей.

—   Может, назад повернем, пока не поздно? — спросил Аркадий. — Неудобно будет, Олег Дмитриевич...

Томилин поморщился.

—  Надо все доводить до конца, — сказал он. — А ты постарайся так, чтобы она нас не заметила.

—    Толян может заметить, — сказал Аркадий. — Я про Чердынцева говорю. У него глаз — алмаз. Все сечет.

—    Но он-то не ждет, что за ним будут следить? — сказал Томилин.

—   Как знать... — буркнул Аркадий.

Что я делаю, думал Томилин. Со стороны это выглядит полным идиотизмом... Ведь кто-кто, а Ленок меня не предаст, никогда не изменит... Сколько раз она клялась ему в этом, когда они встречались за этим поворотом, в квартире ее подруги. Стоп. Позвольте, господа хорошие, если эта Света тогда давала ключи и сейчас дает?

Для кого Лена накупила столько снеди? Для подруги? Та дежурит в детской поликлинике то по четным, то по нечетным дням... Так по четным или нечетным? Только спокойно! Каждый месяц это менялось... По четным месяцам — нечетные дни, потом наоборот. Сейчас — январь. Нечетный месяц. Дни, стало быть, четные... И сегодня как раз такой.

Он почувствовал в себе холодную пустоту.

—   Едем! — сказал срывающимся голосом, едва вспыхнул зеленый свет.

—   Куда? — обернулся Аркадий.

—   За ними, куда еще! — крикнул Томилин. — За ними, и не сворачивая. Вон там, на углу, притормози... Посмотрим.

Возле знакомого трехэтажного дома, который построен был еще до войны, остановился сначала грязно-белый «фольксваген», потом красный «фиат». Лена выбежала в расстегнутой песцовой шубке и, не оглядываясь, скрылась в единственном подъезде.

—   Что теперь? — спросил Аркадий. — Пойдете следом за ней? Хотите засветиться?

—    Не знаю... — неуверенно произнес Томилин, опять начиная сомневаться. И вдруг он увидел, как дверца красного «фиата» отворилась, и оттуда вылез Чердынцев. Огляделся, размял ноги и направился к тому самому подъезду, в котором только что исчезла Лена.

—   Он что, идиот? — спросил Томилин. — В замочную скважину собрался подсматривать?

Аркадий молчал. Ему было не по себе. На хозяина, вдруг засопевшего, заворочавшегося на заднем сиденье, он старался не смотреть.

Так они сидели минут десять.

—   Ну сука! — вдруг сказал Аркадий.

Томилин вздрогнул. И переполнился тревогой. Теперь как бы все зависело от Аркадия.

Аркадий медленно выбрался из машины, прихватив с собой монтировку, будто забыл, что в кармане у него пистолет. Томилин последовал за ним.

Они медленно подошли к подъезду, потом стали подниматься наверх.

—   У тебя с глушителем? — спросил негромко Томилин.

Аркадий кивнул.

Вот и знакомая дверь. Томилин приложил ухо к двери.

Потом оглянулся на своего телохранителя. Тот даже вздрогнул, увидев лицо хозяина.

Томилин страдал. Здесь, именно здесь он прятался с ней когда-то от прежней жены. Здесь нашел, как ему казалось, свое счастье. Он прижался затылком к двери, глядя, как Аркадий накручивает глушитель на ствол.

—    Это я виноват... — выдавил из себя Томилин. — Только я. Возможно, она ездила к подруге. Потом заметила, что он за ней наблюдает... И ей захотелось с ним познакомиться.

Он стукнул затылком дверь.

—    Потише, — шепнул Аркадий, подавая пистолет. — Соседи услышат. У него, кстати, тоже есть — «магнум». Поэтому лучше сразу, чтобы наверняка.

—  Лучше ты, — сказал Томилин. — Обоих... у меня руки дрожат.

—   Тогда ступайте вниз и ждите там. — И достал отмычку.

Томилин с удивлением смотрел на него.

—   Откуда... это?

—   Не мешайте, Олег Дмитриевич! Идите вниз.

Томилин покорно стал спускаться по лестнице. Выследил-таки! За что боролся, на то и напоролся! Так и надо тебе...

Он остановился на нижней площадке. Посмотрел наверх. Аркадий возился с замком.

Дверь наконец поддалась. Аркадий шагнул в теплый коридор, пропитанный запахами старого дома.

Половицы слегка скрипели, но в комнате вряд ли его слышали. Женщина изнемогала от своего счастья. Стонала, вскрикивала.

Мне бы такую смерть, подумал Аркадий.

Он приоткрыл дверь.

—   Толян, — позвал он негромко. — Повернись ко мне.

В него он выстрелил два раза, в нее — один.

Подошел поближе. Все в порядке. Чисто сработано.

Томилин ждал его в машине.

—  Ну что? — спросил он шепотом. — Никто не видел тебя?

—   Кто там увидит. Толян только и увидел. И сразу спекся.

—   А она?

—   Она ничего не видела. И не поняла.

—   Хочешь сказать, что она так ничего и не поняла? — вскинулся хозяин.

—  А что, я приговор должен был зачитать? — спросил Аркадий. — Много вы от меня хотите...

И стал выруливать со двора, оборачиваясь назад.

Повалил снег.

—   Ты такой спокойный, — сказал Томилин.

—   А чего мне волноваться? Это не моя жена.

—  Как хоть она умерла, — спросил через какое-то время Томилин. — Не очень страдала?

—   Молча, — ответил Аркадий. — Дай-то Бог вам, Олег Дмитриевич, такую смерть.

5

—   Ну что? — орал Гоша, мечась по гостиной своего дома. — Где он? Где сынуля? Он что — Рэмбо? Из Акапулько ушел, теперь в Тегеране сбежал!

—   Скорее уж Колобок... — подсказал Русый- старший.

—   Что, Костюха, происходит? — остановился перед ним Гоша.

Гоша выглядел растерянным. Не дождавшись ответа, схватил с антикварного столика початую бутылку французского коньяка и стал пить прямо из горла. Только после этого слегка успокоился.

—    И ты хотел еще с меня два «лимона» слупить? — сорвавшимся голосом сказал Гоша. — Как хоть это произошло? Ну там была наша пьянь, Серега и Андрюха, царство им небесное... Но тут — лучшие в мире бандиты! С документами, со всеми делами...

—   Кадуев говорит, будто какой-то американец всюду за ним следует. И все им срывает. Будто специально его приставили.

—    Кто? Какой американец? И ты веришь этому Кадуеву?

—    Но там в самом деле что-то непонятное, — сказал Русый-младший. — Они захватили самолет, и этот янки один их повязал. В Тегеране уже вошли в посольство, приняли у них документы, а он тут как тут — поднял хай, стрельбу, едва сбежали...

—   И все целы? — спросил Гоша.

—   В том-то и штука, ни единой царапины, — сказал Русый-старший.

—    В самолете он будто одному ребра поломал, другому руку, — добавил младший.

Гоша молча смотрел на них. Белки его глаз медленно розовели.

—   Вы что мне здесь сказки рассказываете? — негромко спросил он. — Какие такие ребра? Я вас про другое, кажется, спрашиваю...

—   Осечка, — вздохнул старший брат. — Сам не пойму... Да не смотри так! Что мы тебе, пацаны? Кого другого я пошлю в Тегеран? Своих? Да там их первый же мент остановит. Почему без бороды, почему морды рязанские? Уж какие есть! Откуда я знаю, ты пожадничал или кто другой их перекупил. Тот же американец. И устроили эту спектаклю...

—   Значит, это я пожадничал, да? — Гоша поморщился. — Ну а кто эти же два «лимона» потом с моего друга Джамиля слупил на святое дело, а? — спросил он, переходя на шепот. — Думали, не узнаю?

Он погрозил им пальцем. Братья молчали.

—  Вы-то Кадуеву небось и цента из двух «лимонов» не показали. Даже понюхать не дали. Так что молчите? Американец сам виноват? Или вы думали, что Джамиль мне ничего про это не скажет?

Братья переглянулись.

—   Был грех, — сказал старший. — Хотели сначала поделиться, потом решили, что ты орать будешь. Ты ж у нас праведник. Хотя делиться по справедливости надо бы. — Он снова переглянулся с братом.

—    Рассчитывали, что бандюги ваши дело сделают и все будет шито-крыто? А мне из-за вас Джамиль всю плешь проел.

Гоша закашлялся. Братья молчали, глядя в пол.

—   Ну и что вы теперь думаете? — спросил Гоша, отдышавшись.

—   Тебе все отдадим, — сказал младший.

—   Да не мне! — снова заорал Гоша. — Ему! С процентами! Учитесь, недоумки, как цивилизованно вести дела с такими, как он. Вам лишь бы хапнуть. А потом удивляемся, почему нас, русских, во всем мире за бандитов держат... Вы поняли меня?

Братья засопели и нехотя кивнули.

—   Запомните! — стучал кулаком по подлокотнику кресла Гоша. — Это нефть! Международный товар! Здесь надо ладить, надо делиться. А не можете, так и не суйтесь, не портите мне репутацию делового человека... — Он уже хрипел, хватаясь за сердце.

Братья по-прежнему молчали.

—   Хрен вы ему отдадите, — вдруг сказал Гоша. — Знаю я вас. Но тогда, братики, пеняйте на себя.

—    Ну вот, в самый раз. Спутник только-только появился на горизонте... Я, думаете, не говорил ему? У тебя, Джамиль, миллиарды! Ну что тебе парочка миллионов на нашу бедность? Один разговор — попросили бы, как человека. Другой разговор — взяли обманом. И кого? — Гоша воздел руки к потолку. — Искреннего друга России, сочувствующего реформам! Обмануть такого человека!

Телефон звонил не переставая. Гоша прервал свою тираду, взял аппарат и протянул его старшему:

—  Вот скажи ему сам. Принеси извинения. Скажи, что вернешь с процентами. При мне скажи. А процент пусть назначит он сам. Ты все понял?

Костюха взял трубку:

—   Джамиль... А кто? Тюмень?

И протянул трубку хозяину.

—   Ну что еще... — поморщился Гоша. — Что у вас там опять приключилось? Это кто? Ну здорово, Ганус, здорово. Как сам-то? Что? Когда? И кто? Какая еще прокуратура? Ах, сволочи... Она кому чем помешала? И Чердака тоже? А он там как оказался? Томилин? Он что, уже вернулся? Понял... Потом перезвонишь... — И швырнул трубку на пол. Схватился за голову, замычал, как от зубной боли.

—   Что случилось? — спросил старший.

—   Потом, Костюха, потом... — Он поднял на братьев глаза, полные слез. — Елену пришили. Вместе с Чердаком... Я ее своими руками своему корешу как законную жену преподнес...

—   Томилин? — спросил старший. — Ленку замочил?

—    Ну да... Кому я ее доверил, а? Вы же были на их свадьбе, помните? Она еще рыдала после церкви: Гоша, кому ты меня отдал? А я разводиться, сами знаете, не мог. Ну встречался с ней... Раз-два в неделю. Томила и заподозрил. Приставил к ней Чердака следить. Я узнал, говорю Чердаку: ты не за тем следи, понял? Следи, чтобы нас с ней не прихватили. А он, сука, пока я в столице ошивался, сам к ней под одеяло залез...

—   Она всегда на передок была слаба... — сказал Костюха и тут же осекся, встретившись с бешеным взглядом хозяина.

—   Ты при мне таких слов про нее не говори! — просипел хозяин. — Она тебе давала? Хоть раз?

—  Да нет. Я и не просил... — замотал головой Костюха.

—   Врешь! Набивался к ней, и не раз, — стукнул кулаком по подлокотнику хозяин. — Она мне говорила! Как ты лапы к ней тянул...

—   Да по пьяни чего не бывает, — заступился младший. — Я, бывало, тоже к ней — на автопилоте. Но она себя блюла. Обидно было, что Томиле досталась.

—   Что ж вы о покойнице ни одного хорошего слова? Зоя! — гаркнул Гоша через плечо. — А ну подойди, чего скажу... Да знаю, стоишь за дверью, подслушиваешь...

Зоя — в вечернем платье, с макияжем — ресницы стрелками, помедлив, вошла в гостиную.

—    Случилось что? Опять кого пришили?

—   А ты не слышала? — спросил хозяин.

—   Ты так орал... Я и подумала: опять кореш твой дуба дал.

—   Да не кореш... Ленка Томилина! Прямо в постели с Чердынцевым порешили.

—    Ты-то чего разволновался? — спросила она. — Что с другим мужиком пристрелили? Так у нее муж есть! Небось он и шлепнул.

—   Томила — никогда! — сказал Леха. — Интеллигент. Кого другого подослать — это он может. А сам — никогда.

—   А куда это ты вырядилась? — спросил хозяин, притягивая ее к себе.

—   Так сам же говорил, на прием в посольство... забыл уже?

—   Так еще рано. — Гоша снова взглянул на часы. — Еще почти пять часов до начала.

—    Больно ты из-за своей Ленки, смотрю, разволновался, про все забыл. Пусти! Прослезился даже.

Она отпрянула от него и вышла из гостиной. Гоша развел руками.

—  Вот и поговори с ней... Прямо одно к одному. Одно за другим.

—   Думаешь, Томила не замешан? — спросил старший брат, налив себе коньяка.

—   Возьмешься разузнать? — подался к нему хозяин.

—   Я не прокурор, — сказал Костюха. — Но разузнать можно.

Они молча, не чокаясь, выпили.

—   Полетишь в Тюмень? — спросил Гошу Леха. — Похороны-то когда?

—   Надо бы, — вздохнул Гоша. — Распустились в мое отсутствие, я смотрю... Но меня больше тревожит наш южный фланг, если честно.

—    Сынуля уже вернулся к папане под крыло, — сказал Костюха. — Охрана такая — не подступишься... Самое время переходить ко второму варианту, как считаешь?

—    Опять чеченцы твои? — поморщился Гоша. — Может, других найдешь? Эти уже засветились. А рот ему заткнуть не мешало бы... Еще журналистов там не собирали?

—   Я сказал Кадуеву... — произнес, помедлив, Костюха. — Только ты не ори, мол, они засвеченные и все такое. Они тем более теперь обозленные. Раньше без проколов, ни одной осечки, понимаешь? А тут две осечки подряд.

—   Три! — показал на пальцах Гоша. — В Акапулько и дважды в Тегеране.

—   Они же этого Алекпера выкрали и в Мексику отправили. Это же они сделали.

—   Нет, — мотнул головой Гоша. — Это я забыл. Я помню, что Серега и Андрюха прокололись, царство им небесное... А теперь с этой певичкой, или кто она, чеченцы справятся?

—   А других нет. И времени нет. И другого способа закрыть рот этому сынку нет, — сказал Костюха. — Так что сиди и не дергайся. Чеченцы по вопросу умыкания баб — дошлые, им палец в рот не клади.

—   Если этот американец опять не встрянет, — заметил Гоша.

—   Насчет американца много неясного, — сказал Леха. — Говорят, будто он русский. Вроде эмигрант. Шпарит на всех языках, владеет всеми приемами... Специально его готовили, что ли?

—    ЦРУ больше делать нечего, — усмехнулся Гоша. — Ладно. Остановимся на этом варианте. Денег хоть за это не требуют?

—  Нет. Говорят, вопрос чести. Сами, мол, горим желанием исправить свои промахи. Тут посерьезнее дела намечаются.

—  Мансуров? — быстро спросил Гоша. — Он же в Москве.

—    Ну... Денежный мешок. Все в рот ему смотрят. А в Москве сплоховал. На Петровке в СИЗО сидит. Стал права качать в своем посольстве, те милицию вызвали. Он и там стал выступать, а менты на принцип пошли...

—   Хорошо бы его подольше подержали, — сказал Гоша. — Это можно сделать?

—   С ним МУР сейчас занимается, — ответил Костюха, почесав в затылке. — Раз сидит, не выпускают под залог, стало быть, им тоже насолил.

—   Или еще ихнюю цену не знает, — добавил младший брат.

—   Ну вы, я вижу, сами все знаете, как и что... — заключил Гоша. — А мне что-то сейчас ничего в голову не идет...

Братья замолчали, изобразив на лицах сочувствие.

—   Ну, если Томила это сотворил! — угрожающе произнес Гоша.

—   Я вообще не понимаю, зачем ты его приблизил, — сказал Костюха. — Не наш ведь человек, издалека видно.

—   Черт его знает... — вздохнул Гоша. — Ну еще по одной — и разбежимся. Я вас зачем позвал? Поняли хоть?

—   Чего тут не понять, — ответил Костюха, наливая себе и брату. — Очную ставку хотел устроить с Джамилем... А мы и так с признанкой явились. Чего уж теперь его ждать? Может, он и вовсе не позвонит больше.

—   Он небось там в своем гареме кувыркается, а мы тут жди... — сказал Леха.

—    Надолго его там не хватит, — засмеялся Костюха. — Я раз с ним сидел в турецкой бане и разглядел его хозяйство. Там на раз поссать осталось, а не то что на гарем...

Они охотно посмеялись.

Их смех прервал телефонный звонок. Гоша схватил трубку.

—   Алексей Акентьевич! — Гоша даже привстал. — Да. Собираемся с женой... А что хоть за посольство, напомните. Ну да, грузинское. А нам они нужны, грузины эти? Понял. Да надо бы им тоже понять... А что у них — Поти, Сухуми? Нефтяного терминала нет... Может, вы на сей раз тоже придете? Ах, президиум Совета Министров... А то меня супруга запилили. Все ходим, говорит, по бывшим союзным... Ваша то же самое? Ну вот видите. В следующий раз хоть во французское, что ли, устроили бы. В качестве разрядки. А то осточертели, скажу вам, наши бывшие братья по Союзу. Мы сами нищие, а тут еще эти в рот заглядывают. Я позвоню вам, да... Значит, пока за горло не берем, так? Но предупредим. Я вас правильно понял?

Положив трубку, он крикнул:

—   Зойка! Сегодня к грузинам идем! Надень чего получше и соусом там не заляпай...

—   А что, шашлыки там подают? — спросил Леха.

—   Хуже, — сказал Гоша важно. — Сациви с лобио. Аппетитно, сволочи, готовят! Повара из «Арагви» вызывают. Сначала все только сухое пьют, да бутербродиками закусывают. А потом как налетят... Только хруст стоит. Особенно коньячок у них — «Тбилисо» называется. Это вам не французский, даже не армянский... Выпьешь и думаешь: а на хрена мне вся эта политика с экономикой!

—   Наверное, специально такой завозят, — вздохнул Костюха. — Вот бы посидеть там вечерок.'

—   Какие твои годы... — успокоил его Гоша. — Еще сходим, покажем тебе, как пить надо национальные напитки. Ну где этот Джамиль? Опять спутник уйдет.

—  А чего бы им Луну не использовать? — спросил Леха. — Висит над землей целую ночь без всякой пользы.

—   Это ты меня спрашиваешь? — поднял брови Гоша. — С этим к американцам обращайся. Это ж какие деньги надо вложить!

Снова раздался звонок по спутниковому телефону.

—   Ну если это опять не он!.. — угрожающе произнес Гоша, поднимаясь.

6

Володя Фрязин никак не мог привыкнуть к смене часовых поясов. Днем спал на ходу, ночью таращил глаза в темноту, стараясь не злоупотреблять снотворным.

И тем не менее приходилось мотаться в Тюмень и обратно в Москву, пытаясь свести воедино собранные улики по убийству двух тюменских нефтяных «генералов».

Там и там их лишили жизни опасной бритвой — в этом были единодушны эксперты-криминалисты. Опытная, безжалостная и твердая рука. По-видимому, нападавший обладал незаурядной силой.

Бригадное, сам бывший борец, оказался с поврежденными шейными позвонками — с такой силой ему запрокинули назад голову.

Володя отсыпался в самолетах, на аэровокзалах в ожидании маршрутных автобусов, поскольку на такси ему денег родное ведомство не выделяло.

—    Здоровый малый, — говорил он Грязнову. — Мог бы просто свернуть шею с такой силищей. И бритва не нужна.

—   Тоже, поди, бывший борец, — сказал Грязнов. — Причем классик, в тяжелом весе. Таких полно, кстати сказать, на все том же благословенном Кавказе. Я говорю про бывших... Знаешь, такие разъевшиеся, после того как бросили тренировки, махнули рукой на свою форму... Но силу отнюдь не утратили.

—    Что ж, это неплохая зацепка, — сказал Володя, по-прежнему борясь со сном. — А почему вы уверены, что классик?

—    В детстве я увлекался борьбой какое-то время. Ходил на соревнования. Там борьба в партере — обязательный элемент. С такой силищей гнут друг другу шеи... Только хруст стоит.

—    Итак, с одной стороны — бывший борец, с другой стороны — что-то ритуальное в способе убийства жертвы, — сказал Володя, старательно разлепляя глаза. — Кавказ всегда славился своими борцами. В этом что-то есть, по крайней мере какая-то вероятность...

—   Хотя и не факт, — хмуро заметил Грязнов. — Но стоит здесь покопать. У тебя все?

Володя кивнул, и было видно, каких усилий ему это стоило.

—  Иди отоспись, — ворчливо сказал Грязнов. — А я еще обо всем этом подумаю.

—    Один маленький момент, — сказал Володя. — Мне вот какая идея пришла...

—   Ну давай, — устало сказал Грязнов.

—    Вот смотрите... — Володя стал что-то чертить на листке бумаги.

—   Просто Илья Ефимович Репин, — улыбнулся Грязнов.

—  Вот погибший Ивлев. — Володя нарисовал квадратик.

—  Похоже, — кивнул Грязнов.

—   А это его зам... — Володя нарисовал еще квадратик. — А это ранее погибший Абросимов, генеральный директор «Сургутнефтепрома».

—   Тоже горло перерезали? — спросил Грязнов.

—    Этим занималась региональная прокуратура, — ответил Володя. — Не в Москве... И что их всех объединяет?

—   Вот именно — что? — нетерпеливо сказал Грязнов, взглянув на часы.

—    Они же все должны нефть куда-то качать, правильно? — Володя провел несколько линий от каждого квадратика и в том месте, где они сошлись, написал «Транснефть». — Я спросил себя: что у них общего, кроме скоропостижной кончины? И ответил: «Транснефть», государственная корпорация, своего рода монополия, которая вроде бы должна их обслуживать.

—  Ну мало ли, — протянул Грязнов. — А банки, а страховые компании?

—   Возьмем банки, — согласился Володя. —

Их несколько... Пусть это будут кружочки. Кто владеет в них уставным капиталом либо контрольным пакетом акций? Я проверял на компьютере в прокуратуре Тюмени. — Он быстро провел несколько линий от кружочков ко все той же «Транснефти».

—  Допустим, — пожал плечами Грязнов. — Вовсе не факт, но допустим.

—   И последнее, — сказал Володя. — Прокуратура. — И нарисовал большой треугольник. — Вот куда сошлись поданные ими иски на все ту же «Транснефть». Только за последний год...

—   А это что? — спросил Грязнов, когда Володя стал пририсовывать какие-то цифирки к линиям от фирм к прокуратуре.

—   Время передачи материалов различных проверок, ревизий и время гибели «генералов», — сказал Фрязин. — Правда, есть одно исключение. «Регионнефтегаз» во главе с Олегом Томил иным. Кстати, как и убитые Ивлев и Бригадное, он земляк господина Козлачевского, фактического управителя «Транснефти». Этот Томилин жив. Но я не поленился и пошарил в файлах Генпрокуратуры. Так вот недавно Томилин отозвал свой материал о злоупотреблениях.

—   И потому остался жив? — нахмурясь, спросил Грязнов.

—    Возможно, — уклончиво ответил Фрязин. — Но зато погибла совсем недавно, когда я там еще был, его супруга... Ее и ее любовника зверски застрелили.

—   Застали вдвоем? — спросил Грязнов. — А убили до того, как он отозвал материал о злоупотреблениях или после?

—  Неужели в этом должна быть какая-то связь?

—   Все может быть, — задумчиво произнес Грязнов. — Что-то у тебя не ясно с этой дамой. А в остальном — интересно.

—   Я узнал от тамошних детективов, что сам господин Козлачевский собрался лететь на похороны сегодня ночью на специально зафрахтованном самолете... Вот бы и мне туда, Вячеслав Иванович.

—   На этом же самолете? — спросил Грязнов. — С его командой? Знаешь, все это пока из области фантазий... Хотя картинка мне нравится своей простотой. Главное, центр тяжести обозначился. Что-то я слыхал про этого... Козловского.

—   Козлачевского, — поправил Володя.

—   Пока особой разницы не вижу, — сказал Грязнов. — Вот когда возбудим против него дело, тогда и буду заучивать его фамилию. А насчет полета в одном самолете — не знаю... Засветишься раньше времени. И будут ли там места? Ты ведь отоспаться собирался...

Володя потер кулаками покрасневшие глаза и улыбнулся.

—  Не понимаю, чему ты радуешься, — сказал Грязнов. — Опять будешь мотаться из одних часовых поясов в другие. Мне Борисыч знаешь что завещал? Чтобы я приглядывал за тобой. Мол, чуть что — вернусь и заберу его.

—   Я к нему не хочу, — ответил Володя. — Он прекрасный человек, но в конторе его душно.

—   Вот-вот, а я про что? — обрадовался Грязнов. — Мы всегда тут, как на семи ветрах. Текучка кадров, но зато не закисаем, не погрязаем... Сам в самолет сядешь, в смысле напросишься, или пособить? Какую-нибудь бумаженцию организовать?

—   Хорошо бы бумаженцию, — кивнул Володя. — Мол, командируется сотрудник Московского управления внутренних дел такой-то. Чего прятаться?

—   Не прятаться, а светиться, — поправил Грязнов. — Пойди к ребятам, они знают, как такие бумажки делают. И ничего не бери с собой лишнего, никакой аппаратуры, никаких записей и подобных картинок... Все, надоел уже, иди.

И вялым движением руки указал на дверь. Когда она закрылась, Грязнов встал и прошелся по комнате. Предстоял разговор с Меркуловым. О законности задержания гражданина суверенной и дружественной страны.

Самому, что ли, позвонить? Чего дожидаться милости от прокуратуры? Взять ее — наша задача!

И, полный решимости, он набрал номер.

Костя был на месте.

—   Ты уже освободился? — спросил Грязнов.

—    В общем-то да... Ты про этого, про Мансурова и его брата?

—    Костя, послушай меня. Ведь что получается: мы применяем закон неукоснительно, а в Чечне черт знает что творится: наших ребят в рабстве держат, продают, обменивают, а мы сопим и бездействуем. Ты согласен со мной?

—    С тобой попробуй не согласиться... — вздохнул Меркулов. — Думаешь, я не понимаю?

—    Погоди, не перебивай. Когда ко мне в руки работорговец попадает, я, значит, должен подойти к нему с правами человека наперевес, так, что ли?

—   Мы это с тобой уже обсуждали, — сказал

Меркулов устало. — У тебя против него доказательства есть? Хоть какие-нибудь?

—   Да какие доказательства, если он сам мне предлагал деньги за свое освобождение! — вскипел Грязнов. — Ну было это один на один. Однако если следовать букве, а не духу закона, то пацаны наши так там и останутся, понимаешь?

— Неужели тебе надо объяснять, что закон не состоит из двух частей — духа и буквы? Он един! Газетные дискуссии, что дух иногда может подменить собой букву, давно кончились.

—  Этот ликбез мне ни к чему. — Грязнов не мог успокоиться.

—    Ты лучше скажи, что делать, если генеральному звонят то из Баку, то из посольства, то из «Белого дома». И все спрашивают: как можно держать в СИЗО такого человека, как Рагим Мансуров? С ним, мол, согласован и уже готов к подписанию пакет соглашений... Меня теребят, а у тебя, Слава, ни единого доказательства. И выглядит все это как элементарный произвол.

—   Я сказал, что его брату грозит вышка, если Панкратов не выживет.

—   Не о брате сейчас речь, — перебил его Меркулов, — а о самом Рагиме Мансурове. Из посольства отозвали заявление о его хулиганском поведении. Потерпевший тоже отказывается подтвердить свои прежние показания, изобличающие Рагима Мансурова. Так что надо, не затягивая, освобождать его.

Грязнов положил трубку. Поговорили... Чего доброго, и младшего подонка освободят. Рагим Мансуров сейчас развернется на свободе.

Он представил, как усмехнется этот младший Мансуров, когда его передадут азербайджанской стороне... Ну что? Чья взяла? — спросит этот насильник. Тут уж и духу, и букве, и самому закону каюк.

Но старшего Мансурова освобождать надо. Туг уже все формальности соблюдены.

И все же он медлил. Пару раз рука тянулась к телефонной трубке, потом снова опускалась на стол. Конечно, не он распоряжается свободой или несвободой господина Мансурова — для этого существуют следователи прокуратуры, но все в курсе развязанной им борьбы. Все ждут, что предпримет он, Вячеслав Грязнов, гроза всякой нечисти.

Надо позвонить Борисычу, сказал он себе. Турецкий — человек мудрый. Зря, что ли, позвали его бороться с мировым терроризмом? Вот так всегда: не можем решить свои проблемы — беремся решать мировые.

Вячеслав Иванович набрал номер в Баку.

Наверное, торчит в гостинице, боится нос высунуть. Как бы друзья Мансурова не взяли его в заложники. Хотя при нем Витя Солонин. Этот сам кого хошь возьмет...

Турецкий сразу откликнулся.

—   В общем, деваться мне некуда, Борисыч, — начал Грязнов. — Придется отпускать Мансурова. А там, возможно, и его братцу дадут условно или передадут азербайджанской стороне.

—    А я тебе что говорил? Помнишь наш разговор? — спросил Турецкий.

—   Такое не забудешь... — вздохнул Грязнов. — Ты был прав. Только что теперь делать? Голова почти не работает. Проблема на проблеме. А тут еще — выпить есть что, а не с кем.

—     Сочувствую, — отозвался Турецкий весело. — Ну, выкладывай свои беды.

Они говорили недолго. Грязнова потрясло, что друг его почти слово в слово повторил доводы Меркулова. Если коротко, то закон есть закон и выше его не прыгнешь.

—    Ты заработался, — сказал Турецкий, — неужто так уж совсем не с кем выпить?

' — Не хочешь ты меня понять, Саша. — Грязнов скрипнул зубами. — Выпустят этого монстра, и завтра он уже будет в Баку. И тогда ищи-свищи ветра в поле. А про наших пленных ребят придется забыть. Вот что меня гложет.

Через полчаса, успокоившись, Грязнов позвонил в ДПЗ.

—     Пал Антоныч, не выпустил еще Мансурова? Уже на старте стоит? Ну ладно, пусть идет по холодку. Но скажи ему, что не как арестованный или задержанный, а как свободный гражданин он может зайти ко мне. Попрощаться, скажи. Для его же пользы. Так и скажи. Думаю, придет. Для собственной пользы отчего не прийти?

Мансуров появился в его кабинете, небритый и осунувшийся, уже минут через двадцать.

—   Ну что, есть претензии к следственным властям? — спросил Грязнов, глядя на визитера. — Да вы садитесь.

—    Нет, претензий никаких, — помотал головой Мансуров.

—    И со своими в посольстве поладили, надо полагать? С этим, как его, Самедом Аслановичем. Интеллигентный молодой человек, таких теперь редко встретишь. Приятное производит впечатление.

Мансуров молчал, глядя поверх головы Грязнова.

—   Дело против вас будет прекращено. Но что касается вашего брата, то все остается по-прежнему. Состояние Панкратова тяжелое, если он не выживет, вашему брату грозит самое худшее...

—    Вы об этом уже говорили. — Мансуров помолчал и добавил: — Я думал, что вы хороший человек, Вячеслав Иванович...

—  Разочаровались?

—   Ваши условия? — Губы Мансурова дрогнули.

—   Вы их слышали.

—   Пленные? Сорок человек?

—   Сделайте мне такое личное одолжение, — сказал Грязнов, глядя прямо в глаза Мансурову.

—    Но вы же понимаете, что это невозможно. Пленные находятся по деревням, их прячут, используя как работников...

—    Но если пройдет слух, что появился дядя с тугой мошной, который платит хорошие деньги... Мне ли вас учить, господин Мансуров?

—    Это очень большие деньги. — Лицо Мансурова потемнело. — Просто не знаю. Придется брать кредит.

—   Я вас очень прошу, — наседал Грязнов. — Коля Панкратов очень плох... Молитесь вашему Аллаху, чтобы он остался жив.

—    Но я уже дал кое-какие обязательства вашим деловым и правительственным кругам. Это миллионные расходы.

—    А я прошу о личном одолжении. — Грязнов даже ему нежно улыбнулся.

—    Извините, Вячеслав Иванович, у меня есть пес пит-бультерьер... Вы чем-то сейчас его напоминаете.

—    Уж лучше бы волкодава, — согнал улыбку с лица Грязнов. — А чего это ваш пес на меня похож? Хорошая собака должна быть похожа на своего хозяина.

Какое-то время они оба молчали.

—   Наш разговор останется между нами? — спросил Мансуров. — Какие вам нужны гарантии?

—   А меня о гарантиях вы не спрашиваете? — усмехнулся Грязнов.

—   Вам я почему-то верю, — сказал Мансуров.

7

Солонин подъехал к бельгийскому посольству, когда на часах уже было начало второго ночи. Благодаря инфракрасным очкам, которые он надел еще в автомобиле, Солонин быстро сориентировался. Перелез через высокий бетонный забор с помощью тонкого троса. Когда был на гребне забора, огляделся. Улица была пустынна, охранники в будке возле въездных ворот курили, и огоньки их сигарет мерцали голубоватыми точками.

Первым делом надо на время вывести из строя электронную сигнализацию.

Солонин включил миниатюрный генератор дециметрового диапазона. Сейчас у них на экране перловая каша... Сирены садняще ревут, там жмут на кнопки и хватаются за тумблеры, щелкая и переключая... Но вот все прояснилось. Все — чисто. И на территории, и вокруг особняка.

Он недаром мерз в своей машине столько времени. Выследил, как госпожа Мансурова вышла из своего дома, а вот как добралась до посольства, не видел, но представлял себе.

Великая штука этот прибор ночного видения! Чувствуешь себя зрячим в стране слепых либо невидимкой в людской толпе.

Правда, госпожу Фирюзу он толком не рассмотрел. Тогда на приеме, краем глаза заметил, что она довольно изящна, но не от природы, а скорее от усиленных занятий аэробикой, от которой эти богатые бездельницы тащатся, как прежние скучающие барышни тащились от танцев на балах.

Цепляясь за выступы на стене особняка, прижимаясь к стене всякий раз, когда тусклый зрачок телекамеры бездумно смотрел в его сторону, Солонин забрался наконец на крышу, потом через слуховое окно на чердак. Здесь пахло, как пахнет на всех чердаках мира, начиная от хрущоб и кончая посольскими особняками, — запустением и пылью. Здесь было очень тепло, почти жарко, так что пришлось ему расстегнуть куртку. Он отмерил, согнувшись, чтобы не удариться головой о скат крыши, девять метров.

Атташе, или кто там он по чину, живет где-то здесь...

Виктор быстро собрал миниатюрную дрель, предварительно подключив ее провода к кабелю. Чуть-чуть поискрило, когда закрепил на обнажившихся проводах «крокодилы», и дрель тоненько завизжала.

Это был ответственный момент. Не дай Бог, если на спящих, если только они спали, посыплется штукатурка. Обороты у дрели сумасшедшие, но все равно даже пылинка не должна просочиться.

Наконец тончайшее сверло провалилось в пустоту, он быстро его втащил и замер. Кажется, не заметили. Он вставил в отверстие припасенную оптическую нить из стекловолокна. Такую штуку обычно вставляют в кишечник больному при операции.

Вот они, голубчики. Самому смотреть — незачем да и противно. Присоединил портативную видеокамеру. И решил передохнуть.

Закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать.

Впервые он увидел госпожу Мансурову обнаженной и почему-то при этом вспомнил о госпоже Амировой. О ее многообещающей улыбке.

Он привез ей ее возлюбленного из Тегерана. Их почти официальная связь наверняка возобновилась, обновленная и потому еще более страстная, но этот ее взгляд почему-то не уходил из памяти.

Он не решался даже назвать себе то, что испытывал к ней... Вот у кого природная грация, женственность и обаяние, несмотря на возраст и отсутствие занятий шейпингом и бодибилдингом.

Он, Солонин, был поклонником античной красоты. Рубенсовские телеса его не влекли, как и спортивная худоба.

И никогда не помышлял о том, чтобы подсматривать либо готовить компромат на кого- то... Однако пришлось.

Представил себе на секунду, что кто-то вот так же снимал бы на пленку его с госпожой Амировой. Он даже протянул руку, чтобы отключить камеру. Но остановился.

Говорят, господин Мансуров имеет связи где- то в Чечне. И может освободить русских пленных благодаря своим деньгам и знакомствам.

Александр Борисович тоже такой вот компромат не одобряет, но понимает, что это от безвыходности. Сказал недавно: представь, мы сидим здесь, а наш паренек откуда-нибудь с Вологодчины сидит в яме и получает корм, который сбросят сверху эти его хозяева. А держава по имени Россия, со всеми ее межконтинентальными ракетами, атомными подлодками и спутниками-шпионами, унижаясь, просит этого хозяина-бандита, чтобы он пожалел парнишку, отпустил его во славу Аллаха...

—    Мне легче пойти самому туда и освободить этого пацана, — сказал тогда Солонин, — чем заниматься всей этой клубничкой и собирать компромат на подонка...

—   Я тебя понимаю, — сказал Александр Борисович. — Но нет другого выхода, Витя. Я тоже лучше бы сам пошел выручать наших ребят. Но как это сделаешь? В этих горах всякий чужак на виду, у всех вызывает подозрение. Ну освободишь одного, ну двух, трех... И тебя в конце концов окружат, расстреляют с этими ребятами вместе. И твое умение там окажется столь же ненужным, как не нужны там все наши атомные подлодки и другие достижения военной техники. Вот чего не учли наши бездарные стратеги, когда пошли на них войной. Вот почему нам теперь порой приходится собирать этот компромат, чтобы обратить его во благо. Чтобы спасти молодые жизни — потерпим, побудем немного в шкуре мерзких циников.

Турецкий прав, хотя трудно с ним согласиться. Особенно когда камера снимает, ты сидишь на чердаке, а внизу — запретная, греховная любовь. Даже если не любовь, а просто блуд — все равно твоя роль не из лучших.

Он продолжал сидеть, зажмурив глаза, заткнув уши руками, чтоб ничего не видеть и не слышать, и потому не сразу заметил, что на чердаке появились люди.

Пришедшие, похоже, что-то искали. Солонин услышал скрипы и шорохи, когда они были уже совсем рядом.

— Вот здесь, — сказал один из них. — Здесь находится этот люк...

Затаив дыхание, Виктор следил за происходящим. И это продолжалось минут пять, прежде чем он понял, зачем они пришли...

Эти люди явно были не из посольства. Интересовал их тот же объект — госпожа Фирюза.

Видимо, им тоже был нужен компромат, чтобы шантажировать ее, пока, правда, непонятно, с какой целью. По-видимому, они неплохо знали, что и как здесь устроено. Нашли люк, который искали, приоткрыли его и стали снимать с помощью фотоаппарата все происходящее внизу.

Солонину стало не по себе. Чем он лучше их? Экипирован лучше, подготовлен тоже, аппаратура у него самая современная, да и цель — наверняка куда выше. А в остальном ничем не отличается.

Наверное, они тоже хорошо подготовились к этой акции. Следили за ней. Кто еще в городе знает о связи жены известного нефтепромышленника с бельгийским дипломатом?

Если это стало секретом полишинеля, можно ожидать, что появятся еще желающие, готовые ее скомпрометировать. И труды Солонина не будут стоить и гроша. И те, ради которых он пошел на это сомнительное дело, останутся в рабстве.

Что-то надо было делать. Никакой конкуренции не допустим, сказал себе Солонин и осторожно, оставив камеру работать дальше, отполз со своего места в сторону пришельцев.

Подобравшись к ним сзади, он натянул на себя маску — так будет страшнее... Но не вспугнуть бы их. А то поднимут крик, переполошат тех, кто внизу.

Итак, их всего двое. Через прибор ночного видения он различил их молодые, безусые лица. Надо решительно и аккуратно действовать.

Он сунул им обоим стволы двух пистолетов под ребра.

—   Только тихо, — сказал на фарси. — Осторожно поднялись и, не привлекая к себе внимания, пошли, — закончил он по-русски. И ногой отшвырнул подальше их карманный фонарик.

В зеленоватом полумраке прибора был виден смертельный ужас на их лицах. Выражение такое, будто перед ними предстало привидение.

А так и есть. Под привидение в таких ситуациях работать лучше всего. Тем более что призрак, приходящий в этот особняк по ночам, хорошо вооружен и прекрасно говорит на двух понятных им языках.

Он поставил их к стене, метрах в пяти от места, где они были застигнуты врасплох.

Они смотрели прямо на него. Наверное, особенно жуткими им казались очки — огромные, как глаза у пришельца.

—     Кто вы? Кто вас прислал? — спросил Солонин на русском, который на них, как ему показалось, действовал особенно подавляюще. — Ну?

И еще сильнее прижал, буквально вдавил стволы в их податливые животы. В кромешной тьме голос его звучал глухо и грозно.

—   Хозяин приказал... — всхлипнул один из них. — Велел за ней наблюдать. Мы подумали, что он решил с ней разводиться.

—    Обещал нам заплатить хорошо, — всхлипнул второй. — Велел сделать к его возвращению из Москвы. Сегодня звонил, спрашивал. Она часто сюда приезжала, а мы все никак не могли...

Они свободно говорили по-русски.

—    И давно он ее подозревает? Да опустите руки. Давно, спрашиваю, выслеживает?

—   Не знаем, — вздохнул один из них.

—   Почему он вам это поручил? — спросил Солонин.

—   Мы агентство открыли. Сыскное. Выслеживаем дамочек, которые изменяют мужьям. Или наоборот. Ему нас рекомендовали.

—   Хорошо заплатил? — спросил Солонин, опустив пистолеты.

—   Да... А вы нас отпустите? — Голос спросившего прозвучал жалобно.

—   Оружие, — сказал Солонин. — Живо выкладывайте все, что в карманах. И без шуток. Я вас вижу — вы меня не видите!

Они вытащили и протянули в темноте что-то вроде старого дамского «бульдога» и выкидного ножа.

Он не решился взять. И подался в сторону на случай, если кому-то из них захочется выстрелить или ударить в темноте... Но это была излишняя предосторожность. Особой угрозы они не представляли. Тем более что друг друга они не видели. И это снижало их способность к отпору.

—  Как вы сюда попали? — спросил Солонин. — Тут сигнализация, охрана.

—   Есть старый подземный ход, — сказал тот, что стоял слева. — О нем тут не знают. Он идет сюда издалека, от древней крепости.

Солонин смолк, раздумывая. Кто он для них? Вопросов они не задают, не решаются. Возможно, они полагают, что он служит здесь, в посольстве.

—   Ну что мне теперь с вами делать? — спросил Солонин.

—   Отпустите нас, — попросил тот, что стоял справа. Его товарищ вздохом поддержал просьбу.

—    Почему я должен вас отпускать?

—   Мы больше сюда не вернемся. Обещаем.

Солонин подумал о том, что не худо бы самому воспользоваться этим древним лазом, чтобы уйти отсюда. Но кто знает, не будут ли они поджидать его там, у этой древней крепости, когда он начнет выбираться.

Итак, все остается как есть.

—   Выметайтесь! — сказал Солонин.

—  А фотоаппарат? — спросили они в один голос.

Эти юные сыщики, наверное, все свои сбережения отдали за этот аппарат. А тут еще придется возвращать деньги этому мужу, господину Мансурову...

—   Скажите спасибо... — начал Солонин и вдруг получил удар по ногам, отчего отпрянул назад, стараясь устоять.

Значит, разглядели его в темноте? Кинулись от отчаяния, поскольку терять уже нечего? А он потерял бдительность, полагая, что к этой тьме египетской глазам невозможно привыкнуть...

Он настиг их у слухового окна, через которое они, по-видимому, сюда забрались и теперь решили удрать, прихватив свой аппарат. Идиоты. Они же привлекут внимание охраны к себе и к нему! Но не объяснять же им, кто он такой.

Он свалил их и скрутил так быстро, что они даже не поняли, что он по-прежнему один, без сообщников.

—   Черт с вами, забирайте свой аппарат, — сказал он шепотом. — Только без шума.

—   А вы кто? Вы здесь работаете?

—   В настоящий момент — да, — ответил Солонин.

—   Вы русский?

—   А почему ты спрашиваешь?

—   Я сам русский... — сказал парень со вздохом, как если бы сделал трудное признание.

Солонин какое-то время смотрел им вслед. Пацаны. Тоже, можно сказать, попавшие в плен к своим.

8

Володя Фрязин прибыл на Чкаловский аэродром за полчаса до взлета «Ил-76» на Тюмень. Рейс был чартерный.

Несколько человек разглядывали командировочное удостоверение, прикрывая его от порывов ветра.

— Гоша, тут мент просится лететь с нами! — Крикнул один из них с бритым затылком, прикрытым широким воротом дубленки.

—  Мент? — спросил кто-то из раскрытого китового брюха лайнера. — Да пошел он...

—   Не, погоди, дай посмотреть, — возразил другой. — Какой еще мент?

И крупный мужик вылез наружу.

—   По какому делу? — спросил он.

—  Командировка, — ответил Володя. — Срочная. Там у вас убийства сплошные, завязанные с Москвой. О подробностях — не имею права.

—   Ну раз не имеешь права, тогда лезь, места хватит, — раздался чей-то негромкий густой голос сверху.

—   И побыстрее, стужу не нагоняй... — сказал еще кто-то недовольным тоном. — Ну ты, Гоша, как не родной! Мента в попутчики... Мало натерпелся?

—   Костюха! — произнес тот же густой голос. — Ты же сибиряк! Или все теперь, в Москве прижился? Холодно ему, слышь...

Володя влез в нутро огромного, как вагон, салона. За ним подъемники стали закрывать задний люк.

Народ в салоне собрался крупный, дородный, все в мехах, больше в шубах, чем в дубленках, и Володя в своем куцем драповом пальто ничего, кроме жалости, вызвать не мог.

—   Что ж ты, мент, взяток не берешь? — спросил все тот же, затыкавший всем рот, судя по всему хозяин. Бугор.

Володя пожал плечами.

—  И шапка у тебя... — помотал головой Гоша. — Даже неловко на тебя смотреть.

У самого Гоши шапка была песцовая, огромная, пушистая. И Володе стало стыдно за свою, облезлую.

—   Да, нехорошо как-то, — сказал Гоша. — Вроде взяли в одну компанию, летим, стало быть, все вместе... Небось знаешь, зачем летим, а? В оперативке сказано, поди?

Володя пожал плечами.

—   На вот, — сорвал с головы свою песцовую Гоша. — Носи! А эту выброси...

—   Ну что вы, — попытался сопротивляться Володя, но его шапку уже сорвали с головы, и она пошла по рукам, туда, где задвигался уже огромный грузовой люк.

—   Бросай! — азартно крикнул Гоша. — Да не боись... У меня таких еще три! А вот пока летим, подумаем, что на тебя надеть. Пальтишко у тебя тоже, знаешь, не фонтан... Да не смотри на это как на взятку! Будь проще! Ну не могу я сидеть в одной компашке с человеком, можно сказать соотечественником, когда он в таком прикиде. Нет, в натуре. Смотри на это как на благотворительность. Тебя как звать?

—  Лучше документы у него проверь, — сказал Костюха.

—    Надо будет, сам покажет, — гаркнул Гоша через плечо. — Может, задание у него секретное? Я правильно говорю? Или тайна следствия? Нельзя, стало быть, невозможно... А я вот, может слыхал, — Гоша. А это все мои кореша. И летим мы на пуск участка нефтепровода, а также на похороны преждевременно ушедшей от меня моей бывшей возлюбленной Елены Томил иной, супруги отсутствующего здесь Олежки Томилина, которому я лично доверил ее по дурости и широте душевной... Еще вопросы будут?

—   Я ни о чем не спрашивал, — сказал Володя.

—    Значит, присоединяйся. Да не обидим мы тебя, в натуре! И мешать не будем. Еще поможем, если хорошо попросишь, верно я говорю?

—    Ну... — кто с насмешкой, кто с ухмылкой, вразнобой ответили кореша.

—   Меня зовут Володя, — сказал Фрязин.

—    Ну как, за знакомство? — спросил Гоша, откупоривая бутылку. — Ты только пойми меня правильно, Вовик! — Он разливал в подставленные стаканы. — Душа у меня горит. Как подумаю... Ленки больше нет! Ведь кому доверил, а? Чего скалитесь? Вишь, смешно им, поминки предвкушают за мой счет. А я так не могу. Вот как вспомню ее — и не могу... Выпей со мной, а? А то они надоели мне — все!

—    И мы присоединимся, — ощерился Костю- ха, обозначив щербатый рот.

—   Вот этот, кто больше других выступает, ведь верно говорит, — сказал Гоша. — Выпить по любому поводу у него с братухой — не заржавеет. Но вот с душевной тонкостью помолчать, посочувствовать, чтоб понять чужую тоску, вспомнить из Есенина... — этого у них не наблюдается.

Самолет между тем разгонял турбины, подрагивая корпусом.

А придется, тоскливо подумал Володя, придется с ними пить, хоть и противно. Вячеславу Ивановичу в этом отказывал, ссылаясь на интеллигентное материнское воспитание, а со своими, возможно, будущими подследственными придется... Вопрос, как всегда, в одном. Скорее даже проблема: удастся ли расслабиться, а заодно и получить нужную информацию? Сейчас лучше глазами не постреливать, характерных типажей не отыскивать. Да все они здесь, считай, характерные... На кого ни взгляни.

Володя спокойно смотрел, как наливают ему в граненый стакан. Кажется, «Смирнофф». Если он что-то в этом понимает... Главное, не глотками, а выпить залпом.

—   Ну будем! — сказал Гоша, вдохнув. — Или мы будем, или нас будут!

Сказав это скороговоркой, он опрокинул в себя стакан. Володя попытался было проделать это с такой же прытью, но закашлялся, пролил часть на свое пальто, стал ладонью стряхивать, чувствуя, как на глаза набегают слезы.

—   Нет, не получится из тебя нефтяник! — сказал Гоша под общий смех. — Первый раз, что ли, в Тюмень летишь?

—   Был уже, — ответил Володя. — Недавно был.

—   Видно, плохо встречали, — сказал Гоша, нахмурившись. — У нас не у всех гостеприимство на высоте.

—   Я прилетел обычным рейсом, — сказал Володя, приходя в себя. — Никто не встречал...

—    На наших мусоров это похоже, — продолжал хмуриться Гоша. — Только почему я об этом ни черта не слышал?

—   Так ведь я не по вашему делу прилетал, — сказал Володя, и окружающим это почему-то понравилось.

—   А сейчас, может, по нашему?

—   Заткнитесь, а! — с чувством сказал Гоша. — Умники, мать вашу так... Ты сейчас можешь мне сказать, какого хрена прилетал тогда из Москвы, когда там своих ментов хватает?

—     Вы же сами говорили, что могу не отвечать, — сказал Володя, глядя на подаренную шапку. — Что у меня может быть следственная тайна.

—   Смотря от кого! — воскликнул кто-то сзади.

—   Помолчи, Конопля, — поморщился Гоша. — Не имеет права человек говорить, что ж теперь... Заставить я его не могу, а то получается, будто шапку ему подарил, так вроде он мне теперь по гроб жизни обязан... Я, Вова, — он положил руку на плечо Володи, — чтоб ты знал, уже столько вашего брата купил и перекупил, что даже скучно стало. До чего ж вы все продажные. Вот так смотрю на иного, как сейчас на тебя, а сам думаю: купить его, что ли? Да вроде пока без надобности. Или все-таки купить? Вдруг в хозяйстве сгодится...

Попутчики ржали, хватаясь за бока, мотая головами. Что-то злобное было в этом залихватском смехе.

Хозяин же не смеялся, сидел как каменный, и в его глазах по-прежнему стояла тоска.

—   Значит, не по мою душу туда летишь? — спросил он Фрязина, когда смех умолк. — А то вот он я, вяжи меня, коли нужен.

Володя пожал плечами, улыбнулся и решил сказать тост. Протянул стакан Гоше.

—   Ого! — удивился тот. — Во вкус входишь?

—  Вы все... — запинаясь, начал Володя, — очень хорошие, хочется думать, люди...

Он чувствовал, что говорит не то. Но не мог не сказать о том, что всем людям, которых он встречал и встречает где бы то ни было, он желает одного — не встречаться с ним в своем кабинете в качестве подследственных...

—   А зачем нам встречаться в твоем кабинете, — сказал Гоша, — если мы все очень хорошие?

—    Вот я и хотел сказать... — наморщил лоб Володя. — А вы меня сбили. Что не хочу никого из вас видеть у себя на допросе...

—   Постараемся, — хмыкнул Русый-старший. — Постараемся, не страдай.

—   Или откупимся! — выкрикнул Русый-младший под общий хохот.

—  Ну вот, Конопля, а ты не хотел его брать! — сказал кто-то из полутьмы салона. — Не все же в сику резаться, похохмить тоже охота!

—   Прямо Петросян! Или Задорнов!

—   Это кто? — спросил Гоша.

—   Ну мы еще на сходку их звали по случаю открытия... уж не помню чего, — сказал Коноплев. — На презентацию. И он нам читал, какие американцы дураки против наших... Тоже ржачка была.

—   Так вот и живем, — сказал Гоша Володе. — От жрачки к спячке, от спячки к жрачке, а иногда — к ржачке... А время бежит куда-то. Вот ты, интеллигент, знаешь, чем его остановить? Нет? А я знаю. С Ленкой Томилиной, тогда еще Башкирцевой она была, ночку проведешь — и будто время на неделю остановилось. Веришь? А теперь кто мне его останавливать будет? Вот слушай меня, — он наклонился к Фрязину. — Найди мне, кто Ленку замочил. Никаких денег не пожалею. Ты понял меня? На вот, еще выпей, все поймешь.

—   Мне достаточно... — с трудом сказал Володя, закрывая глаза.

—   Счас сблюет, — сказал Русый-старший. — Тимур, отведи его в клозет.

Кто-то сильный, огромный, как скала, поднялся из полутьмы, где до этого были неразличимы лица, взял Володю Фрязина за шиворот и повел в глубь салона.

—  Осторожно, Тимур, — сказал Коноплев. — Не сломай ему чего-нибудь. Он еще пригодится.

Мне никогда не было так плохо, думал Володя. И так холодно. Почему здесь не топят? У меня теперь новая шапка... Вячеслав Иванович спросит: откуда? Что я ему скажу? А прямо так и скажу. Потенциальный подследственный подарил. Ну тот самый, к кому сходятся все связи тех, кто убит или еще жив. Всех этих «генералов» от нефти... Раньше были от инфантерии, теперь от нефти... Кстати, почему я так легко перемещаюсь в пространстве? Почти лечу... Или это меня несут на руках? Чего ради? Ведь меня жутко мутит, я могу не дотерпеть до туалета...

—   А где здесь туалет? — спросил Володя того, кто держал его за воротник, и вдруг явственно увидел маленькие светлые глазки под опущенными бровями, низкий лоб, жесткую с сединой щетину и почти полное отсутствие шеи.

Незнакомец, его звали Тимур, держал его за шиворот в подвешенном состоянии. Не сломай ему что-нибудь, сказал кто-то. А он может сломать... и тут Володя отключился.

Утром он пришел в себя, когда уже сели. Сквозь иллюминатор светило морозное солнце. Над ним стояли Гоша и Коноплев.

—   Ну ты хорош! — говорил Гоша, хлопая его по плечу. — Давно не пил? Или вообще никогда?

—    Водка несвежая попалась! — сказал Коноплев.

—   И ведь шубу моему Тимуру облевал, — сказал Гоша. — Вот он тебе ее и подарил, — он кивнул на груду желто-серого меха, лежащего возле ног Володи. — Почистишь, будет как новая. Что смотришь? Осквернил ты ее, понял? Он теперь носить ее не сможет. Аллах ему не позволяет. Ты еще спал, а он уже с ходу выпрыгнул, только трап подали. В город поехал другую покупать. Хорош ты вчера был, нечего сказать. А уж наговорил всего... Все как на духу! Но мы понимаем. Все между нами — намертво. Верно, Конопля?

— Ну! — поддакнул Коноплев.

—    В общем, надевай — и поехали. Нельзя экипаж держать. Им назад лететь. А мы растолкать тебя не могли. Поехали, говорю! В городе заедем в химчистку, там при тебе почистят.

—   Я ее не возьму, — сказал Володя. — Я свое пальто надену... Где мое пальто?

—   Там же, где и шапка, — ответил Гоша. — Выбросили. Где-нибудь на елке красуется или в болоте, километрах в тридцати отсюда...

Они смеялись, глядя на его растерянное лицо.

Вот это влип, сказал себе Володя, надевая гигантскую шубу. Погряз в коррупции... Попробуй скажи им теперь слово. Все припомнят... А все-таки интересно было побывать в их среде. Посмотреть на них. Кое-кого я приметил, несмотря на выпитое.

—   Что ты там бормочешь? — спросил Гоша, поддерживая его под руку по дороге к трапу.

—   Хочу спросить... — остановился Володя. — Я что теперь, вами купленный?

Гоша озадаченно уставился на него.

—   Кто это тебе сказал?

—    Ну пил с вами. Шуба эта вот, шапка...

—   Да это от чистой души! — Гоша прижал руки к груди. — Симпатичный ты мне человек! Носи на здоровье. Чего мне тебя покупать, ну сам подумай? Был бы ты генеральным прокурором или министром внутренних дел. Что с тебя взять- то? Пошли, говорю!

И они снова двинулись к трапу.

—   Все равно мне это не нравится, — говорил Володя. — Вы хотели меня купить. Тем более что я в пьяном виде проболтался, зачем сюда лечу.

Гоша молчал. Пожалуй, зря я это сказал, подумал Володя. Теперь они, пожалуй, догадаются, что моя командировка касается их.

—   Опохмелиться бы тебе, — сказал Гоша.

—   Вы ведь имели какое-то отношение к погибшей Лене Томилиной? — спросил Володя.

—   Слушай, не будь занудой, — сказал Гоша. — Давай сначала выберемся отсюда. Не в самолете же устраивать допрос?

В машине, которую подали прямо к трапу — шикарный, длинный, многодверный «кадиллак», — Гоша, севший на переднее сиденье, повернулся к Володе.

—   Какое отношение к ней имел? — сказал он. — Спал я с ней.

—   И муж из-за вас ее застрелил? — спросил Володя.

—    Ну ты подумай, а? — воскликнул Коноплев. — Его как человека взяли на борт, поили, кормили, одевали, а он уже прямо в машине допросы устраивает.

—   Вы мне не ответили, — сказал Володя. — Муж узнал о вашей связи? Так?

—   Ты хоть бы с делом познакомился сначала, — сказал Гоша. — Ее застрелили в постели с одним парнем. Ее и его. Я тут ни при чем.

— Мне просто интересно, — пробормотал Володя. — А дело я почитаю. Обязательно.

9

Витя прибыл лишь под утро и сразу завалился спать. Я не стал его будить, хотя не терпелось посмотреть, что он там заснял. Наверняка какую- нибудь порнографию. Впрочем, адюльтер есть адюльтер. Там все держится на силе беззаконной страсти. А это возбуждает тех, кто подглядывает. А мы с Витей тут монашествуем, поскольку держим марку заграничных штучек, инопланетян, прилетевших на эту грешную Землю из иной цивилизации.

С этими мыслями я снова заснул, а проснулся буквально через час, услышав характерные охи и стоны, доносившиеся с Витиной стороны. Окончательно проснувшись, я понял, что он просматривает отснятый материал.

—   А ничего, — сказал он мне, не отрываясь от экрана, на котором блаженствовала сладкая парочка. — Муж сам не прочь на это посмотреть. Он собирает на нее компромат. Хочет развестись. Поэтому, прежде чем раскошелиться, будет долго трясти нам руку в знак признательности.

—   Ты хочешь сказать... — начал было я.

—  ...Что шантажировать следовало бы эту дамочку?

—   Она тебе нравится? — спросил я осторожно.

—    Не в моем вкусе, — ответил он. — Но не могу не признать ее сексуальных достоинств.

—   Ты рассказывай, не отвлекайся, — сказал я.

—   Так вот, — начал он. — Когда я приступил к съемкам, туда же на чердак, где я расположился, проникли два подростка с фотокамерой. И тоже через какой-то им ведомый лючок стали фотографировать. Для меня они были конкурентами, от которых надо было отделаться. Когда я их прижал, они сказали, что их нанял сам господин Мансуров, ибо нуждается в компромате для бракоразводного процесса.

—    Отсюда следует, что она развода не хочет? — спросил я.

—    Но это не мешает ей заниматься тем, чем она занимается, — кивнул Солонин, стараясь не смотреть на происходящее на экране. — Есть такие дамы — наставляют мужьям рога, чтобы было за что крепче держаться.

—   А раз так, то надо подумать, как принять ее в наши ряды, — сказал я. — Словом, что она может нам предложить, если будем молчать?

—   Был бы спрос, а предложить ей есть что, — ответил он.

—   Проблема в другом, — сказал я. — Не может ли она предложить нам кое-что посущественнее. Скажем, какие-то делишки мужа, информацией о которых она располагает...

—    Противно все это, — вдруг взорвался Солонин. — Красивая женщина, создана для любви! А пара козлов смотрит, как она реализует то, что дано ей природой, и размышляют: как бы еще чего от нее поиметь.

—   Ну-ну, — сказал я. — Давай разряжай накопившиеся внутренние противоречия, и побыстрее. Нам надо успеть все продумать еще до завтрака.

—   А что тут думать? Взять ее за горло — раз, грубый шантаж — два. Только меня от этого увольте. Я прошел свою часть пути. С меня довольно. Очередь за вами.

—    Очередь за Славой Грязновым, — сказал я. — И я не могу его не поддержать в том, что касается наших пленных. А ты об этом постоянно забываешь.

—   Я бы не торчал там всю ночь, если бы забыл, — проворчал Солонин. — Давайте уж для ясности условимся, Александр Борисович, — кто кому начальник? Мне легче, когда парадом командую я. Так я вживаюсь в уготованную мне роль. А вы время от времени стараетесь принизить меня, поставить на прежнее место.

—   Витя, мы это уже обсуждали, — сказал я. — Мне тоже не нравится, что меня держат за безродного космополита, в то время как моя Россия загибается от свалившихся на нее бедствий и проблем. Сэр Питер Реддвей, слава Богу, далеко, ему страдать за свою страну не приходится, и потому он вряд ли поймет, что сейчас нами движет.

—   Договорились! — с облегчением сказал Витя. — Я-то думал, что вы присматриваете за мной в том плане, не выбрасываю ли я денежки ООН на неблаговидные цели, придерживаясь какой-то одной стороны.

—   В этом слабость того, что мы с мистером Реддвеем затеяли, — сказал я. — Но в этом и сила... Итак, мистер Кэрриган, что мы на сегодня имеем?

—   А имеем мы дамочку, которая держится за богатенького супруга, что, однако, не мешает ей погуливать на стороне, — ответил он. — И на вашем месте, мистер Косецки, я бы подумал, что можно из этого извлечь, и доложил бы мне о результатах ваших раздумий.

Я выключил телевизор и прошелся по комнате.

Дамочку мы имеем... Вопрос, сколько мы имеем времени. Плохо, что мы сейчас разделены с Грязновым. Нет возможности поговорить с ним с глазу на глаз. Поэтому надо рассчитывать на себя и Витю. И эту задачку решать самим. Не сегодня завтра нас могут разоблачить. Витя с умным видом сидит на разного рода конференциях и приемах, кивает, что-то записывает в свой ноутбук, в который потом даже не заглядывает. А на него уже смотрят с нетерпением...

Мы так и не узнали, кто и как похитил сына Президента. Хотя знаем, кто собирался похитить его вторично... Алекпер стоит поперек дороги всем, начиная с Мансурова, кончая нашими деятелями, которые спят и видят, как нефть из-под Каспия потечет через Россию транзитом, включая мятежную Чечню. Хотя вряд ли их мечты сбудутся.

Мансуров — вот кто мог быть заинтересован в похищении Алекпера! Чтобы оказать давление на его отца...

Но, с другой стороны, Мансуров был в Москве, когда было совершено нападение на посольство в Тегеране... Ну и что? Он мог быть где угодно, если нападение было организовано заранее.

Солонин дважды сталкивался с чеченцами, и оба раза в Тегеране. Причем во второй раз — когда они, по идее, должны были мотать уже срок. С другой стороны, если Алекпер не был сторонником перекачки нефти через Россию, зачем его было похищать этому Мансурову? Они были почти союзниками. И потом, что за бред с этим Акапулько? Разве Мансуров не мог припрятать Алекпера где-нибудь поближе? У сочувствовавших ему турок? В том же Иране, где его братья чеченцы пользуются почти дипломатической неприкосновенностью? Даже больше того. Нашкодивших дипломатов высылают из страны пребывания, а здесь этих бандитов просто отпустили...

В этой истории с Акапулько виден размах, купеческая широта. Мансуров, судя по тому, что рассказывает о нем Слава, прижимист. И если вспомнить, что Алекпера там караулили и пели ему песни о выгоде маршрута нефтяных потоков через Россию наши парни, достаточно приблатненные, можно с долей уверенности сказать: похитили Алекпера наши, русские.

И ведь наверняка уговаривали его из патриотических побуждений, надо полагать, не только из узкокорыстных.

Поэтому одно можно сказать определенно: общих интересов у русских мафиози с Мансуровым нет. Наша мафия хотела заткнуть рот Алекперу с помощью чеченцев. И навряд ли оставит эти попытки...       \

Вот как все переплелось.

Значит, наша мафия неплохо ладит с чеченскими бандитами? Ничего удивительного, если вспомнить, какой жирный куш предстоит разделить.

Сейчас сын Президента для них — вне досягаемости. Но это не значит, что они оставят попытки как-то повлиять на него.

Как? Это другой вопрос... Будут искать слабое место у Алекпера. Семья? Дети? Делара?

Я посмотрел на Витю. Тот спокойно встретил мой взгляд, но на всякий случай сомкнул брови. Мол, не забывай, что я твой начальник.

—   Они ведь не оставят Алекпера в покое, — сказал я ему. — Они убили Новруза, его человека.

—   Ты что-то путаешь, — сказал Витя. — Новруз — человек Самеда.

—    Пусть так... Но ведь был у Самеда разговор с Алекпером. И после этого разговора Новруза лишили жизни.

—   Ты опять путаешь, — покачал головой Витя. — Новруза зарезали после его разговора с Самедом. Хотя до этого он говорил и с Алекпером.

—    Кому Алекпер рассказывал о своей мечте побывать в Акапулько? Кто мог это узнать?

—   Говорит, никто, кроме Делары, не мог этого знать, — ответил он.

—    Получается интересная вещь, — сказал я. — Кто-то знал, когда и где будет их следующее свидание, а также знал о его сокровенной мечте.

—   То, что они встречаются, знал весь Баку. А вот где они встречаются, знали немногие. Каждый раз, не доверяя телефону, прежде чем расстаться, они договаривались о будущей встрече.

—    И если исключить предательство Делары как правдивой и независимой женщины...

—   То, значит, там, где они бывали, находилось подслушивающее устройство, — закончил Солонин. — И те, кто пользовался им, отправили нашего Алекпера загорать в Акапулько.

—   Вот теперь кое-что сходится, — согласился я. — Из тебя получился бы неплохой аналитик... И все же здесь пока много неясного. Убийство Новруза, например. Зачем кому-то, кто это сделал, нужно было раскрывать то, что они записывают разговоры Самеда?

—    И само убийство... — добавил Солонин. — Демонстративное и вызывающее. Вот, мол, что кое-кого ждет. Уж не нас ли с вами, мистер Косецки?

—    Запугиваете, начальник, — сказал я. — И так голова кругом. Мне бы сейчас мудрую голову Славы Грязнова, когда он в хорошем подпитии... А что, если ему позвонить?

—   Звоните, — «разрешил» Солонин. — А я бы пока занялся другим делом... Следовало бы поговорить с госпожой Амировой, вам не кажется? Пусть покажет мне их гнездышко, сколь бы засекреченным оно ни было. Уверен, что там все прослушивается... Ведь не лень же было кому-то установить там подслушку.

Очень уж он вошел в роль, думал я, набирая цифры номера и шифра, предвкушая, что сейчас услышу драгоценный голос своего старого друга.

—   Да... — хрипло сказал Слава. Его голос был великолепно слышен, как если бы он был где-нибудь рядом.

—   Здорово, — сказал я. — Что у тебя слышно по нашим общим делам?

—   А ничего хорошего, — ответил он устало. — Голова разрывается. Бандиты до того обнаглели, что не просто убивают клиентов, а норовят демонстративно перерезать горло. Для устрашения человечества.

—   И у вас тоже?

—   Тоже? — переспросил Слава. — Что это значит?

—    Ну у нас это вроде как положено, — сказал я. — В традициях восточных головорезов. Так убили недавно друга нашего общего знакомого Самеда.

—   У нас — двоих, — вздохнул Слава. — Одного тюменского «генерала» и его заместителя. Ив- лева — в Тюмени, его зама, Бригаднова, — в Москве.

—   Ты обратил внимание, кто сел на их место?

—   Надо бы... — сказал Грязнов. — Все руки не доходят.

—    Не узнаю тебя. С этого надо было начинать.

—    Стареем, — сказал Слава. Но кое-что знаю... Может, слышал про такого Гошу Козлачевского?

—   Не один раз, — ответил я. — Он сел на место погибших?

—    Ему и у себя хорошо. А сел как раз его бывший подельник, с ним вместе он когда-то мотал срок. И что характерно, этот Коноплев прежде никакого отношения к нефти не имел. И в Сибири никогда не жил.

—   Пешка?

—    Проходная, — хмыкнул Слава. — Мне недавно оттуда, из Тюмени, Фрязин звонил. — Набрался дури и полетел с ними в одном самолете в Тюмень. И все-все в том самолете разглядел. Говорит, что Коноплев не более чем «шестерка», в рот хозяину смотрит.

—    Но ведь фирма, — сказал я. — Акционерное общество. Есть собрание акционеров, просто так лишь бы кто не пройдет.

—    Я тебя умоляю... — остановил меня Слава. — Вопрос в другом: у кого пакет? Не у того ли, с кем не могли поладить предыдущие «генералы»? Сейчас все твои акционеры сидят и смотрят, чья возьмет. После собрания, конечно, поворчат, когда будут расходиться... Теперь с этим поездом, будь он неладен. Говорил тебе, нет?

—   Напомни.

—   Цистерны с песком пришли. И никаких следов. По накладным вроде адресат в Тюмени. Тот же «Сургутнефтегаз», где теперь этот Коноплев... Ты меня слушаешь или нет?

—   Слушаю, слушаю...

—   Тебе неинтересно, я понимаю, — сказал Слава. — Тебе международных авантюристов ловить интересней. Но все равно эти ребята, про которых я рассказываю, доберутся когда-нибудь и до Баку, понимаешь?

—   Уже добрались.

—   Тогда слушай, — продолжал Слава. — Этому Коноплеву — все до фени. Пропал эшелон с нефтепродуктами — так не он же виноват... Он и так всю бухгалтерию разогнал, свою, говорит, команду набирать буду.

—    Это он тебе сказал?

—   Не мне. Фрязину. Володя в Тюмени сейчас безвылазно сидит. Иногда звонит. Ничего тебе это не напоминает?

—   Надо подумать, — сказал я. — Разговор нешуточный. Во всяком случае — не телефонный... Что-то такое вспоминается, когда все вспомню, позвоню.

И положил трубку.

—   И что? — спросил Витя.

—    Как в сказке, — сказал я. — Чем дальше, тем страшнее. И не мельтеши перед глазами.

—   Чапай думать будет! — хмыкнул он и стал напяливать на себя свою амуницию, явно куда-то собираясь.

—   Ты куда? — спросил я.

—   А вы что, не слыхали про пресс-конференцию, которую собирает наш общий друг Алекпер. Он прислал мне приглашение. Думаю, как мой телохранитель вы обязаны следовать за мной.

—   Время у нас еще есть? — спросил я.

—   Полчаса, — кивнул он.

Я лег на диван и прикрыл глаза. Что же мне пришло в голову, когда зашла речь об этом эшелоне, состоящем из цистерн с песком? Что-то такое было у нас в Генпрокуратуре, что успешно похоронил предыдущий генеральный, сам ныне коротающий свои дни в Лефортове.

Итак, где-то в Белоруссии, то ли в Мозыре, то ли в Полоцке, есть некий нефтеперерабатывающий завод... Некто соединил на бумаге свои скважины с этим заводом и назвал это концерном, холдингом, картелем, неважно... И по межэсенговским соглашениям получил полное право беспошлинно катать свои цистерны с нефтью на этот завод. И вот тут начинается самое интересное... Нефтепродукты от этой переработки идут куда угодно, только не хозяину. Идут, скажем, в Польшу, или в Литву, или в Калининград. Возможно, в Калининград, через Литву. Значит, тоже, считай, беспошлинно.

А уж из Калининграда — куда душе угодно. Хоть в Германию.

Нашему генеральному, в силу теперь уже выясненных причин, это показалось малоинтересным. Ну не вернулись нефтепродукты и не вернулись. Сам-то хозяин не вопит, не рвет на себе волосы, мол, ограбили. Нет факта хищения? Нет. Этими ли вопросами на современном этапе должна заниматься возглавляемая им прокуратура?

Теперь представим себе, что там стали осторожнее. И цистерны как бы стали возвращаться, перемазанные нефтью. На таможне зафиксировали: ага, эшелон ушел, эшелон вернулся. Лазить туда, заглядывать, есть ли там в наличии нефтепродукт, вроде положено, но кто сказал, будто мы обязаны делать то, что положено? И потому на песочек до самой столицы никто не обратил внимания...

Тогда, помнится, кто-то у нас прикинул, сотню долларов с каждой тонны можно иметь. И ведь кто-то имеет.

И если бывшие, ныне убиенные директора подняли, допустим, хай, значит, это делалось без их ведома. Или обидели их при дележке, что тоже не исключено. А этот новый, Коноплев, всем хозяину обязан. И потому будет покладист. Тем более что сам он — ноль. И никогда не возропщет.

Я даже заворочался на диване, так мне захотелось взяться за это дело. Видимо, проснулся во мне «важняк» в этой шикарной бакинской гостинице, в которой так и не появилась горячая вода. Захотелось действовать, заниматься расследованием серьезных преступлений.

10

Мы прибыли с Солониным на пресс-конференцию Алекпера, едва успев к самому ее началу.

Поначалу случилась небольшая заминка. Когда молодые люди на входе собрались обыскать Витю, он им просто не дался. Потребовалось вмешательство самого сына Президента, чтобы инцидент был разрешен без скандала.

Алекпер по-братски обнял Витю, и разгоряченные молодые люди, коим хотелось слегка поразмяться, нехотя отвалили.

Я с сожалением посмотрел на них. Где еще они получат такой урок, который мог бы преподать им Солонин? Я и сам бы с удовольствием посмотрел на такую схватку, если бы не иностранные корреспонденты, навострившие было уши и камеры в предчувствии скандала.

Сам я, как телохранитель столь важной персоны, держался бы при этом немного в стороне, чтобы не путаться у Вити под ногами, не мешать.

Но все обошлось.

Сын Президента сидел за столом, на котором было множество микрофонов, и спокойно смотрел в зал.

Пресс-конференцию открыл господин Амиров. Он и предоставил слово Алекперу.

Алекпер был отрешен и задумчив, похоже было, что мысли его сейчас витают где-то далеко. Я вспомнил, что он курит анашу. Витя сам это видел, а он врать не будет.

И тем не менее Алекпер говорил уверенно и толково.

Да, он ничего не имеет против России, даже после того, что с ним случилось. Эти бандиты, которые его похитили, представляют только себя, а не страну, в которой родились. Он только лишний раз уверился, что азербайджанскую нефть следует транспортировать через Иран или Турцию. Через Россию — очень дорого и к тому же опасно... Да, война в Чечне закончилась, но как-то наспех, поскольку в интересах обеих сторон, чтоб вопрос о нефтепроводе был разрешен в общую пользу — Чечни и России. Но потом может начаться все сначала...

Да, он знает, что американцы против иранского варианта. Через Грузию и далее Турцию — еще куда ни шло. Но там строить и строить... И нефтяной терминал в Поти либо Сухуми, и саму трубу через горы и перевалы, что может быть еще опаснее, чем через Чечню... Да, он знает, что его отец склоняется к российско-чеченскому варианту... Но он попробует его переубедить.

И в этот момент ему передали записку, и в этом не было ничего необычного, если не считать, что подавший записку чернобородый парень быстро вышел, почти выбежал из зала.

Алекпер прочитал, вскочил, растерянно посмотрел на присутствующих.

—   Кто это передал? — спросил он.

Солонин, дремавший со мной рядом, поскольку примерно знал, что скажет Алекпер, открыл глаза и вскочил.

—    Здесь сказано, что только что похищена госпожа Делара Амирова, — сказал дрожащим голосом Алекпер. — И что если я не изменю свою позицию...

В зале стояла гулкая тишина. На мужа и возлюбленного похищенной красавицы было невозможно смотреть.

—  Я, кажется, видел его, — успел я сказать Солонину.

—    Перекрыть все выходы, проверить у всех документы! — рявкнул какой-то пожилой мужчина в камуфляже, что нам было совсем некстати.

—  Держитесь за мной, — сказал мне Солонин. — Не отставайте!

И, перепрыгивая через стулья и столы, выбежал из зала. Мальчики-охранники постарались его перехватить, но тут же пожалели об этом. Солонин летел, расчищая дорогу мне, своему телохранителю, распахивая ногой двери, пока мы не выскочили на улицу.

—    Вы видите его? — спросил он меня, оглядываясь.

Впрочем, он и сам увидел то, что я должен был увидеть раньше его.

Синий в вечернем свете фонарей «БМВ» рванул с места прямо на нас. Я успел отскочить в сторону, а Солонин грамотно, как его учили, перекатился на локтях и коленях через радиатор, крышу и багажник машины, после чего мягко, на четыре точки, приземлился на асфальт, даже, по- моему, не испачкав костюма.

—   Что смотрите? — крикнул он мне. — Заводите машину!

Я действительно загляделся на него. Просто учебное пособие для начинающих камикадзе! А между тем из здания МИДа уж выбегали охранники и водили стволами своих «магнумов» туда- сюда, не видя то, что было у них под носом, — нас с Витей, успешно усаживающихся в машину.

—   Гоните! — приказал Солонин. — Гоните в сторону проспекта Нефтяников. На площади Свободы — правый поворот.

Я с удивлением слушал его. Откуда что берется? И когда он успел выучить здешние повороты- развороты?

Но особенно раздумывать было некогда.

—   Кажется, за нами гонятся, — сказал я, мельком глянув в зеркало заднего вида.

—    Черт с ними, потом объяснимся! Эти придурки только путаются под ногами, вам не кажется? — И щелкнул затвором своего пистолета.

Впрочем, поднимать здесь, в центре Баку, стрельбу было бессмысленно. Пули могли рикошетом попасть куда угодно и в кого угодно.

Мы ведь американцы, деловые люди, а не агенты ЦРУ. Мы не можем вмешиваться во внутренние дела суверенного государства. Думаю, Витю отягощали те же мысли, когда я мельком поглядывал на него.

Гнаться-то мы гнались и уже знали, что не упустим, но вот стоило ли оно того?

Здесь я должен был всецело положиться на Витин талант. Он мог без лишнего шума, пыли и кровопролития задержать этого молодчика и вытрясти из него душу по горячим следам. Вот и все, что следовало сделать, не привлекая к себе лишнего внимания в самом центре Баку, где начиналась обычная ночная жизнь большого города.

Лицо Солонина стало спокойным. Он все просчитал. Я ждал его команду, хотя уже понимал, что никакого визга тормозов, никакого перекрытия движения этому малому в синем «БМВ» не будет. Поэтому ему бы лучше держаться людных и освещенных улиц, а не стремиться умчаться туда, где потемнее. Но откуда ему было знать, что мы не менее его не желали засветиться?

Мы продолжали держать дистанцию, следуя за ним, не форсировали события, не прижимали и не обгоняли его, полагаясь на случай.

Впрочем, Солонин полагался одновременно и на свою чудо-технику. В его ухе уже был миниатюрный динамик, отвод от которого прятался за лацканом костюма.

Витя без устали крутил колпачок своей авторучки, настраивая, как я понимаю, свой приемник на нужную частоту.

—    Кажется, есть... — сказал он через какое-то время. — Он гонит в Нагорный парк, бывший Киров. Ведь мы сейчас пересекаем площадь Ахундова?

—   Именно так, — сказал я, увидев памятник поэту.

—   Он просит, панически требует, чтобы его встретили возле Нагорного парка. Говорит, что его преследуют. Описывает нашу машину...

—   Что будем делать? — спросил я.

—    Вы? Ничего, — ответил Витя. — Только здесь немного притормозите. Не доезжая до светофора...

В следующую минуту он исчез, как испарился. Я только заметил, как открылась и хлопнула дверца с его стороны, когда я начал тормозить перед светофором.

Потом он мелькнул, когда бежал вдоль ряда машин. Потом вскочил в' одну из них, хотя там явно был водитель. Машина понеслась, едва загорелся зеленый свет. Видимо, в сторону Нагорного парка.

Честно говоря, я не знал, где этот парк находится. Остановиться и спросить? Хоть бы попался какой-нибудь указатель.

Я ехал и вглядывался. Улицы становились все темнее. Бездействующих по случаю зимы фонтанов все меньше. Прохожих — тоже.

Куда ехать?

И с кем поехал Витя? Что-то я не заметил, чтобы он кого-нибудь вытолкал из машины на мостовую. Не в его это правилах... Наверняка выбрал какую-нибудь зрелую дамочку за рулем, веруя в свою неотразимость. Объявил ее похищенной. И по взгляду понял, что она мечтала об этом всю жизнь. Что-нибудь в этом роде. На что-то другое моей фантазии не хватало.

Бакинское ночное небо усеяли звезды. Куда я еду? Остановиться все же следовало.

Я сделал это возле перекрестка, там неподалеку стояла машина, а ее водитель копался в двигателе.

—   Нужна помощь? — спросил я на ломаном русском.

Парень распрямился и угрожающе посмотрел на меня. В его руке был тяжелый гаечный ключ. Не отошел еще от дня скорби, подумал я, делая шаг назад.

—  Простите, я англичанин, не говорю по- азербайджански, — сказал я, — только немного по-русски... Если вам нужна моя помощь...

Он ничего не ответил и снова опустил голову под капот своего старенького, севшего на рессоры «Москвича».

—  Мне нужен Нагорный парк, — сказал я, продолжая коверкать великий и могучий русский язык. — Как туда проехать?

Честное слово, я готов был взять его на буксир, лишь бы показал, где этот парк.

Он молча сел за руль свой колымаги, покрутил ключом зажигания... Мотор не схватывал. Слава Богу, сел аккумулятор. Всего лишь...

—   Могу дать прикурить, — сказал я, полагая, что моя помощь послужит ключом к взаимопониманию. Он впервые посмотрел на меня по-человечески. Все проносились мимо, а этот зануда англичанин, каких в Баку в последнее время столько развелось, предлагает помощь.

Пока мы протягивали провода от моего аккумулятора к его, я проклинал свою лень. Вот Витя не терял времени даром, изучал по карте улицы Баку, все повороты и развязки, полагаясь на свою великолепную память. Увы, ничем подобным похвастать я не мог. И теперь теряю тут время, а в этот самый момент Солонин где-нибудь в темноте ведет битву один против целой своры бандитов, быть может, уже истекает кровью...

—    Нагорный парк! — склонился я к окошку «Москвича» в тот момент, когда он благополучно затарахтел. Водитель пожал плечами и протянул мне какую-то мятую бумажку.

—    Слушай, как тебя, мистер, да? Не стой на дороге! Откуда я знаю, где этот парк? Я сам здесь заблудился, шайтан возьми эти новые надписи... Не здешний я, понял? Из Ленкорани приехал. — И, добавив кое-что от души на своем языке, включил с немалым усилием передачу.

И тут же рядом притормозила еще одна машина, ехавшая навстречу.

—   Вы что-то ищете? — спросил меня кто-то невидимый голосом Вити Солонина. — Вам, если не ошибаюсь, нужен Нагорный парк?

Я так и остался стоять с открытым до неприличия ртом.

За рулем, как я и предполагал, сидела красавица лет пятидесяти, густо накрашенная и мелко завитая, а на заднем сиденье находились Витя и тот самый чернобородый парень, что подал записку, слегка помятый и здорово напуганный.

—   Мы приехали, — сказал Витя. — Я тебе позвоню, дорогая... — И, выбравшись из машины, поцеловал ее в нарумяненную щеку.

Он спокойно стоял на мостовой, не обращая внимания на впечатление, которое производил на окружающих. В течение считанных минут этот великолепный экземпляр мужского рода обворожил одну, до смерти напугал другого и вызвал неподдельное восхищение у третьего, то бишь у своего телохранителя.

Он пересел со своей добычей ко мне в салон, нимало не беспокоясь о том, что пленный попытается бежать или грохнуть его чем-нибудь по голове. И даже прикрыл глаза, собравшись вздремнуть, пока мы будем ехать.

—    Куда? — спросил я, обернувшись. И понял, почему Витя так беспечен. Наш пленник мелко дрожал от страха.

Интересно, чем Витя сумел так его напугать?

—  Куда? — толкнул локтем Солонин нашего пассажира. — Тебя спрашивают: куда теперь?

Тот что-то пробормотал. Витя, похоже, понял его.

—    Если не возражаете, Александр Борисович, нам лучше поменяться местами. Плохо вы, оказывается, знаете город. Не знаете даже, как проехать в Нагорный парк, любимое место отдыха трудящихся.

Он вылез из машины, не обращая внимания на любителя подавать записки, и даже оставил дверцу для меня открытой. Он явно рисовался этой нарочитой небрежностью, хотя я уверен, что, даже повернувшись спиной к пленному, он контролировал его поведение.

Но в этом, повторяю, не было необходимости. Тот сидел и мелко дрожал. И на меня, севшего с ним рядом, он посмотрел заискивающим взглядом.

Солонин погнал машину куда-то обратно, через центр. Так мы ехали минут сорок, потом начались пригороды Баку с блочными домами, потом частные домики с садами. Время от времени Витя оборачивался к нашему пленнику и спокойно, как если бы мы ехали в гости, спрашивал дорогу.

Наконец мы остановились на маленькой темной улице.

— Сидите здесь, — строго сказал Солонин, заглушив мотор. — И ждите, пока не вернусь.

Выбравшись из машины, он направился, не оглядываясь, к неказистому домику с темными окнами.

11

Фрязин третий день сидел в гостинице «Москва», не выходя на улицу. Он не решался надеть свою обнову. Вычищенная шуба висела в шкафу, но Володя не мог к ней прикоснуться. И все переговоры со здешними сыскарями вел преимущественно по телефону, поглядывая за окно, где непрерывно мела метель.

Он уже успел отметить тот факт, что все, о чем он спрашивал у своих коллег, становилось известным его попутчикам, с которыми вместе сюда летел. Утром спрашивал, а вечером звонил Коноплев и уточнял, что именно ему, Фрязину, хотелось бы узнать.

Они вели с ним игру в открытую, даже не считая нужным это скрывать.

Пусть хамят, думал Володя, это мне на руку, пусть считают меня недотепой.

Он уже мог подвести кое-какие итоги. Правоохранительные органы здесь куплены на корню. И не особенно полагают нужным это скрывать.

Жена прокурора вложила пару десятков тысяч долларов в качестве пая в здешний Кредит-банк, который контролирует некто Артем, здешний пахан. Это знают все. И никого подобная ситуация не колышет. Откуда у прокурорши такие бабки, да еще «зеленые», если сама она учительница, а муж получает тоже не миллионы?

Это в столице общественность ахает и возмущается, задаваясь подобными вопросами, здесь это в порядке вещей.

Итак, Гоша приехал на поминки своей бывшей любовницы и даже не считает нужным скрывать это от безутешного супруга.

Имеет ли это убийство какое-нибудь отношение к убийствам здешних «генералов»?

Сугубо феодальные отношения, надо сказать. Тот же Гоша занимает незавидную должность, на свою работу наверняка не приходит, зарплатой не интересуется, но распоряжается судьбами своих непосредственных начальников. Вассалы на виду, а их сюзерен прячется за ними, словно опытный бегун на длинной дистанции, готовый «выстрелить» из-за спин перед самым финишем.

Там, в самолете, это было хорошо видно. Бояться этому Гоше особенно некого. Слишком многое на нем замкнулось. И потому все должны быть озабочены его безопасностью. Получая из его рук высокие должности, они понимают, что он может в любой момент их отобрать. И даже вместе с жизнью.

Гоше, словно самодержцу, всегда будет мало уже имеющихся завоеваний. Он не сможет остановиться. Теперь его интересует азербайджанская нефть. Вернее, трубопровод, по которому она пойдет. Ему надо все это прибрать к рукам, отодвинув государство.

История с убийством Елены Томилиной и Чердынцева стояла особняком. Здесь Гоше был нанесен удар.

И когда он просил рядового, никому не известного оперуполномоченного МУРа найти убийцу любимой женщины, то был искренен. Здешние сыскари тоже готовы были разбиться в лепешку, чтобы найти, в этом нет сомнения, но они чересчур зависимы. Они хотят для начала понять, кто этот всемогущий, посмевший поднять руку на женщину здешнего императора? И не говорит ли сам факт случившегося, что судьба императора под вопросом?

Все это отвлекало Фрязина от насущной и повседневной работы. Он прибыл в столицу сибирской нефти в подаренной шубе, и это одеяние словно парализовало его. Не только надеть, но и просто видеть эту шубу было выше его сил.

Володя раздумывал. Безусловно, от него сейчас ждут решительного шага в расследовании убийства Елены Томилиной. Он должен сдвинуть это расследование с мертвой точки.

Но толчок, он уже это понимал, должен быть с другой стороны. Со стороны погибшего вместе с ней Анатолия Чердынцева. Кто он и что? И почему он? Как оказался в одной постели с женщиной могущественного босса? Как посмел? Вот вопросы, на которые следовало искать  ответы прежде всего. И потому, когда вечером к нему приехал сам Гоша с бутылкой коньяка и с закуской в промасленных пакетах, краснолицый от холода, с остановившимися глазами, Володя прежде всего спросил его о Чердынцеве.

Гоша отмахнулся. Он только что был в морге.  Там Олег Томилин, как увидел его, сразу зарыдал и припал к его груди. Хотел скрыть свой страх?

Именно поэтому Гоша и приехал к этому сыскарю из Москвы, чтобы поговорить об этом. Такие вот интеллигентные правдолюбцы почему-то хорошие психологи.

Володя только пожал плечами.

—   Неужели у вас нет настоящих профессионалов, которые смогли бы раскрутить такое дело?

—   Запросто! — усмехнулся Гоша, сбросив шубу на кровать. — Могу даже конкурс объявить. И назначить приз тому, кто первый найдет убийцу. В тот же день прибегут с неопровержимыми доказательствами.

—   Тогда зачем вам я? — спросил Володя.

—   В том-то и дело, — сказал Гоша. — Они прикормленные. В рот смотрят. И стараются угадать: того ли или кого-то другого надо засадить за решетку. А мне настоящий убийца нужен! Пусть это будет хоть лучший мой друг. Понимаешь?

—  А разве я для вас — не прикормленный? — Володя жестом указал на висевшую на вешалке шубу.

—   Шуба — это чепуха, — скривился Гоша. — Это для тебя ценность... Для меня — тьфу! Вон Тимур сбегал на барахолку и сейчас в такой же щеголяет...

—   Скажите, Тимур — он вам кто?

—  Доверенное лицо, — усмехнулся Гоша. — Вместе сидели. Что еще?

Володя с удивлением смотрел на него. Сам признался... О том, что Гоша Козлачевский сидел, и не раз, говорили, но как-то с опаской.

—   Плакаты с моей биографией видел? — спросил Гоша. — В них ничего такого нет. Не то чтоб я своего прошлого стыдился. Просто выставил свою кандидатуру на пост губернатора. А это дело такое — надо быть чистеньким.

Володя смотрел на него во все глаза. А что, и станет губернатором. Вот тогда его не остановишь. И своих корешей, с кем сидел, посадит в высокие кабинеты.

—   Значит, те, кого прикормили, теперь вам не нужны? — спросил Володя.

—   Выходит, так, — ответил Гоша. — Самому противно бывает... Ведь прямо скулят от нетерпения, когда тебе в рот заглядывают. По-собачьи... У них же аппетит приходит во время еды. За идею никто не хочет служить. Всех накормить надо.

Он не спускал глаз с Фрязина, расхаживающего по номеру.

—   Тебе, наверное, будет проще заняться этим делом, если я заберу эту шубу и куплю пальто? Верно? Будем считать, что возвратил я тебе то пальто, которое мы выбросили.

Володя ответил не сразу.

—   Шубу, конечно, заберите. Вместе с шапкой... А пальто я возьму, это будет правильно... Скажите, почему Тимур, телохранитель ваш, остался в машине? Вы ему не доверяете?

—   Как себе самому доверяю, — сказал Гоша, — на все сто.

—    С Коноплевым вы тоже вместе сидели?

—    Было дело. Только на таких и можно надеяться, чтоб ты знал. Эти не продадут. Только ради этого стоит посидеть, помучиться...

—   За что сидел Тимур?

Гоша исподлобья посмотрел на него. Этот тихоня, этот очкарик, похоже, не поддается обаянию его грубой силы. Его интересует только то, что касается его дела.

—   Ты приехал сюда копать под меня? — негромко спросил Гоша.

Володя пожал плечами.

—    Нет. Просто пытаюсь понять, кому было выгодно убийство Ивлева и Бригаднова. Пока получается — выгодно было вам... Может, найдется еще кто-то, но пока только это лежит на поверхности. Везде вы с ними пересекаетесь. И по своему непосредственному делу, и по финансовым отношениям... Они ведь вам, вернее, вашей корпорации, или как там вы называетесь, оставались должны? И подали заявление с обвинениями против вашей организации в прокуратуру. Верно?

—  Я к тебе сам пришел, — сказал Гоша. — Просил, как человека.

—   Что верно, то верно, — согласился Володя. — Вас я не приглашал. Но в следующий раз — почему бы и нет? Мне обещали выделить кабинет в областном УВД. Я вас приглашу туда для официального допроса.

—   Человек ты или нет? — помотал головой Гоша. — Я к тебе со всей душой. Со всем, что наболело. Ведь только после ее гибели я осознал, что любил ее. Понимаешь?

—   Однако вами сейчас руководит совсем другое чувство, — заметил Володя. — Месть.

—   А что же, прощать такое? А если другой, кто неповинен, погибнет из-за нее? Мне ведь только свистни! Завтра же десяток приведут с добровольной сознанкой по всей форме... Ну тех, кому большие сроки грозят по их делам, а то и вышка... Но не хочу я этого. Я хочу в глаза посмотреть настоящему убийце. Иначе мне жизни не будет, поймешь ты это когда-нибудь или нет? А ты ко мне с Ивлевым и его замом пристал. Был бы я виноват, разве просил бы тебя?

—   А почему вы меня просите? Разве мало вам других оперов и следователей в той же Москве? Обратились бы к генпрокурору или министру МВД, если к своим нет доверия.

—   А ты мне понравился, — сощурился Гоша. — Сам полез в нашу малину, предполагая, что копать надо здесь, среди нас. Верно говорю? И ведь не испугался. Потому и проникся я к тебе.

Володя снова подошел к окну и посмотрел на улицу. Там возле «кадиллака» по-прежнему высилась громада Тимура.

—  Хочешь, сдам его тебе? — вполголоса спросил Гоша.

—   Кого? — не понял Володя.

—   Ты ж его подозреваешь, — усмехнулся Гоша. — Разве я не вижу... Да я и сам его, если честно, подозреваю.

—   Как же так? — сказал Володя. — Я что-то не врублюсь... Вы же говорили, будто он не способен предать. Вот только что говорили. И сами готовы его сдать?

—   Именно так, — подтвердил Гоша. — Я и не отказываюсь. Он не предаст. Он за меня кого хочешь пришьет... И просить не надо.

Володя нахмурил лоб, стараясь понять Гошу.

—  Разговор у нас без протокола и не записывается на магнитофон, верно? — спросил Гоша. — Вот я тебе все сказал как на духу. Больше из меня ничего не вытянешь. Любое другое слово — предательство. А я этого не хочу.

—   Бросьте! — махнул рукой Володя. — Вы его уже сдали.

—  Ничуть. Если не сделаешь, как прошу, найду Тимуру любых свидетелей, самое железное алиби обеспечат... И ни черта ты не докажешь!

Он поднялся с кресла и подошел к Фрязину вплотную. Потом взял его за грудки и прижал к стене.

—  И живым отсюда не уйдешь, понял? И на себе, сукин крот, почувствуешь то, что почувствовали Ивлев и Бригаднов в последнюю минуту.

—  Убери руки! — Володя резко, снизу ударил Гошу коленом в пах.

Тот скорчился от боли, потом сел на кровать.

—   Ты ж мне так яйца отобьешь... — простонал он. — А они мне еще пригодятся...

Посидел, раскачиваясь от боли, потом поднялся.

—   Откуда ты такой взялся? — спросил, глядя на Фрязина.

—  Вам бы лучше уйти отсюда, — посоветовал Володя.

—   Я же тебя могу одним пальцем... Могу! Но ты мне нужен. Пока.

Гоша подошел к окну, приоткрыл форточку и крикнул вниз:

—   Тимур! А ну поднимись сюда! Триста седьмой номер! Тебя желают видеть. — Отошел от окна. — У него сорок шестой размер ноги, — зачем-то сообщил он Володе.

Володя спокойно смотрел на него.

—   Ты же сам хотел его видеть? — сказал Гоша. — Вот я и позвал. А что такого? Ты же следователь или опер, в этом я не разбираюсь. Тебе надо раскрывать преступления. Помоги мне раскрыть мое дело, я помогу тебе раскрыть твоих два... Пальто когда тебе доставить?

—  Желательно побыстрее. А то не в чем явиться в управление.

Гоша достал из кармана шубы нераспечатанную бутылку коньяка и сел, ссутулившись, на кровать. Спросил:

—   Будешь, нет? — и, запрокинув голову, влил в себя, по обыкновению, полбутылки.

В дверь постучали.

—   Входи, Тимур, открыто! — крикнул Гоша. Он всегда пьянел сразу, но потом, сколько ни пил, пьянее уже не становился. — На вот, он отказывается, допивай! За их здоровье.

Тимур пытливо перебежал взглядом с хозяина на Володю, стараясь понять, зачем позвали. Потом послушно налил себе в стакан, стоявший на столе, и выпил. Вытер губы ладонью, приготовился слушать.

—    Вот он хотел тебя видеть... — указал на Володю Гоша. — К нему все вопросы.

—   Садитесь, — сказал Володя. Тимур сел, сложив огромные руки с корявыми, поросшими черными волосами пальцами на животе.

—   За что сидели? — спросил Фрязин.

Тимур поерзал на стуле, посмотрел на хозяина. Гоша молча смотрел в сторону.

—   Когда? — спросил Тимур.

—   Что — когда? — не понял Володя.

—   Ты бы по-другому спросил, — усмехнулся Гоша, глядя на своего телохранителя. — А какое, мол, твое собачье дело, сыщик говеный?

Володя невольно посмотрел на руки Тимура. Такие запросто свернут шею быку. Неужто зверь прибежал на ловца?

Гоша что-то почувствовал, словно уловил мысль Фрязина.

—   Он сидел несколько раз, — сказал Гоша. — Вы какой раз имеете в виду?

Тимур спокойно глядел куда-то в угол. Держится довольно нагло и уверенно.

—   Тогда расскажите про все случаи, — сказал Володя.

—   Ты меня в чем-то новеньком подозреваешь, да? — спросил Тимур.

—   Подозреваю, — кивнул Володя. — В новеньком.

—   Убил кого или стащил чего, интересуешься, да? — сощурил глаза Тимур.

Володя вдруг ощутил страх. Тимур смотрел на него с насмешливым прищуром. Он никого и ничего не боялся. Ни этого мента, ни тюрьмы, ни вышки. Он уже давно все для себя решил. Будет жить, как живет, и делать все, что потребует хозяин. Хозяина он любит. За хозяина пойдет на все. Даже если надо будет удавить этого щуплого мента, он удавит его двумя пальцами, как курчонка.

—   Первый раз посадили за что? — продолжал Володя.

Тимур искоса глянул на Гошу. Отвечать, да? Тот пожал плечами.

—    За соседа посадили, — сказал Тимур. — Стащил нашего барана. Я его немножко поколотил.

Ничего себе — немножко, подумал Володя. Но что-то в этом есть — за барана. Какая-то зацепка. Как баранам перерезают глотки? Предварительно свернув назад шею. Он вспомнил разорванные шейные позвонки Бригаднова, кажется, бывшего борца... Или это был Ивлев?

—   Вы занимались спортом? — спросил Володя.

—   Какой спорт? Борьба разве спорт? — дернул плечом Тимур. — Балуюсь немножко в спортзале. Кроссы бегаю.

—   Это у него хобби, — подсказал Гоша.

Тимур впервые посмотрел на него с неприязнью — пристально и испытующе. Похоже, хотел понять — не сговорились ли эти двое за его спиной? И тут же как бы вобрал в себя, притушил свой подозрительный взгляд.

—   Он возвращает тебе твою шубу, — сказал Гоша для разрядки. — Мала ему показалась...

—   Мала? — удивился Тимур, потом засмеялся вместе с хозяином.

—   Почистили, все в норме, — сказал Гоша, когда они отсмеялись.

—   А что он будет носить? — спросил Тимур.

—   Придется пальто покупать, такое же, какое мы выбросили, — сказал Гоша. — И шапку. Не берет он, видишь, хорошей одежды. Неподкупный.

—   А где я ему возьму такое пальто? — спросил Тимур. — В Тюмени таких не продают. Может, дубленку?

Они говорили о Володе, будто того и не было рядом.

—   Ты хочешь, чтобы я тебе сегодня пальто купил? — спросил Тимур, обращаясь к Володе:

—   Это решайте сами. — Володе неприятен был этот разговор.

Но Тимур не унимался:

—   Говори, как есть, откровенно. Я не про пальто, про другое... Ты что меня по новой посадить хочешь?

12

Солонин вернулся довольно скоро. И не один. Он шел рядом с Деларой. Она была в сверкающем вечернем платье и дрожала от холода.

За это время я и, думаю, наш пленник тоже ничего не услышали. Все произошло бесшумно. А ведь ее охраняли. И наверняка крутые ребята.

Она шла на своих высоких каблуках, цеплялась за Вити ну руку, прижималась к нему, наверное, чтобы согреться.

Я слышал, как она тяжело дышала, пытаясь подавить рыдания. Можно представить, что она сейчас пережила...

Солонин открыл перед ней дверцу машины. Цыкнул на пленного:

—   Катись!

Тот приподнялся и вылез из машины. Потом, несмело оглядываясь, пошел вперед — быстрее, быстрее и, наконец, побежал, вжав голову в плечи.

Делара села рядом со мной, обдав меня волной восточных духов.

Солонин сел за руль.

—   Думаю, нам надо гнать, и побыстрее, — сказал он. — Пока не опомнились и не вызвали подмогу.

—   Что ты с ними сделал? — спросил я.

—    Ничего. Вошел, даже не пришлось представляться... Это все те же чеченцы, которых я отметелил в самолете, потом прогнал из посольства. Решили, что я злой джинн, который их повсюду преследует. Я не стал их переубеждать. Пока они хватались за оружие и взывали к Аллаху, надеясь, что я сгину, я погрозил им пальцем, сказал, что мне надоело с ними встречаться, потом предложил руку госпоже Амировой...

—    Ну не совсем так, — сказала она. — Я видела, как вы расправились с теми, кто сидел в саду. Ужас! Никогда бы не подумала, что вы так жестоки.

—    Кстати, я встретил там моего старого друга Кадуева. Он сразу узнал меня и стал хвататься то за сердце, то за оружие... Госпожа Амирова, мы ваш чудесный город знаем плохо, поэтому будьте так добры показать нам дорогу.

—   Все время прямо, — сказала она. — Потом скажу, где повернуть. Не могла бы я позвонить своему супругу?

—   Ради Бога, — ответил Солонин. — Только вы ни в коем случае не должны рассказывать ему, кто и как вас освободил...

—   Да уж. — Она улыбнулась. — Я сразу поняла, что вы русские, если помните.

—    Ну что делать, — вздохнул Витя. — Мы тогда и не скрывали. Вы бы лучше рассказали нам, как им удалось вас похитить.

—   Я выходила из театра, — начала она. — Меня сразу окружила толпа поклонников. Море цветов, словом, все как всегда. Я только успела заметить, что несколько непрошеных кавалеров стали как бы охранять меня от натиска толпы. Они шли рядом со мной, тоже с цветами, и оттирали тех, кто лез ко мне. Я даже успела их поблагодарить. Они поставили свою машину рядом с моей, причем обе машины были одной марки и одинакового цвета. В моей машине осталась моя шуба, подарок мужа.

—   Да уж, — сказал Солонин. — Неплохо придумали. Способные ребята. Но невезучие. Я для них как злой рок. Вы, госпожа Амирова, никогда не ощущали себя злым роком?

—   Боже упаси! — притворно ужаснулась она и рассмеялась.

—  А где же была ваша охрана? — спросил я. — У вас же есть телохранители?

—   А! — махнула она рукой. — Что они могли поделать в этой толпе? Я, когда поняла, что меня заталкивают в другой автомобиль, попыталась их позвать, но мне не дали. Слишком быстро все произошло. Никто ничего не понял. Я сама не сразу пришла в себя. Представляете мое состояние, когда увидела вокруг себя незнакомых, неприятных людей? Вы похитили меня? — спросила я, когда увидела, что меня везут куда-то не туда. Не беспокойтесь, ответили они, мы вам не причиним зла. Хотя и смотрели на меня, как изголодавшиеся волки.

Ее вновь стало трясти, словно от холода, хотя в салоне машины было тепло.

—   Отвезите меня домой, — попросила она. — Я должна принять ванну, чтоб избавиться от всей этой грязи... От нее меня трясет куда больше, чем от холода. И если бы не господин Кэрриган... — сказала она с долей лукавства, — просто не знаю, что со мной было бы.

—    Если вам нетрудно, господин Косецки, посмотрите назад, — сказал Солонин. — По-моему, за нами кто-то гонится.

—   Не хотите называть себя — и не надо, — пожала она своими великолепными плечами. — Я не знаю, как вас отблагодарить.

Я оглянулся. Пара «Жигулей», ничего особенного, в случае чего можно от них уйти, с нашими-то способностями...

И вряд ли наши преследователи станут предпринимать что-нибудь, поскольку мы снова вернулись на оживленные улицы. Да и Солонин, я полагаю, отвадил их своим моральным и профессиональным превосходством от очередной пробы сил...

Но вот узнать, куда везут красавицу Делару, им наверняка хотелось. И еще больше не терпелось узнать, что все-таки представляет собой мистер Кэрриган, имеющий мистическое свойство возникать там, где его менее всего ждут.

—   Они хотят узнать, где ЙЫ в данный момент прописаны, мистер Кэрриган, — сказал я. — Прежде чем снова что-то предпринять, они хотят быть уверены, что вас можно как-то изолировать.

Витя оглянулся на преследующих и ничего мне не ответил.

Госпожа Амирова между тем безуспешно набирала по нашему спутниковому номер своего домашнего телефона. Пришлось взять аппарат из ее рук и самому набрать номер ее квартиры.

Она стала взволнованно рассказывать господину Амирову о случившемся с ней. Говорила на азербайджанском. Я услышал, как она пару раз упомянула «мистера Кэрригана». Да с такой ласковой интонацией, что на месте супруга я бы встревожился.

Еще бы, некий рыцарь светлого образа вступает в бой за прекрасную даму с превосходящими силами противника. В то время как муж и все воздыхатели только переживают, хватаются за валидол, молят Аллаха и ничего более.

Закончив разговор, она слезно посмотрела на меня.

—   Еще только один звонок... — умоляюще произнесла она. — Пожалуйста! Я обещаю, что буду говорить по-русски. Вам, наверное, не понравилось. что я с мужем разговаривали по-азербайджански?

—   Ну почему, — сказал я. — Язык как язык, не хуже других... Тем более что мистер Кэрриган знает его прекрасно.

И Витя удостоился еще одного восхищенного взгляда госпожи Амировой.

—   Говорите номер, — сказал я. Набрал цифры и протянул ей телефон.

—   Алекпер, дорогой, — сказала она. — Меня только что освободили. Представь себе, все тот же мистер Кэрриган, о котором ты мне рассказывал... Да, да, я так признательна ему. Вам привет, господин Кэрриган, — она прикрыла рукой микрофон, — от еще одного освобожденного вами человека... И вам, господин Косецки, тоже привет и признательность. — Она сняла ладонь с микрофона. — Так что все в порядке, дорогой! Не волнуйся. Я позвоню тебе завтра же. Хорошо? И все объясню. До завтра... — И с благодарной улыбкой вернула мне аппарат.

—   Сначала, госпожа Амирова, вы должны объяснить нам кое-что, — сказал Солонин.

—   Я к вашим услугам, — ответила она, продолжая улыбаться.

—   Мы хотели бы осмотреть дом, где вы встречались с сыном Президента.

Ее лицо слегка вытянулось, губы дрогнули.

—   А зачем? Я не понимаю...

Мне показалось, что она опечалилась. Хотя с чего бы? Ведь свою связь с Алекпером она только что нам продемонстрировала.

—   А затем, — ответил Солонин, — что кто-то прослушивал там ваши разговоры. Кто-то, таким образом, знал о вашем предстоящем свидании... Время и место похитители вашего друга знали хорошо. Даже слишком хорошо.

—   Ах, это... — сказала она с видимым облегчением. — Пожалуйста. Завтра же я к вашим услугам.

Солонин молчал, глядя на дорогу.

—   Завтра так завтра, — сказал я за него.

—   Сегодня я очень устала, — сказала Делара. — И уже поздно. Или зам нужно срочно?

Я переглянулся с Витей в зеркале заднего обзора. И что-то такое понял. Например, что не должен вмешиваться в его переговоры с госпожой Амировой.

—   Хорошо, — сказал Витя после паузы. — Но хотя бы скажите, где это находится. Куда завтра подъехать?

—   Я, признаться, забыла уже... — ответила она. — Столько волнений и переживаний за этот день.

—   Вы встречались там очень часто, — сказал я.

—   Бывает, — свирепо посмотрел на меня Солонин. — Завтра так завтра, как думает мой секретарь мистер Косецки.

Я взглянул на госпожу Амирову. Мне была непонятна игра Солонина, но по растерянности Делары можно было предположить, что ей не понравилась просьба Солонина.

Мы подъехали к ее дому, где ее уже ждал господин Амиров с шубой на руках, а также несколько полицейских и все те же незадачливые телохранители, хмуро глядящие на нас, непрошеных освободителей их госпожи.

—    Вы разве не зайдете к нам, господин Кэрриган? — спросила Делара.

—   В другой раз, — ответил Витя. — Мне должны позвонить из Нью-Йорка. Мистер Косецки предупредил меня о предстоящем звонке.

Его отказ произвел благоприятное впечатление. Господин Амиров приветливо улыбнулся.

Мы отъехали без всякой спешки. Минут через пять Витя вдруг резко затормозил машину и обернулся ко мне.

—    Там в памяти должен остаться телефон Алекпера, — сказал он. — Быстренько, Александр Борисович, нажмите на повтор... У меня к нему тот же вопрос.

—   А у меня вопрос к тебе, — сказал я. — Мне кажется, что ты несколько переутомился после стольких погонь и освобождений заложников. Поэтому нельзя ли мне заняться моим делом, а тебе не мешать, как не мешал я тебе заниматься твоим?

Он пожал плечами, ничего не ответив.

Я нажал на повтор и туг же услыхал голос Алекпера:

—   Слушаю вас.

—    С вами разговаривает мистер Косецки, секретарь известного вам Майкла Кэрригана, вашего освободителя.

—    Здравствуйте, — сказал он. — Я вас внимательно слушаю и всегда к вашим услугам.

—    Наверное, вам известно, что мистер Кэрриган желает разобраться в истории вашего первого похищения?

—   Минутку! — сказал Солонин. — Одну только минуту...

Он вспомнил о двух «Жигулях», которые следовали за нами и теперь стояли где-то за углом.

—   Прошу прощения за паузу, — сказал я Алекперу. — Возможно, наш разговор прослушивается.

—  Это невозможно, — заявил Алекпер. — Мой код никому не известен.

—   Дай-то Бог, — сказал я, следя за Витей.

Он выбрался из машины, на ходу настраивая

какую-то приемную аппаратуру, спрятанную под лацканом костюма, и широким шагом двинулся за угол дома.

—   Что там у вас? — спросил Алекпер.

—   Выясняем, — ответил я. — Потерпите пару минут, пожалуйста.

Солонин вернулся довольно быстро. Вид у него был недовольный, но решительный. В руках нечто вроде миниатюрного приемничка, вырванного из какого-то устройства, о чем можно было судить по обрывкам проводов.

—   Так и есть, — сказал он. — Сидели и записывали. Я даже не успел сказать им, что подслушивать нехорошо. Отнял у них эту игрушку, они обиделись и дали по газам... Можете продолжать.

—   Что там случилось? — спросил Алекпер.

—    Боюсь, вам придется заменить ваш сотовый, — сказал я.

Алекпер застонал.

—    Бесполезно, — сказал он. — За большие деньги они узнают и новый код. Если это они смогли один раз, почему не смогут во второй?

—   По крайней мере, сейчас у нас есть несколько минут, — сказал я.

—   Говорите. Слушаю вас внимательно.

—   Я понимаю необычность и бестактность мой просьбы, но нам нужен адрес, где вы встречались с госпожой Амировой, во всяком случае в последний раз.

—    Вы ведь только что с ней виделись, — сказал Алекпер. — Почему вы не спросили у нее?

—    Она сказала, что забыла. — Я взглянул на Солонина. Он напряженно смотрел на меня, стараясь понять, что я замыслил. Похоже, не одобрял мои расспросы. Он сам хотел о чем-то спросить Алекпера, но я не мог догадаться о чем.

—    Вы понимаете, что я не могу вам назвать этот адрес, не поговорив предварительно с Деларой? — без обычного дружелюбия произнес Алекпер.

—   Я тоже не могу вам сейчас всего объяснить, — сказал я, боясь, что он положит трубку. — Но это очень важно. И для вас, и для нее.

Витя протянул ко мне руку, требуя телефон.

—   Дайте я попробую... — сказал он.

—   Алекпер, дорогой, — голос Солонина звучал беззаботно и весело, — будь мужиком, в конце концов! Есть вещи, которые с любимыми женщинами не обсуждают. И потом, вы же не собираетесь там снова встречаться? Во всяком случае, я бы не советовал. Адрес, Алекпер, если ты его не забыл!

Веселость слетела с лица Солонина, он серьезно выслушал Алекпера и отключил аппарат.

—   Теперь вы объясните, зачем вам нужен адрес? — спросил он меня. — Вы, надеюсь, не собираетесь докладывать ее мужу?

—    Мне казалось, что мы имеем в виду одно и то же, — сказал я.

—    Возможно, это так, — согласился Солонин. — Они не оставят ее в покое. Вы же видели ее дом. И ее мужа. И охрану. Тут нужно предпринимать что-то серьезное. Вы тоже об этом думали, Александр Борисович?

—   Мне нужен был только адрес, — сказал я. — Теперь ты его знаешь. И гони туда немедленно, пока нас не опередили. И больше ни о чем не спрашивай.

13

Грязнов ходил по кабинету, посматривая на телефон. Володя все не звонил, а искать его не стоило. Пусть там, в Тюмени, полагают, что он так, мелкая залетная птаха. И повод для его прилета вполне формальный. Служебная командировка, не более того.

Если, конечно, эти ушлые ребята его не раскрутят. С его-то честностью и неумением врать.

А врать приходится. Иногда. Но только не своему непосредственному начальнику. Этого Грязнов не потерпел бы. Он еще раз неприязненно взглянул на телефон. Молчит. Всех куда-то разбросало... Борисыч в Баку, Фрязин в Тюмени. Поговорить не с кем. Разве заменит телефон доверительное, с глазу на глаз, общение? Та информация, которая идет непосредственно при общении с собеседником, — чем ее передашь? Многое, очень многое теряется в разговоре по телефону.

Он был бы рад поехать сейчас в Тюмень на помощь Володе или просто вместо него, но нельзя. Столько на нем сейчас всего замкнуто... И главное — связь с Борисычем. Как ему там в Баку? Не обижают? Витя Солонин в обиду его не даст, это так, но Борисычу этого мало, ему нужно, чтобы кто-то из своих с ним спорил, высмеивал его версии, доказывал, чтобы до конца увериться в своей правоте. А Витя, хоть и закончил академию, хоть и преуспел в языках, благодаря своему редкому к ним таланту, пока еще только набирает высоту. Но рядом с ним Турецкий, есть у кого учиться. С Володей же — никого. А ему так сейчас нужна поддержка.

Междугородный звонок оторвал Вячеслава Ивановича от этих размышлений. Ну слава Богу...

И он рванул трубку.

—   Алло! Володя? Ты?

—    Это я, Вячеслав Иванович... Мансуров говорит. Рагим.

—    Вы в Баку? — Грязнов почувствовал, как кровь ударила в голову.

—   Да, Вячеслав Иванович, в Баку, — сказал Мансуров. — Уехал и не попрощался с вами. И мой брат здесь со мной. Его передали нашим правоохранительным органам... Я вас предупреждал, помните?

Грязнов слушал, каменея.

—     Почему вы молчите, Вячеслав Иванович? — поинтересовался Мансуров. — У вас нет слов? Зато, наверное, много вопросов. Постараюсь на них ответить. Быть может, вы слышали, что я поместил того парня, Панкратова, в дорогую частную больницу, оплатил лечение. Я вам дам номер телефона, по которому вы можете позвонить Панкратову прямо в палату. Он вам все подтвердит. Жизнь его уже вне опасности. И только после всего этого я позволил себе с чистой совестью уехать, забрав с собой Рустама. Вы слышите меня, Вячеслав Иванович? Вы номер телефона запишете?

—   Да... — сдавленно произнес Грязнов. — Говорите.

Мансуров продиктовал номер телефона.

—    Можете позвонить ему сразу после нашего разговора. Я тоже ему звоню, чтобы знать, что там происходит, хорошо ли его лечат. И своего Рустама заставил ему позвонить, хоть он не хотел. И буду заставлять, пока Коля не выйдет оттуда здоровым... Вы были правы, хотя никогда мне этого не говорили, Вячеслав .Иванович! Молодежь надо оберегать. Им нельзя мстить. Мой брат — моя жизнь, поверьте мне.

Он перевел дух и продолжал:

—   Теперь о том, о чем вы ставили условие... Вряд ли я смогу выполнить все, о чем мы договаривались. Деньги деньгами, а мои чеченские друзья косо на меня смотрят. Мало кто из них держит русских пленных для продажи. Больше для обмена на своих родственников. Зачем, говорят, они тебе, ты своего брата из России привез... Я нашел только пять русских пленников, которых они готовы продать. Еще трое отказались, они не желают возвращаться, приняли ислам... Что мне делать? Пятерых я выкуплю, это русская молодежь, ровесники моего Рустама. Почему вы молчите, Вячеслав Иванович?

—   Что я могу сказать? Вы вне досягаемости. Сможете еще кого-то выкупить — хорошо, не сможете... что тут скажешь...

—    Но вы мне верите? — спросил Мансуров. — Для меня сейчас важно, верите вы мне или нет.

—   Что вам от этого — верю, не верю. Вот когда увижу этих пятерых, тогда можно будет что-то сказать.

—   Я вас понял. А за брата — извините. Брата я никому не отдам. Я ведь его вызволил не до конца, его здесь будут судить. Вы не будете мне мстить, Вячеслав Иванович?

—  Где мне, — усмехнулся Грязнов. — Руки коротки, а бумажник пустой.

—   Я всегда готов помочь вам, только скажите, дорогой Вячеслав Иванович, сколько.

—   Да не к тому я! — с досадой сказал Грязнов. — Что у вас все к одному сводится?

—   Я вас понял, — сказал Мансуров. — Ну извините, если что не так. И с вашего позволения я буду сообщать вам всякий раз, когда освобожу кого-нибудь.

—  Да уж, пожалуйста! — хмыкнул Грязнов. — Всегда будем рады таким известиям.

Грязнов положил трубку на рычаг и с еще большей ненавистью уставился на телефонный аппарат, будто тот был источником всех его неприятностей.

Сбежал-таки! Но позвонил. И похоже, не врет. Пять человек всего-то. А мы тут губы раскатали... Вон как держатся за своих родственников. Позавидуешь... У нас же наоборот, все расползаются по своим норам. Ни с кем так не собачимся, как с родней.

Опять телефонный звонок прервал его размышления.

—   Здрасте, Вячеслав Иванович! — бодро выкрикнул Володя.

Фу, отлегло... Грязнов облегченно вздохнул.

—   Куда же ты пропал?

—   У вас все время занято.

—   Тебя там не подслушивают? — спросил Грязнов.

—  «Жука» в аппарате нет. Весь номер облазил...

—   Ты там не замерз? — спросил Грязнов.

—   Нет, что вы! Мне тут новую дубленку справили — вместо пальто...

—   Это кто же? — насторожился Грязнов.

—   А те, с кем летел. Они мое пальто выбросили... Но это долго объяснять, подробности при встрече. Не беспокойтесь, все нормально, в коррупции пока не погряз.

—   Что-нибудь раскопал? — спросил Грязнов, не переставая хмуриться. Дубленка... Тоже крючок в умелых руках. А ребята там ушлые. Но посмотрим...

—   Кое-что есть, — сказал Володя. — Вы не могли бы мне прислать одну картинку, и срочно?

—   Какую картинку?

—   След кроссовки на педали «шестерки». Помните?

—   А как же? Фирма «Пума», размер сорок шестой. Лаборатория дала и другие характеристики. Я пришлю, если тебе это срочно надо. Что еще?

—    Завтра иду на похороны, — вздохнул Володя.

—   А твои новые знакомые тоже идут?

—   А как же. Это на сегодняшний день их самое большое горе. Интересные типажи. Только здесь, в Сибири, откуда произрастает наше могущество, таких встретишь.

—   Обаятельные? — усмехнулся Грязнов. — С широкой душой?

—   Не то слово, — вздохнул Володя. — Просто кости трещат от дружеских объятий... И потом, эта история с убийством жены Томилина. Что-то здесь, помимо житейских коллизий, прячется.

—  Это на ее похороны идешь? — спросил Грязнов. — Может, подстраховать тебя на всякий случай? Могу позвонить в местный УВД.

—    Нет, что вы! Здесь все про всех знают! — заволновался Володя. — Конечно, они думают, что спеленали меня. Пусть думают. Я их стараюсь не разочаровывать.

—    Ох, смотри, — вздохнул Грязнов. — Влез ты, чувствую, по самое некуда. Выберешься?

—   А как же иначе? Одолею. По крайней мере, есть у господина Козлачевского слабые места, есть... Вы знаете, что он баллотируется в местные губернаторы?

—   Тогда ему нужна чистая анкета, — сказал Грязнов. — А про выборы я ничего не слышал. Даже не предполагал. Впрочем, посмотришь на иных наших избранников — и ничему уже не удивляешься. А ты там будь все-таки поаккуратнее. Может, не стоит тебе соваться в эту историю с убийством Томилиной? Зачем на себя вешать лишнее?

—    Я примерить это дело хочу, сравнить с другими, — сказал Володя. — Если нет ничего общего с тем, что мы расследуем, тогда, пожалуй... Но это уже другой разговор.

—   Вот именно, — согласился Грязнов. — Поэтому давай заканчивать. — А по Козлачевскому я просмотрю материалы. Что-то у нас должно быть, если память мне не изменяет.

—   У меня пока все, — сказал Фрязин. — Будут деньги — высылайте.

—   Поди, без копейки там сидишь?

—   Есть кое-что. Пока держусь.

—   Вот-вот, — сказал Грязнов. — Не вздумай у этих одалживать. И пить не смей. Особенно на этих... на поминках. Ну будь здоров.

И положил трубку. Потом набрал номер Меркулова:

—   Костя, как же так? Я же просил тебя придержать Мансурова...

Меркулов сразу пошел в наступление:

—    Он просил! Он думает: попросил — и земной шар стал вращаться в другую сторону! В том же Баку сидит некто Турецкий Александр Бори- сыч, слыхал про такого? Так вот у меня о нем душа болит.

—   Он там под другим именем, — сказал Грязнов.

Было слышно, как Меркулов тяжело вздохнул.

—  Все понял, — сказал Грязнов. — Только не вздыхай так тяжко.

—    Вот именно. Это сейчас Они там морочат всем голову своим иностранным происхождением. Но тот же Мансуров, или кто еще, наведет справки... И станет наш господин Турецкий заложником. И будут держать его, болезного, пока не отпустим еще какого-нибудь господина Мансурова с его братцем. Не представляешь, Слава, как там все запуталось... Они выбирают там, понимаешь, с кем иметь дело. Через чью территорию пускать нефтепровод.

—   Слыхал. И читал. Не один раз. Да что, в самом-то деле, свет клином сошелся на их нефти? Больше нигде не сможем заработать?

—   Это не нашего с тобой ума дело, — сказал Меркулов. — Не понимаешь, ну что ж теперь... Я тоже не все понимаю. Но стараюсь доверять тем, кто разбирается в этом лучше меня. Ты — профессионал, Слава, значит, должен уважать других профессионалов в своем деле.

—    Спасибо за признание. Премного благодарны. А вот что ты скажешь, если я тебе сообщу, что мне только что Мансуров из Баку звонил?

—   Тебе? — удивился Меркулов. — Ну-ну... И что сказал?

—   Он вывез своего братца...

—    Знаю. Прокуратура Азербайджана обратилась к нам с ходатайством о передаче им дела до окончания следствия.

—   Так вот. Поместил он этого освобожденного из-под стражи Панкратова в частную больницу, заплатил за его лечение, привлек крупных специалистов. И доложил, что выкупил уже пятерых наших пленников... Ты понял? А если бы я нянчился с буквой твоего закона?..

—   Он такой же мой, как и твой, — перебил его Меркулов.

—    ... А я взял его за горло. Не пригрозил бы ему, ничего бы этого не было! И отпустили бы вы задарма в силу политической целесообразности братика его как миленькие, отправили бы домой в порядке исключения и идя навстречу...

—   Ты это мне говоришь?

—   А кому мне говорить? Вот ты спрашиваешь меня про то, уважаю я профессионалов в другой области или нет. А я ведь в своей поступил непрофессионально. Что молчишь? Ну когда запугивал его...

—   Именно так, — сказал Меркулов. — Тебя за это следует привлечь. Или указать на служебное несоответствие.

—   А привлекай! — огрызнулся Грязнов. — Указывай! Но если благодаря этому наши ребята уцелеют... Понимаешь? Могу и рапорт подать, если уж так не соответствую...

—   Ты выпил, что ли? — спросил Меркулов.

—   Ни грамма, — ответил Грязнов. — Поскольку выпить не с кем. Борисыч далеко, а ты блюдешь себя и свои законы...

—  Лучше нам закончить этот разговор, — сухо сказал Меркулов.

—   Еще два слова, — попросил Грязнов.

—   Говори.

—    Вот он, этот Мансуров, как за брата своего печется, никаких денег ему не жаль. И не только денег... А ведь братик этот доброго слова не стоит. А я такого золотого парня, я говорю о Володе, заслал одного в самое бандитское логово, а сам сижу здесь в тепле, под охраной и жду от него победных рапортов. Вот кто будет заботиться о нашем молодом поколении?

—   Что ты хочешь от меня услышать? — теряя терпение, спросил Меркулов.

—   Да ничего! Душу облегчить надо! — выкрикнул Грязнов и положил трубку.

14

Мы подъехали к дому, адрес которого нам дал Алекпер. Небольшой аккуратный домик посреди большого сада, уютное гнездышко для богатеньких любовников.

—   Останови здесь, — сказал я. — Нет, лучше отъедем подальше назад...

Соседние домики, такие же аккуратные и добротные, были освещены мягким желтым светом уличных фонарей. По-видимому, это был престижный район, где селились богатые горожане. Нечто вроде коттеджей американского типа с лужайками, со всеми такими причиндалами...

Солонин вопросительно глянул на меня. Он по-прежнему не понимал, что я задумал.

—   Теперь, Александр Борисович, пора объяснить мне, что происходит.

—   Обязательно, — ответил я. — Хотя у нас и мало времени. Но, похоже, нас пока еще не опередили... Я хочу убедиться, что прекрасная госпожа Амирова не водит нас за нос. Мы сделали вполне разумное предположение, что воркование этой парочки кто-то мог подслушать и потому нашего Алекпера перехватили, когда он ехал на очередное свидание. Так?

—    Более чем, — нахмурился Витя. — И все- таки почему я должен быть в этом уверен?

—   Потому что ты рыцарь, но я-то — следователь! И чтобы в этом убедиться, мы должны посмотреть, нет ли там «жучков», — сказал я.

—   Пока все верно. Продолжайте и дальше держать меня за недоумка.

—    Ничуть! — я положил ему ладонь на плечо. — Она тебя очаровала, я понимаю, как и меня, впрочем, но ты ее спаситель, она тебе признательна, и это помешало тебе, с твоей проницательностью, будучи ослепленным...

—   Понятно, — перебил меня Солонин. — Так что я пропустил?

—  То, что она не захотела этой проверки, — сказал я. — И вот вопрос: почему?

Солонин смотрел на меня с тревогой.

—   Теперь мне следует войти к ним и проверить все самому? — спросил он.

—  Мало того. Мы должны выяснить, не собирается ли кто-нибудь прямо сейчас насовать там, в доме, «жучков», чтобы подтвердились наши предположения, и тем самым госпожа Амирова останется в стороне.

—   Вы полагаете?..

—   Что тебе следует поспешить. — Я показал на домик посреди сада.

Солонин мотнул головой, сразу вылез из машины и пропал во тьме. Я был почти уверен, что мои предположения верны. Я даже посмотрел на часы. На все про все у госпожи Амировой и ее покровителей было еще минут тридцать. Пока она позвонила кому следует, пока там собрались, подобрали нужную аппаратуру... Плюс время на дорогу сюда... Я очень надеялся, что Солонин успеет осмотреть дом до их прибытия.

Витя появился из темноты через полчаса.

—   Пришлось повозиться с замками, — сказал он. — Вы были правы. Ни черта там нет. Никаких подслушек. Похоже, она действительно морочила нам голову. И прежде всего бедняге Алекперу. Только зачем это ей? Такая представительная, приятная дама, знаменитая, столько поклонников. Такой талант актрисы...

—   Вот именно, — сказал я.

И тут мы увидели подъезжавшие с другой стороны две машины.

—    Пригнись, — сказал я, когда их фары полоснули по нашей машине. Мы мгновенно свалились на сиденья. Фары погасли. Я подумал, что следовало бы отъехать еще дальше от этого домика, но не решился. Была опасность привлечь к себе внимание.

Несколько человек вышли из машин, и один из них открыл своим ключом ворота. Потом обе машины въехали во двор.

—   Получается, что вы правы, — сказал Солонин, когда они уехали.

—   Неужели? — откликнулся я. Потом смягчился, заметив его подавленный вид. Все-таки он ей не просто симпатизировал. — Поверь, я хотел бы ошибиться, — сказал я. — Дадим ей еще один шанс. Сходи снова туда. Вдруг они приехали, чтобы отремонтировать водопровод?

Конечно, я мог себе позволить эту издевку. Ему это только на пользу. Самомнение всегда разрушает успех.

Вите явно не хотелось еще раз идти в этот дом. Ему хотелось по-прежнему думать, что госпожа Амирова невиновна, как Нина Арбенина. А пора бы уже подумать о том, кому она рассказала о нас как о русских агентах, косящих под иностранцев. Подумать и кое-что предпринять.

—   Итак, сделаем вот что, — сказал я. — Если обнаружишь, что «жучки» только что поставлены... Как лучше поступить: оставить все как есть или снять их, чтобы ее разоблачить?

—   Сначала их надо отыскать, — буркнул Витя и вылез из машины.

Я смотрел ему вслед. Все-таки уже поменьше самоуверенности в спине и походке. Или просто не хочется туда идти?

Интересно, снимет «жучки» или оставит? Чтобы потом их предъявить. Кому? Ясно, Алекперу. Или ей? И перевербовать? Заставить работать на нас?

Солонин вскоре вернулся. С понурым видом сел в машину. Положил руки на руль.

—   Ждешь дальнейших указаний? — спросил я.

—   Я подумал, что лучше их там оставить, — ответил он. — Пусть думает, что водит нас за нос. И Алекперу лучше пока ничего не говорить.

—    Но он ведь ждет, что мы ему скажем. Есть «жучки» или нет. Если есть — значит, его подруга не виновата. Понимаешь? И попробуй докажи, что их поставили чуть ли не у нас на глазах, дабы обеспечить ее невиновность... Он поверит скорее ей, чем нам.

—   Ну почему? — пожал плечами Витя. — Признаться, я запутался во всей этой истории. Но ему попытаюсь объяснить.

—   Ты уж постарайся.

Он повернулся ко мне:

—   Хотите сказать, что мне надо еще раз вернуться туда и забрать их?

—   Сколько можно ходить туда-сюда, — махнул я рукой. — Лучше позвонить сейчас. Говори с ним ты. Все как на духу. Там следы остались от их машин?

—  Да, довольно свежие... Но вот-вот пойдет снег.

—  Звони! — сказал я. — Если не поверит, пусть приезжает. И ведь не лень им было среди ночи ехать сюда, чтобы поставить эти чертовы «жучки».

—  Мы ничем не лучше, — ответил Витя. — Сами не знаем, чего хотим.

Он набрал номер телефона Алекпера. Я еще никогда не видел его столь растерянным. Все- таки он верил Деларе. И вот сейчас нечто подобное должно произойти с ее возлюбленным.

—   Алекпер... — начал Витя. — Просто не знаю, как тебе это сказать. Словом, мой друг оказался прав. Да, подслушивающих устройств там не оказалось... Больше того, мой друг предположил при Деларе, что они существуют, и поэтому твои похитители узнали о твоем маршруте и времени поездки. Мы решили проверить, поискать в доме эти устройства, но Делара не дала, как ты помнишь, адрес... Ты случайно не звонил ей после этого?

Солонин положил ладонь на микрофон и шепнул мне: не звонил, ждал нашего звонка.

—    И вот, Алекпер, мы стали свидетелями, как приехали несколько человек на машинах. Их следы остались возле дома, их можно увидеть сейчас... Так вот они вошли туда и потом уехали. Я зашел после них. Подслушки появились. Понимаешь?

Солонин умолк, слушая, что говорит Алекпер. Выражение его лица было непроницаемым. Я сидел, боясь шелохнуться.

—  Нет, Алекпер, дорогой, я оставил все как есть... В самом деле? Ты знаешь, я очень опасался, что ты мне не поверишь. До свидания. Спокойной ночи... хотя уже утро.

Витя отключил аппарат.

—   Хочу в гостиницу, — сказал он. — Под душ — и в постель. Сегодня с меня хватит. Я не двужильный.

—   Наверное, пришлось расстаться с кое-какими иллюзиями? — спросил я. — Это бывает. До сих пор все шло по твоему сценарию.

Он кивнул, повернулся к рулю и завел мотор. Посыпал снег. Машина ехала сквозь мириады снежинок, которые залепляли стекло, и «дворники» с трудом с ними справлялись.

Я думал о том, что в этой истории чем дальше, тем темнее.

Как и о чем говорить завтра с Деларой? Она «вспомнит» адрес и с очаровательной улыбкой предложит нам проехаться до «гнездышка». И мы поедем, делая вид, что никогда там не были.

А что делать с видеозаписью адюльтера госпожи Мансуровой?

На Витю смотреть жалко. Чем ему приходится заниматься? Для этого ли его готовили у Питера Реддвея, чтобы гонять здешних рэмбо да подглядывать за амурными сценами в подобных «гнездышках»?

И главное — нас засветили. Наверняка. И будут делать вид, что ничего не знают, просто будут за нами без передышки следить с подачи прекрасной госпожи Амировой. А мы тоже будем делать вид, что ни о чем не догадываемся. И по-прежнему смотрим с обожанием на прекрасную даму, восхищаясь ее достоинствами.

Не подвел бы Алекпер... Он-то не сможет скрьггь, что ему кое-что стало известно, как бы ни притворялся. Женщины такие вещи секут сразу.

—   Что вы все-таки об этом думаете? — Солонин прервал молчание.

—    Пока ничего не приходит в голову, — ответил я.

—    По сути, мы с вами разоблачены, — сказал он. — Причем начиная с того самого приема во французском посольстве. И о каждом нашем шаге кто-то знает. А это значит...

—   Даже не хочу думать, что это может означать! — вспылил я. — Но с другой стороны, если бы были какие-то последствия, мы бы их уже почувствовали. Тебе не кажется?

—    Просто кто-то еще не придумал, что с нами делать, — сказал Витя. — Следят за нашими переговорами, по возможности нащупывают наши связи.

—   Значит, не все так мрачно, — сказал я. — Теперь мы об этом хоть знаем.

—   А что тут знать. Пора рвать когти, пока каждому из нас не перерезали глотку, как Новрузу.

—   В общем и целом мы свою миссию можем считать законченной, — не стал я с ним спорить. — Но рвать когти, как ты выразился, значит — показать, что нам все стало известно. Но если мы, не раскрывая цели нашего пребывания, будем продолжать копошиться на данной территории, отыскивая деловую выгоду, мы еще сможем принести кое-какую пользу отечеству.

—   Какую? — спросил, поморщившись, Витя.

—    Мы уже это обсуждали, — ответил я. — Есть интересы России, в том числе наши пленные в Чечне. Что мы с тобой тут полезного совершили? Застукали пару дамочек, наставлявших мужьям рога и вешающих лапшу на уши возлюбленным? Разве можно с этим возвращаться?

Солонин молчал. Потом не выдержал, остановил машину, вылез и очистил стекла от снега. Мотор ровно урчал, «дворники» с новой силой носились туда-сюда.

—    Мне наши потуги напоминают их работу, — кивнул он на «дворники». — Не успеваем очиститься от одной швали, как набегает новая...

—   Философ, — сказал я. — Спиноза. А ты как хотел? Так и придется поддерживать динамическое равновесие между законом и преступностью, не давая ей выйти из-под контроля. Или ты хочешь одним махом всех убивахом?

Витя, похоже, был в отчаянии. В голосе его слышалось страдание.

—   Освободили Алекпера, потом Делару, а это, быть может, входило в чьи-то планы. Поэтому у нас все так легко и получилось.

—   Ты не привык к неудачам, — сказал я. — К ним и не надо привыкать, а то вся жизнь покажется бессмыслицей. И все же не забывай — неудачи иногда хорошо учат.

Утром мы дозвонились до госпожи Амировой. Она говорила с Витей радушно. Я слушал их разговор с параллельного аппарата.

—   Адрес? Ах да... Сейчас посмотрю. Знаете, у меня, мистер Майкл, такие вещи в памяти почему-то не задерживаются. Я имею в виду цифры. Хотя зрительная память в порядке. Например, помню, как вы храбро защищали меня от моих похитителей. Почему вы молчите?

Я положил руку на Витино запястье. Спокойно. Не сорвись. Держи себя в руках.

—   Я занимался бы этим каждый день, — сказал Витя проникновенно. — Спасать прекрасных дам — это наслаждение.

—   Вам даже не нужна благодарность? — засмеялась она. — Вы настоящий рыцарь, господин Кэрриган! Про таких когда-то писали романы.

—    Например, Дон Кихот, — подсказал Солонин, и я снова положил свою руку на его.

—   Только спокойно... Не сейчас, — произнес я одними губами.

—   Ну... Дон Кихот не вполне удачное сравнение, — сказала он. — Уж скорее — Ричард Львиное Сердце.

—   Не возражаю, — сказал Витя. — Я здесь, как в крестовом походе. Освобождаю Гроб Господень.

Я не удержался и фыркнул. Крестоносец!

—   Мне надо собраться, — сказала Делара, — позвонить Алекперу... Вы же не будете против его присутствия?

Мы переглянулись. Конечно, мы не против.

—   По времени это когда будет? — спросил Витя.

—   После двух часов дня позвоните... — Она зевнула.

Торговаться бесполезно. Полдня псу под хвост. Но, возможно, оно того стоит. Ведь столько всего может проясниться.

Мы приехали за ней около трех. Машина Алекпера с охраной уже стояла возле ее дома.

Алекпер сидел в ней безучастный, слегка кивнул нам, словно не собирался вылезать из машины. Должно быть, этого требовал этикет. Не будет же он являться к своей любовнице прямо домой. Однако это не мешало ждать ее под окнами. Восток, одним словом.

Делара вышла сияющая, нарядная, протягивая к нам руки и как бы не замечая автомобиля возлюбленного. Тоже этикет.

Все чин-чинарем, приехали вчерашние избавители — как ей не радоваться.

Она села рядом со мной. Алекпер со своими ребятами поехал следом за нами. Она пару раз оглянулась назад. Возможно, ей хотелось пересесть к нему. Но чего нельзя, того нельзя.

Я старался не оглядываться назад, на машину Алекпера, и не думать о том, что он сейчас там испытывает.

Мы подъехали к знакомому домику в саду. Делару не удивило, что Солонин ни разу не спросил у нее о том, как проехать. Как будто так и надо. Ее везут — значит, знают, зачем и куда.

Я иногда поглядывал на нее. Интересно, как она это разыграет...

Вошли в дом. Включили свет.

—   Ах, как я давно здесь не была! — сказала она и упала в большое мягкое кресло. Мы молча смотрели на нее. Ложь в красивой упаковке. По- другому и не скажешь...

—   Что вы так на меня смотрите? — спросила она, подняв брови. — Смотрите же, ищите то, что хотели... Не представляю, что тут может быть кроме дорогих для меня вещей...

И послала нежный взгляд Алекперу. Тот смотрел в сторону, скрестив руки на груди. То, что она говорила с нами по-русски, его ничуть не трогало.

—   Ваша мама русская? — спросил я ее, когда молчание затянулось.

—   Один из моих дедушек русский, а мама украинка... Да не все ли равно! Я иногда так тоскую по деревне, где бывала в детстве! Столько лет прошло, вы не представляете... И вообще, меня радует все, что связано с Россией. И потому я так обрадовалась, когда поняла, что вы русские.

—   Кто еще этому обрадовался? — спросил я.

Приоткрыв рот, она растерянно посмотрела

на меня.

—   Чему обрадовался? — не поняла она. — Что вы русские?

—   Да, — сказал я. — Именно так. Кто еще узнал благодаря вам, что мы из России?

—   Никто, — она пожала плечами, — клянусь вам... Алекпер, дорогой, что происходит?

—   Об этом я хотел бы узнать от тебя, дорогая, — произнес Алекпер, сумрачно поглядев на нее.

—    Вы меня в чем-то подозреваете? — спросила она. — Вы же сами говорили, будто наши разговоры здесь прослушивали. И таким образом узнали, когда и где мы встретимся с Алекпером... Я ничего не понимаю. Вы же хотели их найти, эти устройства...

Ее глаза наполнились слезами. Голос дрожал. И чем правдоподобнее это выглядело, тем отвратительнее я себя чувствовал.

—   Так ищите, ищите! Что вы так на меня смотрите? — Она встала, сверкая глазами. — Или отвезите меня обратно!

—   Почему бы вам, госпожа Делара, не поискать эти устройства самой? — сказал Солонин.

—   Мне? — Она прижала руки к груди. — Я должна их искать?

—  Я вам помогу, — кивнул Солонин. — Одно вы найдете в той вазе из-под цветов... загляните, не стесняйтесь. Только протяните руку.

Она боязливо сунула руку в вазу, лицо ее дрогнуло, и вытащила «жука»...

—   Вот видите? — Она положила его на стол.

—   Другое устройство вы найдете, если протянете руку под абажур, — продолжал Витя. — Нет, левее, еще левее...

Она вытащила оттуда точно такого же «жука» и осторожно положила рядом с первым.

—   Боже... сколько же их еще? — вздохнула она. — Но теперь вы убедились?

—   Да, — сказал я. — Безусловно... Странно, что вы не хотите узнать, откуда мистеру Кэрригану известно о том, где они находятся?

—    В самом деле... — прошептала она. — Я ничего не понимаю... Вы сами их туда положили?

—   У нас алиби, Делара, — сказал Витя. — Когда похищали Алекпера, я был в Германии. Мистер Косецки в Москве. А вы были здесь.

—   Хотите сказать, что я их поставила? — Она играла свою роль до конца. И надо сказать, делала это мастерски.

—   Зачем? — спросил я. — Эти устройства поставили этой ночью, чтобы доказать вашу непричастность.

—   Не понимаю, чего вы от меня хотите! — простонала она и упала в кресло. Ее лицо пошло, что называется, пятнами.

—   Могу подсказать, где еще их найти, — сказал Витя. — Кстати, они не работают. У них, как только что сказал мой друг, иное назначение. Так подсказать, где остальные? В ванной — под выключателем, в спальне — под настольной лампой... Будете смотреть?

Она покачала головой. Ее губы мелко дрожали. Она зарыдала, закрыв лицо руками.

—   Они меня запугали... — сказала она. — Я вовсе не думала, что они пойдут на это. Я умолял а их не трогать Алекпера. Но я уже не могла... понимаете, не могла... Они угрожали выкрасть мою дочь... Алекпер ее знает. Я просто запуталась во всем этом!

—  Ты уверен, что «жучки» не подключены? — спросил я Витю. — Нас сейчас никто не слышит?

Он ответил:

—    Еще вчера проверил... Но поглядеть можно, на всякий случай.

—   Сразу надо было смотреть, — проворчал я.

Делара испуганно смотрела на нас, как бы не

понимая, что происходит.

Алекпер по-прежнему молчал и ни на кого не смотрел.

Ждать Витю пришлось недолго.

—   Все отключено, — сказал он, вернувшись.

—    Итак, хотелось бы знать, Делара, кто еще что-то узнал о нас с вашей помощью? — спросил я.

Она все еще казалась испуганной.

—    Наверное, я последняя дура... Но клянусь, о вас никто меня не спрашивал. И я ничего не рассказывала. Только об Алекпере спрашивали. Я даже не предполагала, что кто-то этим воспользуется. Меня просили кое-что узнать у него... Говорили, будто это на пользу делу для нашей республики. Я ответила, что увижу Алекпера завтра и обо всем спрошу. Меня просили сказать, когда точно произойдет встреча, поскольку информация была нужна немедленно. Я и сказала: как обычно. Мы встретимся там, где всегда. Клянусь своей дочерью, я не предполагала, что они его похитят! И когда это случилось, я спросила их... Они только пожимали плечами. Говорили о чеченцах, о какой-то третьей силе. И я поверила, что так оно и есть.

Она умоляюще посмотрела на Алекпера.

—    Кто они, — спросил он по-русски, — и что они хотели от тебя услышать? Ведь я тебе почти ничего не говорил. Мы раз и навсегда договорились: о делах — ни слова. Помнишь?

—   Да, дорогой, но все же ты кое-что рассказывал. Про дележ добычи или раздел продукции, уже не припомню... — Она опустила голову и очень тихо произнесла: — Это все, что я могу вам сказать.

15

Володя шел в общей похоронной процессии, стараясь незаметно разглядеть присутствующих. Народу было много. Большое количество цветов и венков. В это время на этом же кладбище — неподалеку — хоронили Анатолия Чердынцева. Провожающих там было мало, все шедшие за его гробом поглядывали на пышные похороны той, в чьих объятьях его застрелили.

Снег валил с самого утра. От ворот кладбища до вырытой могилы идти было далеко. Гроб Елены Томилиной несли ее муж и Гоша Козлачевский. Они шли впереди. Сзади гроб придерживали телохранители — Аркадий и Тимур. Они были самые надежные и сильные, все другие, пристраивающиеся с боков, больше старались отметиться в глазах будущего губернатора, скользили, едва не падая, и быстро менялись.

Гоша был недоволен. Двигался крупными шагами, задавая темп, так что за ним еле поспевали, и что-то недовольно выговаривал директору, шагавшему с ним рядом.

—  Что, ближе места не нашлось? Я тебя просил как человека... — донеслось до Володи.

—  Ничего не мог поделать, — оправдывался тот. — Родственники возражали. Там у нее бабушка похоронена. Ну что я мог? Что?

—   Надо было ко мне обратиться, — сердито говорил Гоша. — Небось яма, где воды по колено... А Чердынцева где? Почему они за нами

г идут? Я же предупреждал, чтобы в разное время.

—  Да хватит тебе... — вмешался Томилин. — Не до этого.

—  Тоже мне, горем убитый, — с издевкой сказал Гоша.

Могила оказалась вырытой в низине. И как ' предполагал Гоша, была полна воды, покрытой тонким ледком.

—   Нет, так не пойдет, — взбрыкнул Гоша. — А у Чердынцева где? На пригорке?

—  Перестань... — сказал Томилин. — Не нужно затевать скандал в такую минуту.

—  В какую такую минуту? — вытаращил на него глаза Гоша. — Ты что, милый, хочешь ее в эту лужу положить? Чердынцева — сюда!

Священник с крестом, готовившийся сказать свое напутствие, покачал головой.

—   Не дело могилы менять, Георгий Семенович, — сказал он.

—   Сам знаю, что дело, а что не дело... Придержи! — Он уступил свой угол гроба Коноплеву.

И зашагал, расталкивая встречных, туда, куда направлялась похоронная процессия с гробом Чердынцева.

Фрязин обратил внимание на реакцию окружающих. В основном все безропотно ждали. Мать погибшей всхлипывала, ее поддерживали под руки сестры Елены в черных платочках. Все молча стояли и чего-то ждали.

Гоша поднялся наверх. Там еще продолжалась работа, из могилы вылетали комья земли.

Володя тоже стал подниматься туда, наверх.

—   Ну все, все... — Гоша совал деньги в руки матери покойного. — Что было, то было... И не забудьте, что из-за вашего сына ее убили. Но забудем, забудем... У вас священника нет? Вот наш и отпоет. Я сам ему заплачу. А вы... — Он присел перед могилой на корточки, глядя вниз на могильщиков. — Вы о чем там думаете, а? Хотите с убитой горем матери еще по стольнику содрать?

Они что-то ответили, но их слов Володя не разобрал. Только комья из могилы полетели быстрее.

—   Даю пять минут, — вполголоса сказал Гоша, выпрямившись. — Или будете рыть могилу себе. Мое слово вы знаете...

Гроб с телом Чердынцева понесли к могиле, предназначенной Елене. И гробы с телами любовников встретились, почти столкнулись в тесноте кладбища, покачнулись на руках тех, кто их удерживал.

—   Господи... что он вытворяет! — простонал едва слышно Томилин.

Гоша был несколько растерян. Смотрел со стороны на то, что происходило. Елена и Чердынцев снова были рядом.

—   Ну подай чуть назад, дай пройти! — сказал Гоша. — Наклони немного...

Гроб с телом Чердынцева опустили ногами вниз, и его голова качнулась вниз, как если бы он поклонился своей последней любви, уступая ей дорогу.

Наконец гробы разминулись. Елену понесли наверх, на пригорок, Чердынцева опустили возле бывшей ее могилы.

Все переглядывались, перешептывались, неодобрительно поглядывая на Гошу.

А мать Чердынцева горько, в голос заплакала, и священник, начав было службу, вынужден был смолкнуть.

—   Ты и после смерти нам покоя не даешь... — сказал Томилин Гоше.

—    Помолчал бы... — прошипел, оглядываясь по сторонам, Гоша. — То труба тебе моя подозрительна, то похороны не такие... Я за все заплатил! И за похороны твоей жены тоже! И ты теперь для нее никто! — Он уже кричал, распаляясь. — Я еще узнаю, кто их пришил...

И пошел вслед за гробом Елены наверх, где спешно заканчивали рыть могилу.

Томилин с ненавистью смотрел ему в спину. И вдруг вздрогнул, ощутив тяжесть чьей-то руки, опустившейся на его плечо.

—    Слушай, что ты всем недоволен? — спросил его Тимур. — Все тебе не так, все тебе мало... Такую женщину хороним! Жену свою, которую тебе Гоша, как родному, доверил, не уберег. И еще чего-то выступаешь... Нехорошо, дорогой. Очень нехорошо... Иди, не стой, простись с ней. Такая красивая, молодая была... Вай, Аллах, что делается...

Володя Фрязин задержался возле гроба Чердынцева. Здесь же стоял Аркадий, телохранитель Томилина. Он печально смотрел на Чердынцева, и губы его шевелились, как если бы он читал молитву. Друзья, подумал Володя, переживает. Забыл даже про своего хозяина. И смотрит так грустно. А вот Тимуру хоть бы что, никаких эмоций, видно, привык хоронить. Спокоен, деловит, не отходит от хозяина ни на шаг.

Мать Чердынцева плакала, только она смотрела сейчас на сына, а все другие следили за другими похоронами, где плакали громче и венки были пышнее.

Гроб с телом Чердынцева опустили в могилу, но он встал на образовавшийся лед, который чуть слышно треснул, но не поддался.

Могила не принимала тело. Вода через трещину постепенно заливала лед. Могильщики переглянулись и стали бросать вниз замерзшие комья глины. Лед продолжал потрескивать.

Мать погибшего с ужасом смотрела, как лед наконец раскололся и гроб сначала одним углом, потом другим косо съехал под воду.

Она закричала, забилась в руках таких же одиноких, несчастных старух.

Аркадий все стоял, будто впав в забытье, не двигаясь с места. Кто-то его Позвал. Очнувшись, он торопливо стал подниматься наверх, к другому плачу, более многоголосому и сильному.

Гоша стоял с рухнувшим лицом над раскрытым гробом и, не отрываясь, смотрел на покойницу. Он загородил собой ее мужа, и казалось, это он ее супруг, убитый горем...

Володя поежился. Странные похороны. Зрелище не для слабонервных. Хоть бы этот Гоша уступил место, дал попрощаться Томилину. Кое- кто уже подсказывает, но Гоша ничего не слышит и не видит.

Но вот Гоша наклонился и поцеловал Елену в лоб. И наконец отошел.

Володя увидел, как Томилин склонился над гробом жены и тут же отпрянул, распрямился и отошел в сторону.

Будто чего-то испугался, подумал Фрязин. Во всяком случае, страха больше, чем горя. Что бы все это значило?

Гоша будто отсутствовал. Томилин, напротив, без конца оглядывался, кивал, принимая соболезнования, гладил по плечу несчастную мать погибшей супруги, всхлипывал и вздыхал. И при этом дрожал. Дрожал всем телом, словно переживал охвативший его ужас, которому не было конца.

Он не был похож на убийцу собственной жены. Володе казалось, что убийца должен был бы выглядеть иначе. Во всяком случае, на кладбище это должно было открыться... Сюда бы Александра Борисовича, подумал Володя, он увидел бы все, что надо. И объяснил бы эту дрожь, пронизавшую Томилина.

Он продолжал дрожать и на поминках жены. Гоша хотел от душевной своей широты пригласить на поминки и родственников Чердынцева, но Томилин был решительно против.

...Они справляли поминки в огромном зале ресторана гостиницы «Сибирь». Гоша усадил Володю рядом с собой. Приглашенные с удивлением поглядывали на незнакомца.

—   Ну что? — время от времени склонялся к нему Гоша. — Кого-нибудь заприметил? Нет?

—  Да что я могу заприметить? — пожимал плечами Володя. — Что я, экстрасенс? Вам нужно было ясновидящих пригласить.

Гоша махнул рукой.

—    Были, приглашал... Только деньги рвать могут прямо из рук. Валюту им подавай. Колдуны бесчестные. Всю душу мне вывернули. Предсказывали, будто миллиардером должен я стать в этом году. Что смотришь? Не в рублях же... Слушай, а что Олежка Томилин, муж ее, такой бледный и дрожит?

—   Температура у него, — сказал сидевший по другую сторону от Гоши Тимур. — Видишь, пот прошиб. Простудился. Грипп.

—   Это он тебе сказал? — спросил Гоша.

—   Сам вижу... — усмехнулся Тимур.

В это время зазвонил сотовый. Володя попытался встать, чтобы, воспользовавшись случаем, выйти, но Гоша придержал его:

—   Сиди. Ты мне будешь нужен... Для эксперимента.

— Ну слушаю, слушаю... — сказал Гоша. — Что у тебя? Опять что-то не так? У них же недавно был взрыв в метро, осенью, неужели запамятовали? Вот люди! Намека не понимают... Ну что с ними делать, прямо не знаю. А кто там опять воду мутит? Мансуров? Он же, ты говорил, в Бутырке. Отпустили на все четыре? Ну что я могу? Придется повторить... Я на прошлой неделе был у грузин в посольстве — шашлык, да, все путем... Но это в другой раз. Ты уж сам как-нибудь... На поминках я. .Да, информация у тебя верная. Любимая женщина. Никого так не любил! А вот Мансурову надо бы организовать что-нибудь, чтобы понял... Он думает, я не знаю, кто троллейбусы мне в Москве пытался взрывать... Думает, я не понял. Людей жалко, вот что. Они-то за что страдают? Я ему, главное, втолковывал уже... Ну ладно, потом, после, говорю! Все-таки поминки. Неудобно.

Он отключил сотовый, посмотрел на притихших гостей.

—    Даже в такой день покоя не дают. Что за люди! Я грузинам говорю: неужели вам вашего Президента не жалко? Старый уже, вы бы его охраняли получше. Хотите, я вам его охрану организую? Но не просто так, за так ничего не бывает. А нет, так и не обижайтесь... Хотели терминал нефтяной в Поти строить, представляете? А мне абхазы телефон оборвали: только у них в Сухуми! Да мне не жалко! Но о России я должен подумать, верно? И вот результат — как и чувствовал. Чуть ихнего Президента не взорвали. Машину рядом рванули, но ничего, обошлось... Но они хоть с понятием. Больше о терминалах не заикаются.

—   Вот люди! — поддакнул Коноплев. — Объясняешь им, объясняешь... Пока по мозгам не получат — никакого понятия.

—   Ну, — сказал Гоша, — давайте выпьем! А то с этой политикой и экономикой забудешь, зачем собрались... Ну, пусть земля ей будет пухом.

— Только не чокаться, не чокаться! — закричал Коноплев, когда Гоша, забывшись, протянул свою рюмку к рюмке Фрязина.

Володя внимательно смотрел на происходящее. Все усиленно работали челюстями, закусывая. Только Томилин ничего не ел. Дрожал, сжимая посиневшие губы.

—  Может, скажешь чего, Олежка? — ласково спросил Гоша Томилина. — Ты, я смотрю, совсем плохой. Температура?

Тот кивнул утвердительно.

—   Может, тебе, Олежка, прилечь? — спросила мать погибшей, участливо глядя на зятя. — Или чаю с малиной?

—   Водки ему с перцем! — смеясь, присоветовал Коноплев.

—   Ты где находишься? — цыкнул на него Гоша. — Ну раз желающих нет, скажу я...

Он налил себе водки и встал, следя взглядом, как поднимаются со своих мест остальные.

Гоша смотрел цепким взглядом, будто фотографировал, кто сам вовремя поднялся, кого пришлось подталкивать.

—   Если бы можно было, я бы с тобой, родная моя, поменялся, — сказал Гоша, и слезы выступили на его глазах. Он шумно всхлипнул. — Нет мне без тебя никакой радости от этой жизни! Ничего не осталось! Только проклятое дело да мать Россия! И еще долг — найти того, кто это сделал. И если... если он здесь, среди нас... — в полной тишине он обвел тяжелым взглядом присутствующих, — я клянусь тебе, родная, что найду его! И брошу его мерзкое тело к твоим ногам.

Сказал и с размаху ударил опустевшей рюмкой об пол. И Коноплев тут же это за ним повторил. И Тимур.

Томилин рюмку бить не стал. Поставил ее дрожащей рукой на стол, не допитую.

—   У нас, Томила, пьют до дна, — сказал Гоша. — Пей, ,Олежка, больше нам не видать нашей Еленки...

И заплакал, протянув руки через стол к несчастному Томилину.

16

Была уже полночь, когда Мансуров со своей охраной подъехал к дому сына Президента.

Там его ждали. Мансуров жестом остановил охранников, и они снова сели в автомобили.

Мансуров молча отдал свой пистолет секьюрити, встретившим его у входа. Потом в их сопровождении поднялся наверх.

Алекпер ждал его в небольшой гостиной, уставленной мягкой восточной мебелью. В углу дымился кальян.

—  Прошу, — сказал Алекпер, указав гостю на свободное кресло.

Тот направился к нему и запнулся, увидев в другом кресле знакомого человека.

—   Самед Асланович? — сказал Мансуров. — Вы здесь, в Баку?

—   А почему по-русски? — усмехнулся Самед. — Это язык межнационального общения, но не национального. Не так ли?

—   Я не у себя дома, — почтительно склонился в сторону Алекпера Мансуров. — Здесь принято говорить по-русски, и у меня было время убедиться в Бутырской тюрьме, куда я попал благодаря вам, Самед Асланович, что для серьезных

Переговоров этот язык лучше всего подходит.

—    Вам пришлось там вести серьезные переговоры? — Самед продолжал улыбаться.

—    И не безуспешные, надо признать, — ответил Мансуров. — Потому я сейчас и нахожусь здесь, а мой брат у меня дома.

—   Оставим колкости, Рагим, — сказал Алекпер. — Я решил возобновить с вами контакты, как только убедился, что не вы были причиной моего пленения.

—   А кто? — осторожно спросил Мансуров. — Я могу об этом спросить?

—     Всему свое время, Рухолла-оглы, — сказал Алекпер. — Вы после Москвы стали похожи на разумного человека.

—    Вы мне льстите, — склонил голову Мансуров, поглядывая на Самеда, по-видимому, ожидая, что тот скажет. — Так о чем вы хотели со мной побеседовать?

—    Насчет последних событий... — сомкнул брови Алекпер. — Скажите, вы не могли бы мне объяснить, почему взрывы в нашем метро чередуются со взрывами в московских троллейбусах?

—    Полагаю, вы это знаете, — сказал Мансуров. — В Москве метро лучше охраняется.

Алекпер и Самед переглянулись. Четки в пальцах Самеда замерли.

—   А вы полагаете, уважаемый, что лучше бы взрывы устраивать в Московском метро? — спросил Самед.

—    Туда труднее попасть взрывникам, — ответил Мансуров, напряженно улыбаясь. — Лиц кавказской национальности, как известно, там обыскивают. Лиц славянской национальности, вроде украинцев, пока не решаются.

—    Не хотите ли сказать, что вы эти взрывы организуете и финансируете? — спросил Самед.

—     Нет, но вы так спросили... — уже от всей души улыбнулся Мансуров, — как будто я этим занимаюсь. Я знаю, что вы, Самед Асланович, с детства любите кататься в Московском метро, разглядывая русских женщин. И метро самое лучшее, и девушки самые красивые. Но наше метро — это наше метро, не так ли? И наши люди нам дороги, поскольку это наши люди. И лицам славянской национальности вход в наши подземные дворцы еще не запрещен...

—    Как вы полагаете, будет ли в ответ что-то взорвано в Москве? — спросил Самед.

—   Я бы посоветовал вам поменьше кататься в общественном транспорте, уважаемый Самед Асланович, — склонив к плечу голову, сказал Мансуров. — Это мой вам совет. Но не предостережение, поскольку, вопреки тому, что вы обо мне думаете, я взрывами не занимаюсь, как и похищением людей, в чем, по вашим же словам, вы недавно убедились...

Он внимательно переводил взгляд с Самеда на Алекпера, чем-то схожих между собой, хотя их родство было весьма отдаленным.

—   Речь вот о чем, — сказал Алекпер. — О ваших тесных связях с чеченцами.

—   Вы полагаете их предосудительными? — удивился Мансуров. — С какой стати тесные связи с братьями по вере хуже, чем такие же связи с иноверцами?

Ни Алекпер, ни Самед не успели ответить. Двери неслышно распахнулись, и в комнату вошла улыбающаяся девушка с серебряным подносом, на котором возвышался кофейный сервиз.

Мансуров заметно оживился, разглядывая ее. Постарался даже заглянуть ей в глаза, когда она подавала ему этот божественный напиток.

—   А что, почтенный Самед Асланович, вы к нам надолго? — спросил он, глядя с сожалением на двери, за которыми скрылась красавица.

—    Настолько же, насколько вы задержались в Москве, — ответил Самед, неспешно перебирая четки.

—  Благодаря вашему попечению... — снова склонил к плечу голову Мансуров. — Но вы мне все-таки не ответили на мой вопрос.

—    Видите ли... — Четки в пальцах Самеда замерли, что свидетельствовало о его внутреннем напряжении. — Видите ли, дорогой Рагим, мы постоянно забываем один из важнейших аспектов проблемы. Да, чеченцы наши единоверцы, русские много пролили их крови, все так, но мы не можем способствовать созданию прецедента на территории бывшей империи. Существует Карабах, провозгласивший независимость, как и Чечня. Кто живет в стеклянном доме, не должен бросать в соседей камнями, говорят англичане.

—   Мудрое изречение, — согласился Мансуров. — И я готов был бы с ним согласиться, если бы не существовало иных возможностей вернуть Карабах.

—   О каких возможностях, почтенный, вы говорите? — спросил Алекпер.

—    Его мы просто купим у армян, — ответил Мансуров. — Когда достаточно разбогатеем на нефти. Чем больше мы будем богатеть, тем беднее будут армяне, которых Аллах лишил всего на свете. Но они не вняли его предупреждению даже тогда, когда он обрушил на них землетрясение.

—   С чего, уважаемый, вы решили, будто Карабах возможно купить? — поднял голову от чашки Самед. — Там самые богатые и плодородные земли. Они могли бы кормить всю Армению. Вы это понимаете?

—   Ртов в Армении становится все меньше и меньше, — усмехнулся Мансуров. — Они разбегаются, господа. И чем богаче мы будем, тем хуже они себя почувствуют. И Карабах сам падет к нашим ногам, как перезревшая слива.

—    Или, напротив, ожесточившись, они нападут на нас, — буркнул Алекпер, неприязненно глядя на гостя.

—   Пусть нападают! — воздел руки гость. — Вот тут нам и помогут наши братья чеченцы.

— Вы авантюрист, — сказал Самед, вздыхая. — Вы ослеплены своим богатством, которое слишком легко вам досталось. За счет домов, принадлежащих прежде тем же армянам.

—   На все воля Аллаха! — ответил Мансуров. — Аллах дал правоверным нефть, вот пусть правоверные и пользуются этим божественным даром. И потому, дорогой Алекпер, я полагаю, что мы с вами союзники в том, что наша нефть должна последовать из мусульманской земли через мусульманскую землю.

—   Так, да не совсем так. — Алекпер покачал головой. Я полагаю, что всю нефтедобычу и транспортировку государство должно взять в свои руки...

—   То есть в руки президентского клана! — перебил его Мансуров.

—   А вы полагаете, что это следует отдать в частные руки, то есть в ваши руки, почтенный Рагим? — вмешался Самед. — Словом, я вижу здесь две стороны вопроса: куда и как пойдет наша нефть и кто будет это контролировать. Какую проблему из этих, господин Мансуров, вы считаете для себя первоочередной?

—   Вторую, разумеется, — ответил Мансуров. — Как только у нефти будет настоящий хозяин, он сам решит, куда и как ее транспортировать.

—    В России у вас, между прочим, есть двойник, — заметил Алекпер. — Он тоже придерживается той точки зрения, что нефть должна пойти через Россию, но желал бы взять это в свои руки.

—    Не он ли, кстати, организовал ваше похищение, довольно сумасбродное, с выездом в Латинскую Америку? — спросил, прищурясь, Мансуров. — Ну раз уж вы сняли с меня обвинение, могу я это предположить? Тем более, насколько мне известно, там вас опекали русские бандиты.

—    Вернемся к нашему вопросу, — поморщился Самед. — Вы постоянно стараетесь сбить нас с толку. Итак, представьте проблему шире, чем это у вас до сих пор получалось: Чечня рвется к полному суверенитету, чему вы всеми силами способствуете. На очереди полное признание суверенитета Карабаха, вам не кажется?

—   Карабах мы упустили еще раньше, чем Россия Чечню. Пора это признать наконец! — вскипел Мансуров. — И чтобы вернуть его, потребуются годы. Если хотите, они должны сами к нам попроситься, когда Армения вовсе останется без населения, разбежавшегося кто куда. Это вы мыслите категориями советского периода.

—    Все мы оттуда, господин Мансуров, — меланхолично ответил Самед, спокойно перебирая свои четки. — И разница между нами небольшая: одни смотрят, как в шахматах, на три хода вперед, другие — на четыре. Хода или года — разница невелика, как видите.

—   А вы, уважаемый, смотрите, конечно, на все пять? — усмехнулся Мансуров.

—   Может, и на десять, — сказал Самед. — Во всяком случае, стараюсь. И понимаю, что тогда мы будем иметь дело с процветающей и могучей Россией, в которую Чечня, уставшая сама от себя, запросится назад... И та Россия уже не позволит нам подмять христианские народы Кавказа — Грузию и Армению прежде всего. Чеченцы, на которых вы так уповаете, могут воевать только у себя дома. За спинами мирных жителей. В Карабахе их ждет другое... Все, на что они способны, они уже показали. Это их потолок. Между тем Россия только начинает разворачиваться... Впрочем, насколько я знаю, вы стараетесь подстраховаться и на всякий случай имеете в виду вариант, о котором я говорю.

Мансуров перевел взгляд на Алекпера. Похоже, президентскому сыну самому было интересно, что имеет в виду Самед. Теперь он будет об этом знать. И маска верного слуги Аллаха, какую до сих пор носит он, Мансуров, будет сброшена.

—   Если я учитываю будущее, то только из человеколюбия, — вздохнул Мансуров. — Я это не скрываю. Я выкупаю русских пленных. Подстраховываюсь, как верно заметил уважаемый Самед Асланович. Так же подстраховывается наш хозяин Алекпер, делая реверансы в сторону Ирана... Что делать, господа! Мы — маленький народ, обладающий огромными сокровищами. Мы должны по-умному обходиться с нашими соседями, которые зарятся на то, чем одарил нас Аллах...

—   Это вам делает честь. — Самед склонил в его сторону голову с аккуратным пробором. — Признаться, я даже не ожидал.

—   А меня, Самед Асланович, не без помощи таких, как вы, — откликнулся Мансуров, — упрятали за решетку. Там мне пришлось многое пересмотреть в жизни.

—   Я начинаю думать, что наш гость непричастен к твоему похищению и похищению прекрасной Делары, — обратился Самед к троюродному брату. — Хотя и здесь и там фигурировали все те же чеченцы.

—   У них могут быть свои дела, — сказал Мансуров. — И свои интересы, сплетающиеся с интересами кое-кого из русских. Разве не так?

—    Вы имеете в виду этого Козлачевского? — пытливо заглянул ему в глаза Самед. — Он любитель дергать за незримые нити.

—    Он достойный противник, — согласился Мансуров. — Полагаю, он устраивал все эти акции, включая взрывы в метро, и пытался свалить на меня все эти ужасы.

—    А вы отвечаете ему тем же? — спросил Алекпер.

—   Я сейчас чувствую себя так, будто снова попал в МУР на допрос, — ответил Мансуров. — И это вы называете деловыми переговорами?

Братья помолчали.

—   Вам подлить? — спросил гостя Алекпер, показав на кофейник.

—   Извольте, — кивнул тот. — Замечательный кофейник. Такие делали только в старину. Моя Фирюза собирает антиквариат, причем в основном европейский. Но я предпочитаю персидский или армянский.

Ведь угораздило же этих армян принять христианство! Такие головы, такие таланты...

Он покачал осуждающе головой, принимаясь за кофе.

—    Полагаете, они избежали бы землетрясения и взрывов на газопроводе, если бы приняли мусульманскую веру? — спросил не без иронии Алекпер.

—   А можно я вас спрошу? — отставил свою чашечку Мансуров. — Вы можете предъявить мне полномочия, данные вам Президентом? Вы уверены, что он всецело одобрил бы вашу позицию на этих, как вы их называете, переговорах? Судя по последним его заявлениям, — это сомнительно.

—    Политика малой страны, обладающей огромными запасами нефти, как вы верно недавно заметили, редко может быть однозначной, — осторожно произнес Самед. — Но здесь, у себя дома, мы с Алекпером можем называть вещи своими именами. Поэтому считайте, что такие полномочия у нас есть...

Часть третья. ХЕППИ-ЭНД - НАША ПРОФЕССИЯ

1

—   Вот смотри, что я заметил, — сказал я Солонину. — Можно сказать, выявил закономерность...

Я разложил перед ним газетные вырезки.

—    Вот приехал представитель Франции в Грузию, подписали безобидный протокол о намерениях, и тут же последовал взрыв газопровода, питающего Грузию через Дагестан. Дальше... Соглашение о военно-техническом сотрудничестве между Арменией и Россией. В ответ такая же акция на том отрезке газопровода, что питает Армению...

—    Похоже, кто-то таким образом корректирует политику этих республик? — спросил Солонин. — Но где его искать, этого кого-то? Здесь, в Азербайджане?

—    В Азербайджане взрывают метро, — сказал я.

—  В Москве взрывают троллейбусы, — добавил Солонин.

—   Значит, кто-то еще? — спросил я. — Пресловутая третья сила?

—  На которую выгодно все сваливать, — усмехнулся Витя, закидывая, по обыкновению, свои длинные ноги на спинку кресла. — Как прежде все сваливали на Господа Бога.

—   Просто есть две противостоящие силы, которые наносят друг другу удары, а общественность охает, ахает, не зная, что и думать. И валит, ты правильно заметил, на третью силу, — сказал я. — Вот смотри... Переговоры Азербайджана и Англии о дальнейшем расширении разведывательных работ под дном Каспийского моря. Теперь обрати внимание, что здешние газеты пишут об этом с нескрываемым злорадством — отстранена Россия.

—  За какое число газета? — вскочил Солонин.

—   Вчерашняя...

—  Значит, судя по вашим прикидкам, не сегодня завтра следует ожидать взрыва в метро. — Солонин снова рухнул на диван, закинув ноги на спинку кресла.

—  И что теперь делать? —'спросил я.

—   Предотвратить взрыв... Но вот где он последует? И где после этого свершится ответная акция?

Мы взяли схему Бакинского метро, но вскоре отказались от поисков... Закономерности в диверсиях не было и быть не могло.

Где-то на какой-то станции в вагон закладывали взрывчатку с часовым механизмом... Где рванет — оставалось неясным. Это в Москве можно контролировать лиц кавказской национальности прямо у входа. Здесь сплошь все свои, братья мусульмане. Европейцы ездят в основном на машинах, разве что старики на общественном транспорте, но они мину в метро не понесут...

—    А есть ли у нас хоть какая-нибудь зацепка, Александр Борисович, чтобы предотвратить взрыв? — спросил Солонин. — Нам бы хоть удостовериться, что закономерность взрывов, о которой вы говорили, есть. Тогда уж можно думать, как предотвратить последующие взрывы здесь и в Москве. А если позвоним сейчас тому же Алекперу, то сразу примут меры, закроют метро по техническим причинам. Это вспугнет негодяев, и они найдут применение своим темным силам в другом месте. Взорвут что-нибудь в театре, в парке культуры или на пляже. Возможности у них, имеющих доступ к пластиковой взрывчатке, безграничные.

—    Значит, будем проверять свои догадки, а люди пусть гибнут? — спросил я.

—    Вы меня достали, — опять вскочил Солонин. — Надо действовать. В конце концов, эти две задачи — закономерность и конкретный взрыв — смыкаются.

—  Пойдешь в метро? — спросил я. — Шанс ничтожный. Ты это хоть понимаешь?

—    Это не Москва, — ответил Витя. — Всего- то несколько станций. Авось найду тех, кто проносит мины... Подозреваю, что это мои старые знакомые.

—   Ты уже, наверное, вызываешь у них суеверный ужас, — заметил я. — А если взрыв должен произойти не сегодня? Так и будешь ходить в метро, как на работу?

—    Не думаю... — ответил он, собираясь. — Они дали кому-то сигнал, что данный взрыв приурочен к такому-то событию. В данном случае это то, о чем вы говорили.

—   Кто его знает... — пожал я плечами. — Я ведь только предположил.

—    Замечательно предположили, — уверил меня Солонин. — Как и в случае с похищением Делары. Угадали на все сто... А им было лень даже подключить свои под слушки, так спешили. Вы мне лучше другое скажите. Эти взрывы происходили в час пик, не так ли?

—   Как правило, — ответил я. — Для большего устрашения.

—   И публичного резонанса, — добавил Солонин, приторачивая себе под куртку довольно сложное сооружение.

—   Это что у тебя? — спросил я.

—   Химический анализатор, — ответил он, запахивая куртку. — Реагирует на запахи, вернее, на отдельные молекулы, выделяемые в атмосферу пластической взрывчаткой. Лучше я объясню это вам в другой раз, если не возражаете.

—   Ты понимаешь, чем ты рискуешь? — спросил я. — Лучше бы рассказать Алекперу о том, чего мы опасаемся...

—   Опять вы за свое, — поморщился Витя. — Лучше — хуже, кто это может знать? Они выбирают, когда им нанести удар, а не мы, когда схватить их за руку. Сегодня есть шанс. Ничтожный, но есть. И я рискую вместе с другими. А если скажете Алекперу, то меня схватят при входе в метро как лицо славянской национальности. И что дальше?

—   Тогда договоримся так... — сказал я, стараясь сосредоточиться. — До часа пик осталось три, нет, четыре часа. Не будем рисковать. Через три часа я звоню Алекперу. И пусть принимают меры. А ты к этому времени должен успеть выбраться из метро. Согласен?

—   Это разумно, — кивнул Витя, будучи уже в полной готовности. — Но боюсь, что террорист заложит бомбу именно в самом начале часа пик. Понимаете? Ему нужно всего-то несколько минут. Значит, поставит он часы минут на пятнадцать, не больше...

—   Логично, — сказал я. — И что из этого следует?

—    Что Алекперу вы позвоните через три с половиной часа.

Мы немного помолчали, думая каждый о своем. Я не мог удерживать его. Упускать хотя бы такой шанс нельзя.

—    Кстати, тем самым мы предотвратим взрыв в Московском метро или в троллейбусе, — сказал Солонин, словно читая мои мысли.

Что я мог ему ответить? Я молча обнял его. И мы постояли так несколько секунд, как бы прощаясь, — на всякий случай.

—   Кстати, вам тоже есть чем заняться, Александр Борисович, — сказал Витя уже в дверях. — За эти три часа вы можете совершить нечто экстраординарное. Например, вызвать к себе на разговор эту дамочку, любительницу бельгийских дипломатов... Она жена Мансурова, не забывайте. Муженек выбрался из-под контроля вашего друга Грязнова и теперь полагает, будто уже держит Аллаха за бороду... Что-то здесь вокруг этого Мансурова происходит. Делара, помните, во многом его обвинила...

—    Вернее, его людей, — поправил я. — Но пока в этом много неясного. Алекпера он не похищал, это точно... Хотя в Тегеране действовали чеченцы, с которыми он связан. И они же похитили, вернее, сделали вид, что похитили Делару... Как это все увязать — не представляю.

—    Словом, вам есть о чем подумать в мое отсутствие, — сказал Солонин. — Я начинал бы с этой дамочки, тем более что время не ждет.

Оставшись один и поразмыслив, я пришел к выводу, что Витя прав. Надо звонить этой Фирюзе прямо сейчас. Время утреннее, и она наверняка дома. Надо брать быка за рога. Время не ждет. Хоть какую-то зацепку, возможно, получу.

Я набрал номер.

—   Госпожа Фирюза сейчас в ванной, — услышал я мелодичный женский голос.

—   Так отнесите ей аппарат туда, — произнес я приказным тоном.

Вскоре я услышал женский шепот и плеск воды. Фирюза, видимо, выясняла у горничной, кто ее беспокоит.

—   Да, я слушаю, — наконец сказала она в трубку.

—   Госпожа Фирюза? — спросил я, поглядывая на экран телевизора, поскольку, не теряя времени, поставил в видак нужную кассету. — У меня к вам есть одно важное, не терпящее отлагательства, предложение.

—   Сначала представьтесь... — потребовала она.

—   Мистер Сэм Поллак, Продюсер, — сказал я. — Снимаю эротические фильмы. В настоящий момент звоню вам, поскольку не могу не выразить восхищения вашей работой в одном любительском фильме, снятом несколько дней назад в бельгийском посольстве. Алло! Госпожа Мансурова, вы меня слышите?

—    Кто вы?.. — спросила она сдавленным голосом. — И как вы узнали номер моего телефона?

—    Вас не это должно волновать. Телефон — дело техники. И ваш любовник к этому не имеет никакого отношения. Возможно, к этому имеет отношение ваш муж, который спит и видит себя в объятиях другой женщины, если не ошибаюсь...

—   Это она вас подослала? — перебила меня Фирюза. — Ее зовут Делара, не так ли?

Я не смог скрыть своего удивления.

—   Делара? Вы имеете в виду госпожу Амирову?

—   А кого же еще! Эта старая перечница, которую даже годы не берут, на все способна. Ей мало этого несчастного Алекпера...

—   Мне кажется, нам следует срочно встретиться, — сказал я.

—   А как я могу знать, что вы говорите правду? — спросила она.

—   Одну минуту... — сказал я. — Сейчас...

Я отмотал назад ленту. Где-то здесь должны быть отчетливо слышны все те нежности, которые она говорит своему возлюбленному. Я приставил микрофон телефона к динамику телевизора и прибавил звук.

—   Вам хорошо было слышно? — спросил через несколько секунд.

—   Ладно, я все поняла, — сказала она. — Сколько стоит ваша кассета?

—   Боюсь, вам это будет не по карману.

—   А вы не бойтесь. Думаете, вы первый, кто меня шантажирует? Я уже выкупила снимки. Но там хотя бы не осталось негативов. Могу я быть уверенной, что у вас нет копий?

—   Можете.

—   Хочу вас сразу предупредить, — сказала она. — Со мной шутить не следует. Мой муж сразу со мной разведется, ему нужен только повод, но он и расправится с теми, кто опорочил его имя. Поэтому если копии все-таки есть, вам лучше их сразу уничтожить... Я к вам сейчас приеду. Где вы находитесь?

—  В гостинице «Интурист». Я встречу вас внизу.

—   Я буду у вас через двадцать минут.

С выдержкой у нее было все в порядке. Не впала в панику. Наверно, не впервой. Она сказала что-то о снимках. Видимо, это те пацаны, с которыми встретился Витя на чердаке бельгийского посольства.

—   Вы уверены, что вас не прослушивают? — спросил я на всякий случай.

—   У меня цифровой аппарат с секретным кодом, — гордо сообщила она.

Ох уж эта провинциальная вера в божественную неподкупность современной техники. Ну- ну... Алекпер тоже верил.

В вестибюле я увидел ее сразу — она выглядела ничуть не хуже, чем на видеопленке. Лицо немного покраснело от холода, волосы скрывались под пушистой меховой шапочкой. Она очень торопилась, но это мне было только на руку...

Она сразу устремилась ко мне, не обращая внимания на окружающих, восхищенно смотревших на нее. Возможно, по моему равнодушному лицу она меня и вычислила.

Ей не терпелось добраться до видеопленки. В номер влетела как вихрь и, не обращая внимания на мою персону, сразу устремилась к телевизору.

—   Где пульт? — спросила она, протянув ко мне руку и по-прежнему не глядя на меня.

Пульт я ей не дал. Сам включил видак и телик. Она стала смотреть на себя и на те фортели, что выкидывала в постели, отнюдь не сгорая от стыда при постороннем. Смотрела, не отрываясь.

Я-то полагал, что восточное воспитание делает здешних женщин целомудренными. Значит, не всех.

—    Знаете, я бы с удовольствием, если случится развод, показала бы это своему мужу, — сказала она, когда пленка закончилась. — Делара, о которой он мечтает, на это не способна хотя бы в силу возраста...

—   У нее с вашим мужем интимная связь?

—  Не думаю. Я бы об этом знала. Она требует, чтобы он развелся.

—   Алекпер, если не ошибаюсь...

—    Вам хочется знать наши сплетни во всех подробностях? — спросила Фирюза. — Сейчас у президентского сына проблемы. Ходит инкогнито по врачам. Нарушена эрекция и все в этом роде... Об этом знают все. Слушайте, у вас можно курить? — спросила она и достала зажигалку и сигареты.

Неужели она тоже наполовину русская, подумал я, когда она закурила.

—   Я люблю, когда все карты открыты, — сказала Фирюза после пары затяжек. — Вы ведь русский, правда? Хоть и скрываете это, пытаясь говорить с акцентом.

—    От вас ничего не утаишь, — игриво ответил я. — И вы — тоже, не правда ли?

—   Вроде интеллигентный человек, а занимаетесь таким непочтенным делом, — сказала она. — Ведь это очень опасно, верно?

—   Да как вам сказать... Пока Бог миловал.

—  Да, я русская! — сказала она с вызовом. — Вернее, наполовину татарка. Меня зовут Фарида, а Мансуров потребовал, чтобы я сменила паспорт, поскольку его родня Фариду не вынесла бы.

Она прыснула смехом, весело взглянув на меня.

—   Смешно, правда? Кстати, Делара тоже не принадлежит к титульной нации, да будет вам известно... Слушайте, а почему я вам все рассказываю, хотя вы почти ничего не спрашиваете?

—  Профессия, — сказал я. — Мое дело выслушивать, ваше дело рассказывать.

—   Ах вот оно что, — вздохнула она. — КГБ, что ли? Ну все, доигрался мой Мансуренок... Или все-таки вы хотите за это деньги?

—   Мне нужна информация, — сказал я. — Дело спешное, пленка стоящая, и хотя мне, конечно, противно этим заниматься, но надо. Разговор идет о жизни сотен людей.

—  Это вы о чем? — Она стряхнула пепел прямо на ковер.

—  Взрывы в метро, слыхали об этом? — спросил я.

—    Ну конечно. По-моему, это ужасно! Я видела по телевизору... Слушайте, не хотите ли вы сказать, что мой Мансуров к этому причастен?

—   Пока нет.

—   А при чем здесь вообще Россия? — спросила она. — Взрывают же не в Москве?

—    После каждого взрыва в Баку следует акция в Москве.

—   Ах вот в чем дело. — Она снова закурила. — Я сама-то москвичка. Мансурик подобрал меня в гостинице. Ну вы понимаете... Влюбился. Я, признаться, тоже. Мы просто не могли друг без друга. Но профессия обязывает. Я говорю о нем, не о себе. Все время где-то пропадает, весь на нервах... Знаете, как он переживал, когда мы вместе смотрели эти трупы, эту кровь на рельсах... Его трясло, он чуть не плакал. А сейчас еще занялся этими пленными, нашими мальчиками в Чечне. Тоже все на нервах, бешеные деньги уходят черт знает кому... Его там обманывают, водят за нос. И если вы мне скажете, что он устраивает эти взрывы и поджоги, — нет, я не поверю! Слушайте, у вас выпить не найдется?

Я налил ей вина.

—    Господи... а простой водки у вас нет? Вот он, — она мотнула головой в сторону экрана телевизора, где только что резвилась с любовником, — тоже мне все время наливает то шампанского, то божоле... И не скажешь ведь ему: не найдется ли у вас в посольстве обычной водки!

Я налил ей водки. Она выпила треть стакана, зажмурившись.

—   Ну так сколько вы хотите за эту кассету? — спросила.

—    Вы не поняли меня, — сказал я. — Мне нужна информация, которая поможет предотвратить гибель людей. Взрыв может последовать уже сегодня.

Она ахнула, прикрыв ладонью рот.

—   Все-таки думаете — Мансуров?

Я пожал плечами.

—   Может, мне ему позвонить? Не знаю, где его сейчас носит...

—    Вы уверены, что он не причастен к этим акциям?

—    Нет, на него это не похоже, — серьезно ответила она. — Он был очень ошарашен тем, что мы видели... Но от него здесь многое зависит — тут вы правы.

—   Вы его любите?

—   Хотите сказать, что я его выгораживаю?

—   А свою родину? — спросил я. — Россию? Любите?

—  Взываете к моим патриотическим чувствам? — усмехнулась она. — Хотите, чтобы я шпионила за своим мужем? Предавала его?

—   А это? — Я кивнул на телевизор.

—    Это другое, — сказала она. — Это измена, но не предательство. Есть разница. Он бы мне тоже изменил с этой Деларой, если бы она ему позволила.

—   То есть у вас к нему нет претензий? — спросил я, глянув на часы.

Она пожала плечами, впервые ничего не ответив.

—   Значит, кассета остается у меня, пока вы будете думать? — спросил я.

—   Ну вы же интеллигентный человек, вы не станете это никому показывать.

—   Как знать, — сказал я серьезно. — Очень многое поставлено на карту. Человеческие жизни в том числе.

Она окинула меня напряженным взглядом.

—   Ладно... — сказала, — мне тоже не нравятся эти его шашни с чеченцами. Русские там гибнут, а он с ними пирует. И с Деларой этой... — Она себя накручивала, ожесточала. — С ума сбрендил совсем. Я разве хуже этой особы? Я на десять лет моложе ее. Она старуха! Ну умеет себя подать, предложить, а когда нужно — отказать, но все равно — старуха.

—    Вы хотели сказать про чеченцев, — вернул я ее к главному.

—  А что ему будет? — спросила она. — Что вы ему сделаете, хотела бы я знать.

—   Ничего, — ответил я. — Ведь мы не в России. А здесь ваш муж — могущественный человек...

—   У вас мало времени? — спросила она, увидев, что я снова глянул на часы. — Прямо не знаю... Он может, конечно, позвонить, сказать кому-то там, чтобы не взрывали... Но если они уже все подготовили, не спрашивая его? Может такое быть?

—   Сейчас все валят на чеченцев, — сказал я. — Как будто, кроме них, некому.

—   Вот-вот, — согласилась она, — или на моего Мансурова. Но я не могу звонить отсюда, понимаете?

—    Ваш сотовый в машине? -Да.

—   Могу я с вами пройти к машине и с ним поговорить?

Сомнение отразилось на ее лице, она усиленно решала: что делать, как быть?

Я не знал, как ее подтолкнуть к решению. Вернее, знать-то знал, но не был уверен, что она не замкнется или — еще хуже — не обманет меня. Она сама прервала затянувшуюся паузу:

—   Для Россия я, конечно, постараюсь... У меня ведь что получилось. С этим бельгийцем сошлась, чтобы Мансурику отомстить, а потом узнала, что ничего у него с Деларой не было... А эти чеченцы его на меня косятся, кто, мол, такая, не русская ли? Ну и пожалуйста! Русская так русская! Могу вам поведать все, что знаю. А вы уж там как хотите. Можете даже кассету оставить у себя. Наплевать!

2

Убийцы здесь, вот они, думал Володя, теряя сознание. Куда меня тащат? Ох, и пьют же они здесь. И кто тащит? Тимур, которого я сам должен тащить в тюрягу, хотя у меня никаких пока доказательств... Этот Тимур меня самого спокойно бы зарезал, но слушается хозяина. А тот велел оттащить меня в номер. Этот Гоша, помнится, сказал, что сам Тимура боится...

— Я сам, сам... — Володя пытался встать на ноги, но Тимур по-прежнему тащил его по коридору, которому не видно было конца.

Ну почему все так? Почему? Почему тот, кого я подозреваю в убийстве двух человек, помогает мне? Я не должен, не имею права принимать от него помощь! Вот если окажется, что ошибаюсь...

—    Ошибаешься... — сказал Тимур, оглянувшись. — Как есть ошибаешься.

Я думаю или говорю вслух, задался вопросом Володя. Я опять напился, мне нельзя столько пить, но попробуй откажись...

—    Нельзя отказываться, — снова послышался голос Тимура. — Грех, говорят, на поминках отказываться. У нас, дагестанцев, хоть мы и мусульмане, на поминках водку не пьют, а все равно грех отказывать хозяину.

Ага, он дагестанец, они там режут жертвенных животных, сам видел в кино... Именно у него такая большая ступня.

—   У меня предки пастухи, — сказал Тимур. — Уже недалеко осталось до твоего номера. Очень ты разговорчивый. Посадить меня хочешь?

—   Не понял... предки у тебя пастухи? — спросил Володя, прикрывая глаза, чтобы не видеть, как все двоится и кружится. Они в баскетбол играли? Почему нога такая большая?

—   Ты не того ищешь, — сказал Тимур, когда они добрались наконец до дверей номера. — Тебе велено убийцу Еленки найти.

—  Их пусть ваши ищут! — сказал Володя. — Если найдут. Что я, ясновидящий, что ли? Никаких фактов и доказательств, одно наитие... У тебя есть кроссовки?

—   Есть, есть... — ответил Тимур, внося на руках в номер Фрязина. — И кроссовки есть... И все другое.

Усадил Володю на стул.

—    Ну, сам ляжешь? Разберешься тут без меня? Эх ты, следопыт! Хозяин пожалел тебя, пригрел как человека. Просит одно: найди, кто убил Елену, замечательную девушку...

—    Она не девушка! — Володя помахал пальцем перед носом Тимура, пытающегося его раздеть. — Она — замужняя женщина. Постой, а что ты со мной делаешь?

—    Раздеваю, — ответил Тимур, снимая с Фрязина сапоги. — Так хозяин велел...

—    Он мне не хозяин! — крикнул Володя. — И убери свои грабли! Сам разденусь... Нет, постой, какой у тебя все-таки размер ноги?

—  Ложись, — махнул рукой Тимур. — Бай- бай пора. Ну-ка, обними меня за шею.

Володя ухватился рукой за его шею и закрыл глаза. Кровать, когда Тимур уложил его поверх покрывала, показалась Фрязину лодкой. Ее качали и швыряли невидимые волны.

—   Подожди, не уходи, — бубнил он, — ты мне не ответил... какой у тебя размер?

—   Обуви? — спросил Тимур и усмехнулся.

—    Не смотри на меня так! — потребовал Володя.

Но Тимур продолжал с усмешкой смотреть на него. Цыпленок, да и только. Гоша приказал уложить, чтоб все было нормально... Сам Гоша с какой-то телкой пошел в свой номер. Тимур ему там не нужен.

Тимур сейчас свободен. Может делать что пожелает... Например, двумя пальцами взять ниже кадыка этого цыплака... Но хозяин завтра встанет трезвый, хоть и с больной головой. И спросит: где, мол, этот цыплак...

Эти русские поминки — одна головная боль. Уж как хозяин переживал, чуть в петлю не лез на похоронах Ивлева. А потом утром, хмурый и пьяный, упер пальцем в него, Тимура: знаю, что это ты сделал! Я разве велел тебе это делать? Разве отдавал приказ?

Приказа, конечно, не было. Гоша просто бегал по номеру, кричал, бился головой в стену: суки! Предали меня все! Не могу так больше! Жить не могу среди предателей! Или они, или я! Разодрал рубаху на груди перед ним, Тимуром. А приказ действительно не отдавал. И ведь как уговаривал Ивлева забрать заявление из прокуратуры. А тот — ни в какую.

Он, Тимур, все помнит. И этот разговор по телефону между ними. Тогда Гоша сказал: ну тогда пеняй на себя! И бросил трубку. А после тяжело, исподлобья посмотрел на Тимура. А ты, мол, понял? Как не понять. А вот насчет этого цыплака приказ был: уложить спать. И только. А он, этот золотушный, ничего не понимает. С ним еще хлебнешь горя. Вот покажет на того, кто убил Еленку, тогда другое дело. Сразу станет уязвимый. Только ничего он не покажет. Откуда ему знать?

Он за другим сюда приехал: посадить хочет Тимура. Начальники всегда в стороне остаются... А холопы — отвечай.

Фрязин храпел, раскинув руки. Тимур постоял, потоптался и вышел, притворив за собой дверь.

Он прошелся по коридору, прислушиваясь к тому, что происходило за дверями номеров. Гоша снял полгостиницы, готовясь к поминкам. Народу приехало много, никто не отказал Гоше. Не посмели.

Из-за дверей доносились голоса. Там о мертвых уже не вспоминали. Там радовались тому факту, что их очередь еще не подошла. Единственная очередь, где никто не лез вперед.

Тимур подошел к своему номеру и остановился, услыхав за дверью голоса.

Кто это, интересно, посмел забраться в его номер? Перепутали дверь по пьяной лавочке?

Он терпеть не мог тех, кто терял голову по пьянке. Даже хозяин ему не нравился, когда напивался до бесчувствия.

Осторожно приоткрыл дверь...

—   Входи, открыто! — сказал Гоша.

Он сидел в одних трусах напротив белого, как полотно, Томилина.

—   Садись, Тимур, — подвинулся Гоша, освобождая место на кровати.

Томилин смотрел прямо перед собой, галстук съехал у него набок, а пиджак с самых похорон он так и не снимал.

—    Ну как, все нормально? — спросил Гоша, положив руку на плечо своего телохранителя. — Уложил мента?

—   Уложил, спит, — ответил Тимур, глядя на бледного Томилина. — А вы чего не спите? В гости, что ли, ко мне пришли?

—   Погоди... Это твой номер? — насупился Гоша. — А я смотрю, где же эта Светка? Вот здесь лежала только что. — И тут же, забыв про Светку, стал вспоминать Елену. — Такая была замечательная женщина! Я ж тебе, Томила, ее отдал в целости и сохранности! Большим начальником тебя сделал... А ты Елену не смог сберечь...

—   Ты с ней спал? — вдруг спросил Томилин.

—   А ты как думал! — хлопнул себя ладонями по голым коленям Гоша. — По праву первой ночи... От себя ее оторвал для тебя! Но не насовсем же...

—   Она была моя жена, — сказал Томилин. — И ни с кем ее делить я не должен был.

—   Значит, выслеживал? — спросил Гоша, склонившись к нему. — А если бы меня с ней застукал, то и меня бы убил? Как Толяна? Интересно получается... Ну-ка, — он обернулся к Тимуру. — Где этот мент? Тащи его сюда. Пусть он поговорит...

—  Пускай спит, — отмахнулся Тимур. — Толку от него сейчас никакого.

—    Не-е... — покрутил пальцем перед его носом Гоша. — Ты не понимаешь... Глаз-то у него будь здоров. Глаз — алмаз. Я таких сразу вижу. Хоть и молодой, а дружить с ним придется. Давай зови, а то пьет, ест на халяву... А работы никакой.

Тимур тяжело поднялся и вышел из номера.

—   А где Светка? — спросил Гоша у Томилина. — Олежка, ты ее не видел? Вот только что тут лежала... Или ты ее пиф-паф, да?

—   Это... чужой номер. — Томилин попытался снять галстук, но попытка не удалась. Галстук снова съехал набок.

—   Светка! — заорал Гоша. — Ты где?

И полез под кровать. Потом вытащил оттуда огромные кроссовки Тимура.

—   Это что? Тимур, что ли, сюда перебрался? Его, спрашиваю, обувка?

И в этот момент дверь открылась, и Тимур втащил упирающегося Володю Фрязина.

—    Ну куда ему столько пить? — Тимур отпустил Володю, и тот растянулся на полу.

—   Интеллигенция, — хмыкнул Гоша, переводя взгляд с Томилина на Фрязина. — Вечно в долгу у народа. А отдавать ничего не собирается... Ну что с таким делать? Он же его допросить должен.

—   Может, утром? — спросил Тимур. — Проспится, а там допросишь обоих.

—   Не, ты не понимаешь... По горячим следам надо. Слушай, это твой, что ли, номер? А как я сюда попал? Гляжу, кроссовки вроде твои... Уже сменить их пора, а ты все в них бегаешь. Старый уже в кроссовках бегать.

Володя приоткрыл глаза, услышав ключевое слово — «кроссовки». И увидел их прямо перед своим носом.

Старые, грязные, может, с тех пор и не чищенные... А кровь, если это те кроссовки, проникла в трещины, в рельеф подошвы. Запеклась, как клей, не отмоешь, не отдерешь...

Он снова закрыл глаза, чувствуя, как вселенная вращается вокруг него. Удача. Он почти верил в нее, она бродила где-то рядом.

—   Ну чего с ним делать, — спросил Тимур, — опять назад тащить?

—    Пусть спит, — махнул рукой Гоша. — Черт с ним. А вот этого, Томилу... — он показал на несчастного вдовца, — тащи куда-нибудь эту сволочь... Он Ленку убил, голову даю на отсечение!

—   Как скажешь, — буркнул Тимур.

—   А что я скажу? Я что, прокурор? Аркана бы расспросить. Он Аркана оставлял на хозяйстве.

—   Я спрашивал... — ответил Тимур. — Только не Аркана. Артема. Говорят, будто Аркан его, Чердынцева то есть, поставил за ней наблюдать... Больше ничего не узнал.

—   Ну пошли, отведи меня в мой номер, — сказал Гоша, обняв Тимура за плечи. — А эти пусть спят. Мне еще Светку, шалаву, найти надо.

Когда они вышли, Володя снова открыл глаза. Томилин спал, склонившись под углом сорок пять градусов, и только чудом не падал.

Фрязин потрогал кроссовки. Старые. Грязные...

За дверью послышались шаги. Володя закрыл глаза. Не спать! Дождаться, когда уснет Тимур.

Тимур захрапел, едва лег, не раздеваясь, на постель.

Володя приподнялся, но тут раздался грохот — это Томилин рухнул со своего стула. Тимур, перестав храпеть, подскочил на кровати.

—   А? Кто здесь?

И включил свет. Два неподвижных тела распластались на паласе возле стола.

Он потрогал ногой ближайшего, Фрязина. Тот спал крепко. Томилин лежал в неудобной позе, хрипя от сдавившего его шею галстука. Тимур поднялся, снял с него галстук, перевернул Томилина на спину и направился к своей постели. Через минуту он опять храпел.

Не спать! Володя изо всех сил боролся с собой.

Только бы Тимур не проснулся. Только бы самому не рухнуть на пол с этими идиотскими кроссовками в руках. В коридоре он слегка успокоился и, шатаясь, добрел до своего номера. Там сразу как подкошенный свалился на кровать и отключился.

Через два часа он вскочил, будто в нем сработал будильник. Спрятал свою добычу в шкафу и поспешил вниз, где был прямой междугородный телефон-автомат.

В Москве сейчас три часа ночи, Грязнов спит без задних ног. Но другого выхода не было. Володя набрал домашний номер Вячеслава Ивановича.

Там довольно быстро подняли трубку.

—   Вячеслав Иванович? — Володя очень спешил, даже не поздоровался. — Есть кроссовки, те самые, сорок шестой номер. Их владелец пока спит, но утром... не знаю даже, что он со мной сделает.

Грязнов сразу понял, что дело серьезное. Следы кроссовок на резиновом коврике и педали газа в «шестерке» — ценнейшая улика. Если следы и эти кроссовки совпадут...

—   Ты, конечно, изъял обувь без понятых и протокола? — спросил Грязнов.

—    Вы понятия не имеете, в каких условиях приходится работать, — обиделся Володя.

—   И опять пил, — грозно сказал Грязнов.

—    Не надо сейчас об этом, — взмолился Володя. — Лучше скажите, что мне делать. Помогите.

—   Я вылетаю первым же рейсом, — решительно сказал Грязнов. — Держись до моего приезда. А обувь спрячь куда-нибудь понадежней.

И уже, когда положил трубку, тем же решительным тоном произнес:

—   Вот горе-то на мою голову.

3

Солонин спустился в метро на станции «28 апреля», еще не вполне представляя, зачем он это делает... Что он хочет видеть? И кого? Химический анализатор, реагирующий на взрывчатку, причем только пластиковую, покажет ее наличие лишь на расстоянии не более трех метров, даже если она будет под сиденьем.

Что же делать? Мотаться из вагона в вагон?

Шанс ничтожен. Он старался вспомнить, как происходили прежние взрывы. Во-первых, они гремели в час пик. И на станциях, где больше всего входило либо выходило народу. В центре... или на конечной, где-нибудь на станции «Нефчеляр».

Солонин заметил, как косо поглядывают на него пассажиры — на его канадскую куртку, безукоризненный пробор, чувствовали они в нем что-то нездешнее...

Где бы он сам постарался положить взрывчатку на месте подрывника? Ясно, что там, где это дало бы максимальный психологический эффект. Чтобы туда успело телевидение, госбезопасность, полиция... И много-много народа...

Итак, центр. Значит, подрывник должен выйти за пару остановок от места предполагаемого взрыва. Где?

Он внимательно разглядывал схему метро. Станций немного, это не Лондон и не Москва. И все же... Стоило, наверное, взять с собой Турецкого. Он — в одном направлении, я — в другом. И на каждой станции просматривать толпу... Сделать это в принципе можно. Надо только обосноваться в первом вагоне возле двери. И тогда на каждой станции можно просмотреть всех, кто ожидает на платформе. Хотя бы это.

Но тех, кто выходит, увидеть уже не удастся... Он уже стал подумывать, что зря взялся за это дело. Как определить террориста? По глазам? Наверное, это возможно, если столкнуться с ним взглядом. Таможенники по глазам, поведению пассажиров часто умудряются заметить нарушителей. Потому что те проходят перед ними по одному.

На занятиях у достопочтенного Питера Реддвея это изучалось — вазомоторика и все такое... Беда в том, что почти ни разу не удалось этим воспользоваться. Нет навыка.

Может, прямо сейчас пойти и позвонить Турецкому и сказать, что вся их мотивировка, будто что-то сегодня должно произойти, высосана из пальца?

Турецкий обидится и — будет прав. Он, Солонин, сам видел эти выписанные даты разных соглашений, после которых следовали террористические акции, запугивающие, предупреждающие... Надо доверять Турецкому. Как он вовремя просек эту комедию с установкой подслушек в доме свиданий... А ведь тоже риск, эфемерность, ничтожная вероятность. А на самом деле — интуиция, наитие, приобретаемые с опытом.

Раздумывая и колеблясь, Солонин вошел в первый вагон и встал у самой двери...

Возможно, следовало бы войти в средний вагон, подумал он, ведь чаще всего взрыв случается в середине поезда... Подумал и тут же отмел сомнение. В середине перегона случается взрыв, вот где. Там, в закрытом пространстве — наибольший эффект. И страшнее выглядит по телевизору.

Он стоял и смотрел на пролетающие во тьме тюбинги тоннеля.

Вот стало светлее — станция... Лица сначала проносились мимо, как размазанные по стеклу. Ни одного различимого. Потом он стал выделять их — сначала молодые лица, потом и другие.

Заставляя себя с особым вниманием присматриваться к мужчинам... Но что заметишь в этой толчее?

Так он доехал до конечной. Потом снова назад. Глаза заболели от напряжения. Опять возникло желание плюнуть и уйти. Позвонить Турецкому и сказать, мол, чушь собачья, а не работа! Давайте заканчивать. Что тут увидишь? Тем более народу все больше и больше. И все пялятся на лицо славянского происхождения, у которого стоило бы проверить документы.

Солонин, сжав зубы, заставлял себя присматриваться к публике, которая продолжала прибывать.

Итак, на месте террориста я совершил бы взрыв где-нибудь поближе к телестудии. Чтобы оперативно все засняли... Значит, должны бы эти чертовы террористы, если их не один, а несколько, сесть в вагон за пару остановок отсюда... Но с какой стороны?

Опять начинаются предположения. Кто же выступит в роли террористов? Все те же чеченцы, набившие оскомину, либо кто-то под них? Не азербайджанцы же... Или армяне, которых давно здесь нет.

Чеченцы, он это слышал, обычно кучкуются, тусуются, или как еще это называется, в районе площади Ахундова. Что там — гостиницы, дома, где проживают родственники? Какая станция метро там ближе всего?

Он еще никогда не работал со столь неопределенными данными. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что... Нет, что — он как раз знает. Но вот куда идти?

Солонин почувствовал, как его прошибает пот. В метро становилось душно. Куртку он не решался распахнуть, чтобы никто не заметил, что там спрятано...

От этой духоты можно чокнуться.

И вдруг он увидел, как на станции «Нариманов» какой-то парень выскочил из вагона и, всех расталкивая, бросился к эскалатору. А в вагоне завопила дурным голосом женщина...

Солонин раздвинул уже закрывавшиеся двери, рванув предварительно стоп-кран, и тоже бросился через толпу, работая локтями, пока не настиг парня уже на эскалаторе, когда тот выдохся и остановился. Солонин одним движением перебросил его на соседний эскалатор, ползущий вниз, и там уже потащил за собой, расталкивая всех.

Поезд собирался трогаться, когда он замахал дежурной руками: стойте, остановитесь!

Наверное, он сделал правильно, что выкрикнул по-английски. Под впечатлением от услышанного и увиденного она замахала жезлом, и двери, зашипев, стали открываться. Солонин сразу подвел упирающегося юнца к вагону, откуда тот выбежал.

—    Вот он, — закричала снова женщина, — он залез в мою сумку!

Солонин с ужасом посмотрел на нее. В сумку? Карманник? Какой прокол — он поймал карманника!

Юнец что-то шипел, стараясь вырваться... И вдруг в его руках сверкнул нож, от которого все, включая прибежавшего толстого полицейского, шарахнулись в разные стороны. Но тут нож со звоном упал на рельсы, скользнув между вагоном и платформой, а парень скривился от боли в вывернутой руке. Солонин оттолкнул его в сторону полицейского и вошел в вагон. Еще не хватало засветиться из-за какого-то карманника...

За ним в вагон вошли еще несколько мужчин, и двери снова закрылись.

Солонин подумал, что теперь он отделен от дверей, из которых разглядывал пассажиров на станциях, и стал проталкиваться вперед.

—   Я сейчас выхожу, слушай, не надо толкаться, — недовольно сказал стоявший впереди мужчина. Он обернулся, и тут же Солонину послышалось что-то вроде попискивания, исходящего из груди этого мужчины.

Только на мгновение, не больше, он встретился взглядом с этим мужиком лет сорока. Что это он так быстро, пряча глаза, отвернулся? А попискивание откуда? Или уже мерещится?

Солонин схватил его в самый последний момент, когда тот собирался выходить. И держал, пока не закрылись двери.

—   Слушай, я тебя знаю? — спросил он мужика. — Мы ж давно не виделись! Помнишь меня?

Мужик рванулся к дверям, потом оттолкнул от себя Солонина, но — тщетно. Поезд уже катился дальше.

—   Не знаю я тебя! — зашипел мужик. — Что ты ко всем пристаешь?

—   Ну как же... — не отставал Солонин. — Ахмед ты. Меня уже не узнаешь? Ты ж у Кадуева работаешь!

«Ахмед», или как его там, явно нервничал. Старался как можно скорее выйти из вагона. На следующей станции он почти вытащил на себе повисшего на нем непрошеного знакомца, но Солонин снова втащил его обратно.

—   Что вы пристали к человеку? — возмущались по-русски и по-азербайджански пассажиры.

—   Да знаю я его! — воскликнул Солонин, краснея от возбуждения. — И он меня помнит. Только не признается... Ну что? Когда? На сколько поставил? Где?! — Солонин уже кричал. — Ведь и сам не уцелеешь! Куда засунул, ну? Ведь рванет сейчас — никто не уцелеет!

Пассажиры пятились, боясь к ним прикоснуться, они бледнели и оглядывались.

—  Ну! — кричал Солонин. — Где бомба? Говори! Сейчас один в вагоне останешься!

Тот упирался, надеясь, видно, вырваться на следующей станции.

Раз молчит, время еще есть, думал Солонин. Еще остался один перегон.

—   Да вот его корзина поставлена, вот тут он стоял... — вдруг закричала какая-то женщина.

—  Не трогайте! — крикнул Солонин. — Не прикасайтесь! Я сам посмотрю! Всем лечь на пол!

Не отпуская мужика, Солонин протиснулся между пассажирами к корзине, оставленной под сиденьем. Корзина плетеная, крышка сплошная, деревянная.

—    Осторожно! — вдруг выкрикнул «Ахмед». — Не открывай! Не открывай! — И упал на пол, увлекая остальных.

Ну да, лихорадочно соображал Солонин, видимо, мина не поддается обезвреживанию... И, судя по паническому крику этого «Ахмеда», вот- вот взорвется...

—    Остановите поезд! — крикнул он пассажирам. — Тяните на себя стоп-кран! И сразу освобождайте вагон!

Ему удалось раздвинуть прутья корзины, он почти добрался до механизма часов, на ощупь — обыкновенный будильник...

И тут так рванули тормоза, что он вместе с корзиной отъехал в сторону, потеряв нащупанный было механизм...

По-видимому, счет шел на секунды. Солонин чувствовал, как пот стекает у него по щекам. Слышал, но не видел, как зашипели двери и люди, буквально вываливались на пути, толкая друг друга. Наконец он нащупал проводок... Тот самый или для самоликвидации? Потом пальцы нащупали еще два. Тот, первый, он это чувствовал, был слишком натянут. Возможно, соединялся с крышкой корзины. Осторожно, намотав на палец, он оторвал один, потом другой... Часы, казалось, теперь стучали не так сильно и часто... Теперь бы аккуратненько, нежно — отсоединить и этот... Вот так...

Он откинулся на спину, переводя дыхание. Огляделся. В вагоне никого не было. В том числе и «Ахмеда». В соседних вагонах — тоже никого. И никого не видно за окнами. Люди разбегались по тоннелю в разные от опасного вагона стороны.

Что ж, у них было на это право. Право дилетантов, ни черта не понимающих в технике взрывов — уносить подальше ноги от места, где грозит опасность их жизням. У него, профессионала, не было такого права. Это была его работа.

И все равно стало обидно. Бросили его. И, кстати, как бы не бросили этого чертова «Ахмеда»! Он вскочил на ноги, выглянул из вагона.

По тоннелю гулко разносились голоса тех, кто удирал. До террориста ли им было? Сегодня я уцелел, и ладно. Завтра, возможно, такой опасности уже не будет. Завтра — очередь других...

Солонин снова подумал о том, что ему рановато светиться. Но подумал об этом как-то вяло. Он уже засветился в последнее время. И слишком устал от всех этих стрессов. Везде надо было или успеть, или приложить максимальные усилия, чтобы кого-то спасти. И сегодня кое-что удалось. Граждане славного города Баку должны быть ему признательны. Он войдет в их легенды, как неизвестный янки, ценой своей жизни спасший их.

И кстати, спасший не известных никому жителей Москвы, поскольку неминуемо произошел бы ответный взрыв в московском общественном транспорте.

Так размышлял он, продвигаясь по рельсам в обратную сторону от движения поезда, полагая, что полиция вот-вот появится.

«Ахмед» наверняка смылся, всем было не до него. Ну и черт с ним! Важно то, что он, Солонин, снова убедился: группа Кадуева — универсальная бандитская группа, хорошо подготовленная, насколько можно быть хорошо подготовленным в чеченских тренировочных лагерях. И он не случайно с ними постоянно встречается... Ареал этой группы, то бишь территория, — Азербайджан, включая Иран. Они творят здесь диверсии, время от времени меняя заказчиков... Похоже, именно они умыкнули президентского сына, поскольку потом снова пытались его похитить из посольства Тегерана.

На кого они все-таки сейчас работают? Наверняка прежде всего на себя. А уж потом на тех, кто больше заплатит.

Теперь он, Солонин, у них враг номер один. Этот «Ахмед» наверняка доложит Ибрагиму Кадуеву о том, что операцию сорвал все тот же шайтан, принявший обличив американца... Пора бы им испытать по такому случаю нечто вроде мистического страха. И подумать, что Аллах не одобряет их деятельности.

Солонин усмехнулся. Он быстро шел, обгоняя шедших впереди. Поглядел на часы — пора звонить Александру Борисовичу. Он там, поди, заждался.

4

Мы вышли из гостиницы и сели в ее машину. По-моему, ее не беспокоило, что на нас оглядывались. Она будто бросала вызов окружающим: а разве вы не знаете, что мой муж собирается со мной разводиться? Так разве удивительно, что я флиртую с иностранцами?

Она даже взяла меня под руку, когда мы выходили из гостиницы.

— Фикрет, — сказала госпожа Мансурова водителю. — Ступай погуляй, поешь мороженого... У нас с господином секретные переговоры.

Здоровенный детина, имевший, по-видимому, иные инструкции от хозяина, что-то недовольно пробубнил, вылезая из машины.

Впрочем, его недовольство могло быть связано только с тем, что приходилось с его-то комплекцией лишний раз выбираться из довольно тесной машины.

—   Что вы собирались мне сказать? — спросил я.

—   Я в этом не специалист, но, по-моему, нас здесь никто не услышит, — сказала Фирюза, оглядываясь по сторонам. — Вам не кажется?

Я с сомнением огляделся. Черт его знает. Какие-то молодцы с короткими бородками крутились возле входа в гостиницу. Обыкновенные бездельники. Такие есть в любом городе, возле любой гостиницы, находящейся в центре. Но под них легко косить тем, кто хочет кого-то выследить.

—    Было бы идеально оказаться в самом центре площади Свободы, где нас не достанут самые узконаправленные микрофоны, — сказал я. — Но там за нами будут следить все кому не лень.

—   Вы же видите — стекла тонированные, — сказала она. — Вы-то чего беспокоитесь? Речь идет о моей репутации и о моём муже.

—    Просто мне должны звонить. — Я посмотрел на часы.

Было уже около трех. Вот-вот должен был позвонить Солонин.

—   Плевать! — произнесла она свое любимое словечко. — Чуть отъедем, и я к вашим услугам.

Она вышла из машины и села на место водителя.

Мы отъехали совсем немного, сразу свернули за угол. Я обернулся, чтобы определить, не следует ли кто за нами.

—   Остановитесь здесь, — сказал я.

Она послушно нажала на тормоза и оглянулась. Наверное, тоже интересовалась тем же, что и я.

Когда мы отъезжали, я постарался рассмотреть все машины, которые стояли возле гостиницы. И точно, одна из них — «судзуки» — отправилась вслед за нами и, когда наткнулась на нас за углом, то заметалась в тесном проулке, не зная, что делать. Им бы все устраивать погони, думал я, следя за маневрами «судзуки», а тут догонять не надо и сзади не пристроишься — всего несколько метров за поворотом.

В конце концов, чтобы не выдавать себя еще больше и сохранить лицо, водитель «судзуки» и его пассажиры проехали мимо нас, но впереди тоже стояли машины, так что им пришлось ехать чуть ли не до конца переулка. Представляю, как они там матерились, если еще не забыли за годы независимости язык своих угнетателей и колонизаторов.

—   Здорово! — сказала она, с восхищением посмотрев на меня. — Вас где-то этому учили?

—    У нас мало времени, — ответил я. — Вон там они развернутся и поедут назад. И встанут где-нибудь рядом на другой стороне... Что вы собирались мне сказать?

—    Чеченцы продали моему мужу архивы Грозненского нефтяного института, — сказала она. — Там есть описание месторождений нефти и газа на Кавказе и в Каспийском бассейне... Тогда они не понимали значения этих документов. Продали за пару десятков тысяч долларов. Мансуров уверен, что теперь это стоит сотни миллионов. Никто не знает, где он их прячет. Потому чеченцы стараются с ним ладить. Сколько это будет продолжаться — тоже никто не знает. Они оберегают моего мужа и в то же время за ним следят. А когда он стал выкупать у них русских пленных, насторожились...

—   Откуда вы об этом знаете? — спросил я.

—    Еще совсем недавно он мне доверял и всем этим со мной делился, — усмехнулась она, закуривая. — Потом кое о чем стала догадываться, и он смолк. Эти чеченцы перед ним заискивают. Но в то же время он их боится. И, думаю, они за что-то злы на меня. В этой машине, вполне возможно, они. А вдруг они знают, что вы русский? Кстати, ваш молодой помощник, как его, мистер Кэрриган... он ведь тоже русский?

—   От вас ничего не скроешь, — вздохнул я. — Что вы, что Делара разоблачили нас мгновенно.

—   Да-а?.. — протянула она разочарованно. — Она тоже? Ну я-то, извините, иностранцев изучила... Русского, каким бы произношением там или манерами он ни владел, я вижу сразу. Но она-то как распознала?

—   Женское чутье, — дипломатично ответил я.

—   При чем здесь чутье? — отмахнулась она. — От Делары я этого не ожидала. Ну ладно я, бывшая валютная проститутка, мужиков вижу насквозь, иностранцев — тем более. Или она втихую занималась тем же? Кстати, если вам интересно, этого бельгийца я знала еще в Москве. И здесь мы все это просто продолжили.

—    Это все, что вы хотели мне рассказать? — спросил я, заметив, что возвращается наш «судзуки».

—   А вам мало? — спросила она.

—   Ну что вы, — ответил я. — Это весьма интересно. Значит, ваш муж действительно выкупает русских солдат?

Я старался скрыть свой интерес к архивам Грозненского нефтяного института, о которых она рассказала. Хотя понимал, какое это важное сообщение.

Об этих документах я слыхал, еще работая в прокуратуре. Архивы, насколько я помню, считались сверхсекретными, было возбуждено уголовное дело по факту их исчезновения или продажи кому-то. Не я вел это дело, но Костя Меркулов должен бы помнить подробности.

—    Пришла пора поговорить о чем-нибудь другом, — сказала она. — Что, если вы сядете ко мне и мы начнем целоваться? Пусть они подумают, что у нас любовное свидание.

—    Интересный ход, — смутился я. — В каждом нормальном детективном фильме, чтобы скрьггь свои деловые отношения, агенты и резиденты разного пола начинают целоваться, когда мимо проходит полиция. И зрители этому охотно верят, забывая, что полицейские подобные киноэпизоды видели еще в детстве...

—   Я вам не нравлюсь? — спросила она.

—   Я этого не сказал.

«Судзуки» остановился напротив, и, похоже, там уже нацеливали в нашу сторону длинные микрофоны.

—  Нас слышат, — сказал я. — Поэтому лучше прекратить эти разговоры.

Она пожала плечами, включила зажигание, резко дала задний ход, так что от нас шарахнулись несколько прохожих.

—    В Москве вас бы оштрафовали, — заметил я.

—   Может, я об этом только и мечтаю! — сказала она с вызовом.

Мы подъехали к гостинице.

—   Поднимемся и поговорим? — спросил я, выходя из машины. — Мне должен позвонить мой друг.

— Вы вполне могли взять с собой ваш сотовый, — сказала она. — Во всяком случае меньше риска, что вас подслушают.

С этими словами она отъехала, махнув на прощанье рукой.

Я смотрел ей вслед. Мир тесен. Быть может, я ее даже видел где-нибудь возле «Национала» или «Космоса». И тогда она вряд ли обратила на меня внимание — мол, еще один лох смотрит, разинув рот, распустив слюни... Я действительно смотрел и поражался: самые красивые женщины Москвы здесь. Не в театре, не в кино или дома с детьми...

Я поднялся к себе наверх. Проверил автоответчик. Нет, Солонин еще не звонил. А пора бы.

Я ходил по номеру, поглядывая на часы, и злился на Солонина. Не следовало поддаваться на его авантюру. Ну, где он сейчас? Что делает? Выслеживает в толпе неизвестно кого? Как я мог увлечься его бредовой идеей? Пусть его там хватают, проверяют документы... Мы и так засвечены дальше некуда.

Но допускать гибели безвинных людей нельзя! Даже если вероятность того, что это произойдет, — ничтожно мала. Я сам сбил его с толку, решив, что после определенного события неминуемо должно что-то где-то взорваться... В метро, например. Бред сивой кобылы, но проклятое чутье, наличию которого я сам уже не рад, подсказывает: что-то должно произойти, и именно сегодня. Ясновидец... Так это теперь называется. Поэтому (я снова посмотрел на часы) следует немедленно звонить Алекперу

И я двинулся решительным шагом к спутниковому телефону и уже протянул к нему руку, как он сам зазвонил. Я даже вздрогнул. В Москве существовала некая мистическая связь между мной, Меркуловым и Грязновым. Стоило подумать: хорошо бы позвонить, и такая же мысль тут же возникала у моих друзей. И вопрос был лишь в том, кто первый дотянется до трубки.

Я поднял трубку. Это был Алекпер.

—   Там что-то произошло в метро, — сказал он.

—   Взрыв?

—    Почти, — сказал он. — Но его непостижимым образом предотвратил один человек. И, по- моему, вы знаете, о ком речь. Все говорят о каком-то американце, который сперва поймал в вагоне метро карманного вора, а потом террориста. Он и разрядил его бомбу... Представляете? Лучше включите телевизор, там все узнаете подробней.

—   Его поймали? — спросил я.

—    Вы про кого? — спросил Алекпер. — Про террориста или про вашего друга?

—   Думаете, это был он? — спросил я скорее по инерции, хотя прекрасно понимал, кто это был.

—  А вы сомневаетесь? — спросил Алекпер. — Конечно, я все понимаю. И все знаю...

Я кивал, слушая его, и смотрел на экран телевизора. Там была возбужденная толпа орущих людей, наперебой рассказывающих полиции и репортерам о происшествии в метро. Солонина среди них, конечно, не было.

—    Вы смотрите? — спросил Алекпер. — Помните стихи вашего классика? Ищут прохожие, ищет милиция...

—    Это наш общий классик, — ответил я, — поэт нашего детства.

Я чувствовал, как с души скатывается огромный камень. Солонин жив, с ним все в порядке. И мне, ясновидящему, кое-что от него причитается...

—   Вы слушаете? — спросил Алекпер. — Нельзя ли, чтобы ваш знакомый освободил нам Карабах? По-моему, это ему под силу.

—   Хорошая шутка, но опасная, — сказал я. — А кто террорист? Насколько я понял, он вор-карманник?

—    Нет, это разные люди. Ваш друг поймал карманника и сдал полиции. А вот террорист сбежал.

—   Тут уж он оплошал. Вы уж извините его.

Алекпер засмеялся.

—   Представляю, как вы за него переживали, — сказал он. — А что, кстати, он делал в метро? У вас сломалась машина?

—    В общем, да, — ответил я, не зная, что сказать. Голова шла кругом от ликования. Ай да Турецкий, ай да Солонин!

—   Что ж не сказали сразу? — не отставал мой собеседник. — Мы бы срочно заменили вам машину. Самед предупреждал меня о ваших возможностях, но то, что совершил ваш друг, — выше моего понимания.

—   Моего тоже, — я продолжал глядеть на экран телевизора.

Там показывали тот самый вагон, какую-то корзину, скромную такую корзину сельского жителя, приехавшего в столицу...

И тут я услышал, как кто-то скребется в дверь. Впрочем, что значит кто-то? Это был господин Кэрриган собственной персоной.

Витя стремительно вошел в комнату, прошел мимо меня, как мимо столба, уселся перед экраном, закинув, по обыкновению, Ноги на спинку кресла.

—   Давно показывают? — спросил, глядя на внутренности корзины, демонстрируемой перед камерой.

—   Алло, — сказал Алекпер, когда я снова взял трубку. — Так что, поменять вам машину?

—    Пусть лучше нам дадут наконец горячую воду, — сказал я, глядя на прямую спину Вити Солонина, который глаз не мог оторвать от экрана.

5

Грязнов прилетел в Тюмень с первым самолетом. Володе запретил встречать себя, причем категорически.

—    Надо будет, найду тебя сам, — были его последние слова по телефону.

В аэропорту было пустынно. На стоянке такси тоже. Парочка частников, злых и осунувшихся от недосыпа, с надеждой смотрели на него. Вячеслав Иванович мысленно пересчитал содержимое своего тощего бумажника и решительно шагнул к тому, кто показался ему в предутренних сумерках более сговорчивым.

—    Гостиница «Сибирь», — сказал ему Грязнов.

—   Так не пойдет, — вмешался другой, злой и в более тяжелой весовой категории. — У нас очередь. Слышь, Пенал?

А что, прозвище подходит, подумал Вячеслав Иванович, глядя на водителя, которого выбрал.

—  Клиент всегда прав, — сказал Вячеслав Иванович. — Поехали!

—   Ты не понял меня, нет? — склонился к окошку тяжеловес.

Это в Москве узнают меня по кожаному пальто, которое пора бы сменить, подумал Вячеслав Иванович, выбираясь из машины. До Тюмени моя слава еще не добралась. Сегодня доберется.

—    Мне без разницы, — сказал Грязнов, пересаживаясь в другую машину. — Только побыстрее.

—    Тебе куда? — спросил тяжеловес, садясь за руль.

Пенал уныло смотрел им вслед... Правда, в последний момент Грязнов видел, как к Пеналу подошли двое пассажиров с чемоданами.

Он еще не знает, как ему повезло, подумал Вячеслав Иванович. Как и этот не знает, что день для него начался неудачно.

—   В гостиницу «Сибирь», — сказал Грязнов.

—    Пятьсот, — ответил водитель, глянув на пассажира. Взгляд испытующий, злобный. Если стану торговаться, пожалуй, скинет где-нибудь по дороге, подумал Вячеслав Иванович. И потому ответил небрежно:

—    Пятьсот так пятьсот... Только побыстрее.

—   Долларов, — пояснил тот.

—    Ну а я про что? — поднял брови Грязнов. — Ты бы, милый, поменьше торговался, а побыстрее ехал.

Везде они одинаковы, думал он. Что в Шереметьеве, что здесь... Попробуй согласись с его ценой. Сразу начнет жалеть; что не запросил больше... Он в разное время допрашивал таких вот фраеров, теряющих голову от жадности. Перестают соображать, когда начинают себе представлять, сколько упустили. И вполне могут ограбить пассажира, выкинув где-нибудь по дороге. Этот, похоже, из таковских. Зря я с ним связался. Можно было бы доехать без приключений. А сейчас, нет, чуть подальше, придется остановиться... Вон сам не свой сидит, себя накручивает. А что? Время еще темное, трасса пустынная, кто заметит?

Грязнов поймал на себе испытующий взгляд в зеркало заднего обзора. Мол, на что этот лох способен... Попал, подумал по себя Вячеслав Иванович. Стал бы торговаться — скинул бы просто так. Не стал торговаться — показал себя денежным мешком. Скинет с проломленной черепушкой... А время идет. Володя там ждет не дождется, а его, старого черта, угораздило сесть к этому звероподобному водиле.

Мотор стал выдыхаться. Вот-вот, подумал Вячеслав Иванович, и к гадалке не ходить, сейчас остановит, потом попросит выйти, ну и так далее. Раньше об этом слышал только на допросах, теперь придется испытать на себе. Вот если у него пистолет — это хуже...

Мотор заглох. Они остановились. Вячеслав Иванович оглянулся. Сзади накатывала тачка Пенала.

—    Вот гадство! — сказал водила. — Ну как знал. Всегда так, когда торопишься...

И вылез из машины, как только Пенал промчался мимо.

—   Слушай, помоги, — склонился он к окошку.

Значит, пистолета у него нет, подумал Грязнов. Иначе вел бы себя по-другому.

Грязнов вылез из машины.

—   Слушай, не валял бы ты дурака, — сказал он негромко. — Я бы тебе кое-что продемонстрировал, да лень с утра. И тороплюсь. А у тебя, поди, даже лицензии нет...

—   Ты это кому?.. — вытаращил тот глаза и замахнулся монтировкой, но тут же согнулся пополам, застонав от боли в заломленной руке. Монтировка со звоном упала на промерзший асфальт.

—   На мента ты попал из самого МУРа. Не повезло тебе, — с сожалением и даже с некоторым сочувствием сказал Вячеслав Иванович. — Прямо не знаю, что с тобой делать... За руль тебя сажать неохота. Опять придуряться начнешь. Может, так, пешочком дойдешь? А я машину твою оставлю возле «Сибири»?

Водила кряхтел, выл, скрипел зубами.

— Да не дергайся ты! — усмирял его Грязнов. — Ведь не понимаешь, когда с тобой по-хорошему. Значит, договорились... Жадный ты больно. А это нехорошо. Ну не взыщи, машину я у тебя пока конфискую.

Не замерзнет, думал Вячеслав Иванович, садясь за руль, одет прилично, перебьется.

«Жигуль» спокойно взял с места, и вскоре снежный вихрь заклубился за ним, отдаляясь от коварного водилы.

А Грязнов уже думал о Фрязине. Володя дотошный, из-под земли, если что нашел, выроет... Надо же, где-то в Сибири нашел кроссовки, оставившие след на том резиновом коврике. Если это, конечно, они.

Сорок шестой размер — не такая уж редкость, но кое о чем говорит. И все-таки редкий размер. Убийце, наверное, было лень их выбрасывать. Помыл кое-как и успокоился. Нет, милый, все только начинается...

Столько их кололось на таких мелочах.

Вячеслав Иванович открыл бардачок. Права... техпаспорт. А вот лицензии нет... Он полистал права.

Дягтерев Сергей Пафнутьевич. Ну-ну. Все при нем, все как у людей. И нестарый вроде... А вот хамство и жадность довели до греха.

Мимо промчались в сторону аэропорта одна за другой несколько машин. Трасса понемногу оживала. Значит, не пропадет, думал Вячеслав Иванович о хозяине машины. Я же его предупреждал как человека... Таких надо учить. Чтоб в следующий раз подумал, прежде чем пускать в ход свое рвачество. И то хлеб.

... В гостинице Вячеслав Иванович оформил номер по броне здешнего ГУВД, но поднялся не к себе, а в номер к Володе.

Дверь долго не открывали.

—    Кто там? — послышался наконец голос с кавказским акцентом.

Этого еще не хватало, подумал Грязнов. Видно здорово влип мой сотрудничек.

—   Милиция! — грозно сказал Вячеслав Иванович. — Сейчас же откройте!

Дверь приоткрылась. Грязнов властно толкнул ее, отбросив кого-то, кто стоял за ней, и вошел в комнату.

Володя сидел на стуле, привязанный к его спинке, с кляпом во рту.

—   Что здесь происходит? — спросил Грязнов впустившего его небритого кавказца с борцовской шеей.

Грязнов оценивающе смотрел на растерявшегося сына солнечного Кавказа.

—    Он мои кроссовки украл! — закричал Тимур, указывая на Володю. — Л вы кто такой? Покажите документы!

Грязнов сунул ему под нос свое удостоверение, потом освободил Володю от кляпа и веревки.

—    Я действую в рамках операции «Чистые руки», — объяснил Грязнов Тимуру. — Министерство внутренних дел выявляет сотрудников, использующих служебное положение с целью личного обогащения... Теперь предъявите ваши документы.

—   Вот он... использовал свое служебное положение. — Указывая на Володю, Тимур второй, дрожащей, рукой протягивал свой паспорт. — Спал у меня в номере, воспользовался моим гостеприимством...

Еще один, которого сгубила глупость и жадность, подумал Грязнов, вглядываясь в Тимура. Потом перевел глаза на Володю.

—   Зачем вам понадобились кроссовки этого гражданина? — спросил он, разглядывая документы Фрязина.

—  Я... никогда не видел таких больших, — пролепетал Володя. — Сам не знаю, что на меня нашло...

—   И не стыдно? — спросил Грязнов. — Позорите нашу славную милицию... Фрязин Владимир Васильевич... Документы вроде настоящие. Ну что ж, составим протокол изъятия вещдока.

—   Не надо протокол, — замахал руками Тимур, — не надо акт! Пусть отдаст, и все.

—   Тогда вы должны написать заявление, что эти кроссовки принадлежат вам, — сказал Грязное. — Иначе зачем было меня сюда вызывать?

—   Я тебя, дорогой, не вызывал. — Тимур подозрительно посмотрел на Грязнова, потом перевел взгляд на испуганного Фрязина.

—   А кто нам звонил в Управление внутренних дел? — спросил Вячеслав Иванович. — Не он же?

—   Не знаю, кто звонил... — бормотал Тимур, покрываясь потом. — Пусть отдаст, и я его прощаю.

—  Минуточку, минуточку... — поморщился Грязнов. — Во-первых, где кроссовки?

Володя, подыгрывая начальнику, кивнул в сторону шкафа:

—  Там внизу такой ящичек есть. Я их туда сунул. Сам не понимаю, что это со мной вчера было. Выпил лишнего, ну и...

—   Такой неблагодарный, — говорил между тем Тимур, извлекая драгоценную пропажу из шкафа. — К тебе как к человеку, шубу не хочешь — возьми, дорогой, дубленку... Так ему мало! Чужие кроссовки взял!

—   Вы взяли в качестве взятки дубленку? — спросил Вячеслав Иванович у Володи. — Да как вы могли?

—   Они мое пальто выбросили, — стал объяснять Володя. — Прямо из самолета...

—   Ничего не понимаю... — остановил его Грязнов. — Вы меня запутали окончательно. Ваши кроссовки или не ваши? — обратился он к Тимуру.

—   Мои, — подтвердил тот.

—   Тогда оформим протокол.

Грязнов присел к столу и начал писать.

—   Вот здесь и здесь, — сказал он Тимуру, — вам надо поставить свою подпись. Прочитайте, здесь говорится о том, что эти кроссовки ваши.

Тимур тупо уставился в листок, лежавший на столе, и вдруг отбежал, рванул на себя дверь, выглянул в коридор.

—   Гоша! — заорал он. — Гоша, иди сюда, дорогой!

Потом вернулся к столу и сказал Грязнову:

—    Вот начальник мой сейчас подойдет, пусть он сам с вами разбирается.

Неужели ошиблись, подумал Грязнов. На убийцу этот дурачок не тянет. Решил пожаловаться начальнику или своему покровителю. Похож на перепуганного базарного торговца. Кого он может убить, если сам себя боится? Или для него все равно, что убить человека, что зарезать барашка?

Гоша вошел, вернее, ввалился в номер в своем обычном гостиничном наряде — трусах. О Господи, подумал Вячеслав Иванович, это и есть тот самый Козлачевский?

Он пристальным взглядом окинул всех присутствующих. Пожалуй, это прокол, подумал Грязнов. Он меня, кажется, знает.

—   Что случилось? — спросил Гоша. — Тимур, что ты везде со своими галошами носишься! Надоел уже... Опять пропали, что ли? Или сперли?

—   Ваши документы, — сказал Вячеслав Иванович, — вы кто, вообще?

—   А, милиция. — Гоша злобно посмотрел на своего телохранителя. — Добро пожаловать... Только с собой у меня документов нет.

—   Это ваш человек? — спросил Грязнов.

—   Мой, — кивнул Гоша. — А это ваш? — И показал на Фрязина.

—   Это сотрудник органов внутренних дел, — ответил Грязнов. — А мы не могли с вами видеться где-то раньше?

—   Вполне могли, — сказал Гоша, — если вы в МУРе служите.

—   Служу. Вот сейчас приходится заниматься очищением наших рядов от тех, кто позорит свой мундир недостойными действиями.

—   Давно пора, — сказал Гоша. — Очищать ряды. Но этого парня я бы на вашем месте не трогал. — Он протянул руку в сторону Володи. — Чудной он у вас какой-то. От шубы отказался, а кроссовки его увел. Это как понимать?

—    Вы мое пальто выбросили, — в какой уже раз взялся объяснять Володя, — а шуба мне велика.

—   А эта обувка, значит, в самую пору? — спросил Гоша и потянулся к кроссовкам, чтобы забрать их.

—   Минуточку, — сказал Грязнов. — Сначала надо сделать все, что положено. Пусть ваш человек подпишет этот документ. И вы тоже подпишите, как свидетель, вернее, понятой. Поставьте свою подпись, что удостоверяете...

—    Он сам сейчас все удостоверит, — перебил его Гоша и повернулся к Тимуру: — Придется тебе, родной, подписать, раз такое дело, раз до милиции ты дело довел.

—   Я их, клянусь отцом, не вызывал! — прижал руки к груди Тимур.

—   Да ты вчера такой хай поднял, — махнул рукой Гоша. — Всю гостиницу на ноги поднял. Аж до Москвы твой крик долетел. Даже товарища полковника побеспокоил...

Лицо Тимура рухнуло от страха.

—    Гоша, дорогой! Мне эти кроссовки нужны. Я каждый день утром бегаю, чтобы форму поддерживать. Ты сам говорил, чтоб я всегда был боеспособным...

—    Подписывай, — приказал Гоша. — И забирай свою обувку.

—   Не все сразу, — сказал Грязнов. — Мы должны возбудить дело на нашего сотрудника, допустившего такое правонарушение. Сегодня же он будет отправлен в Москву для выяснения всех обстоятельств... И для этого нам нужны доказательства его неправомерных действий. Значит, обувка эта приобщается к делу гражданина Фрязина.

Гоша смотрел на Тимура с какой-то странной печалью, будто видел его в последний раз.

—  Будешь теперь в валенках по утрам бегать, — сказал он. — И ждать, когда из Москвы их назад тебе пришлют. Верно я говорю, товарищ полковник?

Этот Тимур — что... думал Вячеслав Иванович. Вот Гоша — настоящий зубр. Такие всегда придурками прикрываются. Похоже, что Володька был прав. Не факт еще, но Козлачевский уже понял, что к чему.

Теперь осталось доказать, что рисунок подошвы, оставшийся на резиновом коврике, — от этих кроссовок. И если это так, то кровь, хоть самая малость в какой-нибудь щелочке, на этой подошве осталось.

—   Ну так что? — спросил Вячеслав Иванович Гошу. — Вы подтверждаете, что кроссовки фирмы «Пума» принадлежат вот этому человеку?

—   Подтверждаю, — кивнул Гоша, — так сказать устно, подписывать ничего не намерен. Хватит вам подписи этого придурка...

—   Зачем так ругаешься? — вспылил Тимур.

Гоша не ответил. Только многозначительно

посмотрел на Грязнова, потом на Володю, мол, этот Тимур — ваш, а я умываю руки.

И вышел из номера. Конечно, он знал, зачем сюда прилетел Фрязин. Знал и понимал, на кого тот положил глаз. Но если этот Тимур дурак, сам лезет в петлю, почему он должен следовать за ним?

Грязнов подошел к окну. Посмотрел на площадку, где оставил угнанную машину. Она по- прежнему там стояла, и Вячеслав Иванович подумал, что хозяин не добрался до города. И еще он почувствовал угрызение совести, хотя по-другому и нельзя было поступить с этим водителем.

Тимур молчал, белки его глаз стали розовыми. Сейчас начнет махать руками, подумал Грязнов. А что еще ему остается? Может, конечно, сказать, что в тот вечер случайно оказался в том доме и подъезде, где убили Бригаднова. А след на резиновом коврике? Только бы все совпало — и показатели крови, и след кроссовки, — тогда ему не отвертеться.

Вячеслав Иванович уже почти не сомневался, что убийца перед ним. Но как половчей вывезти его в Москву?

Впрочем, этот Тимур — синица в руке. А вот журавль — только что вышел из номера, взмыл, можно сказать, в небо. И попробуй его поймать. Грязнов снова посмотрел в окно. Машина стояла на месте, но из ее выхлопной трубы уже вился дымок. Даже показалось, что слышится урчание мотора. Не угоняют ли?

Нет, угонщик бы рванул сразу, не прогревая мотор. Только хозяин будет беречь его, следя за тем, как поднимается температура воды и масла.

6

—   Ты на кого работаешь, Ибрагим? — спросил Мансуров.

—   На тебя, хозяин, — усмехнулся Кадуев.

Они сидели в ресторане «Гюлистан» за отдельным столиком, в самом углу, где можно быть уверенным, что никто не подслушает.

—   Вчера в метро — это твоих рук дело? — спросил Мансуров.

—   Да, — кивнул Кадуев. — Мой человек.

—    Если я — твой хозяин, почему не спросил моего согласия?

Кадуев пожал плечами, равнодушно оглядывая немногочисленную публику. Было начало вечера, самое веселье впереди.

—   Ты заметил, что, как только стараешься меня обойти, у тебя ничего не получается? — спросил Мансуров, закуривая.

—   Заметил, — недобро осклабился Кадуев. — Будто ты контролера за мной приставил. Я не ошибаюсь?

—    Ошибаешься. Никого я к тебе не приставлял.

—   Он ведь русский, — сказал Кадуев. — По- английски говорит, но нас не обманешь. Мы в России столько лет прожили...

—    Почему ты решил, что я об этом что-то знаю? — спросил Мансуров. — Если бы это был мой человек, разве я стал бы употреблять его таланты на то, чтобы следить за тобой? Я использовал бы его вместо тебя. Уж извини, о нем сейчас рассказывают легенды. Люди видели его в метро и показывают, будто он говорил только по-английски. Почему тебе хочется, чтобы он был русским?

—   Русский, — стоял на своем Кадуев. — И поэтому ты стал так о русских пленных беспокоиться. Не надо меня обманывать, дорогой. Может, от меня отделаться желаешь?

Слово «отделаться» Кадуев произнес по-русски. И Мансуров грустно усмехнулся.

—   А тебе не кажется, дорогой, что это мы от России никак не можем отделаться? Русское оружие, русские деньги, русские рынки, русские женщины...

—   У меня в Москве была русская баба, — мечтательно произнес Кадуев. — Я ей из Ведено звонил, потом из Урус-Мартана. Сидишь под бомбами, снарядами, грохот, крик... думаешь, последний раз поговорим. Она ласковая была, любила меня, хоть и замужем. Как в Москву приеду — сразу к ней. Верней, она ко мне прибегала в гостиницу. На ночь не оставалась. Дочка у нее, ну и муж, я уже говорил. И вот звоню я ей, а она спрашивает: ты в Москве? Где остановился? В «Алтае», в «Восходе»? Я, когда туда приезжал, всегда в этих гостиницах останавливался. Нет, говорю, я в Ведено, по спутниковому телефону с тобой беседую. Слышишь, как бомбы рвутся? Это их твой муж на меня бросает. Ее муж летчиком был. А она отвечает: это не он, сейчас он здесь, в Кубинке. В Чечню еще не направляли. Ты береги, говорит, себя. Под пули не лезь. Когда закончится война, приезжай, буду ждать тебя. Вот так... И еще про жену спросит, про мать, детей... Она мне лекарства доставала, когда я в Москву приезжал.

—   А меня укоряешь за жену, — сказал Мансуров.

—    Это другое. У мусульманина жена одной веры быть должна, — ответил Кадуев. — Иначе какой ты муж, если твоя жена не хочет даже твою веру принять?

—   Вот и хочу с ней развестись, — вздохнул Мансуров. — Ты говорил, обещал даже, что твои люди за ней проследят, если с другим мужчиной заметят.

—   Видели, как она ездила в посольство, — сказал Кадуев, — но ничего определенного узнать не удалось. Говорю тебе — кто-то все время за мной следит. Кто-то заранее узнаёт, что я хочу сделать. В общем, кто-то предает меня. Не ты ли?

—   Это ты меня подставляешь... — с обидой ответил Мансуров. — У тебя ведь хозяин тот, кто заплатит, верно?

Кадуев не ответил, приложился к соломинке, торчащей из фужера с фруктовым коктейлем. Молча пил, не сводя взгляда с Мансурова.

—   Я очень продешевил, когда продал тебе архивы, — сказал он наконец.

—  Кто знал, кто знал... — развел руками Мансуров.

—   Я и сейчас не продал бы их никому, кроме тебя, — сказал Кадуев. — Но просить у тебя, чтобы ты возвратил разницу, — могу.

—    И просишь, — кивнул Мансуров. — Каждый раз просишь, Ибрагим. Я тебя понимаю. Но денег нет. Мне дорого обошлось спасение своего брата. Вы своих родственников выкупаете за большие деньги, почему я не могу?

—    Понимаю... — сказал после паузы Кадуев и отставил фужер в сторону, — но архивы у тебя хоть в надежном месте?

Краем глаза Мансуров заметил, как напряглись люди Кадуева, сидевшие от них через столик. По-видимому, фужер с коктейлем служил чем-то вроде условного сигнала.

Люди Мансурова следили за своим хозяином и поведением его собеседника. Но незаметно было, чтобы они что-то почувствовали.

—   Архивы не здесь, — ответил Мансуров. — И они не принадлежат ни мне, ни тебе. Они принадлежат мусульманскому миру. Всемудрый Аллах позволил Западу изобрести машины, чтобы поставить его в зависимость от правоверных, обладающих нефтью.

—  Я не доверяю тебе, — медленно произнес Кадуев. — Ты продал эти архивы русским. За брата. Так?

—    Нет, — спокойно ответил Мансуров. — Зачем, не понимаю, ищешь ссоры? Ты сам работаешь на русского бизнесмена по кличке Гоша. И теперь желаешь упредить мои обвинения, говоря, что я продал наши величайшие секреты русским?

—   Какие это секреты? — усмехнулся Кадуев. — Это русские, которые работали в Грозном, составили эти карты и планы. И русские знают, что они у нас. И должны начать на них охоту. Так?

—   Да, это уникальные документы... — Мансуров тревожно оглянулся на своих телохранителей, заметив, как насторожились люди Кадуева. Но телохранители были слишком увлечены собственными разговорами, успокоенные мирной беседой своего хозяина с этим чеченцем. — Плохо, что мы не доверяем друг другу. Ты подозреваешь, будто я приставил к тебе какого-то русского, который срывает все твои акции, поскольку ты не согласовал их со мной... Но я сам бы желал знать, кто он такой. И хотел бы иметь в своей охране такого человека.

Он снова оглянулся на своих телохранителей. Кажется, они что-то поняли.

—   Ладно, — сказал Кадуев. — Мы так ни к чему не придем. Но я могу объяснить все, что происходит... Почему мы, чеченцы, должны одни противостоять России? Наши единоверцы только охали и ахали, глядя, как русские бомбили наши дома, уничтожали наших детей. Так поодиночке они могут снова всех закабалить. Я хочу, чтоб вы возмутились. Должно быть единение всех угнетенных кавказцев под зеленым знаменем Магомета! Почему только мы одни должны приносить в жертву наши жизни? А вы жиреете и предаетесь наслаждениям, изредка помогая нам для очистки совести.

—    Поэтому ты стараешься возмутить спокойствие и столкнуть нас с Россией? — спросил Мансуров. — Но только став богатыми и независимыми, как Сауды, мы сможем по-настоящему вам помочь... Вы ведь не захотели нас поддержать в Карабахе? И спокойно смотрели, когда армянские танки шли в направлении Баку...

—   Все, что могли, мы сделали в Абхазии, — сумрачно ответил Кадуев. — И давай прекратим эти словопрения или оставим их нашим политикам...

Он встал. И тут же вскочили его люди, распахнув пиджаки.

—    Итак, зачем ты меня сюда пригласил? — спросил Мансуров, продолжая сидеть. Его охрана тоже продолжала мирно беседовать.

—   Ты должен отдать мне этого русского... — склонился к нему Кадуев.

—   У меня его нет, — ответил Мансуров. — Я сам бы хотел знать, кто он такой и кто за ним стоит... Быть может, Джамиль ибн Фатали? Его деньги здесь работают против нас. И он повязан, как я знаю, с этим русским дельцом Георгием Козлачевским, на которого, между прочим, работал ты. И сядь. А то твоя охрана подумает, что мы сейчас начнем кидаться посудой и вцепимся друг другу в бороды.

—    В этом нет необходимости, — сказал Кадуев.

—    Сразу поднимешь стрельбу? — спросил Мансуров, усмехнувшись. — Так дела не делаются... Нет, с тобой стало невозможно вести какие- либо серьезные переговоры. Раньше ты был другим... Похоже, неудачи сломили твой дух. И ты ищешь виноватых везде и во всех. Только не в себе самом. Ты слишком за все стал хвататься, дорогой Ибрагим! То угоняещь иранский самолет, то захватываешь сына Президента... Или врываешься в наше посольство. Ты знаешь, чего мне стоило всякий раз вытаскивать тебя из тегеранской тюрьмы?

—   Ты? — спросил Кадуев, смутившись. — Это ты нас вытащил?

—   Мои адвокаты, скажем так. Но чего это мне стоило? И вот теперь ты взялся за диверсии в центре Баку. Чтобы столкнуть нас лбами с Россией... Большей глупости придумать невозможно. Мы не можем воевать. Для этого мы слишком миролюбивая нация, желающая пожить в комфорте и неге, поскольку Аллах поселил нас на этой благословенной земле. А вы, как в Абхазии, желаете нам навязать свои порядки...

Они уже говорили на повышенных тонах, не обращая внимания на посетителей, которых становилось все больше.

Мансуров заметил это и, успокаивая Кадуева, поднял обе руки вверх.

—    Ибрагим, нам лучше прекратить этот ненужный спор, честное слово. У тебя слишком много ко мне претензий. То приписываешь мне этого неверного, которого называешь русским, то тебе не нравится моя жена... Посиди спокойно, поговорим о чем-нибудь другом. В конце концов, у нас общие цели, нам есть о чем договариваться, хотя мы не совсем удачное выбрали для этого место.

Кадуев впервые за время разговора посмотрел по сторонам.

—   Мне нужен этот русский, — сказал он.

—    Знаю, — примирительно улыбаясь, кивнул Мансуров. — Сам бы хотел на него поглядеть. Но мне все больше кажется, что его прислал к нам Аллах, чтобы не позволять делать глупости. И не смотри на меня так. Вы, чеченцы, слишком ожесточились от войны, которую, положа руку на сердце, сами же затеяли. Лучше посмотри вокруг. Сколько на этом свете красоты, покоя, замечательных женщин. Вы лишили себя всего этого, но ради чего? Вы же знаете, что русские готовы дать вам все. Только живите сами и дайте жить другим. Они уже усвоили эту простую истину, которая не противоречит ни Корану, ни Библии. Аллах все вам воздаст. Надо только не торопиться...

Кадуев щурился, усмехался, мотал головой во время этой речи Мансурова. Потом резко поднялся:

— Отдашь мне русского, как я отдал тебе архивы?

И, не дожидаясь ответа, двинулся к выходу. Посетители ресторана смотрели ему вслед.

Чеченцы начинали действовать Мансурову на нервы. Они устали сами, теперь старались переложить свою усталость и ожесточение на других. Им невыносимо было видеть, как единоверцы наслаждаются мирной жизнью. От этого обострялось их чувство одиночества, в своих бедах они готовы были обвинить весь белый свет.

Мансуров тяжело поднялся с места. Глядя, как вслед за ним поднимаются телохранители, он подумал, что навряд ли они смогли бы его защитить.

Рассчитывать придется лишь на себя. Раз уж он занял такую позицию — между Алекпером и Самедом, с одной стороны, и Кадуевым — с другой. Между молотом и наковальней, иначе говоря.

Сегодня еще предстоял разговор с женой. Она обещала подъехать сюда к этому времени. Он посмотрел на часы. Опаздывает, как всегда.

Он вышел из ресторана. Зачем он назначил ей встречу именно здесь? Или это она назначила? Ну да, она очень любит это заведение, построенное во времена благословенного застоя к приезду Брежнева...

Сейчас мало кто об этом помнит. Еще меньше тех, кого это интересует. А вот его, бывшего секретаря райкома по идеологии, это до сих пор волнует. Нельзя сказать, что он горюет по прежней жизни, но она ему небезразлична.

Он стоял возле двери, ожидая приезда Фирюзы. Почему нельзя было устроить эту встречу дома? Видимо, сюда ближе, чем домой, — она постоянно в каких-то делах и разъездах. Может заскочить домой на минуту, другую, когда нужны деньги. На что? На кого? Он ни разу ее об этом не спрашивал. Быть может, содержит молодого любовника?

Но вот, кажется, ее машина... Он спустился к тротуару, протянул, улыбаясь, руки. И тут же из промчавшегося мимо джипа раздалась короткая автоматная очередь. Будто огненный обруч сдавил грудь Мансурова. Он сделал еще пару шагов вперед навстречу выбежавшей из машины жене и упал на ее руки, теряя сознание.

Его телохранители, вышедшие за ним следом, выхватили пистолеты и послали несколько выстрелов вслед завилявшему среди остановившихся машин джипу.

—  Помогите! — кричала Фирюза по-русски. — Кто-нибудь!

Кто-то бросился к ней, кто-то, напротив, шарахнулся в сторону. Она прижимала к себе мужа, стараясь удержать его и чувствуя, как кровь заливает ее одежду. Мансуров хрипел надсадно и негромко. Телохранители подогнали его машину, тоже джип, и с кряхтеньем втащили в него тело хозяина.

—   Куда? — спросил Фирюзу водитель.

—    В госпиталь! — закричала она. — Здесь недалеко, сразу за углом!

У нее не было сил говорить. Голова мужа покоилась у нее на коленях, в горле у него клокотало. Кто-то из охраны по сотовому звонил в госпиталь.

Фирюза осторожно гладила его редеющие седые волосы. Он застонал.

—   Не умирай, — прошептала она в отчаянии ему на ухо. — Прошу тебя...

Дальше все происходило как бы само собой — быстро, споро и слаженно. Уже на пороге приемного покоя Мансурова подхватили и переложили на носилки с капельницей. И бегом, бегом, оттеснив Фирюзу и охранников, повезли куда-то в глубь приемного покоя, где уже распахивались с шипением двери лифта.

Фирюза молча смотрела вслед. Охрана вопросительно — на нее.

—   Где его телефон? — спросила она с каменным выражением лица.

Она боялась, что если сейчас начнет их обвинять, то устроит скандал на весь Баку и уже не останется ни времени, ни сил на то, что следовало делать сейчас в первую очередь.

Взяв сотовый, она внимательно посмотрела на охранников. Наверняка никто из них не понимает по-французски, но все-таки... Могли бы и отойти. Они поняли ее и подчинились.

Она набрала номер Огюста. Был бы он только на месте. Господи, молилась она про себя, не вполне сознавая, какому именно Богу сейчас молится.

О пост снял трубку.

—  Дорогая, — сказал он. — Я так ждал твоего звонка...

А сам говорил вполголоса. Может, жена приехала?

—   Только что стреляли в моего мужа, — сказала Фирюза. — Его тяжело ранили. Три или четыре пули в грудь. У нас врачи — ни к черту, не верю я им! Ты должен сделать так, чтоб моего мужа осмотрел ваш врач. Ты меня понял?

—  Дорогая... — замялся он.

—   Ну что, ну дорогая, что дальше? — крикнула она, едва сдерживая себя, чтобы не обругать его последними словами. — Хочешь сказать, что нам с тобой это на руку? Пусть умрет, а ты сразу разведешься со своей... Ты это хотел сказать? Так вот знай, если он умрет, ты больше меня не увидишь! Ты должен ради нас сделать все, чтоб мой муж остался жив!

—  Но так сразу... дай подумать... Где находится сейчас твой муж?

Она продиктовала адрес.

—   Хорошо, хорошо... — бормотал он. — Только не волнуйся, дорогая. Я обязательно что-нибудь придумаю.

—   И побыстрей, — сказала она — Если не хочешь меня потерять...

7

—   Гоша! — хрипел Кадуев по телефону. — Ну что тебе стоит? Прими нашу веру, и я все для тебя сделаю! Всем ты мне нравишься, ты мужчина, ты умница...

—   Да, я не баба, — согласился Гоша. — Поэтому хватит талдычить мне комплименты. Говори дело: ты ухлопал Мансурова?

—   Гоша, это не телефонный разговор.

—  Не я его затеял, — сказал Гоша, поглядывая на часы. — Ну все, скоро спутник уйдет. Он еще жив?

—   Жив. С ним бельгийские врачи, аппарат искусственного дыхания... Может выжить. А охрана знаешь какая?

—   Не прорваться? — усмехнулся Гоша.

—   Ай, не о том мы с тобой говорим, дорогой! — воскликнул Кадуев.

—    Поздновато ты решил сменить хозяина, — заметил Гоша. — Раньше надо было думать.

—    Запомни, дорогой! У меня нет и не будет хозяев. Русские таких, как я, называют отмороженными, ты понял, да? Союзником могу быть, но не холуем. Пока ты мне нужен, я с тобой. Это запомни. Я...

—  Ладно, заканчиваем... — оборвал его Гоша. — Это все, что ты хотел мне сказать?

—    Гоша... я отдам тебе архивы. Найду и отдам! Только найди мне этого русского, кто такой, почему сидит в Баку, почему преследует меня по пятам, почему вмешивается в мои дела?

—  Архивы у Мансурова, если не ошибаюсь? — спросил Гоша.

—   Да. Но Мансуров не жилец, считай калека, если выживет.

—   Так вот возьми у него архивы, если он такой слабый. Тогда поговорим. А сейчас заканчиваем.

И отключил аппарат. Посмотрел на сидящего перед ним Артема, здешнего вора в законе.

—   Слыхал? — спросил Гоша. — Ни на кого нельзя положиться. Не с кем дела иметь.

—  Ты присылал к нам сюда своего киллера? — спросил Артем.

—    Кто это тебе сказал? — спросил Гоша, наливая себе и гостю водки.

—   Мне никто ничего не говорил. Я сам все знаю.

—   Не понимаю, о чем ты, — поднял брови Гоша. — Ты пей, потом поговорим.

—   Потом ты скажешь, что был пьяный и ничего не помнишь.

—   Ах, это... — протянул Гоша. — Ты про Соловья? Ну какой он киллер, Артюша? Он только хотел разузнать, кто чем дышит в мое отсутствие.

—   Уже говорил, и не раз — не смей называть меня Артюшей, — капризно заныл Артем.

—    Все понял. — Гоша выставил перед собой ладони. — Извини. Забываюсь... Так не будешь пить? А я выпью.

И опрокинул в себя полную рюмку. Артем мрачно, не мигая, смотрел на него.

—   Что ты собираешься делать с Томилой? — спросил он, дождавшись, когда Гоша прожует маринованный масленок.

—   А что с ним делать, если он ни в чем не хочет признаваться, пусть пока... И потом, возвращаясь к сказанному, подумай сам, на хрена мне этот Соловей, когда у меня есть Тимур?

—   А меня за собой уже не числишь? — спросил Артем.

—    Вот что, Артюша, то есть Артем, — шумно вздохнул Гоша, откинувшись от стола. — Я братву никогда не обижал. Скажи, так это или нет?

—   Так, — кивнул Артем.

—   Хоть ты меня постоянно подозреваешь, — погрозил ему пальцем Гоша. — И если будешь так со мной разговаривать, буду звать тебя Артюшей... Договорились? Или вы думали, раз попал Гоша в столицу, то уж близко не подходи, так? Нет, ты не отмалчивайся. Говори, так или не так?

—   Ну не без этого, — впервые улыбнулся Артем, обнажив сплошь золотые зубы.

—    Вы одно не поймете, там выделяться нельзя, — сказал Гоша. — Вот ты золотыми коронками на всю тайгу сверкаешь. А мне этого нельзя. Не поймут. И пришлось мне в первый же день, как приехал, поменять все золото на металлокерамику... Видишь? — Гоша потянулся к Артему через стол, приоткрыв рот. — По сто восемьдесят баксов за зуб. Представляешь? А перед тем, сам знаешь, у твоего лепилы по твоей рекомендации такие же, как у тебя, вставлял... Думал Москву покорю, все бабы будут мои от такого сияния. Но чего нельзя — того нельзя. Ихний лепила полдня только мной занимался, у меня зубы были уже подточены... Там тусовка, понял, все решает.

—   Тусовка? — спросил Артем. — Артисты, что ли?

—   Если бы... — махнул рукой Гоша. — Там все, кого вам по ящику показывают. Артисты, воры, министры, депутаты, фотомодели. Вот они посмотрят на тебя и фыркнут от твоего прикида. И ты все — спекся... И даже близко не подходи. Им нельзя с тобой, деревней, вместе показываться, имидж свой портить. Понял, нет?

—   Трудно там тебе, — посочувствовал Артем. — Ну так что ты насчет Томилы решил?

—   А что тебе Аркан сказал? — спросил Гоша, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Аркан молчит?

—   Пока молчит... Он только подтвердил, что Чердака наставил приглядывать за твоей Еленой. Мол, Томила попросил. И все. Ни в чем не признается.

—    Значит, не так спрашивали, — сказал Гоша, поморщившись. — Я-то, дурак, отдал Томиле и Аркана. Вот был верный пес. Может, мне с Арканом потолковать?

—    Больно много у тебя проблем, — ответил Артем. — Ведь потому ты меня к себе позвал, верно?

—   Ты про Тимура? — спросил Гоша. — Уже знаешь?

—   Спекся твой Тимур, — буркнул Артем. — Больно много он у тебя по утрам бегал. И добегался.

—   Сволочь... — выругался Гоша. — Представляешь, привязался к этим кроссовкам. Я ему из Германии их привез. До этого все с обувью мучился, к ортопеду бегал... А эти в самую пору пришлись. Рад был. Только что не спал в них...

—   Ты бы не темнил. Что делать, говорю, собираешься?

—   А что делать... — Гоша в упор глянул на Артема. — Ждем-с. Известий из столицы. Они же кроссовки, сам знаешь, с собой увезли. А он в них где только не бывал, куда только не вляпывался.

—   Если след у них есть, — сказал Артем, — то им сравнить его надо.

—   Выручишь? — спросил Гоша.

—    Подумаем, — ответил Артем. — Влип ты, конечно. И с девкой этой. Вот ты бы застал их, кого бы замочил? Ее или его?

—   Ее бы пожалел, — сказал Гоша. — А Чердака бы сразу.

—    Именно так, — сказал Артем. — Но ведь ее шлепнули после него, мне менты говорили. Как думаешь, Томила мог ее убить?

—    Не похоже, — сказал Гоша. — У него бы руки тряслись. А тут кто-то спокойно — прямо в лоб. Аркан молчит, потому что наверное сам это сделал. Укажет на Томилу, а тут выяснится, что Томила сроду пушку в руках не держал. Ты это знаешь, но молчишь. Потому ли, что хочется тебе, чтоб Томила за это отвечал? Скажи как есть, по правде.

—   Аркан, если он стрелял, то действовал по наущению Томилы, — ответил Гоша. — А так ты все обсказал похоже. Тебе бы в менты податься. Свой сыскарь в органах — самое то. Те все больно продажные...

—   Так что будем делать? — спросил Артем, закуривая.

Гоша не ответил. Встал, подошел к окну, засмотрелся на площадь перед гостиницей, залитую синевой сгущающихся сумерек.

—    Пора в Москву возвращаться. Я-то официально прибыл сюда на открытие участка нефтепровода. Большой участок — двести километров — не шутка.

—    Читал, писали, — сказал Артем, кивнув в сторону журнального столика, заваленного газетами.

—    Ну вот так. Уехать просто так, оставив все как есть, сам понимаешь, не в моих правилах. Чистить надо. Чтоб за тылы быть спокойным.

—   Значит, сначала Томилу, потом Тимура? — спросил Артем.

—   Видимо, в этой последовательности... — сказал Гоша, скрестив руки на груди. — Томила достал меня с этой трубой, помнишь? Подзорная. У Ивлева я ее взял перед тем... А он, видно, узнал, видел у него... И так пристал: откуда, мол. Прикинулся, что не понимает моих намеков, ждал, сука, что я сам все скажу... Хотел, чтоб я признался. При всех.

—   Много ты ему позволял, — упрекнул Артем. — Ребята обижались.

—    Верил я ему. Кто из друзей у меня, кроме него, остался? Я, говорил, прошел огни и воды. Намекал, чтоб я ему устроил медные трубы. Обижался, если на прием его в посольство не брал. Труба ему моя не понравилась! Вот пусть через эту трубу и пройдет! Как через огонь и воду.

—   Можно, — сказал после паузы Артем.

—   Да не ты! — хлопнул его по плечу Гоша. — Тимура бы напоследок задействовать. Зачем тебе лишнее на душу брать? Верно говорю?

—   Значит, с Томилой говорить не будешь? — спросил Артем.

—   Да некогда мне. То, се... Звонить в министерство надо. Возвращаться велят начальники.

—   Без тебя там никак, — усмехнулся Артем.

—    Погоди... Придет еще мое время. Мне бы ребят побойчее, на которых можно бы положиться, как на себя... А где сейчас Томила? Далеко?

—  Полчаса езды, на даче. Бывшая обкомовская, где гости из Москвы отдыхали, знаешь?

—    Бывал, — кивнул Гоша. — И не раз. С Еленой мы там познакомились. Нам сауну устроили, девочек пригласили... А она там была в первый раз. Ну я сразу и решил — моя.

Гоша снова разлил по рюмкам.

—    Тимура берем под наблюдение? — спросил Артем. — Он спокоен, ничего не подозревает?

Гоша помедлил с ответом, надевая шубу.

—   Жалко его, дурака. А что делать? Дело прежде всего. Проблемы надо устранять по мере их поступления, как сказал... не помню уже кто.

Артем только криво усмехнулся, ничего не ответив на это.

Они вышли из гостиницы.

—    Где он сейчас? — спросил Артем, когда подошли к машине.

—   У себя в номере. Пьет с тех пор, как менты в Москву улетели с его галошами. Я его не трогаю...

—   Потому и пьет, — сказал Артем. — С Арканом что будем делать?

—   Не знаю... Его-то за что, если по справедливости? Его дело исполнять. Слушай, а может, это не он?

—   А кто? Кому это нужно? И кто осмелится, зная, что к чему?

—   Верно, — согласился Гоша. — Ну поехали, что ли...

—   Сейчас. — Артем подал знак рукой, и два крупных парня с бритыми затылками, которые они прятали в меховых воротниках своих шуб, приблизились к нему.

—     Эти? — спросил Гоша. — Это моему Тимуру на одну левую.

—   Наружное наблюдение, — объяснил Артем. — Тимура мочить рано. У него еще Томила на очереди. Тимур обрадуется небось заданию. Решит, что его помиловали.

—   Эти, что здесь были, — сказал Гоша, — что его галоши увезли на экспертизу, не помилуют.

Они ехали около получаса. Подъехали к высокому каменному забору. Гоша все еще о чем-то раздумывал, хотя машина уже остановилась перед железными воротами. Водитель и Артем вопросительно смотрели на него.

—  Приведите сначала Аркана, — негромко сказал Гоша.

Артем кивнул водителю: давай, мол, исполняй. Тот исчез за воротами.

Аркадия вывели и подвели к машине. Он был в свитере и джинсах, на запястьях наручники. Лицо заросло щетиной.

—   Аркаша, — сказал Гоша. — Ты меня знаешь. Я сам отдал тебя Олегу Дмитриевичу. Сказал, служи ему, как мне служил. Было такое?

Аркан кивнул: было.

—    И ты верой и правдой ему служил?

Аркан еще раз кивнул: служил.

—    Исполнял все его приказания? — не отставал Гоша. — Да или нет? Ответишь честно — ты свободен. Заберу к себе назад. Ну что молчишь — язык проглотил? Все приказания исполнял?

—   Да, — ответил Аркан и понурил голову.

—    Не хочешь выдавать хозяина? Это хорошо, — похвалил Гоша. — Утром тебя отвезут домой. Иди.

—   Теперь Томилу? — спросил Артем.

—   Н-нет... не надо. Лучше я сам к нему пойду. Он где у вас там сидит?

Они прошли в ворота. Артем показал на полуподвальное окно. Гоша подошел к нему и присел на корточки.

—   Ничего не видно, пусть там свет кто-нибудь включит, — сказал он.

Свет включили. Гоша вздрогнул, увидев сидевшего на стуле Томилина.

—   О Боже... Да хоть галстук снимите с него... Нет, я к нему не пойду. Зачем... Зрелище не для меня. Делайте, как договорились.

И, распрямившись, быстрым шагом направился к воротам.

8

Володя Фрязин появился в кабинете Грязнова.

—   Вы меня вызывали?

—   Вызывал, вызывал... — ответил Грязнов, держа в руках негативы с волнистыми изображениями. — Вот полюбуйся! Твоих рук дело. Все сходится, смотри и радуйся.

—   Чему тут радоваться, — вздохнул Володя. — Люди погибли ужасной смертью... И к тому же неизвестно, кто зарезал Новруза в Баку.

—   Пока неизвестно, — поморщился Грязнов. — Но Борисыч это убийство не выпускает из поля зрения, жмет на нас. А что мы можем? Их полиция, чуть что, сразу начинает верещать по поводу нашего вмешательства... Соглашения-то нет до сих пор. Я так Турецкому и сообщил.

Грязнов положил рядом с негативами уже знакомое Володе заключение биологической экспертизы крови. Потирая руки, сказал:

—   Все один к одному. Могу тебя поздравить. Теперь твоему Тимуру не отвертеться.

—   И кто его будет арестовывать? — спросил Володя.

—   Не мы же... Получен ордер на его арест. Прокуратура пошлет им факс. Арестуют, если успеют.

—   Думаете?..

—   А что тут думать? — сказал Грязнов. — Ты же видел его хозяина. Тому палец в рот не клади. Сразу просек, что к чему. Теперь этот громила Тимур обречен. Такие болячки они отсекают сразу. Я уж и так и этак прикидывал, как бы его увезти с нами в Москву. А потом понял: бесполезно. Ничего бы он нам не сказал. Что он знает про хозяина? И если даже знает, не скажет. Не удивлюсь, если он уже получил свою пулю в затылок.

—   Значит, до Козлачевского нам пока не добраться? — спросил Володя.

—   Пока нет...

—   Есть еще Томилин, — сказал Володя. — С ним бы побеседовать. Он пока тоже в Тюмени.

—   Побеседовать можно, — согласился Грязнов. — Весь вопрос в том, кого он больше боится, тебя или Козлачевского. Боюсь, не тебя...

Его слова прервал телефонный звонок.

—   Борисыч! — обрадовался Грязнов. — Какими судьбами? — И подал знак Володе, чтобы тот снял трубку на параллельном аппарате.

—   Вчера было покушение на Мансурова, — сказал Турецкий.

—  Да ты что! — не удержался от возмущения Грязнов. — И кто? Опять третья сила?

—   Никто ничего не понимает, — ответил Турецкий. — Не думаю, что и вам там в Москве что-нибудь известно. Лучше постарайся выяснить, и побыстрее, что такое архивы Грозненского нефтяного института? Представляют ли они в настоящее время ценность. И если да, то какую? Слава, мне это нужно очень срочно. Тут происходят либо могут произойти кое-какие события... Кстати, как там Козлачевский? Где он, что поделывает?

—   Сейчас он в Тюмени. А что?

—    Слишком заметен его интерес к тому, что здесь происходит. Возможно, он причастен к стрельбе по Мансурову.

—   Вас понял, — сказал Грязнов и выразительно посмотрел на Володю.

—    Слава, с Козлачевским будь осторожнее, вернее, с теми, кто его окружает. А насчет архивов я хотел бы знать уже сегодня. Обратись к Косте. Он найдет скорее концы. Я к нему не могу пробиться.

—   Я так и собирался, — ответил Грязнов. — Что еще?

—    По поводу убийства Новруза... Есть что-нибудь? У вас же было что-то подобное. Какие-то тюменские «генералы». Хоть какая-то зацепка есть?

—   Да нарыли кое-что. Володя привет тебе передает. Он тут отличился. С риском для жизни, можно сказать. Но все подробности при встрече. Какое это имеет отношение к вашему Новрузу, пока не пойму... Может, узнаю что-нибудь... Как там погода?

—   Пошел к черту со своей погодой, — на смешке произнес Турецкий. — Ты понял, что я сказал? Давай звони Меркулову. А я буду ждать твоего звонка.

И положил трубку.

Вячеслав Иванович набрал номер Меркулова:

—   Константин Дмитриевич? Вам пламенный привет от Вячеслава Ивановича...

—   Что-то тон у тебя сегодня игривый, — заметил Меркулов. — Случилось что?

—    ...А также от Александра Борисовича. Тоже шлет пламенный привет из солнечного Баку, хотя вполне мог позвонить вам и сам по интересующему его вопросу... Но почему-то решил нагрузить меня. Боится вас, что ли? Хотя мне сказал, что не может дозвониться.

Вячеслава Ивановича редко охватывало такое пустословие. Но сегодня была причина — убийца «генералов» установлен. Отсюда и хорошее настроение, которое всегда вызывало у него желание говорить.

—   Мне некогда, — остудил его Меркулов. — У меня люди. Говори, что случилось.

—   У меня тут тоже люди. — Грязнов подмигнул Володе. — И еще какие. Бьюсь об заклад — не чета вашим. А случилось вот что: Борисыч срочно интересуется, что такое архивы Грозненского нефтяного института. И какую они имеют ценность...

—   Когда? — встревоженно спросил Меркулов. — Когда он о них спросил?

—   Да вот только что, — ответил Грязнов. — А ты с чего так разволновался?

—   Да у нас тут было целых два дела по их пропаже... Он нашел какие-то следы?

—   Этого не знаю, — вздохнул Грязнов. — Так что ему сказать, или сам позвонишь?

—    Позвоню сам. А ты мне скажи, что нового у вас по тюменскому делу? Что-нибудь прояснилось?

—   Да самую малость, — ответил Грязнов. — Идентифицировали того, кто резал глотки. Телохранитель известного тебе...

—   При встрече расскажешь, — перебил его Меркулов.

—   Дожили! — рявкнул Грязнов. — Генпрокуратуру уже прослушивают!

—     Ну, что ты чушь порешь? Никто не прослушивает. Но это очень важное сообщение. Что ж ты раньше об этом не сказал?

—   А если у меня голова кругом? — спросил Грязнов. — Если я уже ни черта не могу понять, что надо сразу, а что потом. А если я сам только что об этом узнал?

—    Успокойся, — примирительно сказал Меркулов. — Убийца, наверное, стрелочник?

—    Скорее всего. И даже наверняка. Стрелочник... Вы посмотрели бы на этого Гошу Козлачевского... Он сразу все просек. И от этого своего киллера откажется, не моргнув. Этого, как вы говорите, стрелочника уберут, и концы в воду. Если мы, конечно, не опередим.

—   Ну-ну, зачастил, — вздохнул Меркулов. — Нервы у тебя в последнее время...

—    Так хоть вы меня не дергайте! — взмолился Грязнов. — Я должен, Володя должен, все мы должны, а кто нам хоть какой-нибудь должок вернет? Вон Володе опять в Тюмень лететь. Он голову там положит в пасть тигра, которого никто не дрессировал. А может, там следы этих архивов обнаружатся, откуда я знаю...

—   Теперь узнаешь, — сказал Меркулов. — Сейчас важнее этих архивов ничего нет. Когда мы объединяли эти два следственных дела о пропаже архивов, я разговаривал с учеными, с теми, кто эти архивы создавал. Раньше им особого значения никто не придавал, не до них, видимо, было. А сейчас, говорят, им цены нет.

—    Вот-вот, — вздохнул Грязнов. — Каким-то бумажкам нет цены. А люди — тьфу! Пусть из-за бумажек этих на смерть лезут. Вот как я после этого Володю Фрязина могу туда одного отправлять? После того, как мне стало известно, какой это риск...

—   Я все равно поеду, — сказал Володя, прикрыв ладонью микрофон.

—  Не с тобой разговаривают! — прикрикнул на него Грязнов. И, уже приструнив себя, успокоившись, другим тоном спросил Меркулова: — Так объясните вы мне, что это за архивы?

—   Изыскания, предположения, гипотезы, которым долгое время не придавали значения, — стал объяснять Меркулов. — А сегодня эти гипотезы нашли подтверждение... Если бы занялись ими в свое время всерьез, может, жизнь нашей страны пошла бы по другим рельсам. Словом, передай Александру Борисовичу, пусть звонит и не сомневается...

Когда разговор закончился, Грязнов спросил Володю:

—    Не передумал ехать в Тюмень? А как будешь действовать? Ведь Козлачевскому ты был нужен, чтобы раскрутить это дело с его бывшей любовницей. И потому он тебя терпел. А сейчас, когда ты его телохранителя расколол, думаешь, ты будешь ему нужен?

—   Не думаю, — ответил Володя. — Но, с другой стороны, пока он там, со мной ничего не может случиться. Он понимает, что сам под колпаком. Вот когда он будет возвращаться назад, в Москву, тогда мне снова придется к нему напроситься на чартер...

—    Это верно, — согласился Грязнов. — Держись к нему ближе. Он больше чем под колпаком. Он у меня на крючке. Намекни ему об этом при случае. А вот как ты разговоришь его по поводу этих архивов, уж и не знаю... — Грязнов задумался. — Значит, ордер на арест Тимура будет у тебя завтра. Завтра же и вылетай. Сначала заявишься с ним в прокуратуру, потом в областное УВД. И никакой самодеятельности. И звони. Держи меня в курсе всех событий... Договорились?

Володя смотрел на него с сочувствием. Старый ворчун. Вернее, работает под такого. Очень хочет, чтобы у него были ученики. Чтобы было кому передать традиции и все такое...

А сейчас надо опять лететь в Тюмень. Хоть и не успел толком здесь, в Москве, выспаться.

—   Я хотел спросить про Коноплева, — сказал Володя. — Нового «генерала» «Сургутнефтегаза». Что про него известно? Где-нибудь с Козлачевским он пересекался?

—    Еще как, — усмехнулся Вячеслав Иванович. — Гоша — на верхних нарах. Коноплев — внизу. У Гоши, чтоб ты знал, недержание мочи было. А Коноплев эту детскую болезнь его терпел. И Гоша это не забыл, остался благодарным...

Их разговор прервал телефонный звонок. Это был Турецкий.

—    Ну что? — спросил он. — Говорил с Костей?

—    Ну ты, Александр Борисыч, даешь! — восхитился Грязнов. — Прямо как за дверью стоял и слушал. Говорил, только что закончил. — И кивнул Володе, пока, мол, иди, свободен.

Володя вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

—    И что? — спросил Турецкий. — Говори, не томи.

—    Цены этим архивам нет, — сказал Грязнов. — Ценнее нас с тобой, вместе взятых. Говорит, Союз бы не распался, вернее, пошел бы по другим рельсам, если бы в эти архивы кто-нибудь в свое время вчитался. Мол, чеченцы теперь локти себе кусают, что Мансурову их продали... А Мансуров в госпитале лежит?

—   Да, без сознания, — подтвердил Турецкий. — Вот я посоветоваться с тобой хотел. Что, на твой взгляд, предпримут те, кто захочет вернуть архивы?

—   Что бы я на их месте сделал? — призадумался Грязнов. — Все ты меня, Борисыч, в несостоявшихся уголовниках держишь... хоть я уже полковник милиции. А я бы на их месте его женой занялся. Говорят, симпатичная бабочка...

—   Есть такое, — согласился Турецкий. — Только не стать бы ей в скором времени вдовой. Не добили бы они ее муженька в госпитале.

—   Будем надеяться на лучшее.

—   Будем, — поддакнул Турецкий. — Им сейчас, думаю, кроме этих бумаг, никто не нужен. Толку от Мансурова сейчас никакого... Витя Солонин мне тут то же самое втолковывал, мол, теперь они за дамочку примутся, а я понял это так, что он сам не прочь ее поохранять, пока муж в коме пребывает.

В трубке послышалась какая-то возня, прерываемая смехом и бормотаньем.

—   Еще один обиженный — некто Витя! — сказал Турецкий, запыхавшись. — Стоит тут у меня над ухом и мешает. Привет тебе передает, включая благодарность за моральную поддержку.

—   Взаимно, — буркнул Грязнов и положил трубку.

9

Тимур гнал на своем «опеле» в сторону аэропорта, поглядывая в зеркало заднего обзора. «Лендровер» мчался за ним, поднимая снежную пыль, не сокращая и не увеличивая дистанцию. И когда «опель» прибавлял, «лендровер» прибавлял тоже.

Хотят догнать, когда выедем на лесополосу, подумал Тимур.

Он сам в этой лесополосе кое-кого в свое время замочил точно таким же образом.

Решили воспользоваться его опытом? Тимур усмехнулся, покрутил головой. Неужели этим соплякам с бритыми затылками заказали его, Тимура? Или Гоша решил, что он, его верный телохранитель, сам гигнется от страха? Сколько их там? Четверо, пятеро? А сколько бы ни было!

Не больше, чем патронов в обойме его «глока». Хватило бы только патронов...

Хватило бы баксов... Он взглянул на дорожную сумку, у которой выпирал правый бок, заполненный пачками «зеленых». На старость хватит. Он вернется к себе в Кизляр и забудет как страшный сон все, что здесь происходило. К хозяину он не в претензии. Прокололся он сам со своими кроссовками, будь они неладны... Но если только в них он мог ходить легко и бесшумно, как снежный барс. Если только в них он мог выполнять поручения хозяина. И хозяин никогда не проявлял недовольства. Очень натурально переживал по поводу Степана Ивлева и Николая Бригаднова, грозивших его посадить, а ему, Тимуру, сунул втихомолку, ни о чем не говоря, только глядя прямо в глаза, пару долларовых пачек. И дело было сделано. На месте Гоши он поступил бы точно так же. Даже еще круче... Но сейчас он действует без его безмолвных приказов.

Тимур не стал ждать, когда приедут за ним из столичного МУРа... Одно обидно, что Гоша столько держал его за обыкновенного дурака. Неужели угадывание хозяйских желаний говорит лишь о раболепной покорности и ничего об уме?

Да, сначала он не понял, чего от него хочет этот сопляк из Москвы. А когда что-то сообразил — было уже поздно. Хозяин сдал его с потрохами. Но он, Тимур, не в обиде. Все правильно.

Ибо он, Тимур, вполне может утянуть за собой других, и Гошу в первую очередь... А за что, если по-честному? Сам прокололся с этой «Пумой», сам и отвечай... Но все-таки хозяин за столько лет верной службы-дружбы мог бы как- нибудь выручить, заслонить, купить этих ментов. Наверное, не мог. Наверное, не желает светиться ни со своими бабками, ни со своими адвокатами.

И потому послал за ним этот «лендровер». Они все почему-то думают, что он, Тимур, туго соображает. Слишком сильный, чтобы быть умным... Придется их разочаровать.

Ну вот и лесополоса. Тимур ее знает как свои пять пальцев.

Возил сюда кое-кого, потом их находили случайно грибники...

Тогда он их просто расстреливал, но потом Гоша по пьянке сказал: ты джигит, Тимур! Своих врагов вы у себя резали, как жертвенных баранов. Я сам видел, как здорово у тебя это получается.

Верно, было дело, пригласил он как-то Гошу к себе в Кизляр, собрали стол, дорогому гостю — почет и уважение. Гоша отстегнул хозяину, брату Тимура, на новую машину... И Гоша, еще трезвый, пошел смотреть, как он, Тимур, режет барана. Пусть чувствуют себя баранами, говорил он потом про своих врагов, как правило, их не называя... Но он-то, Тимур, всегда понимал хозяина с полуслова. И ни разу не ошибся, и всем врагам хозяина это стало внушать ужас. Даже Томилин, школьный друг Гоши, который имеет привычку дерзить при посторонних, побледнел, когда узнал, какой смертью погибли Ивлев и Бригадное. Хозяин как бы ненароком подсунул ему и еще кое-кому газету, где крупным планом были сфотографированы трупы бывших «генералов».

Тимур сбавил газ. Пусть догонят. Пусть эти самодовольные прыщавые юнцы в последний раз в жизни насладятся чужим страхом и унижением. А он пока снимет предохранитель со своего «глока»...

И они догнали, обошли, развернулись, и он, чтобы их обойти, свернул с шоссе, погнал через кусты, пока не завяз в снегу.

Они смеялись... И приблизились к нему, когда он с трясущимися руками выбрался из машины, протягивая им свою сумку с валютой.

—   Зачем? — спросил коренастый, широколицый, с жидкими белесыми волосами. — Мы и так возьмем.

—   Мальчики, ребята... — бессмысленно канючил Тимур, протягивая им сумку. — Пожалейте...

А сам их в это время пересчитал — так и есть, всего-то пятеро и, придурки, встали возле него полукругом.

Один, рыжий, конопатый, вырвал у него сумку, поддал ногой, и салатные пачки выпали в снег, а они всего-то на момент вожделенно на них уставились... И тут Тимур взревел, упал в снег, они и не заметили, как там, в снегу, он выхватил из кармана верный свой «глок» и, резко развернувшись, лежа на спине, разрядил в них, запоздало хватающихся за пистолеты, ровно пять патронов... Кто-то из них, белобрысый кажется, все-таки выстрелил, падая, и попал в рыжего, который был уже мертв.

Остальные четверо ревели и стонали, возясь в кровавой снежной каше, хватая разинутыми ртами воздух.

Тимур встал и выпустил из своего автоматического пистолета еще пять патронов, последних, на этот раз в их головы.

Впрочем, на рыжего уже можно было не тратиться, он был убит наповал, когда пуля попала ему в сердце.

Теперь все они лежали перед ним, безмолвно таращась в серое небо, обещавшее скорые снежные заносы.

Тимур подошел к своей машине. Взглянул на часы. Возни много — пока вытащишь, пока выберешься на дорогу... Ну что ж, возьмем трофейный «лендровер»! Гоша бы одобрил его действия. Хоть сам и послал этих пацанов...

Тимур сел в захваченную машину, которая внутри еще не остыла, а из магнитофона рвалась музыка. Кто-то на английском истошно, будто его резали, орал под гитару.

Мотор работал на холостом ходу, и его ровный, монотонный гул успокаивал.

Хорошая машина, подумал Тимур, врубая передачу. Жалко бросать. Когда послышалась трель телефона, он не сразу понял, что это такое. Наконец увидел аппарат. Отвечать или не надо? Лучше не надо.

Но когда до аэропорта оставалось несколько километров, трели раздались снова. Тимур осторожно приложил к уху сотовый.

—   Башкир! Башкир, ты? — раздался голос Артема.

Впереди уже виднелся аэропорт. Здесь меня никто уже не достанет, подумал Тимур.

—   Здравствуй, Артем, здравствуй, дорогой, — вежливо поздоровался он. — Как дела? Как поживаешь?

—   Ты?.. — поперхнулся Артем. — Ты с ребятами?

—    Какими ребятами? А-а, с этими, у кого я машину одолжил? — спросил Тимур.

—   Как — одолжил? — Артем был явно растерян, и Тимур этим наслаждался. Теперь все будут знать, какой он крутой!

—   Очень просто, дорогой. Они мою разбили, в снег загнали, пришлось у них взять...

—   Ты где? — спросил Артем уже спокойно, взяв себя в руки.

—    В машине, сам знаешь...

—   Едешь куда? — спросил Артем.

—    Катаюсь. Могу я покататься?

И в это время голос Тимура заглушил рев взлетающего самолета.

Артем выругался и бросил трубку. Потом набрал номер Гоши:

—    Слушай, у нас проблема... Просто не знаю, что делать...

—   Что еще? — Голос у Гоши был сонный.

—    Башкир спьяну все напутал! Ведь договорились, кажется. Сначала Томилу, с ним отработает Тимур, потом самого Тимура.

—   Ничего, ничего... — сказал Гоша. — Что-то не узнаю тебя, Артюша. С чего ты так растерялся? Мне Башкир сказал, что Тимур рванул в сторону аэропорта. Со всеми делами... Даже не поставив меня в известность. Я и переиграл. Велел довести его только до лесополосы... А с Томил ой придется как-нибудь по-другому... Придется тебе им заняться.

—   Так вот, поменяй в башке батарейки! — с трудом скрывая ярость, сказал Артем. — Тимур сейчас подъезжает к аэропорту! В машине Башкира! Я звонил им в машину, а там Тимур... понимаешь? Ты, в натуре, чего полез, куда тебя не просят? Зачем план поменял? Вот сейчас он сядет в серебристый лайнер, и где мне потом его искать?

—   Спокуха... — растерянно пробормотал Гоша. — Ты бы полегче... Что-то я ничего не понимаю. Их же там пятеро было.

—   Вот и я не понимаю, — сказал Артем. — Если мне все это поручил, зачем полез?

—   Думаешь, он их всех пятерых?..

—   Я сейчас о другом думаю! — выкрикнул Артем. — И тебе бы не мешало подумать: на какой самолет он сейчас садится? И в какую сторону полетит?..

—   Куда-нибудь в Минводы... — неуверенно сказал Гоша.

—    Это ты так думаешь. Это ты на его месте туда бы полетел, — не успокаивался Артем. — Ты соображаешь, что он всех нас может подвесить? И что в его Дагестане ты ничего с ним уже не сделаешь...

—   Ладно, не верещи, — сказал Гоша. — Найдем выход, не в первый раз... В общем, сделаем так. Гони в аэропорт.

—   Думаешь, он меня там будет ждать? Или задержат рейс, в котором он уже торчит?

—   Это мое дело, что я думаю, — с холодным бешенством ответил Гоша. — Что я мог думать, когда мне твои же ребята доложили, что он рванул в сторону аэропорта с вещичками? Словом, не спрашивай, нет времени. Дуй туда! И там его найди. Условия и время у тебя для этого будут...

И отключил аппарат, кусая губы. Подумав, набрал другой номер.

—    Ну ни на кого положиться нельзя!.. Самурай, ты? Это Гоша... Кто у нас там на метеостанции? Самсонов? Хорошо его знаешь? Пусть запрет мне аэропорт на пару часов. Прямо с этой минуты... Не уволят, ништяк. Я им уволю! Пусть ко мне в штат придет в крайнем случае. Будет объявлять мне лично погоду. Ты понял меня? Сколько? Сколько запросит. Скажи, внукам и правнукам хватит. Небось на окладе сидит? Ты понял? Давай, Самурай, некогда. Каждая секунда дорога.

И потом, снова кусая губы, набрал номер Артема:

—   Ты уже в дороге? Аэропорт закроют на пару часов. Хватит тебе? На регистрации узнаешь, какой рейс, какой борт. И держи меня в курсе.

—   Как хоть удалось? — удивился Артем.

—   Да есть тут у нас синоптик. Грозит сейчас, что снежный заряд обрушится на взлетную полосу. Так что гони, милый! И не забудь Тимурчику передать от меня привет, скажи ему, что за ним должок. Насчет Томилы намекни... Ну не мне тебя учить. У тебя какая сейчас скорость?

—   Сто десять, — сказал Артем.

—   Сто сорок давай!

—   Дорога сам знаешь...

—   А вот попробуй мне разбейся! Машина у тебя какая?

—   Будто не знаешь... — сказал Артем, прибавляя газу. — «БМВ», модель прошлого года.

—  А кто тебе ее подарил? И для чего я ее тебе подарил?

—  Ладно, не попрекай... — ответил Артем. — Мешаешь за дорогой следить.

Гоша выругался, взял бутылку коньяка, зубами вырвал пробку, выпил свою норму и с блаженным видом лег на диван.

Черт знает как это он упустил Тимура. Ведь Тимур свое еще не отработал. Должен был перерезать глотку Томиле... Артем тут же должен был замочить Тимура. Потом все бы пошло в обратной последовательности — сначала находят Тимура с пулей в затылке, а уж потом — Томилу с перерезанной глоткой. И здешние судмедэксперты, славные ребята, показывают, что так и было. Сначала — Тимура, после — Томилу. И вот почти все сорвалось. Тимур рванул, чуя, что его ждет... А все ваша нерешительность, Георгий Семенович, и несообразительность. Что стоило держать Тимурчика при себе, холить его и беречь, как обещал когда-то его маме, старой, седой, с морщинистым, темным лицом.

Уж как Тимурчик бережно и любовно с ней обращался. С каким почтением. Вот, подумалось, как будет предан мне, как будет смотреть в рот, только что не целовать руки, как своей мамочке... Тимур и был предан, пока не сообразил, что предали его самого. Хозяин, которому был верен, по завету мамы, предал! А все потому, что Тимурчику было лень вовремя сменить свою позорную обувку.

...Гоша бормотал все это вслух, понемногу засыпая, потом очнулся, вспомнил, что ему завтра надо быть на пуске участка нефтепровода, а послезавтра на коллегии министерства в Москве, где он должен отрапортовать, что данная нитка сдана и принята лишь на «хорошо» и «отлично», как это было всегда там, где он командовал, брал ответственность на себя... И потому министр отведет его в сторону и опять предложит ему, такому динамичному и энергичному, пост своего зама, а он опять откажется, поскольку пост заместителя министра тот трамплин, который высоко подбросит... Вот губернатором — другой разговор. Зойка, конечно, разноется, не захочет уезжать из столицы. Да и черт с ней, пусть сидит в Москве, за ней есть кому приглядывать, это за ним в родной тайге — некому...

Телефонный звонок вырвал его из дремы.

—   Гоша... — Голос Артема был неузнаваем. — Так и есть, слышишь? Все пятеро. Как один. Ты представляешь?

—   Какие пятеро? Ты где? В аэропорту?

—   Еще нет. Завернул тут в лесополосу. Башкир и его ребята... Как одной очередью скосил. А у них в руках стволы со спущенными предохранителями. И патроны в патронниках... У него что, «Калашников» был?

—    Слушай, я тебе где велел быть! — заорал Гоша. — Ты на что время теряешь? Я думал, ты уже в аэропорту!

—   Да не ори ты... Ребят жалко.

—   Думаешь, мне не жалко? — завизжал Гоша. — Потом наплачемся! Слышишь?

—   А пошел ты... — явственно сказал Артем и отключил связь, потом стал выводить машину по колее, которую час назад проложил Тимур.

До аэропорта он теперь гнал без остановки. Старался ни о чем не думать. Пацанов жалко. Решили, будто с Тимуром разделаются одной левой. А этот Тимочка — не промах. Ни разу не промахнулся. Гошу тоже можно понять. Тимура, конечно, упускать нельзя. Мстительный, сволочь... Ничего не забудет, всем и все припомнит.

...Тимур сидел в кресле самолета, вылетающего в Красноярск, и поглядывал на часы.

Уже больше часа не могут взлететь. Погодные условия... Стюардессы пожимают плечами: придется потерпеть. Надвигается снежная буря. Никто ее пока не видит, но синоптики врать не будут. А чего тогда турбины ревут, не дают покоя? Закрыт аэропорт или нет? Наверное, закрыт. Но что-то непохоже, говорят пассажиры. Многие пытаются уснуть. Некоторые читают. А Тимура охватило беспокойство. Зачем отозвался на звонок Артема? Не хотел ему говорить, но рев взлетающего самолета сказал тому все... Хозяин, конечно, всесилен, но не над погодой же? Правда, его власть вполне может простираться над этими чертовыми синоптиками...

Тимур встал, подошел к стюардессе.

—    Вы что, гражданин, вам нехорошо?

—   Да, девочка, совсем нехорошо... Могу я выйти пока на воздух? К врачу надо зайти.

Она покачала головой.

—    Вы же слышите, прогревают турбины. Придется потерпеть.

—   А если я очень попрошу? Для больного человека можно сделать исключение. К командиру я могу пройти?

—    Сядьте, гражданин, на свое место, — сказала другая стюардесса, постарше. — Если вам нездоровится, вам сейчас окажут помощь...

—    Сердце... — взялся за грудь Тимур и вдруг увидел через иллюминатор, как к самолету подъезжает знакомый «БМВ» Артема... И Артем выскакивает, бежит к носовой части, что-то кричит и показывает командиру.

—   Сядьте на место, — сказала еще раз строгая стюардесса.

Тимур, пожав плечами, вернулся на свое место. Черт... решил не рисковать и выбросил свой «глок». Там, в родном Дагестане, он нашел бы себе другой...

Тимур сел в свое кресло, прикрыл глаза, притворился спящим. Только кого этим обманешь, думал он, раз хозяин нашел его.

Хозяин закрыл аэропорт, чтобы вытащить его из самолета. Как он мог усомниться в возможностях своего хозяина?

Зачем я так оплошал, сокрушался про себя Тимур, зачем взял телефонную трубку? Но если бы не ответил, они бы все равно все высчитали. Все равно бы не улетел.

Он открыл глаза, почувствовав на себе взгляд Артема.

—  Вставай, Тимур, — сказал Артем. — Хозяин недоволен. Вставай, не задерживай людей.

—  Почему я должен вставать? — попробовал протестовать Тимур. — Я билет взял. Это мое место.

Пассажиры смотрели на них, не понимая, что происходит. Ведь только что рвался сойти с самолета. Теперь, когда его хотят увести, упирается.

—   Пошли, Тимур, — говорил Артем, грустно глядя на него. Чем-то он был похож сейчас на хозяина, вершителя чужих судеб. — Посмотри в иллюминатор. Весь аэропорт закрыли из-за тебя. Будет что вспомнить, а? Хозяин прямо сейчас хочет тебя видеть.

—  Гоша хочет меня видеть? — встрепенулся Тимур.

Это давало ему надежду. Он все объяснит Гоше. Что на него напали, а он... он хотел скрыться от ментов из Москвы. И Гоша поймет. Поймет и поверит своему верному Тимуру.

Надо идти, сказал он себе. Похоже, Артем не врет. Гоша зовет его к себе. Здесь при чужих людях он ничего не сможет объяснить или настоять на своем. У него нет «глока». У Артема есть наверняка.

Артем может вызвать ментов. Менты у Гоши в кармане. Тимур тоскливо смотрел в иллюминатор. Из-за него закрыт аэропорт? Где-то кружат самолеты, которым отказано в посадке.

Он поднялся, вскинул на плечо ремень своей сумки. Каких трудов и ухищрений стоило пронести бабки в самолет. Значит, все напрасно? Всесильный хозяин даже узнал, что сбежавший раб сядет именно в этот самолет, а не тот, что летит в Минводы...

На негнущихся ногах Тимур последовал к трапу. Все смотрели на него. Все по-прежнему ничего не понимали.

Внизу ждали ребята Тимура, знаменитая «девятка». От них бесполезно прятаться. Это не те сопляки, что остались лежать там, в лесополосе...

—   Ты замочил Башкира с братвой? — вполголоса спросил Артем, когда они оказались на земле. — Ты, ты... Можешь не оправдываться.

В голосе Артема сквозило восхищение.

—   Ты прямо Терминатор-три! — сказал он, и его окружение рассмеялось. — Вот не думал... Да не смотри на меня так! Все нормально... Это Томила послал за тобой Башкира. Велел пришить тебя. Думал, ты стучать собрался, чтоб свою шкуру спасти.

—   Томила? — остановился Тимур. И почувствовал, как его переполняют облегчение и нарастающая злоба. — Ах вот это кто! А я подумал на хозяина...

10

Я сидел в кресле и наблюдал за Витей Солониным, который носился взад-вперед по номеру.

В дверь постучали.

—   Войдите, — сказал я.

Вошел дежурный и выложил с подноса ворох разноцветных бумаг с виньетками и без. Приглашения мистеру Кэрригану на конференции, презентации, рауты... Солонин, не глядя, отправил их в корзину.

—   Пользуешься спросом, — сказал я. — Пока еще принимают тебя за акулу нефтяного бизнеса.

—    Скоро перестанут, — вздохнул Витя, как бы всерьез жалея об этом. — Уже засветился везде, где-только можно. Скоро начнут узнавать на улице. Когда будет команда рвать когти, Александр Борисович?

—    Не раньше, чем найдем эти чертовы архивы. Ввязались мы с тобой в нехорошую историю, Витя... Да ты сел бы, не мельтешил перед глазами.

—  Полагаете, что без госпожи Мансуровой нам не обойтись? — спросил он.

—    Полагаю, что пока мы теряем зря время, другие уже к ней подбираются.

—   У нее есть охрана, — сказал он. — А госпожа Мансурова нам доверяет. Это уже преимущество. Но с ней следует связаться, причем как можно быстрее.

—   Звони! — протянул я ему трубку.

—   Лучше вы, — отказался Солонин.

—   Ты ей больше нравишься, — настаивал я.

—    Это не имеет никакого отношения к делу, — возразил Витя.

Его не переспоришь. Уж если упрется — ничем не прошибешь...

Я набрал номер.

Трубку никто не снимал. Я снова набрал номер — вдруг ошибся в наборе. Снова длинные гудки. Витя насупился — верный признак, что сейчас будет надевать свою амуницию, чтобы брать штурмом родовой замок Мансурова.

Но тут трубку сняли. Женский голосок на хорошем английском сообщил:

—   Госпожа Мансурова сейчас занята. Что ей передать?

Фу ты, Господи, отлегло от души... Я посмотрел на часы. Фирюза наверняка еще в постели. Она будто соревнуется с госпожой Деларой. Но та хоть после спектакля, ей положено поздно вставать. Кстати, давно уже от Делары нет никаких известий. Никогда бы не подумал, что между ней и мужем Фирюзы может быть что-нибудь такое...

А не могла бы она пролить свет на тайны господина Мансурова?

—  Алло, — послышался голос Фирюзы, — кто это?

—   Извините, что беспокою. Это мистер Косецки, если помните.

—    Говорите по-русски, — сказала она. — Те, кто нас может подслушать, наверняка знают английский. Так что вы хотели мне сказать?

Похоже, она была в постели. Голос звучал расслабленно. Во всяком случае, плеска воды, как в прошлый раз, не было слышно.

—  Я и мой друг полагаем, что вам угрожает опасность, — сказал я.

—   А, вы про это... — Она зевнула, и я вдруг явственно представил, как она потянулась в своем прозрачном пеньюаре.

Судя по всему, опасность для ее супруга миновала. Безутешные вдовы так не разговаривают.

—    Как дела у вашего мужа?— Если бы что-то случилось, вы бы уже

знали, — ответила она. — Пока без изменений. И боюсь — надолго. А там ему ничто не грозит, как вы думаете?

—   У вас есть личная охрана?

—   Есть. Пара симпатичных мальчиков, которые все время на меня пялятся. По-моему, это отвлекает их от службы. Моего мужа стерегут или охраняют куда лучше. Впрочем, что с меня взять? Это не для вас, а для тех, кто нас подслушивает. Номера счетов у мужа в голове, а голова в коме. Где его бумаги и архивы — никто не знает. Но если расспросить меня с пристрастием, с прижиганием окурками, я, возможно, кое-что вспомню... Но для вас, тем более для вашего молодого помощника, я готова припомнить и так. Что, если он наведается ко мне через пару часов, чтобы разделить со мной мой скромный завтрак?

—   Она зовет тебя на ленч, — сказал я Вите, прикрыв ладонью микрофон.

—   Но я даже ей не представлен, — ответил он.

—    Пустые формальности. Хочешь, прямо сейчас. вас познакомлю?

—   С кем вы там шушукаетесь? — спросила Фирюза.

—   С моим другом. Он очень стеснительный.

—  Надеюсь, он видел меня по видео? А если видел, то оценил ли по достоинству?

—   Вы вполне в его вкусе, — сказал я, — но дела прежде всего. Итак, мистер Кэрриган готов переступить через светские условности, привитые ему воспитанием и средой, и может явиться к вам через два часа. Я же, к моему великому сожалению, должен оставаться на связи.

—   У вас, я припоминаю, спутниковый телефон, — сказала она.

—   Да, но не у всех моих абонентов есть такой же... — ответил я, полагая, что госпожа Фирюза не очень в этом разбирается.

—    Очень жаль, — вздохнула она совсем непритворно. — Итак, я жду господина Кэрригана через два часа... Нет, лучше, через два с половиной.

—   Время дорого, — заметил я. — После случившегося с вашим уважаемым супругом может произойти, причем в ближайшие часы, еще что- нибудь непредсказуемое...

—   Раньше я просто не буду готова, — сказала Фирюза. — Адрес вы знаете?

—  Более чем, — сказал я и положил вслед за ней трубку.

Витя стоял передо мной, нахмурив брови.

—   Время у тебя есть, — сказал я. — Подумай, как одеться. Веди себя скромно. Не забудь, что ее муж в реанимации. И вообще, не поддавайся ее чарам.

Витя кротко выслушал мои нравоучения.

—    Почему-то мне кажется, — сказал он, — будто я встречу там своих старых знакомых, которым уже несколько раз перебежал дорогу.

—    Вполне возможно. Будучи мстительными и злопамятными, они наверное следят за тобой. Ждут твоего появления. Там, где можно что-то узнать про архивы. Будь они неладны.

—    Только этих архивов нам не хватало, — подхватил Солонин. — Когда мы сюда собирались, ни о каких архивах речи не было.

Мы посмотрели друг на друга и понимающе улыбнулись: ругай не ругай эти архивы, а они на сегодняшний день одно из самых серьезных наших дел.

Витя стал собираться. Он не знал, что его ждет — романтическое свидание или очередное столкновение с бандой Кадуева.

—   Я понял так, что кассету вы ей не отдали? — спросил он.

—   Ты верно понял, — ответил я. — Она об этой кассете тут же забыла, как только убедилась, что имеет дело с порядочным человеком.

—   А не прокрутить ли нам эту запись снова?

—   Зачем это? — удивился я.

Он посмотрел на меня с улыбкой, но ничего не объяснил.

Улыбка у Солонина замечательная. Детская, открытая и даже слегка смущенная. Она обезоруживает многих людей, в том числе и меня. Но на этот раз он своей улыбкой ничего не добился. Мне не понравилось, что он перед таким ответственным свиданием уселся просматривать кассету.

—   Стоп! — вдруг сказал он, повернув ко мне голову. — Вот этот момент еще разок.

Я нажал соответствующую кнопку на пульте. Забавно смотреть сексуальные сцены при ускоренной прокрутке назад. Но Витя никак не отреагировал на мое хмыканье. Весь подавшись вперед, он не сводил взгляда с экрана.

—   Вот отсюда, — сказал он.

Я нажал на кнопку «Плей».

—  Видите? Видите? — Витя даже привстал. — Видите, куда она смотрит? Отмотайте еще раз назад.

Я послушно отмотал.

—   Теперь смотрите, — сказал он.

Я посмотрел... Что-то блеснуло, потом пропало, потом снова блеснуло из вороха ее одежды, в живописном беспорядке лежавшей на кресле. Я понял, в чем дело. Оптика! Некий зрачок фото- или видеокамеры выглядывал из ее сумочки...

Я нажал на «Стоп». Но не вовремя. Блеск пропал, поскольку в данной фазе их тела загораживали напольный светильник, чей свет и падал на объектив аппарата. Я стал нажимать на покадровую кнопку. Кадр за кадром, кадр за кадром... И вот снова блеснуло.

Витя припал к экрану.

—  Нужен компьютер! — крикнул он. — И срочно. Куда я засунул свой ноутбук, не припомните?

—  Ты редко им пользовался, — ответил я.— Посмотри в шкафу.

Ноутбук он нашел у себя под кроватью, под грязной футболкой, которые он имел обыкновение бросать туда, забывая, что здесь их некому стирать. Потом он их выбрасывал и покупал новые.

Что-то насвистывая, Витя быстро приладил кабели от видеомагнитофона к своему переносному компьютеру.

И мы увидели то изображение снова. Но теперь мы могли увеличить в размере выделенный участок...

—   Видеокамера... — простонал Витя. — Я, как последний идиот, снимал то, что она сама снимала под другим ракурсом.

Витя был обескуражен. Еще одна прекрасная дама чуть не обвела его вокруг пальца. Я его понимал. О красивых женщинах не хочется думать плохо.

—   Вы что-нибудь понимаете? — спросил он.

—   Мы собрались шантажировать ее, а она своего партнера, — ответил я. — Вопрос: для кого? На кого она работает?

—   Вам не кажется, что все красивые женщины здесь на кого-нибудь работают? — Витя посмотрел на часы и стал собираться в дорогу.

Времени оставалось в обрез. А надо было еще выработать тактику и план действий.

—   Полагаешь, она тебя завлекает специально? — спросил я.

—   Думаю, у нее те же самые мотивы, что и у Делары, — ответил он. — Их припугнули и заставили... Иначе на черта им нужны подобные приключения? Кто-то действует как опытный сутенер. Ага, эта женщина всем нравится, значит, надо ее использовать, как орудие против влиятельных мужчин... Тем более что она замужем и, значит, будет молчать, выполняя все, что скажет шантажист.

—   Думаешь, у нее и у Делары один хозяин?

—   Я бы этому не удивился, — ответил Витя, застегиваясь, защелкиваясь и вжикая «молниями».

—   Однако не спешим ли мы с тобой, делая подобные выводы? — спросил я.

—   А куда нам спешить? — спросил он, закончив свой процесс облачения. — Примем к сведению, и не более того. А там посмотрим.

—   Одно непонятно, — сказал я. — Почему ты представляешь для нее больший интерес, чем я?

—   Вам обидно? — спросил Витя.

—  Шуток не понимаешь. Меня вот что занимает. Может, ничего серьезного? Скучающая дамочка ищет новых впечатлений? А прежние записывает на видео для домашней видеотеки?

—   Может, и так, но нам надо знать что-то определенное. Какую игру ведут эти дамы с нами? Или те, кто ими прикрывается. Так что вы мне посоветуете?

—    Сидеть дома и не высовываться, — сказал я.

—  Это не по-джентльменски. Дама ждет. Взяла целых два часа на подготовку...

—   Вот именно — на подготовку. Только к чему?

—   Полагаете, под кроватью у нее будет прятаться взвод спецназа?

—  Я уже сказал. — Мне надоели Витины вопросы. — Сиди дома. Пусть перезвонит, если ты ей очень нужен. Сошлемся на загруженность.

—  Видно, вы никогда не ловили на живца, — разочарованно сказал Витя.

—   Я никогда не видел, чтобы рыбак был одновременно и живцом.

—   Попробуем представить, — сказал Витя. — Значит, я прихожу с большим букетом цветов...

—   Ты что? Чему тебя только учили? Муж в больнице, а ты — к жене с букетом. Цветок может быть один — в петлице.

—   Прокол, — согласился Витя. — Согласен, вместо букета мировая скорбь на физиономии.

—   Это у нее должна быть скорбь.

—  Ладно. Допустим, будет у нее скорбь. Но мы с ней встретимся не для того, чтобы погоревать о ее муже?

—    Безусловно. Здесь более сложный вариант. Полагаю, что тут замешан все тот же Кадуев, твой лучший друг. Как представитель маленького, но очень гордого народа, он должен скрипеть зубами при одной мысли, что ты еще жив...

—    И что же мне приготовил этот представитель? — сдвинул брови Солонин.

—   Зная твою подготовку, они вполне могут пойти на древний вариант. Фирюза уложит тебя с собой в постель, а они получат тебя обессиленного и разнеженного.

—   Самсон и Далила... — сказал Витя. — Знаете, с вами иногда становится не по себе. Видишь наяву, что тебя ждет. Свой «вальтер» я все-таки положу в задний карман брюк.

—    Но потом не забудь его переложить под подушку. И какие бы у вас там страсти ни кипели, ты должен не забывать о нем. Но это — крайний вариант. Есть еще чай или кофе со снотворным. Думаю, что ты нужен Кадуеву живой. Он захочет вдоволь над тобой покуражиться. Уж слишком часто ты перебегал ему дорогу.

—   Как вы плохо думаете о людях, — печально произнес Витя. — Что за профессия, создатель! Идешь на свидание с очаровательной женщиной и думаешь о том, с какой стороны под подушку сунуть пистолет!

—   Не спеши, — оборвал я его стенания. — Еще не факт, что у вас там дойдет дело до подушки. И не забывай, о чем сам сказал, — насчет живца. Все-таки это она назначила тебе свидание, а не ты ей.

11

—   Ладно, — сказал Гоша Томилину. — Черт с тобой... Ну погорячился я. Знаешь, как ее жалко... И тебя можно понять. Состояние аффекта — то, се... Суд бы расценил это как смягчающее обстоятельство. Лет пять-шесть назначили бы, да и то условно. Вот и считай, что я дал тебе этот срок условно... Да ты что, Олежка? Ну все. Все... Это я с горя, понимаешь?

Томилин мелко дрожал, всхлипывая, пытался сдержать слезы, а когда Гоша обнял его и прижал к себе, разрыдался.

Гоша тоже всхлипнул.

—  Потеряли мы ее, Олежка! И как ты теперь будешь без нее, прямо не знаю...

—   Она для меня была все, — судорожно выкрикнул Томилин. — Без нее жизнь немила.

—   Вот и я про то же, — успокаивал его Гоша и смотрел на окна полуподвала, куда заглядывал с улицы Артем. — Просто не знаю, что делать...

—   Они били меня, — продолжал трястись Томилин. — Они измывались надо мной!

—   Они свое получат, не беспокойся, — сказал Гоша. — Вот сволочи! Я им велел поговорить с тобой по душам, а они... Увидишь, каждый получит свое. Хочешь, завтра же своими руками ты сделаешь с ними то же, что они с тобой? Хочешь, Олежка?

Томилин отрицательно замотал головой.

—   Ах ты интеллигентный мой! — чему-то обрадовался Гоша. — Сам не можешь? А я-то думал: Отелло, мавр тюменский, а ты только чужими руками, да?

Томилин поднял голову, недоверчиво посмотрел на друга детства.

—   Ну что смотришь? — спросил Гоша. — Что особенного? Высшее образование не позволяет, я понимаю...

К Артему за окном кто-то подошел. О чем-то переговорили. Артем снова склонился к окну, кивком спросил: можно?

—    Ну ладно, — вздохнул Гоша. — Пора мне, Олежек. Сейчас мои ребята подбросят тебя до дому. А утром разберемся. Со всеми. А ты крепись. Жизнь продолжается...

Он махнул рукой и достал носовой платок, чтобы вытереть лицо.

—   Ты чего? — Томилин положил руку на плечо своего старого друга.

—  Да так... жизнь, говорю, проклятая. Все во имя целесообразности текущего момента... Вечные истины предаем и забываем. Ну пошли!

И, обняв за плечи, повел Томилина к двери. Там, во дворе, падал редкий пушистый снег, дул влажный ветер.

—    Потеплело, — сказал Гоша. — К весне... И жизнь, что ни говори, начнется снова.

—   Что это ты расчувствовался? — спросил Артем, стоявший возле «ауди», фырчащей мотором.

—   Да вот весна скоро, — сказал Гоша и хлопнул по плечу Томилина. — Ну что, нравится? — показал на машину. — Знаю, большой ты любитель этой марки. Последняя модель. Бери! Дарю!

Томилин оторопел, даже слова вымолвить не мог, глядя на подарок.

—   Мне лично «мерсы» больше по душе, — сказал Артем.

—   Много ты понимаешь, — возразил Гоша. — Тут — эстетика! Идеальная форма! Верно я говорю, Олежек? Ну садись... А завтра, если не забыл, жду тебя на торжественном открытии ветки магистрального нефтепровода. Там все наши будут. Смотри не проспи!

Они расцеловались. Машина выехала за ворота. Гоша и Артем смотрели ей вслед.

—   Ты связался с Ибрагимом? — спросил Гоша, когда машина отъехала достаточно далеко.

Артем посмотрел на часы.

—   Сейчас должен звонить, — сказал он.

И действительно, тут же раздался звонок.

—   Точно, а? — покачал головой Гоша. — Как в аптеке... Ибрагиша, ты?

—  Я, Гоша. Как и договорились, — ответил Кадуев. — Ну что? Узнал, кто меня пасет?

—   Да есть кое-какая информация из родной Генпрокуратуры... Ты учти, эти данные очень дорого стоят. Словом, пасут там тебя ребятки из международной организации под эгидой ООН. Слыхал про такую? Они борются с международным терроризмом. То есть против нас с тобой. Что молчишь?

—   Русские эмигранты?

—   Я так понял, что это наши с тобой соотечественники, — сказал Гоша.

—   Твои соотечественники, — поправил его Кадуев.

—   Только этого не надо. Мои, твои... Наши! Соотечественники и современники! Или уже отделился от России? Не дури, милый. Где деньгу будешь зашибать, как не в этой стране дураков. Вместе будем дела крутить. Понял? А то по миру пойдешь... Ладно, что я тебя уговариваю, баба ты, что ли. Где архив?

—   Пока не знаю, — ответил Кадуев. — Но сегодня все разузнаю. От твоих соотечественников. Как прижгу этому эмигранту яйца, все расскажет.

—   А может, он не знает? Может, сам их ищет? Про этих ребят еще говорят, будто палец им в рот не клади. Ну ты сам знаешь... Пока что он тебе яйца прижигал. В любом случае, если не выйдет у вас полюбовно, я за своего соотечественника болеть буду... Хоть и не видать мне тогда архивов... А нельзя ли, кстати, заснять на кассету, как он вас шарашить будет?

—   Мы его будем шарашить, — еле сдерживая себя, сказал Кадуев.

—   Ну вы... — не стал спорить Гоша. — Все равно интересно... А то смотреть по видаку-нечего. Все одно и то же.

—   Запишем, — сказал Кадуев насмешливо, — все запишем. И как поджаривать его будем на медленном огне... Но это будет дороже стоить.

—   Ты про что? — насторожился Гоша. — Что- то не врублюсь.

—  Про архив, Гошенька, — ласково сказал Кадуев. — И про два миллиона, что твои братья Русые не отдали до сих пор Джамилю...

—    Мне они сказали, что отдали все, до цента. Даже с процентами.

—   А мне Джамиль звонил и жаловался, что ни шиша. Вот можно после этого с вами, русскими, дело иметь?

—   Со мной можно, — сказал Гоша.

—    Вот потому с тобой пока разговариваю, — заносчиво произнес Кадуев. — Ну все, заканчиваю, мои ребята говорят, будто ваш русский Рэмбо к дому одной дамочки приближается... Засниму все на пленку и обязательно пришлю тебе, Гоша. Чтоб смотрел и не скучал.

—   Вы уж там не очень... — посоветовал Гоша. — Он ведь служивый человек, не по личной прихоти попортил вам немного прическу.

—  Верно, никого еще не убил, — согласился Кадуев. — Но ждать, пока он моих людей мочить начнет, я, дорогой, при всем к тебе уважении не собираюсь. До скорого!

—   До скорого... — повторил Гоша, отключаясь. — Это вообще что значит — «до скорого»? Что, может здесь объявиться или в Москве? — спросил он у Артема.

—   Встретим, — ответил Артем. — Как дорогого гостя и твоего лучшего друга.

...Томилин все оглядывался, пока ехали до города, потом, когда убедился, что едут прямо к его дому, успокоился.

Прикрыл глаза, стараясь сосредоточиться. Кажется, Гоша был с ним искренним. Впрочем, трудно поверить, будто без его ведома могут творить такое с его лучшими друзьями.

До сих пор Томилин чувствовал боль в ребрах и в паху, куда били с особым остервенением. Где, кстати, сейчас Аркаша, верный Аркан? Уж не он ли все как на духу поведал Гоше?

Про Аркана он побоялся, не решился спросить. Аркаша не похож на тех, кто предает. Он, Томилин, его не предал... Хотя звучит это довольно двусмысленно. Сказав про Аркашу, он выдал бы себя.

В таких ситуациях узнаешь о себе все. Даже то, о чем прежде старался не думать.

Томилин покосился на сидящих рядом ребят. Крепкие, холеные... Хорошо, видно, зарабатывают у Артема. Преторианская гвардия, можно сказать, которую обычно пускают в ход, когда нужно захватить власть.

Сидят, смотрят прямо перед собой, молчат. Это не беспределыцики Башкира, которые, налившись, валтузили его, лучшего друга истинного хозяина Тюмени. Не зря теперь Гоша собирается занять губернаторское кресло... И наверное, понял, как он, Томилин, будет ему нужен на новом поприще. Ну конечно же, как он сразу не сообразил. Конъюнктура изменилась. Гоша не хочет больше сидеть в тени. Хочет вырваться из- за чьих-то спин. Думает, что пришла его пора.

Понял наконец Гоша, что ему нужны преданные, образованные люди. Можно ли во веем полагаться на Артема с его пятью классами образования? У самого Гоши не больше, тюрьма — его университеты. Из тюрьмы он вышел другим человеком, знающим, чего хочет... Сначала, видно, решил окружить себя такими, как это ничтожество Коноплев, потом понял, что ему нужны личности, которые смогут ему возражать, говорить правду...

Что ж, это говорит о гибкости и широте Гошиной души.

—    Вот здесь налево, — сказал Томилин водителю. — А там, после перекрестка, направо.

Водитель кивнул, мол, знаю и продолжал вести машину.

Вышколены. Артем хорошо знает свое дело, создал отличную систему безопасности. Но этот Артем может оказаться и опасен, если новый губернатор Гоша слишком понадеется на его преданность...

Машина плавно притормозила возле его подъезда. От двери отделилась чья-то грузная, плохо различимая в тусклом свете окон фигура. Мужчина подошел к машине...

—  Ты? — удивился Томилин. — Тимур, что ты здесь делаешь?

—   Гоша просил, — ответил Тимур. — Встретить тебя, проводить, чтоб никто не обидел. Чтоб в подъезде все тихо было... Вот замерз совсем, пока дождался.

—   Южный человек, — рассмеялся Томилин, выбираясь из машины. — И давно ждешь? Вон даже в валенки облачился, в первый раз вижу тебя в валенках. Все в сапогах, а то и в кроссовках...

Тимур приплясывал, ударяя ногу о ногу, чтобы согреться.

—   Давай поднимемся ко мне, — предложил Томилин. — Чаю согрею... Правда, давно у себя не был, не помню уж, есть ли у меня что к чаю. Ну да что-нибудь найдем... А вы, ребята? Пошли, попьем чайку...

—   Спасибо, — ответил водитель. — Нам возвращаться пора. Артем велел.

—   Спасибо, что подвезли! — сказал Томилин. — И тебе, Тимур, спасибо, что дождался... Ну пойдем, чего стоять...

12

Рагим Мансуров открыл глаза и увидел медицинскую сестру, менявшую жидкость в капельнице.

—  Фи... — услышал он впервые за многие сутки свой голос. — Фирю...

Сестра вздрогнула, охнула и выбежала из палаты. Сидевший за дверью охранник вскинул голову, вырвавшись из дремы.

—   Случилось, — сказала сестра в ответ на его вопросительный взгляд. — Заговорил... Кого-то позвал. Может, вы поймете?

Охранник посмотрел на своего коллегу, сидящего в конце коридора.

—  Позови врача! — крикнул он ему. — И сядь на мое место. Он очнулся, кого-то зовет.

А сам вошел в палату. Мансуров облизывал сухие, посиневшие губы, пытаясь что-то сказать.

—   Жена... — выговорил он.

—   Я сейчас позвоню, — сказал охранник.

Прикрыв глаза, Рагим Мансуров отрицательно покачал головой. Он хотел сказать другое. Вернее, хотел спросить, где сейчас его жена. Он не хотел разговаривать с ней. Он должен был кому-то сказать что-то важное...

Кому? Он мог бы довериться Деларе. Она бы пришла. Но она — женщина. Она может не справиться с тем, что он собирается поручить...

Быть может, надо позвать Алекпера, сына Президента? Нет, тот может неправильно все понять... Самед бы понял, хотя он ему, Рагиму, враг. Но Самед далеко, в Москве.

—  Рустам... _ тихо сказал Мансуров. — Позови... моего брата, Рустама...

Охранник тут же стал набирать номер на сотовом. Жена Рагима в последнее время не балует супруга своими посещениями. Стала по телефону осведомляться о его самочувствии. Вот и сегодня позвонила и сослалась на занятость... Такие женщины всегда чем-то очень заняты.

—  Алло, — послышался в трубке недовольный голос младшего брата. Этот посещает госпиталь еще реже... Впрочем, какой здесь от него толк? Здесь неплохие врачи, замечательный уход.

—   Тебя зовет старший брат, — сказал охранник.

—   Он очнулся? — слегка оживился Рустам.

—   Именно так. Просит, чтобы ты пришел к нему. И немедленно.

Охранник покосился на Рагима Мансурова. Тот лежал, прикрыв глаза, на его лице снова появилась печать страдания.

Вот лежит он, могущественный человек, а никому и не нужен. Все очень заняты. Или думают, что он уже не воспрянет? Что его былое могущество в прошлом? Зря так думают. Не такой человек Рагим Мансуров Рухолла-оглы...

—   Я сейчас не могу, — сказал Рустам, потом в трубке послышался чей-то шепот, похоже девичий.

Ну ясно, братец не один, с какой-нибудь девчонкой... А тут отрывают, зовут к старшему брату.

—   Чтобы через двадцать минут был здесь! — строго сказал охранник и снова покосился на старшего Мансурова. — Высылаю за тобой машину.

—   Ладно, — сказал Рустам и бросил трубку.

—    Он... придет? — спросил Мансуров-старший, и было видно, как трудно дался ему этот вопрос.

Нет, что-то есть в этих судах шариата, внушающих почтение к родителям и старшим...

—   Да, — ответил охранник.

—  Надыр... Тебя Надыр зовут? — спросил Мансуров.

—   Надыр в другую смену, меня зовут Фарид... — сказал охранник.

—   Фарид... — Слова больного становились все более четкими, хотя говорить ему было по-прежнему трудно. — Все, что говорится... ты должен про это молчать. И когда придет мой брат... он испорченный, избалованный, но он мой брат, говори с ним повежливее. И все, что услышишь, — это большая тайна. Ты знаешь, как я умею быть благодарным за верную службу?

—   Да, — сказал Фарид. — Не беспокойтесь ни о чем. Вам лучше поменьше разговаривать. Сейчас придет врач.

—   Что-то долго его нет...

—   У них обход, вы же знаете, всегда в это время обход.

Мансуров ничего не ответил, только махнул рукой в сторону двери.

Фарид вышел. В коридоре оглянулся. В конце коридора суетились люди в белых халатах. Судя по всему, привезли тяжелобольного.

Фарид быстро набрал номер телефона.

—   Он вызвал к себе младшего брата, — сказал он вполголоса. — Что-то хочет ему доверить... Что-то очень важное, так и передай...

И спешно отключил телефон.

...Рустам лежал, глядя в потолок, чувствуя, как раскалывается голова. Не хотелось никуда идти. После бессонной ночи было просто невмоготу подняться и что-то предпринимать. Девушка, лежащая рядом, тихо водила пальцем по его груди. Еще вчера это возбуждало его. Сегодня раздражало. Черт его дернул накуриться этой травки. Брат прав, с этим лучше не связываться.

Он с ненавистью взглянул на соседку по постели. Кажется, с Украины. До сих пор смотрит, разинув рот, на обстановку в его спальне. Вбила себе в голову, что он влюбился и собирается на ней жениться. Знала бы, какие женщины проходили через эту спальню!

Когда-то здесь спал старший брат Рагим. Он все оставил ему, Рустамчику, когда переехал в новый дом.

—   Тебя как зовут? — спросил он.

—   Оксана... — протянула она и повернулась на спину. — Вчера ты помнил мое имя, когда уговаривал выйти за тебя. А сегодня забыл?

—   Я? — приподнялся он на локте. — Разве я уговаривал?

Сейчас он ее наконец-то рассмотрел. Вытянувшийся подросток-худышка. В России за такую дали бы срок... Впрочем, срок ему там дали за другую. Сначала она согласилась, потом в последний момент чего-то испугалась. То ли что вернутся вот-вот родители, то ли еще чего. А ему кровь ударила в голову. Очень уж он ее хотел. Пышная, волоокая, с длинными волосами.

Разве можно сравнить ту и эту? Он и на той бы никогда не женился... Хотя тоже много чего ей наговорил, даже про свою вспыхнувшую любовь. Кстати, как ее звали?

—   Да не бойся, не пойду я за тебя никогда, — сказала Оксана. — Хоть мне можно, уже пятнадцать исполнилось. Ты ведь из своего дома никуда не поедешь? И правильно. А мне у вас надоело. Сами без презервативов хотят и справку от венеролога требуют... Надоело. Вот скоплю еще чуток и уеду. В Москву. Там все предохраняются. Особенно иностранцы- Хотя там убить могут за деньги, девочки наши рассказывали...

—   Может, хватит? — спросил он, чувствуя, как его наполняет темная злоба.

Она смолкла. Поднялась и, повернувшись к нему спиной, стала одеваться.

—   Ты куда? — спросил он. — Сутки еще не прошли. Ты же за сутки берешь, а не за ночь.

—   Утром я не люблю, — сказала она. — Утром вы все волосатые и злые... Плати за ночь, и я пойду.

Он смотрел, как она одевается. Одежда плохонькая. А вот тело классное. Ноги прямые, и грудь красивая.

—   Я сейчас тоже пойду, — сказал он. — Ты же слышала, нужно к брату идти. Не сомневайся — я за сутки дам.

Она пожала плечами.

—   Подожду, — сказала она устало. В зеркале напротив отражалось ее бледное личико с темными кругами под глазами.

—    Зачем ты давал мне эту гадость? — спросила она. — Теперь башка трещит.

—   Так это ты мне дала! — подскочил он.

Она закинула назад голову, вспоминая.

—   А, ну все понятно! — сказала. — Не ты, конечно, друг твой приходил, тот, что с Раечкой ушел. Он и дал.

—   Дадаш... — припомнил Рустам. — Его звали Дадаш?

—   Может, и Дадаш, — сказала она и по-детски засмеялась. — Чудное имя. Да? Дашь?

—   Дам! — сказал он и полез к ней обниматься.

Она увернулась.

—    Сказала же! Утром не люблю. Разве не ясно? Лучше собирайся. Тебя брат в больнице ждет.

—   Слушай, вечером приходи, а? — попросил он.

Она пожала плечами, морщась от дыма. Курила она неумело.

—   Я тебе за сутки вперед заплачу, — сказал он. — Приходи, а то поговорить не с кем.

—   Ах, вам еще и поговорить надо!

Он подвез ее до площади Свободы. Здесь Оксана промышляла с подругами, которые уже были на месте.

—   Ну ладно, — сказала она, подумав. — Раз уж договорились, приду. А сейчас довези меня до госпиталя. Там ближе к дому, где я снимаю.

—   Может, подождешь? — спросил он. — Я недолго. Потом поедем покатаемся.

—   Нет. Мне домой надо. А ты хорошо говоришь по-русски, — сказала она. — В России жил?

—   Нет, сидел, — ответил он.

—    Сидел? У тебя же брат богатый, что же он тебя не выкупил?

—    Выкупил, — хмуро сказал Рустам, — большие взятки давал. Договоры заключал, все обещал. Теперь его за это чуть не убили.

—    Ну вот, а ты к нему ехать не хочет. А за что ты сидел?

—   Слушай, помолчать можешь? — вскипел он. — Очень уж ты любопытная.

Они подъехали к госпиталю. Рустам вылез из машины. Погрозил ей кулаком.

—    Никуда из машины, поняла?

—    Но выйти-то я могу? Куда я сбегу, если ты обещал за сутки вперед заплатить?

Он выпустил ее из машины. Она стала прогуливаться, демонстрируя свой тонкий стан, заметный даже в ее старом пальто, перепоясанном узким кожаным ремешком.

Так она ходила туда-сюда, пока к ней не подошел чернобородый парень в камуфляжной куртке.

—   Гуляем? — спросил он.

Она пожала плечами, что он воспринял как призыв к продолжению разговора.

—   Как зовут? — спросил он.

Она игриво посмотрела на него.

—   Ну Люся.

—  Нулюся?

Она рассмеялась, прижав ко рту варежку.

—   Просто Люся! А вас как?

—  Фикрет.

—   Вы кого-то ждете? — спросила она.

—    Нет, — ответил он. — Я со смены освободился... Может, вместе погуляем?

И тут его окликнули. Двое похожих чем-то на него, таких же бородатых, подошли к нему и о чем-то заговорили на своем языке.

Фикрет оглянулся, как бы проверяя, здесь ли она. Она ничего не понимала в их разговоре. Но одно слово, вернее, имя ее насторожило. Они несколько раз упомянули Рагима Мансурова.

И вдруг они осеклись, замерли, подтолкнув один другого, и бросились к машинам. Она невольно оглянулась туда, куда только что смотрели они.

Из дверей госпиталя вышел Рустам. Лицо его было нахмуренным и озабоченным. Он подошел к Оксане.

—   Слушай, я сейчас не могу, понимаешь? — И взял ее за руку. Она отдернула ее, отступила на шаг.

—   Ты что? — спросил он.

—   Только не оглядывайся, — сказала Оксана. — Вон из тех машин парни только что говорили про твоего брата, а увидели тебя — и разбежались. Ну что смотришь? Сделай вид, что пристаешь ко мне, а я отбиваюсь.

Рустам растерянно смотрел на нее.

—   Я тебе правду говорю, Рустам. Уезжай. Вечером я буду у тебя. А сейчас сматывайся отсюда. Может, они похитить тебя хотят?

—   Слушай, а как тебя зовут? — спросил он.

—   Я ведь уже говорила, а ты все запомнить не можешь. Да иди же, не стой! Но сначала сделай вид, что ко мне пристаешь, а я отбиваюсь...

Он протянул к ней руку, она ударила его по пальцам. Со стороны это выглядело не очень убедительно, но на большее сейчас он не был способен. То, что несколько минут назад сообщил ему брат, — не вмещалось в голове.

И тут еще это... Краем глаза он заметил, что обе машины, про которые только что говорила Оксана, двинулись за ним, держа дистанцию.

Рустам почувствовал, как у него похолодело где-то внизу живота. Как после того случая в Бутырке, когда ему сообщили, что после случившегося в камере он вполне тянет на вышку.

Одно дело наблюдать погони по видаку, держа в одной руке банку пива, а другой придерживая податливую телку у себя на коленях, и совсем другое дело, когда гонятся за тобой.

Рустам вел машину и думал о брате.

...Рагим был еще очень слаб, говорил едва слышно, некоторые фразы повторял по нескольку раз. Есть какие-то очень ценные бумаги. Он доверяет их младшему брату. За этими бумагами сейчас идет настоящая охота. Они национальное достояние всего Кавказа.

Рагим не успел их спрятать за границей. Не до того было. Очень много времени и сил у него отняла эта эпопея с освобождением его, Рустама... Он не знает, кому доверить эту тайну. Вся надежда на него, младшего брата. Он уже взрослый. Он помнит, что пришлось вынести и на что пойти его старшему брату, чтобы спасти его от русских лагерей... Теперь Рустам должен принять сейчас часть дел, которые не терпят отлагательства.

Пусть Рустам отдаст эти бумаги, про которые Рагим не может пока сказать ничего конкретного — нет ни сил, ни времени, — сыну Президента.

И пусть Рустам этому не удивляется. Да, они с Алекпером долгое время были врагами, хотя исповедовали одну идею — транспортировка мусульманской нефти должна проходить через мусульманские страны.

Алекперу этот путь представлялся более экономичным. Рагима больше интересовала, в силу его недавнего прошлого, идеологическая сторона дела... Сказав это, Рагим слабо улыбнулся. Вспомнил, что, пока он просиживал штаны в кабинете райкома, на его жизнь никто и не думал покушаться. Сонное было время. Сейчас все подскочили, как если бы всех разбудил один и тот же страшный сон. И стали за все хвататься, размахивать руками, продолжая борьбу уже наяву.

Рустам ехал медленно, потом прибавлял скорость, постоянно оглядывался и всякий раз видел, как преследователи повторяли его маневры.

Рустам уже не знал, куда он едет. К кому обратиться за помощью? Брат сказал, что доверять следует лишь своим родственникам. Но большей частью они живут в их родном Наурском районе. Оставалась Фирюза, жена брата... Что-то у них как будто не сладилось, но брат ей в таких делах доверял... И даже как-то вскользь сказал Рустаму, что ей обязан спасением — она нашла ему западных врачей и спасла.

Значит, ехать надо к ней. Там отсидеться и подумать.

И он резко нажал на педаль газа, потом мельком взглянул в зеркало заднего обзора... Так и есть — тоже погнали. Кто знает, возможно, он будет обязан своей жизнью этой маленькой хохлушке, имя которой никак не может запомнить.

13

—    Вы привезли мне кассету? — спросила Фирюза.

—   Я понял так, что она вас больше не интересует, — ответил Солонин, следуя за ней в гостиную.

Роскошная женщина, Деларе, пожалуй, не уступит. Солонин чувствовал себя не в своей тарелке — то ли волновался, то ли смущался — раньше такого при общении с женщинами он в себе не замечал.

—  Разговор был о том, что вы можете кое-что поведать нам о каких-то архивах вашего супруга, — сказал он.

Она беззаботно дернула плечиком.

—   Может быть...

—   Что вы будете пить? — спросила она, когда они устроились за маленьким столиком. — Кофе, джин с тоником?

Солонин медлил с ответом. Не похоже, что за портьерой кто-нибудь прятался. Он чувствовал себя неуютно, не ощущая привычной тяжести бронежилета под рубашкой.

—   Что-нибудь не так? — Она буквально обжигала его своими лучистыми глазами.

—   Я предпочел бы кофе... — сказал он, заставив себя смотреть ей прямо в глаза.

—  Вы мне запомнились с того раута у французского посла, — сказала она. — Но вы предпочли общество госпожи Амировой. И даже не пригласили меня танцевать, хоть я видела, что вам этого хотелось.

Он чуть склонил голову, предоставив ей возможность полюбоваться своим пробором.

Она вдруг поднялась и вышла из гостиной. Прием обычный, подумал Солонин. Вышла, а в это время кто-нибудь наблюдает в глазок или через видеокамеру, как я рассовываю по карманам серебряные ложечки.

И все же оглядеться не мешало. И принюхаться, как советовал премудрый Александр Бори- сыч... Современная химия способна на чудеса — усну в этом кресле, как камнем уйду под воду. Или это произойдет в спальне... К этому, кажется, идет. Прислуга предусмотрительно отпущена, и потому хозяйке пришлось самой идти на кухню. А там можно подсыпать кое-чего в кофеек.

Госпожа Мансурова вошла с кофеваркой в руках. Она улыбалась, сверкая своими великолепными зубами.

—   Я люблю в кофе добавлять ликер, — сказала она. — А вы?

—   Предпочитаю коньяк, — ответил Солонин, откидываясь в кресле. Но закидывать свои ноги на спинку другого кресла, как он это обычно проделывал, не стал. Тем более что в соседнем кресле сидела очень красивая и очень уверенная в себе хозяйка дома.

Лукаво поглядывая на гостя, она быстро приготовила кофе, и Солонин благодарно кивнул ей, оценив вкус замечательного напитка.

—    Вернемся к нашим архивам, о которых вы говорили с моим компаньоном, — сказал он.

—   Сначала кассета, — сказала она.

—    Но у меня ее нет с собой. Мой друг высказался на этот случай, что вы доверяете его воспитанности и скромности.

—   Ничего себе скромность, ничего себе воспитанность! — Она рассмеялась. — Они снимают меня в самый интимный момент моего свободного времяпрепровождения и хотят, чтобы я, замужняя женщина, полагалась на их скромность!

Браво, сказал себе Солонин, ей не откажешь в чувстве юмора.

—   Но он именно так сказал, — улыбнулся Солонин.

—   А вы, значит, в этом деле посторонний? — сощурилась она. — Что-то не верится... Вы хоть видели, что там снято? Не поверю, если скажете, что не видели.

—   Ну что ж, мне не остается ничего другого, как в этом признаться... — сокрушенно вздохнул гость.

Улыбка застыла на ее холеном лице. Взгляд стал тягучим и затуманенным.

—   Ну и как я вам? — спросила она.

Начинается, подумал Солонин.

—   Думаю, вашему партнеру не удалось раскрыть ваши лучшие качества.

—   А вы знаете, как это сделать? — спросила она, понизив голос.

Теперь никуда не денешься, подумал он, придется вести тру до конца. Вот не думал, что это действительно случится.

—   Не мне судить, — ответил он ей в тон. — Но иногда мне кажется, женщины сами не представляют, что в них таится, какие богатства. Вот как нефть под дном Каспия...

Она замерла, когда услыхала такое сравнение. Потом вздохнула.

—   Я думала, вы другой, можете хоть иногда забыть о политике и бизнесе.

—   Я и есть другой. Вы просто спешите с выводами.

Она не ответила, быстро допила свой кофе. Ему даже показалось, что она мельком взглянула на часы.

Торопится, подумал он. Наверное, ей дали немного времени. Возможно, у кого-то за шкафом уже затекли ноги. Ловушка, конечно, для него подготовлена весьма комфортабельная. В такую легче всего попасть. Особенно если сам туда лезешь. А так — куда ей торопиться? Муж в реанимации, прислуга в отгуле...

Он продолжал пить кофе мелкими глотками, ожидая, что она проявит нетерпение. Так и есть, посмотрела на него с досадой.

Все-таки он ей нравился. Он чувствовал это. Значит, могла бы хоть немного пожалеть о том, что такого красивого мужика затащила к себе как барана на скотобойню. Кадуев где-то рядом. Или кто-то из его людей. Он это понимал.

Еще раз мельком оглядел гостиную. Может, они надеются его куда-то переправить? Она выходила за кофейником. Могла кое-что подложить...

Все эти мысли вихрем проносились в его голове.

Она внесла не поднос с чашками, а именно кофейник. И разлила по чашкам при нем. Возможно, выпила то же самое противоснотворное средство, что и он, отправляясь сюда... И потому ведет себя столь непринужденно. И в то же время явно торопит события. Хочет, затащить его в свою спальню до того, как он заснет?

Смотрит ему в глаза, ожидая, когда его разморит? Ну же, будто говорит она, давай, засыпай...

Не хотелось ее разочаровывать, а придется... Можно, конечно, разыграть, что снотворное подействовало. На курсах мистера Реддвея он проделывал это лучше других. Или все-таки он ошибается?

Решил разыграть усыпление. И посмотреть ее реакцию.

Так и есть... Нечто вроде облегчения на ее лице. Даже коротко вздохнула: ну наконец-то...

Голова Солонина неудержимо клонится, он таращит осовелые глаза. Все натурально. Она встает, помогает ему подняться, ведет в спальню. Он что-то бормочет: ну и кофе у вас... Опирается на ее плечо, почти висит на ней, жалея, что доставляет ей такое неудобство.

Не слишком ли рано он стал изображать сонливость?

Наверное, она это все затеяла ради мужа. Ей сказали, что не станут его добивать, если она проделает то-то и то-то. Если добудет им этого молодчика, выдающего себя за русского эмигранта, постоянно путающегося у них под ногами.

Придется опять их разочаровать. Профессия у него такая — время от времени разочаровывать самонадеянных господ. Тех, кто решил, будто уже держат Бога за бороду. Это он, Витя Солонин, будет дергать их за бороды, пока не поймут, что к чему на этом свете.

Похоже, она не знает, что с ним делать.

Все-таки расстегивает и снимает с него рубашку. Зачем ей его раздевать? Или так велено? Чтобы предстал перед своими захватчиками голый и безоружный.

Итак, сказал он себе, теперь я удильщик и наживка в одном лице. Дело осталось за щуками. Ну где вы там?

И они вошли... Двое. Сначала он даже не понял откуда. Подошли к нему вполне грамотно, с изголовья, неслышно ступая, и он их вначале скорее почувствовал, чем увидел.

Краем глаза, периферическим зрением, которое у него превосходно было развито, он увидел, что руки у этих двоих свободны — ни ножей, ни удавок, ни пистолетов.

Он им нужен живым. И все-таки они боятся его, даже сонного. И правильно делают, что боятся...

Они едва коснулись его, как он рванул их на себя, так что они стукнулись лбами. Следующим неуловимым движением он лишил их сознания, прижав большими пальцами определенные точки на шеях.

Оба рухнули вниз, не издав стона. Солонин стремительно вскочил с постели и подмигнул застывшей от ужаса Фирюзе.

—   Можно одеться? — спросил он.

Она ничего не ответила, глядела на него глазами, полными слез.

—   Вас заставили, — сказал он утвердительно. — Обещали добить вашего супруга, если вы им не поможете.

Он быстро одевался, стараясь держать в поле зрения шкафы, шторы, занавеси... Сколько их здесь всего?

—   Их было двое? — спросил он.

Она кивнула, не переставая дрожать.

—   Что они собирались со мной делать дальше?

—   Сказали: закатают в ковер... и увезут как заложника, — еле выговорила она. — Сказали, что за вас дадут хороший выкуп. Как за иностранца.

—  Успокойтесь, — сказал он. — Хотя не могу сказать, что все уже позади. А насчет выкупа они вам наврали. Тех денег, что я стою, никто не сможет дать.

Он обшарил их карманы, потом деловито связал им руки и ноги, оторвав для этого длинный шнур, ниспадавший с гардин. Потом заткнул им рты кляпами из найденных в шкафу кружевных платков.

—   Об архивах они вас спрашивали?

—   Да... Но я в самом деле не знаю, где они.

—   Теперь вы хотите, чтобы я тоже в это поверил? — усмехнулся он.

Фирюза растерянно пожала плечами. Сейчас она казалась ему особенно красивой.

Два швейцарских автоматических пистолета он извлек из карманов нападавших. Эти пистолеты были как нельзя кстати. Он подумал о том, что где-то его, Солонина, ждут сейчас в качестве жертвы и уже наточили нож.

Именно так зарезали беднягу Новруза и кое- кого там, в Москве. Только такая месть, унижающая врага, месть-торжество над поверженным и беспомощным, как баран, противником, может на какое-то время успокоить мятущуюся душу горца Кадуева.

Теперь Солонин не сомневался, что все было именно так. Оставалось ждать гостей. Они могут сюда пожаловать, когда станет невтерпеж ждать пленника в ковре.

Он осторожно выглянул в окно. Возле ворот стояла машина. Похоже, в ней кто-то был.

—   Это их машина? — спросил он.

Она пожала плечами, вытирая платком слезы.

—   Сдается мне, что мы с вами не тем должны бы заниматься... — сказал он с сожалением. — Вы все-таки созданы для любви.

—  Госпоже Амировой вы говорили то же самое? — не удержалась она.

—   Уже и не припомню. Возможно... А вы с ней соперницы?

Она печально улыбнулась. Потом перевела взгляд на зашевелившихся похитителей.

—   Не бойтесь, — сказал он.

—  Почему вы не хотите вызвать полицию? — спросила она.

—    Это все равно что вызвать сюда самого Кадуева... Кстати, что вы слышали про него? Кто он? И почему располагает дипломатической неприкосновенностью?

—   Муж кое-что рассказывал... Но они ведь слышат, — показала она на лежащих.

—   Пусть, — махнул он рукой. — Это уже не имеет никакого значения.

—    Он говорил, что на самом деле за Кадуевым и его группой стоят иракские и ливийские деньги. Их влияние здесь усилилось в связи с чеченской войной. Там воевали не только чеченцы. Там были палестинцы, саудовцы, египтяне. Группа большая, подчинялись они все Ибрагиму Кадуеву. Мой муж тоже помогал Кадуеву и теперь очень об этом сожалеет.

—   Я его понимаю. И что дальше? Я бы сам предпочел поехать к этому господину, если бы знал, где он прописан. Ждать, когда он пожалует сюда, — опасно... Впрочем, мы уже опоздали.

Он увидел в окно, за которым быстро, по- зимнему, темнело, как к дому подъехала сначала одна машина «фольксваген-поло», потом следом подкатили «форд» и «девятка».

Из «фольксвагена» выскочил парень и стал нажимать на кнопку звонка в воротах, оглядываясь на своих преследователей.

—    Это Рустам... — охнула Фирюза и выбежала в гостиную. Там находилось устройство, которое открывало ворота.

Рустам появился на лужайке перед домом. Следом за ним бежали шестеро здоровых парней. Раздался звон разбитого стекла. Фирюза увидела, как ее гость метнулся вниз, туда, где Рустама уже сбили с ног. Он лежал на траве, и ему заламывали руки. И тут вмешался Солонин. Такое Фирюза видела только в кино. Минуты не понадобилось, чтобы все шестеро катались по траве, мыча и хватая раскрытыми ртами холодный сырой воздух.

Солонин поднял голову и крикнул хозяйке дома:

—    Извиняюсь за беспокойство! Боюсь, что в вашем доме не найдется столько веревок. Но бросайте сюда сколько есть и ключ от вашего подвала.

Через несколько минут он поднялся к ней с бледным, перепуганным Рустамом.

—   Только не надо на меня так смотреть, — сказал он Фирюзе. — Это моя обычная работа. Кстати, мне нужен телефон.

—  Боюсь, что его прослушивают, — сказала она, промывая ранки и ссадины на лице и руках Рустама.

—    Это уже не имеет особого значения, — ответил Солонин, раскладывая на столе партию трофейного оружия. — М-да... когда я работал в нашей милиции, нам такие пушки и не снились. На любой вкус.

Потом он позвонил в гостиницу.

—    Это я, — сказал, услышав голос Турецкого. — Все так и было, как вы предполагали.

—    Благополучно закончилось?

—  Восемь человек по лавкам. Связанные. Но веревок больше нет. Что делать, если подтянутся основные силы, не знаю.

—   Кадуев? — спросил Турецкий.

—   Он самый. Народу у него больше, чем мы предполагали. И кровушки моей он жаждет сильнее, чем мне казалось.

—    По поводу тех документов что-нибудь узнал?

—    Никто ничего не знает... тут к нам присоединился некий молодой человек, как я понимаю, младший братец. Может, он знает?

—   Вызывай полицию, — сказал Александр Борисович. — Вот все, что могу сказать... Где вы находитесь?

—   Если долго ехать по проспекту Нефтяников, потом свернуть... Впрочем, боюсь, что кроме вас есть еще кое-кто, желающий узнать, где мы находимся.

—   Узнай у этого молодого человека о том, что нас интересует, и сразу уезжай, — сказал Турецкий. — На этом заканчиваем.

—   Почему они гнались за тобой? — спросил Солонин Рустама. — Отвечай быстро. Времени у нас в обрез. Сейчас сюда примчатся десятки машин, и даже я не смогу тебе помочь.

—   Не знаю, — ответил Рустам.

—   Слушай... — Солонин взял его за подбородок. — Смотри мне в глаза! Где архивы? Ведь брат сказал тебе?

—    Рустам, — вмешалась Фирюза. — Этот человек только что спас тебя. А я чуть не погубила его. Мы его должники.

—   Брат сказал, только Алекперу, — стоял на своем Рустам.

—  Алекперу так Алекперу... — вздохнул Солонин.

Он продолжал смотреть на Рустама. Так это и есть тот самый, про которого говорил Вячеслав Иванович? Которого старший брат вывез из России? Была б его, Виктора Солонина, воля...

Впрочем, сейчас не время отвлекаться.

—   Звони в полицию, и уходим отсюда, — сказал он Рустаму.

Внизу они сели в одну из машин, на которой приехали бандиты. Так у них появилась возможность выиграть время. Ведь люди Кадуева будут искать машину Фирюзы либо «фольксваген- поло», подарок старшего брата Рустаму...

14

В морге Фрязина подвели к одному из столов, на котором лежал труп Тимура. Прозектор откинул простыню. Тимур лежал, приоткрыв рот.

Володя увидел входное отверстие от пули. Небольшая дырка, запекшаяся от крови. Волоски вокруг раны были немного обожжены.

Гоша тяжело вздохнул.

—   Вот так мечешься, суетишься... И одна только дырочка... Меньше пуговицы...

—   Полагаете, он застрелился? — спросил Володя судмедэксперта.

—   Криминалисты обнаружили следы его собственных пальцев на пистолете системы Макарова, — ответил тот. — Осмотр и вскрытие показали, что выстрел был произведен с близкого расстояния.

—   Вижу... — сказал Володя, подойдя к тележке с другой стороны. — Но ведь он был левша. Вы меня поняли? Телохранитель Ахмедов был левша.

—  Разве? — Гоша переглянулся с Артемом. — Стрелял он с обеих рук и всегда точно. В тире ему не было равных.

—   Так то в тире, — сказал Володя. — Но вилку, я видел на фотографии, он держит в левой руке.

—   Я тоже — в левой, — сказал Гоша, — а в правой — нож. Вилку все люди держат в левой руке.

Сам лезет в расставленные силки, подумал Володя, с интересом глядя на него. Гоше очень надо, чтобы Тимур застрелился сам. Зачем?

Чтобы прикрыть убийство? Телохранитель прокололся и потому его следовало убрать. Тут хоть логика есть, по крайней мере. Но если сам застрелился, то тут лишь одни вопросы.

—   Я здесь третий день, — сказал Володя Гоше. — Но кое-что успел разузнать. Про задержку в аэропорту, между прочим, тоже.

—   Ошибка синоптиков, — сказал Артем. — При чем здесь Тимур?

—   А при том, что он собирался улетать, — ответил Володя. — Но из-за ошибки синоптиков передумал. И вышел из самолета прямо через закрытый люк... Он хотел улететь, а не застрелиться, понимаете?

Гоша и Артем молчали. Вот что значит привычка к тому, что здешняя власть смотрит тебе в рот. Она расхолаживает, размышлял Володя. Притупляется чувство опасности. А это чревато...

—   Заканчиваем, — сказал судмедэксперт, накрывая убитого простыней.

Гоша и Артем вышли. Володя помедлил, он хотел поговорить с экспертом.

—    Когда наступила смерть? — спросил Володя. — На самом деле?

—   В акт все занесено, — ответил тот, глядя в сторону.

Разговор не получился. Мне отсюда скоро улетать, а ему здесь оставаться, подумал Володя. Он приоткрыл ноги Тимура. Огромные ступни. Отбегали ноги в своих необъятных кроссовках...

—  Я в гостинице «Сибирь», — сказал Володя судебному эксперту и вышел из морга.

На улице было теплее, чем там, где лежал сейчас Тимур. Гоша, Артем и пара охранников с явной неприязнью смотрели на Володю.

—   У вас еще есть к нам вопросы? — спросил Гоша.

—   И почему именно к нам? — добавил Артем.

—  Пока вопросов нет, — ответил Володя и добавил: — Пока.

—   Мы спешим, — сказал Гоша. — Сегодня открытие первой очереди нового магистрального нефтепровода. Кстати, можете считать себя приглашенным. Там вы, возможно, увидите много интересных для вас лиц. Можете поехать с нами.

Володя заколебался.

—   Я хотел бы повидать господина Томилина. Он там будет?

—    Олег Дмитриевич? — спросил Гоша. — Должен быть. Приглашен, во всяком случае. Правда, я сегодня его нигде не видел. Ты не знаешь, где он? — спросил он у Артема.

—   Кто его знает... Вроде недавно видел.

Охранники закивали, мол, тоже видели. Володя пытливо вгляделся в них: крупные, крепкие, под стать хозяину ребята. Улыбаются, обнажая золотые фиксы. Крутые, стриженые затылки. Что-то ему в МУРе говорили про здешнюю «девятку». Мол, бывшие спортсмены, в основном биатлонисты. Вроде здешний криминал специально направляет в эти секции подающих надежды юнцов. Там хорошо поставлена стрельба и бег на лыжах по пересеченной местности... Еще говорили, будто они беспощадно расправились со здешними беспределыциками, от которых стонал весь город. И теперь милиция как бы благодарна им за это.

Охранники тоже разглядывали этого хлипкого мента из столицы. Как бы оценивали — по привычке, на всякий случай.

Особняком стоял Артем — рыжеватый, сутулый, длиннорукий. Похоже, он у них «центровой».

—   Володя... — Гоша усмехнулся и положил ему руку на плечо. — Ну что ты смотришь на нас, как Ленин на буржуазию? Молодой совсем, поэтому еще плохо разбираешься в людях. Мы русские. Работаем на Россию. И не любим, когда нам мешают это делать. Хотим, чтобы страна поднялась. Стала процветать. А вы, интеллигенты, все никак не можете понять. — И хлопнул его по плечу. — Ладно. Поехали. А Томилину, если его не будет на сегодняшнем торжестве, обязательно передам, что его ищешь.

—   Соседи говорят, что его нет уже пятые сутки, — сказал Володя, шагая рядом с Гошей к машине.

—   Они откуда знают? — остановился Гоша. — Он же не в коммуналке живет.

—   Одна женщина ходит к нему убираться... Говорит, что должен был появиться, звонил откуда-то, но не появился. Дом, правильно, у него отдельный, стоит особняком. Не увидишь и не услышишь, что бы там ни происходило...

—   Ох, и дотошный ты! — засмеялся Гоша. — Уже везде поспел... Загулял, значит, Томила! Он и раньше гуленой был. Теперь он холостой снова, без жены...

...Пуск отрезка нефтепровода, связывающего здешние месторождения с Европой через Белоруссию, должен был начаться около трех часов дня.

Вернее, не пуск, а опробование, как бы репетиция. Гоша объяснил: трубу надо проверить, чтобы ничего постороннего там не было, посмотреть, как ведут себя швы под давлением, нет ли трещин и свищей...

Их повезли километров за сорок от города, в снежное поле. Здесь уже все было готово. Заждался духовой оркестр, дымились шашлыки, в палатках откупоривали шампанское.

—   Так где Томилин? — снова спросил Володя.

—   Черт знает, где его носит, — озабоченно ответил Гоша. — Сам уже начинаю думать Бог знает что... Томилу не видел? — спросил он у ближайшего парня.

—    Вроде был где-то... — огляделся тот. — А что?

—   Ходил тут, тебя искал, — добавил второй.

Гоша в распахнутой шубе подходил то к одной

группе, то к другой и всех спрашивал. Подошел к братьям Русым:

—   Вернули два «лимона» моему лучшему другу? А то звонить он уже мне перестал, обиделся.

—   Некогда все, — ответил старший. — Но передай ему — в ближайшие дни рассчитаемся.

—  Вот так, — обернулся Гоша к Фрязину. — Все его видели, а где он — никто не знает.

И, обняв Володю на плечи, подвел его к черной пасти гигантской трубы.

—   А вон оттуда, из леса, навстречу другая нитка идет. Еще месяц-другой — и потечет черная кровь по жилам России-матушки! И воспрянет она, голуба... Альча! Ты, что ли?

И, забыв про Фрязина, Гоша полез через сугроб, увидев очередного кореша в оранжевой накидке поверх тулупа.

—   Гоша! — удивился тот. — Я думаю, ты или не ты?

И стали обниматься у всех на виду, забыв о своем социальном неравенстве. А другие начальники с постными физиономиями поглядывали в их сторону, явно не одобряя такого панибратства Гоши с работягой, который был уже навеселе.

—    Так чего ждем? — спросил между тем Гоша, взобравшись на просевшую под его тяжестью трибуну. — Министра? А мы что, не люди? Министр не обидится, если без него начнем, я правильно говорю? Потому что он наш! Сибирский! И губернатор у нас будет наш! Если меня выберете...

Толпа одобрительно загудела, засмеялась.

—   А то ж замерзли, понимаешь, наши столичные гости! Мы-то с вами привычные, хоть сутки на морозе прождем, — продолжал Гоша.

—   Так начинай! — крикнули ему снизу. — Скоро стемнеет.

—   Начнем. Сейчас и начнем... Министр пусть обижается, не надо опаздывать... Да, чтоб не забыть... Томилина Олега Дмитриевича никто не видел? Олег, ты где? Тебя тут ищут все, найти не могут! Отзовись!

В толпе стали оборачиваться, искать глазами Томилина.

—   Отзовись, а то без тебя не начнем! — крикнул Гоша.

—    Спит где-нибудь, — предположил кто- то. — Давай приступай!

—  Начнем! — объявил Гоша, и тут же кто-то пустил вверх ракету, стали хлопать пробки от шампанского.

Потом послышался гул, быстро нараставший, и вот из трубы повалила пыль, потом грязь, образовав ржавое пятно на белом снегу.

Все зааплодировали, засвистели, стали чокаться и бросать вверх шапки.

И тут что-то случилось. Володя не сразу понял, что именно и где. Только услышал, как крики и свист вдруг сменились всеобщим протяжным вздохом. Передние в толпе сначала подались назад, потом бросились вперед, туда, к ржавому пятну, где грохотала и свистела труба.

Еще не понимая, что происходит, Володя кинулся за всеми, проваливаясь в глубоком снегу.

И тут все остановились. Замерли... Володя по-прежнему ничего не видел. Мимо него пробежал, всех расталкивая, Гоша со своими парнями.

—  Томилин... — донеслось до Володи. — Вот только что выбросило прямо из трубы!

Володя побежал вперед, прорываясь к Гоше. Туда же рвались уже два милиционера, дежурившие здесь для порядка.

—  А как он там оказался? — говорили в толпе. — Спал там, что ли? Его все ищут, а он что, решил покемарить? Напился, наверное? Как молодую жену схоронил, так и свихнулся...

Володя пробился наконец к тому месту, где снег был покрыт толстым слоем ржавчины. И увидел бесформенное, в рваной грязной одежде тело человека, в котором лишь те, кто хорошо его знал, могли признать Томилина.

Он лежал с нелепо вывернутыми, по-видимому сломанными, руками и ногами.

Присевший с ним рядом Гоша перевернул его на спину, и все охнули, увидев, как откинулась у Томилина голова, будто у тряпичной куклы, и открылась, как огромный зев, рана на шее — от уха до уха.

...Утром Фрязин приехал в биологическую лабораторию бюро судебно-медицинской экспертизы.

—   У вас готовы гистологические анализы, которые я заказал?

Эксперт-биолог протянул ему два бланка, заполненных от руки.

...Еще через день, после похорон, Володя позвонил Козлачевскому.

—   Вы летите в Москву сегодня?

—  Да, а что? Опять трудности с билетами? Сейчас сделаем.

—  Нет, просто когда прилетите, постарайтесь, чтобы вас можно было сразу найти. Вас пригласят в следственную часть Генпрокуратуры в качестве свидетеля. Завтра же.

—  Да ты что, милый, какое завтра! — заволновался Гоша. — Завтра я ужинаю в армянском посольстве! Ты хоть телевизор смотришь? Завтра начинаются переговоры нашей делегации с Президентом Азербайджана. Все решается, ты понял, все насчет трубы решается! Сколько нервов из-за нее...

—   При чем здесь это, — сказал Володя. — Вас вызывают туда совсем по другому вопросу.

—    Опять про Томилина? Слушай, ну будь человеком хоть сегодня! Ну что ты такой зануда? Последнего друга я только что похоронил! С ним на одной парте сидел. Самого верного мне человека...

Голос Козлачевского дрогнул. Фрязин молчал. Потом вздохнул и сказал спокойным голосом:

—   Дело в том, господин Козлачевский, что согласно произведенным вскрытиям трупов смерть Томилина произошла почти на сутки раньше, чем смерть вашего телохранителя Тимура Ахмедова. Словом, есть все основания полагать, что смерть Томилина в ?ом же ряду, что и убийства Ивлева и Бригаднова... Вы меня хорошо слышите? Поэтому лучше договоримся сразу. Будет весьма некрасиво, если вас доставят на допрос приводом.

—   Слушай... тля зеленая... — голос Козлачевского звучал придушенно, — чего ты добиваешься? Да одно мое слово, и ты здесь останешься. Навсегда!

—    Вы чего-то не поняли? — усмехнулся Володя. — Я звоню вам из Москвы. Я уже здесь. И жду вашего возвращения.

—   Ну не могу я завтра! — растерялся Гоша. — Мне к армянам надо. Пока в Баку переговоры идут, я договорюсь с ними о продаже танков для Карабаха...

—   А зачем вы мне свои секреты рассказываете? — спросил Володя. — Возьмите себя в руки. Не надо так паниковать.

—   Да как тебе еще втолковать, что не о своей я шкуре пекусь, а о национальных интересах России! Это ты, сука, хочешь за мой счет карьеру сделать, а на Россию тебе наплевать! На моей шее хочешь в рай въехать?

И Гоша швырнул трубку. Посмотрел на свою небритую физиономию в зеркало. И запустил в него фарфоровой статуэткой, оказавшейся под рукой.

...А Володя, положив трубку, посмотрел в окно. Площадь перед гостиницей окутали сумерки. Гоша в самом деле поверил, что Фрязин уже в Москве. А ему еще только ехать в аэропорт...

Слишком был в себя погружен Гоша, чтобы отличить местный звонок от междугородного.

Тем хуже для него. Тем лучше для расследования.

15

Я паковал наши чемоданы, пока Солонин, морщась, обрабатывал раненую руку йодом. Его, неуязвимого, в конце концов зацепило в перестрелке возле дома сына Президента.

Но это был единственный успех Кадуева. Итак, я паковал чемоданы, а Солонин морщился и рассказывал.

— Полиция вела себя не лучшим образом. Прятались за машинами и гадали, чья возьмет. Только после того, как Алекпер дозвонился до отца и тот прислал роту президентской гвардии, все утихло.

—   Как они умудрились в тебя попасть? — спросил я.

—    Рикошет, — сказал он. — От столба со светильником.

—   Тут уж ничего не поделаешь... — согласился я, и Витя подозрительно покосился, смеюсь или нет. — А что архивы? — спросил я.

—   Как раз сейчас их там просматривают, — ответил Витя. — Пришлось сопровождать Алекпера до президентского дворца. Там объявили перерыв в совещании для ознакомления с дополнительными материалами.

—    Похоже, он чувствует себя в безопасности, только когда ты рядом, — сказал я. — Я говорю об Алекпере.

—   И не он один.

—    Надеюсь, твои скромные заслуги будут учтены при вынесении решения? Все-таки сын Президента против нашего варианта, а папа колеблется.

—   Дело не во мне, — сказал Солонин. — Это труд многих ученых России с конца прошлого века... Алекпер говорил, что практически все, что они предвидели, сбывается. И это сэкономит сотни миллионов баксов на разведку новых месторождений.

—    Но ты объяснил, что эти архивы принадлежат России? Они были украдены людьми Кадуева, который сегодня не подчиняется никому.

—   Да все они понимают... — махнул рукой Солонин. — Ждут подтверждения от новой власти в Грозном о готовности охранять нефтепровод. Понять нужно и нам: с чеченскими бандитами не справится никто, кроме самих чеченцев. А они блюдут только свою выгоду.

—   Опять мы влипли в историю, — сказал я. — Эта труба как шампур нанизывает на себя интересы всех, через чью территорию проходит.

—   От этого никуда не деться, — сказал Солонин. И вдруг вскрикнул, задев что-то своей раной.

—    Никогда не думал, что ты так боишься физической боли, — сказал я.

—  Просто забыл, что это такое, — ответил Витя и начал забинтовывать руку.

—    Почему не обратился в госпиталь?

—   Лишний раз светиться? — спросил Витя. — Я все жду, какая будет мне новая команда. От вас или от Питера Реддвея.

—   Свою миссию ты выполнил, — сказал я. — Никто лучше тебя с этим не справился бы.

—   Алаверды! — Он поднял вверх здоровую руку. — Только под вашим мудрым руководством, Александр Борисович!

—    Надеюсь, нам дадут передышку, — сказал я. — Очень болит?

—   Еще как, — ответил он. — Просто отвык от подобной боли.

—    Мужик, называется! Видели бы тебя сейчас твои поклонницы Фирюза и Делара. Ты же в их глазах Шварценеггер, по меньшей мере. А сам чуть не рыдаешь от царапины.

—    Нравятся они мне обе, — признался Витя. — Хотя обе и замужем.

—    Рад, что в тебе стал просыпаться интерес к жизни, — сказал я. — Хоть и самым безнравственным образом. До самолета четыре часа. Поэтому считай, что я дал тебе увольнительную. Можешь прогуляться, повидаться с кем-нибудь...

Я не договорил, мои слова прервал междугородный звонок.

—   Борисыч! — сказал Слава Грязнов, чуть растягивая, по обыкновению, слова. — Слыхал, что вас отзывают в Москву, как не справившихся?

—   Уж не тебя ли назначили на наше место?

Он рассмеялся — не моей шутке, а, наверное,

от радости, что мы живы-здоровы.

—   Так какие трудности, Борисыч? — спросил Слава.

—   Прежде всего материальные, — ответил я. — Выслал бы перевод, поддержал нуждающихся.

—   Сами тут... — вздохнул он. — Шуршим помаленьку... Костя докладывал, будто вы там сворачиваетесь?

—   Вроде того, — сказал я. — А вы? Всех повязали?

—    Оставили кое-кого до твоего приезда.

—  То есть? — спросил я. — Ты про кого? Про Козлачевского?

—    Есть зацепка, — сказал он. — Но не больше того. Словом, еще один тюменский «генерал» найден с перерезанным горлом. А до этого будто бы сам застрелился телохранитель этого козла Гоши. Володька Фрязин, которого я у тебя умыкнул, оказался на высоте.

—  Не можешь не похвастаться, — спросил я, — достижениями под твоим непосредственным руководством? Не мог потерпеть, пока мы прибудем в Москву. Я сегодня ночью прилетаю. И закончим на этом, Слава. Тут Витя передает тебе привет.

Поговорив с Грязновым, я подошел к окну. И присвистнул, увидев, что за ним делается.

—   А ну посмотри! — сказал я Вите. — Подойди поближе.

Солонин встал возле меня и поскреб в затылке. Машина сына Президента в сопровождении джипа с охраной неспешно ехала в сторону площади Ахундова, в направлении «гнездышка», где еще недавно наш рыцарь без страха и упрека освобождал прекрасную даму из рук негодяев.

—   Звони Фирюзе! — сказал я, отходя от окна.

Витя махнул рукой и сел в кресло. Длинные

свои конечности на спинку соседнего кресла он не закинул, что свидетельствовало о его плохом настроении.

—    Ты грустишь о несостоявшемся свидании, — сказал я. — Если командированный мужик не оприходовал какую-нибудь вдовушку на своем временном месте, то можно считать, что он никуда и не выезжал...

—   Пошляк вы, Александр Борисович, если приписываете мне подобные комплексы. Как будто в иных местах и странах у меня было по- другому. Рок какой-то! Не успеет понравиться девушка, как тут же приходится отбивать ее от негодяев. А девушки в нашей группе смотрят на нас как на товарищей по работе.

—   И все-таки жизнь продолжается! — сказал я. — Мы с тобой способствуем тому, чтобы жизнь не прерывалась, чтобы влюбленные бегали на свидания, встречались, целовались и так далее.

—    Поэтому я должен отказаться от собственной личной жизни? Не рано ли вы, Александр Борисович, стали благодушествовать? Влюбленные в данный момент меня меньше всего волнуют. Кадуев на свободе, и те, кто за ним стоит, руки не опустят... Козлачевский, как я понял, тоже на свободе. Ну отбились мы, предотвратили взрыв, уберегли архивы... И что? Причины, по которым метро взрывают, женщин похищают, архивы крадут, — остались. И я не удивлюсь, если наш с вами разговор слушает сейчас мерзавец Кадуев, тряся бороденкой, которую я все- таки основательно ему пощипал...

—   Сматываемся, — сказал я. — Именно поэтому, Витя, сматываемся, пока нас снова не попросили освободить, захватить, предотвратить...

И опять телефонный звонок.

—   У вас дурной язык, — сказал Витя, не шелохнувшись. — Обязательно что-нибудь накаркаете. Поэтому берите трубку сами.

Он как в воду смотрел.

—   Говорит начальник охраны... — хрипел чей-то голос. — Нашего Алекпера только что похитили... возле площади Ахундова... Сразу несколько машин блокировали трассу...

Я прислушался. Вдалеке раздавались отдельные выстрелы и очереди из автоматов.

—    Вы слышите? — проговорил тот же голос. — Наш Алекпер в последнюю минуту, когда его тащили в машину, крикнул, чтобы мы вам позвонили... Все, заканчиваю связь. Мы отстреливаемся, не даем увезти нашего Алекпера...

Я поднял голову и увидел, что Витя все слышал по параллельному аппарату.

—   Что-то мне здесь непонятно, — сказал я.

—   Мне тоже... И поэтому не будем медлить.

—   Только я на этот раз пойду впереди, — сказал я. — И не спорь. Меня они если и узнают, то не сразу. Они ждут тебя.

—   Вы не имеете права рисковать... — сказал Витя.

—   Тобой, — добавил я. — Ты раритет. Национальное достояние. Но сделаем так... Из номера ты выйдешь первым. Пусть наблюдатели это передадут. Сядешь в лифт, спустишься, а потом поднимешься на пару этажей вверх. Таким образом, из здания выйду первым я. Они-то будут ждать тебя, что ты выбежишь первым и двинешься к своей машине... Это очень важный психологический момент.

—   А вам не хочется позвонить Алекперу в машину? — спросил Витя.

—   Только ради твоей безопасности, — ответил я. — Ведь они могут разговор с Алекпером прослушать. И тогда Кадуев опять уйдет. В общем, Витя, решай сам... Если сейчас у них сорвется, они будут стеречь тебя на пути в аэропорт, с гранатометом или с направленным фугасом. Уж лучше сейчас нейтрализовать их.

—   Так я и сделаю, — сказал Витя. — Только выйду с другой стороны, через кухню, там, где завозят продукты. А вам лучше не рисковать.

—   Мы только зря теряем время, — поморщился я. — Не будут они в меня стрелять. Не захотят обнаруживать себя до твоего появления. Неужели это надо объяснять? Они тебя решили проводить как следует.

Витя улыбнулся. К нему вернулось бодрое расположение духа. Я уже был за него спокоен.

Так мы и сделали. Витя вышел из номера первым, поддерживая правой рукой раненую левую. Мимо него прошли, оживленно переговариваясь, какие-то бородатые молодчики. В дальнем конце коридора кто-то нервно прохаживался в ожидании лифта. Витя правильно сделал, что не направился туда. План наш немножко ломался, видимо, Витя решил не пользоваться лифтом. Но это ничего не нарушало, главное, чтобы Витя не вышел из гостиницы раньше меня.

Я спокойно спустился вниз, все делал нарочито медленно, понимая, что наблюдатели, если таковые есть, будут реагировать только на мои резкие телодвижения.

Подозревать можно было кого угодно. Но как я ни приглядывался к гостиничной публике, толкавшейся в вестибюле, ничего подозрительного не заметил. Это ставило под сомнение мою версию, что Витю хотят завлечь в ловушку.

И все же я был уверен в своей правоте. Слишком уж отчаянно взывал начальник охраны о помощи, будто, кроме Вити, выручить Алекпера никто не мог. Я слушал этот отчаянный призыв о помощи и нисколько не сомневался, что Витю хотят вытащить из гостиницы под пули киллеров. Жаль, что не посоветовал этому начальнику охраны: звоните в полицию!

Грубая работа? Вряд ли. Расчет был чисто психологический: Солонин, не раздумывая, кинется спасать.

Я вышел из гостиницы, ощущая пистолет под мышкой. На улице ярко светило солнце. Дело шло к весне. Множество молодых людей были в черных куртках и джинсах, будто траур вошел здесь в моду. Все куда-то спешили, только несколько машин, припаркованных недалеко от гостиницы, словно намертво прилипли к асфальту. В общем шуме не было слышно урчанья моторов этих машин, но я увидел, что из выхлопных труб вьются, растворяясь в теплом воздухе, кольца дыма. Увидит ли это Витя?

Там, за тонированными стеклами, его поджидают, его высматривают зрачки смерти.

А где сам Кадуев? Если он здесь, то прячется в одной из машин. Подойти поближе? Вызвать огонь на себя?

Кому это нужно?.. Схлопочу очередь в живот, здешняя полиция лишь зафиксирует очередной теракт, представив его как разборку местных группировок. А в больнице, если чудом останусь жив, никто со мной не будет возиться, как с Мансуровым.

Но как долго они будут ждать Солонина? Я невольно посмотрел на часы. Прошло не больше четырех минут после звонка начальника охраны. Зная динамичность и оперативность Солонина, они могли бы уже предположить, что фокус не удался. Рыбка не клюнула. Что сидеть и ждать у моря погоды — не имеет смысла. Если бы покушение на Алекпера действительно было — о нем знали бы уже все...

Я вздрогнул, когда услышал, как взревели моторы, которые только что работали на холостом ходу. Те, что были в машинах, словно услышали мои доводы и сочли их логичными.

Машины еще не скрылись из вида, как из-за угла объявился Витя собственной персоной.

—  Я запомнил их номера, — сказал он в ответ на мой вопросительный взгляд. — А что еще я мог сделать?

—  Думаешь, будут сторожить нас по дороге в аэропорт? — спросил я.

—   И думать нечего, — сказал он озабоченно. — Я хотел выскочить, как они того ожидали... Но слишком много людей. А с их подготовкой они только перестреляли бы множество невинных. И еще одного, которого я не только им, но и себе никогда бы не простил, — «великодушно» включил он и меня в это число.

—  Тебе тоже из Баку живым не выбраться, — не остался в долгу я. — Кадуеву уже ничего на этом свете не нужно, кроме твоей головы.

Мы поднялись на свой этаж. Молодцев, что толклись здесь недавно, видно не было. Скорее всего, посты наблюдения были сняты.

Небось гадают, кто им испортил все дело.

—   Что дальше? — спросил Витя, когда мы вошли в номер. — Вы неплохо за них все просчитываете. Что сейчас они могут предпринять?

—   Это не так уж сложно, — ответил я. — Они везде одинаковы, эти кадуевы, козлачевские и прочие. Играют, причем умело, на человеческих слабостях и достоинствах. У тебя просят помощи, ты подскакиваешь и мчишься навстречу собственной гибели. Неужели ты этого сразу не понял?

—    Не-а, — сказал он, доставая пиво из холодильника. — Вот только голос этого командира охраны показался мне чересчур истеричным. За ваше умение делать правильные выводы! — Он отсалютовал мне банкой и выпил ее до дна.

А банка была последней, и это мне не понравилось. Я даже обозвал его про себя эгоистом. Что делать, если два здоровых мужика столько времени прожили вместе в одном номере гостиницы... Вполне могли надоесть друг другу.

—   Будем сейчас думать, как отсюда выбраться живыми и невредимыми, — сказал я. — Ты запомнил номера их машин, но они могут поставить и фугас, у которого не различишь ни номера, ни марки. Рванет, когда будешь проезжать мимо.

Телефонный звонок прервал мои мрачные предсказания.

—   Здравствуйте! — сказал Самед. — Вас можно поздравить. Только что наш Президент подписал договор с вашей правительственной делегацией. Нефть пойдет через Россию.

—  Гип-гип, — сказал я. — Но ура кричать пока не буду.

—   Какие-нибудь трудности? — спросил Самед.

—   Как всегда, временные, — ответил я. — Вот прикончат нас на пути в аэропорт — и все трудности сразу исчезнут.

—  Я слышал, будто ваш товарищ уже разобрался с теми, кто посягал...

—   Не со всеми, — сказал я. — И потому теперь посягают на него самого. Кровная месть, хотя ни в каком родстве он со своими преследователями не состоит. Сидим в номере и не чаем, как отсюда выбраться. А тут еще позвонили, попросили о помощи, будто на вашего троюродного братца опять напали на площади Ахундова...

—    В самом деле? — встревожился Самед. — А я никак не могу до него дозвониться. Давно вам звонили? — спросил он, и я услыхал, как он набирает по другому телефону номер.

—   Минут тридцать—сорок назад, — сказал я.

Я услыхал, как Самед с кем-то говорит по

телефону на азербайджанском языке.

—   С Алекпером все в порядке, — сказал он. — Там, куда я сейчас звонил, это подтвердили. Никакого нападения не было.

—   А нельзя ли там, куда вы только что звонили, попросить, чтобы нам дали вертолет до аэропорта?

Витя присвистнул и даже сбросил свои ноги со спинки моего кресла.

—   Все-таки Виктор Солонин — национальное достояние, не побоюсь этих слов, всего СНГ и ближайших окрестностей. Можно бы и поберечь героя, — произнес я торжественно.

Самед рассмеялся.

—   Вы правы, — сказал он. — Одна история в метро заслуживает, чтобы ему поставили у входа памятник.

Витя бегал взад-вперед по комнате, не зная, возмущаться ему или обратить мои слова в шутку. Но, как водится в таких случаях, ничего остроумного ему на ум не приходило.

—    Вам сколько осталось до вашего самолета? — спросил Самед. — Про вертолет не знаю, но, может, вам лучше поехать поездом?

—   Поездом поедешь? — спросил я Витю.

Он замахал руками, лицо стало свирепым.

—   С тобой и пошутить нельзя, — сказал я. — Это я не вам, уважаемый Самед Асланович. Не желает он в поезде «Москва —Баку». Привык к самолетам.

—   Как вы себе это представляете? — спросил Самед. — Чтобы вертолет, прилетевший за вами, сел на крышу гостиницы?

М-да, я не подумал... Вообще-то уезжать с таким шиком не в наших традициях.

—  Мы подумаем, — сказал я. — Позвоните, если вам нетрудно, через полчаса, время пока терпит.

Я подошел к Вите.

—    Мне всегда казалось, что мы напрасно не берем на вооружение тактику тех, на кого охотимся, — сказал он. — Помните, Вячеслав Иванович рассказывал про убийство молодой женщины в Тюмени? Будто ее муж, чтобы ее выследить, поехал за ней не на дорогой иномарке, на которой обычно ездил, а на простой «шестерке»? Неплохо было придумано... Вот и наши преследователи ждут, что нас отвезут отсюда с большой помпой — с бронетехникой и мотоциклистами, а мы удалимся совсем не так...

—   Значит, вертолет отменяется? — спросил я.

—   Я этого не говорил.

...Вертолет прилетел за нами через полчаса. И мы на глазах у всех с вещичками поднялись на крышу. Потом точно так же, под гул винтов вертолета, спустились вниз на грузовом лифте и через кухню, по пути, уже апробированному Солониным, вышли через заднее крыльцо, где нас ждал старенький «Москвич» с заведенным мотором.

В нем уже сидели два президентских гвардейца с автоматами «узи» израильского производства.

—    Печка хоть работает? — спросил Витя, с трудом умещаясь на заднем сиденье рядом со мной.

Гвардейцы промолчали. Должно быть, потеряли дар речи от такой глупости — скоростным машинам эти русские предпочли их тихоход.

—    Ребята, я вам потом все объясню, — сказал Витя, и в это время взревел двигатель вертолета и огромная машина взмыла над площадью.

Мы ехали в сторону аэропорта уже минут сорок, когда водитель вдруг пожаловался, что мотор барахлит.

—   Очень хорошо, — сказал Витя. — Просто замечательно.

Мы как раз собирались инсценировать поломку машины, но родная техника сама напомнила нам о себе, и мы остановились.

Итак, мы остановились на полпути в аэропорт из-за возникшей проблемы с мотором. Дальше все должно было происходить так, как мы расписали, с точностью до минуты. Кадуевцы будут возвращаться восвояси донельзя злые, расслабленные и утратившие чувство опасности. Русского шайтана только что доставили в аэропорт на президентском вертолете, который уже возвращается назад и чей гул уже слышен. И тут на пустынном шоссе стоит машина, а ее водитель машет руками, просит помощи... Значит, есть повод остановиться и проследить, полетит ли дальше вертолет или начнет кружить над ними, кадуевцами.

И я выбежал на дорогу, размахивая руками, как того требовал наш сценарий. И машины кадуевцев, которые мы видели возле гостиницы, действительно остановились. Наши провалившиеся преследователи вылезли, поглядывая на небо, но что-то не очень торопились оказать нам помощь.

И тут Витя и гвардейцы стремительно выскочили из-за «Москвича» и навели на них автоматы.

— Кадуев! — закричал Витя. — Не туда смотришь! Здесь я. — И добавил несколько крепких слов, которых я от него не ожидал...

А вертолет уже резко шел вниз, и из него выглядывал ствол пулемета, нацеленный на подъехавшие машины...

... — Ну вот, — сказал я Вите уже в салоне самолета, когда он развернул журнал «Плейбой». — В самый раз для тебя журнальчик. Так сказать, журавль в небе. А по мне уж лучше синица в руке, чем утка под кроватью... в соответствии с новой поговоркой.

Но Витя не слышал меня. Он мгновенно уснул, откинув голову на спинку кресла, ровно дыша и безмятежно скрестив руки на груди. Как учили его на курсах мистера Реддвея.

Content

Фридрих Незнанский
Игра по крупному

Часть первая. ПОХИЩЕНИЕ СЫНА ПРЕЗИДЕНТА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая. ПОКА СПУТНИК НЕ ЗАШЕЛ ЗА ГОРИЗОНТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть третья. ХЕППИ-ЭНД - НАША ПРОФЕССИЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15