Иван Дроздов

Суд идет

Книги моего мужа

Издатель обратился ко мне с просьбой написать статью о творчестве Ивана Дроздова. Я сказала:

— А это удобно — писать о своем муже?

— В истории литературы много случаев, когда жены пишут о мужьях не только статьи, но и целые книги. Тем более сейчас, когда у нас нет критики и читатель ничего не знает о писателях. Недавно в магазинах появились две книги супруги Валентина Пикуля — она тоже пишет о своем муже. Таких примеров много. Кто же лучше вас представит творчество Ивана Владимировича? Словом, садитесь и пишите.

И я согласилась.

Начну с романа «Филимон и Антихрист». Эта книга в основном автобиографическая. В ней нет журналиста, нет литератора, нет летчика и артиллериста — профессий, которыми владел автор, но в ней судьба, и эта судьба почти в точности копирует судьбу Ивана Владимировича. Образ главного героя книги Николая Филимонова как бы развивает сюжет и композицию его ранних романов: «Подземного меридиана», «Горячей версты», «Покоренного атамана». Я как-то об этом сказала мужу, и он, не удивившись моей догадке, заметил:

— Мой герой — русский человек, а русские все похожи друг на друга. И не только русские, но и люди других национальностей сильно похожи друг на друга. Ведь национальность — это род, семья, отсюда пошло и великое слово: народ. Вот Солоухин недавно где-то написал: мы теперь перестали быть народом, а стали населением. Это очень умно замечено. Все годы советской власти нас воспитывали в духе интернационализма, то есть предлагали забыть свою национальность, а больше помнить чужую, например казахов, армян, чеченцев. А зачем? Для чего? Очевидно, для того, чтобы дать им в нашем русском доме больше воли. Ну, мы и дали эту волю, вскормили их, вспоили, в институтах обучали, а что из этого вышло? А вышли из этого Назарбаевы, Масхадовы, Кучмы, Шеварднадзе и прочие ненавистники русского народа. У нас к этому случаю есть хорошая пословица: сколько волка ни корми, его всё в лес тянет. Но мы эту пословицу забыли, а послушались вселенского раввина Карла Маркса. И вот результат: нас отбросили на сотни лет назад.

И еще через минуту добавил:

— Ты знаешь, что сказал о евреях древний историк Плиний?.. Ну вот, сама историк, а таких вещей не знаешь. Он сказал: «Нет тысячи евреев, а есть один еврей, помноженный на тысячу». То же он мог бы сказать и о русских, но лишь в том случае, если бы мы сохраняли свой род.

— А евреи что же — сохраняют?

— Да, к их чести надо сказать: они свою национальность блюдут строго. Где бы ни жил и с кем бы ни жил еврей, он всегда остается евреем. Это потому, что у них большой опыт выживания. Посмотри на наших эмигрантов, живущих в Америке: они наших книг не читают, историю не изучают, и даже многие из них уж и язык русский позабыли. Вон пишет мне письмо Френсис Пастухов. Фамилия еще сохраняется, а имя уж на их лад переиначил: Френсис. И пишет он: «Я русский, живу в Штатах, потерял все связи с Родиной. И уж стал забывать свой язык. Книг не читаю, потому что давно понял, что с русского языка нам переводят только еврейских авторов».

Мы потом говорили о генетической запрограммированности рас и народностей. Советская идеология считала эти темы самыми запретными. Русский народ потому и потерял свою русскость, он потому с такой легкостью и подставил шею в хомут новых завоевателей, что считает такие мысли крамольными. Но, вообще-то, родство душ только и основано на базе семьи, рода, расы. Недаром Гоголь говорил о могучей силе казацкого товарищества, а мы сейчас говорим о русско-белорусском братстве, о родственном отношении к сербам. Герой «Филимона и Антихриста» — глубоко русский человек, русский во всех своих поступках, во всем духовном и даже физическом складе. И этим он, между прочим, похож на самого автора. Об этом-то я уж могу судить не понаслышке.

Мое знакомство с книгами Ивана Дроздова началось еще в шестидесятых годах, а вскоре случай свел меня и с самим автором. По делам своей рукописи я приехала в Москву и зашла в издательство «Современник». Как раз в это время в «Современнике» происходили не очень понятные и, я бы сказала, таинственные и драматические события: неожиданно был снят с работы главный редактор, известный писатель Андрей Дмитриевич Блинов. Обязанности главного исполнял его заместитель Иван Владимирович Дроздов. Я у него спросила:

— За что сняли Блинова?

Иван Владимирович посмотрел на меня испытующе, потом сказал: «Он русский, слишком русский». Я была изумлена, услышав такой простой, исполненный глубокого смысла ответ. Уже тогда едва ли не все главные идеологические посты у нас в стране занимали представители просионистских сил, и глава идеологического отдела ЦК партии Александр Яковлев, будущий архитектор перестройки, вышибал из кресел последних прорусски настроенных деятелей. Слова «он русский, слишком русский» с исчерпывающей полнотой объясняли причину снятия с должности уважаемого писателя.

Иные публицисты и социологи ныне говорят, что Советский Союз разрушили несколько десятков или сотен активных яковлевских бойцов. Это неверно. Империю подточили тысячи кротов, которые загодя внедрялись во все властные коридоры, и, когда последовала команда из-за океана, они толкнули несущие балки, и империя рухнула. Эпизод со снятием Блинова был одним из многих, совершавшихся тогда в нашем обществе, особенно в сферах идеологии. Как раз в эти годы вселенское ворье вылезало из глухой засады и переходило в наступление. Бои гремели уж на центральных площадях Москвы, но русская интеллигенция, как и весь народ, не слышала канонады.

Блинова сбрасывали с одной из важнейших высот. Ведь издательство «Современник» было единственным в стране, выпускавшим книги исключительно российских писателей.

Я сказала:

— Но теперь, очевидно, назначат вас главным редактором?

Мой собеседник улыбнулся и ответил:

— Главного редактора утверждают на самом верху, а там будут искать Шарикова, а то и Швондера. Меня же теперь начнут критиковать как писателя, а потом скажут: «Ну вот, видите, какой он писатель. Как же его назначать главным на такое издательство?»

Слова эти оказались пророческими. Два года записные критики «утюжили» на всех перекрестках его книги, а затем и сам Яковлев в его гнусной статье «Против антиисторизма в литературе» облил грязью лучший из его романов — «Подземный меридиан». Но и все-таки, благодаря поддержке русских писателей-патриотов, Иван Владимирович несколько лет после Блинова возглавлял издательство. Ему удалось выпустить больше тысячи книг и еще закрепить за издательством около двух тысяч рукописей, а уж только затем он был вынужден покинуть свой пост. Ушел на «вольные хлеба», как тогда говорили.

Всю историю с «Современником» и свою работу там Иван Владимирович красочно описал в книге «Последний Иван».

Ныне каждый демократ бьет себя в грудь и перечисляет гонения, которым он якобы подвергался при советском строе. Как всегда, лукавят они и лгут. Можно ли себе представить, чтобы Яковлев и его команда избивали своих? К примеру, Евтушенко — он же Гангнус, или Сергея Михалкова, Юрия Бондарева, служивших им верой и правдой?.. Об этом и помыслить нельзя! А вот «постылых» они гнали и травили. Автор «Подземного меридиана» был для них постылым. Они требовали наказать и уволить со службы редакторов, выпустивших эту книгу, и, прежде всего, главного редактора издательства «Московский рабочий», Ивана Семеновича Мамонтова. У него на почве нервных перегрузок и при слабых легких усугубилась болезнь сердца, и он вскоре умер. «Ушли» из издательства и директора, прекрасного специалиста, честнейшего человека Николая Хрисанфовича Есилева, объявили выговор редактору книги Борису Николаевичу Орлову. Сам Иван Владимирович держался, купил ульи, разводил пчел. Писал роман о тридцатых годах «Ледяная купель». Первая часть этого романа «Желтая роза» напечатана у нас в Петербурге в 1990 году, и я могу сказать, что в огромном потоке литературы, созданной о тридцатых годах, это первое произведение, в котором показан не один только героизм строителей первых пятилеток, но и те самые силы, которые рвали и терзали живое тело России, обрушивали на неё то голод, то волны страшных репрессий, вину за которые они теперь, при трусливом молчании лидеров оппозиции, так ловко сваливают на коммунистов, то есть на тех, кто стоял у станков, строил города и заводы, сеял и убирал хлеб. Книга эта осталась незамеченной в развалах хлынувшего изо всех щелей детективного хлама и сексо-ядовитого мусора, но придет время — и она станет одной из немногих книг, по которым будут судить о страшном времени, когда рушились соборы и гулял по России огненный смерч массовых репрессий. Узнают новые поколения и людей, которые чинили нам этот вселенский погром.

В «Желтой розе», как и во всем романе «Ледяная купель», читатель уже найдет прямые указания на национальность героев, там есть характеры, там всякий думающий и понимающий человек увидит и проанализирует поступки, и поймёт, какую прослойку нашего общества представляет тот или иной персонаж, какому богу он молится, какого он рода и племени. Увидит также читатель, на чьей стороне симпатии автора, кого он нам предлагает в образцы.

Интересно, что эти ориентиры четко проставлены уже в ранней повести автора «Радуга просится в дом». Приходится только удивляться, как в то время — срединные годы столетия — молодой автор мог закладывать в свои произведения такой горючий материал, нести людям идеи русского самосознания и даже русского национализма. Условия цензуры, редакторский надзор вынуждали автора загонять свои симпатии в глубь характера, в хитрую вязь сюжетных коллизий, композиционных кружев, но как раз это-то обстоятельство и побуждало молодого писателя оттачивать мастерство. Риторики не было и в ранних книгах, а со временем он выветрит и совсем ее со страниц своих произведений, научится утверждать идеи посредством изображения характеров героев, высветлять их в ходе крутых и жизненно правдивых конфликтов. Идеи книг Ивана Дроздова как бы въезжали в голову читателя на уровне подсознания, и в том была их главная примечательность и особенная сила. Любопытно, что люди, которых разоблачал автор, быстрее понимали его, чем люди, на стороне которых были его симпатии. То же случилось и со мной. Я читала роман «Подземный меридиан», но, когда стала читать первую статью о нём критика Феликса Кузнецова, не могла понять, что уж так рассердило его в романе? И совсем была удивлена злобным нападкам Яковлева. Решила прочитать роман во второй раз. И тут только для меня открылись все тайные и явные замыслы автора. Роман был о горняках, о рабочем классе, но больше и ярче в нём описывались люди научных лабораторий, министерств, деятели театра и газет. Автор заглянул в сферы, где всё больше скапливался антинациональный элемент, сунул нос в муравейник, кишащий людьми, недовольными всем, что дорого русскому человеку. Романист не просто ругал, и не столько ругал их, он не зло и ненавязчиво изображал их характер, живописал поступки, образ действий, подлинные интересы и эстетику. Позже мне Иван Владимирович расскажет, как в Центральном доме литераторов его встретил девяносталетний писатель Коган, захватил пальцами пуговицу его пиджака и скрипучим голосом проговорил: «Нам не страшен твой друг Ваня Шевцов, он нас ругает, а мы этого не боимся. Это даже для нас забавно. Хуже, когда нас рассматривают в лупу, шевелят изнутри. Мы этого не любим».

Тогда еще не было «Подземного меридиана», «Горячей версты», а речь шла о повести, вышедшей на Украине, «Радуга просится в дом». Недаром же там несколько газет напечатали разгромные статьи об этой повести, — они же, эти статьи, кстати говоря, и привлекли к молодому писателю внимание широкого круга читателей. О повести, вышедшей в Донецке, узнали москвичи, её искали и читали. Иван Владимирович мне расскажет: «Раз восемь я давал по два экземпляра этой повести в библиотеку «Известий», и каждый раз она исчезала». Когда же в Москве был напечатан большим тиражом роман «Подземный меридиан», автор получил широкую известность. Критики, выражая тревогу старого Когана, дружно навалились на него, обвиняли во всех грехах, но особенно в том, что автор будто бы ссорит рабочий класс с интеллигенцией, готовит нам «культурную революцию» китайского образца. А известный поэт Анатолий Софронов на съезде писателей сказал об авторе «Подземного меридиана»: «Вломился в литературу, разломав заборы».

То был еще один случай, когда хула на литератора принесла ему больше пользы, чем вреда. «Подземный меридиан» искали, его читали. И видели, насколько не права «Литературная газета». В литераторских кругах её все больше называли «литгадиной».

Автор романа получал благодарственные письма читателей. Он был на курорте, когда ему прислал письмо популярнейший в то время писатель Иван Михайлович Шевцов:

«Здравствуй, Тезка!

Спасибо за праздничное поздравление. Взаимно поздравляю. И, главное, с Днем Победы, потому что в этот день невольно вспоминается девиз незабываемых военных лет: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!..» Но… тогда враг дошел только до Москвы. Сегодня он оккупировал всю страну — от Бреста до Курил. И этот враг, Сион, сильнее и коварнее своего меньшего брата — фашизма. Потому-то и нет уверенности, что «победа будет за нами». Боюсь, что на этот раз страна наша, народ наш — такой доверчивый и младенчески беспечный — не выстоит.

Ты, конечно, читал в «Литературке» от 26 апреля 1972 года. Звереют цинично. И, как всегда, подло. Но на это не следует обращать внимания. Просто надо посмеиваться. Свыше двадцати подобных статей было опубликовано против меня. К этому нужно привыкнуть и принимать как должное. Гитлеровцы вешали партизан-патриотов. Сегодня сионисты расправляются с патриотами доступными им средствами и методами. В первую очередь используют такое оружие, как пресса. Это их оружие. У нас его нет, мы лишены его.

Но ни в коем случае нельзя отчаиваться. У одного из апостолов есть такой афоризм: «Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся».

Ты стал фигурой, и это должно тебя радовать. И не обращай внимания на «доброжелательных» умников, которые сегодня бегают по коридорам и любовно упрекают тебя: ах, какой он… не мог посоветоваться, прежде чем послать в «Литгадину» свое беспомощное письмо.

Будь письмо иным, злым и резким, они бы его не напечатали.

И Кобзев в ответ на последний выпад «ЛГ» написал им открытое письмо, а копию послал в Политбюро. В нем Игорь превзошел самого себя: письмо (статья), убийственное по своей партийной убежденности. Образец гражданской публицистики. Я восхищен им. Это в десять раз сильней, чем его статья в «Сов. России» обо мне. Битва продолжается и, кажется, достигла накала, того самого предела, за которым следует какая-то разрядка.

Какая? — вот вопрос.

Будем надеяться…

Напиши Игорю (Калинина, 16). Наде привет и поздравление. Выше голову. Помни, что ты стоишь на переднем крае самой жестокой Великой Отечественной Идеологической войны.

1972 май И. Шевцов»

Из «Подземного меридиана», как из цветочного горшка, выросли затем романы «Горячая верста», «Филимон и Антихрист», «Баронесса Настя» и все последующие книги автора, в том числе и монументальные романы о нашем драматическом времени: «Шальные миллионы», «Последний Иван», «Голгофа», «Оккупация»…

«Филимон и Антихрист» создавался в семидесятые годы, но в нем показана вся механика разрушения нашего государства, угнетения русского духа и даже физического уничтожения лучших представителей нашего народа.

Из истории литературы известен такой случай: Горький, беседуя с каким-то приятелем и узнав, что тот не читал народного русского писателя Семена Подъячева, проговорил: «Нельзя считать себя культурным человеком, не зная Подъячева». Не боюсь, что меня обвинят в пристрастии в оценках книг своего мужа, но скажу: «Нельзя в полной мере представить того, что с нами произошло и происходит, не зная книг Ивана Владимировича». А чтобы, все-таки, погасить улыбку скептика при чтении этого места из моей статьи, приведу отрывок из письма, которое мы получили от Н. А. Прудникова из Иркутска: «…Вы вскрыли и красочно описали все язвы нашей жизни. Я до этого никогда не мог подумать о таком, о таких жутких делах, которые царили и царят поныне в нашей жизни, хотя я всегда не терпел и ругал все непорядки».

И тут самый раз будет сказать: в романе «Филимон и Антихрист» нет сплошной темени, непроглядного мрака, который давит и угнетает: в романе много света, в нем даже есть юмор, и уж главный его мотив подобен симфониям Чайковского, которые всегда заканчиваются каскадом победных звуков, светом солнца, заливающим землю жизнетворным теплом.

Роман создавался в середине семидесятых. Зрело понимание сути идеологической борьбы, глубинных и тревожных процессов, происходивших в нашем обществе. В начинавшейся войне раздавались залпы и с нашей, русской стороны. В среде отечественной интеллигенции были не одни только предатели, были у нас и бойцы. Но их было мало.

Снова вернусь к «Подземному меридиану», потому что он является базовым для всех последующих книг Ивана Владимировича. Не стану подробно разбирать образную систему и свод идей, содержащихся в этом произведении, — в данной статье нет для этого места, но скажу: роман при втором чтении перетряхнул в моей голове весь мусор интернационального воспитания. Я стала понимать, что под дымовой завесой интернационализма из нас пытались выветрить родной национальный дух, а это вело ко всеобщей выморочной анемии, к сдаче в плен без единого выстрела.

Проницательность автора была поразительной, его книги дышали тревогой, будили бдительность, звали к борьбе. По отношению к автору и его будущим книгам объявлялась новая стратегия: их решили замалчивать! Писателя такого нет, и нечего о нём говорить.

На многие годы его имя прихлопнули чугунной плитой умолчания.

Можем заметить, что для писателя и для любого деятеля, пытающегося апеллировать к большим массам людей, такая стратегия самая действенная. Плита замалчивания наглухо прихлопывает литератора, выключает его из сферы борьбы, приговаривает к смерти. Но в случае с Иваном Дроздовым получилось всё наоборот. Его придавили и плитой замалчивания, и вынудили в расцвете сил уйти с работы, но он нашел в себе силы и продолжал писать. Создавал широкие полотна нашей жизни без малейшей надежды на то, что они будут когда-нибудь напечатаны. Он писал потому, что не мог не писать. Когда я стала женой этого человека и он из Москвы ко мне привез целый чемодан своих рукописей, я поразилась огромности труда, который был осуществлен бескорыстно, без надежды получить за него хоть какую-нибудь плату. Это был подвиг сродни библейскому.

Я спросила:

— На что же ты жил все эти годы?

— Пчелки давали мне мед, а кроме того, я был невидимкой, а невидимкам у нас иногда выпадает и работа.

Он помог генералам Чистякову, Ромазанову, а также маршалу авиации Красовскому написать воспоминания. За это ему платили половину гонорара. Но больше всего на этом поприще потрудился он, помогая академику Углову писать книги «Человек среди людей», «Под белой мантией», «Живём ли мы свой век». Эти книги написаны с такой большой художественной и публицистической силой, что стали популярными во всей Европе. Их издавали и переиздавали, переводили на многие европейские языки и на языки почти всех народов Советского Союза. Книги Углова расходились миллионными тиражами, получили всемирное признание, и это грело душу Ивану Владимировичу, хотя имени его в выходных данных не ставилось. Он своим семейным говорил:

— Неважно, чья подпись стоит на титульном листе книги, — важно, что книги эти читают.

Трудно назвать другого автора, который бы имел такого массового читателя и такую благодарную аудиторию. Книга «Живём ли мы свой век», на титульном листе которой рядом с фамилией Углова он все-таки выставил и свою фамилию, только в издательстве «Молодая гвардия», и только за полгода была напечатана тиражом в четыреста пятьдесят тысяч экземпляров, а книга «Человек среди людей» была без купюр прочитана по Всесоюзному радио, хотя она имеет солидный объём. Эта книга на одном из съездов писателей названа лучшим публицистическим произведением за весь советский период.

Поженились мы в начале 1988 года. За полтора года до этого умер мой муж Геннадий Андреевич Шичко, и вскоре же ушла из жизни супруга Ивана Владимировича Надежда Николаевна. Смерть близких людей для нас была большим ударом. Первые месяцы он не мог жить ни в квартире, ни на даче, где все напоминало о дорогом человеке: уехал в подмосковный дом отдыха, а затем в санаторий на Кавказ, а после того поселился в Абхазии у друга своего, грузинского писателя Бидзины. Мы переписывались. И с Кавказа он приехал ко мне.

Должна признаться: до нашей совместной жизни я все-таки до конца не понимала истинной сути и значения книг Ивана Владимировича. Прочла его роман «Горячая верста» — он эту книгу называл основным трудом своей жизни. Читала я этот роман и раньше — и он мне понравился, но почему он «основной труд» — не понимала. Как-то об этом заговорила с ним. Он с сожалением проговорил:

— Да, это так, книгу считаю основной, но смущает меня и тревожит одно обстоятельство: я невольно, сам того не замечая, повторил фабулу леоновского «Русского леса». Писали мы свои романы примерно в одно время, но и там и тут одна философская линия: у него антиподы Вихров и Грацианский. У меня тоже… Лаптев и Бродов. Идут по жизни два молодца: один созидатель, другой разрушитель…

— А я иначе понимаю обе эти книги, — возразила я. — Вихров — русский, Грацианский еврей, а у тебя оба они русские — и Лаптев, и Бродов.

Иван Владимирович смотрел на меня внимательно. Покачивая головой, сказал:

— Верно ты поняла; Бродов у меня русский, но жена у него… Ты заметила, как она поддерживает Папа, как внедряет в институт людей, подобных Папу, а Пап-то — еврей. И как вообще старается забрать в руки кадровую политику в институте? Национальность её не обозначена, но она во всём сродни Папу. И мужа своего так крепко держит под сапогом, что и сам он уже не знает, какого он роду и племени. Институт жён я хотел показать, зубастая щучка Ниоли — вот скрытый пафос моего романа.

Подумав немного, добавил:

— Представляю, как ужалила эта книга Брежнева. И как взбеленились на меня его ближайшие соратники. Ведь женушки-то у них у всех — Фаины, да Наины, да Иосифовны.

— Так, значит, институт жен. А я хотя и прочла два раза, но как-то именно этого и не заметила, хотя, конечно, Ниоли, злобная как крыса, меня возмущала до крайности.

— Вот это автору и нужно: чтобы свои собственные эмоции перелить в сердца читателей. А уж объяснить теоретически… это дело критиков. Сейчас таких критиков нет. Иван Шевцов как-то заметил: «Наши критики бегают в коротких штанишках». Я тоже так думаю: будут еще в нашей литературе и свои национальные литературоведы, и наши русские Белинские.

В другой раз, продолжая эту тему, мой муж сказал:

— Я, разумеется, знал и русских критиков, но им не давали хода. И не удивлялся этому обстоятельству. Вот, послушай, что писал о критиках еще Чехов.

И он прочитал:

«Такие писатели, как Н. С. Лесков и С. В. Максимов, не могут иметь у нашей критики успеха, так как наши критики почти все евреи, не знающие, чуждые русской коренной жизни, её духа, её форм, её юмора, совершенно непонятных для них, и видящие в русском человеке ни больше ни меньше, как скучного инородца. У петербургской публики, в большинстве руководимой этими критиками, никогда не имел успеха Островский, и Гоголь уже не смешит её».

— Заметь: тогда еще, в начале века, евреи захватили главную позицию: они объясняли книги, толковали писателей. Одним давали ярлык на княжение, других теснили в угол. В наше же время эти критики поднаторели, стали изощрённее — и можно ли после этого удивляться, что таких писателей, как Югов, Бубеннов, Шевцов, для них вообще не существует. А не приехал бы я к тебе, ты бы и меня не знала.

— Ты был товарищем моего мужа.

— Да, товарищем был, но писателя такого вы не знали. А если и слышали, то с подачи этих же самых критиков.

— Как же печально сознавать, что мы относимся к поколению людей, которым всю жизнь морочили голову. И как трудно в этих условиях продираться к истине.

Постепенно после смерти Надежды Николаевны, с которой Иван Владимирович в мире и согласии прожил без малого сорок лет, он входил в прежний ритм работы. Много гулял в Удельном парке, на краю которого мы живем, а потом что-нибудь читал или писал. Я заметила, что в голове он всегда носит какой-нибудь план и из него вырабатывает главы или отрывки будущей книги. Какая это была книга, какой план — не говорил, но работал постоянно и в голове его мысли вертелись беспрерывно. Любил цитировать Павлова: если ты хочешь чего-нибудь достигнуть, ты должен работать ежедневно и всё время идти к одной единственной цели. Жизнь коротка, и её не хватит для одного дела, если, конечно, к этому делу относиться серьезно.

И ещё часто говорил: в дело своё нужно вносить новизну и какой-нибудь большой и очень важный смысл.

Ложился спать в одиннадцать часов, но уже в три или четыре его в постели не было. Он шёл в другую комнату и садился за компьютер. С тех пор, как мы его приобрели, он с большим удовольствием работает на этой изумительной машине.

Ещё в начале губительной перестройки в стране поднималась пятая волна трезвеннического движения. В России и братских республиках возникали общества и группы энтузиастов, отрезвлявших алкоголиков по безлекарственному методу, разработанному моим мужем Шичко Геннадием Андреевичем. Но о методе они знали понаслышке, работали вразнобой, по своим доморощенным рецептам. И тогда Иван Владимирович пишет книгу «Геннадий Шичко и его метод». Книгу издает общественность — и большим тиражом. Она становится настольной у отрезвителей всей страны, а Иван Владимирович одним из лидеров трезвеннического движения. Книга продается, мы получаем возможность печатать другие книги. Недавно в серии «Русский роман» у нас в Петербурге вышла книга Ивана Владимировича о войне «Баронесса Настя».

Перепечатывая набело, я невольно стала первым редактором этой книги. Авторы всех мастей стремятся к крутым жареным сюжетам, детективам, сексу, убийствам, а тут — надоевшая всем тема войны, опять война. Но автор «Подземного меридиана» и здесь нашел своё оригинальное и очень смелое решение. Иван Владимирович и сам участник войны, он начинал летчиком, а кончил войну в артиллерии командиром фронтовой зенитной батареи. Картины войны даёт не понаслышке, а каковыми они и были, и сюжет его романа необычайно широк: тут и бои в воздухе, и схватки артиллеристов с противником наземным и воздушным. Среди действующих лиц — рядовые бойцы, командиры, и немцы, гитлеровские генералы, и сам Гитлер. В центре — юная разведчица Настя, хорошо знающая немецкий язык. Она попадает в тыл Германии и волею случая становится баронессой…

И тут автор не забывает своего принципа: быть новатором, говорить то, что ещё не сказано. Утверждение смелое, но я его не боюсь. Автор действительно написал новаторское произведение — и по содержанию, и по форме. Никто до него не говорил о подлинной причине войн, о масонах, сионистах, о том, где и как зарождаются войны. А уж чтобы показали жизнь и быт немецкого генерала, друга Гитлера, и банкира, сосущего кровь из немцев во время войны…

Первые читатели романа звонят, пишут автору: читал или читала не отрываясь, вы написали смелый и очень интересный роман.

Интересность, нескучность — достоинства эти отличают все романы, повести и рассказы Ивана Дроздова, но роман о войне можно в этом смысле назвать рекордным. Впрочем, и его новые романы, которые в красивом оформлении напечатаны в Петербурге в серии «Русский роман»: «Последний Иван», «Шальные миллионы», «Филимон и Антихрист», «Голгофа», «Оккупация», отличаются крепко сбитым сюжетом, множеством занимательных историй, искусно встроенных в единую и крепко слаженную композицию.

Логика и композиционная стройность — сильные стороны всех книг автора. Он как бы восстанавливает утраченную в новейшей литературе интересность сюжета, возвращает книгам динамичную силу романтической занимательности. Его книги равно интересны как старым, так и молодым — и в этом, пожалуй, их главная особенность и сила. Девяностапятилетний академик Углов на собрании писателей скажет: «Роман «Баронесса Настя» я прочитал два раза. И каждый раз мне становилось грустно от того, что я расстаюсь с его героями».

Романы «Баронесса Настя» и «Филимон и Антихрист» — провозвестники всех последующих произведений автора. Над романом «Филимон и Антихрист» он работал долго и особенно тщательно. Написан он давно, лет пятнадцать назад, но звучит так же современно, как если бы писался в наши дни.

Вот отзыв читательницы из Волгограда:

«Большое спасибо за очень хорошую книгу «Филимон и Антихрист». Прочитала прямо на одном дыхании и хочется читать опять, сначала. Какой красочный русский язык, какие глубокие мысли, как ясно показана суть русского человека и этих чертей — антихристов».

Роман этот характерен не только провидческой прозорливостью, но и тем ещё, что в нём предпринята попытка создать новый вид народной эпопеи. Автор как бы спорит с расхожим утверждением некоторых теоретиков об умирании романа как жанра литературы. Их ссылки на всё увеличивающиеся потоки информации, на новые ритмы жизни и дефицит времени он не отрицает, но грозят ли они самому мощному жанру художественной литературы — роману? И автор как бы отвечает: да, грозят, если этот жанр будет скучным, малозначительным и неинтересным. Читать такие фолианты некогда. Но верно и то, что ум человека всегда будет искать ответ на многие вопросы, в том числе и сложнейшие, запутанные лукавыми людьми и всем ходом истории. Человек будущего с ещё большей жаждой устремится в глубь людских тайн, любовных страстей, в мир красоты и величия духа. И кто же удовлетворит эти запросы, если не писатель? И какая же форма литературы более всего способна объяснить человеку его самого? Роман! И более всего — эпопея.

Все эти мысли невольно приходят при чтении романа Ивана Дроздова «Филимон и Антихрист». По размеру он невелик; книга как книга. И даже автор не называет его эпопеей. Но это произведение несомненно эпическое, подлинно народное. В нем содержатся ответы на все важнейшие вопросы времени — и не только того времени, когда оно писалось, но и времени нашего, и того, что грядет, — и, может быть, всего будущего века, который уж стучится нам в дверь.

Но возникает вопрос: как же автор разместил свои ответы на таком малом количестве страниц? Ведь эпопея в нашем понимании — это картины народной жизни, действия масс людей, в ней много героев и еще больше персонажей. Наконец, и по времени она обыкновенно широко растянута, и по месту действия, и по временам года. Одно слово — эпопея!

Да, всё так: эпопея должна многое охватить, чтобы многое сказать. Но, может быть, всё-таки есть какая-нибудь возможность все действия ужать? А персонажей свести на пятачок и дать им меньше времени на выяснение отношений?

Автор «Филимона и Антихриста» находит такие возможности. Он умудряется «протанцевать» на пятачке самый сложный со множеством колен, ходов и пируэтов танец, и танец его получился законченно красивым и совершенным. Иван Дроздов написал эпическое произведение, но уместил его в рамках среднего размера современного романа. А вот как он это сделал — объяснить сложнее. И, может быть, и не надо бы объяснять, подождать бы, когда это сделают критики и литературоведы? Но боюсь, что они и сейчас еще бегают в коротких штанишках. Скажем вкратце об основных секретах автора.

Действующих лиц тут немного, — можно даже сказать совсем мало. Двое мужчин среднего возраста и две женщины — одна молодая, другая совсем юная, она ещё не была замужем. В кругу этих людей и завязывается конфликт, который высветляет все самые главные процессы духовной жизни, текущие в русском обществе. Они же, эти процессы, мы уверены, характерны и для других народов, для других стран, и в этом смысле повествование автора имеет мировое значение. А это, как известно, самое существенное свойство литературного произведения; если в книге есть элементы мирового характера, такая книга обретает особо крепкие крылья; она летит далеко и живёт долго.

Героев романа собрала вместе и соединила великая идея: поиск сверхтвердого материала, открывающего пути к дальним планетам и звёздам, позволяющего создать сверхпрочные и сверхскоростные технологии — материал, о наличии которого в природе лишь догадывались учёные. И создаёт такой материал Николай Филимонов — типично русский человек, простой, бесхитростный, ну, подлинно, персонаж из русских сказок Иванушка-дурачок. Ещё вчера никем не замечаемый, ничем не приметный и даже гонимый, он вдруг становится центром притяжения не только светлых сил, но и, главным образом, сил темных, всяких дельцов и проходимцев. Они стремятся перехватить идею, пожать от неё все плоды и затем поставить открытие на службу своим корыстным интересам. История вроде бы банальная, но заключенная в строгие рамки сюжета, спаянная тонкими швами гармонии и композиции, она постепенно начинает играть роль зеркала, в котором сфокусирована вся наша жизнь, вся судьба России во второй половине двадцатого века, и окольными лучами правдиво и рельефно высвечивает процессы мирового плана. В смысле формы автор не применяет никаких секретов, не делает открытий — он стремится создать не только образ, не только характер, но он искусно лепит тип русского человека. И наделяет этот тип качествами нашего современника, ставит его в наши условия, до боли знакомые каждому из нас, живущему в это тревожное предгрозовое время. Гроза надвигалась, а вместе с нею и ливень, смывший с лица земли самую великую на планете империю. Филимонов работает в институте в тесной и тёмной лаборатории; он сердцем чувствует надвигающиеся беды, ощущает на себе болезненные, почти смертельные удары, но не видит врага. Он фронтовик, герой недавно отшумевшей великой войны, — и там он был богатырем, Ильей Муромцем, крушившим все полчища врагов своего Отечества, — но там он видел врага, он наносил прицельные «точечные» удары, здесь он врага не видит. И слепота его идёт от тех великих качеств и свойств национального характера, которые в открытом бою всегда помогали ему побеждать. Настало время, когда величие его души оказалось его слабостью. Новый враг, более искусный, чем фашисты, знает уязвимые места Ивана и коварно наносит по ним удары.

В романе здоровые силы всё-таки распознали врага и в финале его одолели, но автор всем строем повествования как бы говорит: сегодня мы его победили, но посмотрите, какие несли потери! Завтра эти потери окажутся еще большими. И если не примете мер защиты и обороны, враг в следующей схватке вас одолеет.

Русский народ, Россия и все народы, связавшие судьбу с Россией, не вняли призывам автора, не приняли мер к своей обороне: враг пробрался в Кремль и оттуда объявил на весь мир: Русской империи больше нет, идите, терзайте лежачее тело России.

Да, мы не услышали автора этой провидческой эпопеи, не услышали набатного колокола… Нам могут сказать: мы его и не могли услышать, роман-то напечатан только теперь. Но другие романы этого же автора печатались раньше, в том числе и задолго до проклятой горбачевской перестройки. И там, на страницах тех романов, так же набатно звучал колокол тревоги.

В романе «Филимон и Антихрист» во весь рост показан вирус, поразивший могучий организм русского человека. Это не враг в обычном понимании — именно вирус болезни, ослепивший русских людей, отнявший у них волю к борьбе. Россия прозреет, и воля к нам вернется, но болезнь нас ослабила и отшвырнула далеко на обочину истории. Случилась простая, но коварная ситуация: на беговой дорожке русскому сыпанули песок в глаза; он потерял дорогу, отстал и выпустил вперед всех других бегунов. С песком в организм к нему попал раствор, парализовавший мышцы, сделавший ватными ноги.

Что это за раствор? Кто и как сыпанул его в глаза русскому человеку? Ответы на эти вопросы читатель найдёт в поступках Артура Зяблика — второго по важности персонажа романа, в котором заключена вся тайна нашего современного противника.

Через пятнадцать лет после написания этого романа другой русский провидец митрополит Санкт-Петербургский Иоанн в своей страстной проповеди скажет: «Россия моя, Россия, что с тобой стало теперь! Ужель и впрямь канули в лету герои и вожди твоего славного прошлого, глашатаи твоей великой судьбы, служители святой правды Божией? Ужели крадущаяся походка твоих новых хозяев да тихий шорох их проворных лапок, воровато шмыгающих повсюду в поисках наживы, — последнее, что суждено тебе услышать, прежде чем они предадут поруганию и забвению самое имя твое, самую память о тебе, Россия?»

Есть что-то мистическое в том, что и человек, художественно изобразивший нам облик новоявленных «хозяев» с крадущейся походкой, зовется так же Иваном — тем самым именем, которого, как огня, боялся враг в годы второй Великой Отечественной и которое олицетворяет собой русский народ.

И в том, что автору удалось при посредстве двух главных персонажей романа и их немногочисленного окружения высветить все важнейшие процессы нашей общественной жизни — в этом как раз и есть главный ключ, при помощи которого он сжал свое повествование до размеров обыкновенного романа, а сказал в нём так много, как можно было сказать в нескольких томах литературной эпопеи.

Этот творческий феномен нельзя понять, не раскрыв художественного метода автора, его философских принципов. И сделать это лучше самого автора никто не сумеет. А потому я буду цитировать, призывать на помощь письма читателей, и в особенности те, где дается категорическая оценка книгам Ивана Владимировича. Пусть мне никто не скажет: она — жена и отсюда её неумеренные похвалы. Я буду размышлять, а уж оценивают пусть другие.

Вот письмо из самой гущи народа, — и не рядового читателя, а профессионального служителя книжного дела:

«Уважаемый Иван Владимирович! Читатели и работники библиотеки профкома ОАО «Ижмаш» выражают Вам глубочайшую признательность и благодарят за ваши прекрасные патриотические книги. Старейшие читатели библиотеки помнят Вас ещё по книгам «Подземный меридиан», «Живём ли мы свой век» и другим, которые пробуждают чувства патриотизма в русском народе. Особенно мы благодарим Вас за ваши недавно увидевшие свет книги: «Геннадий Шичко и его метод», «Жёлтая роза», «Баронесса Настя», «Шальные миллионы», «Унесенные водкой», «Филимон и Антихрист», «Последний Иван», «Голгофа».

Рады за Вашу творческую активность, в восторге от Вашей гордой смелости, которая помогает воспитанию настоящего патриотизма и гражданской ответственности. Вы — настоящий русский богатырь, который продолжает войну с тёмными силами уже более пятидесяти лет, и мы верим, что благодаря таким борцам, как Вы, Россия выстоит, победит и поднимется с колен еще более светлой, чистой и сильной».

Директор библиотеки Л. Т. Лебедева,

г. Ижевск

Есть много свидетельств, — и я ещё к ним вернусь, — замечу тут кстати, что редкий читатель, которому попала в руки книга Ивана Владимировича, не отзовётся письменно, не расскажет о своем впечатлении. И я каждый раз поражаюсь мудрости наших людей, точности их оценок. Я никогда не занималась литературной критикой, но мне кажется, нельзя составить верного и полного суждения о книге, не зная мнения читателей. Если же автор не получает писем, то это значит, книга не затронула ничьего сердца.

Однако вернусь к разговору о творческом методе писателя. И тут я не могу обойтись без цитат, ибо никто не знает творческой лаборатории автора так, как сам автор.

В июне нынешнего года газета питерской русской интеллигенции «Освобождение» напечатала статью Ивана Владимировича к 100-летию со дня рождения Леонида Леонова. «Леонид Леонов — русская гордость». Эта статья для многих — и даже для знатоков теории и истории литературы — явилась полной неожиданностью и откровением: автор высказал свой взгляд на Леонова и на всю русскую литературу нынешнего столетия. Этот взгляд не совпадает со всем тем, что писалось, говорилось с официальных трибун и кафедр учебных заведений.

«Леонид Максимович Леонов… был почитаем всеми, и только правители относились к нему с подчеркнутым равнодушием. Как всякий большой народный авторитет, он был для них неудобен. Как и Горького, Есенина, Маяковского, его боялись. Но заметим тут кстати: все царствующие особы, поселявшиеся в Кремле в нынешнем столетии, в силу своего интеллектуального недоразвития и национального отчуждения органически не воспринимали волшебников русского слова. Может быть, потому они при случае и старались лягнуть копытом большого художника.

Столетие Леонова осталось незамеченным и нынешними правителями. Это, конечно, обструкция, факт неприятия великого русского писателя и даже ненависти к нему. Но не таких ли правителей имел в виду поэт, грозно сказавший:

Владыки и те исчезали

Мгновенно и наверняка,

Если они посягали

На русскую суть языка.

Беру на себя смелость заявить: вся записная официальная критика, когда-нибудь писавшая о Леонове, не говорила правду. Особняком тут стоит крупный теоретик литературы, признанный леоновед Федор Харитонович Власов, но и он, зажатый тисками цензуры, лишь намекал на подлинную суть леоновских произведений; остальные откровенно уводили читателя от истинного смысла творчества писателя, в особенности от его главного эпического повествования «Русский лес». Они говорили: Леонов показал борьбу карьеристов с подлинным ученым. Бедный Леонид Максимович! Как он только выдерживал такую ложь!

Я однажды, побывав у него на даче, спросил:

— Вы не возражаете против такой трактовки своего романа?

На что он ответил:

— Возражать? А что толку? Они ведь всё равно не скажут правды».

Итак, в чём же суть основной неправды? В казалось бы, невинном слове «карьеристов». На взгляд поверхностного читателя Грацианский, отрицательный персонаж романа, действительно карьерист. Коварный, изощрённый, очень опасный, но… карьерист. Человек, делающий карьеру, добивающийся своих корыстных, эгоистических целей. Скверный тип, несимпатичный и вполне интернациональный. Может быть, даже и русский, несмотря на свою экзотическую фамилию. В каком только народе не встречаются карьеристы! Да можно сказать, все людское сообщество и делится на две категории: карьеристы и альтруисты. Одним надо много, другие довольствуются малым. Примите только эту точку зрения — и вы укроете густой пеленой весь замысел писателя. Вам даже придет в голову этакая унижающая автора мысль: стоило ли ему браться за перо? А ещё кто-то называет его живым классиком? Да если классик затрачивает годы своего труда на высветление одной банальной мысли: карьеристом быть плохо, чего же он тогда стоит, такой классик? Ты нам вскрой язвы, опасные для общества. И непременно новые, такие, о которых мы не знали, которые не видим. Вот тогда мы скажем тебе спасибо. А он ворошит тему нам известную, — можно даже сказать, надоевшую: карьеризм!

Вот ведь куда поведут мысли, если не заметить в образе главной сути: национального лица. Грацианский и никакой не карьерист: он персонаж, имеющий глубокое философское содержание. Каждый его поступок продиктован не одним только стремлением получить очередную ученую степень, укрепить свое служебное положение, — да к таким-то целям стремятся все люди, и даже очень хорошие. Ну, а если уж средства избирают не совсем чистые, — экая малость! Вам эти средства кажутся не очень благовидными, другой готов их извинить. Стоит ли об этом писать романы?..

Говорят, бандитизм, коррупция, взяточничество не имеют национального лица. Может быть. Но вот характер, склад психических особенностей, уклад эстетический, — наконец весь стиль поведения в обществе имеют ярко выраженный почерк национальности. И если писателей прошлого столетия от Пушкина до Чехова и Толстого называют русскими писателями, то не за то только, что их родили русские матери. Гоголь, величайший из русских писателей, явился на свет не в русской семье, но вслед за Пушкиным его можно назвать самым ярким национальным русским писателем. И Жуковский, учитель Пушкина, рожден турчанкой. Их русскость проявилась в том, что они изображали русского человека, показали миру красоту и величие русского национального характера, шаг за шагом воссоздали грандиозную картину психологического и физического уклада русского человека, объяснили миру сущность его многочисленных исторических подвигов, явили всему свету природу его мировых дел.

Ну, а Леонов? Он, что же, не понимает высших целей литературы? Пишет толстый роман о пустяках?..

Вот ведь на какие мысли могут навести наши записные критики, которые, по выражению Маяковского, у нас «все коганы», доверчивого читателя.

Ложь окутывала Леонова всю его жизнь. А Никита Хрущёв, незадачливый наследник Сталина на русском престоле, и совсем запретил Леонова печатать. В этом смысле он был подлинным ленинцем, который вначале назвал Достоевского «архискверным писателем», а затем возвел в ранг реакционера, а уж потом и вовсе на десятилетия отнял его у наших читателей.

Ныне многие историки приводят дикие факты того, как Луначарский и Крупская, дорвавшись до власти над русской культурой, выгребали лопатой из библиотек русскую классику — не выгребли, не было тогда еще бульдозеров и скреперов, но всё-таки Блока затравить и заморить голодом сумели, Бунина и Куприна из России выжили, Есенина, Маяковского, Васильева, Горького и сотни других менее известных писателей и поэтов физически уничтожили.

Культуртрегеры от большевизма, а точнее, от троцкизма запустили в писательский мир такую ложь, которую не мог выдержать честный литератор. Сергеев-Ценский, последний могиканин русской классики, под натиском хулы признался: «Чтобы русским писателем быть, надобно отменное здоровье иметь».

То было время, когда из нашей родной литературы изгонялось то, чем она была славна и гордилась: русский дух. Литература, как и общество, теряла русскость, приобретала черты интернационального галдежа, в котором солистами были гомельские торговцы шнурками и хлынувший из Одессы батальон багрицких. Писатель, осмелившийся только лишь намекнуть на природу русского и, особенно, дерзнувший нечаянно зацепить еврея — такой писатель не просто объявлялся опасным для общества; он скоро исчезал в подвалах Лубянки или замерзал на Колыме.

Хитро скрытая ложь царила в русской литературе на протяжении уходящего столетия. И тут я снова обращусь к статье Ивана Владимировича о Леонове. Ведь в этой статье впервые прямо и во весь голос заявлено о главной болезни едва ли ни всех поэтов и писателей после Есенина и Маяковского. Заявление ответственное, оно потребовало большого мужества, но правда ярче солнца, ради правды отдельные смельчаки не боялись пойти и на плаху.

Итак, снова обратимся к статье:

«Да, правды о Леонове они так и не сказали… Ведь заговори они языком правды, должны бы сказать, а из каких-таких сфер выпрыгнул пустой болтунишка Грацианский, каких он кровей и какого замеса. И почему этот изощренный лжец и демагог так упорно преследует человека, вставшего на защиту Русского леса. И что Русский лес — это прообраз России, что, следовательно, дело тут не в одних карьеристских устремлениях Грацианского, что речь в романе идет о незримой войне одних против других».

Иной мой читатель может сказать: а почему это я так много внимания уделяю Леонову и статье своего мужа о нем? Ведь речь должна идти о романе «Филимон и Антихрист».

Да, такое недоумение может возникнуть. Но роман, ставший подлинной эпопеей второй половины нынешнего века, нельзя понять в отрыве от литературы того времени, его нельзя оценить, не зная и не понимая художественного метода, характерного для всего творчества писателя. Этот метод был утрачен в советское время, он был разрушен горьковской философией социалистического реализма, ставшей религией для новой литературы. И всякого, кто эту религию не принимал, а пытался идти в русле нашей великой классики, партия, руководившая литературой, отторгала и даже предавала анафеме. Ведь эта литература возвеличивала русского человека, поэтизировала русский быт, русскую духовную жизнь — как все то, против чего и был направлен марксистско-ленинский интернационализм.

Вначале анафеме были преданы Блок и Есенин, — их не печатали сорок лет. А при Хрущёве, когда вновь стали рушить православные храмы, перестали печатать и Леонова. И не печатали, как я уже сказала, все десять лет царствования Хрущёва. Рядовой читатель, конечно, не мог понять, почему это с прилавков магазинов исчезли книги этого писателя. Не думал никто, кроме близких людей, и о том, а как живет писатель, гонораров-то нет, зарплаты не получает? Я спросила об этом Ивана Владимировича. На вопрос мой он ответил:

— А как жил я? Меня ведь тоже после яковлевской статьи перестали печатать. А как живут сейчас люди, которым по три года не выдают зарплаты? Не живут, а выживают. Так и мы… выживали.

Подумал минуту, затем добавил:

— Враг у нас жестокий, пострашнее немецких захватчиков будет. Курс он взял на полное истребление русских, как самой строптивой, непокорной нации. Сейчас вот только и слышишь: то на Севере свет и тепло отключили, то на Дальнем Востоке. Подумать только: не завозят уголь и нефть! Это в нашей-то стране, которая углем и нефтью снабжала всю Европу, а с нас за бензин по десять копеек за литр брали.

Невеселую свою беседу заключил словами:

— Литераторов наш враг во все времена особенно ненавидел; они, литераторы, дух бойцовский в народе формируют, они как часовые, неусыпно стоящие на посту, и ночью, когда темень становится непроницаемой и полчища врага к родным рубежам подползают, писатели бьют в набат и зовут сородичей на поле брани. Леонид Максимович относился к такому роду писателей.

О таких литераторах любит рассказывать Иван Владимирович. О них, правда, много рассказано в его книге «Унесённые водкой» и особенно в книге, ставшей бестселлером уже в первые месяцы её жизни — «Последнем Иване». Но в книге всё не расскажешь, а в жизни, долгой и богатой событиями, ох, как много было всякого! И кстати, без знания биографии писателя, его личной, семейной и служебной судьбы, тоже в полной мере не поймешь художественного метода, смысла его книг.

Прочитав все романы, повести и рассказы своего мужа, а их у него много, и сравнив их с устными рассказами, я вдруг поняла: писатель пишет о себе, только о себе и об очень близких ему людях. Современники Толстого находили во всех главных героях его трёх знаменитых романов черты характера его собственного, а во многих персонажах угадывались близкие ему люди. Недаром же, по его признанию, Анну Каренину он списал со своей тетки, а старого князя Болконского со своего деда по матери Волконского.

В романе «Филимон и Антихрист» главный герой Николай Авдеевич Филимонов — фотография самого автора, причем блестящая фотография! Фотограф сумел схватить и все главные черты внешности, и внутренние черты характера; оттенил и мельчайшие черточки. Но фотография осталась бы все равно мертвой, если бы романист не приплюсовал к этому портрету черты своих современников, близких людей, которых он наблюдал в жизни, с которыми был дружен, которых любил и судьба которых его волновала, как своя собственная. Иных из этих людей я потом увидела, с ними встречалась, о других знаю по рассказам. Замечу тут кстати, мой муж рассказчик удивительный, он так рельефно и красочно обрисует человека, что я его потом мысленно представляю как живого. Из этих-то рассказов и по впечатлениям встреч я составила себе общий портрет современников, с которых, как пчела с цветка, брал отдельные частицы и набрасывал на холст, создавая портрет Филимонова — человека, выступающего со страниц романа живым, величественно прекрасным. В каждом поступке узнаешь человека, живущего с нами рядом, в его судьбе — судьба русского, попавшего в гущу событий нашего времени, — именно, русского, и никакого другого. Потому он и такой красочный, колоритный, — в нём каждый шаг, каждое движение, каждое слово изобличает характер русский, национальный, в высшей степени типичный именно для русского народа. Наверное, потому люди плачут над его судьбой, люди радуются как дети, когда видят, как в конце романа он неожиданно выбирается из пропасти, в которую его затолкали злые силы и из которой, казалось, уж выхода не будет.

Любопытная мысль посещает вас, когда вы дочитываете последнюю страницу и закрываете книгу: а ведь судьба такая могла постигнуть не только человека русского, а и представителя любой другой национальности, — и даже негра, и араба, и кубинца, и суданца. И вам вдруг становится ясно: образ Филимонова имеет мировое значение, он общечеловечен, и это потому, что несет в себе черты своего народа, своей национальности. Так перед читателем невольно открывается природа подлинно художественной литературы; она создает образы и характеры, близкие и понятные всем людям земли. Не потому ли так близок и дорог читателям любой национальности образ благородного рыцаря Дон Кихота, и так забавен Санчо Пансо, так смешон Мюнхгаузен, так понятны Гулливер и священник Маэль, так любимы детьми и молодежью три мушкетера.

Автору Филимона помогала лепить свой образ доброта; он по своей великой щедрости хотел каждого увековечить и черпал из каждого черты, красящие человека. Не все его друзья остались друзьями и до наших дней, есть и такие, которые оставили его в трудные дни жизни, стали поругивать и даже возводить на него напраслину, — но вот величие творца: он и от них не забыл взять хорошее. Два десятилетия были они друзьями с Иваном Шевцовым, потом их дороги пошли в разные стороны. В «Последнем Иване» этот конфликт красочно изображен, но Шевцов был любим, он остался уважаем и поныне, — и его судьба отразилась в великой судьбе героя романа. Я читаю эту книгу снова и снова, — и при каждом прочтении нахожу в образе Филимонова черты характера Владимира Котова, Игоря Кобзева — моих любимых поэтов, — они были близкими друзьями автора. И еще многих других людей я узнаю в образе Филимонова. В жизни каждого из них случались истории, подобные той, что с такой силой изображена в романе.

Многие из тех, кто прочитал роман, мне говорили: со мной тоже случалось нечто подобное.

Создавая образ главного героя, Иван Владимирович, как пушкинский инок, писал летопись своего времени. И это первый и главный признак эпического произведения.

Слышу возражение скептиков, а больше всего — недругов: что же тут примечательного? У нас есть много книг, в которых можно встретить хорошего человека, и много есть подобных историй.

Да, конечно, книг у нас выпускалось много, и много в них можно встретить хороших людей, преодолевающих разные препятствия в жизни. Встретишь и русские характеры, особенно в литературе о войне. Но с течением времени русский дух ужимался, изгонялся со страниц произведений прозы и поэзии. И типично русский человек с типично русской судьбой в литературе советского периода встречался всё реже.

Вспоминается эпизод, рассказанный мне мужем. Жили-были и успешно трудились в литературе два фронтовых приятеля. Один из них Иван Шевцов, другой Михаил Алексеев. Оба в прошлом офицеры, работали в военных органах печати, писали книги. И вышли из них крупные писатели. Шевцова знал и любил читатель, но не любили его товарищи со Старой площади. Особенно лютовала жёлтая пресса; тогда она тоже была жёлтой, потому что работали в ней, как правило, «птенцы Яковлева» — люди, пламеневшие нежностью к Америке. Лютой злобой зашлись они, увидев на прилавках магазинов его роман «Тля». Братцы! Так это ведь нас он так называет!.. И ну метать в писателя громы и молнии. Двенадцать разгромных статей опубликовали в центральных газетах за один лишь месяц! Как он только выдержал такую атаку!.. Леонов, следивший за судьбой писателя и любивший его, сказал: храбрец! Один против целой армии выбежал из окопа и размахивает сабелькой. Ну, а Михаил Алексеев?.. Нет, он таких книг не писал. В кругу друзей тихонько осуждал таких безрассудных. В его книгах «Солдаты», «Наследники» были, конечно, и хорошие люди, и даже герои, но вот не было места персонажам, которые, подобно тле, грызут листья и губят урожай. Нет-нет, — боже упаси! — таких людей нет в нашей жизни. Может быть, они есть на Западе, в Америке, но у нас?.. Писатель, конечно, видел их в жизни, они кишмя кишели в издательстве, где он работал, и вред наносили великий, но… трогать их опасно. Лучше уж закрыть глаза.

Нравились такие книги Хромому дьяволу; заметил он Алексеева, тихий человек, не вредный. Такому-то можно и толстый журнал доверить.

И Алексеева назначают главным редактором литературно-художественного журнала «Москва». В свое время заместителем главного редактора там работал Шевцов, но от него избавились, Хромой дьявол «укреплял» кадры идеологических работников. Как из мешка сыпал он в редакции газет, журналов, издательств швондеров и шариковых.

Вскоре Алексеев станет лауреатом, ему на грудь повесят много орденов и медалей, в том числе Золотую Звезду Героя Социалистического Труда.

Позволю себе посплетничать; в литературной среде, как и в артистической, суды-пересуды привычны, без них многого не объяснишь и многое нельзя понять. С Алексеевым случился эпизод, который, кажется, ни с кем не случался в литературной истории, — в нем, как в капле прозрачной воды, отразилась вся суть его многолетнего лукавого творчества: его товарищ Ваня Шевцов извлекает из своей библиотеки все книги Алексеева с дарственными автографами и с короткой запиской «За ненадобностью» отсылает своему бывшему другу.

А как отнесётся к таким книгам читатель, который придёт в библиотеки в будущем тысячелетии? Ведь он, наверное, попросит книги, в которых авторы отвечают на волнующие его вопросы: кто разрушил великое русское государство? Как это случилось, что народ наш, имеющий такую славную историю, не раз спасавший Европу от нашествия кровожадных степняков, сам очутился у края гибели, стал вымирать и никак не может подняться с колен и начать борьбу, достойную славы своих отцов? Не упали же мы в пропасть по какой-то случайной неосторожности?..

И как тут не вспомнить французского мыслителя Дрюмона, сказавшего вещие слова: если вы пишете на социальные темы и ничего не говорите о еврейском вопросе, вы не сварите и кошачьей похлебки.

В советское время многие писатели варили кошачью похлебку, но даже и её не сварили. Владимир Солоухин, сам извертевшийся в потугах угодить режиму, в конце жизни с горечью признал, что держава наша не рухнула сама по себе, много было старателей, которые тихо и упорно «подпиливали» её устои. Подпиливателями назвал он и писателей, потрафлявших режиму, а правящий режим, он, как и все на свете, имел лицо национальное: его олицетворял в последние годы предатель всех времен и народов Горбачев. И когда я вижу на груди писателя лауреатскую медаль, а того хуже, Золотую Звезду Героя, мне так и хочется сказать: спрячьте поглубже в сундук свои регалии! Люди-то не дураки, они знают, кто в советское время раздавал награды, кого миловали и жаловали, а кого теснили в угол.

Всё это, что я сейчас говорю, — не праздная болтовня рассерженной дамочки, — это напрямую относится к художественному методу моего мужа, тому инструментарию, которым делался роман «Филимон и Антихрист». Муж-то мой медалей не получал, он был ненавистен отцу перестройки, и тот, заклеймив его имя в своей ядовитой статье «Против антиисторизма в литературе», фактически дал команду издателям его не печатать.

Вся философия творчества Ивана Владимировича — в его статье о Леонове. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Леонов — учитель моего мужа, близкий ему по духу писатель. О нём он и пишет с такой любовью:

«Образ Вихрова олицетворяет русского человека середины двадцатого столетия. Художник наделяет его чертами, характерными для наших отцов и дедов, и тех отдаленных пращуров, которые сохранили во всей красе Русский лес, отстояли его от врагов, устремлявшихся к нам со всех сторон света. Профессор Вихров — положительный герой, образец для подражания молодежи. И в этом писатель проявляет настоящее новаторство. Ведь наши недруги считают, что с положительным героем в Русской литературе покончено. Его нет. И, следовательно, некому подражать подрастающим поколениям. Не этого ли добиваются «неистовые ревнители» литературы все годы советской жизни? Они могли уже торжествовать победу. Героев нет. Есть одни «Звездные мальчики», тоскующие по чужим землям диссиденты, есть художники, малюющие «Черные квадраты». И вдруг — профессор Вихров! Умница и рыцарь, бесстрашный борец за Русский лес — за наше богатство, за нашу красоту и землю.

Художник создает величественный образ патриота, того самого человека, который не покорится гайдарам и чубайсам, выйдет на улицу с красным флагом и подаст ослепленным, одураченным пример сопротивления.

Людям, далеким от литературы, трудно оценить такой подвиг писателя. Им кажется, что такого героя и должны показывать все литераторы. А как же иначе? Зачем же показывать серых, никчемных людей. Это же пахнет клеветой на свой народ. Серые и ничтожные никогда не были излюбленным объектом русских писателей. Прочтите Тургенева. В его «Записках охотника» много персонажей, там вся русская деревня начала прошлого столетия. И представьте: ни одного дрянного человека. Все разные, самобытные, — и непременно умные, чуткие, смелые, выносливые. И готовые услужить вам, и последнюю рубашку отдадут.

Да, верно. Наши писатели любили русского человека. Много хорошего они подметили в людях. У того же Тургенева Герасим в рассказе «Муму». Он и утеснен господами, и природа его обидела — немой, а характером и силой духа сродни библейским героям.

Граф Толстой написал эпопею народной жизни «Война и мир». Сто пятьдесят заметных персонажей вывел на свои страницы, и если уж о простом человеке говорит — ни одного плохого!

Да, было такое в русской литературе. И тем она гордилась, тем и завоевала славу лучшей литературы мира. Но с приходом в нее молодцов из «одесской школы» всё встало с ног на голову. В ход пошел хитрый и подленький человечишко. Остап Бендер заменил Тараса Бульбу, с неба упал фадеевский «бесстрашный Левинсон», а подозреваемый и гонимый генерал Серпилин явился на смену генерала Раевского».

Говоря о Леонове, Иван Владимирович раскрывает и свою творческую лабораторию и широким жестом показывает весь арсенал технических средств, при помощи которых создавался его роман, чем он дышит, чем заполнен от начала до конца. Как и Леонов, автор «Филимона» идет в русле классической русской литературы, следует за Пушкиным, который, написав свои «Повести Белкина», принес их издателю, бросил на стол и сказал: «Так надо писать прозу!» Так её и стали писать. И, следуя за Пушкиным, русская проза уже в девятнадцатом столетии шагнула на вершину мировой литературы, поставив народ, породивший Пушкина, во главу интеллектуальной славы, во главу прогресса всего человечества. И тут нет эпигонства, нет прямых заимствований — есть философские принципы литературного творчества, есть ключи от кладовой, где запрятаны тайны мышления при посредстве образов.

Знаю и слышу за тысячу верст своих оппонентов, и всё-таки пишу именно так, а не иначе. Одну вижу перед собой задачу: написать правду о книгах своего мужа, смыть с него груз наветов критиков, писавших о нём гнусные статьи, критиков, которые сплошь были коганы. И могла бы я тут повторить другие слова Маяковского, сказанные им при вынужденных обстоятельствах. Как-то молодая дама заявила поэту: «Ваши стихи критикуют все московские газеты». — «Я знаю об этом», — спокойно сказал Маяковский, и продолжал:

Читающим с любовью газеты московские

Скажу как на исповеди:

Человеку не к лицу инстинкты жидовские,

Даже при смерти.

Итак, в смысле художественного метода — смелое, до безрассудства мужественное новаторство. Вышла знакомая ситуация: весь полк идёт в ногу, он сделал первый шаг с левой, а Леонов, и вслед за ним несколько смельчаков зашагали с правой. Михалковы-чаковские, горбачевы-яковлевы зашикали, подают команды, негодуют, а смельчаки знай своё: рушат строй, вносят сумятицу.

Снова слышу недовольный ропот, вздыбили шерсть книжные жуки, профессора, всю жизнь повторяющие азы учебных программ: при чём тут Леонов и эти… смельчаки? А что до них, не было, что ль, в двадцатом столетии писателей, продолжавших традиции классиков русской литературы? А Блок и Брюсов, Есенин и Клюев, Мамин-Сибиряк, Сергеев-Ценский, Соколов-Микитов? Наконец, Шишков, Бажов, Пришвин, Югов?.. Они-то, что, не создавали литературу высокого классического гуманизма?..

Спешу успокоить ревнителей святости русской литературы: были такие писатели, — слава Богу, не оскудела копилка народной мудрости, были у нас замечательные писатели и поэты, и создавали они произведения, которыми зачитывались и долго ещё будут зачитываться благодарные читатели, но заметьте, милостивые государи: писатели эти из тех, кто жил и творил в первой половине двадцатого столетия, они ещё по инерции катили вперед паровоз могучей русской литературы. Но из Одессы, Гомеля, Жмеринки уже двинулись и другие паровозы; они везли в Москву и Ленинград десанты малограмотных, настырных молодцов, о которых Константин Федин скажет: ныне всякий мало-мальски грамотный еврей — уже писатель. И скоро их имена замелькали на страницах газет и журналов. «Правда» почти в каждом номере печатала одесситов и ни разу не напечатала Есенина. Русский дух изгонялся, его дружно теснили и травили. А скоро и совсем запретили два слова: «русский» и «еврей». О русских забудьте, а евреев?.. При чём тут национальность?.. У нас интернационализм, все равны, всем дорога. А если ты и нерусский, так тебя и в институт без экзамена примут, и должность дадут, и квартиру в Москве и Ленинграде. Хватит угнетать малые народы, пора русскому человеку выпустить вперёд младшего брата.

В учебных программах, на радио и в газетах светились лишь имена багрицких и сельвинских, светловых, долматовских, катаевых, граниных… Русским детям дали свои сказки те же одесситы: Чуковский, Кассиль, Барто, Алигер… Роту детских писателей, а затем на целых тридцать лет и всех русских писателей, возглавил человек с русской фамилией, с нерусской душой — Сергей Михалков. За ним потянулся в Союз писателей целый клан родственников, и литературные острословы скоро о них сочинили частушку: «Земля наша родная, слышишь ли ты зуд? Это михалковы по тебе ползут».

Птенцы Хромого дьявола окрепли, началась эра очернительской литературы. Заработали кроты, которых Солоухин назвал «подпиливателями».

История России взошла на гребень двадцатого столетия. И лишь единицы мудрых и прозорливых слышали, как потрескивают несущие балки дома Государства российского, как пощелкивают зубы жучков-короедов. Фундамент начинал проседать, дом подрагивал.

В эти-то годы в кромешной тьме национального затмения появилась великая книга «Русский лес». Это о нём, о Леонове, можно сказать его же словами: выскочил из окопа и перед целой армией врагов замахал сабелькой. И рядом с ним встала фаланга рыцарей, кованных из дамасской стали. И среди них такие богатыри: Михаил Бубеннов и Иван Шевцов, Владимир Котов и Игорь Кобзев, Алексей Марков и Борис Ручьев, Сергей Викулов и Владимир Фирсов… Был среди них и молодой писатель, автор «Подземного меридиана».

Роман Ивана Дроздова «Подземный меридиан» вышел именно в эти годы. И хотя речь моя не о нём, но без упоминания этого произведения нельзя понять «Филимона и Антихриста», который писался в конце семидесятых. Именно тогда уже начали раздаваться первые раскаты грома, возвестившего скорую планетарную катастрофу, в которой, как Спитак или Помпея, рухнула самая могучая держава планеты, и мир осиротел, ослаб, как немощный старик, почувствовал озноб всеобщей лихорадки.

Пафос «Филимона и Антихриста» в судьбе и характере его главного героя — Филимонова. О нём можно сказать словами Ивана Владимировича, когда он, характеризуя писателя Блинова, произнес вещие слова: «Он русский, слишком русский». И вновь я слышу возражение: о русских людях пишут многие писатели.

Да, это так. С этим я не спорю. Могу тут привести характерный разговор Ивана Владимировича со своим приятелем Юрием Сбитневым. Этот писатель в своё время был знаменит, занимал важный пост заместителя редактора «Огонька». Книги Сбитнева печатались большими тиражами. Однажды он зашёл к Ивану Владимировичу и подарил ему только что вышедшую книгу «Своя земля и в горсти мила». И сказал: «Меня интересует твоё мнение. Кажется, мне удалось положить на полку читателя не пустячную вещь». Иван Владимирович книгу прочёл, но мнения своего говорить не торопился. А когда Сбитнев снова зашел к нему и спросил: «Ну, почитал? Каково впечатление?», Иван Владимирович сказал: «Язык у тебя хорош, писать ты умеешь». — «Это и всё, что ты можешь сказать?» — «А что же ты хотел услышать? Деревня, старики, старушки… Умирают, конечно. И русская деревня хиреет. Процесс мировой, он во всех странах наблюдается». — «Ну, так вот, значит, я в точку попал». — «Попал, конечно, но об этом сейчас многие пишут. Все журналы заполнены такой литературой. И это стремление ворошить нашу беду «Литературная газета» похваливает. Смотрите, мол, советская власть-то к чему ведет. К сожалению, мало кто о причинах пишет. А причины-то, они у нас, в Москве, коренятся. Есть силы, которым и нужно разрушать русскую деревню. Они и не только деревню рушат, а и душу русскую, как жуки-короеды, подтачивают. Водкой нашу деревню заливают. Брежнев-то за своё правление на семьсот процентов производство спиртного увеличил. Об этом бы наши литераторы писали. Я вот сижу в издательстве и вижу, что этих-то тем как раз и боятся русские писатели. Такую бы ты книгу написал».

Не поручусь за точность диалога, но из рассказа мужа именно так он мне запомнился. Так вот оно в чём дело: и там русские люди, и Филимонов русский человек. Да только в деревне живут люди, которые чувствуют над собой злую волю Антихриста, но в глаза его не видят. Антихрист не сеет и не пашет, и в деревне он не живет. Там нет газа, теплой воды, нет театров и картинных галерей. Раньше-то он и в местечках обитал, а после революции во дворцы больших городов переселился. Антихрист по асфальту ходит. Он удобства любит, а теперь вот после перестройки и з, амки начал строить. Так вот Филимонова судьба поместила в среду, где обитает Антихрист. И Филимонов поначалу видел в нём человека, долго к нему присматривался и понял, что от Антихриста всё зло на свете, и что он же, Антихрист, погубить русскую землю вознамерился. Тогда-то и вступил с ним в борьбу русский человек Николай Авдеевич Филимонов. И весь рассказ писателя об этой борьбе. Такие-то книги зело как не любил Чаковский, командарм армии советской литературы. Вот этот-то Антихрист и не ночевал в книге Юрия Сбитнева. И не только в его книге он не был прописан, упоминать его остерегались многомудрые русские писатели.

Прописку он получил в лежащей перед нами книге Ивана Дроздова «Филимон и Антихрист».

Кстати, здесь же и лежит объяснение тому позорному факту, что русская литература второй половины двадцатого столетия стала наполняться книгами писателей, чернивших русского человека. Хитроумный литератор все больше и больше глумился над простым людом, особенно деревенским. Армянина — нет, не трогал, грузина тоже, и чеченца не задевал, и уж совсем не прикасался к еврею… Нельзя! У нас интернационализм. И весь критический пыл этого литераторишки вскинулся на русского. Его-то уж можно. Кто ж защитит? Наоборот, «Литературка» с бандой Чаковского заметит, фимиам воскурит, а там и до лауреата недалеко, секретарем союза писателей назначат. Нашёл золотую жилу подленький бумагомаратель и ну чернить своего кормильца! Каких только злодейств он в нём не открыл! Если, скажем, склад загорелся, все жители поселка ворами вдруг оказались; товары по домам растащили. Если женщину вздумает показать — она и мальца растлит, и деда угарным газом на тот свет отправит, а пьяниц сколько! Дебоширов, развратников!.. И до того уж дошел такой критикан… — матерщину в свои книги потащил!

Читают такую книгу ученики и студенты и думают: какой народ у нас плохой, как стыдно называться русским.

Когда ещё Иван Владимирович работал в «Известиях», у него среди приятелей было много евреев: их-то, евреев, было девяносто процентов в той газете. Случалось, по пьяному делу, — а пили там часто, почти каждый день, забудется кто-то из евреев, станет выбалтывать свои секреты. Однажды они теплой компанией в бане мылись, пили много — пиво, водку, коньяк. Один еврей Максим Золотов, работавший в отделе литературы и искусства, зная, что мой муж балуется писательством и уже имел несколько книг, тихонько со злорадством ему сообщил:

— В ЦК совещание было, инструктировали, кого из вашего брата на щит поднимать. Пушкиных будем делать и Толстых.

— Треплешься ты, Максим, не могут таких инструкций давать, нечестно это.

— Не-че-е-стно!.. Захотел честности. Да читатель глуп как пробка, он и всегда был таковым. Чего ему полячишка несчастный Белинский или еврей Нордау в голову положили, в то он и поверит. И теперь будет так. Но ты не беспокойся, тебя в обойму не возьмут, ты хоть алмазами выложи свои страницы, всё равно останешься безвестным. А вот Белочку Ахмадулину, твою сокурсницу по институту, выше облаков поднимут. Евтушенко там нравится, а еще Вознесенский; тоже, кажется, в твоём потоке учились. А из русских всего четырёх возьмут. Только четырёх! — понял? И уж, конечно, тебя среди них не будет. Поднимать таких начнем, кто пороки вскрывает, колхозы с грязью месит, а того лучше, если пьяниц на свет божий тащит, темную душу русского человека бичует. Русский человек спился и работать перестал, в разврат ударился — его исправлять надо, вот ты о чём пиши. Я тогда первый тебя на щит подниму. А «Известия» — сам знаешь: тираж! Мы уж к десяти миллионам подбираемся. Две-три статьи тисну, и ты — знаменит!

— Ну, а кто же — эти четверо из русских?

— А вот этого я тебе не скажу. Гоголи они все будут да Щедрины. Только у тех идиотами все больше генералы да помещики, вроде Чичикова, выступали, а теперь помещиков нет, идиотами простые люди будут. Словом, идиотизм русской жизни нужен. Горький-то не дурак был; он вашего брата к соцреализму тащил, то бишь к лакировке, но заметь: лакировать призывал не человека, а систему и вождей. А сам кого показывал?.. У него что ни персонаж, то самодур или мерзавец, а то барон, ставший босяком, а то Челкаш — вор и разбойник, а то проститутка с провалившимся носом. Ты-то всех гладишь по головке, а он язвы проклятой жизни вскрывал. Потому он великим пролетарским писателем стал, Буревестником революции. «Над седой равниной моря ветер тучи собирает…» — помнишь?.. Кругом мрак, грязь, а он к революции призывает. На том и карьеру сделал. Сейчас тоже мрак сгустился — к топору звать надо. Учись, старик, понимать, где что лежит. Тогда и тебя поднимать станем.

Не однажды слышала, как после подобных его рассказов о нравах литературного мира, — а он в литературе полстолетия работал, и немалые посты занимал, — кто-нибудь из его слушателей скажет:

— Вы бы мемуары написали. Сколько бы в них интересного вывернулось.

Иван Владимирович две мемуарные книги написал: «Оккупацию» и «Последнего Ивана». Жанр обозначил по-своему: «Роман-воспоминание». О них я надеюсь написать особые статьи, но здесь скажу: не один только литературный мир изобразил он в этих книгах, — в них нам Русский человек, живший в двадцатом столетии, явился, и, как сказал протоиерей Алексий Аверьянов из Подольска, «роман получился значительным, подобным византийской мозаике, что собирается из многочисленных деталей, и лик нерукотворный высветился вашим пером — Христовой нетленной Правды».

А читатель из Америки написал: «Ваша книга — художественная энциклопедия по еврейству. Жаль, что Америка не имеет такого литературного произведения, она бы тогда, может быть, не опустилась так глубоко во мрак бездуховности и сатанизма».

И тут мы видим второе новаторство автора «Филимона и Антихриста»: люди-то русские, оказывается, и хорошими бывают! Для русской литературы середины нашего столетия хороший русский человек — это открытие, откровение, это, наконец, отчаянная смелость. Представим картину: с гор со страшной скоростью несется поток грязи, он рушит всё: скалы, камни, деревья. И вдруг на его пути, пытаясь его задержать, заслонить от него жилища людей, деревья, поля, встает человек. Картина гипотетическая, но она с точностью до мельчайших математических величин отражает правду жизни. Запущенный Лениным-Бланком и агрессивным космополитом Горьким поток охаивания русского человека принимает в середине века характер селевой лавины и грозит затопить весь русский народ. Хромой дьявол, вскинутый силами зла на командную высоту нашей духовной жизни, включает сатанинские механизмы, поощряющие хулителей и огрязнителей всего русского: истории, материальной культуры, характера и даже внешнего облика славян. Героем времени становится вор, насильник, пьяница и дебошир. У кого в книгах больше такого самоедства, тому все почести, тиражи, золотые и серебряные медальки. Из русских авторов избирается команда особенно ретивых огрязнителей и поднимается на щит славы. Их делают пушкиными, тургеневыми, чеховыми.

Один такой «Чехов» является в «Современник». Заходит к Ивану Владимировичу. Вид у него независимый, даже начальственный. Милостиво тянет руку:

— Привет, старик. Как вы тут?.. Я, видишь ли, хотел бы напечататься: на хорошей бумаге, с картинками, в супере. Надеюсь, не откажешь?

— Конечно. Мы с удовольствием. Ставьте свою рукопись на поток.

— На какой поток?

— Обыкновенный. Он в каждом издательстве — технологический поток. В нашем — тоже.

— А-а?.. Сдавать рукопись в редакцию, а там рецензенты, консультанты… Ну, нет. Ты меня обижаешь. Я всё-таки… не новичок в литературе. В некотором роде… Ну, да сам понимаешь. Вот тебе рукопись, прочти и — печатай.

Автор этот известный, он пока не классик, но дело к тому идет. Его в каждом номере «Литературная газета» поминает. Хвалит, конечно. По его произведениям два фильма сняли, а теперь он и сам режиссёром заделался. И он в самом деле талантлив, и пишет хорошо, — можно даже сказать, красочно. Но так же хорошо пишут и многие другие авторы, и даже встречаются из молодых посильнее его, но у них нет такого лихого критиканства и осмеяния. У этого всё это есть: у него что ни рассказ, то и пьяницы, идиоты, лодыри. На него не нарадуется «Литературная газета». Там вся редакция — диссиденты, они на всё советское, особенно русское, яд источают. Им такой автор, да ещё из деревни, из глубин народа — сущая находка. Они, когда их в нелюбви к людям упрекают, на него пальцем показывают. Когда писателя Войновича спросили, где же вы такого урода, как солдат Чонкин, нашли, он ответил: вы на своих писателей посмотрите, у них ещё и не таких уродов найдёте.

Как-то к нам в Питер бригада московских писателей приехала. И с ними Владимир Крупин. Его в обойму маститых ещё до перестройки включили. Ну, собрался питерский народ. Громадный концертный зал до отказа набит. Крупин свой новый рассказ стал читать. Читал долго, упоённо, — видно было: рассказ ему нравился. Сюжет был прост: приехал к нам в гости японский профессор и Крупин ему Москву показывает. И в такие углы его заводит, где всякая грязь и нечистоты. И так уж старается Крупин всё показать, и всё в дурном свете представить, что японцу будто бы и неловко от такого самоедства. Он будто бы даже и что-то хорошее о Москве сказать хочет, но Крупин в своей родной столице ничего не находит хорошего. Он, видимо, даже и забыл, как Лермонтов о ней сказал: «Москва-Москва, люблю тебя как сын, как русский, пламенно и нежно!..» Нет, ничего подобного Крупин не помнит, — он, может быть, ничего такого и не знает. А если уж правду сказать, на «Литгазету» оглядывается: авось, похвалит. Она, «Литгазета», хотя уж и не тот тираж имеет, а всё-таки ещё дышит. И, как прежде, над её страницами чужебесы колдуют.

Хорошо, что рассказ его, читаемый с тем же пафосом, что и читал когда-то в этом зале великий Качалов, не слышала и не видела гоголевская вдова, которая высекла сама себя. Вот бы порадовалась! И хорошо, что сам Гоголь его не слышал. Душа бы великого сатирика задрожала при виде такого паскудства и самоедства. Ну, а товарищи Крупина? Они ведь сидели за красным столом и, наверное, упивались при звуках такого реквиема. И, кажется, кто-то из литературных вождей сидел тут же, — и, конечно, они тоже упивались. Но и тут ничего удивительного: они привыкли, притерпелись; они ведь тоже воспитанники Михалкова и читатели «Литературной газеты». Им господин Чаковский крепко вбил в голову понятия целесообразного и разумного. Сердца их оледенели, глаза потухли. Не слышат они гула колоколов и дроби барабанов. Для них борьба — слово отжившее, заплесневелое, как для Зюганова, который отдельным смельчакам из оппозиции говорит: меня пугает ваш радикализм. Нервы засохли, боли не слышат. Топчет их товарищ столицу Родины, чудо-город Москву, а им наплевать. Они, как Лермонтов, уж не пропоют гимн великому городу. Они — огрязнители, они тоже, как Крупин: смотрят на Венеру Милосскую и ищут насекомых в её волосах. Для них уже и солнце не солнце, а «Черный квадрат» Малевича.

О, люди! Как же вы низко пали! Вам теперь не надо много раз повторять слово свинья, чтобы вы захрюкали. Вам Сванидзе Абрамовича похвалит, и вы в Думу его потащите, а Крупина выше Толстого вознесете. Царил же над вами визгучий недоросль Кириенко, а старушки наши питерские Хакамаду дружно в Думу затащили, а рядом с ней чтобы другое восточное диво стояло — ни черт, ни бес, а существо из «Тысячи и одной ночи» Шепдурасулов.

Мать Россия! Прости нас грешных, и сами понять не можем, что с нами сделалось?

А был у нас и такой автор, который поэтизировал рефлексирующего хлюпика и делал вид, что это русский интеллигент. Сидит этакий герой в своем домашнем кабинете и гадает, то ли ему жить в России, то ли за границей.

Раз уж вышеупомянутый высокоумный автор такую «великую душу» стал воспевать, то его скоро заметил сам Михалков, самый большой патриот России, — почти, как Жириновский, — и любимец царей, и особенно их жен. И предложил ему место возле себя на капитанском мостике корабля под названием «Российский союз писателей».

Несколько десятилетий сидел такой мудрец в руководящем кресле. Всё у него было: и большие тиражи книг, и слава выше солнца, но ему, как старухе из пушкинской сказки, не хватало фотографии с Шолоховым, — да так, чтобы великий писатель обнимал его и взглядом говорил, как Жуковский Пушкину: вот он, ученик, победивший своего учителя. Тогда бы сказали люди у нас в стране и за рубежами: смотрите — это самые главные русские писатели. Такая бы фотография и в школьные учебники вошла, и наши бы ребятишки сызмальства знали, кто в России в двадцатом веке литературу делал.

Иван Владимирович не однажды рассказывал мне, да и при мне молодым писателям, про то, как была снаряжена экспедиция за такой фотографией. Писатель этот хотя и руководил русской литературой, но знал, что одного его может и не принять Шолохов. И тогда он соорудил целую делегацию молодых литераторов, которую сам и возглавил. Для верности разработал такой маневр. Вначале делегация заедет в Ростов и там навестит первого секретаря обкома партии, которого, как все знали, очень уважал Шолохов.

И вот они у секретаря, наш великий лукавец просит хозяина кабинета позвонить Шолохову и испросить у него позволения принять делегацию. Шолохов выслушал просьбу и решительно заявил: «Ребят-москвичей приму с удовольствием, но только… без их руководителя».

Так сорвалась операция. А вожделенная фотография рядом с живым классиком была почти в кармане.

Из этой истории во весь рост встает образ честолюбца, вознесенного на командную вышку русской литературы. А уж если говорить о природе его писаний, то нам предстанет не очернитель, не «подпиливатель» — перед нами певец того самого «малого народа», который вскоре придёт к власти над Россией. Одно только служит слабым утешением: как и все подобные «певцы», он начисто лишён голоса, то есть литературных способностей. И как тут не вспомнить русскую пословицу: «Бодливой корове Бог рог не дает».

Нам скажут: но ведь разговор-то наш о романе «Филимон и Антихрист». Где же тут герои этого романа?

В том то и дело, что я вывожу на свет божий героев романа «Филимон и Антихрист». Это их изваял во весь рост автор романа, их физиономии торчат из-за каждой страницы этого произведения. Но, кроме того, и в том главная особенность книги, автор создает целую галерею прекрасных русских людей, смелых, благородных — тех самых, трудами которых наше государство возносилось на вершину славы и могущества. Тут есть и подлинный герой нашего времени, такой человек, который может служить образцом для молодежи: ученый, совершивший великое открытие и сумевший отстоять его. Это — Николай Филимонов.

Свою статью «Леонид Леонов — русская гордость» Иван Владимирович закончил горестным обращением к тени великого писателя: «Прости нас, Леонид Максимович! И сердечное спасибо тебе за то, что всей жизнью своей, книгами своими показал ты миру: есть он, русский человек, и пребудет в веках!»

Вот эту эпохальную мысль: «есть он, русский человек!» — и утверждает всем своим творчеством Иван Владимирович Дроздов.

Люция Шичко-Дроздова,

член Союза писателей России

Суд идет

Впадает мир в истерику,

А раз такое дело,

Колумб, закрой Америку!

Она мне надоела.

Евгений Корнилов

Глава первая

Хозяйка Русского острова Драгана Станишич, американка по рождению и сербка по происхождению, заметила в пределах своих владений странного бородатого человека, проявлявшего, как ей показалось, подозрительный интерес ко всему происходящему на острове. Поселился он в самой маленькой и бедной гостинице, в номере на четырёх человек, и, как доложил Драгане комендант острова, питался скудно и денег буфетчику и ресторатору не платил, а обещал отблагодарить их по пришествии какого-то своего товарища. Бородатый каждый день появлялся на дорогах, где в определённые часы проходила хозяйка острова. И он будто бы порывался подойти к ней, но не решался и то замедлял шаг, то ретировался в сторону. Но однажды Драгана остановилась и заговорила с ним:

— Вы в наших краях человек новый — с чем пожаловали к нам?

— У вас, видно, строгие порядки — вы каждого человека знать должны?

— Остров у нас небольшой, мы тут всех знаем, а вы…

— Я иноземец, забрёл к вам случайно, — и вот смотрю: может, дело для меня найдётся.

— Дел у нас много. Зайдёмте ко мне. Я вас обедом угощу, а заодно и о делах поговорим.

Незнакомец поблагодарил и представился:

— Меня зовут Фёдор. Я Фёдор Светов. А ещё у меня прозвище: Карла. Это потому, что моя борода похожа на бороду Карла Маркса. И ещё потому, что я будто бы такой же умный, как тот сын раввина, который у нас в России жизнь порушил.

Драгана улыбнулась и назвала своё имя. До лаборатории они шли молча.

Обедали вчетвером: с Драганой были её муж Борис Простаков и их друг Павел Неустроев. Драгана, показывая гостю на стул рядом с Павлом, не торопилась представлять его, да в сущности она и не знала, как его представить. Борис и Павел из вежливости и из чувства такта вопросов гостю не задавали; хотя они были и удивлены его неожиданным появлением в секретной биологической лаборатории, но знали: если его привела Драгана, значит, он чем-то её заинтересовал. Что же до Простакова, он в каждом незнакомом мужчине, особенно молодом и пригожем, подозревал приятеля своей жены, а может, даже и прежнего друга. Бородатый был хорош собой, роста чуть выше среднего, яркие васильковые глаза смотрели на мир уверенно и будто бы даже с каким-то лукавым снисхождением. Драгана училась в Московском университете — там у неё было много друзей. «Наверное, из них», ревниво думал Борис и делал вид, что равнодушно относится к новому лицу.

Но вот Драгана сказала:

— Прошу любить и жаловать: Фёдор Светов. Всё остальное о себе, я надеюсь, он расскажет сам.

Простаков решил: да, конечно, это её московский приятель. И ещё он подумал, что бородатый будет проситься в их лабораторию. Эта мысль ему была неприятной. Не понравилась ему и фамилия незнакомца: Светов. Что значит — Светов? Деланная какая-то, на псевдоним похожа… Не любил он людей, прятавшихся за псевдонимы. Было что-то нехорошее и оскорбительное в этом явлении. Оскорбительно для отцов и дедов, для всей национальности, которую как бы предавали, от неё хотели бежать, её стыдились. Кстати тут скажем, что явление это указывает не только на социальный характер проблемы, но и задевает сторону научную, биологическую; оно как бы подтверждает наличие в людском сообществе наций порочных, вредных и даже опасных, — среди граждан этих-то национальностей особенно много охотников взять чужую фамилию, надеть маску и спрятать за ней своё первородное лицо. Истина имеет то замечательное свойство, что рано или поздно она является к людям в своём обнажённом и бесподмесном обличье.

Фёдор на реплику хозяйки дома ответил охотно и даже, кажется, с воодушевлением:

— Да, разумеется, я многое вам расскажу; и даже готов буду обсудить научные вопросы, которые, надеюсь, вас заинтересуют. Вам может показаться, что я на ваш остров с Луны упал или на резиновой лодке из России приплыл, а я, между тем, тут недалеко по соседству с вами на подводном корабле живу. У нас капитан болеет и просит полечить его вашими чудодейственными лучами. Мы знаем, есть у вас приборчик такой — Импульсатором Простакова зовётся, вот им-то и хотелось бы полечить капитана.

Простаков спросил:

— А где он находится, ваш капитан?

— Под водой. Мы живём на корабле, который плавает под водой, но умеет и ходить, как обыкновенный корабль или теплоход, то есть по воде, и даже умеет летать по воздуху. Это единственный на земле корабль, двигатели которого используют фотонную энергию, — а если сказать просто: силу света. И если его поднять в космос, — а он способен и на такое, — он там освободится от сопротивления воздуха и разовьёт скорость, равную скорости света.

Павел Неустроев улыбнулся и покачал головой; он физик и в такую фантастику, разумеется, не верил. Он знал о существовании фотонной энергии, — знал, что в некоторых физических лабораториях высокоразвитых стран, особенно в Японии, ведутся работы по фотону, но так же ему было известно, что практических результатов в этой области ещё никто не имеет. В Москве эту новую энергию пытался открыть профессор Авиационно-инженерной академии имени Жуковского Космодемьянский, и он будто бы ближе других учёных подошёл к этому открытию, но он давно умер, и работы его остались в его письменном столе. А ещё слышал Павел Неустроев о каком-то учёном из Владивостока: тот, будто бы, и открыл эту энергию, и даже начал строить какой-то корабль с таким двигателем, но эти слухи скорее походили на безответственную болтовню фантазёров.

Драгана заметила скептическую мину Павла, и это ей не понравилось; натура мечтательная и восторженная, она легко поддавалась магии чудес и хотела бы слушать дальше рассказы таинственного гостя, и потому кислая улыбка Павла ей показалась неуместной. Повернувшись к Неустроеву, она с явным недовольством и даже раздражением сказала:

— Вы вот не верите в эту… как её… фотонную энергию, а я о ней слышала ещё в университете от ребят с физического факультета. И, пожалуйста, не перебивайте Фёдора.

И повернулась к гостю:

— Рассказывайте дальше. Это очень интересно!

Обиженный Неустроев не сдавался. Затеял спор с Фёдором:

— Подводная лодка, что ли? Так и говорите: подводная лодка, а то развели канитель: летать умеет! Нет таких подводных лодок, чтобы летать умели. Пока нет. Это-то мы знаем.

Фёдор не заметил обидного тона собеседника, спокойно продолжал:

— Одну такую в Советском Союзе построили. У нас в России ещё во время войны с немцами нижегородские корабелы начали строить суда на подводных крыльях — но они на крыльях только плавали, а мы свою посудину научили подниматься в воздух. Корабль строили по личному заданию Сталина. Работы велись в большом секрете. Я надеюсь, что вы побываете у нас в гостях и мы покажем вам своего «Евпатия». «Евпатий Коловрат» — так зовут наш корабль.

Супруги Простаковы — биологи и заведовали на Острове биологической лабораторией, а их друг Павел Неустроев руководил физико-механической лабораторией. Не веря ни единому слову бородатого Мюнхгаузена, как думал о Фёдоре физик Неустроев, он продолжал свои дотошные расспросы и надеялся, что вот-вот посадит его в лужу и докажет Драгане его полную несостоятельность. Интересовался деталями.

— Вы сказали, живёте на корабле. Но, как я понимаю, на кораблях не живут, а служат. И матросы там имеют флотскую форму, а вы, извините…

Фёдор поднял руку:

— Я вам всё объясню, но только не сразу, и не здесь.

Давал понять, что всё тут не так просто, и есть тайна, которую не всякому и доверишь. Оглядел комнату и продолжал тихо, едва слышно:

— Наш крейсер особый. В сущности, если говорить строго, он больше напоминает научный центр, а то и городок — вроде Новосибирского или Обнинского. И, конечно же, на нём живут люди гражданские — ну, те, что когда-то, ещё при Сталине, начинали строить «Евпатия». Управляется же корабль автоматикой и одним дежурным оператором компьютерного центра. Ваш покорный слуга имеет честь быть начальником этого центра.

Павел тут уж откровенно рассмеялся и торжествующе взглянул на Драгану; в его взгляде так и светилась мысль: ну, что я вам говорил? Он начальник центра! Да он сумасшедший, и его надо сдать в полицию. Но Драгана и на этот раз хранила серьёзность и готова была слушать рассказы гостя о каком-то необыкновенном крейсере, зашедшем в их воды и затаившемся на дне у берегов её острова. Её супруг, Борис Простаков, тоже потерял доверие к Фёдору, но из уважения к супруге, которую обожал и считал не только красивейшей в мире женщиной, но и большой умницей, слушал внимательно и хранил серьёзное выражение лица. А Фёдор хотя и замешкался малость, но не смутился. Продолжал:

— А когда наш крейсер был уже готов и вооружён, адмиралы и генералы из Главного штаба нашей армии решили продать его китайцам. Мой отец возмутился и предложил своим помощникам и всем строителям уйти в бессрочное плавание. Так началась самостоятельная жизнь флагмана русского морского флота «Евпатия Коловрата».

Павел Неустроев взмахнул руками и в голос расхохотался. И, качая головой, сквозь слёзы проговорил:

— Уж и флагмана! Да у вас там в России недавно спущен на воду суперкрейсер «Пётр Великий», несущий на своих палубах армаду сверхзвуковых истребителей и даже бомбардировщиков. Вот он флагман!

Фёдор Светов и этот откровенный и дерзкий пассаж выслушал спокойно, и так же спокойно и уверенно проговорил:

— Да, господин Неустроев, флагман. И такой, что по силе своей и всяческим возможностям стоит десятка таких крейсеров, как «Пётр Великий», и я уверен, что мой отец пригласит вас на наш корабль, и я буду иметь удовольствие показать вам и наш биохимический центр, где начальником мой брат Сергей, и особенно вам, госпожа Драгана, представлю своего старшего брата Дмитрия, а уж он покажет вам свою биологическую лабораторию. Есть у нас и такая. Её работы как бы продолжают ваши научные изыскания; у него и тема есть, которая, как я вычитал из Интернета, ещё со студенческих лет интересует и вас, а теперь она всё больше захватывает умы всего человечества — это проблема национальной психологии — есть ли она у людей, эта характерная для каждой национальности своя особенная психология? А если она есть, то, значит, и есть нации полезные и очень полезные, а есть нации вредные и очень вредные, а есть и такие, которые представляют опасность для всего человечества, — о таких национальностях говорил Карл Маркс. Если позволите, я вам по памяти процитирую его высказывание: «Какова светская основа еврейства? Материальные потребности, своекорыстие. Каков земной культ еврея? Торгашество. Кто их земной Бог? Деньги… Деньги — вот ревностное божество Израиля. Эмпирическая суть еврейства — торгашество». Если я ничего не перепутал и верно привёл цитату, то скажу вам и где я её вычитал. Она напечатана в работе Маркса «К вопросу о жидах». Ну, а если это так, если суть еврея в одной только наживе и в одних деньгах, то мой брат, биолог, справедливо делает вывод о наличии наций сплошь вредоносных, реакционных.

И Фёдор обратился к Драгане:

— Так я говорю или не так?

В этом месте их беседы дрогнула Драгана Станишич; хозяйка Русского острова заглянула в глаза бородатого парня, и они поразили её небесно-синей яркостью, в них была энергия, покорявшая своей силой и обаянием; лик его пламенел, как лик Святого Николая-Чудотворца, Фёдор даже и бороду носил такую, как этот любимый святой на Руси — круглую, гармонично завершающую молодое славянское лицо. Драгана испугалась: не влюбиться бы в него!.. Она недавно летала домой и побывала с отцом, губернатором штата, на нескольких званых вечерах и официальных раутах. Там видела молодых людей, которые ей понравились. И она испугалась. Впервые подумала о том, что её любовь к Борису Простакову может со временем ослабевать. Она боялась этого, страшилась мысли потерять мужа — такого славного, такого красивого, доброго и любящего её беззаветно. Вот и теперь. Забывшаяся было мысль вновь коснулась сознания, удивила, а главное — напугала. Она недавно во второй раз перечитала роман Толстого «Анна Каренина», вновь, как в первый раз, ей подумалось, что в жизни её произойдет что-то похожее. И теперь, как только ей встречался интересный молодой человек, тревожные эти догадки сами собой возникали, бередили сердце. Перевела взгляд на Бориса, и ей стало покойнее. Борис слушал Фёдора со всё нарастающим интересом. Кидал сочувственные взгляды на своего друга Павла — тот покачивал головой, сохранял на лице скептическую мину. Впрочем, был момент, когда Павел, как показалось Борису, взглянул на гостя с серьезным выражением лица. Наверное, как и Борис, Павел подумал: «Знает наизусть такую длинную цитату! И далёкую от профиля своих занятий. Значит, читает много. И память хорошая». Драгану же и совсем поразил Фёдор. Да как же она-то не знает такого высказывания Маркса? Да эти его слова можно поставить эпиграфом ко всему, чем в последние годы в своей лаборатории занимается Драгана. Про себя решила: заставлю его повторить цитату и запишу себе в блокнот. А гость, как ни в чём не бывало, продолжал плести узоры своих сказок.

— Вот уже двенадцать лет мы находимся в свободном плавании, раз пятнадцать обогнули земной шарик и хотели подольше пожить подо льдами Антарктиды, да капитан у нас заболел.

— Он ваш папа? — спросил Неустроев.

— Да, я его младший сын и заведую на корабле всей автоматикой.

— Да, да, — кивал головой Неустроев. — Это вы нам говорили: вы там главный человек.

— Ну, не главный человек, а если хотите, главный механик. Если вам угодно, начальник компьютерного центра. А у нас на компьютере сидит и вся энергетика, и плавсредства, и быт корабля. А на корабле живёт много людей. У нас, как и повсюду, больше женщин, чем мужчин, и рожают они почему-то больше девочек. Но это ничего, мы девочек любим. Они такие милые и забавные. У меня тоже больше девочек, чем мальчиков: всего одиннадцать детей: семь девочек и четыре мальчика. Странно это, но — факт. Так распоряжается природа.

Павел Неустроев всплеснул руками. И поднялся. Ходил по комнате, качал головой. Он, казалось, хотел своим друзьям сказать: «Ну, вот! Сами слышали. Одиннадцать детей!.. Да он же дурачит вас!..»

Борис Простаков, — он был самый серьёзный собеседник, — осторожно и совсем тихо спросил:

— Сколько вам лет?

— Мне?

— Да, вам.

— Скоро сорок будет… через шесть лет.

— А эти… одиннадцать ребят?.. Они что же — приёмные, наверное?

— Почему приёмные? — воскликнул Фёдор. — Как есть мои собственные, роднёхонькие. И кстати замечу: все удивительно похожи на меня.

— А-а… Извините, — заговорила Драгана, — сколько ей лет, вашей жене?

— У меня две жены. С первой не развёлся, а со второй сошёлся. Живём одной семьёй.

И, минуту помолчав:

— У нас разводы запрещены. Аборты — тоже. Есть такие семьи, в которых и по двадцать деток. И — ничего. Дружно живут. Даже весело. Мы, конечно, христиане и многожёнства у нас нет, но так уж получается. Женщин не бросают. Отец строго следит за этим. И представьте: нет ни вдов, ни сирот. Случается, конечно, и взыграет ревность. Люди живые, но проходит время и всё возвращается к норме. Наш капитан порядок такой завёл: если ребёнок родился, то мать его автоматически становится женой отца ребёнка.

Борис и Павел слушали серьёзно, а Драгана сказала:

— Мы, конечно, верим вам, но как-то это всё странно. На сказку похоже. Однако вы так рассказываете, что хочется вам верить. У вас способности… литературные. Вам бы романы писать.

Но невозмутимый Фёдор оглядел себя и виновато проговорил:

— Что же до моей одежды… Прошу извинения, что я в такой форме, а точнее, в бесформенности. С одеждой у нас проблемы: не поспеваем за модой. Мы в некотором роде бедные, у нас во всём большие недостатки. Однако на Бога не ропщем, живём весело. Но сейчас нам надо решить самое главное: вылечить капитана. Он у нас впал в депрессию: лежит и ничего не делает. По Интернету про ваш Импульсатор прознали; будто бы приборчик ваш бодрость духа прибавляет и человека к радостной жизни возвращает. Вот мой отец и послал меня к вам.

— Да уж, — согласился физик, — мой друг Борис и наша милая Драгана именно такой приборчик и соорудили. Но вот что важно: лечит этот приборчик только хороших и полезных людей, а ваш кораблик… который на целый научный городок похож, он, извините, с какой такой целью к берегу нашего острова тихой сапой подвалился? Как это я с нашей могучей островной электроникой не засёк его до сих пор? А если вы, всё-таки, и подошли к нам, то с какой такой целью? Уж не замыслили чего худого против нас?

— Павел! — повернулась к нему Драгана. — «Евпатий Коловрат» — корабль русский, а русские люди нам зла не пожелают.

Неустроев махнул рукой и отвернулся. Он не желал больше слушать сказки про «Евпатия Коловрата». Не верил он ни одному слову бородатого Карлы.

— Ну, хорошо, — сказал Простаков, — давайте его, вашего капитана. Где он?..

Фёдор поднялся и окрепшим голосом заговорил:

— Я вижу, вы не верите в мои рассказы, и хотел бы рассеять ваши сомнения. У вас есть помещение с балконом и с видом на море? Я бы хотел показать вам, как наш капитан вылетит со дна морского и опустится на крышу вашего дома. У вас на крыше, как я заметил, есть ровная площадка, вроде домашнего пляжа.

— Да, есть у нас такая. Но как это вертолёт и вылетит со дна морского? — удивилась Драгана. — Я хотя и люблю чудеса, но в такие-то… трудно поверить.

— Да, вылетит!

И вынул из кармана телефон, хотел звонить отцу, но тут зазвонил телефон Павла Неустроева и присутствующие явно услышали голос дежурного по острову:

— Над Кубой появились три военных вертолёта, один с большим колесом-антенной — стратегический разведчик.

— Этот — заговорил Неустроев, — способен увидеть на земле монету. Америкашки что-то задумали.

И метнулся из гостиной, побежал на Башню боевого слежения, которая была на острове и круглосуточно вела наблюдения за пространством в радиусе пяти тысяч километров. До Кубы от Русского острова было около семисот километров.

Фёдор тоже поднялся и обратился к хозяевам:

— Я вижу, у вас тут компьютер, — и, кажется, неплохой: последняя модель немецкого «Сименса». Нельзя ли и мне вмешаться в дело?

Драгана и Борис переглянулись.

— А это будет видно, что вы находитесь у нас на острове?

— Нет, это будет видно, что я нахожусь на острове Кергелен вблизи Антарктиды. И пилоты знают меня, как Васю с Кергелена.

— Но если так…

Фёдор решительно подошёл к компьютеру, проверил его подключения к сети и телефону, открыл крышку. К нему подсели Борис и Драгана. И скоро увидели на экране все три вертолёта. Экран был разделён на две части: на одной — вертолёты и расстилавшаяся под ними панорама, на другой — кабины и лица пилотов.

Фёдор дружелюбно их окликнул:

— Ребята, привет! Я Вася с Кергелена. Чего вы забыли на Кубе? Может, вас позвал Фидель Кастро? Но он лежит в госпитале, и ему недавно сделали операцию. А?.. Что вы на это скажете?

Заговорил пилот с того вертолёта, что с колесом-антенной:

— Какого чёрта ты лезешь в наши дела? Ты со своим компьютером шаришь по банкам, выгребаешь чужие кошельки, туда и убирайся.

— Билл Мокрогубый! — сказал ему Федя. — Причеши свои пейсы и научись выговаривать букву «р». Говорят, ты брат нашего Гайдара. Должен бы знать, что со мной шутить опасно, а дерзить мне и подавно. Ещё одно слово — и я сделаю тебя косоротым, и ты будешь пострашнее Квазимоды.

— Пошёл ты, русская свинья!..

Фёдор нажал какую-то кнопочку, подвёл мышкой стрелочку к маленькому окошечку в левом верхнем углу экрана и щёлкнул. Пилот свесил на грудь голову и выпустил из рук руль. Вертолёт сначала задрал кверху нос, затем повалился на бок и в медленном вращении стал падать. Но падал недолго, всего пять секунд. Пилот оклемался, встряхнул головой и злобно промычал:

— Чёрт бы тебя разодрал на части!

Фёдор добродушно пропел:

— А-а-а… Ты ещё и ругаться!

И снова щёлкнул. Лицо пилота исказилось, левую щёку свело набок, а зубы обнажились, как у рычащего пса. Эту новую физиономию пилот обрёл надолго — может быть, на всю жизнь.

А Фёдор мирно, и будто бы даже ласково проговорил:

— Ну, вот… Надеюсь, ты теперь усвоил правила хорошего тона в беседах с незнакомым человеком. А если ты и ещё раз скажешь гадость, я вытряхну из тебя мозги и ты навсегда останешься идиотом. Понял меня теперь?.. Ну, так говори: чего там шаришь в небе над Кубой?

— Парни из Пентагона послали. Будь они…

И пилот пробурчал что-то в адрес парней из Пентагона.

— Ну, хорошо — поворачивайте восвояси, а я свяжусь с Белым домом, поговорю с вашим малохольным президентом.

Пилот помедлил несколько секунд и дал команду своим ведомым:

— Возвращаемся на базу. С этой русской скотиной…

— Ах, ты продолжаешь ругаться!..

Фёдор нажал другую кнопку, и пилот дёрнулся, заорал, но тут же присмирел. Достал из кармана зеркальце, взглянул на себя.

— О-о… Тысяча чертей!..

Пилот жалобно застонал:

— Вася с Кергелена, пощади. Верни мне людской образ. Верни! Прошу Христа ради.

Фёдор сжалился и вернул ему прежний лик.

Обратился к другим пилотам:

— Ребята! Шмаляйте домой. И скажите там, у себя на базе: Куба — друг России и Вася с Кергелена в обиду её не даст.

Вертолёты взяли курс на Кит-Бренч — крохотный островок во Флоридском проливе, где была военно-морская база и при ней аэродром.

В комнату влетел Неустроев. Губы дрожат от волнения, глаза готовы вылезти из орбит.

— Вы слышали, что вытворяет этот Вася?..

Драгана торжествующе улыбалась. Кивнув на Фёдора, проговорила:

— А он вот… Вася с Кергелена! Это он и есть, Фёдор Светов с корабля «Евпатий Коловрат».

Фёдор поднялся из-за компьютера и, словно бы извиняясь, проговорил:

— Прошу прощения. Я тут малость порезвился.

Вынул из компьютера свою кассету и обратился к хозяевам:

— А теперь пройдёмте на балкон. Я бы хотел, чтобы вы видели, как со дна морского поднимется столб воды, но никакого вертолёта вы не увидите. Во-первых, у него на спине нет махалок, а во-вторых, он — невидимка и не производит никакого шума. Он мягко опустится к нам на крышу.

Драгана переглянулась с Борисом: в глазах у того засветился азартный детский огонёк — он теперь верил, что сейчас на их глазах совершится и это чудо. Пожимал плечами и ничего не говорил Павел Неустроев. После всего, что случилось, он уже и не знал, что думать.

О Драгане и говорить нечего; её душа пела, она была в восторге от своего нового знакомого. А как он хорош! Как прост и остроумен! Вот только его «куча деток?»… — тут он явно переборщил. Она же биолог и сама мать, знает: такого не бывает. Такого не может быть. И ей хотелось тут же задать ему все свои вопросы, выяснить, устранить возникшую нелепость, но… решила не торопиться.

Сказала:

— Крыша нашего дома приспособлена для посадок вертолётов, но только небольших. Пойдёмте.

И вот они стоят на балконе. Фёдор позвонил на крейсер:

— Я на берегу. Господин Простаков приглашает тебя на Остров. Мы стоим на балконе их дома и ждём, когда вы подниметесь.

Потом была пауза, после которой Фёдор протянул мобильник Борису. И тот услышал вполне здоровый и крепкий голос:

— Борис Петрович? С вами говорит академик Светов, генеральный конструктор и капитан крейсера «Евпатий Коловрат». Мой сын Фёдор передал мне ваше приглашение прибыть на Русский остров. Но я хотел бы видеть вас у себя на корабле. Я бы вам поведал историю нашего крейсера и показал его.

— Да, мы читали в американских газетах… Демократы пытались продать крейсер, но вы увели его в свободное плавание. Кое-что нам рассказал и ваш сын Фёдор. Если вы нуждаетесь в моей помощи, я готов немедленно приступить к лечению.

— А вы не могли бы посетить наш корабль. Он стоит здесь в нескольких милях от вашего берега? Могу прислать за вами летательный аппарат.

Простаков задумался; ему бы очень хотелось побывать на мятежном корабле, но…

Он посмотрел на Драгану:

— Это академик Светов. Он приглашает меня на свой корабль.

— Ни в коем случае! — вскинулась Драгана. — Хватит нам уже и тех приключений, которые с тобой постоянно случаются. Откуда ты знаешь, что говорит именно он, академик Светов?

— Ну, хорошо, хорошо. Ты только не волнуйся.

Академику сказал:

— Я живу в определённом режиме. Меня к вам не пускают.

— Я вас понимаю, — согласился Светов. — Тогда ждите меня на Острове. Через несколько минут я буду у вас.

Наступили минуты и даже секунды напряжённого ожидания. Молодые люди и сами были великими учёными, они и сами творили чудеса в науке: Драгана и Борис в биологии, а Павел Неустроев был автором совершенно фантастической лазерной иглы, способной на расстоянии двенадцати тысяч километров настигать цель и разворачивать её в обратном направлении — туда, откуда она летела. Они и сами были засекречены, и жили, и трудились втайне от людей. Но не могли они понять, как это самолёт или вертолёт взлетит со дна морского и очутится у них на крыше.

Их взоры застыли на точке в океане, которую указал Фёдор. И — о, чудо! Маленький, почти игрушечный аппарат, похожий не то на рыбу, не то на черепаху, почти невидимый на фоне марева, плывшего над океаном, не производя и малейшего всплеска и шума, взмыл над волнами. Над ним не было винта-вертушки, не слышно было шума двигателя, а он летел к ним, и через минуту превратился в невидимку; и было только слышно, как что-то тяжёлое приземлилось на крыше дома.

Молодые люди устремились на крышу и тут увидели знакомого им по портретам, старого, сутуловатого и будто бы сильно уставшего академика Светова. Он шёл им навстречу, почтительно поклонился, поцеловал руку Драганы и обнял Бориса и Павла. При этом сказал:

— Я вас знаю. И способности вашего Импульсатора, и лазерная игла Неустроева нам известны. У нас тоже есть свои средства. Мы вам всё покажем. Секретов от вас держать не станем.

И потом добавил:

— Хорошая растёт смена у моего поколения. Очень хорошая. С такими-то орлами не пропадёт Россия!

Молодые люди повели академика в дом.

Простаков не спрашивал больного о самочувствии, не предложил пройти курс обследования; он по глазам, по лицу увидел следы большого напряжения всей нервной системы человека, длительную и мучительную работу ума и сердца гениального учёного; усадил его в кресло и произвёл сеанс облучения своим Импульсатором. Затем к пациенту подошла Драгана и пригласила в соседнюю комнату. Там она уложила его на диван и сказала:

— Теперь вы будете спать. И проспите долго. Такой режим диктуется нашим лечением.

В голове у капитана непривычно шумело, — так, будто ветерок производил лёгкое волнение. Что-то побаливало за ушами, и в глаза будто сыпанули песком. «А щелчок-то Импульсатора удовольствия не доставляет», — думал учёный и потёр пальцами виски. К нему подошёл Простаков, положил тёплую ладонь на лоб:

— Час-другой продержится неприятное ощущение, но затем всё пройдёт и голова ваша прояснится.

Потом у изголовья учёного появился пилот «Пчёлки», опустился на край дивана. Тихо спросил:

— Ну, как?

— Мы ещё повоюем.

Пилот благодарно взглянул на Простакова, и тот дал знак ему, — пригласил пройти на балкон. Следуя за ним, пилот назвал себя:

— Я Дмитрий Светов, старший сын капитана. По профессии биохимик. Знаком с вашими работами по национальным особенностям психики. Я так же занимаюсь этой темой — считаю вас и вашу супругу Драгану Станишич своими учителями. Вы — первыми добились успеха и создали целебный Импульсатор. В России эта тема считается запретной.

— Вы, конечно, дружите с Интернетом? Мы там имеем свои сайты и охотно делимся с учёным миром материалами своей лаборатории. Но вы ещё и пилот.

— У нас многие могут летать и управляют катерами. Капитан требует от членов экипажа большого универсализма. Каждый владеет компьютером, — можно сказать, мы «живём» в Интернете. Там я раскопал информацию и о ваших работах.

— Кое-что мы держим в секрете.

— Да, конечно. К примеру, ваш Импульсатор. И ещё одну очень важную тему: о целиком реакционных, и даже преступных национальностях. Мы с братом Сергеем — он биолог — тоже работаем над этой темой, но, к сожалению, недалеко ушли. Очень бы хотелось познакомиться с вашими работами. Как мне кажется, вы нашли ключ воздействия на гипоталамус.

— Именно так. Вы правы. Но там, в этом участке мозга, заключены ещё многие тайны. Драгана считает, что, подобравшись к ним, учёные приведут в действие новые возможности человека, в каждом раскроют задатки таланта. И тогда ход прогресса ускорится.

Уже на балконе Дмитрий сказал:

— Это мы на своём корабле свободны от шпионов, а у вас, как я понимаю, у каждого за спиной стоит Иван Иванович.

— Иван Иванович?.. Вы знаете нашего Ивана Ивановича?

— Да, знаем. И Ной Исаакович нам так же хорошо знаком. На публике оба эти молодца разыгрывают противоречия, даже ссорятся, но в сущности они большие друзья и работают на одного хозяина. Недаром же в России назвали таких людей «агентами влияния», — они-то и одолели русских в новой информационной войне, разрушили Русскую империю и теперь по миллиону в год уничтожают русский народ. К этому прибавим полтора миллиона беспризорных ребят и пять миллионов младенцев, уничтожаемых при абортах. Ну, а кто их кукловод, кто запустил их нам под рубашку, — это уж тема отдельная. На кого работают ваши Иван Иванович и Ной Исаакович, я эту информацию готов вам предоставить. Мы надеемся, что вы посетите наш корабль — там мы вас и познакомим со многими вещами, которые тщательно от вас скрываются. У нас на корабле налажена самая сильная система электронной разведки, есть сведения и о вашем Русском острове, о работах вашего научного центра. Капитан потому и принял решение плыть сюда к вам и просить Простакова о лечении Импульсатором.

Дмитрий говорил складно, убедительно. Роста он был чуть выше среднего, вида спортивного — природа в добрый час его сотворила. Вначале Драгана смотрела на него с почти детским любопытством, не подозревала в нём серьёзной личности, и тем более какого-то важного члена экипажа с приплывшего к ним таинственного корабля, но тут вдруг почувствовала в нём учёного, да ещё, может быть, и немалого. Впечатление усиливалось обаянием зрелого, сильного ума, проникающим в душу тембром голоса, в котором слышалась сердечная доверительность и певческая музыкальность. Таким же голосом обладал его младший брат Фёдор, но тот был мягче, веселее, этот всем видом показывал строгость и важность. Сказала ему:

— Ваш капитан будет спать целые сутки, мы сейчас пойдём в столовую, и я угощу вас чаем.

И вот они сидят в просторной комнате, обсуждают вопрос: поехать им на корабль или не поехать.

Дмитрий смотрит на островитян с удивлением; не может понять, как это молодые учёные упускают случай посетить корабль, не понимают шанса, который выпадает лишь немногим и очень надёжным людям.

Драгана говорит:

— Ваш батюшка не сделал нам такого приглашения. Он как узнает, что я американка, дочь губернатора, так и вовсе не захочет видеть меня на своём корабле.

Светов возразил:

— Капитан знает историю вашего острова, и знает, откуда к вам попали русские учёные; нам так же известно, что вы дочь губернатора одного из южных штатов и внучка богатейшего в Америке человека Драгана Станишича. Недавно у вас состоялись выборы, ваш папенька баллотировался в президенты и чуть было не победил соперника; мы надеемся, что он победит на следующих выборах. Мы даже кое-что предпримем в его поддержку. Как видите, мы давно знакомы, а вы нас боитесь и не хотите нам довериться.

Простаков признался:

— Меня дважды выкрадывали, — пуганая ворона куста боится, но и всё-таки… — Он вопросительно взглянул на Драгану. И, видя, что она спокойна, продолжал: — Я верю: вы наши друзья и готов с вами хоть на край света!

Драгана с ним согласилась:

— Я — тоже.

В полдень следующего дня после обеда Дмитрий пошёл на крышу к своему «ковру-самолёту», а капитан, Фёдор и с ним наши друзья-островитяне спустились вниз к причалу. Тут их ожидал катер, присланный с подводного корабля. Академик Светов пригласил гостей на катер.

Дал знак мотористу, и катер, не разбегаясь, как вертолёт, поднялся в воздух. Вначале будто бы завис на одном месте, но потом стал быстро набирать скорость, — настолько большую, что пассажиры почувствовали, как неведомая сила прижимает их к спинке кресла. За стеклом иллюминатора увидели дымку, в которую превратился воздух. Но потом скорость погасла и дымка растаяла; катер-самолёт сделал круг над волнами и мягко приводнился. Из воды поднялась площадка, она, точно язык, подхватила катер и втянула вовнутрь корабля. И вот уже наши друзья выходят из каюты и в узком, но светлом коридоре их ожидает группа мужчин, женщин и детей. Одеты они по-разному, пёстро, и нет ни на ком морской униформы. Островитян это удивляет, но, видя приветливые лица встречающих, восторг детских милых физиономий, гости кивают им, а детям пожимают протянутые ручонки. Совсем маленьких гладят по голове, а иных берут на руки. Драгане кажется: вот они, дети Фёдора Светова! Гостям не сразу удаётся справиться с волнением, понять, что же тут происходит, куда они попали.

Капитан ведёт гостей по коридору, и навстречу им из кают выходят всё новые люди, — они так же одеты в гражданское платье, и, кроме мужчин, которых тут меньшинство, встречаются женщины и дети, и что уж совсем интересно и не очень понятно: тут много крохотных малышей, будто они высыпали из детского сада. Всё тут мирное, гражданское, и гости совершенно забывают, что находятся они на боевом корабле, да ещё и под водой.

Но вот толпа встречающих рассеялась, гости входят в просторную каюту, на одной стороне которой отсвечивают зелёной поверхностью волн четыре иллюминатора, и тут с ними остаётся один лишь хозяин — капитан, академик Светов, создатель этого чудо-корабля, который скорее похож на небольшой городок или посёлок, чем на корабль. Академик после лечения Импульсатором сильно изменился, и, как все заметили, в лучшую сторону: посвежел, повеселел, и глаза его блестели той же энергией, как и прежде, когда он, тридцать лет назад, приступал к созданию подводного корабля, невиданного доселе во всём мире по мощи и техническому оснащению.

Простаков невольно задержал взгляд на гребне волны, катившейся за окном иллюминатора, и выразил удивление:

— А мне казалось, мы находимся под водой?

Капитан взглянул на окно иллюминатора, улыбнулся:

— Тут важный замысел конструктора: на какой бы глубине ни находился корабль, но за стеклом иллюминаторов, если того пожелают члены экипажа, будет поверхность моря. И мы видим, что нас окружает, какие суда проплывают мимо нас, какие самолёты летают над нами, и если мы находимся недалеко от берега — видим постройки, города, селения. Ощущение близости земли и неба, и поверхности моря скрашивает жизнь морякам, напоминает обо всём, что ещё недавно было их домом, их земным миром. Если же вы хотите наблюдать подводную жизнь океана, нажмите вон тот рычажок, что находится справа от иллюминатора. И тогда вам откроется подводный мир. Он так же богат, как мир земной и как мир небесно-космический.

Академик вынул из ящика стола палочку-указку и раздвинул над своим креслом шёлковые створки, из-за которых открылся рисунок подводного крейсера с гордым названием: «Евпатий Коловрат». Бросился в глаза и всех изумил силуэт корабля: он был похож на гигантскую черепаху или сжатую по бокам и сильно вытянутую летающую тарелку.

Звучным и хорошо поставленным голосом капитан стал объяснять:

— Наверное, вам будет интересно знать, а что же это за зверь, на борту которого вы очутились. Но прежде сердечно благодарю вас, и персонально вас, Борис Петрович…

Он повернулся к Простакову и почтительно ему поклонился.

— …за лечение, которое заново поставило меня на ноги. Я чувствую себя, как в молодые годы. Я восхищён вашим Импульсатором и готов признать, что его создание является величайшим открытием, которое совершено вами на стыке двух наук: электроники и биологии. Но об этом, я надеюсь, мы с вами будем говорить особо. А теперь…

Он очертил палочкой контуры корабля.

— Я расскажу вам о нашем скромном вкладе в технический прогресс корабельного дела. Перед вами не крейсер, не боевой корабль в обычном понимании военно-морского обихода; мы строили Ноев ковчег, способный уберечь крохотную частицу человечества в случае, если нашу землю постигнет глобальная катастрофа. Такова была задача, которую перед нами поставил Иосиф Сталин в 1952 году — за год до своей смерти. Наш Евпатий не погибнет и в волнах всеобщего потопа, и в пекле вдруг возникшего потепления, и даже в эпицентре пожара, возможного при столкновении Земли с большим космическим телом. Евпатий может плавать под водой, на поверхности воды, а если нужно, поднимется в воздух и полетит в космические дали. И летать он способен много лет, пока не встретится с планетой, на которой люди снова будут жить, как на Земле. Такую силу ему даёт открытая нами новая энергия. Мы её назвали фотонной потому, что в основе её заложена энергия фотона, или, если говорить просто, света. Вас может удивить совпадение нашей фамилии с названием новой энергии. Подлинная фамилия у меня другая: Слепцов, но когда мы доложили Сталину об открытии нового источника энергии, он приказал засекретить всех учёных нашей лаборатории, а мне дал фамилию Светов. Вы сейчас слушаете меня, и вам, наверное, кажется, что после облучения Импульсатором я немного качнулся умом и развешиваю перед вами химеры, но сейчас мы прервёмся на обед, а затем вы продолжите знакомство с кораблём, и убедитесь, что я вам говорю правду. После обеда мы позволим вам немного отдохнуть, а вечером покажем небольшой спектакль.

После обеда гости отдыхали в предоставленных им трёх каютах, а ближе к вечеру их пригласили в рабочий кабинет капитана. В кабинете ничто не напоминало флотскую боевую обстановку. И не было тут намёка на учёное положение хозяина. Два дивана, дюжина стульев и стол были намертво принайтованы к полу и не зависели ни от волнения моря, ни от скорости, ни от крутых поворотов. Трое гостей, капитан и его сыновья расположились у стены, где был письменный стол хозяина и, как зрители, приготовились смотреть обещанный сюжет.

Экран помещался сверху на противоположной стене, а нижняя часть стены была прозрачной, и волны словно вываливались из-под неё и катились к берегу, который был совсем рядом, в двухстах или трёхстах метрах от корабля. Гости никак не ощущали, и не знали, на какой глубине они находились.

Владимир Иванович Светов с любопытством и едва заметной лукавой усмешкой посматривал то на Драгану, то на её спутников, и в душе ликовал, понимая, что многое им тут совершенно непонятно. Они вглядывались в очертания золотисто-пляжного берега, хорошо видели загорающих и купающихся людей, и силуэты домов, громоздящихся на трёх невысоких холмах, скрывающихся за чертой горизонта. Но вот почему это из-под стены кабинета выкатываются волны и бегут к берегу, понять не могли.

Драгана робко проговорила:

— Такое впечатление, что мы на обыкновенном теплоходе, но почему же не видно никаких корабельных частей и палуб, и почему волны не ударяют о корпус корабля, а скользят мимо и устремляются на берег?

Недоумение её пытался разъяснить капитан, но его пояснения хотя и отличались чёткостью знающего человека, однако же ещё больше породили изумления и загадок.

Владимир Иванович говорил:

— Да, да — это так и есть, волны бегут без препятствий, но нам только кажется, что мы на обыкновенном теплоходе и стоим без движения на каком-то приколе; на самом-то деле мы находимся на глубине километра и идём с большой скоростью от вашего острова в сторону Мексиканского залива — в тот квадрат, где зарождается теплое течение Гольфстрим. А город, который мы с вами видим, расположен на западе американских штатов, и всё, что вы сейчас увидите, совершилось давно и в своё время наделало много шума в Америке. Теперь же смотрите… Народа на пляже уже нет, небо синеет, вечер сгущается. А цифра «10»?.. Она горит над городом, и с каждой минутой горит всё ярче. И висит она над холмом, что расположен ближе к морю. На склонах холма в окружении невысоких молодых пальм белеют красивые домики и коттеджи. Этот посёлок построен давно, и дома подарены офицерам подводной лодки, которая кружила вокруг нашего «Курска» в день его гибели. Сейчас же та американская лодка здесь, на стапелях корабельной верфи. На ней заканчивается капитальный ремонт, и через несколько часов, вооружённая комплектом новейших ракет, она должна будет спуститься на воду и отправиться в новый разбойный поход. Но, к счастью, ни в какой поход она уже никогда не отправится, её ждёт иная участь, а какая — вот смотрите.

Настал момент, когда цифра «10» запылала так, словно её обсыпали порохом.

— Почему десять? — спросила Драгана.

— Десять — это день возмездия. Подобные действа становятся регулярными. А огненная цифра осветит место, где живут люди, совершающие преступления в других странах или производящие орудия разрушения. Пусть знает Америка, присвоившая себе право устанавливать угодный ей порядок в мире, что за каждое преступление она будет платить. Наш «Евпатий» призван судить и наказывать, он будет мстить за каждую загубленную душу, за каждый разрушенный дом. А теперь смотрите. Вон над морем появился предмет, похожий на летящую шаровую молнию. Он опускается в море напротив верфи и посёлка офицеров-подводников. Это заряд нашей фотонной энергии, который сейчас произведёт боевую работу.

Зрители таинственного представления смотрят на часы. Считают секунды. Минута им кажется вечностью. Но проходит одна минута, и вторая, и — третья. Со дна морского поднимается столб воды. Он растёт в ширину и в высоту и устремляется на город. Теперь уже не столб, а целая гора валится на берег. Скорость её нарастает. А вон — видите? Волна подняла что-то чёрное, длинное… И только теперь потрясённые зрители увидели, что гора воды точно языком слизнула и офицерский посёлок, и пальмы, и всё, что было на берегу. А когда вода, завершив свою работу, отхлынула в океан, на месте посёлка осталось лишь чёрное тело, похожее на кита. Это была подводная лодка, которую в свой предсмертный час увидели моряки «Курска», и услышали зловещий треск, раздавшийся у них в боевом отсеке: то «американец» выпустил ракету в бок русского атомного крейсера.

Представление закончилось. Над крышами уцелевших домов портового города потухла магическая цифра «10». Но пламя от неё осталось, и, казалось, теперь горело ещё ярче. В отсветах этого небесного огня чётко отражалась картина только что свершившегося гнева Господня; склон холма, на котором минуту назад бушевал грозный океан, теперь мирно желтел золотистым пляжным песочком: на нём безжизненно лежало одно только чёрное тело подводной лодки. Капитану Светову и его гостям хорошо были видны зияющие трещины на теле корабля и груда осколков вокруг него.

Картина эта явилась взору и американцев, для которых телевизионщики наладили передачу с места события. Можно представить, какая там паника началась! Как раз этим летом и в начале осени западное и восточное побережья штатов трясли жестокие цунами и ураганы, а в южных городах температура поднималась до шестидесяти и люди не знали, где им спасаться от удушающей жары. В газетах писали о приближении конца света, а в храмах читались проповеди о каре, которую на штаты насылали боги.

Драгана, как и её товарищи, была потрясена увиденным. Молодая женщина думала: «Я хотела бы вот так же отомстить Америке за недавнюю бомбардировку городов моей любимой Югославии». И в уме она уже рисовала практические планы такой мести. Женщина была уверена, что в этом ей помогут её новые друзья с крейсера «Евпатий Коловрат».

И как раз в этот момент на экранах телевизоров, перед которыми сидели онемевшие от страха американцы, появился незнакомый им человек и громко на английском языке прочитал строки русского поэта Евгения Корнилова:

Впадает мир в истерику,

А раз такое дело,

Колумб, закрой Америку!

Она мне надоела.

Никто ни о чём не спрашивал капитана, не задавала вопросов даже трудно сдерживавшая восторг и любопытство Драгана, но капитан, выждав небольшую паузу и не желая больше томить в недоумении гостей, заговорил сам:

— Вместе с большим коллективом конструкторов мы создавали свой корабль десять лет, а затем двенадцать строили, и вот уже пятнадцать лет его обживаем. Боюсь показаться скучным, но вынужден назвать несколько цифр. Длина «Евпатия» — семьсот метров, ширина триста, а высотой он встал бы вровень со средним пятиэтажным домом. Этажей у него три: верхний конструкторы отдали людям, средний назначен для научного городка и систем, управляющих кораблем, а внизу располагаются машины и механизмы, обеспечивающие ход корабля, его живучесть и боевую мощь. Тут же хранится его энергетический запас, размещены склады, кухни, столовые, школы и детские учреждения. Пока мы не знаем силы, способной одолеть «Евпатия», а что до системы слежения и сбора информации — он во много раз превосходит электронные возможности Пентагона, ЦРУ и самых крупных банков мира. Электроника вашего Русского острова тоже имеет много достоинств, но мы не однажды потрошили и ваши тайны, и прослушивали разговоры внедрённых к вам агентов; можем представить вам записи их бесед.

Лекция продолжалась минут двадцать, а затем к академику подошёл его старший сын Дмитрий и что-то шепнул ему на ухо. Капитан прервал рассказ и поднялся из-за стола:

— Мы теперь пойдём ужинать в столовую биохимической лаборатории, — ею заведует мой старший сын Дмитрий. Вот он нас приглашает.

Столовая была небольшой, человек на двадцать. Здесь, в яйцевидной каюте, как потом узнали гости с острова, принимали особо важных людей, прибывавших на корабль по личному приглашению академика Светова. Люди посторонние хотя и не часто, но тоже появлялись на корабле. Командир «Евпатия» да и его главные помощники гостей не боялись. В компьютерном информационном банке корабля содержались сведения об учёных, совершавших крупные открытия, создававших чудо-машины, и вообще изумлявших мир чем-нибудь необыкновенным, сулившим человечеству большие перемены. Судьбы таких учёных складывались по-разному; чаще всего, к ним прилипали авантюристы, и тогда закипали интриги, грозившие погубить и учёного, и его открытие. «Евпатий» нередко подавал таким учёным руку помощи. К ним прилетали на невидимом и беззвучном «Ковре-самолёте», или как его тут ещё называли «Пчёлке», и с согласия учёного на какое-то время увозили к себе на борт «Евпатия». Некоторые из них оставались тут навсегда. Другим давали задание и определяли их в лабораторию какой-нибудь прибрежной страны, чаще всего на американском континенте. Таких учёных у «Евпатия» набралось много. Через них и при их помощи научные лаборатории мятежного корабля приобретали нужные приборы, реактивы, решали многие научные проблемы. Наконец, пассажирам корабля нужно было есть, пить; тут было много детей — их учили, растили; на всё требовались деньги. И деньги нужны были очень большие. И хотя денежная проблема была на корабле самой трудной, но и она решалась.

Капитан Светов сказал островитянам:

— Мы давно наблюдаем за вашей жизнью. У вас на острове жили и люди, которых мы внедряли к вам, — их информация позволила нам признать, что между вами и нами много общего; вы тоже остров в человеческом море, имеющий целью спасти Славянский мир, а если понадобится, то протянуть руку помощи и другим народам. Мы полюбили вас и хотели бы, чтобы и вы нам доверились. И тогда мы устроим свадебное путешествие — пригласим вас в полёт над городами Америки.

Что это за полёт намеревался совершить «Евпатий», они не знали, и им, конечно, очень бы хотелось узнать, но от поспешных вопросов они воздержались. Одно им только было уже теперь ясно: капитан доверял им.

Сидели у большого, похожего на автомобильное колесо иллюминатора, за выпуклым стеклом которого весело играло солнечными лучами бирюзовое море, вдали виднелись берег и небольшой городок.

Две девушки — совсем юные, им было лет по шестнадцать-восемнадцать — приносили еду, относили пустые тарелки. Академик, кивая на них, говорил:

— Они учились во втором классе, когда с родителями пришли на корабль и отправились с нами в бесконечное плавание. Тут на корабле окончили школу, вышли замуж и будут учиться в институте. Замуж у нас выходят рано, и в первые же годы замужества рожают детей. Рождение детей поощряется. Каждый год мы часть малышей отправляем в Россию к бабушкам, дедушкам. Те же, кто желает, остаются на корабле и продолжают учёбу. У нас два института: Химико-биологический и Физико-механический. Вступительных экзаменов нет, учатся все, кто пожелает.

Академик посмотрел на Драгану и, видя её удивление, пояснил:

— Да, у нас есть клиническая больница, родильный дом, детские сады, школы и два института. Мы завели особый порядок жизнеустройства: у нас нет одиноких женщин: если рожает девушка, то она автоматически становится женой отца своего ребёнка. И сама по себе укоренилась такая атмосфера, при которой лад и порядок в семье стали законом чести для каждого мужчины. Всякий знает: если понравилась девушка, и она тебе доверилась, будь рыцарем: оставайся для неё мужем и защитником до конца жизни. Кстати, я вам замечу…

Академик взглянул на Драгану:

— Ни одна женщина не взбунтовалась и не запросилась домой на материк. Разумеется, ревность, как биологическое чувство, как мне думается, волнует и огорчает женские сердца, но инстинкт продолжения жизни оказывается сильнее, и у нас конфликтов на почве ревности почти не случается. Женщины рожают охотно: некоторые имеют по двенадцати детей. И чем больше женщина рожает деток, тем большим уважением она пользуется. Разводы у нас не поощряются. Попросту говоря, их нет. Мы сами наладили процесс обучения ребятишек. Я веду уроки по истории, физике и математике; по русскому языку и литературе тоже. Главный смысл нашей педагогики — воспитывать патриотов, борцов. Если детей становится слишком много, мы их отправляем на материк. В прошлом году отправили шестьдесят детей. Стараемся при этом оставлять на корабле равное число девочек и мальчиков. Спиртное, наркотики и табак мы в своей жизни не знаем. Программы телевидения и книги тщательно отбираем. Если пожелаете узнать подробности нашей жизни, мы охотно предоставим вам такую возможность.

Драгана во всё время беседы украдкой бросала взгляды на Фёдора и ловила себя на мысли: ей бы очень хотелось увидеть его двух жён и их детей. Была уверена, что жены у него из всех женщин «Евпатия» самые привлекательные.

Академик продолжал:

— Сейчас, когда рождаемость в России катастрофически падает, я хотя на время, но завёл бы такой уклад жизни и в России. Женщина не должна оставаться бездетной, одинокой; она должна любить и быть любимой, и рожать столько, сколько позволяет её природа. Только в этом случае её жизнь будет полной и счастливой. И жить она будет долго: в два, три раза дольше, чем сейчас. Наши бабушки жили долго — очень многие по сто лет. И это при том уровне медицины и удобств быта.

Словно увлекательную сказку, слушали островитяне рассказ о волшебном корабле, который будто бы и не имел команды, но на котором кипела такая содержательная и разумная жизнь. Люди тут, несмотря на денежные затруднения, имели все необходимые удобства, жили большими семьями, как было принято в старину у русских людей.

Академик бодр, весел — и Простаков, и Драгана, и Павел Неустроев с радостью отмечали в нём перемену, происшедшую после лечения Импульсатором, о котором знали во многих странах. И все пролеченные им могли убедиться в его чудотворной силе. На Русском острове вот уже несколько лет принимала больных специальная клиника; слух о ней катился по всему миру; поток увеличивался с каждым годом.

Академик уж несколько раз благодарил Простакова за его лечение, а сейчас…

Капитан повернулся к Борису, положил ему на плечо руку:

— Да, да, я много слышал о вашем Импульсаторе, но по-настоящему в него поверил, испытав его на себе. Ко мне возвратились и жажда жизни, и энергия борьбы. Спасибо, мой друг! Одно такое открытие вынесло ваше имя в ряд великанов науки. Я счастлив, что принимаю вас и ваших друзей у себя на корабле.

Закончив трапезу, капитан предложил островитянам прогуляться по кораблю.

И, обратившись к Драгане, сказал:

— Вам предлагаю познакомиться с биологической наукой, вашим гидом будет мой сын Сергей. Он биолог, и к тому же поэт; покажет вам лабораторию, расскажет о своих работах. Я же приглашаю мужиков в электронный центр; покажу им, как и кем управляется «Евпатий Коловрат».

Как и все управляющие центры, пульты и посты, электронный центр «Евпатия» находился внизу, на первом этаже. Однако же стоит ступить за его порог, как вам уже чудится, что вы попали вовнутрь стеклянного шара, за которым со всех сторон от горизонта до горизонта открываются море и небо. Было ещё и такое впечатление, что вы не на корабле, и даже не в помещении, а находитесь на улице. Перед вами приборная доска со множеством рычажков и кнопок, и перед ней кресло оператора. С кресла поднялся и вышел навстречу гостям немолодой мужчина с густой шевелюрой русых волос и представился:

— Дежурный оператор Глеб Светличный.

Капитан Светов пожал ему руку и представил гостей с Русского острова, назвав их дорогими и давно желанными. Глеб, здороваясь, каждому говорил:

— Я знаю вас. Давно знаю. Наша электроника не только позволяет видеть, но и слышать нужного нам человека, и потому у меня о вас целый банк данных.

Оператор предложил всем кресла, стоявшие тут же, словно на поляне. И при этом заметил:

— Эффекты нашей электроники позволяют вам забыть, что вы находитесь глубоко под водой: вам кажется, что сидите на зелёной лужайке и любуетесь красотами океана. Подобные эффекты есть у нас и в других помещениях. Эта прекрасная иллюзия всё время поддерживает у всех состояние отдыха и свободы.

Капитан Светов что-то тихо сказал оператору, и тот занял место в своём кресле. А капитан попросил у гостей минутку внимания. И стал говорить им:

— Вы, конечно, не забыли ужасную трагедию, происшедшую с атомной подводной лодкой «Курск». У нас на счету каждый участник этой гнусной диверсии — и всем мы воздаём должное за их преступление. Сегодня вы видели заключительный акт нашей мести, но есть ещё несколько человек, которым наш суд вынес приговор не столь суровый; мы им оставили жизнь, но отняли радость. Это люди, которые знали о готовившейся атаке на «Курск», но не принимали в ней непосредственного участия, и даже не думали, чем завершится их диверсия.

Борис Простаков сказал:

— Очень бы хотелось знать, как вы это делаете? Мы в своей лаборатории тоже ищем методы и формы наказания преступников, но в наших руках пока только лишь Импульсатор, который лечит. Впрочем, если закачать в человека лошадиную дозу наших лучей, то можно его и примерно наказать. К сожалению, мы не можем доставать жертву на далёком расстоянии. У вас же, как я понимаю…

Он оглядел щит управления.

— Понятен ваш интерес, — кивал головой Сергей Светов. Вам нужна Длинная рука и нужен точный адрес цели. Эту проблему решила наша физическая лаборатория.

Сергей посмотрел на своего брата Фёдора:

— Эти секреты спрятаны у него, нашего физика.

Перевёл взгляд на Павла Неустроева:

— Наш физик Фёдор и ваш физик Павел теперь знакомы, надеюсь, они найдут общий язык.

И потом, с минуту помедлив:

— Мы как-то сразу вам поверили, и мне кажется, поделимся своими тайнами. Ваш-то остров Русский, а наш корабль — частица России: непотопляемая, неубиваемая, вечная. И она, как наша Белоруссия, не сдалась демократам.

Островитян домой отвозил на своей «Пчелке» Фёдор Светов. Провожая их, капитан сказал:

— На некоторое время хотел бы поселиться со своим «Евпатием» под боком у вашего Русского острова. Не возражаете?..

Драгана воскликнула:

— Мы будем рады. Мы счастливы!

Прилетев на остров, Павел Неустроев сказал Драгане:

— Моего коллегу Фёдора я забираю к себе, и мы с ним будем заниматься научными делами. А кроме того, он обещал научить меня летать на его самокате.

Он неожиданно дал «Пчёлке» и новое название: самокат.

— Я тоже хочу летать на самокате, — сказала Драгана.

И Фёдор, улыбнувшись, пообещал и её, и Бориса, если он пожелает, — всех обучить вождению катера и самолёта.

На том они и расстались.

Дома Драгана и Борис засели за компьютер. И открыли сайт академика Светова. Читали текст беседы великого учёного со своими ближайшими сотрудниками.

Академик говорил:

«Вы теперь хотите знать, какую роль сыграл Сталин в создании нашего корабля, и вообще: что же такое Сталин и есть ли его роль в происходящих ныне событиях в России? Могу вам сообщить свои соображения, рассказать, как я понимал Сталина в молодости и как понимаю его теперь.

Новейшие события в России нас научили смотреть на национальность человека. Кто же такой Сталин по рождению? Мы теперь знаем, и наши собственные биохимические исследования показывают, что национальность — главный критерий в оценке любого человека, особенно если человек занимается политикой или искусством, является деятелем культуры.

По моим нынешним понятиям и по многочисленным беседам с грузинами, Сталин — полукровка; грузин с примесью не то осетинской, не то еврейской крови. Недавно у нас в гостях был человек из Австралии, по рождению русский. Так он рассказал, что там некоторые историки утверждают: род Сталина какой-то ветвью уходит к испанским евреям. Серьёзных же биографических исследований никто не проводил; они, очевидно, есть на грузинском языке, но я этого языка не знаю. Мои суждения предположительны, они требуют серьёзного анализа. Я не однажды затевал беседы на этот счёт с грузинами. Они в один голос толковали мне вышеприведенное. И что меня нисколько не удивляло: мои собеседники без восторга отзывались о великом соотечественнике. И если бы поведением, выбором друзей и ближайших соратников Сталин не подтверждал моих умозаключений, я бы их не поверял бумаге. И если все-таки наперекор мнению многих нынешних патриотов, борцов за Россию, я обращаюсь к ним с таким суждением о Сталине, то это лишь с той целью, чтобы уберечь все будущие поколения русских людей от иноземных претендентов на русский трон. Я допускаю, что в нашем государстве важным чиновником может быть инородец, ставший родственным нам по духу, но, и все-таки, на Престоле своего отечества, хозяином в доме я хотел бы видеть своего родного человека. Библейская мудрость гласит: «Выбери царя из народа своего». В другом месте читаем: «Часы Бога идут лишь тогда, когда люди живут на своей земле». Тем же, кто с лёгкостью покидает свою землю и пытается укорениться в чужом огороде, так и хочется сказать: «Люди добрые, люди хорошие! Живите вы дома и правьте в своей семье, в родном государстве. История не дала нам и единого примера, когда бы чужой человек был образцовым правителем нашей страны. Да жили бы вы дома, Ленин — сын еврейки и калмыка, Троцкий-Бронштейн, Брежнев-Гонопольский, Горбачев-Гайдер, Андропов-Эренштейн, Ельцин-Элькин… И тогда бы жила и звенела радостными песнями моя деревенька Вишнёвка, затерявшаяся в лесостепи Тамбовского края, и было бы в ней теперь не триста, как прежде, а больше тысячи человек, а во всей России не сто десять миллионов русских, как сейчас, а все бы шестьсот-восемьсот миллионов, как предсказывал гений русской науки Дмитрий Менделеев. Так нет же! Забежала в очередной раз в Кремль нерусь жадная и честолюбивая, напустила на родную мою Вишнёвку польского еврея Тухачевского, а тот, усмиряя крестьянский бунт, дохнул на неё ядовитым фосгеном, многих потравил моих земляков, а оставшихся в живых развеял по белу свету. Потом явился из жарких степей Бессарабии чернобровый богатырь Брежнев и по-тихому — так, чтобы никто не видел и не слышал, — по тайному сговору с серым кардиналом Сусловым растворил все двери властных коридоров для хитрых и пронырливых иудеев и по совету картавой ведьмы Заславской свёл с русской земли малые деревни, обозвав их неперспективными. И нет теперь у меня малой родины, песенно-весёлой деревеньки Вишнёвки, а на месте её растет полынь-трава, а по полям гуляет трава мёртвая и колючая перекати-поле».

Я читаю эти откровения великого русского учёного, а на дворе стоит декабрь две тысячи шестого года, благодарные евреи отмечают столетие со дня рождения любезного им Брежнева. Многие качества они находят у владыки, правившего нами два десятилетия, одного только не поминают: за своё правление он в семь раз увеличил производство спиртного. В семь раз! До него производили три с половиной литра чистого спирта на человека в год, а с ним стали производить двадцать с лишним. Это тот самый порог, за которым начинается вымирание нации. Спасибо тебе, друг степей цыганских и молдаванских; за годы своего тихого правления ты со своим серым кардиналом умудрился-таки извести русских людей побольше, чем это сделал Гитлер. И ни пушек, ни танков тебе не потребовалось: всего лишь «веселящая» вода, которую пять тысяч лет назад нечаянно изобрёл безграмотный араб. И не думал при этом, какое страшное орудие смерти подарил он человечеству! И заметим кстати: не было при Брежневе указаний великого мастера масонской ложи Маргарет Тэтчер о необходимости к середине нашего столетия ужать количество русских, живущих в России, до пятнадцати миллионов человек. Никто не приказывал, а он «ужимал». И не за это ли получил три золотых звезды героя? Хотели вручить четвёртую, но смелый и честный Машеров, лидер Белоруссии, сказал: Жуков получил три звезды, а тут четвёртая. И… воздержались.

Но вернёмся к Сталину. Прочитал я о нём такие откровения героя своего романа академика Светова, и жутковато мне стало. Сжался я будто от внезапного дуновения ледяного ветра. Для меня-то, автора этой книги, Сталин — «величайший полководец всех времён и народов». Сталин привёл нас к победе над немецким фашизмом, Сталин — последовательный борец с сионизмом.

В своём завещании он сказал:

«Я никогда не был настоящим революционером, вся моя жизнь — непрекращающаяся борьба с сионизмом, цель которого установление нового мирового порядка при господстве еврейской буржуазии… Чтобы достичь этого, им необходимо развалить СССР, Россию, уничтожить веру, превратить русский державный народ в безродных космополитов…»

И снова я лезу в дебри Интернета и там нахожу новые откровения академика:

«Боролся с сионизмом?.. Да, боролся. Сионизм-фашизм в Германии он победил. Для этого позвал нас, русских, и мы его расколошматили.

Сталин хотел победить и сионизм внутренний, то есть у нас в России, но для этой цели он нас, русских, не позвал, и только в конце жизни назвал имя врага, то есть объявил войну космополитам, а затем врачам-отравителям — но, очевидно, испугавшись, тут же и свернул эту войну.

В попытках ударить по врагу он оказался полководцем без войск: мобилизацию-то не объявлял! И враг его одолел.

Больше того: все тридцать лет своего правления он хотя и видел врага, но по какому-то таинственному наваждению отдавал ему все ключевые посты в государстве и позволял вождям русской культуры вытравливать из наших сердец русский дух, превращать нас в Иванов, не помнящих родства. В результате таких массированных атак на всё русское наш народ «уснул», и по нему, по спящему, полвека спустя, человек с сатанинской метой на лбу нанес удар, которого русские не выдержали. Развалена Российская Империя, и наши потери превзошли потери 1941–1945 годов, и вот уже почти двадцать лет с начала перестройки составляют полтора миллиона человек в год, не считая потерь косвенных».

Да, Сталин боролся с Троцким и, в конце концов, рядом коварных маневров восточного типа переиграл хитрого иудея и прогнал его из России. Не дал ему превратить русский народ, как он хотел, в хворост и бросить нас в костёр мировой революции. Перестрелял Сталин в лубянских подвалах и ближайших соратников Троцкого. Но кого же поставил на их место: Ворошилова, Молотова, Кирова, Калинина, Будённого — все они русские, но женаты на еврейках. И потому не станем называть их русскими. Пусть они останутся в памяти народной как шабес-гои, то есть люди, пляшущие под дудочку евреев. Вместе с ними Сталин оставил возле себя Дзержинского, Кагановича, Мехлиса, Ягоду, Вышинского. Эти — евреи чистопородные; затем Берия — грузинский еврей; Орджоникидзе, Енукидзе — грузины; Микоян, Тевосян — эти армяне. Ну, а русские? Где они, эти русские?.. Один из них на короткое время появляется возле этой компании. Маленький, ершистый, у него и фамилия колючая — Ежов. Мало кто знает, что жёнушка у него тоже иудейка, но это уж пустяки, детали. Без этой детали в сталинский кружок не протиснешься. Многие тогда думали: Ежов наведёт порядок! И вправду: скоро он «тиснул» нескольких молодцов из еврейско-кавказской братии. И в газетах запестрели ободряющие слова: «Ежовы рукавицы». Но тут же тиснули и самого ежа, а на его место прислали — и не одного, а целую шайку — «непотопляемых», или, как их называли уже тогда в странах Европы, «вечных жидов».

Так где же русские?.. Не было возле Сталина ни одного русского человека. Ни единого! — вот парадокс, о котором патриоты не хотят думать до сих пор! Не назовём же мы русским Калинина, который за долгие годы сидения в Кремле не возразил ни словом вождю, ничем не проявлял себя как «всесоюзный староста». И это не я говорю, а сам Сталин. Имея в виду своих соратников, он признался: «…вокруг ни одного порядочного человека».

И не только там, в Кремле, не было порядочных, а в государстве кто правил? Как поётся в песне: «Я вам не скажу за всю Одессу…». А за Сталинград, где я жил в детстве и юности, могу сказать. Там были властители: Коган — начальник НКВД, Благой — директор Тракторного завода, Трейдуб — Металлургического, Гонор — орудийного завода «Баррикады». Вся главная власть над городом — иудеи. И разве не они взорвали главный храм города — беломраморный, златоглавый, возвышающийся над Волгой Собор Александра Невского.

Я эту печальную картину с болью в сердце изобразил в своем автобиографическом романе «Ледяная купель».

И не они ли, из которых не было «ни одного порядочного человека», так яростно и беспощадно крушили «сорок сороков» церквей и храмов русской столицы! Не пощадили и Триумфальную арку в честь победы над Наполеоном, чудо красоты и величия Сухареву Башню, диво и гордость всего света храм Христа Спасителя.

Известен эпизод, когда Каганович, хозяин Москвы того времени, в присутствии всей сталинской свиты докладывал вождю о планах переустройства Москвы, а точнее разрушения столицы, поставил на стол фигурку храма Христа Спасителя и сказал: мешает движению по центру столицы, и, не встретив возражения, быстренько убрал фигурку, а на её место выставил другую — Храм Василия Блаженного, вождь злобно зашипел: убери, собака! Не трогай!..

Как жалко, что не хватило у вождя сил, чтобы вот так же защитить и храм Христа Спасителя, и Триумфальную арку, и Сухареву Башню. И покорно промолчали «русские молодцы»: Калинин, Молотов, Ворошилов, Буденный. Сгинули с земли русской тысячи и тысячи великолепных храмов.

А ещё мне иногда кажется: будь Сталин русским по крови, не поднялась бы у него рука на русские святыни, и особенно на храм Христа Спасителя, который был не просто Святыней, не просто Гордостью русского народа — он был строительным и архитектурным чудом, которым гордилось Человечество.

Верим мы, что Сталин, учившийся в православной гимназии, понимал и любил наши святыни… Но — не мог одолеть сатанинскую силу тех, о которых потом скажет: «… вокруг ни одного порядочного человека».

Троцкого одолел, но люди-то его остались. И эти люди все годы его правления стояли у его плеча. И казалось нам, были его друзьями. Но, может быть, тут не уместна мудрость, идущая к нам из глубины веков: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Или другая мудрость: «Свита делает короля». Может быть, Сталин был настолько необыкновенным, что к нему нельзя применять законы, идущие к нам от дедов и прадедов?

Нас, русских, мало теперь осталось. В наши дни и вовсе пошёл ускоренными темпами геноцид русского народа. Вон я в Интернете прочитал: в нынешнем году в Петербурге в школу пришло первоклашек на тысячу деток меньше, чем в прошлом. В других городах демография и того хуже. А деревня русская пьёт, и мужиков здоровых там уж почти не осталось. И нет уверенности, что вымирание народа мы остановим. Власть у нас снова нерусская! Она имеет ту же этническую масть, что и при Сталине. Наш президент мог бы сказать: вокруг меня ни одного русского человека! Вот в чём беда. И не отсюда ли вытекает наша русская идея: у власти над нами должен стоять свой, родной человек! До десятого колена проверенный — русский!.. А с чужим-то правительством может и так случиться, что совсем скоро Москву-матушку именем Мао Цзедуна назовут. В Петербурге уже начинают строить китайский квартал. На берега Невы ещё и норвеги придут, и англичашки хитрые. И что за имена будут у наших главных городов — мы пока не знаем. Перефразируя Некрасова, скажем: хорошо, что в ту пору ужасную, жить не придётся ни мне, ни тебе.

Слышу возражения: Сталина бы и не надо трогать. Мы с ним победу над Германией одержали. Да, победу одержали. Была у нас Победа. И хорошо, что сдюжили, что отстояли матушку-Россию. Правда, иные патриоты говорят: а чем хуже была бы немецкая оккупация нынешней еврейской?..

Ох, уж и не знаю, что бы с нами стало, не одолей мы фашистскую Германию. И не только с нами, а с целым миром что бы произошло?.. Нынче-то!.. Страшна еврейская оккупация, страшнее и быть не может. Но ведь и Гитлер шёл на нас под тайным флагом сионизма. Он ещё свои замыслы переустройства мира замешал на тайнах восточных оккультных заклинаний. На изучение и внедрение восточной философии немцы потратили больше средств, чем было затрачено на производство атомной бомбы. Но в битве за овладение миром Гитлер проиграл, а сионизм уцелел, хотя и он пока миром не овладел. На свой национальный трон их не пустили Индия и Китай, Япония, Корея и Вьетнам. Есть и в славянском мире островок непокорённый: Белоруссия! Держится мир арабский. Не сдается отважная Куба, вырвалась из-под жида Венесуэла. А если бы русские в 1945-м сдали немцам свои рубежи? Не заговорил бы теперь весь мир на немецком языке?..

Велика рать еврейская, страшен жид, дорвавшийся до власти, а и немец не уступал ему в жестокости.

Победа была! И она имеет русское лицо. Автор этих строк прошёл почти всю войну. В девятнадцатилетнем возрасте командовал артиллерийской батареей. Пушкари мои дрались на Сталинградском направлении, бились под Курском, на груди у них сияют медали за город Будапешт. Победой мы гордимся, но и не забываем, какой ценой она нам досталась. Сталинская когорта, где «не было и одного порядочного человека», командовала нами и во время войны. Сталин имел два лица: был один Сталин — генеральный секретарь партии, но был и второй Сталин, этого второго я бы назвал коллективным Сталиным. И состоял он из членов Политбюро, членов Совета Государственной обороны. Этот-то второй Сталин «проглядел» начало войны, не подготовил западные рубежи к обороне. И вот результат: за первую неделю войны немцы захватили Белоруссию, все главные западные рубежи. В «мешках», «котлах», в окружении остались одиннадцать наших дивизий. Ни руководства, ни продовольствия, ни горючего и боеприпасов. Десятки тысяч бойцов и командиров попадают в плен. Другие бьются до последнего патрона и погибают. Есть и такие, кто группами и в одиночку пробираются к своим.

За всю эту страшную, небывалую мировую войну потерь мы понесли в два раза, или почти в два раза больше, чем наш противник. И полстраны в развалинах. А по всем законам войны потерь у нас должно бы быть в два раза меньше, чем у немцев. Мы ведь были стороной обороняющейся. А по боевому уставу пехоты обороняющаяся сторона несёт потерь в два раза меньше, чем сторона наступающая. Вот и посчитайте теперь, какая это была победа. То ли командиры наши были бестолковы, то ли Кремлёвский Комитет обороны был сплошь из «непорядочных»?..

А это уж как хотите, так и понимайте. Одно только ясно: навалились мы на врага всем миром и раздавили гадину. И солдатики наши, и офицеры младшие дрались геройски. К тому же и люд славянский в тылу вражеском партизанской дубиной немца колошматил, — особенно белорусы, наши братья любимые. Земля горела под ногами немца. А что до Верховного командования… Вот когда Суворов тридцатитысячным отрядом разгромил стапятидесятитысячную армию итальянцев… Вот это было командование!

Что же до самого Сталина — о нём я ещё поговорю с моим любезным читателем.

А сейчас вернусь ко времени нашему.

Вот только вчера в России случилась ужасная история: под Донецком разбился ТУ-154 — пассажирский лайнер Пулковской авиакомпании. Летел самолёт из Анапы в Петербург. Местные жители видели, как он падал. Валился с большой высоты точно лист кленовый: то наклонится в одну сторону, то в другую. И кружил беспорядочно. И, кружась, снижался. Видно, в плоский штопор вошёл. А в штопоре таком рули не действуют. Вот и валился, словно пьяный. И упал недалеко от озера. И загорелся. Погибло сто семьдесят человек: сто шестьдесят пассажиров и десять членов экипажа. Тридцать девять детей. Шестеро до двухлетнего возраста. Один иностранец.

Самолёт русский, но двигатели на него поставили американские. И в них много деталей поменяли. В разных странах покупали. Хозяева компании нерусские. И тут чужим коварным духом пахнет. Раньше-то подобные катастрофы редко-редко случались, а теперь то и дело слышишь: там самолёт разбился, там вынужденную посадку совершил.

В тот же день об этом страшном событии распиналась радиостанция «Эхо Москвы» — тоже насквозь чужеродная. Один Матвей Ганопольский там чего стоит! Он и вёл эту передачу. Как всегда, сам много болтал, но давал высказаться и радиослушателям. Народец ему звонил разный, всё больше из пришлых. Но вот позвонила женщина — и было слышно: русская. И вот что она сказала:

— Чему тут удивляться! Себя не любим — оттого нами вечно правят чужие. Пока не научимся любить себя, будут у нас валиться останкинские башни, гореть манежи, тонуть подводные лодки и падать самолёты. Себя надо любить и к управлению страной только своих допускать. А когда научимся себя любить, тогда научимся и других уважать. Других-то уважать надо, а не любить. Любовь одна у человека, на всех её не хватит. Возлюбил чужака, а на своего-то уж и не осталось любви. Так у нас, у русских, и получилось. Советская власть нас воспитала. А советская власть — это Ленин, а в нём ни капли русской крови, а за ним Сталин пришёл, ну, а потом уж всякая лабуда полезла — Хрущёвы, Брежневы, Андроповы, Горбачёвы. Все в духе сталинского времени: «…ни одного порядочного человека». Даже и Гайдар мокрогубый нами порулил, и Черномырдин алчный, чья фамилия от слов «чёрная мордка» идет, и он нами правил. Ни одного русского!.. У всех есть Родина, мы свою чужакам отдали.

Слушаю я радио «Эхо Москвы» и думаю: вот вы, начальник на том радио, Матвей Ганопольский, чуть что — в Израиль махнёте, а нам куда бежать? Как-то раз ему слушатель об этом по телефону сказал; взъярился Ганопольский, что-то о русском фашизме заверезжал и тут же микрофон выключил.

Удивительно, как мысли этого слушателя родственны с моими. Не идут Часы Бога в России для чужаков. Не идут! А думские говоруны — тоже сплошь из чужаков! Говорят: футбол! — вот русская идея! Идите на стадион — там она лежит под лавкой, ваша русская идея!

А что! Глупость, конечно, но — забавно. Недаром же у нас все смехачи на сцене Петросяны да Хазановы, а главный их писатель — Жванецкий. Он в наше время место Толстого в русской литературе заместил.

Откуда только и налетели! И ведь не над собой смеются, а над нами — русскими.

И поделом. Так нам и надо.

Обыкновенно у хороших писателей авторские мысли по поводу изображаемых событий вплетаются в текст ненавязчиво, а лучше и так, чтобы читатель и вовсе не замечал автора на страницах книги; пусть, де мол, персонажи, рождённые твоей фантазией, живут без присмотра и галдят без цензуры. Вывел на страницы рассказа учёного, да ещё не простого, а великого, и можно даже сказать, совершенно необыкновенного, — академика Светова, так пусть он и предстаёт читателю в натуральном виде, и пусть говорит то, что думает, без боязни. А если его оговаривать, он тогда и присмиреет, и думать будет, чего сказать, а чего и придержать за зубами, а если всё-таки и продолжит свои диалоги-монологи, то с оглядкой на цензуру, на милицию, где у нас теперь кавказцы служат, а министр милицейский тоже чечен какой-то Нургалиев. Тут уж у них русский человек не забалует. Ходи по своей родной земле и лишнего слова не скажи. И я бы молчал, — пусть себе герой моего романа говорит, как хочет, как свойственно его натуре — ведь он же не с неба упал на страницы книги, у него прототип есть, я его с действительного человека списываю.

Академик Светов свою правду говорит; не всегда она с мнением автора согласуется. Потому-то я в некоторых местах и вмешиваюсь в ткань повествования, пытаюсь оспорить взгляды своего героя — особенно по поводу личности Сталина. Довольно и того, что на могилу его ныне снова поволокли разный мусор. Не любят его противники социалистического образа жизни и ярые защитники капитализма. Но как раз в этом главном вопросе я остаюсь со Сталиным; он-то не отдавал банки нашим противникам, не продавал поля, леса и водные просторы заезжим торгашам и менялам; он понимал, что капитализм — строй жизни аморальный и для русских людей неподходящий. Можем согласиться с академиком Световым: Сталин был человек жестокий: много душ загубил, в том числе и невинных.

Недавно показали сюжет телевизионный о Светлане, дочери Сталина, — так она сказала: он всех наших родственников перестрелял. Однако патриотов это не смутило. Жестокость и бессердечие многие теперь принимают за силу. За окном-то война полыхает, да не какая-нибудь, а неведомая нам — информационная. Мы в этой войне мало чего смыслим. Народу нашему сильный и мудрый полководец нужен. Вот и вспомнили русские люди Сталина. А если говорить по совести, не о нём мы тоскуем, и уж, тем более, не о банде его соратников — сильная рука нам понадобилась. Сталин был жестоким и беспощадным. Наш противник имеет таких полководцев, и нам сейчас такой нужен. Так что же? Может, Саакашвили позовём. Тоже — швили… Или западенца украинского бешеного Ющенко покличем, а не то Туркмен-баши пригласим?..

Не довольно ли нам дурачков разыгрывать? Может, уж поймём, наконец: свой нам правитель нужен, родной, русский!.. И никакими родственными узами с евреями и прочими хазарами не повязан. Когда уж поймём, наконец!..

Во времена Сталина в газетах и по радио его называли Отцом народов. И даже Шолохов у гроба Сталина всплакнул: «Отец, прощай. Прощай, родной. И до последнего ты навсегда и всюду с нами, родной отец. Прощай». А наш заклятый враг Черчилль говорил: «Сталин принял Россию с сохой, а оставил оснащённой атомным оружием». И ещё он писал: «Для России большое счастье, что в час её страданий во главе её стоит этот великий твёрдый полководец». Коварный толстяк-англичанин сладострастно убеждал нас, русских: чужак нужен на вашем русском троне, чужак!.. Не доросли вы ещё до такого уровня развития, чтобы из своей родной среды правителя выделить.

Однако напрасно блудливый английский политик полагал, что с дурачками дело имеет. Правда, говорят, ярче солнца. Скажу как на духу: Отцом родным мы на фронте Сталина не называли. И к маршалу Жукову особого доверия не питали. Да и к другим генералам сердца солдатские любовью не пламенели. Больно уж лихо нас на штурм высоток бросали. Горели русские города и сёла, неудержимо катился огненный вал войны, и уже в первые месяцы и к Москве, и к Ленинграду армады немецкие подошли. Бывало, только и слышишь: там нас окружили, а там в котёл загнали. Немцы-то умеют, а мы что же?..

Во время войны во фронтовых газетах можно было часто прочитать: «…с именем Сталина на устах…»

Я в начале войны служил в авиации, но затем волею судеб попал в артиллерию. Не скажу, что взвод, а затем батарея, которыми я командовал, кидались в атаку, дрались на передовой линии — нет, служил-то я в артиллерии зенитной. Правда, во фронтовой; чаще всего обороняли мосты, переправы, войска на маршах. Фронт, конечно, рядом, но и все-таки, не на передовой же линии. «Сталина на устах…» у нас не было. Эта расхожая фраза мелькала в «Правде», «Красной звезде», да ещё в политинформациях, которые читали нам комиссары. Скажу больше: я видел на лицах своих подчинённых недовольство высшими командирами. А иной раз, в часы затишья, подсяду к «старичкам», то есть к сорокалетним, — были у нас и такие — и слушаю их неспешные беседы. А меня солдаты не боялись. Скажу тут кстати, что годков-то я себе прибавил ещё в детстве при поступлении на Сталинградский тракторный завод. Было мне двенадцать лет, а в ученики к токарю, слесарю принимали четырнадцатилетних — вот и решил я обмануть государство. Так вот сижу я возле «старичков», а среди них был и председатель сибирского колхоза ефрейтор Лаптев, и директор средней школы из Сталинграда младший сержант Акимов, и даже доцент Одесского университета сержант Котляревский. Сижу возле них и слушаю. Лаптев говорит: «Нам-то, русским колхозничкам, за нашу пшеничку за трудодень платили 890 граммов зерна и 17 копеек деньгами; в Эстонии — 1 килограмм 830 граммов зерна и 1 рубль 50 копеек; в Таджикистане — 2 килограмма 40 граммов зерна и десять рублей 05 копеек».

Думал я тогда, что не одна только Победа в войне достигалась в основном за счёт русского народа, но и строительство мирной жизни, восстановление народного хозяйства — тоже по большей части на наших плечах творилось.

Тогда же от старичков я узнал, что первым в русские пределы и приказ из Москвы пришёл: отобрать у колхозников паспорта и в железный сейф запереть. Вроде как бы крепостное право к нам возвращалось. Не знали мы тогда этих страшных дел второго Сталина и его окружения, то есть «непорядочных», но каким-то внутренним чутьём слышали «шелест лапок» кровных братьев иудушки Троцкого.

А сержант Котляревский уж и совсем непонятное для моего слуха сказал: «Нам во время лекций слово «русский» запрещалось говорить. Ну, а если кто еврея евреем назовёт — того и вовсе в тюрьму могли засадить. Из Кремля дух такой насаждался: нет у нас русских и нет евреев. Армяне есть, таджики есть, и даже чукчи где-то на краю земли живут, а вот русских нет. Были они при царе, а теперь вот нет. В большой строгости наш народ держали; чуть лишнее слово сказал — в Соловки зашлют, а то и подальше — в Колыму, в Заполярье. Россия велика, человека спрятать — ничего не стоит».

Сам-то Котляревский евреем был, и Сталина ему похвалить бы надо, а он ишь как — вроде бы за русских заступался.

А в битве за Будапешт я с батареей в центре наших войск стоял. Там немцы с самолётов листовки бросали. А нам из штаба приказ пришёл: листовки собирать и командиру подразделения отдавать, а командир сжигать их обязан. Ну, нечего греха таить: листовочки-то я тайком почитывал. А там огневые слова сердце жгли: «Иван! Знаешь ли ты, кто тобой командует?» И все члены Совета обороны — Высшего штаба войны — назывались: Сталин, Берия, Микоян, Каганович… «Смекаешь? — издевался немец. — Есть и два русских: Молотов и Ворошилов — так они под еврейскую дудку пляшут».

В другой раз напишут: «Шабес-гои — это те, кто породнился с евреями. Гитлер шабес-гоев погаными псами называет».

Ради правды скажем: высший штаб войны у немцев… Там вроде бы тоже не обошлось без сынов Израиля. Гитлер — он же Шикльгрубер (по-еврейски это шапка портного); многопудовый Геринг — еврей наполовину; Гесс, Геббельс, Гиммлер — и этих немцы за своих не принимали.

Как тут не вспомнить великого человека Америки Генри Форда: «Подвергните контролю пятьдесят наиболее богатых еврейских финансистов, которые творят войну для собственных прибылей, — и войны будут упразднены».

А ещё в листовках поминались высшие комиссары, редакторы фронтовых газет — и они все евреи.

Замечу тут кстати: в своих двадцати романах, которые я написал и почти все они были напечатаны в самой престижной для русского писателя серии «Русский роман», я много мест посвятил евреям и тому, как в пору советской власти складывалась жизнь между ними и русским народом. Не знаю, с какой тщательностью, мастерством и исторической достоверностью я выписал эту тему, вывел на свои страницы образы евреев — моих современников, но признаюсь тут читателю: толчком к пониманию еврейского вопроса, без которого, как я убеждён, всякие литературные писания можно сравнить со стучанием шахтёрских касок о камни Горбатого моста, — так вот первым сигналом к познанию еврейской темы послужили те немецкие короткие листовочки, которые стаскивали ко мне в окоп солдаты и которые я украдкой от других, прежде чем отдать на сжигание, прочитывал.

К моему счастью или несчастью, могу сказать: вся моя жизнь после войны и до нынешних дней протекала в среде евреев: четверть века в журналистике и десять из них в «Известиях» — эпицентре советского еврейства, и почти тридцать пять лет в писательском мире, где, по выражению Федина, всякий мало-мальски грамотный еврей — уже писатель. И тут я не мог не заметить: чем бездарнее еврей, тем он активнее и злее, тем он больнее жалит талантливого гоя. А если уж гой очень талантлив — как Есенин, Маяковский, Блок, Рубцов, Павел Васильев, или Игорь Тальков, или Владимир Высоцкий — таких просто убивают. Могу сказать: война для меня была отдыхом, санаторием; всю же остальную жизнь я по причине своей несчастной национальности шел, как провинившийся солдат старой русской армии, через строй евреев и был избит ими и искусан до такого состояния, при котором только русский человек ещё и способен держаться на ногах.

Ну, и как бы у меня язык повернулся назвать Сталина Отцом народов?..

Скажу как на духу: многие солдаты и младшие офицеры недолюбливали Вождя народов и даже будто бы не очень в него верили. Что же касается атак, в которые ходили с именем Сталина… Так, наверное, и было, но я служил в авиации, а потом в артиллерии — там в атаки не ходили.

Ну, а теперь послушаем, как на эту щекотливую тему размышляли другие.

Главнокомандующий авиацией дальнего действия маршал Александр Евгеньевич Голованов сказал о Сталине: «Мне посчастливилось работать с великим, величайшим человеком, для которого выше интересов государства, выше интересов нашего народа ничего не было, который всю свою жизнь прожил не для себя и стремился сделать наше государство самым передовым и могучим в мире. И это говорю я, которого не миновал 1937-й год!»

И дальше:

«Сталин очень любил русских. Сколько раз Чкалов напивался у него до безобразия, а он всё ему прощал, — в его понимании русский человек должен быть таким, как Чкалов. Сталин жалел, что не родился русским, говорил мне, что народ его не любит из-за того, что он грузин. Восточное происхождение сказывалось у него только в акценте и гостеприимстве. Я не встречал в своей жизни человека, который бы так болел за русский народ, как Сталин. Сталин не представлял масштабов своего влияния. Если бы знал, что скажет — и человек разорвётся, а сделает, он бы ещё много хорошего сделал. Но в нём жила трагедия, что он не русский. Он подчёркивал, что во время войны у нас было выбито тридцать миллионов человек, из них двадцать миллионов русских».

Любил русских!.. Хорошо это, когда человек, занимающий царский престол в чужой стране, любит хозяев этой страны. И в то же время сознавал, что «в нём жила трагедия, что он не русский». Как человек, учившийся в церковной школе, он, наверное, знал библейскую мудрость: «Выбери себе царя из народа своего». Сталин в глубине души, наверное, был верующим человеком. Он потому время от времени высказывал такие откровения, на которые любой другой человек был бы неспособен.

Я пишу эти строки в дни, когда Россию терзают беды и несчастья, когда её только что вчера потрясли события, происшедшие в небольшом карельском городке Кондопога. Там восстали против кавказцев. Кавказцы убили трёх русских парней. И тогда поднялось всё население города — и стар, и млад. Люди сожгли ресторан, громили магазины, игорные дома, принадлежащие чеченцам. И через час или два погрома чеченцы и все кавказцы покинули город. Местные власти спрятали в летнем пионерском лагере кавказских женщин и детей, а мужчины убежали неизвестно куда. И тогда радио Москвы и газеты завопили: «Русские бандиты невинных людей бьют, частные магазины жгут. Фашисты!..»

В газетах и на радио кричали одно и тоже: «Фашисты!.. Разбой!..» И тут уж все увидели, кому у нас принадлежат газеты и все средства информации. Открылось русским людям и лицо власти, воцарившейся в России.

Тут будет уместно заметить, что в совершившейся с нами трагедии есть и некое светлое начало: враг приподнял голову, и русские люди его увидели. В этом я усматриваю промысел Божий. То, что мне открыл в своих листовочках ужасный человек Геббельс, открыли всему русскому народу сами же евреи. И это оборотная сторона медали, на которой История выбьет слова: «Евреи победили Россию, но они на радостях или по неосторожности слишком высоко подняли голову, и их увидели. Они себя демаскировали, обнаружили перед всем миром. Не все понимают, но это обстоятельство послужило подготовкой Нюрнбергского процесса над ними. Умнейшие из евреев это уже поняли. Еврейский писатель Э. Тополь, упоённый восторгом победы, прокричал: «…мы получили реальную власть в этой стране…» Главный кукловод… имеет длинную еврейскую фамилию: Березовско-Гусинско-Смоленско-Ходорковский и т. д. А евреи-публицисты в сборнике статей «Россия и евреи», изданном в Германии в 1923 году, писали: «Непомерно рьяное участие евреев-большевиков в угнетении и разрушении России — грех, который в самом себе носит возмездие — евреи неминуемо должны… в будущем жестоко поплатиться…»

И — подписи: «И. М. Биккерман, Г. А. Ландау, И. О. Левин, Д. О. Линский, В. С. Мандель. Д. С. Пасманик».

Глава вторая

Итак, родной нам лидер нужен, родимый. Чтобы Батькой мы его могли назвать, вон как называют Лукашенко в Белоруссии, как называют Кондратенко на юге России. Батька он для них. Ну, представим хоть на одну минуту: стали бы они называть его Батькой, будь он киргизом или китайцем? Свой нужен нам владыка, тогда и назовём мы его Отцом родным. А не будет у нас такого, так и получится, как с нами получилось: войну выиграли, миллионы людей на полях сражений оставили, а пришли домой и увидели: в Кремле как сидели вокруг Сталина «ни одного порядочного человека», так и сидят. Как рыли они для нас яму, так и роют. И вырыли. И когда пришёл их час, столкнули нас в неё. И теперь мы смотрим со дна колодца и думаем: выберемся на волю или оставаться в яме до полного нашего изничтожения?

Криком кричит великий патриот России иеромонах Роман:

А кровососов русского народа

(А также коренных разноплеменцев)

Отправить в их пределы, восвояси,

И заодно верха туда же с ними,

Коль гости им желаннее хозяев

(Рабами там побудут — поумнеют),

И даже можем указать дорогу.

Ведь указали ж русским путь в Россию.

Подите вон, в Израиль, в Закавказье,

Раз ненавистью дышите к России!

. . . . . . . . .

Она для тех, кто любит, а не грабит,

Кто чтит её обычаи и веру!

Да, может так и случиться: не выберемся из колодца. Нет теперь в народе русском былого бойцовского духа, выбили его из нас за годы советской власти иуды кремлёвские. Не народ теперь у нас, а сплошное стадо мещан и обывателей. И полный счёт нам за наше подлое сидение по углам домашним история ещё не предъявила. И когда предъявит, увидим мы, насколько прав был наш великий пророк Александр Пушкин, говоривший: стричь и резать надо обывателя, всё равно он ни на что не годен. А великий немец Гёте сказал: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идёт на бой!». А сделала нас недостойными жизни и свободы та кремлёвская рать, которая и до войны с немцами, и во время войны, и после неё окружала Сталина. Известно нам, что Троцкий связывался с Гитлером, пытался договориться с ним о взаимодействии. Обещал поддержку изнутри СССР. На кого он рассчитывал? А на тех же, кто окружал Сталина. Позже главный хранитель безопасности страны Крючков назовёт их «агентами влияния». Это о них ещё давным-давно учитель Маркса, отец сионизма и коммунизма Моисей Хесс говорил: «Человек должен быть сначала евреем, и только во-вторых человеком». Любил Отец народов русского человека, но почему-то вокруг себя держал только человеков, которые по самой природе обязаны были быть сначала евреями, а уж потом членами партии, членами ЦК, членами Политбюро и т. д. Они-то вот, дождавшись Победы и увидев Гитлера, сгоревшего на костре, и вздохнув свободно, принялись и за самого Сталина. И его извели, а уж потом и за державу русскую взялись. И без особого труда, без единого выстрела сделали с ней то, о чём не смел мечтать Гитлер. Так где же наша Победа?

Тут я слышу, как мои друзья-патриоты в один голос кричат: всё это так, но Сталина не трогай! Сталина сионисты проклинают, а ещё и мы подкинем хвороста в их костёр!

Это, конечно, так: Сталина грешно отдавать на растерзание сионистам, с которыми, как бы там ни было, но все-таки он боролся. Наконец, во время войны командовал нами, и мы под его началом хотя и с большими потерями, но немцу своё место указали, а уж затем Сталин замахнулся и на врага внутреннего. Помним мы и кампанию борьбы с космополитами, и со врачами-отравителями… Помним. Борьба была. Вернее, Сталин замахивался на них, но удара у него не получалось. Не сдюжил, не сумел, но все-таки желание такое обнаружил.

Но, может быть, здесь и таится разгадка не простой, а точнее сказать, таинственной природы этого человека? Может быть, потому и держал он вокруг себя людей, из которых не было ни одного порядочного. Не было у него сил шевельнуть этот страшный муравейник. А как только шевельнул, они и показали ему эту свою силу.

Нам остаётся думать и гадать, а лучше поступать, как поступает новое поколение русских людей, патриотов Родины, тех, которые борются изо всех сил за спасение России. Может, нам, христианам, пора забыть просчёты и потери, понесённые нами во время советской власти и затем в годы войны?.. Помнить завет Христа: можно пожертвовать одним ради спасения многих. Многих-то он спас, народ русский привёл к Победе. А победителей не судят!

Может быть, так и надо поступать, тем более, что Сталина с его решительным и жестоким нравом нам теперь и не хватает. Нет у нас сейчас лидера, способного повести за собой народ, умеющего не только ошибаться, но и побеждать. Сталин был таким лидером, он сумел стать и великим полководцем, и вождём, и это счастье наше, что в годину страшных испытаний, постигших русский народ в двадцатом веке, у нас был Сталин.

Ну, а теперь о том, в чём я в молодости, и даже в зрелые годы, сомневался: любил ли Сталин русский народ?

Любил — это слишком сильно сказано. Наверное, у него не было сыновней любви к народу, который был ему не родным, но то, что он уважал русских и верно служил нам, я не сомневаюсь. О его глубинном душевном состоянии, о его величии говорит такой эпизод: во время его похорон к генералу, стоявшему у его гроба, подошёл человек и сказал: надо бы сменить ему ботинки. Они были стары и стоптаны в каблуках. Генерал в ответ проговорил: «У него нет других ботинок». И заплакал.

Сталин служил народу, только о нём и были его заботы. После себя, кроме валенок, подшитых им самим, и старой солдатской шинели, он ничего не оставил.

В своём завещании Сталин написал: «Я всю жизнь боролся с сионизмом». Следовательно, и нам завещал. И однако же, позволю себе повториться: правда ярче солнца. Меня-то, а вместе со мной и всё наше поколение, Гитлер не сумел одолеть, а вот птенцы из гнезда Сталина, которых он оставил нам в наследство — эти и меня, и всё моё поколение, но главное — Государство Русское в щепки разнесли. А как они это сделали? Применили методы и приёмы, завещанные им сионскими мудрецами. Тут уж надо читать «Протоколы сионских мудрецов». Там вся суть «граждан мира», все их дела и планы на будущее.

Глава третья

Когда островитяне улетали домой, Фёдор, увозивший их на своей «Пчёлке», шепнул Драгане:

— Кажется, вы хотели научиться летать на моём «ковре-самолёте»?

— Да! И очень. Но это, наверное, трудно будет?

— Нисколько! Тут и учиться нечему. Вот здесь и заключена вся наука.

И он показал на пульт, зажатый в правой руке: им он отклонял в любую сторону машину, поднимал и опускал её, задавал скорость. По пульту располагались рычажки и кнопки, ими управлялась машина. Если нужно сохранить режим, рука оставляет пульт в покое. Но представим на минуту: пульт потерялся, упал, утонул в море. Ничего страшного! На столе лежит другой пульт. Но, предположим, и этот пульт куда-то делся: пропал, кто-то унес его в кармане! И это не страшно. Подойдите к портрету Лукашенко — под ним висит запасной пульт, точно такой же. Важно, чтобы вы знали: какая кнопка какую функцию выполняет.

Драгана повернулась к Борису:

— Я с Фёдором полечу к папе. Ты не возражаешь?

— Лети, пожалуйста, но только не сегодня. Надо же Дмитрию и Фёдору показать наши лаборатории.

— Да, да, конечно. Я это сделаю с удовольствием.

Когда они расставались и каждый уходил в свои апартаменты, Фёдор достал из сумки красиво изданную книгу с интригующим названием «Россия, я с тобой!» и, подавая её Драгане, сказал:

— Мы хотя и живём вдалеке от Родины, но почти каждый из нас, членов экипажа, участвует в политической жизни нашей страны. А что до меня, то я по наглости и дерзости уступаю одному лишь Жириновскому. И ещё Новодворской. Вот если вы почитаете эту книгу, то и узнаете: мы живём как на войне.

А когда Драгана выходила из гостиной, Фёдор провожал её до двери. И тут у порога с лукавой улыбкой добавил:

— Пусть вас не смущает автор книги: Арон Шляппентох — это мой псевдоним. Встретится вам на страницах книги и Вася с Кергелена. Я веду переписку со многими важными людьми — даже с президентами, но тут уж я не прячусь за чужие фамилии, а так и подписываюсь: Фёдор Светов, сын генерального конструктора мятежного крейсера «Евпатий Коловрат», наладчик корабельной электроники.

И ещё попросил Драгану:

— За мой псевдоним прошу прощения: я так морочу голову особо злобным демократам, к примеру Хакамаде, Немцову и всяким Грефам. Пусть думают, что я их человек. Но если говорить серьёзно, моя книга — единственная в своём роде: она пишется под водой и над водой. И уже по одному этому заслуживает внимания историков.

Драгана рано легла в постель и на сон грядущий раскрыла книгу, подаренную Фёдором Световым. Это и действительно была необыкновенная книга. Ну, во-первых, ничто не указывало, что автор книги никакой не Шляппентох, а Фёдор Светов, и это придавало особую убедительность всему, что в ней было написано. Шляппентох жил в заштатном американском городке Форт Бланс и обращался к своим соплеменникам в России, а иной раз и в других странах; он был стар и, как написал в небольшом предисловии, «…объездил много стран, видел многих людей, и сделал для себя кое-какие поучительные выводы. Ну, а если уж я набрался столько ума и опыта, то и захотел поделиться со своими дорогими соотечественниками. Если ты богат, то и береги своё богатство, но не зарывай в землю, а пристраивай его так, чтобы деньги твои делали новые деньги, давали процент. Я знаю, зачем я побежал из Америки и теперь живу на острове Кергелене; теперь уже очень близко время, когда нам всем надо будет куда-нибудь бежать. Да, да — бежать, а куда? Но вы мне скажите: куда я должен бежать? Я патриот и всегда думал больше о других, чем о себе. Потому и поехал на остров, где пока ещё нас не знают и живут люди, которым протяни руку — и они всё тебе дадут. В России нам тоже всё дали, но там скоро увидели, что мы сами умеем всё брать. Потом и здесь увидят, что наш главный талант — всё брать! Но это потом придёт не скоро. На Кергелене мы можем жить сто, двести, и триста лет, и никто не узнает, кто мы такие есть и зачем живём на белом свете. Люди тут ловят рыбу, и ловят столько, что за один раз не съешь. Они не знают, что сегодня рыба, которую они поймали, принадлежит им, а завтра она будет наша. Они не знают Маркса и нашего экономиста Аганбегяна и не понимают, что обыкновенную рыбу можно продать и за неё получить такие деньги, каких много никогда не бывает. Людей тут мало, а рыбы много. И никто не знает, что такое процент, зачем мы его придумали, и для чего существуют такие простые вещи, как страховка, ипотека, акция и ваучер. Здесь нет Гайдара, Чубайса, а когда они сюда приедут, рыбаки услышат все такие умные и хорошие слова. Услышат и не заметят, что остались без рыбы. Они будут ловить много рыбы и не будут знать, куда она девается. Но до того, как всем вам, живущим в Европе, Америке, России и во всех странах Исламского мира, пока ещё не сильно припекло, до того времени я готовлю плацдарм для вашего отступления. И потому позволю себе кое-чему вас научить, а вы слушайте и не надо возражать. Я этого не люблю; я не привык повторять два раза. Люди не могут жить без учителей — наши люди тоже. Вот я вам тот самый учитель, которого надо слушать. Конечно, у нас есть Эйнштейн, Пикассо, Шагал и Жириновский, и недавно объявился идиот Ходос, который из наших, но с чего-то качнулся умом и навалякал против нас тринадцать книг. Вы мне не скажете, где он взялся, этот умник из Харьковской еврейской общины? Говорят, он у них главный начальник. Но разве там для писания книг нет человека поумнее? И куда смотрят харьковские раввины? Сейчас все лезут поучать, советовать, — Ходос тоже полез. Но вы слушайте меня. Я живу далеко, на острове Кергелен, с которого в ясные дни можно увидать Австралию, а если залезть на самую высокую гору, и если рано утром, и если смотреть в другую сторону, то тогда увидишь и край Антарктиды. Этот край блестит как начищенный сапог, и с него в воду прыгают пингвины. И когда я выхожу на берег и сажусь на ледяной холмик и греюсь на солнышке, — оно тут хоть и малиновое, холодное — и ходит у черты горизонта, но бывает и немного подаёт свет, — так вот, когда я тут таким образом загораю, ко мне совсем близко подходят пингвины и ложатся возле меня кружком. Они очень странные и забавные эти полурыбы-полузверюшки, смотрят на меня и, наверное, думают: а чего это он к нам приплыл, и какой сюрприз приготовил для нас, хозяев острова?..

Ну, ладно: не люблю писать предисловий, и вообще — не люблю говорить много, и уж совсем не понимаю тех, кто говорит беспрерывно и тарахтит, как испорченный пулемёт. Лучше я буду говорить мало и только дело. Читайте моё первое письмо. Потом будут второе и третье, а это — первое.

Здравствуй, Яша! Я как узнал, что ты там, на московском радио «Эхо», стал главным редактором, — ну, может быть, не самым главным, а делаешь какую-то программу, — так я и сильно разволновался. От радости, конечно. Это так здорово и так хорошо, что ты теперь будешь делать политику в Москве и даже во всей России. Важно, чтобы только не зарывался. Мы, евреи, как только захватим власть, так уж и голову теряем от радости. Знай, что дела наши не так хороши, как многие думают. Главная беда теперь не Россия, как нам казалось раньше, а Америка, как мы никогда не думали. Она ни с того ни с сего стала вдруг отмачивать номера. И началось всё с денег: доллар закачался и его стали бояться. Появились бандиты, которые научились без отмычек грабить банки. Банк от них за десять тысяч километров, а они его ограбили. Хорошенькое дело! А?.. Что ты себе думаешь? Если спросишь меня, то я скажу: я в шоке. У меня ведь тоже банк. Совсем небольшой, но и всё же — банк. И даёт процент. Хороший процент. Деньги на него текут как ручеёк. Ты ведь знаешь: процент — наше изобретение, и мы его придумали давно; раньше, чем римские рабы «сработали водопровод». И раньше, как арабы сделали вино. Они заквасили виноград пять тысяч лет назад, мы свой процент — за тысячу лет до вина. Брат обратился к брату с просьбой дать ему вещь. Тот подумал и сказал: хорошо, я дам тебе вещь, но потом ты мне отдашь эту вещь и к ней прибавишь кружочек сыра. И он согласился. Вот этот сыр и есть тот самый процент, который мы дали миру. И всё было хорошо. Шесть тысяч лет мы делали процент, но недавно появились страшные люди — хакеры. Они могут ограбить банк даже и тогда, когда ты об этом совсем не думаешь. Ну! Что ты на это скажешь? Один такой бандит с русской противной рожей по прозвищу Вася поехал на остров Кергелен, что прилепился к Антарктиде, залез там на высокую ледяную гору и оттуда потрошит наши банки, пугает до смерти миллиардеров. Скачает кучу зелёных у нашего человека и сделает подпись: Вася с Кергелена. А?.. А ещё я недавно услышал от умного человека, что эти самые хакеры как-то так умеют послать сигнал, что одну твою губу свернёт в сторону и ты станешь походить на рычащего пса. А?.. Как тебе это нравится? Мне это совсем не нравится. Отнимет деньги и свернёт набок рожу. Да, тут есть отчего много думать. Раньше все деньги мы держали у себя — только у себя! — а теперь они могут попасть в карманы гоев. Ты слышишь, Яша? Гои тоже могут стать богатыми. А ты знаешь, что сказала наша древняя священная книга Тора?.. Пока наши сородичи держат в своих карманах деньги, мы непобедимы. Вот что скверно — и даже страшно: гои победить нас могут. А что будет тогда? А тогда будет так плохо, что хуже не бывает. Наш человек, имеющий глупую фамилию Черномырдин, сказал: хотели как лучше, а получилось как всегда. А что это значит: как всегда? А то и значит: денег мало, чести ещё меньше, вот и живи как хочешь. Отсюда я и решил дать совет: меняй курс политики на сто восемьдесят градусов. Америку не хвали — её не спасёшь, — её теперь толкай в спину, и пусть она валится, куда хочет. Она запустила на свою землю чёрных и всяких разноцветных, а те стаями ходят по улицам городов и смотрят на нас зверем. Нам теперь нужно искать дружбу с русскими, так что разворот в политике делайте в обратную сторону. Так-то, мой милый Яша, смекай.

Я уже вижу, как читаешь моё письмо и думаешь: как это не хвалить Америку, если я скоро туда поеду и буду там жить? Нет, Яша, в Америку ты не поедешь, и в Израиль — тоже. Почему? А я сейчас тебе скажу.

Я теперь по заданию одного банкира и за хороший гонорар приехал на остров Кергелен. Как я уже тебе сказал, здесь обосновался страшный человек, называющий себя Васей с Кергелена. И отсюда он трясёт банки — и не только американские, а и те, что завязаны на общей мировой финансовой системе. И вот я приехал на Кергелен, и скоро поднимусь на ледяную гору и встречусь с мерзавцем со странным и мало понятным именем Вася. Он теперь не только крадёт деньги, но ещё и заражает банковские компьютеры каким-то ядовитым червяком. Его никто не может ни отмыть, ни соскоблить. Хорошенькое дело — он ещё и напустит заразу. Что ты об этом думаешь? Я не буду убивать этого Васю, но я сделаю так, что он забудет, куда и зачем ему надо совать свой нос. Да, да, я сделаю. У меня есть такое средство.

Привет! Твой Арон

А вот второе письмо:

Дорогие ребята с радиостанции «Эхо Москвы». Прослушал вашу очередную передачу о таджикской девочке, которую кто-то в Петербурге нечаянно пырнул ножом, и она умерла. Кто-то видел у неё наркотик, но я этого не видел, а слышал, что её пырнули и она умерла. И ещё вы говорили о других русских ребятах — они напали на чёрных, взорвали рынок, а ещё про Воронеж, где убили студента только за непонятный цвет кожи. Такие передачи вы делаете часто, я их слушаю, и, наверное, слушает мэр Лужайкин, который совсем тихо, даже незаметно для дураков-гоев отнял у них Москву и превратил её в Вавилон. Так вот он, Лужайкин, доволен вами, и я доволен, но только один маленький совет: на такие передачи приглашайте хотя бы одного русского, к примеру Проханова или Макашова. И пусть они сидят. Все знают, что они есть, и это уже хорошо. Можно даже поднести к ним микрофон: пусть скажут двадцать или тридцать слов — не больше! Остальное говорите вы. Вас трое, а Проханов один; пусть он попробует без разрешения вставить хоть одно слово. Хотел бы я видеть, как он это сделает, особенно когда напротив сидит Сванидзе. А ещё лучше — Доренко. И уж совсем хорошо, когда рядом с ним вы посадите Машу Маерс. Можно ещё и подсадить Светлану Сорокину. И будет настоящий Пурим, когда у вас в студии появится Новодворская. Она будет смотреть на Проханова и Макашова и кричать: «Комуняки проклятые, вас надо вешать!» И что тогда они скажут, эти несчастные Проханов и Макашов?.. Они будут качать головой. И пусть качают, а передача уже кончилась. И никто тогда не скажет, что в студии собрались одни наши люди. Не будет у них повода проявлять этот ихний проклятый антисемитизм…

Письмо было длинным, и Драгана его не дочитала. За полночь она заснула, но проснулась рано. Завтракали вчетвером: пришли Неустроев с Фёдором, и в этом же составе решили лететь на юг материка к родителям Драганы.

— Но прежде мы посетим Кубу, — сказал Борис. — Дяде Феде сделали операцию, он звонил вчера из госпиталя, просил меня пролечить его. Я ему напомнил, что мы построили на Кубе клинику для лечения Импульсатором, на что он сказал: клиника это хорошо, больные довольны вашей клиникой, но я бы хотел принять целебные лучики из твоих рук. Разумеется, я согласился и сказал дяде Феде: мне лестно такое ваше доверие ко мне и я сегодня же прилечу к вам в госпиталь.

— Дядя Федя? — сказал Фёдор. — Мой тёзка… Уж не Фидель ли это Кастро, президент Кубы? Они с отцом знакомы, и хотя общаются заочно, но между ними завязалась большая дружба. Отец ему говорит: не надо вам никаких ракет, и станций слежения — вы только скажите, какая вам грозит опасность, и я приду к вам на помощь. Мы тоже зовём его дядей Федей. Я не однажды бывал у него, и он просил меня научить пилотировать «Пчёлку».

— Да, это он самый, — согласился Борис. — Мы с Драганой и с нами наш друг Павел не однажды летали к нему, помогали там в строительстве клиник. Фидель принимал нас у себя дома и просил называть его дядей Федей. Кубинский лидер по-сыновнему нежно относился к нашему бывшему владыке Хрущёву, и будто бы Никита Сергеевич, обнимая его, назвал Федей. «Наш Федя», — сказал Хрущёв и склонил свою лысую голову к могучей бороде Фиделя Кастро. Фиделю нравится это русское имя, и он однажды сказал: «Жаль, что я родился нерусским. Меня бы в России называли Фёдором».

Поднялись на крышу дома: островитяне ахнули, не увидев тут вертолёта. Драгана побледнела, со страхом взглянула на Фёдора. Тот был спокоен и сочувственно улыбался.

— Вертолёт!.. — воскликнула Драгана. — Вчера вечером он был тут.

Фёдор развёл руками:

— Вечером был, а утром…

Фёдор продолжал стоять у лестницы, ведущей из дома на крышу, и как-то загадочно, хитро улыбался. Он утаил, что вечером, последним покидая «Пчёлку», задал ей режим невидимки.

— Нет нашей «Пчёлки»! Что же теперь будем делать?

Островитяне молчали.

— И как мы теперь? На чём полетим?

Борис повернулся к Фёдору:

— А улететь на нём никто не мог?

— Могли, конечно. Кто-то подкрался и — был таков. У вас тут есть Иван Иванович и Ной Исаакович. Народец ненадёжный. Ну, Ной Исаакович — личный врач Бориса Петровича, а Иван Иванович кто таков? Я-то давно его выследил, у меня есть и его доклады, которые он шлёт в Пентагон с вашего острова. Не он ли сыграл с нами злую шутку?

— Ну, нет! — воскликнул Неустроев. — Этот мешок с гнилым горохом к таким делам не сподручен.

Фёдор продолжал упавшим голосом:

— М-да-а, задачка с тремя неизвестными: кто, когда и зачем умыкнул нашу машину? Да и как это можно сделать? Машина — не портсигар и не спичечный коробок. И весит она двадцать пудов. В карман не положишь. И в рюкзак не запихнёшь. Так как же мы теперь?

Павел Неустроев, как человек самый решительный и смышленый в технических делах, направился на середину бетонной площадки, где была поставлена «Пчёлка», но не сделал и нескольких шагов, как что-то угрожающе зашипело и в грудь ему ударила струя воздуха. Сделал ещё два шага — шипение усилилось и струя стала туже. Попробовал свернуть в сторону — струя за ним. Ускорил шаг по кругу — она его догоняла. И становилась сильнее, и шипела, точно разъярённая кобра.

— Фу, ты!.. — отступился Павел. — Чертовщина какая-то!..

И посмотрел на Фёдора, но тот по-прежнему хранил спокойствие и улыбался с каким-то лукавым и, казалось, совсем неуместным торжеством. Потом он достал из кармана пульт, поднёс его к губам:

— Евстафий!.. Это я. Откройся.

Самолёт неспешно, и не весь сразу, стал высвечивать свои очертания, и удлинялся, готовясь принять пассажиров. Островитяне замерли. Многое они повидали на корабле, но такую мистификацию не могли вообразить.

Дверь открылась — и пассажиры, пропустив вперёд Драгану, вошли в салон. И расположились у стен на удобных креслах — и так, что и пилот сидел с ними рядом, и не было тут приборов; в правой руке Фёдор держал пульт управления. Машина, как майский жук, бесшумно оторвалась от крыши дома и устремилась в сторону океана.

Тысячи вопросов крутились в головах островитян, но никто не смел нарушить тишины, царящей внутри салона.

Фёдор, наклонясь к Драгане, сказал:

— Как вы мне говорили, в южном американском штате на восточном побережье живут ваши родители.

— Да, совсем рядом — в пяти милях к северу от города Джексонвилла. А если лететь по прямой, то от Русского острова и до моего дома всего будет двести миль.

— Хорошо. А теперь продолжим обучение. Я же вам обещал.

— Да, обещали! — зашлась детской радостью Драгана. — Пожалуйста, рассказывайте об устройстве, показывайте, как она управляется, эта замечательная волшебная «Пчёлка».

— Тогда смотрите, и слушайте, и запоминайте. Я сейчас подам команду, и наша «Пчёлка» сама найдёт дорогу.

Показал на встроенный слева от окна микрофон. Повернулся к нему и стал тихо говорить:

— Северная Америка. Восточное побережье. Город Джексонвилл.

Задал адрес полёта и отклонился на спинку кресла.

— Мы будем лететь тихо и на малой высоте. Машину ведёт автопилот, а я буду рассказывать, как устроен наш самокат.

При этих его словах к ним приблизились Борис и Павел. Они тоже задались целью научиться летать и были уверены, что со временем будут обладателями таких аппаратов.

Фёдор показал лежащий у него на ладони пульт.

— Режим полёта вот здесь; нажмите вот эту чёрную кнопку, как я сейчас и сделал, и включится автопилот. Мы с вами можем пить чай, читать книги — машина сама приведёт к цели. А теперь главное о самолёте: ему не нужен бензин, масло — в нём ничего не крутится и не трётся. Как вы уже знаете, двигатель у него фотонный, то есть используется энергия света. Создавая «Евпатия Коловрата», попутно мы конструировали и летательные аппараты, и небольшие катера. У нас на корабле и свет, и вода, и тепло, и всякие научные приборы — всё создано на основе энергии фотона.

— А какую скорость может развить ваш аппарат? — спросила Драгана.

— Скорость?.. Четыре сверхзвуковые скорости. Это здесь, в атмосфере. Но стоит нам зайти на высоту, где нет воздуха или почти нет — там постепенно наша «Пчёлка» будет набирать скорость, равную скорости света, то есть триста тысяч километров в секунду. Но мы на большую скорость ещё не выходили: не знаем, как поведёт себя наш организм. Такие опыты мы планируем провести в будущем.

Фёдор подал пульт Драгане.

— Возьмите. Но только не сжимайте его.

Драгана протянула Фёдору ладонь правой руки, и Фёдор отдал ей пульт.

— А теперь нежно своими пальчиками, — но только нежно.

Драгана обняла пальцами пульт и чуть заметным усилием стала нажимать на указанный Фёдором рычажок. Пассажиры сразу почувствовали нарастание скорости; их прижимало к спинкам кресел, поверхность океана становилась ровной и покрывалась чуть заметной дымкой. Показавшийся берег материка приближался, за бортом проскользнул город.

— Это Джексонвилл! — воскликнула Драгана. И разжала ладонь. Скорость стала убывать. Фёдор взял у неё пульт.

— Я вижу, вы любите быструю езду. В другой раз, доверив вам управление, я буду напевать песенку «Ямщик, не гони лошадей».

Глаза Драганы сияли радостью; она отдала бы свой остров за «Пчёлку». И всерьёз подумала: «А если бы на Русском острове организовать производство таких аппаратов?.. Деньги на такое дело нашлись бы».

Фёдор показал рукой:

— Смотрите вперёд — там берега Кубы. Может быть, заедем к дяде Феде? Он сейчас отдыхает у брата Рауля.

Борис Простаков обрадовался:

— Кстати, я пролечу его своим Импульсатором. Дядя Федя жалуется, говорит, что после операции никак не может прийти в норму, потерял девятнадцать килограммов веса. Я обещал быть у него завтра, а мы прилетим сегодня. У него сегодня будет президент Венесуэлы Уго Чавес, кстати, он просил меня построить в его стране несколько клиник. Тут мы с ним и договоримся.

Драгана заметила:

— А мне и Фёдору он оставил нефтяные лепёшки, и сказал, что если мы найдём средство превращать их в жидкую нефть, он двадцать процентов от своих нефтедолларов будет отчислять на наши счета. А если вообразить, что залежи нефти под его страной в два раза больше, чем сама страна, можно себе представить, какое там богатство. Но нефть подобна мармеладу: её не высосать и не поднять. Уго криком кричит: помогите! Озолочу! Моя страна будет самой богатой в мире!

— Ну, и вы? — повернулся Павел к Драгане. — Нащупали что-нибудь?

— А ты что же?.. Если мы не найдём, так ты поможешь?

— Попытка не пытка. Возможности физики беспредельны. К примеру, ультракороткие волны: они дадут такие колебания, при которых нефть в молоко превратится. Вот только энергия… Тут может понадобится море энергии.

— А наш фотон для чего? — сказал Фёдор. — Фотон таит в себе и свет, и тепло, и силу. Вы мне только дайте расчёт: сколько нужно энергии и какова она?

Драгана смотрела на него с удивлением. И Павел, и он, Фёдор, взглянули на проблему с неожиданно новой стороны.

Фёдор позвонил Фиделю и узнал, что тот в госпитале, будет ждать их во дворе. А через минуту пилот показал на светло-жёлтое здание, стоявшее особняком на берегу океана; раскинув по сторонам корпуса-крылья и окружив себя постройками различного типа, оно прилепилось на склоне невысокого холма и едва просвечивалось из-за высоких деревьев, которыми был покрыт весь холм. Когда «Пчёлка» зависла над поляной, где гуляли и сидели на лавочках больные в одинаковых серых халатах, Фёдор приставил к губам пальцы, прося пассажиров молчать и громким разговором не тревожить покой отдыхающих. Пассажиры вспомнили, что их аппарат невидим снаружи и не производит никакого шума, и, следовательно, на близком расстоянии их разговор в салоне могут услышать гуляющие внизу люди, — они замерли и устремили взоры на поляну, ища там Фиделя. Фёдор заметил его раньше других и показал рукой: тут. И все увидели команданте и закивали головами. В халате и в белой кепочке, всё с той же бородой, но уж не такой могучий, каким привыкли его видеть в кино и на экранах телевидения, он шёл в окружении больных, о чём-то говорил и горячо жестикулировал руками. Фёдор облюбовал в отдалении ровный зелёный пятачок, приземлился, и пассажиры, как горох, высыпали из машины. Больные, конечно, увидели их, — очевидно, подумали, что это госпитальные работники, и не обратили на них внимания. Фёдор попросил товарищей побыть возле машины, а сам направился к Фиделю Кастро. И был от него ещё на порядочном расстоянии, когда команданте увидел его, взмахнул руками и громко закричал:

— Фёдор! Мой тёзка!..

Оторвался от больных и шёл навстречу. За ним следовали четыре мужика — похоже, врачи. Фидель повернулся к ним и, показывая на островитян и Фёдора, сказал:

— Это мои друзья, оставьте нас.

И когда был уже совсем близко от гостей, воскликнул:

— Как здорово, что все вы ко мне прилетели! Но где же ваш «Майский жук»? Ах, он же невидимка. Но, пожалуйста, пусть он мне покажется.

Подошёл к Драгане, почтительно склонил голову, тихо проговорил: «Ваш папаша звонил мне в госпиталь. Он очень милый, славный человек».

А в руках Фёдора пискнул электронный помощник, и авиетка стала наполняться видимой плотью. Но Фидель не сразу заметил это. Он обнимал Бориса, затем Павла — и по-отцовски, с сердечной теплотой говорил им:

— Я рад, что вы теперь вместе с Фёдором — надеюсь, мы с вами уговорим его принять от нас помощь. Я ему предлагаю деньги, одежду для пассажиров корабля, — наконец, надо же им и есть что-то! Он даже продукты от меня не хочет взять. Но если не мы, то кто же будет помогать мятежному кораблю? У меня недавно был Уго Чавес, президент Венесуэлы: его агенты доложили ему и о Русском острове, и о мятежном корабле. Он — социалист, боец за справедливость и враг американцев. Его мы тоже возьмём в свою компанию. Меня посетил и Лукашенко; вот кто мне особенно понравился! Взять бы ещё и его к нам в союзники. Что вы мне скажете?

Обнял сразу всех трёх мужиков:

— А?.. Дадим им ваш Импульсатор и ваше оружие?

Мужики молчали. Смолк и Фидель. Увидел «Жука». Всплеснул руками:

— Ну, не чудо ли этот ваш аппарат, у которого нет мотора, нет колёс, и крыльев, и хвоста! — а он летает! Да ещё как! Пусть его догонит «Мираж» — сверхскоростной истребитель Штатов. Да если бы о нём пронюхали америкашки, они бы землю грызли, а его бы у вас украли.

Положил руку на плечо Фёдора:

— Скажи ты мне: могут они украсть вашего «Жука» и разгадать его секреты? Вот это было бы страшно. Этого я боюсь.

— А вы, господин президент…

— Не надо!.. Не обзывайте меня так. Президент есть в Америке, и у вас там, в старом свете есть куча президентов. А я такого звания не хочу. Пусть для других я буду команданте, а для вас дядя Федя. Меня так назвал Ваш Никита Хрущёв — самый уважаемый для меня из русских. Он дал нам ракеты, отпугнул американцев — он для Кубы отец родной. Мы любим Хрущёва, мы любим русских. А теперь вот у нас и новые друзья — и тоже из русских…

Фидель распрямился, задумался, смотрел в небо. Ещё минуту назад он горбился, тяжело держал большую, теперь уже совсем седую голову, но тут он расправил плечи, устремил взгляд в небо над океаном. Под тяжестью болезни и только что перенесённой операции он, казалось, с трудом держался на ногах, но взгляд его карих, широко раскрытых глаз вновь горел огнём непобедимой жизни. Похудевший на двадцать килограммов, он не казался таким могучим и спокойным, как прежде, но прежними оставались его глаза. Они устремлены вдаль, в будущее; вождь непокорённого кубинского народа, кумир молодёжи всего мира, он в эту минуту напоминал Дон Кихота; как и тот, храбрейший рыцарь и благороднейший борец за счастье человечества, кубинский вождь излучал энергию Спасителя мира; казалось, вот сейчас к нему подойдёт Санчо Панса, подведёт Росинанта, подаст пику и благороднейший идальго устремится в даль, видимую одному ему, и зачнёт крушить Америку, ставшую ненавистной для всего мира, и освободит от неё людей, и зажжёт над миром солнце свободы.

Он повернулся к Драгане, заговорил высоким слогом:

— Благороднейшая из женщин! Наша любимая, очаровательная Драгана Станишич. Вы дочь далёкой от нас славянской страны Сербии, но, как я слышал, сербы — родные братья русских. Когда вы, и ваш супруг Борис Простаков, и ваш друг Павел Неустроев посетили меня в доме моего брата Рауля и милостиво согласились построить на нашем острове десять клиник с Импульсатором, и они теперь работают, все газеты Кубы поместили ваши фотографии. Кубинцы знают вас, они поражены вашим дружеским расположением к нам, вашей добротой и… вашей красотой. Журналисты в один голос кричали: русские женщины — самые красивые на свете. А я потом встретился с журналистами и сказал корреспондентам: вот тот самый редкий случай, когда моё мнение полностью совпадает с вашим.

И Фидель засмеялся. И посмотрел на Бориса, словно прося у него прощения за такое фамильярное обращение с его женой. И сказал ему:

— Вы меня, старика, не ревнуете?

И обхватил Бориса, и тряс его за плечи.

Потом он повернулся к «Майскому жуку». Подошёл к нему, коснулся рукой корпуса удивительной машины.

— Американцы имеют самолёт, невидимый с земли, но чтобы вот как ваш… Такого у них нет.

Обратился к Фёдору:

— А как же он?.. Без мотора-то, а?.. Если не секрет, расскажите. Но, впрочем, подождите, не надо ничего рассказывать. Мы сейчас поедем к брату Раулю и будем обедать. Там за столом и расскажете.

Махнул рукой, и к нему подошли два парня, затем оторвался от стайки гуляющих больных мужчина в белом халате и тоже направился к Фиделю. Команданте ему сказал:

— Вы обещали отпустить меня на день-другой к брату. Я хотел бы отправиться к нему сейчас с моими друзьями.

Доктор развёл руками: он соглашался.

Фидель обратился к Фёдору:

— Нам нужен автомобиль или…

Но тут дверцы «Пчёлки» раздвинулись, и Фёдор пригласил друзей. А ещё через минуту они были в воздухе. Команданте показал на домик, видневшийся на отшибе за городом. Он был небольшой и белый — словно чайка, севшая отдохнуть на участке пляжа, где не было людей и не стояли у причалов катера и лодки.

Команданте некоторое время оглядывал внутренности салона, искал кабину пилота и руль управления, и приборы, которых по обыкновению в самолётах и вертолётах бывает множество, — тут же ничего этого не было, ничто не указывало хоть на какое-нибудь наличие работающих механизмов, движущих сил, несущих над землёй тяжёлую машину и стольких людей.

Фидель поднял руки:

— Поражён, потрясён, — мне чудится, я вижу всё это во сне. Но смотрите вон туда: на зеленом холме за домом стоит беседка; я строил её сам, своими руками — там найдётся площадка для вашего «Жука».

Домик и беседка были ещё далеко, но Фёдор прибавил скорость, и зелёная площадка через несколько секунд была под ними — Фёдор посадил на неё машину.

Рауль Кастро, младший брат Фиделя, на время его болезни исполнял роль президента Кубы. Ему сообщили о том, что Фидель и с ним Фёдор Светов, и трое островитян, которых Рауль знал и не однажды принимал у себя дома, вылетают к нему на каком-то странном бесхвостом и бескрылом аппарате, скорее похожем на майского жука. Фёдор Светов бывал у него дважды, и оба раза приезжал на скоростном летающем катере, — и та машина имела много таинственных загадок и почти волшебных свойств, а теперь вот ещё и эта…

Рауль пригласил гостей в дом, где две служанки накрывали стол. Им помогал сын Рауля Хуан, майор кубинской армии, рослый, с бородой и усами, могучий, как его дядя Фидель. Майор уже знал о новом и пока ещё секретном, никому не известном оружии, которым обладали Фёдор Светов и физик с Русского острова Павел Неустроев. Хуан командовал полком моторизованной пехоты и очень бы хотел иметь такое оружие.

Наступило время, когда Америка с особой рьяностью принялась за переустройство мира на свой желанный лад и порядок. Вокруг неё и далеко за её пределами образовалось, и росло, и крепло кольцо ненавидевших её государств. Президент Венесуэлы Уго Чавес предавал её анафеме в речи, с которой он выступил в Организации Объединённых Наций. Подойдя к трибуне, он сказал, что с неё только что выступал президент Америки Буш, и назвал его дьяволом. И перекрестил трибуну, поднял к губам ладонь и сдул с неё нечистую силу. Заклеймил Буша как наглого, бесцеремонного политикана, присвоившего право указывать странам и народам, как им жить, кого любить, а кого ненавидеть. Короли и президенты, которые ещё вчера заискивали перед Бушем, называли его другом и подобострастно сгибались перед ним в лакейском поклоне, теперь один за другим прикусили язык и, хотя и с опаской, и пока ещё робко, сторонились его. В это-то как раз время Фидель Кастро и обрёл новых русских друзей.

Глава четвертая

Фёдор принёс с собой чемоданчик-компьютер, раскрыл его и поставил на середину стола. Обращаясь к Фиделю, сказал:

— Вы там в госпитале, наверное, не слышали о зловещем числе, завешанном над городом Норфолк, что вблизи Вашингтона?

— Как не слышать! Это число «23». Как раз сегодня оно и есть. Газеты и радио, и «бесстыжий ящик», как я называю телевизор, охрипли, пугая этим числом всю Америку. У нас в госпитале об этом тоже говорят. Кстати, а вы не знаете, что это за чертовщина такая. Недавно она висела над небольшим городком… а когда настал этот день… с моря поднялась волна и, как корова языком, слизнула посёлок морских офицеров и в щепки разнесла подводную лодку, которая будто бы подкралась тихой сапой к вашему «Курску» и потопила его. Мы так и не знаем, что это за сила такая нависает над Штатами. Может, вы чего знаете?..

Фёдор от прямого ответа уклонился, а лишь показал на компьютер, где над городом засветилось пышущее огнём число «23», и сказал:

— В Интернете сообщают: событие произойдёт в полдень. Ждать осталось немного. Фидель кратко, не отрываясь от экрана компьютера, рассказал о донесениях, которые ещё до болезни читал в сводках своей тайной разведки. А в них говорилось: «Мистическая сила», которая никем ещё не разгадана, мстит Америке за все гадости, которые та совершает. Двадцать третьего сентября она ударит по небольшому порту, из которого выходят сторожевые катера и гоняют рыболовецкие суда Багамских островов, промышляющих в своих, но пограничных с Америкой водах. Непокорных обстреливают, и даже несколько судов потопили.

Стрелка часов подходила к полудню. Все взгляды были устремлены на экран компьютера. А там, над Норфолком, над пляжными павильонами и рядами прибрежных дорогих отелей, ресторанов, игорных казино — над всей береговой линией, где клубились стайки туристов и местных обывателей, тревожно летали боевые вертолёты, кружили два самолёта с радарными антеннами; а глубоко под водой металась целая бригада подводных лодок: «прощупывали» окружающее пространство — подводное, надводное и воздушное. Пентагон бросил все силы, чтобы упредить катастрофу, случившуюся с посёлком офицеров-подводников и с подводной лодкой в день, когда на ней заканчивался капитальный ремонт и она должна была отправиться в район Мурманска с целью устраивать там очередные провокации.

Погода стоит тихая, тёплая — океан словно замер в ожидании чего-то необыкновенного. И когда уж остаются считанные секунды до полудня, на зеркально чистой поверхности вод, словно белый лебедь из волшебной сказки, появляется прогулочная яхта губернатора штата. Есть ли на ней губернатор или нет, но яхта, демонстрируя величавое спокойствие и пренебрежение к угрозам каких-то злых и ещё невыясненных сил, медленно плывёт вдоль берега. Радист принимает доклады с вертолётов, из глубин от подводных лодок: всё спокойно, никаких посторонних объектов в районе пляжей и бухты с боевыми кораблями не замечено. Фидель и его друзья как бы слышат эти доклады и, к своему огорчению, и сами перестают верить в магию волшебного числа, но вот дом Рауля вздрогнул, за окном раздался шелест летящего куда-то воздуха; океан помрачнел, а на экране компьютера из глубин поднялся столб воды, под лучами солнца засверкали мириады брызг — и столб, потянув за собой высокую волну, устремился к берегу. И вскоре накрыл его, и поглотил стайки гуляющих по берегу, лежащих и сидящих на песке людей. Волна высотой с десятиэтажный дом, бросилась на город, подхватила стоящие у причалов корабли, подняла над ними яхту губернатора — и понесла всё это на холмы, по которым вверх и вниз тянулись улицы и проспекты высотных домов огромного американского города.

Раздался голос диктора. Это телевидение, способное мгновенно реагировать на события, начинало импровизированную прямую передачу с места катастрофы.

Наступила минута крайнего волнения и напряжения нервов. Никто не двигался с места, каждый смотрел в одну точку, и только диктор телевидения бесновался на экране компьютера. Он взмахивал руками, обращал взгляд то в одну сторону, то в другую. Спрашивал:

— Вы что-нибудь понимаете?.. Вы видели, что произошло? Мы ждали чего-нибудь такого? Ну, что-то могло взорваться! Что-то взлететь на воздух и потом упасть. Могла произойти и другая бяка, но чтобы из глубины океана поднялся такой кулак и так шарахнул!.. И что же вы теперь будете думать?.. Совсем недавно в небе было другое число, оно горело где-то там на западном побережье, и затем шарахнуло по небольшому городу, но теперь число было другое, и горело сильнее, — казалось, его зажег сам дьявол. Три дня оно пылало и грозило нам чем-то ужасным, и горело не где-нибудь, а здесь, над большим городом, и совсем недалеко от столицы нашего государства. От Вашингтона! — слышите, чёрт бы вас побрал? И поднялась волна! Миллионы тонн воды! И со скоростью экспресса кинулась на город. И всё полетело вверх тормашками! А?.. Вы это видели?.. Я видел. Всё полетело в тар-та-ра-ры!

В телестудию вошёл другой диктор. И с ним учёный комментатор. И все загалдели разом, — так у нас галдит на «Эхе Москвы» шайка Матвея Гонопольского. Понять было ничего нельзя. Фидель жестом руки попросил выключить компьютер. Наступила тишина. Все смотрели на Фиделя, а он поднялся из-за стола и стал ходить по комнате. Остановился возле Простакова. Положил ему руку на плечо, тихо проговорил:

— Царь Борис, ты ничего нам не скажешь?

Фидель хорошо знал драму Пушкина «Борис Годунов» и называл своего молодого друга Царь Борис. Но Царь Борис молчал. Фидель подошёл к Фёдору. И ему положил руку на плечо.

— Русские могли выкинуть такую штуку. Что вы думаете?

Фёдор тоже молчал. И тогда Фидель, подсаживаясь к столу, на котором супруга Рауля расставляла чайный сервис, проговорил:

— Так или иначе, но кто-то в очередной раз хорошенько надрал уши другу вашего президента Бушу, а заодно и всей Америке. А теперь давайте-ка попьём чаю.

За чаем Фидель продолжал разговор о нашем президенте. Обращаясь к Фёдору, спросил:

— Ваш президент по-прежнему называет Буша своим другом?

— Думаю, нет, теперь не называет. В русском народе зреет ненависть к Америке, а президента Буша у нас давно не любят, считают его злобным, агрессивным; он, не стыдясь всего мира, рвётся к нашим границам, подвигает НАТО в Грузию, Украину. Занёс железный кулак над Петербургом. Дружить с Бушем в этих условиях — значит идти против русских, а их, русских, в нашей стране более восьмидесяти процентов.

— А он, ваш президент, не русский, что ли?

Фёдор молчал. Стыдно и неловко было признаться, что президент наш вроде бы и русский, но всю политику ведёт против русского народа. И все министры у него Нургалиевы да Зурабовы, а премьер-министр и вовсе Фрадков.

Фидель в раздумье продолжал:

— Я историк и философ; глубоко уважаю русский народ, но знаю также вашу национальную губительную черту — доброту и доверчивость, граничащую с детской наивностью. Вы легко впускаете в свой дом чужака и признаёте его за хозяина. По всем законам биологии и социологии такая наивность ведёт к самоуничтожению. Недавно Хуан побывал в России и привез статью профессора-биолога Бориса Протасова «Клин клином вышибают». Если не возражаете, он прочтёт небольшой отрывок.

Хуан читал:

«Среди множества видов экспансии: военной, политической, экономической и даже идеологической, самой опасной и самой разрушительной является экспансия морали. Никакие военные силы, никакие богатства не могут так просто разрушить чужие общества, как экспансия враждебной морали, как развращение чужой нравственности, чужой религии и чужих моральных устоев. И особую опасность представляет экспансия самой омерзительной морали — морали сионизма, ибо она направлена не столько на разложение материальных основ цивилизованного мира, сколько на разложение его духовных и моральных ценностей. Мораль, не гнушающаяся лживостью и лицемерием, кровожадная в тех случаях, когда еврей достигает власти.

Еврейская оккупация оказалась настолько цепкой, настолько кровожадной, что по своим губительным для русского народа результатам неизмеримо превзошла последствия немецкой оккупации. О таком геноциде русских, когда теперь уже вымирает более двух миллионов в год, Гитлер и мечтать не мог. За последние пятнадцать лет прямо и косвенно уничтожено около 80 миллионов человек. 20 миллионов — прямые потери от сокращения населения, и 60 миллионов абортов за годы, вызванные невиданными моральными и материальными лишениями, ответственность за которые ложится исключительно на антинародное еврейское правительство. Терпеть и дальше эту шваль на своей шее не просто предосудительно, а преступно. Россию вполне вероятно, что в скором времени ожидают большие потрясения, и надо быть готовыми к ним. Бороться с сионистским засильем надо, используя и те приёмы, которые евреи успешно применяют уже не первое тысячелетие и которые не противоречат нашей русской нравственности. Клин, как известно, лучше всего и проще всего вышибается клином».

Островитяне прожили в гостеприимном доме Рауля три дня и, убедившись, что Фиделю становилось всё лучше и лучше, улетели домой.

Глава пятая

Фёдор Светов — человек решительный, теперь же, соединив достижения своих корабельных лабораторий с результатами островных учёных и получив в руки оружие, о создании которого не смеют помышлять самые смелые мужи науки, он всё чаще задавался мыслью: не выйти ли ему на связь с Белым Домом и не поговорить ли с самим президентом Америки? Сегодня за обедом у Драганы он поделился этим замыслом с друзьями. Борис и Павел, как и следовало ожидать, задумались, совета давать не торопились. Оба они опасались, как бы службы электронного слежения ЦРУ и Пентагона не обнаружили местонахождения отважного корреспондента. Их тревогу угадала Драгана:

— А служба электронного слежения Белого Дома не засечёт место вашего расположения? Там у них в подвалах, как я слышала, размещена новейшая аппаратура. Да если подключат ещё и ЦРУ, и Пентагон?

— Наша система запутает любого, кто попытается нас выследить. Теперь же, когда я взял на вооружение технологию Павла…

Он посмотрел на Неустроева:

— …я могу доставать любого противника на многие тысячи километров. А на днях нащупал способ, позволяющий мне не только обнаруживать врага, но и тут же его наказывать.

— Как наказывать? — спросила Драгана. — Научить его вашу песенку петь?

— Это один вид наказания, и не самый главный. Чаще применяю другую процедуру: прикрою один глаз и сильно раскрою другой. Тогда мой пациент встречает каждого хитреньким прищуром одного глаза, а в то же время другой его глаз пугает своим страшным выражением.

— Ой, как здорово! Но я бы не смогла так наказывать. Жалко.

— Но тогда наказание полегче: электронным пучком ударяю по ногам. Одна нога остаётся здоровой, а другая волочится или как-нибудь приплясывает. Получается забавно и не так жестоко. Но в любом случае из боевого строя человека вышибает. Таких наказаний я придумал двенадцать.

И повернулся к Драгане:

— Это вы меня научили: бью по тому разделу мозга, который у вас там в биологии гипоталамусом называется.

Драгана не унималась:

— Ну, а ещё, ещё как можете наказать?

— Ещё?.. К примеру, рот приоткрою. И тогда каждому чудится, что мой пациент намеревается укусить его.

— Ой! Не надо! — взмахнула руками Драгана. — Я боюсь вас. Вы как-нибудь нечаянно и любого из нас можете задеть.

— И задену, если в чёрный список попадёте.

— Чёрный? Почему чёрный? И кто его составляет?

— У нас два чёрных списка: в первый мы заносим тех, кто нагадил, и во второй — кто украл. Мы начали их составлять с того страшного момента, когда узнали, что генералы и адмиралы-лампасники продали наш корабль китайцам. Внесли туда сорок мерзавцев во главе с ельцинским министром обороны ублюдком Грачёвым. Ну уж, а потом… Создали судейскую бригаду, и она вот уже пятнадцать лет день и ночь смотрит телепередачи многих стран, слушает радио и «скачивает» физиономии, записывает голоса негодяев, совершивших преступление против России. Потом мы создали чёрную бухгалтерию — в ней трудится сто человек — чёрная сотня! и она выслеживает в иностранных банках счета воров, крадущих у России деньги, золото, драгоценные металлы, создаёт реестр недвижимости, приобретенной на русские деньги. Для будущих следователей у нас готова вся база данных, ждём только смены режима в России. Мы дадим и аппаратуру; она по тембру голоса, по его модуляции, волновым характеристикам найдёт каждого и высветлит его имя и фотографию на экране. В Америке в такой список занесены три тысячи мерзавцев, а в России суду нашему подлежат пятьдесят тысяч. Я надеюсь, в этом списке вас нет, а значит, и беспокоиться вам не о чем.

Островитяне облегчённо вздохнули и засмеялись. Им куда уютнее было ощущать себя среди друзей России, а не среди тех, которых привёл в своей книге генерал Макашов и которых занесли в чёрные списки судьи с «Евпатия».

— Фёдор Владимирович! — воскликнула Драгана. — Обучите меня скорее! Дайте мне ваш всевидящий и всеслышащий компьютер! Я накажу папашу Буша за бомбардировку Белграда. Я тоже буду составлять списки наших воров и негодяев! Ну, дайте мне всю вашу технику, научите! А я отдам вам все свои гостиницы, и пусть экипаж «Евпатия» не знает ни в чём нужды. Дайте нам ваших детей, ваших жён, и я отдам им первый и второй этажи своего дворца…

Хотела сказать: а вы заведёте себе других жён и других детей…

Но, слава Богу, от такого совета вовремя удержалась.

— Вы очень горячая, — упрекнул её Фёдор. — Вот уж замахнулись и на президента! А я бы хотел сохранить с ним добрые отношения. Поговорю, а заодно и дам понять, чем для него могут обернуться дурные против нас замыслы. Может быть, он потихоньку и перейдёт на нашу сторону. Кому захочется ходить и приплясывать на одну ногу!

Фёдор окинул своих товарищей проницательным взглядом и решил приоткрыть некоторые свои секреты. Рассказал, что при помощи Интернета познакомился с самым младшим референтом президента и провёл с ним несколько предварительных бесед.

— Его зовут, — говорил Фёдор, — Барри Кларк…

— Барри! — воскликнула Драгана. — Я его знаю. Отец брал меня на один важный приём, и там я с ним познакомилась. Кстати, там папаша представил меня президенту и тот милостиво со мной беседовал. Признаюсь, он даже надоел мне. Меня приглашал на танец Барри Кларк, а президент занимал меня пустяшными разговорами. Интересно! Я бы с удовольствием поболтала с Барри.

Фёдор посмотрел на неё и покачал головой. Драгана не поняла, что означало это его недоумение. Фёдор неожиданно сказал:

— Это интересно! Это надо обдумать и обсудить.

И деловито продолжал:

— Ответных действий я не боюсь. Наша с вами система…

Он посмотрел на Павла, давая понять, что теперь электроника «Евпатия Коловрата» обогатилась еще и средствами, созданными в лабораториях островитян, равно, как и мощь островной электроники удвоилась за счёт открытий физиков «Евпатия».

В раздумье Фёдор проговорил:

— Штаты безнадёжно отстали; они продолжают развивать свои ядерные силы, а того не понимают, что в мире уж давно появились средства, способные в полёте захватить любую ракету и шепнуть ей на ухо: «Поворачивай-ка ты обратно и взрывайся на том месте, откуда вылетела». А можем и так её повернуть, чтобы она полетела на ранчо президента и опустилась на усадьбе как раз в тот момент, когда президент вместе со своими дружками по мраморной лестнице входит в этот свой семейный бассейн. К счастью, о таких средствах не знают и шустрые ребята, захватившие теперь все дворцы и кабинеты нашего Кремля, — Фёдор оживился, хлопнул в ладоши, воскликнул: — Решено! Я иду на связь с президентом. Приглашаю и вас в салон «Пчёлки». Только там смонтирован компьютер, способный выполнить задуманный мною сценарий.

И он пригласил своих друзей смотреть этот самый сценарий.

В салоне Фёдор попросил Драгану организовать ему и зрителям спектакля домашнее чаепитие, а сам не спеша стал приготовлять компьютер с большим экраном под портретом Лукашенко. И вот на экране засветилась приёмная президента Соединённых Штатов, где за письменными столами сидели Барри Кларк и молоденькая секретарша. Фёдор его окликнул:

— Барри, привет!.. Как твои дела, старина? Ты меня узнаёшь?

На столе Барри стоял компьютер новейшей системы, он посмотрел на экран и воскликнул:

— Вася!.. Да как же тебя не узнать! Я твой голос среди тысячи других различаю. Это же здорово, чёрт побери, что ты объявился и я вижу твою физиономию. Я только час назад говорил с Папой и он меня просил связать с тобой, устроить хотя бы заочную встречу. У него на столе куча докладов с перечислением всего, что ты у нас натворил. Вася, дорогой. Мы же с тобой друзья, — разве это не так? Папаша Джо, — Барри так называл своего шефа, — не верит, что я тебя знаю, имею удовольствие общаться по телефону. Он говорит: а если это так, то какого чёрта я не притащу тебя к нему на ранчо. Он говорит: Бог не дал мне сына, а я бы чертовски хотел его иметь. И почему бы тебе не устроить такой гешефт… не уговорить Васю согласиться стать моим сыном. Папа говорит: имея такого парня, я бы весь мир поставил на колени, а каждого моего оппонента на выборах заставил бы распевать песенку: «Кто ты? тебя я не зна-а-аю, но наша любовь впереди…» Папаша при этом долго хохочет и говорит: боюсь, как бы я не умер от смеха. Ну, так что, Вася, ты готов говорить с папашей Джо? У него сейчас два важных посетителя, но всё равно: я доложу.

— Да, конечно. Иди, докладывай.

Фёдор говорил спокойно, а Драгана, как только увидела Гарри, тотчас и узнала его, изумлённая смотрела то на Фёдора, то на мужа, а затем и на Павла, не могла поверить, что всё это происходит наяву, а не во сне. Восхищал её Фёдор: спокойный, мужественный, он вёл себя так, как будто бы и не происходит ничего важного, что разговор с самим Папой Джо обычное для него дело. А когда Барри пошёл к президенту для доклада, она заглянула в глаза Фёдору и он ей показался богатырём из сказки, который никого и ничего не боится. Спросила:

— Ты будешь говорить с Папой?

— Да, буду говорить. Но что же здесь такого? Почему вы все встревожены и будто бы чего-то опасаетесь? Обыкновенное дело — разговор с Папой Джо. Это он должен волноваться, а не я. Во-первых, он — всего лишь должностное лицо. И только! Завтра ему дали пинка — и он окажется где? У себя на ранчо, с метлой в руках будет мести дорожки на усадьбе. И всё! Народ его презирает, как сейчас презирают в России Ельцина. А я?.. Да я, как и вот Павел, как и ты, Драгана, со своим Борисом… Да мы — великие учёные! Без нас уже нет науки. Она движется по путям, указанным нами. Ну!.. И кто же после этого должен волноваться, я или папочка какой-то презренной страны, которую во всём мире называют исчадием зла?

Но тут его монолог был прерван голосом Барри:

— Старик!.. Я соединяю тебя с шефом. Будь здоров, о кеюшки. Виват!.. Семь футов под кормой!..

На экране, что на «Пчёлке» висит под ликом Лукашенко, появился Овальный кабинет. За столом знакомый каждому жителю планеты простоватый улыбчивый мужчина средних лет по имени Джордж, тут же сидят два незнакомых для островитян господина. Папа Джо смотрит на экран настольного ноутбука, изготовленного в Японии для него специально. Под сводами кабинета раздаётся чёткая неторопливая речь Фёдора Светова:

— Рад приветствовать вас, спасибо за внимание, которое вы мне оказываете.

— Да, это так: желающих встретиться со мной много, но вот чтобы получивший аудиенцию забыл представиться и не назвал своего имени…

— Меня зовут Василий. Я живу на острове Кергелен.

Папаша Джо тронул рукой пачку бумаг, лежавшую у него на столе, сказал:

— Василий? Это хорошо. Вот тут у меня в бумагах тебя тоже называют Васей. Но почему-то при этом добавляют: с Кергелена. Вася — это, как мне объяснили советники, парень из глухой российской деревни. В городах таким именем детей не называют, а вот в сёлах, где народ русский рядом с медведями живёт, — там Василия можно встретить. А скажи ты мне, Василий, какая такая нечистая сила занесла тебя туда… на этот… как его? — остров Кергелен? Чего ты там забыл?.. И чего ты от меня прячешься? Ты-то, наверное, со своим фантастическим компьютером меня видишь, а мы вот таращим глаза на экран и видим нагромождение ледяных скал и небо над ними, а твоего жилища и тебя самого не видно. Ты что на это скажешь? Нет ли тут неравенства, дискриминации моих прав? В конце концов, я состою на службе государства и вправе рассчитывать на вежливое к себе отношение. А?.. Так я говорю или не так?

— Я тоже человек служивый, но шустрые ребята, которых вы наняли и посадили в Кремль, запретили нам упоминать свою национальность, отняли работу, и я вынужден покинуть Россию и живу вот здесь, на Кергелене. Тут самое холодное место на свете, дуют свирепые ветры и нет вездесущей полиции, которая есть у нас в России и у вас.

— А скажи, Василий: правда ли это, что ты умеешь зажигать слова в небе, вздымать высокие волны в океане и наводить всякие порчи на человека? Вот эти все ужасы перечислены в докладах, которые я получаю.

Владыка снова тронул рукой кипу бумаг, лежавшую у него на столе. И продолжал:

— Но если всё это так, то не следует ли и мне ожидать от тебя какой-нибудь бяки?

— Нет, Папа Джо, вы весёлый человек, забавный, — не то, что ваш друг Володя, который делает важный вид, хмурится и боязливо смотрит по сторонам, будто ждёт от Чубайса или Грефа подножки. У нас в России вас хотя и боятся, но за простоту и весёлость любят. Наш русский народ странный и не очень для всех других людей понятный; он любит всех, кто его мучает и даже пытается задушить до смерти. Вот сейчас он сильно любит демократов и выбирает их в Думу, будто забыл, что очень умный человек, открывший динамит, Альфред Нобель сказал: демократия — это власть подонков. Так что вы меня не бойтесь, я тоже русский и зла вам не сделаю. А что я немножко общипал крылышки вашим генералам, так это потому, что они слишком бешеные: кидали бомбы на Югославию, в Ирак войска послали, а недавно вместе с Израилем закидали ракетами Ливан. Им я немножечко подпортил физиономию, а вы хотя и значитесь в чёрном списке преступников, подлежащих наказанию, но в настоящий момент мы с вами играем роль парламентеров: вы от своей страны, я от России, а в парламентёров порядочные люди не стреляют. Наоборот: я готов в любой момент прийти вам на помощь и по первой вашей просьбе защитить и вас, и город, в котором вы на сей час пребываете. Василий добр и в дружбе надёжен.

— Да, дружба! — воскликнул Папа Джо. — С тобой, Василий, готов пойти в разведку. А если тебе чего надо — проси. Еда нужна — пришлю, а если, скажем, горючее или сжиженный газ в баллонах — тоже вышлю.

— А что скажет ваш друг Владимир? Он-то, как я понимаю, меня не жалует.

Как раз в этот момент дверь Овального кабинета растворилась и вошли два генерала и один адмирал — большой и важный, как орангутанг. И устремили взгляд на экран, где светился холодными красками вечных льдов пейзаж острова Кергелена. Фёдор и его товарищи не знали, что хозяин, дав согласие на беседу с Василием, приказал Барри Кларку позвать и военных, находившихся в то время в Белом Доме.

Владыка сказал:

— Друг Василий, скажи, пожалуйста, чем я могу заслужить твоё доверие, — а того и пуще: дружбу?

— Я реалист, — ответил Василий, — и мне бы не хотелось разводить химер, то есть говорить о том, чего не может быть в природе. Бог уготовил мне стезю: бороться с войнами, а вас он поставил во главе стран, живущих войной. Могу обещать вам вежливое отношение, но бросить свой народ и позволить вам уничтожать его я не могу.

— Постой, постой, Вася; а почему это мы не можем жить без войн?

— А потому, что война нужна финансистам и магнатам. Вспомните, что говорил великий гражданин Америки Генри Форд: устраните пятьдесят самых крупных финансовых семейств — и войны прекратятся. Ну, а как же вы устраните тех, у кого состоите на службе и от кого получаете зарплату?.. Война — ваше естественное состояние, ваша потребность. Я послан Богом, чтобы показать бессмысленность ваших усилий. Зло не может одолеть добро. У русских есть пословица: «Бодливой корове Бог рог не даёт». Ваши рога всегда будут слабее наших. Такова природа вещей, в этом заключена суть жизни. Бог не в силе, а в правде. Вот вы сейчас объявили на весь мир: создали ракету «Штопор», и будто для неё нет никаких преград, она легко преодолевает все мыслимые и немыслимые противоракетные системы. А вы попробуйте послать её ко мне на остров Кергелен, и вам станет ясно: ваши генералы говорят неправду. Я имею приборчик, который вам покажет, что ваш «Штопор» вовсе и никакой не «Штопор», а обыкновенная детская игрушка. Да ещё и небезопасная, а при случае способна разорваться в руках тех, кто с ней решил поиграть.

Папа Джо повернулся к адмиралу, похожему на орангутанга:

— Что вы скажете, сэр?

— Ваше превосходительство! Кого вы слушаете? Пустой болтунишка! Дайте приказ, и я проучу его, как мальчишку. Ракета испытана на всех полигонах. Она способна поразить цель на расстоянии двадцати тысяч километров.

— А сколько километров до Кергелена?

Они подошли к карте. Адмирал показал точку в южной части Австралии, сказал:

— Наша третья эскадра находится в Индийском океане. Дадим приказ и…

— Вы уверены? — тихо проговорил Папа Джо. — Как я понимаю, мой приятель Вася…

Папа Джо подошёл к микрофону:

— Вася, ты меня слышишь?..

— Да, да, ваше превосходительство. Я слышу вас. И хвастливую речь адмирала Гартмана тоже слышал. Мне бы, конечно, хотелось наказать его, но я не желаю огорчать вас и не омрачу ничем нашу беседу. Но если вы прикажете запустить в меня свой «Штопор»… Жаль будет ребят с корабля, откуда вылетит ракета. Корабль этот погибнет вместе с экипажем.

Пока Вася говорил с Папой Джо, адмирал посоветовался с генералами и те приняли решение: произвести запуск «Штопора» с одного из кораблей эскадры. Адмирал решительно подошёл к владыке и что-то шепнул ему на ухо. Папа Джо с минуту был в нерешительности, но потом едва заметным кивком головы дал команду: «Пуск»! И адмирал по мобильному телефону позвонил в свой штаб. Вася всё понял и приготовил свой компьютер. У него на подготовку ушла минута, его же противник давал свои команды несколько минут. «Штопор» приказали запустить с эскадренного миноносца «Эйзенхауэр». И за несколько секунд до пуска Вася чётко и громко проговорил:

— Смотрите на экран. Сейчас вы увидите момент пуска и траекторию полёта ракеты.

Вася успел ещё сказать:

— Папа Джо! Вот и конец нашей дружбе. Вы меня быстро кинули под нож гильотины, — и не могли поступить иначе. Не вы меня, так вас бы генералы…

В это мгновение с палубы миноносца, находящегося в составе эскадры в южной части Индийского океана, поднялась хвостатая, длинная и тонкая как игла ракета, и, обогнув траекторию, легла на боевой курс. Было видно, что она летит на остров Кергелен, но, не пролетев и трети пути, стала медленно разворачиваться и легла на обратный курс.

— Прощайтесь с ребятами. Не я виноват перед ними, не мне и ответ нести перед Богом.

На экране высветлился силуэт миноносца — и тут же он вспыхнул как факел, и столб огня, разрезая небо, устремился в космос. Но вот факел потух, а на волнах океана догорал остаток некогда грозного военного корабля с не очень достойным именем генерала «Эйзенхауэр».

Папа Джо нетвердым шагом направился к выходу из кабинета. За ним последовали военные. Сзади, понуро опустив голову, плёлся богатырь в адмиральских погонах. За стенами кабинета он услышал истерический крик владыки:

— Снимите адмиральские погоны! Увольняю без пенсии и выходного пособия!..

В Овальном кабинете потух экран. В гостиной комнате дворца Драганы щёлкнул выключатель компьютера. Фёдор повернулся к Павлу, положил ему на плечо руку.

— Друг мой, Павел. Мы с тобой соорудили нечто грандиозное, что врагов наших поставит на колени. А теперь для успокоения души моей скажи: надёжно ли защищено наше с тобой открытие? Что может случиться, если вдруг не станет меня? А затем и тебя? А уж потом и тех ребят, что день и ночь несут дежурство на «Евпатии»? Ты мне однажды уже говорил, но я стар, память моя слабеет, боюсь забыть или что-нибудь перепутать. Скажи, друг, не томи душу — повтори всё с начала.

— Охотно повторю, а заодно и друзей наших Драгану и Бориса попрошу запомнить всю мою систему, которую я создал и затем внедрил среди наших друзей и соратников. Как я надеюсь, защита надёжная, многоступенчатая, и службу дозора несут не только ребята с «Евпатия». Две заставы созданы в Югославии, три на Кубе, четыре в Иране и пять застав в Венесуэле. Создан целый отряд дозорных в России. Прошёл год с тех пор, как мы с тобой соорудили свою иглу — она прошивает насквозь любой опасный для нас объект — и создали электронный пучок, позволяющий нам захватывать любую цель и вести её в нужном для нас направлении. Кроме нас с тобой никто не может повторить наше изобретение, но многие могут его использовать. Пока оно в надёжных руках. И что очень важно: на каждой нашей заставе мгновенно узнают обо всём, что с нами случается, и приходят на помощь. Весь год с начала нашего открытия я работал над этой системой и надеюсь, что она будет оставаться в наших руках ещё долгое время.

— Ну, а если на какой-то заставе объявятся враждебные для нас силы? — воскликнула Драгана.

— Сработает автомат, и каждый предатель запоёт вашу песенку «Кто ты, тебя я не знаю…».

Все засмеялись, а Павел, работавший в эти часы больше других, сказал:

— А наша застава проголодалась.

Драгана поднялась и пошла на кухню.

После обеда Драгана позвонила отцу, и тот сказал:

— Завтра у меня в гостях будет Папа Джо. Приезжай, я тебя с ним познакомлю.

— А я с ним знакома. Ты разве забыл: мы были с тобой на банкете, и там ты меня представил.

— Ах, да, да — вспомнил. Ну и хорошо! Побудешь несколько часов в нашем обществе. Твоя мама уехала к дедушке, он не совсем здоров, — вот ты и составишь женскую часть нашей компании.

Мелькнула дерзкая мысль: явиться домой на «Пчёлке» — то-то будет сюрприз отцу да и Папе Джо. Уж каких только самолётов, вертолётов нет у её отца, а особенно у Папы Джо, но такая машина, как её «Пчёлка», им и не снилась. Пусть поломают голову, что это за машина, у которой ни колёс, ни крыльев — да и мотора нет! Пусть думают что угодно, пусть завидуют — пусть распалятся желанием и самим иметь такую! Забавно мне будет посмотреть на этих важных дядей!

Зашла к Фёдору, рассказала о своём желании. Боялась, как бы он не воспротивился, но он сказал:

— Хорошая мысль пришла вам в голову. Покажите им свою «Пчёлку», прокатите с ветерком над городами Америки. Пилотаж вы освоили, да и компьютером владеете. В случае нужды кому преподать урок пения — обучайте. Разумеется, если они вас попросят. Надо нам переходить в наступление. И щадить мы никого не будем. Политиков бейте по мордам, воякам надирайте уши! Они с нами не церемонятся, а мы что же? По головке их гладить будем?..

Смелость и решительность Фёдора во всех делах нравилась Драгане. Она затем и Борису сказала, что летит к отцу на «Пчёлке», но о том, что будет у отца Папа Джо, не сказала. Борис же как раз с завтрашнего дня решил заниматься делами своей лаборатории. За дни отсутствия у него появилось много планов, и он горел желанием быстрее приступить к опытам и экспериментам.

Назавтра утром, с расчётом прибыть к отцу несколько позже папаши Джо, она поднялась с крыши своего особняка и взяла курс на родительский дом.

В кабинете отца она увидела гостей: папашу Джо и его младшего помощника Барри Кларка. Подошла к отцу, обняла его, поцеловала. Гости поднялись, смотрели на Драгану то ли с удивлением, то ли с неожиданной, почти детской радостью. Оба они знали дочь губернатора с того памятного дня, когда отец взял её на званый обед по случаю дня рождения папаши Джо. Тогда виновник торжества, знакомясь с ней, сказал комплимент, который многим показался и умным, и уместным и только хозяйке дома не понравился: «Вы будете царицей нашего бала и главным его украшением». Впрочем, вскоре все признали, что дочка губернатора Уроша Станишича заметно выделялась своей красотой даже и среди того избранного общества, каковым несомненно было собрание гостей первого лица страны. И теперь папаша Джо сразу вспомнил Драгану, подошёл к ней, галантно поклонился. Что же до его помощника, известного любимца женщин и желанного жениха для самых блистательных невест, он уже считал, что Драгана, несмотря на своё замужество, по достоинству оценит его атлетический вид и особенно же блеск его служебной карьеры.

— Я не мастер говорить комплименты женщинам, но тут вынужден сказать: я и тогда на банкете был чрезвычайно рад встрече с вами, а тут ещё и узнал, что вы со своим супругом — авторы того самого чуда, которое возвращает людям бодрость духа, энергию жизни. Как раз именно теперь я нуждаюсь в лечении вашим Импульсатором. Но позвольте спросить: уж не явились ли вы к нам на своём личном и каком-то необыкновенном самолёте?

— Да, я только что приземлилась рядом с вашим президентским вертолётом.

Барри Кларк стоял тут же и всей своей фигурой, взглядом, жестами демонстрировал особое расположение к молодой женщине и как бы подчёркивал, что именно он первым познакомился с Драганой и рассказал о ней шефу, об открытых ею целебных лучах и о её необыкновенном летательном аппарате. Сказал он Папе Джо и о том, что аппарат использует какой-то новый вид энергии. Она открыта давно, но до сих пор держится в секрете русскими учёными, её открывшими.

Потом пили кофе с коньяком. Драгана заметила, что Папа Джо наливал себе большую дозу коньяка, — в два, три раза большую, чем все остальные. И не дожидался, пока коньяк нальёт ему официантка, а наливал сам, и при этом рука его заметно дрожала.

Как биолог, основательно вникавшая в природу организма, она чутко улавливала особенности психики, определяла степень изношенности нервной системы и просто обыкновенной усталости; и теперь, украдкой наблюдая за выражением лица Папы Джо, за его жестами и за блеском неспокойных, чем-то озабоченных глаз, она поняла, что Папа Джо сильно нуждается в лечении.

Прошла в кабинет отца, и он ей сказал:

— Папа Джо просил полечить его Импульсатором. У тебя в спальне в платяном шкафу горничная видела прибор, похожий на кинокамеру, — не он ли это?

— Да, папа, он и есть. Но ты мне скажи, какова причина его глубокой депрессии? По его глазам, по лицу я заметила обеспокоенность чем-то, и будто бы такую его тревогу, что он в чём-то запутался, наделал много ошибок и теперь боится расплаты.

— Да, дочка, ты права; я ценю твою проницательность и очень горжусь тем, что у меня такая умная, и, можно сказать, необычайно умная дочь. Вчера ему доложили результаты последних обследований общественного мнения, — и оказалось, что рейтинг его опустился до роковой цифры «четырнадцать». У нас давно замечено: за этой цифрой не только следует отторжение политика, но и возбуждение против него судебного процесса. А тут ещё недавно подоспела беда, которую пока удаётся скрыть, но если узнает пресса…

Отец с минуту помолчал, устремил на дочь проницательный, изучающий взгляд, а затем продолжал:

— Ты знаешь: мы ведь с ним давние приятели. Вместе учились в университете, играли в одной волейбольной команде. Он помог мне стать губернатором штата. А теперь вот говорит: «Боюсь я этих мерзавцев. Они все беды моего правления свалят на меня одного, хотя и бомбардировку Югославии, и войну в Ираке, и другие гнусные дела затевали они сами, а мне лишь оставалось подписывать директивы. А, попробуй, я не подпиши бумагу! Да они сожрали бы меня с потрохами. Ведь каждая гнусность у нас зарождается в головах тех, кто сидит в банках и мировых картелях. Денежные мешки оплачивают голоса сенаторов и министров. Всё от них, от тех, у кого деньги. Недаром же их финансовый бог барон Мантефиори говорил: дайте мне банки и газеты, а какое будет правительство, мне неважно».

И ещё одно откровение сорвалось с губ отца:

— Ты, дочка, помоги Папе Джо. Я знаю, патриоты-сербы, и русские патриоты, и многие люди во всём мире его не любят, но их нелюбовь скорее относится к его должности, чем к нему самому. Его как человека мало кто знает. Он и сам страдает от того, что творит Америка, но его власть не безгранична, многие его решения диктуются другими. Как человек, он не так плох, — бывает прост до глупости, он любит юмор и хранит верность в дружбе. Он много помогал твоему дедушке, а теперь на выборах отдает мне голоса своих избирателей.

— Ну, а если Папу Джо окружают мерзавцы, как он говорит, — зачем же тебе лезть в их компанию?

Отец ответил просто и решительно:

— Всякую высокую должность можно обратить на благо людям, — надо только умело пользоваться своим положением. Я надеюсь, что мне удастся кое-что в Америке изменить к лучшему.

— Ну, если так… Я постараюсь.

В то же время Папа Джо, гуляя по берегу моря, — он любил гулять в одиночестве, — думал о том же. Но его думы были грустными, тяжело давили на сердце, вызывали щемящую боль под левой лопаткой. Он верил, что изобретённый русскими учёными Импульсатор Простакова возвращает людям бодрость и ощущение радости жизни, но не верил, что такое ощущение придёт к нему. Своё положение он считал безнадёжным и на помощь Импульсатора не рассчитывал. Как можно помочь человеку, все планы которого рухнули и дела зашли в тупик, грозивший катастрофой? Еще недавно он рассчитывал изобрести какой-нибудь ход в своих политических делах и вдруг встряхнуть Америку, вдохнуть в неё такую энергию, которая вспучит волну патриотизма, воодушевит разноцветный людской коктейль на подвиг во имя какой-нибудь новой великой цели. Приглашал к себе в Овальный кабинет помощников, консультантов, просил думать, предлагать идеи, — и они предлагали, но ни одно из их предложений не захватывало его воображения. Случалось, он на минуту воодушевлялся, но затем советовался с другим, третьим умным человеком, и идеи рассыпались. А теперь, когда собственная ракета разнесла в клочья собственный боевой корабль и семьдесят четыре человека пошли на дно, он и вовсе потерялся. Всю ночь ворочался с боку на бок, не мог рассеять наползавшие из тёмных глубин сознания страхи, — он теперь считал себя глубоко несчастным человеком. Масла в огонь подливали газеты, они каждый день печатают результаты новых обследований общественного мнения, и все кричат, что история Америки не знает такого президента, авторитет которого пал бы так низко: теперь он чувствовал себя так, будто его завалили чугунной плитой и он заживо похоронен. Врачи ничего не говорят, а близкие стараются уверить, что это лёгкая депрессия и она скоро пройдёт, надо только отвлечься, отдохнуть. В сущности это совет смириться со своей судьбой, отойти от дел.

И он решил: будет поддерживать на выборах своего лучшего друга Станишича.

Вечером Станишич привёл его в кабинет своей дочери. Подходя к двери кабинета, Папа Джо поймал себя на мысли, что он впервые волнуется и даже робеет, ожидая встречи с малознакомым, и молодым, и обыкновенным человеком. Такого состояния он уже не помнит, и даже не мог вообразить, что оно наступит.

Драгана знала, что они придут, и вышла навстречу. Её чуткое сердце, проницательный взгляд уловил смиренное состояние человека, признанного за властелина мира, владыки, перед которым склоняют головы короли и президенты стран, в том числе и великих — таких, как Россия, Китай, Индия, Англия. Все ищут у него признания и поддержки, надеются на милость и участие. А сейчас он подходит к Драгане и думает: женщина… простая, обыкновенная, дочка его друга. Она так молода! Боже мой! Как же она хороша! Он помнит — ещё и тогда у него на банкете она поразила его. Смотрел на неё и думал: как же счастлив его приятель, имея такую дочь! И ещё пришла ему мысль: давно ли она замужем и счастлива ли? Мысль обыкновенная, являлась каждый раз, когда перед ним возникало вот такое чудо.

Он слышит её поющий, приветливый, ласковый голос… Господи! Как жаль, что он уже не молод, что женщин вот таких не может интересовать, они к нему равнодушны, и даже его положение среди людей их интересует мало, а её вот и совсем не интересует.

А она говорит:

— Вы посвежели. Вам нужно больше отдыхать, и желательно у моря. Морской воздух…

Зачем она это говорит? Он слышит ото всех: надо меньше работать, больше бывать на воздухе.

Мягко, дружески возражает:

— Да нет, состояние моё скверно, морской воздух не помогает. Вот разве вы со своим новым… Как его называют?.. Я вам покоряюсь, надеюсь, вы меня подлечите, хотя, право…

— Мы сейчас попьём с вами кофе. Наш Импульсатор любит, когда пациент перед началом лечения выпьет кофе, и желательно покрепче.

Гувернантка подкатила столик.

Папа Джо думал об импульсах, которые вот сейчас ударят по его голове. Помощник Кларк говорил ему, что лечить Импульсатором могут многие, в том числе и рядовые врачи, но что лучше всего это лечение проводит Драгана Станишич. Она же является и соавтором метода, но добровольно отказалась от обозначения своего имени на авторском свидетельстве. Отдала эту честь своему мужу, и теперь, когда автор открытия признаётся великим учёным, она не жалеет о своём решении и гордится мужем.

Кларк при докладах шефу любит кое-что прибавить, посплетничать; он и на этот раз остался верен себе и рассказал о слухах, будто бы молодая, ослепительно красивая славянка, получив в подарок от капитана «Евпатия Коловрата» какой-то волшебный летательный аппарат, часто бывает на Кубе, Венесуэле, в России и Югославии, где её принимают президенты и самые важные лица государств. И ещё говорил, что у неё на острове много первоклассных гостиниц, а на американском континенте она построила десятки клиник, где организовано лечение Импульсатором. И будто Драгана сказочно богата, и её дедушка Драган половину своего наследства отписал ей, а это миллиарды нефтяных долларов.

Кларк уклонился от намёков щекотливого характера и строго держался рамок пристойного и даже восторженного отношения к дочери друга своего шефа.

Хозяин дома, сославшись на занятость, ушёл, а Драгана осталась вдвоём с Папой Джо, разливая кофе, предлагая гостю хорошенько поесть, заводила с ним всякие умные разговоры, пыталась определить степень истощения его нервной системы, глубину уныния, в которую он погрузился, чтобы выбрать оптимальную дозу облучения. Сказала:

— Я где-то читала и запомнила, что автор назвал Америку «плавильным котлом», но не совсем уяснила смысл такого сравнения.

Папа Джо отозвался не сразу:

— Да, «плавильный котёл». Так нашу страну ещё при Вашингтоне окрестили досужие журналисты, и с тех пор повторяют, как попугаи. Америка — прекрасная страна, где жили не менее прекрасные люди; гордые, отважные индейцы, создавшие великую культуру. Но на свою беду они не очень любезно встретили первых переселенцев, хлынувших сюда со всех концов света с единственной целью зажить тут сытой богатой жизнью. Закипела война. И чем больше приезжало сюда людей, тем больше становилась армия, противостоявшая аборигенам. Она бы, эта армия, проиграла битву, но смышлёные командиры, особенно из финансистов, пустили в ход оружие, против которого индейцы оказались бессильны. Оружие это — спирт, водка, вино. Оно подкрадывалось бесшумно, без крика и выстрелов, и валило наивных индейцев наповал. Победили пришлые, победил интернационал, внутри которого закипела новая война. На нашем континенте начинался эксперимент, который в своё время уже был на земле: это Вавилон! И вот этот-то новый и во сто крат более великий Вавилон шустрые газетчики и назвали «плавильным котлом». Одни вещали, что в исполинском котле перегорят страсти разных племён и народов, переплавятся нравы и характеры, народится новая культура, которая и сплотит народы, образовав единую нацию. Но теперь уже можно сказать: нации не получилось, нация бывает только на основе единой психологии, единой истории, единой культуры; в глубине единой психологии только и возникает нация. Америка на наших глазах разваливается на части. «Плавильный котёл» не сплавил едущих, плывущих и летящих до сих пор сюда разноцветных людей, а всю эту массу превратил в гремучий динамит, готовый разнести в клочья не только наш американский континент, а и всю планету. Вот тебе моё понимание «плавильного котла». Судьба преподнесла мне печальную участь кинуть в топку этого котла последние поленья и ожидать страшного взрыва. Моя природа оказалась недостаточно крепкой, чтобы исправно исполнять службу кочегара; я сильно устал и теперь надеюсь получить от вашего Импульсатора новые силы.

Драгана установила на своём письменном столе аппарат, похожий на любительскую кинокамеру, и попросила Папу Джо сесть в кресло посреди кабинета. Затем подошла ближе и сказала:

— Вы разрешите мне обследовать вашу головку?

— Делайте со мной, что хотите.

Драгана нежно коснулась пальцами головы и стала ощупывать затылочную часть. У неё не было практической необходимости ощупывать голову, лучи Импульсатора и сами доставали нужную область, но пациента надо было подготовить психологически, оживить в его сознании силы ожидания и надежды, мобилизовать организм на восприятие целительных лучей.

— Вы волшебница, — говорил Папа Джо. — Одно прикосновение ваших рук уже действует благотворно. Я очень верю в ваше лечение.

— Хорошо. А теперь сидите спокойно. Вы ничего не бойтесь, вам не будет больно, и только лёгкое покалывание в районе затылка укажет на действие лучей.

Драгана нажала рычажок. Папа Джо вздрогнул, в затылке как бы что-то укололо. Драгана сказала:

— Сеанс окончен.

Подошла к нему, помогла подняться, повела в кабинет отца, который был ему предоставлен.

— Моя гувернантка Жанетта приготовила вам на диване постель, вы теперь ложитесь и спите столько, сколько потребует ваш организм. А потом мы составим с вами план реабилитации.

Папа Джо взял руку Драганы, прижался к ней щекой. И прошептал:

— Я благодарю вас.

Драгана оставила его одного.

Уже в полдень на второй день после лечения Папа Джо испытал состояние, которое приходит после крепкого длительного сна и вдобавок после принятия душа или купания в бассейне. Многие предметы и людей, его окружавших, он как бы увидел впервые, и был удивлён царившему вокруг праздничному настроению, как будто все готовились к встрече Нового года или Рождества Христова. У Кларка спросил:

— Что случилось? Почему вы все радуетесь?

Кларк пожал плечами и не знал, что сказать шефу. Он даже осмотрел всех вокруг, но ничего радостного и необычного не заметил. Тревожно посмотрел на шефа, подумал: «Это после лечения мир кажется ему радостным и прекрасным». Подошёл к Драгане: она сидела у компьютера и рассматривала какие-то схемы, чертежи. Сказал ей:

— У шефа хорошее настроение. Наверное, так действует…

— Да, да — наши пациенты всегда так: после лечения радуются, как дети.

— А у меня для него, — понизил голос Кларк, — плохая новость. Замолчать бы её, да не могу.

— Если не секрет, какая же?

— Секрета никакого нет. Сегодня вечером в Пентагоне соберутся «ястребы», — кажется, примут решение: послать в Ирак ещё двадцать тысяч солдат. Шеф хотел выводить оттуда войска, а они… словно назло ему. Его рейтинг опустится ещё ниже. По всему видно: «ястребы» решили окончательно валить шефа на выборах. И не просто так, а с позором, чтобы после его отставки свалить на него всю вину и, может быть, затеять процесс, как над Саддамом.

Драгана тут же связалась с Фёдором и рассказала о планах «ястребов». Тот сказал:

— «Ястребы» — это военный комитет, главный штаб войны с Ираком. Я знаю место, где они собираются. Хорошо, что ты мне сказала о предстоящем совещании. Я с ними свяжусь; я ощиплю им крылышки.

Драгана пошла на зелёную полянку у бассейна — там на шезлонгах сидели Папа Джо и её отец. Она доложила о предстоящем совещании «ястребов». Папа Джо задумался: раньше они никогда не собирались без его особой на то команды. Видно, затеяли что-то неладное. Папа Джо посуровел, складки лица у носа обозначили его недовольство. Драгана сказала:

— Вы не беспокойтесь. Об этом совещании прознал и Вася с Кергелена. Он звонил мне и обещал общипать им крылышки.

— А как это?

— Ну, мой друг Василий — большой выдумщик, у него много способов «общипать крылышки». Если вы желаете, я покажу вам этот спектакль. Вся картина будет у меня на экране.

Папа Джо поднялся с кресла, потёр руки.

— Вот как! Я очень бы хотел. Очень!..

Драгана могла бы показать предстоящий спектакль на экране телевизора у себя в кабинете, но она обещала отцу показать его на большом экране в «Пчёлке». Фёдор знал, что отец Драганы и Папа Джо будут смотреть приготовленный им сюжет, и решил разыграть действо по всем правилам сценического искусства.

В назначенный час Драгана повела своих пассажиров к машине. Папа Джо наслушался от Кларка рассказов о необыкновенном летательном аппарате, но сейчас, проходя мимо своего вертолёта, стоявшего тут же, недалеко от берега океана, оглядывал пространство, окружавшее усадьбу губернаторского дворца, и, к своему удивлению, не видел никакой машины. Но вот Драгана взошла на невысокий холм, и перед ней открылась дверь, ведущая вовнутрь салона, похожего на салон президентского вертолёта. И первая мысль, мелькнувшая в голове Папы, была: «Скотина, Кларк! Не сказал, что вертолёт у неё — невидимка».

Вспомнил, как он на военном аэродроме, в сопровождении генералов, осматривал многоцелевой бомбардировщик с титановым покрытием; тот тоже называли невидимкой, но он был невидим для средств электронного обнаружения, этот же был скрыт и от простого глаза.

Внутренность салона тоже была необычной: не видно стен, углов и даже потолок как бы поднимался над головой и ускользал от глаза. Папа Джо бегло осматривал нехитрую мебель, стулья, стол посреди салона, — остановил взгляд на портрете, с которого на него смотрел показавшийся знакомым мужчина лет сорока — строгий, но в то же время не злой, а даже и приветливый, будто обрадовался встрече с приятелем.

— Это же Лукашенко! — воскликнул Папа Джо. — Я с ним не встречался, но лик его мне знаком. Суров мужик, — не хочет играть по нашим правилам, но скоро покорится. В мире таких наполеончиков много; они живут в карликовых странах. Мы таких знаем.

Искал кабину пилотов, но её не было, вопросительно посмотрел на Драгану. Она присела к столу и пригласила Папу сесть с ней рядом.

— У вас будет много вопросов. Пожалуйста, задавайте.

Губернатор и помощник Кларк сели на диванчик справа от портрета Лукашенко. Губернатор летал на «Пчелке», — знал, что на квадратном экране, расположенном внизу под портретом Лукашенко, Драгана им будет показывать военный совет, но он не знал, что «Пчёлка» принадлежит его дочери и она тут будет и за пилота, и за компьютерного оператора. А Драгана взяла в руку пульт, нажала рычажок, и пассажиры почувствовали, как неведомая сила оторвала их от земли. Папа Джо не скрывал удивления:

— Мы, кажется, летим? — повернулся он к Драгане. — Но где пилоты, где шум двигателя и треск махалок у нас над головой?

— Двигатель и махалки, — объясняла Драгана, — есть у вашего вертолёта. У нас нет махалок и мотора, и нет крыльев, и никакого шума мы не производим. Но мы летим. И можем летать быстро, во много раз быстрее, чем обыкновенные вертолёты, и даже ваш, президентский.

Папа Джо мельком взглянул на своего помощника Кларка, тот сиял от удовольствия, и вся его счастливая физиономия как бы говорила: «Я же вам рассказывал. Ну, вот — теперь вы видите сами. Летим — и никакого шума. И никто нас не видит. И никакие радары нас не обнаружат. Я вам обо всём этом говорил».

Папа повернулся к Драгане:

— Фантастика! Мне кажется, я всё это вижу во сне. Уж нет ли тут действия ваших лучей? Не мог же я наяву увидеть такие чудеса.

— Никакой фантастики. Мы сейчас летим над Нью-Йорком.

Она нажала кнопочку на пульте, и пассажирам открылись иллюминаторы. Совсем рядом проплыла статуя Свободы.

— Куда мы летим? — спросил Папа Джо.

— В Пентагон. Там через десять минут начнётся совещание военного комитета.

Владыка посмотрел на часы.

— Да, я знаю. Но подобные совещания у нас держатся в секрете.

— Для Василия нет секретов. Он дух и проникает всюду. Хотите посмотреть, как работают ваши подчинённые?

— Посмотрел бы с удовольствием, но с одним условием: нас они не должны видеть.

— Это пожалуйста. Мы уподобимся тому любопытному, который подглядывает в замочную скважину.

Драгана включила компьютер, и на стенном экране появился знакомый Папе Джо кабинет генерала Гюнта и сидевшие за круглым столом все пять членов военного комитета. Владыка создал этот комитет для руководства войной в Ираке.

Фёдор Светов и Павел Неустроев, «проникшие» своим электронным оком в кабинет Гюнта, находились в компьютерном центре Башни Слежения, построенной на самом высоком холме Русского острова. Борис Простаков остался в своём рабочем кабинете в Биологическом центре и по уговору с Фёдором отсматривал сюжет на своём домашнем компьютере. Борис заметно волновался. Он уговорил Фёдора именно сегодня испытать недавно открытые им способы воздействия на так называемые «пьяные» центры головного мозга; то есть такие импульсы, которые вызывают эффект сильно захмелевшего от вина или наркотика человека — злобность и агрессивность.

Оглядывая своих коллег — членов комитета: трёх генералов, одного адмирала и гражданского, худенького, низкорослого и совершенно лысого человечка, глава комитета полный генерал Гюнт проявлял явное беспокойство.

Генерал Гюнт горой возвышался над своими подчинёнными. Это был широкий в плечах, полнотелый, могучий дядя лет пятидесяти с выпуклыми чёрными глазами, в которых копошилась ночь и сверкали искры большого нервного напряжения. По всему было видно: он был чем-то сильно встревожен и с трудом подыскивал слова для начала совещания. Все знали: сегодня они должны решить вопрос, который круто изменит судьбу и их шефа, и каждого из них. Завтра вся Америка обвинит их в величайшем преступлении перед народом. От них ждут решений, сворачивающих военные действия в Ираке, а они посылают туда дополнительно двадцать тысяч солдат. Нелепость их положения заключалась в том, что никто из них не хотел посылать людей почти на верную гибель, но и не послать туда эти тысячи они не могли. И сейчас генерал Гюнт должен сказать, почему они не могут не послать туда дополнительный отряд молодых ребят, обречённых умирать там неизвестно за чьи интересы.

Не меньше волнений можно было прочесть и на лицах всех, кто наблюдал за этой картиной. Затих и весь напрягся папаша Джо. Его, во-первых, поражал сам факт демонстрации совещания, — там же у них не было никаких телевизионщиков, — а во-вторых, он всматривался в лица, — казалось, его глаза готовы были выскочить из орбит, — замер и ждал, когда заговорит Гюнт; что скажет, как скажет, каким тоном. И как все остальные поведут себя?.. Такой подарок преподнёс ему таинственный русский парень, забравшийся зачем-то на Кергелен. Да будь он рядом, он был бы первым советником президента, носил бы погоны генерала!..

Гюнт молчал. И все члены комитета сидели молча, как в рот воды набрали. Папа вспомнил, как тщательно подбирал их в комитет, требовал от внутренней разведки сведений о поведении, о взглядах, характере каждого. Очень бы не хотел иметь среди них бунтаря или вздорного демагога. Впрочем, сегодня был как раз тот момент, когда он хотел бы услышать бойкий диспут, возражения Гюнту. Не огорчился бы и в том случае, если решение о посылке солдат они отвергнут большинством голосов.

В его положении как политика был тот самый тяжёлый случай, когда и его победа окажется пирровой, приведёт к ещё большему падению рейтинга, но и бунт комитета принесёт лишь дополнительные хлопоты. Тайные силы, стоящие у него за спиной, — а это шайка финансирующих войну банкиров, — не позволят ослабления усилий в Ираке, и тем более не допустят свёртывания их сатанинских планов на развязывание других войн: в Иране, а там и в Сирии, а уж затем перекинуть пожар войны на Восток и Россию.

Папаша Джо, как кур в ощип, попал в этот сатанинский котёл мировой политики и теперь думал только об одном: как бы вылезти сухим и невредимым из этого страшного мирового пожара. Затаив дыхание, наблюдал этот неожиданный странный и какой-то мистически-виртуальный эпизод, автором которого стала нелепая и совсем нереальная фигура с почти забытым русским именем Вася, да ещё и с Кергелена.

Не помнит Папа Джо во всей своей жизни истории, когда он бы попадал в столь нелепое положение и когда бы он чувствовал себя столь ничтожным и беспомощным.

Но тут Гюнт подал свой голос:

— Чего нахохлились, как куры на нашесте! Ну! Какова будет ваша воля?.. Не мне же одному отвечать за нелепый приказ Пентагона?..

— Я бы попросил!.. — раздался визгливый голосок сидевшего напротив Гюнта авиационного генерала. Он как раз в это время ожидал указа президента о назначении его командующим воздушной эскадрой. Возражал Гюнту, а сам поглядывал на члена комитета в штатском, — именно он был тут личным представителем президента.

Гюнт помрачнел; повернувшись к генералу-авиатору, загудел:

— Чани! Ваша дерзкая выходка…

Но как раз в этот момент с Русского острова последовал пучок импульсов в голову Гюнта. Он вздрогнул, привстал, выгнулся и — рухнул в кресло. Вращая белками глаз, проговорил:

— Не понимаю… Что-то в голове треснуло.

Потёр ладонью затылок и вдруг заорал что было сил:

— Не потерплю гвалта!.. Забыли, кто нам деньги даёт!..

Поднялся и, продолжая тереть ладонью затылок, быстрым шагом обошёл раз вокруг стола, другой раз… Остановился возле Чани и ни с того ни с сего схватил его за ворот кителя и так рванул, что тот вылетел из кресла. Но тут же вскочил, отбежал в угол кабинета и закричал:

— Да он же пьян!..

И побежал к двери, но Гюнт двумя прыжками настиг его и швырнул в другой угол кабинета. И в тот момент, когда он, сверкая дикими глазами, возвращался на своё место, сидевший от него по правую руку адмирал, такой же могучий сложением, как Гюнт, ощутил резкий толчок в затылок. Повернулся влево, потом вправо и, никого сзади себя не увидев, решил, что как-то незаметно своим кулачищем и его хватил Гюнт. Приподнялся в кресле, заорал:

— Вы пьяны, Гюнт! Или слетели с копыт!..

— Я пьян?.. Вы что себе позволяете, скотина Патрик?..

— Кто скотина? — заорал адмирал Патрик и со всего размаху залепил пощёчину Гюнту. И Гюнт, задохнувшись от ярости, выдернул из-под себя кресло и швырнул его в сидящих за столом, но те успели пригнуться, залезли под стол и на мгновение притихли. Кто-то позвонил по мобильнику в санитарную часть и сказал, что Гюнт сошёл с ума, быстрее пришлите врачей.

Папаша Джо смотрел на эту сцену и не верил своим глазам. Драгане он сказал:

— Это фантастика. Такого не может быть.

Драгана знала, что её супруг Борис Простаков испытывал недавно открытый им способ именно такого воздействия на мозг лучей Импульсатора, и сказала Папе Джо:

— Наш Василий решил наказать членов комитета за войну в Ираке и превратил ваших генералов в пьяных дебоширов. Он ударил их большой дозой лучей Импульсатора. В малой дозе эти лучи лечат людей, а большие… вот смотрите, во что превратились важные и умные дяди.

А тем временем члены комитета, один за другим, вышли из кабинета, а генерал Гюнт надел кожаный плащ и тоже хотел выйти, но путь ему преградили два дюжих санитара. Один из них что-то хотел спросить, но Гюнт хватил его кулачищем по уху и уж хотел ударить второго, но санитары его схватили и потащили к двери. Но генерал вырвался и стал избивать обоих. Тогда санитары как-то изловчились, схватили Гюнта за руки и подтащили к раскрытому окну. Здесь они приподняли полы его кожаного пальто, перевалили грузное тело через подоконник. Генерал повис за окном. Санитары подсунули полы его пальто под раму, крепко закрыли окно и генерал остался висеть снаружи. Некоторое время он висел молча, очевидно не понимая, что с ним произошло, а затем истошным голосом стал звать на помощь.

Папа Джо повернулся к помощнику Кларку:

— Кларк, вы понимаете, что происходит?

— Признаться, не очень. Я всего ожидал от Василия, но чтобы сыграть такую штуку!..

Папа Джо перевёл взгляд на губернатора. Тот тихо и как будто виновато проговорил:

— Если у них есть такое!..

И он пожал плечами.

Драгана выключила компьютер.

Глава шестая

Во время всех этих необыкновенных и совершенно неожиданных для меня событий я жил на Русском острове и собирал материал для очередного своего романа «Славянский котёл», который, кстати сказать, недавно напечатан в Санкт-Петербурге в лестной для каждого писателя серии «Русский роман». Проживал я в доме дяди Драганы, адмирала Яна Станишича. Адмирал был командующим американской эскадрой, но недавно вышел в отставку, и племянница предложила ему стать главным администратором острова и подарила ему дворец, который некогда был построен для неё, хозяйки острова.

Русский остров купил для горячо любимой внучки дедушка Драган, известный в Америке миллиардер, владелец танкерного нефтяного флота, — он время от времени прилетал на остров на личном серебристом вертолёте с роскошным салоном на двенадцать пассажиров. Жил он то во дворце у внучки, то у своего сына адмирала Яна. Станишичи — сербы по национальности, но в каждом из них я нашёл много чисто русского духа, из чего сделал вывод: все славянские народы имеют один общий корень, и это в будущем послужит основой для тесного сплочения славян и их выступления на мировой арене как единой могучей силы. Только эта славянская цивилизация и найдёт в себе энергию для спасения человечества от всеобщего распада и растления, которые несёт с собой безнациональная, потерявшая свой курс в мировой истории Америка.

Я скоро сдружился с врачом-психологом, нашим соотечественником, а теперь гражданином Америки Ноем Исааковичем. Он был приставлен к русскому учёному, выкраденному американцами, но затем каким-то чудесным образом попавшему на Русский остров, Борису Простакову для поддержания в нём постоянного хорошего настроения и работоспособности. Ной Исаакович прознал, что я являюсь личным гостем хозяйки острова и пользуюсь дружеским расположением её дяди адмирала Станишича, быстро ко мне пристроился и незаметно для меня стал очень нужным, почти незаменимым человеком. Я же по своей первородной, свойственной для многих русских простоте скоро завоевал его расположение. В своей жизни я четверть века работал в редакциях газет и журналов, десять лет был сотрудником «Известий». Эта газета — правительственный официоз, имела печальную славу эпицентра советского еврейства, и я, тесно общаясь с евреями, находясь со многими из них в дружеских отношениях, невольно усвоил характерные черты этих людей, их жесты, интонацию разговора, и это быстро заметил Ной Исаакович. В обыкновенной для врача-психолога дружественной манере он однажды воскликнул:

— Хо! Дорогой Иван Владимирович! Я слышу в вашей речи родные нотки, и даже что-то от старого Бердичева, где я родился и жил в еврейском квартале, — уж нет ли в вашем роду…

Я в том же тоне ответил ему:

— Ну, что вы такое говорите! Мы сколько уже веков живём вместе в России, давно перемешались, — в вас я вижу немного от Арона, а во мне, наверное, чуть больше будет от Ивана. У русского народа есть пословица: с кем поведёшься, того и наберёшься.

Ной Исаакович, видя мою незанятость, предложил мне прогуляться с ним по острову, и мы пошли в сторону гостиницы «Илья Муромец». И когда поравнялись с ней и нам во всей красе открылся её фасад с колоннами из зеленого мрамора, Ной Исаакович остановился и, взмахнув руками, проговорил:

— Может быть, вы мне скажете, зачем понадобилось этой взбалмошной особе продавать самую лучшую на острове гостиницу?..

Я пожал плечами и промолчал. Понимал, что взбалмошной доктор называл хозяйку острова Драгану, и мне такая небрежная реплика в адрес обожаемой мною женщины не понравилась, но я знал характер евреев, их стремление всё принизить, умалить, а если подвернётся случай, то и совсем представить в дурном виде, и не считал нужным в этом тоне поддерживать разговор. Но доктор не унимался:

— Если вы не знаете, то я вам скажу: она решила все деньги, вырученные за эту гостиницу, положить на счета «Евпатия Коловрата». Да, представьте себе: я это слышал от хорошего человека. Но если это так, тогда скажите, зачем она будет делать такую глупость? «Евпатий» — беглый корабль, его рано или поздно поймают, а если не поймают, то подошлют к нему подводную лодку, и будет с ним то, что случилось с «Курском». И кто же тогда получит деньги со счетов? А я вам скажу: деньги никто не получит, и они залягут в подвалах банков. Подвалы там большие, и в них несгораемые сейфы — уж такие сейфы, что будут побольше пульмановских вагонов. Она молодая и ничего об этом не знает. Но если ты не знаешь, то спроси умных людей, они тебе скажут, как и что надо делать. Но, может быть, всё это не так?

Я пожимал плечами. И Ной Исаакович, очевидно, решил, что у меня сегодня плохое настроение, оставил тему о продаже гостиницы и стал подыскивать такие темы, чтобы я ему охотно отвечал. Тут из гостиницы в сопровождении группы восточных людей вышел президент Ахмет Жан и, увидев нас, направился к нам. Я успел заметить, что ко мне он проявлял интерес и при встречах кланялся, как это делают русские люди, и если случалась свободная минута, подходил ко мне, спрашивал, как мне нравится погода южно-американских тёплых морей, или задавал вопрос: нет ли свежих вестей из России?

По заведённому на Востоке обычаю, Ахмет Жан, как человек богатый, выходец из царствующей фамилии, получал образование в Европе. Два года он слушал лекции в Московском университете, довольно бойко и правильно говорил по-русски, потом жил в Лондоне и заканчивал образование в Париже. Америку он игнорировал как страну, ненавистную ему с детства. Ко мне относился вполне дружественно и, будучи по природе человеком горячим и откровенным, многое мне доверял. Может быть, это мне так казалось, но я ему платил отеческим уважением. Так или иначе, но каждый раз, встречая меня, он почтительно кланялся и, пожимая руку, ещё раз наклонял голову, подчёркивая особое ко мне уважение. Несомненно, в этом сказывалось его отношение к России, которая во всём помогала его стране и при каждом случае защищала её на международной арене.

На этот раз он стремительно подошёл к нам, взял меня за руку и повёл в сторону от моего собеседника Ноя Исааковича. Евреев он игнорировал откровенно, и, если Ной Исаакович или Иван Иванович к нему обращались, он отвечал им сухо и быстро удалялся. Насколько он был вежлив с друзьями, настолько умел не видеть того, кто ему был не нужен, а тем более, не нравился. С одной стороны, это был очень приятный молодой человек, — ему было лет тридцать, — а с другой — неприступный и надменный восточный владыка.

Разумеется, мне льстило его внимание, и я старался быть для него полезным.

С его стороны беседы наши всегда начинались о России. Ахмет Жан спрашивал, как мы жили раньше — до Горбачёва? При этом, не дожидаясь ответа, он вдруг воспламенялся и почти кричал:

— Как же это так можно, что вы, русские, простили этому человеку и продолжаете выплачивать ему большую пенсию? Да его давно пора повесить, как это сделали иракцы со своим бывшим президентом.

Саддама Хусейна он не любил; не мог простить ему жертв, понесённых его народом во время войны с Ираком. Войну-то тогда затеял Ирак. Иногда он мне говорил:

— Вы, русские, странные люди. Мой народ вас уважает, но и не может понять вашей покорности. Вы кормите, учите своих врагов, а когда они уничтожают вас по миллиону в год — молчите и всё им прощаете. Нам это непонятно, мы такими никогда не станем.

Под врагами он подразумевал евреев и американцев. Он и вообще во всех бедах, происходивших в мире, склонен был винить одних только евреев и ещё американцев. Иногда задумается, скажет: «Мы верим в Бога и любим пророка своего Магомета. Он ненавидел евреев. А если он попускает их власть в некоторых восточных странах — это нам в наказание. Другого объяснения у меня нет. Видно, и ваш Бог Христос посылает вам евреев в наказание за грехи».

Поражало меня одно любопытное обстоятельство: все обитатели Русского острова, а затем и мятежного корабля много говорили, думали и даже писали о горестном положении, в которое попала Россия: искали причины всего у нас происходящего, привозили с «Родины», как тут называли Россию и куда часто летали, книги, газеты и злободневные политические брошюры. А поскольку на острове жили преимущественно сербы, я сделал утешительный для себя вывод: славянский мир един и что тревожит русских, то болезненно отзывается и в сердцах сербов. Тут знали и горячо любили «непокорённого и несменяемого» русского министра по делам печати Бориса Миронова, все без исключения имели его книги; пламенно любили батьку Белоруссии Александра Лукашенко и нашего Краснодарского батьку Кондратенко; и неистового генерала Макашова, и умнейшего из воинских начальников генерала Левашова, и несгибаемого депутата Думы от рабочих Шандыбина… Следили за судьбой не изменивших присяге полковников Буданова и Квачкова, других боевых офицеров и генералов. Островитяне знали наизусть песни поэтов-бунтарей Ножкина, Талькова, Харчикова, Корнилова, Нины Карташёвой, Жанны Бичевской. Я привёз на остров стихи ленинградского генерала Николая Ивановича Петрова, и тут их с удовольствием читали.

И вот что было уж совсем для меня интересно: часто заводили разговор о Сталине. Что он был для России? Как русские победили в Великой Отечественной войне и так ли уж верна эта расхожая легенда об Отце народов, о Величайшем полководце, победившем Гитлера. И поскольку в среде моих новых друзей не было заранее внушённой и усвоенной определенности мнений, тут кроме безоговорочных суждений было много и сомнений. Например, удивлялись и недоумевали тому странному, а может быть, и совсем не странному обстоятельству, что во время войны главы обеих стран — Германии и России — были инородцами. И там и тут в окружении вождей были люди с еврейской кровью. А если в свите были и люди коренной национальности, то жёны у этих соратников были иудейками.

Что же тут? Случайное совпадение или ключ к разгадке величайшей в мире трагедии, в результате которой только прямые потери составили пятьдесят миллионов человек — и все арийцы, «белые бестии», люди родственной расы, русские и немцы. Кто замесил и густо учесночил этот дьявольский коктейль?.. Кому был нужен такой смертоубийственный эксперимент в мировой истории?

Пишу я эти строки, а сам вспоминаю письмо профессора из Нижегородского университета. Прочитал он мой роман «Горячая верста», где я лишь краешком глаза попытался рассмотреть чёрные души иных персонажей и лишь слабо очертил контуры характера дельца от науки и интригана Папа. И профессор-теоретик литературы мне написал: «Эх, и достанется же вам за этого Папу!..» Досталось. И должности лишили, и двери всех издательств перед носом моим закрыли. Отец родной, товарищ Сталин много расплодил этих Папов. Недаром же я и свою воспоминательную книгу о тех послевоенных временах назвал «Оккупация». Самого-то «отца народов» его же соратнички на тот свет отправили, а нам в наследство много Папов осталось. Не сеяли они и не пахали, а в креслах начальственных уже тогда цепко укоренились. Это они потом и Империю великую Русскую на распыл пустили. Они. И только они! Об этом ещё скажет история. Хотя и теперь много книг на эту тему появилось. Недавно напечатаны книги Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию» и Владимира Бушина «Измена. Мы знаем их поимённо». Вышла тринадцатая книга Эдуарда Ходоса — главы Харьковской еврейской общины. Этот своих единородцев знает изнутри. И что они сотворили с Россией и Украиной, и что это за люди — его соплеменники, он рассказал красочно и без всякой утайки; что называется — «выпотрошил». Наконец, не побоюсь упомянуть и свои двадцать романов. Четырнадцать из них я написал за двадцатилетний период моей жизни в Ленинграде — уже после того, как началась перестройка. В них-то я тоже не обделил вниманием своих друзей по журналистскому цеху, а затем по писательскому. А сынов Израиля там, пожалуй, процентов восемьдесят было. Полстолетия я прожил в этой среде. В Большой Энциклопедии Русского народа в томе «Русская литература» в статье обо мне сказано:

«В документальном автобиографическом романе «Последний Иван» Дроздов рассказывает о своей личной борьбе с сионизмом и масонством».

Кто-то прилетел из России и привёз газету со статьей Егора Лигачёва. В статье он хвалит Брежнева и, естественно, его команду, в которой и сам занимал едва ли не ведущую роль.

Я вспомнил, что уже читал воспоминания Лигачёва и даже написал ему письмо. Но вот отправил это письмо или оно где-то затерялось в моих бумагах — не помню. Говорят, политики после своего падения к прежним своим делам не возвращаются; если уж обанкротился — сиди на дне колодца и не квакай. Но это касается людей приличных, имеющих совесть, но если это те, о которых говорил Сталин: «…вокруг ни одного порядочного человека…» — и если они сами порождение сталинского времени — от этих держись подальше. Такие по обстановке меняют окраску кожи и в удобный для них момент способны встроиться в систему, ещё вчера бывшую для них враждебной. Так у нас получилось с партвождями — не теми коммунистами, кто работал на заводах, растил хлеб, мостил дороги, строил города и сёла — таким коммунистом и я был — нет, народ конкретного труда обыкновенно хранит верность своим идеалам, устойчив к переменам и не предаёт друзей. Речь же наша идёт о коммунистах, которые никогда и не были коммунистами, а имели одну-единственную способность: служить мамоне и во всём преследовать свою корысть. Такие «коммунисты-перевёртыши» были у нас в руководстве страной и партией, и особенно в самых верхних кремлёвских эшелонах. Имена предателей нам известны: Горбачёв, Ельцин, Шеварднадзе, Назарбаев, Кучма и целый легион других отважных молодцов. Говорю отважных потому, что нужна большая смелость, чтобы вчера заседать в Политбюро Коммунистической партии, а ныне перескочить в думу буржуазного государства и при этом хранить беспечный вид, мило улыбаться и, не моргая, смотреть в глаза людям, которые ещё вчера знали его лютым врагом капитализма.

Таков Егор Кузьмич Лигачёв. Он выступил с очередной статьёй, в которой восхвалял заслуги команды Брежнева.

И я решил предложить читателю письмо Лигачёву:

Егор Кузьмич!

Читаю Ваши воспоминания «В Кремле и на Старой площади». Отдаю должное мудрости и прозорливости редактора газеты «Советская Россия», осмелившемуся отвести так много драгоценной в наше время газетной площади жанру воспоминаний, не всеми почитаемому.

Оставляю в стороне стиль воспоминаний, хотя именно стиль больше, чем что-либо, характеризует человека. Судьба уготовила Вам стезю партийного работника: брошюры, газеты, официальные документы стали Вашей стихией, — они же и наложили отпечаток и на Ваши литературные откровения. Впрочем, ясность мышления, связь и логика в построении фраз говорит о высокой культуре автора, а строгая выверенность, и даже предусмотрительная осторожность формулировок позволяют читателю сделать вывод, что перед ним политик, постигший язык иносказаний, мудрость дальних намёков, а в иных случаях и умолчаний. Этих-то умолчаний особенно много, может быть, слишком много, — они-то и смущают читателя, особенно, рядового, в дворцовых делах неискушённого. Но, конечно, ваш главный приём — эффектно подавать все эпизоды, связанные с Вашей биографией, к каким бы последствиям они ни вели. Вот, например, Вы приводите место из итальянской газеты о своём неожиданном возвышении: «Карьера, медленная в своём развитии на первом этапе, совершила стремительный скачок, когда в 1983-м году Андропов «вызвал» Лигачёва в Москву, именно тогда и зародился союз Лигачёва и Горбачёва!..»

Наверное, так это и было.

В другом месте Вы напишете:

«Я уже упоминал, что в сложном деле замены руководящих кадров, на которое поставили меня Андропов и Горбачёв в 1983-м году, мне выпала мало благодарная миссия первым сообщать людям об их предстоящей отставке…»

Итак — кадры! Да, мы знаем, что Вы на протяжении многих лет — последних, самых ответственных! — занимались в партии кадрами. И не какими-нибудь сошками, а самыми, самыми. И тут возникает вопрос: а почему это на Вас обратили внимание Андропов и Горбачёв? И почему это именно Вам они решили доверить ключевой в партии пост — подбор кадров?

На этот вопрос нельзя ответить, не зная глубинной природы этих двух лиц, которые Вас выбрали: Андропова и Горбачёва. И почему это не кто иной, как Андропов, первый высмотрел Вас в легионе других руководящих партийцев и стал тянуть на самый верх партийной номенклатуры? А ларчик-то открывается просто: Андропов — стопроцентный религиозный иудей. Его настоящая фамилия Эренштейн-Либерман. Ну, а Горбачев никакой и не Горбачёв, а Гайдер. Андропов, по заведённой ещё при Ленине традиции, был главой тайной полиции, то есть начальником Комитета государственной безопасности, — следовательно, именно он вёл учёт лояльных и нелояльных — и главный критерий в оценке кадров у него тоже шёл от Ленина: отношение к иудеям. Чем больше уважает евреев, чем крепче с ними связан, тем нужнее. Вы, Егор Кузьмич, конечно же, давно попали к нему на заметку, как самый надёжный человек. И вот — настал подходящий момент, — ну и… потянул Вас Андропов за уши поближе к кремлёвским коридорам.

Теперь Горбачёв. Этот был молод и нетерпелив, он на ранней стадии своей карьеры, когда ещё, подобно вам, не сделал своего «стремительного скачка», а будучи лишь секретарём ЦК по сельскому хозяйству, уже поехал за инструкцией к мадам Тэтчер — той, которая, подобно кровожадной ведьме, мечтала о скором изничтожении русского народа и будто бы договорилась до того, что оставила для нас квоту в пятнадцать миллионов. Ей-то и понравился лысеющий со лба молодец с печатью дьявола на голове. Уже там было решено, что «Миша меченый» поведёт Россию к пятнадцати миллионам. Ну, и понятное дело, такую миссию нельзя сотворить без хорошего подручного. Карьера Ваша получила дальнейший толчок, и Вы заняли место у плеча капитана, — стали вторым человеком в государстве. Операция «стремительного скачка» завершилась.

Теперь, как никогда, нам, русским людям, нужна истина. А она, как учили древние, всегда конкретна. Нам не спастись до тех пор, пока мы не раскроем природу нашего врага, и особенно тех, кто предавал нас и продолжает предавать.

У меня нет под рукой документов, я не могу предоставить читателю неопровержимых доказательств, но я был и остаюсь Вашим современником, господин Лигачёв; я был свидетелем странных явлений, происходивших у нас на глазах. И больше того: я и сам попал в ту молотилку, которую Вы с Горбачёвым так успешно налаживали. Вы, как генеральный кадровик, всю идеологию вручили Александру Николаевичу Яковлеву. Первородная фамилия его Эпштейн. Он-то и явился «главным архитектором» перестройки. Ещё недавно всю русскую интеллигенцию поразила его статья «Против антиисторизма в советской литературе». В ней он подверг разгромной критике писателей, которые пользовались репутацией русских национальных патриотов. А если учесть, что автор статьи о русских писателях занимал пост заведующего отделом пропаганды Центрального Комитета партии, то можно себе представить, какое значение имела его статья для критикуемых писателей: им автоматически закрывался доступ в издательства, а если они при этом, как и я, ещё где-нибудь и работали, их начинали теснить со службы. Я тоже попал в разряд «постылых», обо мне автор статьи сказал несколько слов, но в них содержался намёк: дескать, ссорит интеллигенцию с рабочим классом. Ярлык политический. Ещё недавно за такие дела далеко посылали.

Приятно, конечно, что тебя заметили: яблоню трясут, если она с плодами, но — и неуютно. Речь шла о моём романе «Подземный меридиан». После такой критики переизданий не жди, собрания сочинений тоже не издадут. От должности пока не отставили, но путь в издательства с любым новым произведением уже закрыт. А там и приказ министра последует: де, мол, не справляется с должностью. И новой работы не дадут. А тебе ещё пятидесяти нет, до пенсии далеко. Хорошо хоть домик за городом есть. И пасека в два улья. Прикуплю новые ульи, буду засевать огород, разводить сад. Время обернулось на полтораста лет назад — к натуральному хозяйству. Моли Бога, что хоть на свободе оставили. И хоть свобода бывает хуже неволи, но и всё-таки. Спи, сколько хочешь, иди, куда хочешь, ну, а уж что до еды — чего Бог пошлёт.

Поднялась буча. Писатели на собраниях возмущались, в ЦК летели письма, и даже Шолохов приехал в Москву и будто бы встречался с первыми лицами. Яковлева убрали из ЦК, — при этом Брежнев будто бы сказал: «Не хочу, чтобы он меня ссорил с русскими писателями». Его назначили послом в Канаду. Литераторы тогда шутили: «Послали в Канаду хоккей смотреть». Но за теми, кого он означил чуть ли не врагами народа, осталась брошенная на них тень, и, встречаясь, они между собой говорили: «Я, как и ты, взят на мушку».

Я в то время работал в издательстве «Современник»; вначале был заместителем главного редактора, а затем, когда команда Яковлева, придравшись к каким-то пустякам, уволила главного редактора Блинова, я автоматически занял его место. Министр по делам печати и издательств Николай Васильевич Свиридов, закрепил мое назначение приказом, но предстояло утверждение в этой должности на секретариате ЦК, а затем и на Политбюро. Главный редактор центрального книжного издательства, как и редактор центральной газеты, относился к категории высших партийных боссов. По известному нам устному распоряжению Ленина, этот пост приравнивался к выборной должности секретаря Центрального Комитета партии. Наверное, потому утверждать меня в окончательной инстанции не торопились. Министр мне сказал:

— Работайте. А когда немного забудется статья Яковлева, мы пошлём Вас на утверждение.

Больше двух лет я работал без утверждения, и хотя мне будто бы никто не мешал, но при случае давали понять, что утверждения ещё не было и я не должен принимать крутых решений. И ещё намекали: тут всё будет зависеть от твоего поведения. У масонов был такой принцип: подвешивать человека в неопределённом положении и долго его держать в этом состоянии: такой-то он сговорчивее. Такая система существовала во всех областях нашей жизни, — в народном хозяйстве тоже. И чем выше должность, тем дольше выдерживали человека. Судьба этих людей решалась в таких дебрях, до которых не допускались даже члены ЦК. Главным поваром на этой кухне был серый кардинал Суслов, человек, редко появлявшийся на людях, и какими качествами он обладал, очевидно, знал один генеральный секретарь партии.

Как это отзывалось на моем настроении, я подробно рассказал в своих воспоминаниях «Последний Иван» и в недавно вышедшей третьей воспоминательной книге «Разведённые мосты». Позволю себе привести отрывок из неё.

«В то время над страной закипали чёрные грозовые тучи, в небе то там, то здесь сверкали молнии, а в Кремле, побуждаемый сонмом враждебных сил, бесновался меченый дьявол Горбачев. Изо всех щелей точно тараканы выползали «борцы за права человека», требовали свободы, звали молодёжь рушить и ломать, объявить войну погрязшим в рутине отцам и ветеранам.

Позже об этом времени артист Ножкин пропоёт:

Опять Россию словно леший сглазил,

Опять наверх попёрла лабуда…

Около пяти лет я варился в котле книгоиздательского дела, — не всё, конечно, и тут я видел, но жизнь обязывала заглядывать в такие уголки, где суетно и уже нетерпеливо копошился враг и первые отряды его невидимых колонн по временам выползали из укрытий. Этих «смельчаков» трусливые чекисты тогда называли безобидным и мало кому понятным словом: «диссиденты». Позже шеф нашей тайной полиции Крючков придумает для них слова поточнее: «агенты влияния».

Как я уже рассказывал в «Последнем Иване», неожиданно и дерзко вышибли из кресла нашего главного редактора Андрея Дмитриевича Блинова. По заведённой у нас с ним привычке я после работы по пути к себе на дачу заезжал к нему в Абрамцево и, как правило, заставал его в домашнем тире. Он сидел в плетёном кресле, а перед ним на столике лежала коробочка с патронами для мелкокалиберного пистолета, — он неспешно доставал заряды и целился в круг, отстоявший от него метров на двадцать пять. Целился долго, старался попасть в десятку. Я подходил к нему, говорил:

— Готовитесь к войне? Иль на дуэль хотите кого вызвать?

Андрей Дмитриевич пожимал мне руку и предлагал сесть в кресло с ним рядом. Обыкновенно он ничего не отвечал, а устремлял взгляд в тёмную чащобу леса, думал.

Я продолжал:

— Неужели опять придётся воевать?

Андрей Дмитриевич говорил:

— Полагаю, нет, не придётся; для войны нужна мобилизация народа, нужен клич лидера «Родина в опасности! Всё для фронта, всё для Победы!» А у нас нет лидера. У нас и наверху диссиденты сидят.

И, с минуту помолчав, заключал:

— Воевать никто не будет. Не с кем воевать. Врага-то наш народ не видит. Он, враг, в Кремле и на Старой площади сидит. Оттуда будут подаваться директивы, а зевакам останется наблюдать, как у нас всё рушится и уничтожается. Мы, фронтовики, тоже будем в толпе зевак. Так-то, Иван. Другого пути и нам с тобой не дано.

Блинов вскидывал пистолет и добавлял:

— Впрочем, ты-то, может, ещё и повоюешь, а я-то уж нет, время моё истекло.

Ему было шестьдесят пять лет, а мне подбиралось к пятидесяти. На фронте мы оба были комбатами; он — командир мотострелкового батальона, а меня в девятнадцать лет назначили командовать артиллерийской батареей. Андрей Дмитриевич и после войны прошёл большую школу жизни, в сравнительно молодые годы работал редактором областной газеты «Кировская правда», потом во время сталинских чисток, когда газеты, журналы, издательства пытались вычистить от евреев, его вызвали в Москву и он стал членом редколлегии «Литературной газеты», а потом ответственным секретарём самой многотиражной газеты «Труд» — она выпускалась двенадцатимиллионным тиражом, в то время как «Правда» имела тираж пять миллионов, а «Известия» — семь. Одновременно он писал книги и был известным писателем; очевидно, потому его вскоре назначили главным редактором «Профиздата». Ну, а потом уж он занял и более высокий пост — стал главным редактором издательства «Современник».

«Современник» — давняя мечта российских писателей, тех, кто жил на периферии. Много лет хлопотали о нём литературные генералы и рядовые писатели. Наконец, «звёздный» генсек Леонид Ильич Брежнев согласился, и издательство открылось. Оно было очень большим, в нём печаталось триста пятьдесят книг в год; каждый день — книга. И, непременно, новая, только что написанная, и что очень важно — художественная. Пять полиграфических фабрик и комбинатов придавалось этому издательству. Такого книгоиздательского монстра, по слухам, не было в мире. Андрей Дмитриевич более, чем кто-либо, подходил на роль главного редактора: он был писателем, имел большой опыт журналистской работы, знал издательское дело. Я в то время работал в Государственном комитете по печати заместителем главного редактора всех издательств России, но министерская работа мне была не по нутру, и я охотно принял предложение Блинова стать его первым заместителем. И всё бы ничего, но у нас обоих скоро обнаружился серьёзный недостаток: мы оба с ним русские — и по рождению, и по убеждениям. «Чёрненькие русские», сплошь заполонившие к тому времени кабинеты ЦК партии, скоро уговорили своего «Пахана». Брежнев, — он же Гонопольский, — согласно кивнул головой: убирайте. Я автоматически занял место Блинова, и, как я уже сказал, на то быстро последовал приказ министра Николая Васильевича Свиридова, — он, кстати сказать, как и я, был из сталинского призыва, то есть русский, но я знал, что должность, к которой он меня допустил, утверждалась на самом верху, а там действовал принцип, заведённый серым кардиналом Сусловым. У него была своя система назначения лиц на подобные посты. Я уже однажды занимал должность, подпадавшую под его руку: был экономическим обозревателем «Известий», и, когда меня утверждали, кто-то из евреев мне шепнул: утвердят! Ты входишь в число «восемнадцать». Я спросил: что означает это число? И еврей, желая показать свою осведомлённость, сказал: «Восемнадцать процентов — вам, русским, остальные места — наши. И, торжествующе улыбаясь, добавил: «Да, ваши восемнадцать процентов. Пока ещё восемнадцать». Знал я так же и то, что на момент назначения меня главным редактором русское число «восемнадцать» уже и в то время сжалось, как шагреневая кожа…

Блинову сказал:

— Мы знали, зачем тебя вызывали в ЦК; есть у меня там свой человек, он позвонил. Доложил, что собрались вы в кабинете секретаря ЦК по идеологии Зимянина.

— Да, это так. Собрали нас у Зимянина. Сначала пытались решить дело миром, предлагали мне самому подать в отставку. Дескать, ты старый, инвалид войны, у тебя давление — уступи пост молодому. Я спросил: а кто этот молодой?

— Ну, а это уж, — вспылил Зимянин, — мы тут решим.

— Решите, конечно, но я бы хотел знать: на кого оставляю издательство.

Назвал твоё имя.

— Если на него — я, пожалуйста, отойду. А если кто другой, я ещё и подумаю.

И тут закипела свара.

Блинов продолжал свой рассказ:

— Меня защищал министр, бился, как лев. Но… судьба моя была предрешена, и мы скоро это поняли. Я молча поднялся и, не прощаясь, вышел из кабинета. Вот так-то, Иван, я отыграл свой вист, очередь за тобой.

Мы долго сидели молча: то он пальнёт, то я, а потом Андрей Дмитриевич в раздумье проговорил:

— Тебя они не станут скоро снимать, подержат в подвешенном состоянии, а уж затем посмотрят, как с тобой поступить. Им, видишь ли, и русские нужны, своих-то на все дыры не хватает. Это явление ещё Булгаков заметил и вывел формулу: Швондеры и Шариковы. Шариков если уж предавать решился, идёт до конца, и в свою гнусную деятельность привносит свой русский талант, и наше русское бычье упорство, которого у евреев нет. Среди всех прочих способностей, у нас, русских, есть и ещё одно совсем уж редкое умение: наш брат, если уж становится предателем, привносит в свою деятельность некий артистический элемент; он предаёт лихо, безжалостно, и всё, что попадается у него на пути, рушит с нашей славянской бесшабашной удалью. Впрочем, случается, когда русский человек одумается, явится с повинной, как это сделал в известной русской песне разбойник Кудеяр, запросивший прощения у мира людского. С евреем такого не бывает. Желание рушить всё на свете, губить живые души у него заложено в генах. Их потому и теснят отовсюду, боятся и гонят. Тут, между прочим, и заложен инстинкт самосохранения человечества, и самих же евреев. Это как у Дарвина есть описание острова, где живёт большая жирная муха и в тихую погоду размножается так быстро, что грозит под своим слоем погрести на острове всё живое. Но природа не дала этой мухе сильных крыльев, — и она, как только поднимется ветер, сбрасывается в океан. Слабые крылья у еврея — это его характер. В сотворении зла еврей не знает меры. Чубайс однажды прокричал: больше наглости! Как ни странно, но это вот генетическое свойство еврейского характера — безграничная наглость — и есть охранительный механизм выживания евреев. Их, как засохшую траву, гонит по миру ветер истории, но их количество не убывает. Жид вечен! Сброшенный с одного континента, он перебирается на соседний и так кочует с одного края на другой.

Андрей Дмитриевич, хорошо разглядевший за свою жизнь еврея, пояснил:

— У сионистов, у масонов стиль таков: долго не утверждать в должности неугодного им работника. Человек в таком положении как бы проходит экзамен на послушание. Он во всём осторожен, боится неудовольствия начальства. А они смотрят: авось и одолеет в себе гордыню, будет сидеть смирненько, как овечка, тогда его утвердят, а будет огрызаться, показывать зубы — так и не прогневайся, укажут на дверь.

— Ну, этого-то, как раз, они от меня не дождутся.

— Я знаю тебя, но характер свой проявляй дома, в отношениях с женой, а когда речь идёт о больших государственных делах, тут он, наш характер, и не всегда бывает уместен. На высокой должности, как в бою, осмотрительным быть приходится, знать свои силы и учитывать силы противника, прикидывать, где и как поступить, и при надобности нужно смирять буйство своей натуры. Ты же помнишь, как на фронте мы врага высматривали. Бывало, в бинокль смотришь-смотришь. У тебя-то, наверное, бинокль особый был, морской. Так вот, смотришь и считаешь, считаешь силушку вражью, стоящую перед тобой: танки, пушки, миномёты разные. И принимаешь решение, стоит ли лезть на рожон иль поглубже в окопы залечь да к обороне приготовиться.

— Мы, пушкари, тоже, конечно, считали, но больше думали о том, как бы прицелиться поточнее да ударить покрепче. А если самолёты на тебя прут, — батарея-то у меня зенитная была, — тут уж и считать некогда, бей изо всех стволов, да темп огня ускоряй, чтобы жарко им было, глаза на лоб вылезали. Они тогда если и сбросят бомбы, то бесприцельно, куда ни попадя, и мечутся по сторонам, точно стаи волков. Я ведь, как тебе известно, и сам немного на самолётах летал, и знаю, как лётчики зенитного огня боялись, особенно на малых высотах. Тут тебе так и кажется, что снаряд вот-вот под сиденье саданёт.

Умный был Андрей Блинов, и даже можно сказать, большого ума человек. Он хотя и намёками, окольными путями, но хотел меня от решительных действий предостеречь. Сам-то он был и мудрым, и порядочным, но, как мне тогда казалось, слишком осторожничал. На всех должностях, которые он занимал в Москве, он именно и слыл за человека, который умел идти на компромиссы…

— Ты должен помнить, какая армия писателей за тобой стоит, — примерно семь-восемь тысяч человек. Смелее выдавай авансы, высылай одобрения, особенно молодым, не состоящим ещё в Союзе писателей. В год-то можно одобрить пятьсот-шестьсот рукописей. Триста пятьдесят рукописей напечатаешь, остальные в резерве держи. А их если в Москве напечатают, так и в члены Союза писателей примут. Так в три-четыре года можно переломить ситуацию в писательском мире, разумеется, в пользу русских. Сейчас-то писателей из двенадцати тысяч едва и половину русских наберешь, а тогда их будет семьдесят процентов. Они нас хитростью берут, а и мы не лыком шиты. «Наша-то хитрость в рогоже, да при глупой роже, а — ничего тоже». Процесс с одобрением рукописей втайне от Кочемасова, Яковлева, да и от Михалкова держи, а пока они спохватятся, ты уж и нос им утрёшь.

— Да, это так, я и всегда стремился смелее завязывать финансовые узлы с писателями, но даже и Свиридов, наш министр, не любит, когда мы деньги в авансы перекачиваем.

— Свиридов — человек наш, поворчит, поворчит и отступится, а вот Яковлев из ЦК, Кочемасов из Совета министров, и наш Серёга Михалков из Союза писателей — те не любят, когда деньги мимо жидовского кармана текут.

Яковлев — будущий главный разрушитель нашей державы, особенно был злой и вездесущий; у него в каждом издательстве, в редакциях газет и журналов соглядатаи сидели, обо всём доносили. Мафия «чёрненьких русских» у нас на глазах разрасталась, каждый из оставшихся на посту русский становился Штирлицем, должен был усваивать методы борьбы с ними, незаметные для них, умел бы обводить их вокруг пальца: обманывать».

Надеюсь, Егор Кузьмич, Вы простите меня за столь пространную цитату из своего же собственного произведения, но именно здесь я пытался нарисовать подлинную картину той обстановки, которая предшествовала тому моменту в нашей истории, когда на капитанский мостик Российского корабля был подтянут молодец из глухой периферии и, как вы сами выразились, ваша карьера «совершила стремительный скачок». «Союз Лигачёва и Горбачёва» зародился тогда, когда мировая закулиса сделала ставку на «меченого дьявола» и он уже побывал у британской «ведьмы Тэтчер» и обаял её своими посулами быть послушным мировой закулисе.

Сионизм сделал ставку на Горбачёва, а он, Горбачёв, сделал ставку на Лигачёва.

А?.. Какова логика! Горбачёву потребовался подручный, который бы решительно взялся сокращать те сусловские «восемнадцать процентов», которые ещё оставались на руководящих постах для русских. И верный наследник Дзержинского, Ягоды, Берии… и прочих палачей, Андропов, быстренько извлекает Вас из своих запасов и тайно от народа затягивает в Кремль.

Вот о чём, Вы, Егор Кузьмич, старательно умалчиваете в воспоминаниях и статьях о «стремительном скачке» в своей карьере.

Но вернусь к тому месту в письме, на котором я остановился:

«Итак — кадры. Отец народов Сталин говорил: «Кадры решают всё». Да, мы знаем, что Вы на протяжении многих лет, последних, самых ответственных! — занимались в партии кадрами, — и не какими-нибудь сошками, а самыми, самыми… Ну, вот, к примеру, А. Н. Яковлев. Его карьера тоже, как и Ваша, совершила «стремительный скачок»: с должности посла в Канаде на самый верх — в Члены Политбюро. Нате вам, дорогой Александр Николаевич, всю идеологию!.. Заметьте: Вам, Егор Кузьмич, кадры, ему — идеологию.

Хорошенькая компания!..

По Вашей милости Яковлев стал моим прямым начальником. Я-то уж на своей шкуре испытал ядовитые щупальцы дьявола в образе человека. Вскоре о нём в народе уж говорили: «серый кардинал», как при Сталине — Каганович, при Хрущёве и Брежневе — Суслов, ну, а при «Меченом дьяволе» — вот он, «Хромой чёрт», как мы его называли. Русский престол не испанский и не итальянский, а тоже без серых кардиналов не обходится. При последнем Царе Николае Втором — Распутин, ну, а при Горбачёве — этот. Он, как и Распутин, человеком был простым, служил где-то рядовым клерком, но Вы в подборе кадров не церемонились; был бы погуще замешан на кошерном тесте. Андропов — вам на блюдечке, а вы — Горбачёву. И получай, страна родимая, вражину, в сравнении с которым и сам Геббельс покажется ягнёнком. Спасибо Вам, Егор Кузмич! Долго будет помнить русский народ те потери, которые он понёс от молодцов, делавших «стремительный скачок» в карьере! Русский народ вымирает; мы теперь теряем полтора миллиона ежегодно. Вы славно потрудились на своём посту и всему миру показали, на что способен Шариков, то бишь предатель, но уж такой предатель из русских, который для угождения власть имущим и мать родную не пощадит. Такие во всяком народе есть, а если поискать хорошенько среди русских — тоже найдутся. Нашёл же Ваш ставленник генерал Грачёв в Генеральном штабе и в подмосковных дивизиях Шариковых, которые и саму власть советскую в Белом доме из танковых орудий расстреляли, — и флот, и авиацию, да и всю армию в считанные дни и месяцы на распыл пустили. А ведь генералов таких, чай, без Вашего ведома не пекли. Наверное, прежде, чем вшить им в штанины красные лампасы, водрузить на голову папаху из шелковистого каракуля, надо было у Вас спросить совета. Да и тот, кто налаживал нам перестройку и новое мышление, ведь и он оглядывался на Вас.

Так, конечно, я думаю, да и все мои товарищи так же думают, но всю-то правду где нам знать? Хотели от Вас услышать, но Вы лишь руками разводите: «Какой колорадский жук навёл порчу на прекрасный порыв к обновлению?» Вон ведь как! — прекрасный порыв Вами двигал, но теперь-то мы знаем, какой это был прекрасный порыв. Горбачёв сделал своё признание: он, оказывается, ещё на студенческой скамье замыслил порушить Советский Союз, а заодно и коммунистическую партию. Впрочем, может быть, это и есть тот самый прекрасный порыв «Меченого дьявола» и всей тёплой компании, которую мы называли «кремлёвскими старцами» и «чёрненькими русскими»?.. Вы метко оговорились: «колорадский жук». Каков он, этот заползший из дальних краёв жучок, какого цвета, какого племени? Опять умолчание. Приёмчик старый, на Иванушку-дурачка рассчитан. А Ваш главный кадр — А. Н. Яковлев?.. Он будто бы и ни при чём. Он и отдел пропаганды в ЦК не возглавлял, и в Политбюро идеологию не курировал, — значит, и перестройку не задумывал. Международными делами он, выходит, тоже не занимался. Ну, а если он, всё-таки, всем этим занимался, кто ему поручал дела такие?..

Вопросы для Вас неприятные. Если их и дальше продолжать, то ведь и до такого доберёмся: кого озарила счастливая идея позвать хромого Сашу из Канады?.. В чьих головушках вызревала мысль предложить этому «академику» и «дипломату» наиважнейшие посты в партии?.. И как это случилось, что «хитрый лис», гнуснейший из тварей человеческих, тайком от нас сунувший американцам целую русскую акваторию океана, толком не знавший русского языка, очутился на посту министра иностранных дел Русской империи?.. Но если Вы и тут ни при чём — сказали бы об этом.

История имеет одну счастливую особенность: она, как болтливая женщина, подобные факты непременно разнесёт по миру. И можно вообразить, в каком свете Вы тогда предстанете. Судить Вас не станут — пощадят Ваши седины, но даже школьник узнает, кто и как вытаскивал из тёмных щелей таких пропахших чесноком молодцов, как Яковлев, Шеварднадзе, Арбатов, Заславская, Черномырдин… Этот полуграмотный сын «чёрного мордки» при вас министром газового хозяйства был. А затем и Ельцина, и всю его пышущую ненавистью к России шайку собчаков, грачёвых, поповых. И с ними легион младших научных сотрудников, жаждущих всё продать, разрушить, растлить, уничтожить.

Ах, Вы с этим не согласны! Нельзя, дескать, всех Ваших назначенцев, и всех птенцов гнезда Андропова — Горбачёва стричь под одну гребёнку. Отчего ж нельзя! Ваши кадры только так и следует понимать. И нет тут никакого преувеличения. Так же их квалифицировал и еврейский писатель Морис Самуэль. Вот послушайте его: «Мы, евреи, разрушители, и навсегда останемся разрушителями… Что бы ни делали другие народы для нашего блага, мы никогда не будем довольны».

Ну, вот, видите, что говорили умные люди про Ваши кадры.

А вот Эдуард Ходос — он-то уж знает своих соплеменников:

«Я — украинский еврей-антинацист, который боролся и будет бороться с еврейским фашизмом до последней капли крови, до тех пор, пока не сгинет последний иудео-нацист, пирующий и куражащийся сегодня на моей земле».

А вот Магомет в Коране как бы между прочим заметил: «Их целью будет сеять на земле разлад».

Но, может быть, Магомет погорячился и возвёл напраслину на род иудейский. Тогда послушаем, что много-много веков назад сказал об иудеях святой апостол Павел (бывший Савл, вышедший из фарисеев и раскаявшийся в иудейских грехах): «Они заменили истину Божию ложью, и поклонялись, и служили твари вместо Творца, который благословен во веки… Потому предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественное употребление противоестественным; подобно и мужчины оставили естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах, делая срам и получая в самих себе должное возмездие за своё заблуждение. И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму — делать непотребства. Так что они исполнены всякой неправды, блуда, лукавства, корыстолюбия, злобы, исполнены зависти, убийства, распрей, обмана, злонравия, злоречивы, клеветники, богоненавистники, обидчики, самохвалы, горды, изобретательны на зло… Они знают праведный суд Божий, что делающие такие дела достойны смерти, однако не только их делают, но делающих одобряют».

Заметьте себе в святцы, если они у Вас есть: эту аттестацию ещё две тысячи лет назад дал святой апостол силам, которым Вы служите, которые избрали Вас Вторым человеком в нашем государстве. Прозревшие русские люди, а их ныне становится всё больше, напомнят Ваше же собственное признание, что по долгу службы Вы должны были осуществить процедуру, «которая возникала при выдвижении способных, толковых людей».

Очень кстати Вы привели мысль Станиславского о том, что «режиссёр должен умирать в актёре, как бы растворяться в нём…» Интересно, кто будет умирать в Яковлеве, растворяться в Ельцине, Черномырдине, Гайдаре?.. Наконец, кто будет сидеть рядом с Горбачёвым во время русского Нюрнбергского процесса? Пишите новые воспоминания, кайтесь, ищите «рыжих», а то ведь, неровен час, пригребут и Вас со всеми предателями русского народа, и завяжут с ними одной верёвочкой, и потребуют расплаты за Ваш такой «стремительный скачок в карьере». Правда, Вы все-таки сказали об Арбатове, духовном брате Яковлева, его политическом близнеце. Страшноватую вещь сказали… Даже мороз идёт по спине — будто этот, очень знаменитый академик, ловко увёл нашу научно-техническую революцию по ложному пути. Да уж, они могут! Много бед принесла эта «тихая» диверсия нашему народу, но ведь если слушать таких академиков, и не в такую трясину залезешь. Вон Брежнев послушался Заславскую, ликом похожую на Новодворскую; она ведь тоже академик! Шепнула на ухо «звёздному» генсеку убрать с лица русской земли «неперспективные» деревни. Ну и убрал. И сгинули в небытие тысячи, десятки тысяч русских деревень. И моя сорокадворная деревушка Ананьено, в прошлом Слепцовка, исчезла в одночасье. Гитлер не сумел, а эти два: Брежнев, он же Гонопольский, и Заславская — сумели.

А ведь Арбатов-то не с Луны упал в Институт Америки и встал у плеча Горбачёва в качестве главнейшего советника, да и к Вам в кабинет дверь ногой открывал. Он, наверное, тоже за чью-то «волосатую» руку зацепился, и тоже, как Вы, «совершил стремительный скачок» в карьере. Я и моё поколение знают Арбатова, — он же Альтов — помним мы, с Вашим воцарением в Кремле сразу на несколько вышек взлетел: в академики неизвестно каких наук, на должность директора гигантского Института Америки и в советники всех кремлёвских вождей сразу. А дверь-то Вашего кабинета он, конечно же, ногой открывал. А меня, между прочим, примерно в те же времена наш министр хотел Вам представить на предмет утверждения, но кто-то мне шепнул: «Ты только о сионизме ничего не говори, Егор Кузьмич страсть как не любит разговоров о евреях. Он тогда в лице меняется, и ты для него в один миг в заклятого врага превратишься». Ну, я и упросил Свиридова отложить до лучших времён моё представление «кремлёвскому старцу». О чём же я мог с Вами разговаривать, как только не о тех, кто терзал нашу литературу, травил талантливых писателей и требовал от нас печатать литературный мусор. Люди, подобные Яковлеву, Арбатову, с виду-то вроде бы и не очень похожи на чертей или сатанистов. Они, к примеру, любят фамильярность. «Миша», «Саша», «Жора»… Это стиль их отношений. Вы и сами скоро заразились от них. Помните, как Вы кричали Ельцину: «Боря, ты неправ!..» Прав или не прав, но вскоре окажется, что у него побольше прав, чем у Вас с Горбачёвым. А Вы ведь, наверное, не забыли, как старательно тянули его из Свердловска в Москву. Знали, конечно, что и пьяница, и невежда, и никакой он не Ельцин, а Элькин, и ко всему русскому пламенеет звериной ненавистью — зато чесночный дух от него за тысячу вёрст валил, а уж это-то для вашей компании — лучше ничего и не надо. Был бы он, этот такой сладкий запах древних ханаанских пустынь, а всё остальное приложится. Знали Вы кому служите. И Горбачёв, плотно упаковавший и глубоко запрятавший свою первородную фамилию Гайдер, и Андропов, он же Эренштейн-Либерман, и Шеварднадзе, и Громыко — Кац Исаак, да и «плачущий» премьер?… — ну, тот, что, как и Ельцин, тоже из Свердловска, все они ленинскую картавость и троцкистско-зиновьевскую ярость как сладкую музыку воспринимают. Это к их духовному отцу обратился Сергей Есенин со стихотворением, за которое, как мне думается, и поплатился жизнью:

Слушай, Чекистов!

С каких это пор

Ты стал иностранец?

Я знаю, что ты еврей,

Фамилия твоя Лейбман.

В иных местах воспоминаний Вы вдруг коснётесь щекотливой тайны… Покажутся уши таких молодцов, как Яковлев и Арбатов. Но — только лишь покажутся, да и то — одни лишь кончики ушей.

«На смену былым коррумпированным элементам, — пишете Вы, — десятилетиями враставшими в плоть КПСС и всего общества, буквально мгновенно, за какие-то один-два года, пришли ещё более страшные и всеобъемлющие коррумпированные силы, удушающие то здоровое начало, которое пробудилось в партии и в стране после апреля 1985 года».

Вы, Егор Кузьмич, очевидно забыли, что Ваши воспоминания будет читать не один только Зюганов, в наши дни окончательно заваливший компартию, — кстати, тоже Ваш кадр, — а и простые люди; а они, простые-то, не способны понять, почему это человек, сказав «а», не говорит «б»? Вы пишете: «пришли» к вам на Старую площадь и в Кремль «…ещё более страшные… силы». Как это — «пришли»?.. Взяли вот и пришли. И расселись в отделанных под дуб кремлёвских кабинетах, и ну варить нам ядовитое месиво реформ; опрокинули нам на голову рок-поп абракадабру, открыли двери видеосалонов, плеснули в глаза деток наших и внуков порнографию, напекли по всей стране торгово-закупочные кооперативы, придумали бартер, торговлю рублями, понаставили на каждом углу «столбики» и «ромашки» игровых бандитов, вытащили из редакции журнала «Коммунист» «неваляшку» с мокрыми губами Гайдара и поручили ему продавать за ваучеры наши заводы: «КамАЗ», «Уралмаш», «Магнитку», «Норильский никель»… Кому?.. Зачем?.. Неважно. Скорее, скорее — всё продать!.. Отдать иностранцам!..

Пришли!.. Но, может быть, их позвали, как Вас из Сибири позвал Эренштейн-Андропов? Так бы и сказать надо. Но тогда уж, наверное, нельзя было и не сказать, а кто их позвал? А там и дальше развивать логику вопроса: с какой же такой целью Вы с Горбачёвым-Гайдером натащили в Кремль этот ядовитый террариум? Вопросы, вопросы… Читатель, он хоть и прост, а разговора ждёт открытого, честного. С ним, если начнёшь лукавить, себя перехитришь. Вон в газете, где печатается второй кусок Ваших воспоминаний, заметка помещена: «Террорист взорвал себя». А я ещё в молодости, когда работал в «Известиях», собирал на Урале материал для статьи «Подорвался на собственной мине». Один незадачливый металлург вырастил хороший сад, а чтобы оградить его от воришек, у забора сада расставил самодельные мины. Ну, и… сам же на них подорвался.

А?.. Хороша аналогия?

Ох уж этот рядовой читатель! Всякие мысли ему в голову лезут. Вот и сейчас ему приходит на ум эта аналогия: уж не уподобились ли Вы, Егор Кузмич, тому незадачливому садоводу?..

В те дни, когда Вы, Егор Кузьмич, вместе со своим подельником Гайдер-Горбачёвым и очкастым Эренштейном-Андроповым, заканчивали свой подкоп под фундамент Советского Союза и усиливали нажим на ещё остававшихся кое-где у власти русских патриотов, мы напрягали последние силы на рубежах обороны. Но нам уже было невмоготу; рычаги-то власти были у Вас. Генералы-лампасники глядели Вам в рот и ждали очередных звёздочек… В это смутное и тяжкое для Руси время наш замечательный поэт Алёша Марков написал и посвятил мне стихотворение о том, как Вы и Ваши иудейские подельники выбивали из окопов последних русских патриотов.

Посвящается И. Дроздову

Самоубийства не бывает.

Бывает — просто убивают.

От холодящих душу слов

Ты пошатнулся — и готов!

Когда ты счастлив хоть немножко,

Не преминут подставить ножку.

В сетях наветов и обид

Глядь, задохнулся — и убит!

В уютном свете кабинета

В тебя стрельнут глаза дуплетом!

Свой дом отыщешь ты с трудом.

Не сразу падаешь — потом.

Сжат волокитой, как петлёю,

Однажды задохнёшься стоя.

Писать записку? Что за бред!

И так в стране бумаги нет!

…Самоубийства не бывает.

Бывает, просто убивают.

Заверит доктор протокол:

По доброй воле, сам ушёл!

Но, может быть, это Блинову и Дроздову было так плохо в период Вашего и горбачёвского правления?.. Может быть, это только мы с Блиновым так болезненно переживали за широко развёрнутое Вами и вашими братками из Политбюро ЦК КПСС наступление на всё русское? Но нет, эта боль разливалась в Ваше гнусное время, как, впрочем, и теперь, по всем душам истинно русских людей. Собирая бумаги для помещения в Государственный архив, я недавно нашёл телеграмму, которую в то время получил от нашего министра Свиридова по случаю Дня Победы. Пусть читателя не смущает излишняя, как ему может показаться, фамильярность в отношениях такого важного человека со своим подчинённым, но мы с ним оба фронтовики, служили в артиллерии, и, очевидно, потому он позволил себе такую чувствительную дружественность. Вот его телеграмма: «Я и моя жена поздравляем тебя и твою жену с праздником Победы Советского народа над немецко-фашистскими захватчиками, желаем вам всего самого доброго, обнимаю и целую от своего русского сердца и русской души — Николай Васильевич Свиридов, гвардии старший лейтенант 97 гвардейского динамитного Кировоградского Краснознамённого орденов Суворова и Богдана Хмельницкого СВГК».

Нерусскому может показаться странным и не совсем понятным: а почему это такой большой человек и, конечно же, умный, и даже мудрый, так настойчиво повторяет: русский, русский… И сердце русское, и душа русская! Не повторяют же, к примеру, к делу и не к делу англичане, что они англичане, или испанцы, что они испанцы. И наши народы, например татарин не скажет вам без нужды, что он татарин; башкир, что он башкир, а если уж иудей, например, так он и вовсе предпочитает помалкивать о своей национальности. Что же это за феномен такой? Человек в таком высоком положении и вдруг — без надобности, без повода бьёт себя в грудь и криком кричит: мы русские! Не забывай, дружище, мы русские!..

Я не однажды слышал, как ведущий какой-нибудь радиопрограммы или телеговорящий молодец с двумя гражданствами с раздражением заметит: «Хватит нам совать под нос свою национальность! Это шовинистическое чванство, — это же нескромно, наконец!..»

Да, может и так показаться: чванство, нескромно. Особенно тем людям, которые любят прятаться за псевдонимы, которые боятся так называемого пятого пункта. Ещё бы! Это их с гневом и яростью клеймили едва ли не все великие люди. Вот Наполеон Бонапарт: К ним «…относятся с отвращением, но надо признаться, что они действительно отвратительны; их также презирают, но ведь они и достойны презрения». Или вот Эдуард Гиббон, английский историк: Они «…показали животную ненависть против Римской Империи, которую они разрушали постоянно неистовыми убийствами и мятежами. Человечество содрогается при пересказывании этих отвратительных варварств».

Господи! Как это похоже на нашу судьбу, на судьбу Русской Империи. Тоже ведь и разрушали, и неистово убивали, и, наконец, подточили, как кроты, и — обрушили. Словно увидел, угадал английский историк, а ведь жил-то вон когда, — в восемнадцатом столетии.

Но зачем я всё это говорю? А вот зачем. Именно эта порода людей не любит, когда мы вспоминаем свою национальность. И когда они во второй раз в двадцатом веке пришли у нас к власти, они каждого, кто ещё помнил, что он русский, стали называть фашистом, а вчерашних коммунистов красно-коричневыми. И как только представился им момент, с величайшим удовольствием, прямо-таки с восторгом переменили паспорта и дали нам такие, где национальность не значилась. Прежде слово «русский» произносилось редко, оно как бы было даже неприличным, а теперь и вовсе исчезло. Но пословица русская говорит: «Нет худа без добра». Национальность-то они из паспорта выскребли, а в душах русских наша гордая национальность воскресла. Люди русские вдруг и увидели, кому они мешали, кто их враг и кто желает их погибели. «Русских оставим пятнадцать миллионов», — донесся к нам с Британских островов клич старой ведьмы Маргарет Тэтчер. — Остальных заморозить, извести голодом. Ну, и… принялись изводить.

В такой-то обстановке и кричит умный человек: мы русские! Очнитесь! Вставайте, люди русские!..

Не чванство тут вовсе, не бахвальство. Тут крик дозорного, раньше других разглядевшего опасность.

А время, оно не зависит ни от того, что живёт на свете человек, карьера которого делала «стремительный скачок», ни от автора этих строк, который в свои восемьдесят с лишним лет сидит за компьютером и сводит счёты с таким же старым человеком, как и он сам; время летит, и наша Родина, Россия, тоже летит Птицей-тройкой, и изумлённые народы, как и встарь, смотрят на неё и дивятся быстроте её бега и тому грациозному безразличию, с которым то вправо, то влево посматривают кони, сотканные из пламени огня, и тому презрению, с которым красавец-парень, герой русских сказок Иванушка-дурачок, сидящий на серебряном облучке, и вообще ни на кого не смотрит. А Гоголь, будь он жив и окажись тут с нами рядом, тихо бы прошептал: эх, Птица-тройка! Куда несёшься ты?.. Где тот земной рай, к которому ты вечно стремишься?.. Дай ответ!

Молчат кони. Молчит и кучер. Нет им дела до русского человека, который с кучерами такими, как Вы, со смятением ума и сердца залетел в трясину, и пока ещё не знает, как из неё выбраться. Говорю: пока ещё. Заметьте это себе, обманувшие русских в очередной раз. И вспомните, где теперь те, кто обманул нас в семнадцатом?

Не всё так мрачно и безысходно. Вон пёстрая, нарядная толпа людей радостно гудит и веселится. Там круг друзей справляет праздник жизни: 100-летие со дня рождения Углова Фёдора Григорьевича, врача, писателя, гражданина.

Сто лет прожить — не поле перейти. Тут на пути могли встретиться и ямы, и горы, и звери рычащие, тигры и волки. А если учесть, что родился этот человек в далёком сибирском городке Киренске — там недалеко бродят и вечно голодные, и самые сильные из зверей — белые медведи.

Но посмотрим в мой дневник, что я там написал по случаю такой счастливой и знаменательной даты в жизни моего друга.

«5 октября 2004 года. Фёдору Григорьевичу Углову 100 лет! Торжества по случаю этого события состоялись в Таврическом дворце. Приглашено было 500 человек. Были речи, подарки и море цветов. Но ярче всего была речь самого юбиляра. Было видно, что ум его сохранился в полной силе».

Ну, вот. Выходит, неправы были земляки Фёдора Григорьевича — жители далёкого затаёжного городка Киренска, когда говорили: «Шестьдесят лет пришла — ума назад пошла». Впрочем, оттуда же, из тех далёких мест, пришла к нам и мудрость Дерсу Узала: «Моя много тайга ходил, мало знай». Фёдор Григорьевич тоже «много тайга ходил», и, может быть, в жизни таёжной он тоже мало знал, но вот в науке хитрой и труднодоступной — медицине преуспел изрядно: стал академиком многих академий, учителем всех хирургов мира, лауреатом Ленинской премии, и прочая, и прочая…

Углов?.. Но при чём тут Углов? — скажете Вы, Егор Кузьмич. А это тоже для аналогии. Говорил я вам о Вашей жизни, о Ваших делах после «стремительного скачка» в карьере. А вот Вам тоже жизнь. И жизнь Вашего современника. И почти Вашего сверстника. И жившего там, где и Вы, в Сибири. Но жил Фёдор Григорьевич по-иному. Можно сказать, он — Ваш антипод. Он как бы показал людям: вот есть жизнь Ваша, но она, может быть, жизнь-то, и такой вот, как у меня. Сам-то Углов об этом, конечно, и не подумал, но мы подумали. И вместе с этой мыслью невольно приходит и другая, светлая, спасительная: если в Русском народе есть и такие люди, как Углов, — значит, жить он будет, наш народ, и не только для себя, но и для других людей, для всего человечества. Так жил он во все времена истории, так же славно потечёт его жизнь и в будущем. Что же до Вас, Егор Кузьмич, и Вашего подельника с метой дьявола на лбу Михаила Горбачёва, и всей рати Яковлевых и Арбатовых, которых Вы так усердно тащили в Кремль, — молитесь Богу, кайтесь и просите прощения. Бог милостив и терпелив, многие грехи прощает он людям, — может быть, простит и ваши.

Заканчивая письмо, хотелось бы назвать Вас уважаемым, да — не могу. Нет теперь ни сил, ни желаний разводить церемонии. Теперь мы можем обращаться к Вам так, как это сделала в своем стихотворении наша замечательная поэтесса Элида Михайловна Дубровина, ныне, к сожалению, покойная. Вот это стихотворение:.

Вслед за виной идет расплата,

За все деянья взыщет жизнь,

Вы были русскими когда-то,

Но от России отреклись.

Возможно, вы любили тоже

Когда-то в детские года

Березы русские, и пожни,

И свет вечернего пруда,

И скрипы детской колыбели,

И росы в травах по утрам,

И колыбельную вам пели

Такую же, как пели нам.

Но, от корысти холодея,

Сердца у вас покрылись льдом.

И продались вы иудеям,

Вы сами знаете почем!

Уже не с вами наша слава,

Вам знать Отчизны не дано,

Забудьте Шипку и Полтаву,

Непрядву и Бородино.

Мы — русские! А вы безлики.

Богаты мы, а нищим вам

Уж не примазаться к великим

Священным русским именам.

От Сахалина до Синая

За вами всюду бродит страх,

И мать сыра земля родная

Предателей не примет прах.

Святым наследием богата,

Страна поднимется еще!

Вы ж были русскими когда-то,

Теперь остались ни при чем:

Себя считая всех мудрее,

Вы заслужили свой итог.

Евреи все ж они евреи,

Вы только пыль от их сапог!

Они ж клочка земного рая

Вам не уступят своего,

У них хотя бы есть Израиль,

У вас нет в жизни ничего.

Ужель сомненье вас не гложет,

Не жжет предчувствия тоска?

Они же вас и уничтожат,

Когда их цель будет близка.

Горит земля, близка расплата!

Когда ж пробьет возмездья час,

Что были русскими когда-то,

В слезах вы вспомните не раз.

Сиона жалкие подонки,

Свершит история свой суд,

И вас грядущие потомки

Проклятьем страшным проклянут!

Вот так-то, Егор Кузьмич. Это и всё, что Вам останется!

Честь имею!

Иван Дроздов,

фронтовик, офицер запаса,

член Компартии с 1943 года

Глава седьмая

Президент Соединённых Штатов Америки имел особенное нерасположение к недавно избранному президенту одной очень большой и очень важной в Новом Свете республики Уго Чавесу. Буш-младший не мог простить молодому политику дерзкого выпада в свой адрес: Чавес посмел с трибуны Организации Объединённых наций назвать «властителя мира», каковым считает себя американский президент, дьяволом. И то ли Буш приказал своим тайным агентам, то ли они сами проявили инициативу, но компьютерная система Русского острова записала разговор двух чиновников тайной разведки. Один чиновник, важный, сказал другому чиновнику, менее важному: наглеца следует проучить! — и так, чтобы не только ему, но и другим было неповадно тявкать на льва.

И был разработан план: вооружить повстанческие отряды, которые живут в горах и собирают силы, чтобы свергнуть Уго Чавеса, и установить свою власть.

— Пошлём туда транспорт с оружием.

— Хорошая мысль, — согласился важный чиновник. — Пошлите им пистолеты, гранаты, взрывчатку и автоматы Калашникова.

— А ещё гранатомёты и огнемёты, если позволите.

— Да, да — пошлите и эти штуки. Пусть как следует угостят Уго Чавеса.

Такая информация просочилась и в Интернет — её изловила и мощная компьютерная система «Евпатия Коловрата». Фёдор Светов по поручению отца посетил Фиделя Кастро в госпитале и рассказал ему об этом. Фидель благодарил Фёдора, просил его побыть несколько дней на Кубе и доложить эту информацию Чавесу, который обещал со дня на день навестить Феделя в госпитале. И вот сегодня он позвонил на Кубу:

— Буду у вас вечером.

Был ранний вечерний час, природа сбросила с себя дневной жар и погружалась в тот тихий благословенный покой, когда всему живому не надо прятаться от солнца и человек легко и свободно вдыхает прохладу уставшего за день океана, когда одинаково хорошо и на пляже, и на улицах города и, особенно, под деревьями приусадебного сада.

Драгана сидела в саду на плетёной качалке — в любимом кресле Фиделя Кастро — и читала книгу русского автора Бориса Миронова «Приговор убивающим Россию». Это была удивительная книга — энциклопедия всего происходящего в России. И Драгана, увлекшись чтением, не заметила, как к ней подошёл Фидель Кастро и сказал:

— Я вам не помешаю?

Драгана поднялась с кресла, растерянно заговорила:

— Что вы, что вы!.. Это я вот… заняла ваше кресло.

Фидель поднял руки:

— Ну, вот — вы и всполошились. И встали, будто вы прапорщик, а я генерал. А я, между тем, и не генерал, и ещё не старый, и даже уже не хворый. А при виде такой юной и прекрасной особы я и совсем чувствую себя кавалером.

Взял её за руки и усадил в качалку. А сам пододвинул стоявшее тут же рядом плетёное кресло и, галантно поклонившись, проговорил:

— Если позволите, посижу вот здесь, с вами рядом.

Показал на раскрытые окна на втором этаже:

— Ваши друзья там — в большой комнате, наверное. Они мало походят на молодых людей; словно старички, чем-то всё время озабочены, о чём-то совещаются, словно готовят боевую операцию.

Драгана улыбалась и машинально качала головой. Вот уже два года, как она знает Фиделя Кастро: по его просьбе она со своим мужем наблюдала за строительством на Кубе клиник с Импульсатором. А с тех пор, как она пролечила целебными лучами Фиделя и его брата Рауля и оба они сказали, что «словно заново на свет родились», а Фидель ещё и воскликнул: «Люблю вас, как родных!», после этого признания и Драгана полюбила Фиделя как родного отца. А недавно, когда Фидель почувствовал ухудшение своего здоровья, Драгана прилетела и дежурила возле него как медицинская сестра. Две недели она жила у Фиделя, вместе с ним ездила в гости к Раулю, и тот брал её с собой на рыбалку, — она с тех пор привыкла и к Фиделю, и к Раулю. И, всё-таки, её не покидало смущение, когда она общалась с президентом. Она становилась как бы глупенькой и в разговоре с ним, как ей казалось, не находила подходящих слов, — особенно, когда оставалась с ним наедине. Она была убеждена — как, впрочем, были убеждены и все другие, встречавшиеся с ним, — что Фидель Кастро был единственным на земле героем, шагнувшим к людям из сказки; человеком, способным сокрушать царей и царства, побеждать сонмы врагов, наводить страх даже и на самую могущественную страну в мире — Америку. Сердце молодой женщины замирало от каждого слова Кастро, она была счастлива видеть его, и уж тем более пользоваться его расположением. И не ведала о том, что Фидель Кастро почти те же чувства испытывал к ней, он был покорён и обезоружен необыкновенным обаянием этой молодой женщины. Фидель был стар, ему недавно исполнилось восемьдесят, но именно эта, совсем ещё юная сербка дарила ему счастливое ощущение молодости. При встрече с ней он как бы вдруг на каком-то сказочном ковре-самолёте возвращался в свою молодость и сердце его начинало биться, словно мотор на взлёте.

Драгана дарила ему счастье.

Сейчас он говорил ей:

— Вот уже полгода, как я познакомился с Фёдором Световым, был у них на корабле, имел счастье беседовать с его отцом академиком Световым, но до сих пор не знаю, какой вид энергии используют эти удивительные люди, какая сила несёт их корабль через моря и океаны? Как устроен этот удивительный летательный аппарат, на котором мой тёзка Фёдор доставил вас ко мне на остров?.. Хотел бы я знать, да ведь и не спросишь об этом. Тут, верно, тайна большая кроется. А?.. Как вы думаете?

— Да, господин президент, кое-что нам рассказывал Фёдор, но лишь в общих чертах — вроде бы новый у них вид энергии, до сих пор неведомой.

— Да, мне академик рассказывал, — в общих чертах, конечно, что энергия его световая. Молекула света с огромной скоростью движется, вот он её и схватил за хвост, приручил и поставил на службу человеку. Но подробности, что и как, не знаю; постеснялся спросить, есть ли у нас надежда заполучить эту энергию?

— Вот жалость: и я толком ничего вам сказать не могу. Потрясу Павла Неустроева: он — физик; конечно же, знает побольше моего.

Фидель задумался, опустил на грудь тяжёлую голову с изрядно поседевшей за время болезни бородой. Но вот он откинулся на спинку кресла, устремил на Драгану вдруг заблестевшие глаза:

— Боюсь, и физик нам ничего не скажет. Энергия фотона — великая тайна учёного. Пока ему удаётся хранить её у себя под сердцем, он спокоен и за себя, и за свой народ, и за свою Родину — Россию. Вам-то уж известно, что этот вот трехсотмиллионный сброд…

Он снова устремил взгляд в сторону южного побережья Америки:

— …вознамерился извести русский народ и захватить его подземные сокровища. Но теперь и все мы понимаем: не будь за нашей спиной русского народа, взбесившаяся акула…

Он погрозил своим могучим кулаком Америке:

— …и нас передавит, как слепых котят.

Фидель посмотрел на часы. И сказал Драгане:

— Пойдёмте к нашему семейному причалу: сюда сейчас подойдёт яхта моего нового и очень хорошего друга. Я вам его с удовольствием представлю.

И когда подошли к причалу и сели на деревянную лавочку, Фидель, глядя в сторону горизонта, где зарождались крутые океанские валы и катили свои серебряные, сверкавшие лучами полуденного солнца гребешки к пляжам кубинского берега, продолжил свою мысль:

— Да, враг у человечества один, общий, и для борьбы с ним нам необходимо объединяться. В одиночку с Америкой никто не сладит.

Драгана заметила:

— Потому-то академик и боится, что фотонная энергия попадёт в руки кремлёвских правителей, — а там, в Кремле, после Сталина остались одни «граждане мира»; позже их в России назовут «агентами влияния». Они всегда служили Америке больше, чем России. Даже на минуту нельзя себе представить, что сделала бы Америка, имей она в своём распоряжении энергию фотона. Вот то немногое и самое общее, что я могла понять из разговоров моих многомудрых мужчин.

А на втором этаже особняка тем временем молодые люди обсуждали сугубо военный вопрос. Фёдор Светов спросил у островитян:

— У вас есть возможность помочь президенту Венесуэлы? Как раз в эту минуту из дальнего северного порта Америки Галифакса отправляется транспорт с оружием для повстанцев, врагов Уго Чавеса. Я бы и сам мог с ними разобраться, но моя дубина тяжеловата, бьёт наповал, а мне бы не хотелось брать грех на душу; хотел бы транспорт отправить на дно, а матросам дать шанс спастись.

Ответил Простаков:

— У нас тоже такой принцип: жизнь человеку даёт Бог, пусть он её и отнимает. А пресечь зло — это значит кому-то подарить жизнь. Так что и мы поступаем по заповеди Христа: не убий!

И затем, поразмыслив:

— Да, наше средство не убивает, а приводит в чувство: мы могли бы нейтрализовать командира транспорта и его команду нашими лучами, но для этого нам нужно приблизиться к морякам на расстояние ста метров. Большую дистанцию наш луч не пробивает.

Фёдор на это заметил:

— Наш луч достанет и подальше, но я вам уже сказал: он бьёт наповал, крушит всё — и людей, и технику. Пустим в дело ваш Импульсатор. Я же обеспечу нужное вам расстояние. А заодно и покажу, как мы это делаем.

И они спустились на усадьбу, пошли к Фиделю Кастро.

И Фидель показал рукой.

— Вон там у горизонта яхта — это плывет к нам наш большой друг и соратник по борьбе — Уго Чавес.

Не прошло и четверти часа, как к семейному причалу президента Кубы и его брата министра обороны Рауля Кастро грациозно, словно белый лебедь, подплыла яхта президента Венесуэлы с гордым именем «Че Гевара». По трапу спустился молодой мужчина в белом костюме и, широко улыбаясь, и с детской радостью от встречи с друзьями, раскинув руки, направился к стайке людей, во главе которых рядом с незнакомой Чавесу молодой женщиной стоял Фидель Кастро. Чавес утонул в бороде Фиделя, а затем Фидель, повернувшись к Драгане, сказал Чавесу:

— Вот мадонна с полотна Леонардо да Винчи. Её имя Драгана Станишич. Вы знаете её отца, — он губернатор одного из южных штатов; а её дед Драган Станишич… Вы тоже его знаете.

И, видя удивление Уго, президент Кубы пояснил:

— Они сербы, и у них бывает, что женщина и мужчина носят одно имя. У русских тоже такое бывает: Валентин и Валентина, Антон и Антонина. Вот и тут… внучку назвали именем деда.

Президент Венесуэлы в благоговейном молчании опустил на грудь голову и в такой позе стоял минуту. Он знал русских, принимал их посла, а в эти дни вёл переговоры с русской делегацией, продававшей ему оружие, но сербов не знал. Женщину-сербку увидел впервые. Взглянув на неё, смешался, открыл рот, но сказать ничего не смел. Подумал: вот она, женская красота. Я — президент страны, а стою, как мальчик. Но надо же и сказать что-нибудь, наконец:

И сказал:

— Я вас знаю, то есть слышал о вас. И вашего отца, и деда. Правда, я только слышал о них, но, надеюсь… вы меня им представите. У вашего дедушки — танкерный флот, а у нас на севере страны открыли залежи нефти. И такие, что наша Венесуэла, точно лодка, плывёт по нефтяному морю. Правда, нефть густая и трудно поддаётся извлечению, но и тут я надеюсь на вас, на вашу помощь.

Драгана улыбалась и кивала головой; она всем своим видом показывала, что рада познакомиться с человеком, о котором теперь так много говорили. И Фидель Кастро называет его другом, а это уже верный знак высокого уважения. Её собеседник тоже испытывал большую радость и даже воодушевление от общения с такой молодой, но уже известной в карибских странах женщиной. Уго знал о клиниках на её Русском острове, и о том, что такие клиники по её указанию и под её руководством, построили на Кубе; мечтал и у себя на Венесуэле иметь десяток таких же клиник; знал он так же и о том, как любил её и её мужа, великого русского учёного Бориса Простакова, Фидель Кастро. И вот она перед ним, и сейчас он скажет ей слова восхищения её делами, которые она творит на земле.

Да, хотел сказать и об этом, но нужных слов не находилось. Целуя ей руку, тихо проговорил:

— Это очень хорошо, что я вас встретил.

Три молодых человека — Фёдор, Павел и Борис — улучили удобный момент, отошли в сторонку. Фёдор посмотрел на часы, сказал:

— Минут через двадцать мы можем вылететь.

Павел и Борис молча согласились.

— Открою вам маленький секрет, — заговорил Фёдор, вчера на отдых к вам на Русский остров прилетел Ахмет Жан, президент восточного государства — большого и могучего. Мы будем отдыхать с ним вместе на вашем острове, если вы не возражаете?

Друзья пожали плечами: конечно! Они рады будут познакомиться ещё с одним интересным человеком. Недавно он заявил с трибуны какой-то ассамблеи: Израиль не должен угрожать мусульманскому миру; это государство будет уничтожено!

И что тут поднялось! Евреи всего мира, — и, прежде всего, Америки — стали требовать санкций, объявили Ахмет Жана чуть ли не сумасшедшим. Как же!.. Осмелился угрожать!.. И кому? Израилю, у которого была атомная бомба!

Да уж, евреи такого не любят. В своё время Артур Шопенгауэр остроумно заметил: «Если еврею наступить на ногу в Москве, то все евреи от Москвы до Сан-Франциско взвоют от боли…».

Шумел и возмущался весь мир. Ну, а почему весь мир? Евреев-то в мире не так уж и много. Да, это верно. Евреев и дураков немного, но они расставлены так ловко, что их на всё хватает. Эту мысль, кажется, тоже высказал какой-то древний мудрец. Но если она случайно влетела в мою голову, я охотно выдам её и за свою.

Фёдор Светов и Уго Чавес сидели в сторонке от Фиделя Кастро и друзей с Русского острова и обсуждали вопрос, известный только им двоим. А секрет заключался в том, что недавно Уго побывал на корабле «Евпатий Коловрат» и там академик Светов открыл экран своего компьютера и показал морской порт на севере восточного побережья Америки и два океанских сухогруза, на который портовые рабочие и матросы грузили какие-то ящики и контейнеры.

— Вы знаете, что это за грузы и для кого они предназначаются? — спросил академик Чавеса.

— Нет, не знаю.

— Это оружие для повстанцев, готовящих выступление против законной власти у вас в Венесуэле.

— Ну, если транспорты и назначены для этой цели, я имею о них некоторую информацию. К сожалению, моя разведка не знала, из какого порта выйдут эти корабли и когда они отправятся. Теперь нам легче будет принять против них свои меры.

Академик Светов и его сын Фёдор не стали допытываться, что это будут за меры; они заранее составили планы и своих действий, но Чавесу о них ничего не скажут. Сейчас Уго Чавес рассказывал Фёдору, что он намеревается послать сторожевые корабли навстречу транспортам, и хотел бы знать, что думает о его планах Фёдор. Втайне Уго хотел бы вовлечь и Фёдора с его могучим оружием в борьбу с транспортами, но Фёдор глубокомысленно молчал. Он не хотел посвящать президента в свои планы и, таким образом, выводил его из игры.

Сказал Чавесу:

— Я обещал губернатору штата Станишичу доставить ему Простакова и Неустроева. Нам нужно вылетать.

Поднялся и откланялся президенту. А тот сказал:

— Мне бы тоже хотелось полететь с вами, но я должен побыть с моим другом Фиделем Кастро.

И они расстались.

По договоренности с отцом Фёдор не вовлекал Уго Чавеса и Фиделя Кастро в свои планы. Академик из чувства этики и такта держал президентов в стороне от прямых конфликтов с могучей Америкой. Он знал: ещё с советских времён, когда Хрущёв разместил на Кубе ракеты и всякое другое оружие, американцы во всех грехах винят Кубу и Фиделя Кастро. Что бы ни случилось — это Фидель, это его проделки. И начинается истерия, раздаются голоса: сбросить на Кубу атомную бомбу. А теперь, когда Советского Союза нет и новая власть России бросила Кубу, предала её, Фидель должен был соблюдать осторожность и не давать повода для лишних нападок на ослабевшую и, в сущности, безоружную Кубу. Одного только очень хотел Фидель — научиться летать на «Пчёлке», и всё время просил об этом Фёдора. Однажды он обратился к Драгане с неожиданным вопросом:

— Вы меня отпустите полетать с Фёдором над Америкой?

— Да вы что? — вскинулась Драгана. — И как это можно в вашем положении думать ещё и о каких-то полетах. Как можно?.. Что нам скажут врачи? И вот он! — показала на подходившего к ним Рауля.

— А я скажу: лежать тебе надо, — строго сказал Рауль.

И Фёдор подал свой голос:

— Я тоже… никуда не полечу, если вы будете на борту. Ни за что на свете!

— Ну, вот — и мой тёзка спасовал. А ведь обещал научить меня пилотажу на «Пчёлке».

— И обучу, но только когда позволят врачи. Я вас обучу управлять «Пчёлкой», а вы к тому времени подлечитесь, отлежитесь.

— А ты побожись, что выполнишь обещание. И обучишь меня, и затем подаришь мне «Пчёлку». А я тебе взамен полцарства отдам.

— Вот те крест! — воскликнул Фёдор. И перекрестился.

А Уго Чавес обнял Фиделя, сказал:

— Спасибо, друг!.. Ты, конечно, рискуешь, принимая меня на своём острове, но на войне как на войне. Куба с нами, а с Кубой Венесуэла. А если прибавить к нам и Ахмет Жана, и её вот, хозяйку Русского острова… А ещё и президента Белоруссии Лукашенко, и непризнанную республику Приднестровье, и Абхазию, и Южную Осетию… А там и Китай, и Индия скоро возвысят голос. Вот тогда и запляшет свой танец ламбаду Америка!

Итак, они полетели: Фёдор Светов, Борис Простаков, Павел Неустроев, — и с ними президент великой восточной страны Ахмет Жан Ибн Оглы. Фёдор обучил его искусству вождения, и теперь тот уверенно вёл машину по заданному маршруту. Фёдор не хотел брать его на боевое задание, но он умолял русских парней взять его с собой, поклялся никому не выдать своего участия в полёте — и Фёдор сдался. Ахмет был прекрасен за пультом управления. Бунтарь по природе, рыцарь по характеру и образу жизни — молодой, могучий и красивый мужчина — типичный представитель своего народа: горячий и смелый, готовый на любой подвиг ради счастья людей, ради свободы и гордого величия своей прекрасной Родины. Это был человек дела, человек поступков, какого бы риска они от него ни требовали. Он был счастлив, что летел не простым членом экипажа, а сидел у руля «Пчёлки», — фантастического аппарата, созданного гением русского народа, нацеленного на покорение вселенских далей, имеющего волшебную боевую мощь, с которой не мог сравниться ни один сверхзвуковой истребитель, атомный бомбардировщик или космический корабль.

«Пчёлка» управлялась автоматически встроенным вовнутрь её компьютером, и от пилота лишь требовалось давать задание аппарату, указывать цель и характер действий. На «Евпатии Коловрате» давно знали Ахмета Жана, следили за ним, радовались тому обстоятельству, что в мире, вслед за героическим Фиделем и Че Геварой, стали появляться другие герои, свергавшие чужеземные режимы и бравшие власть в свои руки.

В последние два-три года вслед за русским богатырём Александром Лукашенко один за другим стали появляться лидеры стран, не желающие покоряться Америке.

Капитан «Евпатия Коловрата» одного за другим приглашал этих лидеров на свой корабль и обещал им поддержку всеми своими средствами и силами — и даже предложил построить заводы по производству фантастических аппаратов с ласковым названием «Пчёлка». Можно себе представить, какую радость испытывали Уго Чавес и Ахмет Жан ибн Оглы.

Не однажды нетерпеливые и Уго, и Ахмет спрашивали Фёдора:

— Какова скорость у «Пчелки», что за энергия, которая без шума и треска несёт её в пространстве?

Фёдор загадочно улыбался и показывал на панель с цифрами и буквами, такие панели можно видеть на современных компьютерах:

— Здесь вы найдёте ответы на все ваши вопросы. Но одно важно усвоить: вот эти кнопочки трогать не надо — в них сила и скорость, нужная для покорения далей космических.

И показывал ряд цифр, окрашенных в красный цвет.

— А вот здесь… — тут скорости до шести тысяч километров в час. Нам с вами довольно и таких скоростей. Так что будьте осторожны. «Ямщик, не гони лошадей».

Обзор был круговой: они хотя и летели на большой высоте, но за стёклами окон были хорошо видны города и посёлки стран Карибского бассейна.

Справа и слева проплывали горы, леса, города, фермы. Чтобы лучше видеть их и наслаждаться красотами побережья, пилот трогал пальцами рычажки и кнопочки.

Он был сообразительный и осторожный — не ошибался.

Осталась позади россыпь Багамских островов.

Через десять-пятнадцать минут им предстояла встреча с двумя транспортами, идущими курсом на остров вблизи Венесуэлы, где точили свои ножи против Уго Чавеса «поборники прав человека» — друзья президента Америки Буша-младшего.

В восьмистах километрах от Русского острова и в двух тысячах от острова Кубы на горизонте в лучах заходящего солнца ясно обозначились две точки: транспорты! И уже в следующую минуту Ахмет Жан и его товарищи ясно различали очертания двух огромных океанских сухогрузов. Фёдор поднял руку:

— Скорость на ноль.

Уго коснулся кнопки, и «Пчёлка» зависла над головным сухогрузом «Пенсильвания». Фёдор положил перед собой приборчик, похожий на мобильный телефон. Негромко позвал:

— Дин, ты меня слышишь? Я Вася с Кергелена. Привет!..

На середине стола засветился экран и на нём появились моряки, обедавшие в каюте капитана. Заглавный офицер, — он и был Дин, — дёрнулся, оглядел каюту, проворчал:

— Что за чертовщина! Какой ещё там Вася?.. Чего нужно?

Транспорт уходил от «Пчёлки», и Ахмет понял свою задачу: сделал крен и стал кружить, не выпуская корабль из поля зрения. Фёдор продолжал:

— Ты и твой братец Рин везёте контрабандный груз, и я вынужден вас арестовать. Готовьте спасательные шлюпки, «Пенсильвания» со своим смертоносным грузом пойдёт на дно. То же будет и со вторым сухогрузом, «Томагавком».

На экране появились группа офицеров и их капитан Рин. Он был родным братом Дину. Они близнецы, но это известно одному Фёдору. Он окликнул офицеров с «Томагавка»:

— Эй, ребята! Вы меня слышите? Я Вася с Кергелена. Даю вам тридцать минут. Готовьте аварийные шлюпки, покидайте судно. «Томагавк» пойдёт на дно вслед за «Пенсильванией».

Рин тоже крутил башкой и ничего не понимал.

— Какой ещё Вася? Пошёл к чёрту!

— А вот такую невежливость я не терплю. За это вы получите трёпку.

Нажал на своём приборчике красную кнопку, и на обоих транспортах в одну секунду вспыхнуло пламя, ослепившее матросов. И тотчас погасло. Палубы обуглились, но пожара не возникло. Матросы все попадали. А когда опомнились, кругом стоял дым, машины заглохли. Фёдор дал матросам опомниться, а потом тихо повторил:

— Спускайте шлюпки. Спасайтесь. Ваши транспорты через несколько минуту будут потоплены.

Командиры и матросы, сначала медленно, но затем живее и живее стали хватать в каютах свои вещицы, бежали к шлюпкам и, не дожидаясь команд офицеров, спускали их, сбегали и сами по верёвочным лестницам и, налегая на вёсла, шарахались прочь от своих дымящихся сухогрузов. И когда они были уже на порядочном расстоянии, Фёдор нажал другую кнопку: суда, один за другим, задрали носы и, тяжело гружённые оружием, скрылись под водой. Фёдор, как бы успокаивая своих товарищей, мирно проговорил:

— Тут глубина большая — больше километра. Судоходству они вреда не причинят.

Ахмет забыл о своих пилотских обязанностях, опустил руки и, поражённый всем увиденным, проговорил:

— Имея в своих руках такое!..

Показал на пульт управления «Пчёлкой» и на крохотный приборчик с блестящими кнопками, лежащий под рукой Фёдора, договорил:

— Можно было бы посчитаться с Америкой. Она бы мне ответила за все беды и слёзы моих арабских народов.

Глава восьмая

Русский остров переживал волнующие дни: в гостинице «Илья Муромец» отдыхали сразу два президента больших, набирающих влияние в мире стран: Венесуэлы — Уго Чавес и великой страны Востока — Ахмет Жан. Каждый из них со своей свитой и ближайшими сотрудниками занимали по этажу: Уго — третий, Ахмет — четвёртый. И как только было объявлено, что в гостинице в такое-то время будут отдыхать два президента, у администратора затрещал телефон с просьбой забронировать номера для важных персон: то это был премьер-министр какой-нибудь страны, то вице-президент, а то известный в деловом мире магнат. И каждый с семьёй, охраной, друзьями.

Администратор, милая молодая женщина, знающая языки, отвечала одно и то же:

— Пожалуйста, номера пока есть, но они стоят дорого.

Ответы тоже были примерно одинаковые:

— Ничего. Оплату гарантируем.

Тогда администратор, немного подумав, говорила:

— Номера стоят не просто дорого, а очень дорого.

В ответ нетерпеливо кричали:

— Ну, хорошо, хорошо! Бронируйте, пожалуйста.

И тогда администратор называла сумму: за одну комнату, за двухкомнатный номер, за трёхкомнатный, за люкс и сверхлюкс… Несколько номеров назывались президентскими. Цены за эти номера были запредельными.

— Как?.. Какие тысячи?.. Я, наверное, ослышался.

— Нет, не ослышались. В это время у нас будут отдыхать важные лица — очень важные, нам пришлось нанимать дополнительно служащих, поваров, выписывать большой ассортимент продуктов. Наконец, охрана. Гостиницу будут охранять с суши, с моря и воздуха. Всё это нам стоит денег.

На другом конце провода замолкали и потом упавшим голосом:

— Ладно. Мы будем звонить позже.

О ценах, видимо, докладывали хозяину, следовали консультации, согласования, а в это время Драгана, сидевшая рядом с администратором, от души смеялась. Четыре миллиона ей стоило строительство гостиницы, а новый хозяин, посол от Уго Чавеса, которому она недавно продала «Илью Муромца», заломил три тысячи за комнату, а их, комнат, больше тысячи. А уж что до классных номеров!.. Он, этот полномочный представитель президента Венесуэлы, — думала Драгана, — или скряга, или как и его хозяин, очень смелый человек.

Драгана вышла в вестибюль и прошлась по залам ещё недавно такой любимой ею гостиницы, а теперь принадлежавшей вот этому послу, вроде бы очень богатому человеку. Сердце заныло от сознания того, что «Илья Муромец» ей уже не принадлежит и все служащие, которых она подбирала, встречают её хотя и по-прежнему приветливо, почтительно кланяются, но они теперь имеют своего хозяина.

А вот и он, этот новый хозяин: человек молодой, лет двадцати пяти, мало похожий на магната и личного представителя президента страны, ставшей недавно известной всему миру. Его звали Фернандо.

— Милая госпожа! Я рад приветствовать вас!..

Драгана кивнула ему, но на лице её не было ничего милого; напротив, глаза её сохраняли печать недовольства недавно состоявшейся сделкой по продаже гостиницы. Она жалела своего «Илью», продажа гостиницы ей теперь казалась неблагородным поступком; она будто предала живого человека и в этическом плане совершила дурной поступок по отношению к русским.

— У вас сегодня плохое настроение, — упавшим голосом сказал Фернандо, — боюсь, что я в чём-то виноват перед вами.

— Нет, нет! — оживилась Драгана. — Я рада видеть вас. У вас хорошее настроение, а я люблю общаться с весёлыми, радостными людьми.

Вспомнила, как при первой же встрече, едва они познакомились и Драгана сильно обрадовалась, услышав привет и всякие лестные слова в её адрес от президента его страны, Фернандо во время одной прогулки по острову, тихо, заговорщически проговорил:

— Я вижу, вы любите своего «Илью Муромца». Это хорошо, очень хорошо. Илья — герой русского народа. Продайте мне его! А?..

— Продать? Да зачем же вам гостиница на нашем острове?

— А именно потому, что она на вашем острове и что этот остров называется Русским, — мне потому и нужна здесь гостиница.

Распрямился Фернандо, жарко обдал собеседницу карими лукавыми глазами:

— Продавайте! А я дам вам цену, за которую вы построите две таких гостиницы.

— Так вы сами стройте гостиницы. Купите у моего дяди участок земли на побережье и стройте. Я-то сама, как вам уже говорила, хозяйством не занимаюсь, я тружусь в лаборатории.

— Знаю! — отрезал молодой человек, как бы забыв, что он беседует с дамой, — знаю и вашего дядю, с которым успел сойтись на короткой ноге, — но и все-таки: продайте мне гостиницу. Хочу иметь дело с вами и решить всё сразу. Готов прислать и строителей — они за два года возведут вам такие две гостиницы, каких нет и на южном побережье Штатов. Для начала скажите: сколько она стоит, если бы вам понадобилось её продавать?

Драгана подумала с минуту и ответила:

— Двадцать-тридцать миллионов долларов.

— Отлично! Получайте шестьдесят миллионов! И знайте: деньги плачу свои собственные. Я ведь тоже бизнесмен, и у меня есть деньги.

— И хитро подмигнув Драгане, и лукаво улыбнувшись, добавил:

— Не так много, как у вашего дедушки, и так же, наверное, поменьше, чем у вас, но, всё-таки, есть. Хватит мне расплатиться. Ну! По рукам!..

И Драгана подала ему свою руку. Он крепко пожал её и поцеловал.

Так её любимая гостиница перестала ей принадлежать.

Президент Уго и его друг Ахмет Жан прилетели на Русский остров, и Уго Чавес сказал встречавшему их адмиралу Яну Станишичу:

— Мой человек Фернандо купил тут у вас гостиницу, пригласил нас отдохнуть на ваших берегах. Вы не возражаете?

— Я рад таким гостям. Ради Бога! Отдыхайте, набирайтесь новых сил для борьбы.

— Ого! Вы говорите: для борьбы. Узнаю адмирала. Борьба — моя стихия. Я и дня не живу без борьбы.

Уго Чавес давно знал хозяйку острова Драгану Станишич, её супруга Бориса Простакова и физика Павла Неустроева. С ними он встретился на Кубе.

Оба президента, их друзья и ближайшие сотрудники сидели в вестибюле и ждали, когда их позовут в отведенные им апартаменты. Драгана пошла к администратору выяснить, почему случилась заминка. Вернувшись, Уго Чавесу сказала:

— Кажется, всю гостиницу вы будете занимать вдвоём с господином Ахмет Жаном. Новый хозяин назначает слишком большие цены. Клиенты, едва заслышав эти суммы, замолкают, а потом упавшим голосом говорят: «Позвоним позже».

— Правильно делает Фернандо! Молодец! — одобрил Уго своего соотечественника. — Кончился ваш либерализм с ценами. Пусть номера в гостиницах Русского острова стоят дорого, дороже, чем в самых фешенебельных отелях Майами и Флориды. Пусть знают, с кем имеют дело! Остров-то Русский! — воскликнул Уго. — Тут вместе со мною отдыхает президент огромной страны Востока Ахмет Жан. Да они как узнают, что он здесь, так и любые деньги заплатят. А Фернандо эти деньги отдаст капитану корабля «Евпатий Коловрат». Он мне сам сказал об этом. Молодец, Фернандо! Пусть сдирает кожу с богатеев. Деньги-то у них всё равно ворованные. Они любые тысячи отдадут. Вот вы увидите: непременно все будут соглашаться. Я же знаю эту публику! Сказать, что он отдыхал с Ахмет Жаном, беседовал с ним, обговорил важные дела — вот это для них дороже денег! Ах, Фернандо! Молодой, а поди ж ты какой ушлый. Мне такие люди нужны. Я его «на трубу посажу».

— А это что такое — труба?..

— Труба — она и есть труба. И в России труба, и в Ираке, и у него вот — Ахмет Жана. По трубе нефть качают, а наши запасы и размером побольше восточных будут, и залегают не так глубоко. Я сейчас молю Бога дать силы вашим ученым найти средства делать нашу нефть жидкой. Надеюсь, ваши ребята справятся с этой задачей. И тогда мы поставим саму Америку на колени. Вот я и посажу Фернандо на трубу. Пусть сдирает кожу с америкашек чванливых! Денег в Америке много. Говорят, они и из банков российских всё золото в свои карманы перетащили. И нечего с ними церемониться!

Помолчал Уго Чавес, а потом вдруг засмеялся, — да так, как он, по свидетельству американских газет, смеялся в перерыве между заседаниями, на одном из которых американского президента назвал дьяволом. И произнёс это слово громко и чётко. Джордж Буш, сидевший в первом ряду, пригнул голову, а затем и вовсе покинул ассамблею.

Вечером в гостиницу приехал адмирал. Он уже имел удовольствие принимать у себя во дворце высоких гостей и теперь звал их на ужин. По дороге выговаривал им за то, что они решили жить на два дома: у него во дворце, да ещё и в гостинице; говорил, что места у него много и проживание в его дворце освобождало бы охрану президентов от лишних хлопот. Не знал он о замыслах Уго Чавеса заработать хорошие деньги на рекламе своей гостиницы и на эти деньги позволить Драгане построить на берегу ещё и другие гостиницы. И собрать побольше денег для мятежного корабля. Оба они, и Драгана, и Уго Чавес, решили превратить Русский остров в базу снабжения «Евпатия» и для этого создавали на острове постоянный денежный источник. Уго Чавес, как человек деловой, сразу же после знакомства с академиком Световым загорелся мечтой построить у себя в стране завод по производству летательных аппаратов. Уго, мучительно размышлявший о фантастической энергии, открытой русским учёным, совсем лишился покоя. Его дерзкий, не лишённый авантюризма характер, разогрел в нём и мечту овладеть ещё и энергией Светова.

Был и ещё один интерес у Чавеса к мятежному кораблю и к Русскому острову. И на корабле, и на острове он посетил химико-биологические лаборатории и своими глазами увидел, каких успехов достигли славяне. Он им рассказал, что совсем недавно на пустынных просторах его страны геологи обнаружили месторождение нефти. Оно было настолько большим, что сразу же могло вывести Венесуэлу на одно из ведущих мест по добыче чёрного золота. Но было и одно удручающее обстоятельство: разведанная нефть — густая, слишком густая! Отечественные учёные пробовали превращать её в жидкую, но вещества, способного разжижать нефть в больших количествах, они не находили. И тогда президенту запала в голову мысль: поручить эту работу русским учёным. Он поделился идеей со своим лучшим другом Фиделем Кастро. Тот, не раздумывая, сказал:

— Русские смогут! Я их знаю.

Тогда он и подступился с этой идеей к Драгане.

Ахмет Жан ничего и никому не говорил о своих намерениях, но по тому, с каким интересом он осматривал все уголки «Пчёлки», прислушивался к малейшим звукам, исходившим, как ему казалось, от стен или из чрева этого фантастического аппарата, можно было заключить о его большом интересе к самолёту и ко всему, что было связано с мятежным кораблём. Своему другу Уго Чавесу он как-то сказал: «Посмотрел бы пророк Магомет на эти чудеса». А в другой раз спросил: «А что, если Америка выкрадет секреты академика Светова?..»

Внимательный наблюдатель мог бы заметить и ещё один объект, к которому проявлял всё нарастающий, тщательно скрываемый от постороннего взгляда интерес этот восточный и очень мудрый владыка: это была Драгана. Его обращения к ней не были так часты и бесцеремонны, как у Чавеса; он держался от неё подальше, и в интонациях голоса ничего не менялось в её присутствии, но взгляды, обращённые к ней, были чуть более продолжительны, чем прежде. Большой знаток женской красоты, — и, очевидно, обладатель гарема из лучших красавиц его страны, он в облике славянки находил черты мало знакомые и настолько притягательные, что не в силах был сопротивляться их чарам. В то же время, будучи человеком воспитанным, глубоко порядочным, он больше всего боялся обнаружить закипавшие в нём чувства к этой необыкновенной молодой женщине.

Впрочем, мы будем тут откровенны: примерно с таким же трудно скрываемым чувством относились едва ли не все мужчины, которые волею случая попадали в общество Драганы. И что самое интересное: Драгана скоро замечала этот внезапно возникавший интерес к ней её новых знакомых, привыкла к этому и даже в малейшей степени не показывала своих собственных эмоций. А между тем, она была тоже живой человек и, если уж говорить правду, нередко и сама испытывала смутные чувства рискованных волнений.

Драгане шёл двадцать седьмой год, она горячо любила своего мужа, в прошлом году родила девочку и вторую девочку привезла из Сербии и удочерила. Обе крошки находились у её родителей, и те так к ним привыкли, что не мыслили и дня прожить без этих очаровательных созданий.

На этот раз как-то так вышло, что дядя Ян указал ей на место между собой и Ахмет Жаном. И только она села, как в зале появились Иван Иванович и Ной Исаакович. Назначения первого на Русском острове никто не знал, а Ной Исаакович был личным доктором-психологом, приставленным неведомо какими силами к Борису Простакову на то время, когда молодого учёного выкрали в России и привезли на Русский остров. История эта длинная и не вполне ещё прояснённая; она подробнее описана в моём предыдущем романе «Славянский котёл», который недавно напечатан в Петербурге. Впрочем, я и тут расскажу об этих двух лицах, но попозже, потому что сейчас они явились к адмиралу Яну неожиданно и были сильно взволнованы. Иван Иванович решительно подошёл к адмиралу, склонился над ним и тихо, но так, что Драгана и Ахмет Жан услышали, произнёс:

— На остров прилетел президент России Путин. Он сейчас в гостинице «Илья Муромец». Он будто бы особый интерес имеет к Ахмет Жану и хочет переговорить с ним. Известно, что именно в это время Америка, а с ней и весь западный мир, нагнетали истерию по поводу строительства в стране Ахмет Жана атомной станции, которое осуществляет Россия. Уго Чавес и островитяне могли понять, какие темы будет обсуждать Путин со своим коллегой Ахмет Жаном.

И уж совсем тихо Иван Иванович сказал адмиралу:

— Человек, очень похожий на Путина. Он, конечно, Путин, но… Не могу утверждать. Всякие возможны фокусы.

Ахмет Жан слышал и эти слова; склонился над тарелкой и, как ни в чём не бывало, продолжал есть. Он знал о странных выходках российского президента: тот и на подлодке плавал, и на самолёте летал. А его предшественник Ельцин с моста прыгал и на рельсы ложился, а будучи в Германии и по своему обыкновению напившись там, выхватил у дирижёра палочку и размахивал ею перед оркестром.

В Америке и в странах Карибского бассейна долго гуляли слухи, что Ельцин — это и не Ельцин вовсе, а его двойник. Сам-то Ельцин давно умер, и его похоронили тайно и неизвестно где, а его окружение, боясь, как бы народ не выбрал президентом своего русского человека, скрыло этот факт. И вот… В Кремле поселился наглый, рычащий на людей пьяница и так ловко играющий роль президента, что люди не верят ни в какие слухи. Теперь вот Путин… Тоже человек не простой, он пообещал закончить войну чеченскую, вернуть русских парней домой. К тому же молодой, резвый, каким-то японским боксом владеет. Не пьёт, не курит. И говорит тихо, не ругается. Ну, и полюбил его русский народ, а что до татар, башкир и чечен разных… Они не любили русских царей, не знали генсеков и всяких членов Политбюро, — им вроде бы и не важно, кто там в Кремле и сейчас хозяин.

Вот и Путин. Во-первых, они понять не могут: как это вчерашний, никому не известный сотрудник тайной полиции становится вдруг президентом такой великой страны. И ему отдают ядерный чемоданчик, и он ходит и размахивает им… Говорят, его Ельцин назначил. Но ведь в стране есть конституция, выборы… Как же это можно вынуть из кармана никому не известного человека и посадить на трон царя?..

Потом вспоминают, что Россия — страна чудес, здесь у нас всё возможно.

Президент России прилетел на Русский остров. Тоже, конечно, чудеса, но… прилетел.

Прилететь на маленький остров, находящийся в частном владении внучки известного американского магната и дочери губернатора штата, и заранее не известить…

Застолье расстроилось, Уго Чавес и молодые островитяне один за другим вставали, подходили к адмиралу и Драгане, пытались узнать, что случилось, но те не знали, что им сказать. Наконец адмирал приказным тоном пригласил всех сесть и сказал, что Иван Иванович доложил ему, что на остров прилетел на вертолёте российский президент Владимир Путин. Из газет они знали, что он в Америке, гостит на ранчо своего друга Буша, а вот с какой целью вдруг пожаловал на Русский остров — непонятно. Казалось бы, такая персона без уведомления не могла появиться на острове, но Путин… появился.

Фёдор Светов сказал, что у него мог отказать вертолёт, и в этом случае пилот должен запросить разрешение на посадку.

Позвонили диспетчеру аэропорта, но диспетчер доложил, что никаких запросов не было, а вертолёт приземлился вблизи гостиницы «Илья Муромец».

Фёдор сказал, что их корабельный компьютер содержит много информации о президенте Ельцине; о нынешнем президенте тоже много сведений — и будто бы есть информация о двойнике Путина, но все двойники, имеющиеся в Америке, засекречены, их готовят на всякий экстремальный случай, и они не вольны появляться, где им заблагорассудится.

Адмирал попросил Драгану занимать гостей, а сам сказал, что поедет в гостиницу. Уго Чавес тоже поднялся и заявил, что он хозяин гостиницы и поедет с адмиралом.

Ахмет Жан хранил подобающее его сану спокойствие, никак не реагировал на происходящее. Фёдор Светов рассказал, что органы российской разведки, как, впрочем, и американцы, и особенно израильтяне, знают о мятежном русском корабле и проявляют большой интерес к фотонной энергии.

Не прошло и часа, как приехали адмирал и Уго Чавес — и с ними Владимир Владимирович Путин. Российский президент подошёл к Драгане, склонился перед ней в почтительном поклоне и абсолютно путинской глухой скороговоркой, и не очень внятно сказал, что извиняется, — без разрешения вторгся в её пределы, но как раз вблизи острова вертолёт забарахлил и пилот был вынужден приземлиться.

Драгана по-русски сказала ему:

— Милости просим, мы рады принимать у себя столь высокого гостя.

И представила ему Ахмет Жана, Фёдора Светова, Бориса Простакова, Павла Неустроева, Ивана Ивановича и Ноя Исааковича.

Путин подошёл к каждому и пожал руку.

Путин был настолько Путин, каким они видели его на экранах телевизора, что уже в первые минуты все сомнения насчёт подлинности его натуры рассеялись. Островитяне проникались сознанием величия их гостя, и им становилось неуютно. Они молчали. Молчал и Ахмет Жан. Инициативу беседы с Путиным захватил невозмутимый и ко всему готовый Уго Чавес. Он спросил:

— Долго ли ещё пробудет господин русский президент в гостях у своего друга Буша?

— Собирался завтра вылететь домой, но теперь хотел бы задержаться на два-три дня, если мне позволит…

Он повернулся к хозяйке острова:

— Госпожа Драгана.

— Да, конечно, мы будем рады, — ответила Драгана, не зная, что полагается ей сказать в данном случае по этикету. Она хотя и не часто принимала гостей такого ранга, но, всё-таки, уже привыкла к высоким персонам. Президент же великой страны появился на острове впервые.

Путин обратился к Фёдору:

— Я бы очень хотел посетить наш русский корабль «Евпатий Коловрат». Надеюсь, вы ещё не забыли, что вы русские?

— Нет, не забыли. Спасибо за то, что вы о нас помните. Я позвоню отцу и сообщу о вашем желании посетить своих соотечественников. Надеюсь, наш капитан — он же мой отец, он же генеральный конструктор корабля — будет рад принимать вас у себя. Но одно условие: попасть на корабль можно только на нашем аппарате, — на «Пчёлке».

— Я слышал и об этом вашем аппарате. Говорят, он способен развивать скорость, равную скорости света?

— Да, теоретически может, но мы на больших скоростях не летали; не знаем, как поведёт в космических далях и на скорости света хрупкий организм человека. Мы даже испытаний не проводили, так что, может быть, и не сумеет наша «Пчёлка» улетать так далеко от земли.

— Да, родную землю мы, русские, все любим, но не все русские живут дома. Вот вас, к примеру, обуяла страсть к путешествиям.

— Вы правы; мы прислонились к берегам, более приветливым, чем наши родные. Там наш корабль хотели продать китайцам.

Беседа хотя и не была весёлой, но общение принимало доверительный характер, и только Ахмет Жан хранил суровое молчание и в сторону русского президента не смотрел. Путин, казалось, заметил это, и все ожидали, что он вот-вот заговорит с президентом страны, с которой Россия имеет тесные деловые отношения и дружба с президентом которой Ахмет Жаном тревожит Америку и весь западный мир. Странной и непонятной была холодность Ахмета, но Путина вроде бы не смущал суровый вид восточного владыки.

Чутко наблюдавшая за всем происходящим Драгана про себя отметила: если это и двойник, то он, очевидно, артист и очень умно и талантливо играет свою роль.

К русскому высокому гостю она проникалась уважением. И не однажды себе повторила: «Интересно, чем окончится визит Путина на мятежный корабль?.. Если, конечно, этот визит состоится».

Фёдор договорился с отцом: тот выразил готовность принять Путина завтра в девять часов утра.

Отец хотел бы видеть на корабле и президентов Уго Чавеса и Ахмет Жана. И ещё он просил передать Драгане: он всегда рад принимать у себя на корабле молодых островитян, и на этот раз приглашает их к себе на ужин.

Ночью в аэропорту отремонтировали вертолёт русского президента; к причалу гостиницы «Илья Муромец» с материка прибыла яхта русского олигарха, которого звали Феликс, и военный катер для президента Путина.

Фёдор Светов указал своим пассажирам место, где будет производиться посадка. Демонстрация такой открытости явно поразила Путина: он был взволнован и с нетерпением ожидал, когда гостей пригласят на «Пчёлку».

Три президента окружили Драгану; она пыталась наладить непринуждённый разговор и была озадачена упорным нежеланием восточного владыки поддерживать весёлый дружеский тон в беседе с русским президентом. Жан хотя и не демонстрировал своего недоверия, но и не выказывал особого расположения к русскому гостю. Драгана же была подчёркнуто вежлива с Путиным. Она не хотела никаких подозрений, очень бы желала видеть в Путине настоящего Путина, а не какую-то куклу, которая вот-вот себя обнаружит, и от этого выйдет один только конфуз.

Время посадки на «Пчёлку» приближалось, и офицеры катера и военные моряки высыпали на палубу. Но всех поражало то обстоятельство, что никакой «Пчёлки» нигде поблизости не было. И если кинуть взгляд до черты горизонта, то и там никакого летательного аппарата не замечалось. Не может же этот аппарат, как подводная лодка, всплыть из глубины океана или упасть с неба.

Подошла поближе к военному катеру и роскошная яхта русского олигарха. Сам же олигарх был простужен: кутался в подбитую ангорским мехом куртку и всё время сморкался. Из-за воротника куртки выглядывал острый носик молодого человека, почти юноши.

У него была короткая, но выразительная фамилия: Кац. Он вроде бы состоял в родстве с градоначальником Москвы и вёл себя независимо, высокомерно: ни с кем не здоровался, ни на кого не смотрел, и даже президент России его, казалось, не интересовал. И только при появлении Фёдора он поспешно к нему подошёл и протянул руку:

— Рад с вами познакомиться. И если нужна помощь…

— Помощь от частных лиц мы не принимаем. Только от государства.

Олигарх Кац слышал о мятежном русском корабле, — о нём в американской прессе частенько появлялись были и небылицы; особенно много писали о таинственных аппаратах, которые подобно ковру-самолёту летали над Америкой; и огненные цифры над городами, после которых случались катастрофы, приписывались русскому кораблю: к нему пытались приблизиться атомные подводные лодки, но командиров и матросов в один миг постигал паралич, при котором разум и физические силы сохранялись, но лицо сводила судорога, и так обезображенным оно и оставалось.

Пытались напасть на корабль с воздуха, но и лётчиков постигала та же участь. Тогда военные предприняли последнее средство: послали в предполагаемый район нахождения русского корабля ракеты, но они падали в море вблизи больших американских городов, а все офицеры, участвовавшие в этих операциях, поплатились той же ценой: остались инвалидами.

С тех пор военные даже думать боялись о русском корабле. Его присутствие у берегов Америки воспринимали как дурное предзнаменование и сравнивали его с нечистой силой; со страхом и трепетом ждали от него какой-нибудь ужасной катастрофы. А тут масла в огонь подлили американские газеты: с некоторых пор они стали помещать статьи о подозрительном гуле, доносившемся из подземных глубин в центральных районах страны. Вулканологи высказывали догадку, что очень скоро, через год-два, между Вашингтоном и Нью-Йорком поднимется столб огня высотой до самой Луны и жара от этого огня наступит нестерпимая. Люди будут искать спасения в океане, но и океан в отдельных местах будет закипать от несусветной температуры. На Америку хлынут миллиарды тонн воды от таяния льдов в северных районах континента. Уровень океана поднимется на сотни метров, и спасутся лишь те, чьи жилища расположены на высоких холмах и на склонах гор.

Досужие журналисты и эти ужасы связывают с кораблём, имеющим странное, непонятное для уха рядового американца имя: «Евпатий Коловрат».

С некоторых пор и сам американский президент стал побаиваться гнева таинственного корабля. И будто бы первый вопрос, который он задал Путину при их новой встрече, был:

— А что этот корабль… который вы сунули нам под нос, он долго будет торчать у наших берегов?

Президент Путин, по свидетельству некоторых журналистов, ответил глухим голосом — и как-то тревожно и неуверенно:

— Мой друг Буш. Я бы посоветовал вам в разговорах об этом корабле сохранять осторожность и почтительность. Корабль этот строился по заданию Сталина и будто бы способен прослушивать разговоры едва ли не всех людей. То, что мы с вами замышляем по планам глобализма, у них на корабле уже достигнуто. А кроме того, его экипаж верен режиму Сталина и зело как нас с вами не любит. А если учесть какую-то страшную, сатанинскую силу «Евпатия», то нам с вами ничего не остается, как только искать дружбы с капитаном.

Друг Джордж ничего не ответил и только кивал головой. Может быть, именно во время этой встречи Буш и посоветовал другу Владимиру искать встречи с академиком Световым. А своим помощникам сказал: найдите двух или трёх человек, похожих на русского президента, и готовьте из них двойников. И пусть парни из ЦРУ придумают варианты их использования в большой политике. Слышит моё сердце: скоро придёт их час, и они нам сильно пригодятся.

И три президента, и все островитяне, а с ними был и адмирал Ян, ожидали посадки на «Пчёлку». Но где же она? Её нет у причала, и на море нигде не видно. И тут вдруг из воды у самого причала стал медленно подниматься трап. Матросы яхты и с ними хозяин-олигарх считают ступеньки: их десять. Верхняя ступенька торчит в воздухе и никуда не ведёт.

Пассажиры по приглашению Фёдора с опаской ступают на трап и, придерживаясь за поручни, поднимаются. Когда на середину трапа поднялся президент Путин, его окликнули с яхты:

— Владимир Владимирович! Это я, Феликс! Я тоже хочу с вами на корабль!

Пассажиры остановились, а Путин вопросительно посмотрел на Фёдора Светова. Тот кивнул головой:

— Пожалуйста! Милости прошу.

Олигарх быстро спустился в шлюпку и через минуту был на трапе. Но вот первый из пассажиров достиг верхней ступени и увидел раскрытую дверь, а за ней просторный салон самолёта. Тут только вспомнили: «Пчёлка» невидима.

Один за другим пассажиры вошли в салон самолёта. Уго Чавес, приглашая Ахмет Жана на полукруглый диванчик, воскликнул:

— Только Бог мог сотворить такое чудо! Дай мне такую штуку на пару дней — и я бы до смерти напугал Буша. А?.. Что ты мне скажешь, Ахмет?

— Много чудес можно встретить на древней земле персидской, но такого волшебства и у нас нет. Я счастлив, что увижу творца этой сказки!..

Президент Путин сиял от радости; его распирало от гордости за соотечественников, которые могут назвать своим сыном Юрия Гагарина, создателя ракет Королёва, а теперь и этого… академика, которого он сейчас увидит. Наш президент большой интернационалист; некоторые умники из патриотов говорят, что однажды сгоряча президент России неожиданно для всех, даже и для своих приближённых, среди которых были Греф, Кох и Шляппентох, будто бы воскликнул: это придурки одни считают, что Россия для русских!.. Правда, люди зрелые и особо умные, и те, кто во время войны с немцами Россию и всю Европу от фашистов спас, эти не поверили, но умники продолжают утверждать, что такие слова из уст президента вылетели. После этого высказывания, которое, очевидно, имеет целью показать русским, кто есть кто и какая власть утвердилась в Кремле, в газете «Русский фронт Московии» рядом с фотографией Путина появилась статья «С кем вы, кто вы, и наш ли вы президент?» Однако по поводу этой статьи тут же последовала реплика главного начальника всех выборов в России Вишняк-Шуллерковского: «Что с них взять, этих патриотов? Несерьёзные они люди». А внук Вячеслава Молотова и Жемчужной Никонов — он тоже сидит в кресле депутата — и сын академика всех академий мира Арбатова депутат Арбатов, и самый главный патриот России Жириновский, и бывший диктатор России Гайдар — все они, не сговариваясь, предложили Думе срочно принять закон об экстремизме и русском фашизме. Одним словом, то был момент в жизни нашего президента, когда он ещё раз задумался о необходимости тщательно выбирать слова для их публичного произношения.

Но и все-таки! Какие бы слова под горячую руку не вылетали из уст Владимира Путина, он всегда помнит, что именно он, а не кто-нибудь другой, президент России. И не может же такого быть, чтобы человека выбрали на этот пост, а в нём и нет никакой гордости; а главное — ничего русского. Такой человек и дня бы не смог прожить в должности главного российского начальника. Да он бы и не смог устоять на ногах в тот момент, когда Вишняк-Шуллерковский ему доложил: мы очень хорошо считали голоса: вы избраны президентом. В России-то живет больше восьмидесяти процентов русских, а остальные… тоже говорят по-русски!.. Куда же побежишь, если со всех сторон, и даже из Украины и Казахстана, ты слышишь одну только речь — русскую!..

Ну, ладно: вернёмся к нашим пассажирам.

Уго Чавес сел за круглый стол рядом с Фёдором, а тот, окинув его влюблённым взглядом и зная, как бы он хотел на глазах пораженного Путина поднять в воздух «Пчёлку», протянул ему пульт:

— Курс на «Евпатий». Поехали!..

И Уго нажал первый рычажок. «Пчёлка», точно русалка, поднялась над морем, легла на заданный курс. Путин не сразу понял, что это за странная машина, на которой они без всякого шума поднимаются в воздух. Но судя по тому, как были спокойны его спутники, он подумал: двигатели не включены и летательный аппарат стоит на месте. Подошёл к иллюминатору и увидел, что море быстро удаляется и они набирают высоту. Подошёл к хозяйке Русского острова, сказал:

— Странно! Мы летим, а шума двигателей не слышно.

— Тут нет двигателей в обычном нашем понимании. Аппарат использует энергию света. Фотонная энергия! Она не производит шума.

Президент кивал головой; делал вид, что знает, что такое фотонная энергия.

— Если я правильно понимаю, мы набираем высоту? — сказал Путин.

— Да, и довольно быстро. Посмотрите направо — небо проясняется. Это значит, что мы уже в стратосфере и воздуха здесь практически нет. Фотонный аппарат любит среду, где нет сопротивления.

— Фотонная. Понимаю. Очевидно, силы в ней побольше, чем в тепловой или электрической. И только, может быть, атомная…

— Атомная?.. Может быть, — уклончиво согласилась Драгана.

— Но как же она выглядит, эта фотонная энергия? — простодушно спросил президент.

— Использует энергию света. К сожалению, я мало смыслю в этом, но одно слышала от Фёдора: вместо двигателя тут какие-то фотонные платы. Размер невелик, можно даже сказать — миниатюрный, а энергию выделяют большую. И служат долго. Даже очень долго. Один набор с платами толщиной в тетрадный лист установлен на «Пчёлке», а носит её по свету вот уже пятнадцать лет.

— Я слышал об этой энергии, но, признаться, полагал, что рассказывают сказки. А тут вот и сам вижу… даже то, что уже увидел, поражает воображение. Я рад, что новый вид энергии открыл русский человек, и, следовательно, окрытие принадлежит России.

— Я сербка, — сказала Драгана, — училась у вас в Москве в университете. Мы, сербы, ваши братья, а Россия нам мать родная. Мы тоже гордимся, что академик Светов — русский человек.

Драгана искренне верила, что слова её будут приятны русскому президенту: она ни на минуту не сомневалась, что рядом стоит и так просто, дружески беседует с ней сам Путин. Она волновалась от близости такого большого человека, говорила книжно и, как ей казалось, неинтересно. О предупреждении Ивана Ивановича она в эти минуты позабыла и теперь уже совершенно избавилась от подозрений.

Со стороны, где они стояли, далеко-далеко внизу плыл навстречу берег, и на нём точно игрушечные посёлки, порты, города. И по тому, как они быстро плыли, президент мог заключить о большой скорости; так быстро, наверное, не летают реактивные самолёты. И Путин, наклоняясь к Драгане, проговорил:

— Недавно я летал на истребителе — скорость очень большая, но ваша «Пчёлка» летит и того быстрее.

— Я видела, как вы летали: кто-то мне говорил, что ваш истребитель имеет скорость, равную трём звуковым скоростям. «Пчёлка» летает быстрее; может лететь и со скоростью света.

— Скорость света! Так это же триста тысяч километров в секунду!

— Может, и так. Я биолог и в таких вещах мало чего смыслю.

— Но я полагал, что корабль находится недалеко от Русского острова.

— Находился! Но он всё время перемещается. Пойдёмте к пилоту — у него карта, и там маршрут нашего полёта.

Подошли к Уго Чавесу. Тот, повернувшись к Путину, торжественно взмахнул рукой, в которой был зажат пульт с рычажками и кнопками управления. Воскликнул:

— А!.. Президент Путин! Что вы на это скажете? Мы только что покинули юг Америки, а уж позади Вашингтон, Нью-Йорк, и мы шарашим к берегу Гренландии. Будем ужинать у папаши Светова под вечными льдами. У вас там в России, где много мудрецов и умельцев, есть ещё такие машины? А если нет — так чего же вы отпустили от себя старика Светова?

Путин сел в своё кресло, стал разглядывать карту. Красная линия тянулась от Русского острова вдоль восточного побережья Америки, огибала Канаду и уткнулась в южную оконечность ледово-снежного острова Гренландия; там где-то глубоко подо льдом ожидал их мятежный русский корабль «Евпатий Коловрат». Всё это походило на сон. Президент, если он действительно президент, имел от своей тайной разведки информацию о мятежном корабле, но если он двойник Путина, то, отправляясь в столь рискованное путешествие, тоже кое-что прознал о корабле, и теперь мог сравнивать свои познания с той действительностью, свидетелем которой был и он сам.

Сказал Уго Чавесу:

— Я бы тоже хотел, вот как вы, управлять этой штукой.

— Но если вы летали на истребителе, плавали на подводной лодке, то эту-то малютку…

Чавес показал лежащий у него на ладони пульт:

— …вам освоить ничего не стоит. Тут всё рассчитано на дурака: все процессы управляются автоматикой. Если даже пилот пьяный и без разбора жмёт на все кнопки, «Пчёлка» поступит так, как надо. Она даже остановится в том месте, где положено.

— Я был уверен, — продолжал Путин, — что корабль «Евпатий Коловрат» стоит у берега Русского острова, а он… Там в конце маршрута лёд, и надо полагать, толстый. Как же мы…

— А это уж забота не наша. Уверяю вас: затруднений не будет. Мы ступим на борт корабля, как во дворцовый танцевальный зал.

Так оно и вышло. Пассажиры не заметили, как пролетело время, как неведомая сила перекинула их с юга континента на север. Внизу появилась башня, похожая на высунутый из снега язык. Башня приближалась, росла в размерах… Вот перед ними трап, и Фёдор, приглашая других, нырнул в глубь башни. И вслед за последним пассажиром, а им оказался неторопливый и по-прежнему углублённый в свои думы Ахмет Жан, «язык» втянул в себя «Пчёлку», и башня опустилась вовнутрь корабля.

Академик Светов встретил гостей на капитанском мостике, имеющем круговой обзор и вознесённом высоко над палубой, каковые обыкновенно бывают на больших океанских судах и лайнерах, где находится штурвал и всё необходимое для управления кораблём. Однако на «Евпатии» не было штурвала, а был уютный угол для капитана и столик перед ним, на котором лежали небольшой щит с кнопками и карта.

При появлении гостей капитан поднялся и сказал:

— Рад приветствовать вас на нашем корабле. Впрочем, «Евпатий Коловрат» — это и не корабль в обычном представлении, скорее, это комплекс жилых и технических помещений, научных лабораторий, производственных цехов и мастерских, школ и детских садов; у нас есть научные центры, институты… У нас нет только рынков и базаров — непокорённая территория России. Но я не хотел бы занимать вас скучным рассказом о нашем происхождении. У вас, наверное, будут ко мне вопросы — я с удовольствием на них отвечу.

Рассказ капитана неожиданно прервали дети. Дверь каюты распахнулась и в помещение без шума и сутолоки, нарядные, весёлые, вошли девочки и мальчики дошкольного возраста. Ребят вела воспитательница, девушка в розовом платье лет восемнадцати-двадцати. Семь девочек отделились от своих товарищей и каждому из гостей поднесли по розе. Затем дети встали в три ряда и по взмаху руки своей воспитательницы запели здравицу в честь гостей. А когда исполнили песню, повернулись и так же без шума и характерного для детей гама удалились из каюты.

Президенты и вместе с ними олигарх Феликс впали в состояние, близкое к шоку. Олигарх первым пришёл в себя, — очевидно, потому, что был молод и не отягощён обязательным для всякого важного лица интеллектом. Он приоткрыл рот и, заметно заикаясь, проговорил:

— А-а-а… почему дети? Я ожидал увидеть на корабле матросов, офицеров, а тут — дети?

— Да, у нас много детей. Женщины у нас рано выходят замуж и почти каждый год рожают. У нас нет одиноких женщин, нет сирот, и аборты у нас запрещены приказом капитана. Так что… всё понятно. Отсюда и дети. Матросов же и офицеров у нас нет совсем. Им нечего делать. Корабль управляется автоматически, а порядок поддерживается дежурными.

Гости располагались без всякого порядка и разбора; три президента сидели на овальном диванчике у двери и у большого иллюминатора, к стеклу которого прислонилась ночь, и россыпь весёлых мерцающих звезд слабо освещала снежные поля и торчавшие то там, то здесь ледяные столбы и глыбы. Было непонятно и даже совершенно невероятно видение этой дикой полярной картины, явившейся вдруг на смену золотым и горячим пескам Русского острова, находившегося в южных краях американского континента. Президентам чудилось, что перед ними и не иллюминатор, а картина художника, изобразившего уголок Антарктиды или Северного полюса. И президент Уго Чавес, родившийся и выросший в райской горячей стране Венесуэле и никогда не бывавший в северных широтах, с детской непосредственностью и нетерпением спросил:

— Ваша честь, что за чудеса мы видим за окном иллюминатора, и уж наяву ли всё это: там снег и лёд, и, должно быть, дикая стужа. Но ведь мы совсем недавно садились на ваш корабль и это было вблизи солнечной Флориды, а тут вдруг… ледяная пустыня!

— Да, верно. Такова скорость нашего «Евпатия». Корабль почти не знает сопротивления воды: во время движения перед носом корабля создаётся вакуум, он и обеспечивает большую скорость. И это не единственное преимущество фотона перед другими видами энергии.

Капитан говорил просто, душевно, и голос его звучал по-домашнему. Он ничем не выказывал своего особого отношения к высоким персонам: было похоже, что он часто принимает таких гостей, привык к ним и общается с ними так же просто, как и со всеми остальными. Бдительная и чуткая Драгана находила не совсем естественным, что академик ничем не выделял президента России. Ей даже закралась в голову мысль: а вдруг он и не принимает его за настоящего президента? Этого она не хотела и даже в глубине души боялась. Ведь тогда и она будет виновата в том, что состоялась такая подмена.

Капитан сидел в кресле с высокой спинкой: оно по желанию принимало положение, при котором удобно было и подремать. Совершенно седой, с шапкой густых волнистых волос и внушительной, кругло подстриженной бородой, академик имел вид величественный и по-молодому бодрый. Сверкающие синие глаза строго оглядывали гостей и не останавливались на ком-нибудь особенно, и три президента, сидящие перед ним, как школьники, не смели пошевелиться, дабы не вызвать неудовольствия учителя. Портрет президента Лукашенко, висевший над его головой, тоже был под стать капитану, строг и смотрел на гостей с укоризной, и чудилось, вот-вот он сейчас сойдёт с портрета и поднимет над головой кулаки, и словно камни с ясного неба, полетят его слова: «Русские! Что с вами происходит? Вы кинули своих братьев в бывших советских республиках. Там живёт двадцать пять миллионов славян! Предали Белоруссию, Абхазию, Аджарию, Осетию, бросили наше родное Приднестровье! Побойтесь Бога! Очнитесь! За кем пошли вы, кому доверились? Клоун Жириновский — это ваша власть!.. Греф, Чубайс и Кудрин — им вы доверили деньги и сокровища страны? У вас качнулась головка. Вас надо лечить».

Капитан говорил:

— Наверное, об этом вы подумали сейчас, глядя на великого сына русского народа Александра Лукашенко. И вы не ошиблись. Именно такие слова скоро будут бежать по ночам в небе над Москвой, Петербургом и другими городами, поселками и сёлами. Наши ребята из физико-космической лаборатории именно в эти дни заканчивают разработку генерального плана информационной войны — на этот раз нашей войны. С нами такую войну ведут вот уже шестьдесят лет. В руках противника печать и все средства информации. Мы такого оружия не имеем, но здесь, на «Евпатии Коловрате», мы разработали своё оружие. Световое! Обращение Александра Лукашенко будет первой атакой, с которой и начнёт русский народ эту свою войну.

Гости сидели словно каменные, никто не шелохнулся, не проронил ни слова: все понимали, что им судьба уготовила случай первыми услышать объявление войны.

— Вы теперь, — продолжал академик, — понимаете, что заставило нас покинуть Родину и двинуться в бессрочное плавание по морям и океанам нашей планеты. Белоруссия — непокорённая республика русского народа, а «Евпатий Коловрат» — непокорённая территория России. Мы партизаны, и война наша только начинается.

Вдруг за окнами и в самом помещении начал сгущаться сумрак; всё темнее, темнее — наконец, и совсем стало темно. За окнами, точно длинные черви, извивались какие-то существа, в каюту заглянула похожая на камбалу огромная рыба с белыми глазами; из глубины столбиком поднялось нечто похожее на миногу и, озаряя искрами пространство, пыталось носом пробить стекло.

В темноте раздался спокойный голос академика:

— Мы на глубине семнадцати километров, такая глубина бывает лишь во впадинах и расщелинах — так глубоко не забирается ни один батискаф. Темень здесь близкая к абсолютной.

Капитан замолчал, и с минуту хранилась тишина. Но потом сверху, справа и слева из мрака океанской пучины стала доноситься тихая музыка и кто-то напевал знакомую песню:

«Россия! Россиюшка!.. Ну, вставай, вставай же с колен. У тебя есть ещё силушка!..»

В левой стороне пучины возникают и бегут огненные слова, в правой исчезают. Строки обжигают, у кого от них не затрепещет сердце?

И снова бежит огнём дышащая строка:

«Читай, читай, русский человек, — и запомни, передай другим. Наша слабость в незнании, война идёт информационная, и мы в ней оказались профанами. Со всех экранов прут врали и циники из батальона Сванидзе, молодёжь балдеет от пива, сигарет и наркотиков. На сценах корчатся, свистят и хохочут эстрадные бесы, смехачи Петросяны и Жванецкие. Ложь и разврат в газетах. Это и есть война информационная. На нашей стороне Правда. А она, Правда, ярче солнца, сильнее любого оружия. Так зажжём же мы над русской землёй слово Правды, и пусть пылает оно огнём и испепеляет врага. Смотри, русский человек, читай и помни: хватит сидеть по углам и ждать, пока поможет тебе кто-то другой! Ну, вставай, вставай с колен, Россиюшка! Поднимай свою знаменитую дубину. Настал момент в полную силу проявить наш русский характер. А врагам: чемодан, аэропорт, Америка. Наше дело правое, мы победим!»

Строка пробежала и исчезла. Академик нажал кнопочку «Свет», и мрак морских глубин стал проясняться.

Гости сидели молча — думали каждый о своём.

Академик, поразмыслив и дав гостям прийти в себя, глядя на Путина, заговорил:

— Вам выпала незавидная доля сыграть роль президента России. Не слишком ли тяжела шапка Мономаха?..

Все повернулись к Путину, устремили на него взор, полный тревоги и напряжённого ожидания. Сам же Путин сник, точно его придавили камнем. Вот тут был момент, когда шелуха величия обсыпалась и взору присутствующих предстал человек обыкновенный и маленький. Драгана чуть не вскрикнула от мгновенно происшедшей метаморфозы. А Владимир Иванович Светов, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Нами подготовлен обширный сценарий, налажена аппаратура, но мы начнём наступление лишь в том случае, если власть российская не одумается и не прекратит разрушительные реформы. Однако пробные сеансы начнём проводить уже с завтрашнего дня: над городами и сёлами России вспыхнет и побежит строка: «Россия вымирает. Женщины — рожайте! Бог вам поможет!..».

В наш компьютер заложен список российских политиков и чиновников, которые в первую очередь виновны в ухудшении демографии. Восемьсот фамилий! Это наиболее злостные. Завтра же мы будем их наказывать. Поначалу по десять человек в день, а дальше, если они не будут принимать срочные меры, мы эту цифру будем увеличивать.

Капитан посмотрел на Путина. Продолжал:

— Вынужден признаться: в списках есть и фамилия президента России; она, правда, одна из последних, но — есть. Ему дано время одуматься и перейти на сторону народа.

Путин грустно улыбнулся и сказал:

— Нельзя ли узнать, как вы будете нас наказывать?

— Можно. Я охотно вам покажу. В Америке мы уже наказали три десятка лиц, принимавших решение бомбить Югославию. Скоро накажем виновников войны в Ираке. А всего американцев, которым предписано наказание, двадцать восемь тысяч. Мы действуем по принципу: устраните носителя заболевания, и болезнь прекратится. Если вы читали книгу Генри Форда о евреях, то там могли встретить фразу: «Подвергните контролю пятьдесят наиболее богатых еврейских финансистов, которые творят войну для собствен-ных прибылей, — и войны будут упразднены». Вот этих-то полсотни мерзавцев, — а такое число найдётся в каждом большом городе, — мы и должны разоблачать, выводить на чистую воду. А как мы наказываем преступников — смотрите, пожалуйста.

В правом углу кабины возник экран — очень большой: два метра длиной и полтора шириной. На нём появился кабинет, стол и за ним военный с погонами полного генерала. Раздался чёткий, громкий и хорошо поставленный мужской голос — все узнали голос Фёдора Светова:

— Генерал Лонг. Я Вася с Кергелена. Пришло твоё время отвечать за бомбардировку трёх мостов в Югославии и шести жилых зданий.

Генерал вздрогнул и стал боязливо озираться. Потом он поднялся, прошёл на середину кабинета.

— Что за чертовщина! Какой ещё там Вася с Кергелена? Ты кто? Ты где?..

Генерал постепенно приходил в себя; он вспомнил это таинственное и страшное: Вася с Кергелена. Этот Вася снимал со счетов деньги в одном городе и переправлял их в другие города: детям, старикам, солдатам. Этот таинственный и страшный человек, как злой дух, насылал увечья, беды и даже смерть. Генерал взмолился:

— Вася, пощади! Я солдат и вынужден подчиняться. Мне приказал Буш, наш президент. А я?.. Я?.. Дал команду.

— Ну, вот. Дал команду и — мосты разрушены. И, конечно, думал: дело в шляпе. Никто не узнает, и тебя не найдут. Забыл, видно, главный закон юриспруденции: преступление наказуемо. Преступника найдут, возмездие его настигнет. Вот оно и пришло, это самое возмездие. Получай мой музыкальный привет. Только одно условие: садись в своё кресло и — слушай. И запоминай слова песни. Они тебе пригодятся:

Кто ты? Тебя я не зна-а-ю,

Но наша любовь впереди.

Приходи же, друг мой милый,

Поцелуй меня в уста.

И поверь: я тебя до могилы

Не забуду никогда.

Вася продолжал:

— Прослушай ещё раз, ещё. Вот так. А теперь давай запоём вместе. Пой, пой! В этом и есть моё возмездие. А будешь сопротивляться — накажу строже. Потеряешь работу и останешься без пенсии. Вот-вот… Так. Хорошо. А теперь пропой один. И погромче — так, чтобы я слышал. У меня здесь на Кергелене, сам знаешь, какая погода: стужа, ветер. Б-р-р…

Генерал пел охотно и теперь уж с энтузиазмом, с удовольствием. Вася куда-то пропал, исчез, а генерал всё пел и пел.

Первая услышала пение генерала его секретарша. Приоткрыла дверь — поёт!.. Странное дело! Генерал никогда не пел на работе, он и вообще не пел никаких песен, и даже не мурлыкал, не напевал про себя. А тут сидит за столом и — поёт. Да громко, будто он на сцене.

Позвала офицеров, приоткрыла дверь — поёт. Первым к нему вошёл заместитель. Он хотя и не полный генерал, но важный и очень строгий. Начальник увидел его и, не поднимаясь с кресла, раскинув руки, запел:

Кто ты? Тебя я не зна-а-ю,

Но наша любовь впереди.

Заместитель осторожно приблизился к шефу, заглянул ему в глаза, но тот с ясным сознанием и открытым взором карих, повлажневших от радости глаз продолжал:

Приходи же, друг мой милый,

Поцелуй меня в уста

И поверь: я тебя до могилы

Не забуду никогда.

К генералу подходили другие подчинённые, и их он встречал той же песенкой. И пел, и пел без устали, — и даже будто бы всё больше воодушевляясь, и радуясь, что узнал такую хорошую песенку и теперь может каждого встречать музыкальным приветом.

Заместитель генерала, посовещавшись с другими офицерами, позвонил в Белый Дом. Трубку взял референт — не первый, и, кажется, даже не второй, а третий. Выслушав доклад, тот буркнул:

— Что за бред! Какую чепуху ты мне несёшь, приятель? Какая песня? Почему поёт? У него что — крыша поехала? Так вы врача вызывайте!

— Врача?.. Неловко, неудобно. Тут сразу журналисты набегут.

— Ну, а я чем могу помочь?.. Докладывать президенту? Он от такого доклада сам запоёт! Вы дайте своему генералу стакан коньяка и отправьте домой. Пусть проспится. А когда проснётся, мы его на ковёр вызовем. Он тут у нас другие песни запоёт.

Офицеры штаба стали накачивать своего начальника коньяком, и тот до того упился, что язык его перестал ворочаться, и только тогда генерал уронил на грудь голову и замолк. Офицеры обрадовались и отвезли его домой, но на следующий день они вошли к своему начальнику — он всплеснул руками и запел громче прежнего:

Кто ты? Тебя я не зна-а-ю,

Но наша любовь впереди…

Вызвали врачей, и те, выслушав куплеты, покачали головой. Старший из них сказал:

— Да, да — всё ясно. Лучше бы ваш генерал был буйный… Но он — тихий. Такие трудно поддаются лечению.

Дал команду санитарам вести его в машину.

Уго Чавес первым поднялся, подошёл к академику и встал перед ним на колени:

— Учитель! Отец родной! Да вы этим своим оружием спасли мир. Вы Бог! Спасибо вам сердечное от всего многострадального человечества.

К столику капитана подошли и другие пассажиры. Президенты поздравляли Светова, говорили примерно то же самое, что сказал академику восторженный и благородный Уго Чавес. Путин был сдержан и, когда восторги коллег улеглись, заметил:

— Средство ваше сильное, — можно даже сказать, страшное, но применивший его и сам становится преступником.

К нему повернулся Ахмет Жан:

— Это почему же, позвольте вас спросить?

В голосе его звучал металл — почти угроза.

— Вы покалечили человека. Вы его ранили — и тяжело!

К Путину подступился Уго Чавес:

— А ваш друг Буш сеет смерть в Ираке — погубил тысячи своих солдат и ещё больше иракцев. Он, по-вашему, не преступник? А вы, господин президент, разрушили Русскую империю и сейчас уничтожаете по миллиону русских в год — это не преступление?

— Мы никого не уничтожаем.

— Да, вы бомбы на свой народ не бросаете, из автомата Калашникова детей и стариков не убиваете; они сами умирают. Но кто их заставил страдать и умирать от голода и болезней? Кто обрушил на их головы море ядовитой водки? Кто плеснул в души молодёжи мутные потоки попсовой отравы? Не вы ли создали такую жизнь гражданам своей страны?.. И разве не Горбачёв и не Ельцин предали народ и все богатства Русской империи сунули в карман американцам?

— Простите, но это разговор не дипломатический. Мы с вами люди официальные, и я прошу соблюдать этикет.

— Да, российские демократы любят блажить об этикете, о толерантности. А чуть их заденешь, вопят о русском фашизме. Я Бушу публично с высокой трибуны залепил оплеуху. И сделал это сознательно. Хватит сидеть в обороне! Мы переходим в наступление!

Уго повернулся к академику, порывисто обнял его и взмолился:

— Отец родной! Дайте мне в руки эту музыку, и они запоют у меня хором. Я отомщу мерзавцам за все страдания и беды, которые они принесли в мир. Первые, кого бы я заставил петь эти куплеты, — это либералы и демократы, так называемые борцы за права человека! Я бы отучил прохиндеев лезть в политику, а власть бы отдал тем, кто любит свой народ и Родину, кто живёт на своей земле и не лезет в чужую семью со своим уставом. Благодетель! Молю вас! Дайте мне эту волшебную русскую шарманку, и я наведу порядок на нашей планете. Ведь это же чудо — ваша песенка!

Он посмотрел на рычажки и кнопочки.

— Вы создали оружие возмездия!..

Академик прервал Чавеса.

— Да, я создал энергию излучения, мои фотоны способны проникать в любую ткань и доставать её на любом расстоянии, — почти на любом. Но вот участок головного мозга, куда следует направить мои фотоны…

Академик посмотрел в сторону островитян:

— …указали они.

Академик привлёк к себе Бориса Простакова и его супругу Драгану. А Борис тронул за плечо своего друга Павла Неустроева:

— И он… Мы работаем вместе.

— Да, да — вот они, мои молодые друзья, показали на участок мозга, который легче всего поддаётся воздействию фотонной энергии. И при помощи их мои сыновья рассчитали дозы и силы лучей — такие, чтоб песенку наш клиент запел, но совсем-то с ног не валился. У нас принцип: жизнь человеку даёт Бог, он её и пусть отнимает.

Драгана, между тем, наблюдала за поведением трёх президентов. Они были так взволнованы, что не сидели и не стояли на месте, и друг с другом не разговаривали. Президент Путин держался поближе к академику, внимательно слушал его и как-то так становился, чтоб левый его бок был ближе к говорившему. Мелькнула мысль: там, в левой стороне одежды у него запрятаны приборы; они ведут запись речи, и, может быть даже, где-то в рукаве встроен фиксатор световых объектов, миниатюрный телеприёмник, который недавно в Америке поступил на вооружение агентов ЦРУ. Ей об этом говорил отец. И даже обещал подарить ей этот приёмник.

Проницательная и внимательно наблюдавшая за всем происходящим Драгана подумала: «Да, конечно, этот тип никакой не Путин; не может президент такой большой страны, как Россия, так просто и неожиданно прилететь на её остров, а его рассказ об отказе двигателя вертолёта — конечно же, басня для легковерных. Но если это так, — с тревогой размышляла Драгана, — если он двойник, а никакой не президент — зачем же мы допустили, чтоб академик его принимал, выкладывал секреты?.. И какой бедой может обернуться присутствие шпиона на корабле?.. Может быть, ей стоит дать академику знать, как-нибудь сообщить, предупредить»… Но тут она вспомнила, как Владимир Иванович однажды как бы между прочим обронил: «Наш «Евпатий» неуязвим, мировая техника ещё не имеет средств борьбы с нами». Вспомнив это, она успокоилась и продолжала слушать. Не заметила, как рядом с ней очутился Ахмет Жан. Тихо, на ухо он ей сказал:

— Я счастлив, что русские имеют в своих руках такое оружие.

Слова эти будто услышал Путин. Сказал академику:

— Как я понимаю, вы, господин капитан, патриот России, почему же до сих пор вы не объявитесь в своей стране и не отдадите своей Родине это страшное оружие?..

— Моей Родине? — возвысил голос академик. — Что вы понимаете под словом Родина? Территорию, народ, историю — песни, танцы, Пушкина и Чайковского?.. Или, может быть, в это святое понятие валите и тех ребят, кто по вашей милости расселся в кабинетах Кремля? Да там же Греф, Чубайс, Нургалиев, Зурабов… Там сидит пухлый и сырой Фрадков, неведомо откуда свалившийся в кресло премьера. Ему, что ли, я отдам энергию фотона?.. Да он завтра же переправит её вашему другу Бушу, врагу России и всего человечества. А, может быть, вам лично я вручу тайну своего открытия?.. Да вы тут же побежите к пьяному дурачку Ельцину и будете вместе с ним плясать от радости. Кликнете Гайдара, Шахрая, Бурбулиса, Новодворскую, а там ещё и Елену Бонер, смехача Жванецкого… Учините на радостях пир и тут же сотворите план, как обрушить на голову русского народа силищу моего фотона. Не-е-т, друзья хорошие! Не видать вам моей всесильной энергии. Пока жив, я буду держать энергию фотона в своих руках, а когда умру, она попадёт в руки моих сыновей, и через них потом перейдёт в распоряжение владык…

Он повернулся к Уго Чавесу и Ахмет Жану:

— Вот таких благородных и честных, верных своим народам, любящих Родину. Мы вооружим энергией фотона великого славянского рыцаря Александра Лукашенко, дадим своё оружие всем лидерам — верным сынам своих народов. «Евпатий Коловрат» сплотит вокруг себя прогрессивные, народные режимы, поможет им одолеть «пятую колонну», освободить родную землю от тайной сатанинской силы.

На этой ноте академик закончил свой монолог.

— На сегодня хватит! Будем обедать, а затем отдыхать. Каждому из вас приготовлена каюта.

Академик подошёл к гостям, сказал:

— Пойдёмте, господа!

Но они не успели сделать и первого шага, как Путин застонал и стал опускаться на пол. И потерял сознание. Уго Чавес и Ахмет Жан наклонились над ним, но подошедший Фёдор Светов успокоил их:

— Ничего страшного! Я ему в затылок стрельнул дозу лучей Простакова — мы ими лечим больных, — но такую, чтоб он на время потерял сознание, а затем будет спать до утра, и уж потом, после завтрака, я отвезу его на «Пчёлке» в Пентагон и там сдам хозяевам.

Фёдор расстегнул на Путине пуговицы пиджака, вынул из внутренних карманов шпионскую аппаратуру и положил её в свои карманы. Пришёл доктор с санитарами, и они понесли человека, назвавшегося Путиным, в отведённый ему кубрик.

Нельзя сказать, чтобы эпизод сильно поразил гостей академика Светова; по многим едва заметным приметам они видели ненатуральность российского президента, и потому держались от него поодаль, не заговаривали и, если Путин обращался к ним, отвечали коротко и сухо. Теперь же оба президента облегчённо вздохнули и невольно улыбнулись. Их компания сама собой очистилась от инородного элемента, и они теперь намеревались обговорить с академиком Световым волновавшие их вопросы. И как только сели за стол, Уго заговорил первым:

— Вы для нас Отец родной, избираем вас главой Клуба президентов; недавно у нас такой клуб образовался.

Взял за локоть Ахмет Жана:

— Верно я говорю, брат Жан?

— Верно говоришь, верно, Уго. Но я скажу больше. Вы не президент, вы пророк и первый человек у престола Магомета, а мы ваши дети. Моя древняя великая страна готова служить вам и исполнять вашу волю. Что от нас нужно? Деньги? Скажите, какие деньги нужны «Евпатию Коловрату», и я доставлю вам любую сумму. Но, может, вам и вашим людям, а их на корабле, как я слышал, много, — так, может, нужна одежда, еда, посуда, книги, — скажите мне — и у вас будет всё! Аллах даст мне силы, если я буду служить вам.

Его поддержал Уго Чавес:

— Владимир Иванович, родной! Велика и богата моя страна, — у нас к русским исконно добрые, братские чувства, примите и вы нас в лоно своей любви. Пусть слышат наши боги: мы хотим жить с вами одной семьёй. Американцы сильны, они сволокли к себе все богатства мира. А теперь и Россия работает на них. Никто из нас в одиночку не сладит с этим шайтаном: нам нужен союз с Россией, Китаем и Индией. В Москву мы теперь не ездим: там сидят те же американцы. Вся надежда на вас, на непокорённую русскую территорию, на новую энергию, которую вы, как молнию, держите в руках.

Академик слушал президентов, и глаза его торжественно сияли.

— Спасибо, друзья! Считайте, что я вас усыновил. Но предупреждаю: дисциплина в нашей семье будет строгая. Ваших внутренних дел я касаться не стану, но будут у нас и дела общие, — так сказать, мировые. Вот вам мой первый наказ: представьте мне режимы, которые можно назвать народными, национальными. И такие, где извели дух демократов и либералов. Вы должны быть владыками, царями и править без оглядки на внешние силы, — главное, на Америку. Американский дух — это дух растления и маразма, искусственный ядовитый наркотик для главных титульных наций. Этнический коктейль — вот стратегия американцев. Янки всюду смешивают народы, творят Вавилон. История, как известно, знает Вавилон, — и знает так же, что он был разрушен. Разноплемённый сброд стал делать башню и по ней хотел залезть на звёзды, но такая затея оказалась химерой, и люди перестали понимать друг друга, перессорившись, уничтожили Вавилон. Демократы и их пособники либералы не только убивают других, но в затеваемых ими войнах погибают и сами. Кому-то из вас я уже говорил, но позволю себе повториться: жил в России великий человек и ещё более великий учёный Альфред Нобель. Отец у него был швед или норвежец, а мать — русская. Так он сказал: демократия — это власть подонков. А Сталин о механизме выборов такой власти заметил: «Неважно, кто и как голосует, важно, кто считает». Я же к этому добавлю: демократ — это человек, который на белое говорит чёрное и наоборот. А если проще сказать: обманщик.

Мой вам совет: создайте у себя группы смышлёных ребят, а мы их снабдим аппаратами типа «Пчёлка», обучим летному делу и затем вооружим миниатюрными приборчиками, способными превращать любого человека в исполнителя уже знакомой вам песенки.

Кто ты? Тебя я не зна-а-ю,

Но наша любовь впереди…

Президенты задумались и будто бы приуныли, а капитан удивился такой реакции на его предложение.

— Вы чем-то озабочены, друзья?

— Да, я, наш капитан, недоумеваю, — заговорил Уго Чавес, — вы хотите дать «Пчёлку» каким-то ребятам, но я был бы самым счастливым человеком, заполучив в свои руки такое могущество.

Ахмет Жан пожал плечами:

— Аллах вам судья, но вы забыли обо мне. Да я от зависти умру, если вы свою «Пчёлку» дадите моему другу Чавесу, а про меня забудете.

— Успокойтесь, друзья! Вы, конечно же, получите первыми от меня такой подарок. У нас много «Пчёлок» — три эскадрильи, по десять аппаратов в каждой. А кроме того, у нас есть цех, и в нем мы способны производить разные модификации «Пчёлок». Будут у вас не только аппараты, но и целые эскадрильи этих замечательных машин. Вы ещё не знаете их возможностей. Они способны подниматься в космос и там развивать скорость, равную скорости света. Но мы лишь в опытном порядке выходили на скорости, равные десяти звуковым скоростям. Но и такая скорость практически устраняет для нас проблему пространства и расстояний. Она позволяет завтракать в Америке, обедать в Африке, а ужинать в вашей благословенной стране.

— Слава Аллаху! — воскликнул Ахмет Жан. — Не иначе, как он помогал вам создавать такое чудо! Но скажите, учитель: что за двигатель носит по воздуху этот волшебный корабль? И сколько служит такой двигатель?

— А этот ваш вопрос и является самым главным. Двигателя нет, а есть световые платы: они так малы, что мы их помещаем вовнутрь обшивки аппарата. Они внизу, наверху и по бокам. Электронные сигналы компьютера управляют их энергией. Четырёх миниатюрных плат хватает на сотни лет, и мы ещё не знаем их конечных возможностей. В них и заключается волшебство этих летательных аппаратов; в них же — в энергии фотона, — будущее всего человечества. И залог здоровья нашей планеты; мы, наконец, перестанем выкачивать из её недр нефть, газ и уголь — её кровь, её мышцы, её кислород. На службу человеку поставим божественную силу молекулы и атома.

Драгана испытывала прилив необычайной энергии и восторга от предвкушения полёта на сказочном самолёте, но больше от того, что Фёдор обещал ей подарить свою «Пчёлку» и остаться на её острове для завершения обучения Драганы мастерству пилотирования. Молодая женщина ещё не знала о решении академика подарить самолёты двум президентам, и сознание того, что она одна в целом свете — кроме лётчиков «Евпатия» — станет обладателем совершенно невероятной летательной машины, до краёв переполняло её существо. Она ещё ничего не сказала Фёдору, но втайне решила взять на себя заботу о полном обеспечении «Евпатия» всем необходимым, и это её решение вдруг наполнило её сердце неизъяснимой радостью. Она, наконец, нашла достойное применение деньгам, которые получала от гостиниц; она становится полноправным бойцом в рядах защитников России и всего славянского мира от вселенского жулья, напавшего на Россию и на её несчастную Родину — Югославию.

Академик Светов подарил Уго Чавесу и Ахмет Жану летательные аппараты, выделил каждому пилота-инструктора, и президенты полетели к себе домой.

С Фёдором летели все остальные пассажиры.

Садясь в «Пчёлку», Путин спросил Фёдора:

— Куда вы меня повезёте? И если можно, скажите мне: что вы со мной намереваетесь делать?

— Вы — шпион, и по законам всех государств шпионов судят, а затем… к стенке или пожизненное заключение.

И — после паузы:

— Но вы человек русский и, как мне думается, будете помогать России.

— Да, я человек русский и готов служить России.

— Считайте, что мы договорились. Но помните: малейшее предательство — и вы, как тот генерал, запоёте песенку. Что же до вашей службы и жизни — устраивайтесь по своему желанию, но помните: каждый ваш шаг отслеживает компьютерная система «Евпатия». Мы в вашей жизни ничего не собираемся менять. И никаких заданий вам давать не будем. Если же вы нарушите наш договор и вздумаете нам вредить — у вас ничего не получится. Во-первых, вы никогда не узнаете, где находится наш корабль. Вы и сейчас не смогли бы указать его местоположение. Корабль всё время перемещается, — причём с большой скоростью. Но предположим невозможное: к нам приблизилась вражеская подводная лодка. Её экипаж в одно мгновение превратится в мужской хор и запоёт известную вам песенку. Если же он, всё-таки, каким-то чудом нас обнаружил и выпустил ракеты, они взорвутся в момент вылета и разнесут в клочья свой же корабль. Советую вам всё это хорошенько запомнить.

Двойник Путина сказал:

— Певца из меня вам делать не придётся. Я счастлив, что вливаюсь в ряды русских патриотов.

Сидели за столиком посреди салона. По совету Фёдора Драгана задала машине пункт назначения — усадьба Рауля Кастро, задала режим полёта — совсем нескорый, и с интересом слушала разговор мужчин. Заявление ложного президента её заинтересовало. Спросила резидента:

— Сколько вам платили за вашу работу?

— Десять тысяч долларов в месяц.

— А если я вам дам в два раза больше? И для исполнения обязанностей не потребуется никакой игры. И опасности никакой не будет. А? Что вы скажете?..

Про себя подумала: было бы интересно иметь у себя на службе человека, похожего на президента России. Он и говорит, как Путин, и его походка с отмашкой руки, и манеры… Видно было, он прошёл серьёзную подготовку, и как артист имеет немалые таланты.

— Что вы скажете, Юрий Иванович? Вас так, кажется, зовут?

— Благодарю за доверие, но я уже ангажирован господином Фёдором.

— Но если так… Желаю успеха.

Юрий Иванович повернулся к Фёдору:

— Вы оставили меня на прежнем месте — я чувствительно вам благодарен, но я бы хотел включиться и в активные действия в пользу России. Хотел бы наказать трёх генералов, которым поручено постоянно вредить России, придумывать советы для президента Буша, продвигать войска НАТО к вашим границам. Они по всей Америке искали человека, похожего на Путина. И нашли. Он перед вами, ваш слуга покорный. И моя экспедиция на Русский остров — их рук дело. Я хотел бы примерно наказать этих моих начальников, а ваших врагов.

— Хорошо. Вы нам покажете кабинеты этих начальников, а мы для них что-нибудь придумаем.

— Не надо ничего придумывать, а мы заставим их петь уже знакомую нам песенку. И хорошо бы, если бы вы доверили мне включить рычажок.

— Согласен, а пока мы летим, я покажу вам эти рычажки.

Юрий Иванович воодушевился:

— А вот это будет здорово!

Драгана прибавила скорости, и через несколько минут Пентагон, раскинув свои крылья, как чёрный паук, очутился у них под самолётом. Фёдор хотел было взять в руки пульт управления, но Драгана сама подводила машину в нужное место. И Фёдор сказал:

— Потуши скорость совсем, а вы, Юрий Иванович, укажите окна кабинетов.

Юрий Иванович взял в руки «мобильник» и в знакомой всем путинской манере стал говорить:

— Алоис, это ты? Ну, здравствуй! Я Готлиб. Твоё задание выполнил и хотел бы тебе доложить.

Алоис откинулся на спинку кресла, оглядывал кабинет, таращил во все стороны глаза.

— Алоис, ты меня не узнал? Я Готлиб… тот самый, которого ты частенько называешь поросёнком. На корабле я был и академика Светова видел. Скажу вам по чести, хороший старик, не чета вам. Он знал, кто меня послал, и вот… посоветовал надрать тебе уши.

Генерал озирался:

— Что за чертовщина завелась у меня в кабинете?..

Он размашисто прошёлся от стола до двери, и ещё раз, ещё… затем весь сжался, сник, — вспомнил чьи-то рассказы о проделках русского парня с далёкого острова Кергелен. Пролепетал:

— Но, может, ты Вася с Кергелена?

— Какая тебе разница, Вася я или Готлиб, важно другое: ты сильно прокололся, Алоис! Подложил свинью Пентагону и даже самому малохольному Бушу. Твоего ягнёнка Путина изловила советская разведка и доставила к настоящему Путину, а тот позвонил Бушу, и теперь ты можешь вообразить, какая заварится каша. Ты глуп, Алоис, но это ещё полбеды; тебя подозревают в работе на Массад, а Массад, сам знаешь, завязан тугим узлом с разведкой российской. По сути это одно и то же. И там евреи, и там они же. Ты теперь смекаешь, в какую лужу ты вляпался? А?..

И кабинет Алоиса, и сам Алоис, как на телевизионном экране, проектировались на стене затемнённой кабины «Пчёлки». И Драгана, и все пассажиры наблюдали за каждым движением хозяина кабинета. И это было чрезвычайно интересное зрелище. Алоис, генерал со многими звёздами, то поднимался в кресле, то падал и до белизны в пальцах сжимал подлокотники. А то он всей своей массивной тушей вжимался в кресло, лепетал толстыми мокрыми губами:

— Вася, ты где? Здесь, у меня, ты невидимка, чёрт бы тебя побрал! Что ты хочешь со мной сотворить?.. Я слышал, ты чем-то тяжёлым бьёшь по ноге и нога становится ватной. У нас был генерал, которого ты ударил. Он после этого не ходил, а прыгал, как лягушка, и одной ногой как-то звонко шлёпал по паркету. Генерала уволили и запретили показываться в Пентагоне. Вася, пощади! Я молодой, мне ещё далеко до пенсии.

А Готлиб продолжал:

— Ну, ладно: Вася так Вася, а твой агент Готлиб теперь выкладывает русскому президенту все секреты Пентагона. Смекаешь, чем это для тебя пахнет? Но тебя может спасти волшебная песенка. Я сейчас её напою, а ты запоминай.

И запел: «Кто ты? Тебя я не зна-а-ю, но наша любовь впереди…»

Пропел куплеты три раза и сказал:

— Ну, запомнил?.. Хорошо. Теперь ты каждого, кто к тебе заходит, будешь встречать этой песенкой.

И как раз в это время к нему вошёл какой-то важный генерал весь в орденах и звёздах. Шестиконечные знаки и голубые ленты сверкали у него на груди и даже на животе. Генерал сделал три шага и на середине кабинета остановился. Его поразил необычный вид Алоиса. Откинувшись на спинку кресла, развалившись вальяжно, он как-то хитро смотрел на вошедшего и улыбался. А потом тихо, приятным мужским баритоном запел:

Кто ты? Тебя я не зна-а-ю,

Но наша любовь впереди.

Приходи же, друг мой милый,

Поцелуй меня в уста

И поверь: я тебя до могилы

Не забуду никогда.

Вошедший генерал оглянулся: нет ли тут ещё кого, и потом приблизился к хозяину кабинета. А тот сидел, развалившись в кресле, и с прежней идиотской ухмылочкой, покачивая головой, смотрел на начальника.

— Что с тобой, Алоис? Какая тебя муха укусила? И хотел ещё что-то сказать, но тут в кабинет вошла секретарша. И, увидев своего шефа в странной позе и с улыбочкой сумасшедшего человека, отступила назад. Но шеф, устремив на неё безумный взгляд, запел:

Кто ты? Тебя я не зна-а-ю…

И пел, и пел — проникновенно и нежно, голосом влюблённого человека.

Генерал, наклонившись к ней, сказал:

— Позовите врача и двух санитаров.

Медики пришли быстро, и генерал шепнул врачу: «Кажется, спятил. Я давно замечал за ним неладное».

Врач приблизился к Алоису, но тот, не моргнув глазом и продолжая нежно улыбаться, запел… Однако допеть куплеты не успел: санитары подхватили его под белы ручки и поволокли из кабинета. Но и в этом положении, не успевая перебирать ногами, генерал пел. И только в коридоре перед выходом из здания он несвязно пролепетал последний куплет.

Драгана была в восторге, она захлопала в ладоши, но тут же опомнилась, перебирая пальцами кнопочки и рычажки управления, тихо спросила:

— Нас не слышат?

— Не слышат и не видят. Так что можете смеяться, говорить, что хотите.

Взглянул на Путина, но тот был печален, опустил голову и готов был расплакаться.

— Вам жалко генерала? — спросила Драгана.

— Да. И себя тоже. Этак-то вы и меня… в любой момент.

— Да, и тебя. И любого, кто идёт против России, кто служит дьяволу. Но вы — русский человек, и, я надеюсь, именно в эти минуты твёрдо переходите на нашу сторону. Мы русские, и с нами Бог. Мы воины Христовы, на нашем знамени горят слова: Родина или смерть! А при капитализме пусть живут другие. Воровская жизнь — не наша молитва. Быстрее решайте: с кем вы? С людьми труда и чести или с шайкой жулья.

Помолчав, добавила:

— У нас с тобой, Юрий Иванович, впереди большие дела. Ну!.. Показывайте окна, где расселись два остальных генерала. Пусть и они запоют нашу песенку!

Около часа потратили и на этих ещё генералов.

— А теперь, — кивнул Фёдор Драгане, — берите курс на Русский остров. И скоростёнки немного прибавьте. Я устал, и мне бы хотелось немного расслабиться.

Драгана, установив скорость и пункт назначения, обратилась к Фёдору:

— У меня к вам просьба. Я вас умоляю! Я встану на колени. Дайте и мне возможность отомстить за нашего президента Милошевича! За Югославию! За моих соотечественников, погибших от американских ракет и бомб. Дайте! Научите! Помогите!.. Я вас прошу!

С чувством восхищения и благоговейного восторга смотрел Фёдор на святую и прекрасную женщину. И в эту минуту своего озарения думал о величии славянской души, о нашем извечном стремлении к подвигу во имя жизни на земле — и о том, что не напрасно же Бог одарил наш православный люд своей любовью и покровительством, не зря он призвал нас в лоно православной церкви. Слёзы умиления готовы были брызнуть из его глаз. И чтобы окончательно не показать Драгане свою слабость, он молча протянул ей и волшебный пульт с рычажками и клавишами управления, и маленький пульт, похожий на мобильник, и тихо проговорил:

— Нате, берите — она ваша.

— Кто? — не поняла Драгана.

— «Пчёлка». Моя «Пчёлка». Я её очень любил, но теперь она — ваша.

Драгана, не помня себя от радости, взяла средства управления, благодарила за «Пчёлку» и за то, что он этим своим царским жестом круто изменял всю её жизнь, наполнял её духом борьбы и грядущих побед.

Молодая женщина повернулась к сидящим за круглым столиком Борису и Павлу Неустроеву. Подняла над головой приборы управления, сказала:

— Время и пространство для нас не существуют. И враги повержены!

Борис и Павел не находили слов. Они были растеряны; они знали, что чудеса на свете есть, но скажи им минуту назад, что в их руках окажется такое сокровище, они бы не поверили.

Драгана была на седьмом небе от предвкушаемых сеансов, которыми она угостит многочисленных врагов родной Югославии.

Каждый год она дважды или трижды вылетала в Сербию, встречалась с друзьями, искала с ними пути помощи своей несчастной Родине. В Белграде жил её дядя Савва Станишич, младший сын дедушки. У неё тут был и собственный дом, подаренный ей дедом ещё в пору, когда тот и сам частенько навещал страну своих предков, имел в Белграде и других югославских городах много друзей, болезненно переживал обстановку, которая складывалась в Югославию, пытался остановить распад страны, но силы, разрушавшие мир славян на Балканах, были велики, изощрённо хитры и коварны, — он, несмотря на свои миллиарды долларов, которые у него лежали в американских банках и в банках других стран, несмотря на связи в деловом мире, помочь Белграду не мог.

С дедом Драганом в Белград прилетала его любимица внучка, вначале школьница, затем студентка Московского университета. Она тоже невольно втягивалась в политическую борьбу, но и она со своими молодыми друзьями ничего не добивалась. Но вот теперь она получала в руки оружие и поведёт новую атаку на своих врагов.

Совсем недавно, когда она с мужем и Фёдором Световым прилетела в Белград и только что расположила друзей в апартаментах своего дворца, из Америки пришёл пакет от дедушки Драгана с материалами, объясняющими природу событий, происходящих в Югославии.

Дедушка писал:

Дорогая внучка!

Мой сын, а твой дядюшка Ян, мне сказал: ты совсем перестала заниматься наукой и посвящаешь себя борьбе. Это рискованно, опасно, но я одобряю твой выбор. В жизни человека, как и в жизни народа, бывают времена, когда лопату и мотыгу надо откладывать в сторонку и браться за меч. Теперь как раз такое время. Можно, конечно, сохранить себя, жить в холе и удобствах, но тогда погибнут государство и народ, а без народа какая жизнь? И зачем тогда жить? Без борьбы живёт обыватель. Он уподобляется жвачному животному, которое ничего вокруг себя не видит, кроме корыта. Я всегда смотрел на такого человека с сожалением; я ему сочувствовал, но теперь я таких людей презираю. Жизни без борьбы не бывает. Без борьбы бывает прозябание.

Я тебя благословляю, внученька, но, конечно же, — будь благоразумна, соблюдай осторожность. Ты уже теперь знаешь; я тебе говорил, да ты и сама убедилась: враг у нас один — это сионизм. У еврея бывают пособники, шабес-гои — они тоже наши враги, потому как пропитаны духом жидовства. И всегда, во всех случаях — если к такому человеку присмотришься — за ним стоит еврей. И это говорю тебе не я один. Первый президент Америки Джордж Вашингтон сказал о евреях: «Весьма прискорбно, что ни одно государство, более старое, чем это, не смирило их, как чуму общества и величайших врагов его, присутствием которых «осчастливлена» Америка». А вот что сказала австрийская императрица Мария Терезия: «Впредь ни одному еврею, как бы он ни назывался, не должно даваться права жительства здесь без моего письменного разрешения. Я не знаю более вредной для государства чумы, чем этот народ, вследствие его умения путем обмана, ростовщичества и денежных сделок доводить людей до нищенства и заниматься всеми теми делами, которые вызывают отвращение всякого честного человека. Следовательно, по возможности они будут перемещены и изгнаны отсюда».

Если мыслить категориями истории, то не так уж много времени прошло с тех пор, когда писались или говорились эти слова. Ничего не изменилось во нравах и психологии людей. Верными своей исконной природе остались и евреи. Помни это и умей различать в человеке жида. Еврей не всегда имеет характерное иудейское лицо, он не всегда носит на голове чёрную шапочку и имеет походку Чарли Чаплина, — в человеке надо слышать дух еврея, видеть его и понимать. Ты биолог и лучше меня знаешь: в человеке работает молекула, клетка, кровь. Посмотри, как зеленеет от злости еврей, если ты при нём всего лишь произнесёшь слово еврей. Он тотчас же кричит: националист! Расист! Фашист!.. Секрет тут прост: на воре шапка горит! Недаром я такую пословицу слышал у многих народов, но, прежде всего, это русская пословица, а значит, наша, славянская. Еврей от века и по самой своей глубинной сути расист. В расизме его сила, тайна его выживания и власти над людьми. Он знает свою силу и потому боится, как бы эту природную, органическую для всякого живого существа энергию не разгадал гой и не взял себе на вооружение. Вот тогда еврею будет худо, когда у его врага появится такая же сила, которая от века принадлежит ему. Сила эта неодолима.

Вот поэтому ищи не только иудея, но и человека своего, умей различать родного от неродного. Неродной ненадёжен, он всегда настороже и при удобном случае подставит тебе ножку. Мы эту особенность в людях хорошо увидели на примере русского человека. Люди нерусские, которых он опекал, учил, защищал и даже кормил, сегодня русских теснят и гонят, стремятся унизить и оскорбить и даже называют рабами, неграми. Вот она кровь, вот она раса, вот что такое расизм. Евреи, как нация, старше нас, у них многотысячный опыт выживания. Вот почему расизм для них — линия жизни, и по той же причине они не желают, чтобы их враг, — а это все неевреи, — избрали эту линию своей.

Как это часто бывает: дети не верят отцам. Они хотят иметь своё мнение и идти своей дорогой. Но хорошо бы при этом помнить мудрое указание Бисмарка: «Чтобы прийти к цели, нужно выбрать верную дорогу». Предыдущие поколения тоже искали верную дорогу. И нередко они нащупывали этот единственно верный для себя путь. Дай тебе Господь силы и мудрость разглядеть этот путь и вовремя ступить на него.

Твой дедушка

В пакете Драгана нашла Обращение французского императора Наполеона Бонапарта к Государственному совету Франции.

Позволю себе привести полностью этот документ. Пусть не думают, что дед Драган, а вместе с ним и автор, одиноки в своих поисках верного пути для наших внуков и правнуков.

Вот что сказал Наполеон:

Они главные возмутители в современном мире. Они стервятники человечества. Они образуют государство внутри государства. Несомненно, они не являются законопослушными гражданами… Зло в них исходит не от отдельных личностей, но от коренной природы сего народа. Деятельность еврейской нации со времён Моисея, в силу всей её предрасположенности, заключалась в ростовщичестве и вымогательстве. Французское правительство не может равнодушно смотреть на то, как низкая, опустившаяся, способная на всякие преступления нация захватывает в своё исключительное владение обе прекрасные провинции старого Эльзаса. Евреев приходится рассматривать как нацию, а не как секту. Это нация в нации. Я бы хотел на определённое время лишить их права выдавать займы под заклад, потому что слишком унизительно для французского народа быть обязанным этой низкой нации. Целые сёла обобраны евреями, они снова ввели рабство; это настоящие стаи воронов. Вред, причиняемый евреями, не происходит от отдельных лиц, но от всего этого народа в целом. Это черви и саранча, опустошающие Францию. Я решил исправить евреев, но я не хочу их иметь больше, чем их есть, в моём государстве. Я делаю всё, чтобы доказать моё презрение к этой подлейшей нации мира. Евреи являются нацией, способной к самым ужасным преступлениям. Я хотел сделать из них нацию граждан, но они не годны ни к чему, кроме торговли подержанным добром. Я был вынужден провозгласить закон против них за их ростовщичество, и крестьяне Эльзаса передали мне свои благодарности.

Философскими учениями жидовского характера не изменишь, для них нужны исключительные, специальные законы.

К жидам относятся с отвращением, но надо признаться, что они действительно отвратительны; их также презирают, но ведь они и достойны презрения.

Наполеон Бонапарт (1769–1821),

Император Франции.

Из обращений к Государственному

совету 30 апреля и 7 мая 1806 года.

В тот же день, когда Драгана с мужем и Фёдором Световым прилетела в Белград, она позвала своих ближайших друзей: Божидара Малошевича и Горислава Вутича. Это были люди разного возраста, бойцы невидимого, но уже сильного, постоянно разрастающегося сопротивления за прежнюю социалистическую Югославию, за возврат отколовшихся от Белграда областей и провинций в лоно прежней, сильной и процветающей страны Балканского полуострова Южной Славии.

Кое-что я об этом уже писал в предыдущем своём романе «Славянский котёл», и поначалу я хотел определить своё настоящее повествование как очередную часть этого романа, но события нашего времени так стремительно летят, перемены наступают так быстро, и они так велики, что мне потребовался новый роман с новыми героями, событиями и обстоятельствами, которые вторгаются в нашу жизнь со скоростью и силою цунами, потрясающими разжиревшую и обнаглевшую Америку.

Драгана принимала друзей во дворце своего дедушки. В Белград она наезжала часто; здесь жил её дядюшка Савва, профессор, специалист по новейшей истории России; русоволосый, синеглазый, с непросыхающей улыбкой мужчина лет сорока. Драгана была счастлива от сознания, что природа подарила ей таких замечательных дядьёв. Она при этом вспоминала Сергея Есенина. У него тоже было трое дядюшек. О них он писал: «Дядья мои были ребята озорные и отчаянные. Они посадили меня на лошадь и сразу пустили в галоп… Потом меня учили плавать. Один дядя (дядя Саша) брал меня в лодку, отъезжал от берега, снимал с меня бельё и, как щенка, бросал в воду. Я неумело и испуганно плескал руками, и, пока не захлёбывался, он всё кричал: «Эх, стерва! Ну, куда ты годишься?». «Стерва» у него было слово ласкательное».

Но сейчас дядюшки в городе не было, и Драгана одна принимала друзей. Пришли к ней шесть человек; старший по возрасту из них, и он же руководитель недавно созданной молодёжной организации «Партизанская бригада», Божидар Малошевич — почти однофамилец свергнутого демократами и посаженного в тюрьму президента Югославии Милошевича. Божидар был самый талантливый в Югославии карикатурист и публицист. Он недавно в одной из своих статей написал:

«Прости, Россия. Мы, сербы, не можем быть с тобой больше ни в каком союзе, пока ты не начнёшь управлять сама собой, пока не перестанешь торговать своими союзниками, продавая их за гроши и пустые лозунги. Мы не сможем быть с тобой до тех пор, пока ты не освободишься от антиславянских элементов…»

Шумели, галдели — и всё об одном: о выборах в скупщину, а затем и президента. Предлагали разное: кто вывести народ на центральную площадь и устроить там лагерь по типу украинских оранжистов. И писать плакаты, листовки. Другие призывали устроить марш под лозунгом «Сербы идут!» Но больше было предложений начать расписывать заборы, стены домов призывами бойцовского характера. Раздавались голоса: «Хватит сидеть в обороне! Пора переходить в наступление!»

Заговорил с ними Фёдор Светов. Он сказал, что так уж вышло, в информационной войне, которую навязал русским мировой сионизм, все главные орудия в руках противника: радио, газеты, телевидение. Русский народ оказался безоружным и в одночасье потерпел поражение. Но русские не сидят сложа руки: они копят силы для наступления. И для начала составляют списки тех, о которых говорил Генри Форд — главных виновников войны.

Фёдор подробно рассказал о том, что происходит в России. И предложил сербским партизанам также составлять списки главных врагов Югославии. О том же, что собирается делать экипаж «Пчёлки», и о самой «Пчёлке» Фёдор пока умолчал. Он остерёгся раскрывать перед сербскими друзьями свои конкретные планы.

Драгана почуяла сердцем осторожность Фёдора и не обиделась на него. Проводив друзей и условившись с ними об очередной встрече, она предложила Фёдору перейти к делу. Ей не терпелось нанести первый удар по главным разрушителям её Родины, — их-то имена ей были известны.

Сборы были недолги. Орудия борьбы у Фёдора готовы; он в своей лаборатории разрабатывал их много лет и теперь предложил нанести первый удар по скупщине. Как и в России, здешняя дума кишела врагами народа, которые, как и у нас в России, ловко выдавали себя за патриотов. К депутатам скупщины вполне были применимы слова мудреца, который на замечание «Дураков-то и евреев не так много — как же они умудряются быть повсюду?» сказал: «Да, это верно: дураков и евреев не так уж и много, но расставлены они так ловко, что их везде хватает».

Вот по тем, кто «расставлен так ловко», Фёдор и решил нанести свой первый удар.

На боевую операцию полетели Драгана, Борис, Павел и Фёдор. Драгана по заданию Фёдора завесила «Пчёлку» посередине улицы, на которой стояло здание скупщины, — а если по нашему, по-русски — Государственная дума. Над главным входом в здание, на гладком квадрате из розового мрамора, Фёдор, при помощи самолётного компьютера, укрепил фотонную плату, которая тут и «зажгла» портрет спикера думы — лысого толстяка с тремя подбородками и с лоснящейся кожей на круглом мясистом лице. Его звали Лазарь Починок. Злой и коварный был этот человек, и поначалу депутаты его боялись, но как только они прознали о его связях с королями игорного бизнеса и пивными баронами и о наличии у него крупных счетов в швейцарских банках, его перестали бояться. В лицо ему говорили дерзости. Особенно донимал спикера депутат от либералов, нахал с лужёной глоткой Любомир Жирный. Однажды в день рождения спикера Жирный, умевший неплохо рисовать, подарил Лазарю писанный маслом его портрет собственной работы. Все находили портрет неплохим, но только Любомир то ли по небрежности, то ли по злому умыслу изобразил спикера в таком виде, какой бывает у него в момент крайнего раздражения: со склоненной набок головой и приоткрытыми зубами в левом углу рта, спикер обиделся и не хотел брать портрет, но кто-то ему сказал, что портрет шуточный, вроде дружеского шаржа, и Лазарь подарок принял. Вот этот-то портрет и дала Фёдору Драгана. Его и решил вписать Фёдор в центре мраморного квадрата. Увеличенный в десятки раз, спикер с приоткрытыми зубами будет смотреться как чрезвычайно обозлённый, готовый разорвать в клочья каждого, кто к нему приблизится.

Любопытно, что в Сербии среди видных политиков — министров, депутатов, известных журналистов — не было сербов. Вот печальный факт, по которому можно изучать еврея: если уж им удалось протиснуться в коридоры власти, они очень скоро вытеснят, передушат всех чужаков; возле себя иного по крови они не терпят; только свои да наши, — по виду, по духу, по составу крови — свои! Только свои!

Так было в России в 1917 году, после захвата власти большевиками. Все наркомы, все члены ЦК, все редактора и журналисты — только евреи! А если не хватало евреев, Ленин находил латыша, литовца, чеха, поляка… Только бы не русского! И даже татар, долго живущих рядом с русскими, — не надо! И башкир, всегда дружественно настроенных к русским, тоже не надо!.. В результате появилась страшная статистика: в первом советском правительстве Ленина и одного не было русского! В наркомате просвещения у Луначарского — Боже упаси!.. И духа русского не должно быть! А на единственный в Москве театр для детей Луначарский нашёл молоденькую жидовочку Наталью Сац. И так везде, во все щели понатолкали евреев. Именно в те первые годы советской власти, спасаясь от Троцкого-Бронштейна, ставшего главнокомандующим сухопутными и морскими силами русской армии, в Париж приехал отец писателя Куприна, полковник генштаба царской армии. На вокзале его встречали журналисты. Спросили:

— Ну, как там в Петрограде советская власть укрепилась?

— Да, в Петрограде укрепилась.

— А в Москве?

— И в Москве тоже.

— А во всей России?

— На всю Россию у них жидов не хватило.

А примерно в то же время не то с ликованием, не то с плохо скрываемой угрозой английский премьер Уинстон Черчилль говорил:

«Нет надобности преувеличивать роль, сыгранную в создании большевизма и подлинного участия в русской революции, интернациональных евреев-атеистов. Более того, главное вдохновение и движущая сила исходят от еврейских вождей. В советских учреждениях преобладание евреев более чем удивительно. И главная часть в проведении террора, учреждённого Чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией, была осуществлена евреями и в некоторых случаях еврейками. Такая же дьявольская известность была достигнута евреями в период террора, когда Венгрией правил Бела Кун.

Всемирный заговор для ниспровержения культуры и переделки общества на началах остановки прогресса, завистливой злобы и немыслимого равенства продолжал непременно расти. Он был главной пружиной всех подрывных движений XIX-го столетия. Сейчас эта шайка необычных личностей, подонков больших городов Европы и Америки, схватила за волосы и держит в своих руках русский народ. Фактически став безраздельным хозяином громадной империи. Нет нужды преувеличивать роль этих интернациональных и большей частью безбожных евреев в создании большевизма и в проведении русской революции. Их роль несомненно очень велика, вероятно, она значительно перевешивает роль всех остальных».

Из речи в Палате Представителей

5 ноября 1919 года.

Повесив на думе портрет спикера, наши друзья полетели к другим объектам.

Фёдор на ходу объяснял, что в корпус самолёта встроен механизм, который может впечатать в стену дома или в какой-нибудь другой твёрдый предмет заданные слова, или знаки, или рисунок. И это изображение нельзя будет ничем вытравить. Если ваш автограф на кирпичах или на плите мрамора кто-то и захочет стереть или смыть, то сделать это можно будет только удалив сами кирпичи или мрамор. Да и то на время. А пройдёт день-другой — и рисунок или плакат снова проявится.

— Ну, здорово! — восклицал Павел Неустроев. — Если это так, то я готов облепить своими автографами всю Москву. Я уж знаю, что нужно написать на стенах Думы, правительства и в других местах. И тут с нашей стороны не будет никакого криминала; они против нас выпускают миллионными тиражами газеты, отравляют жизнь голубым ящиком, а мы их… этим.

Ребят из сербского партизанского отряда с собой не взяли, от них пока свои конкретные дела держали в тайне.

В полёте Драгана неотлучно находилась возле Фёдора, следила и запоминала каждое его движение. Подступалась с просьбой:

— Ну, дайте, я буду управлять; я знаю, где и что надо печатать.

Фёдор качал головой:

— Нельзя. Дело ювелирное.

И, подводя машину к зданию скупщины, объяснял:

— Столбы и провода нам не страшны: машина их обходит автоматически, ближе, чем на два метра, не подойдёт, и угол здания, и крышу не заденет. Она тут в городе и высоту, и скорость держит минимальную; и может, если я нажму вот эту кнопочку…

Показал Драгане нужную кнопку на пульте.

— Вот… Мы заняли удобную позицию.

Подал Драгане пульт:

— Нажмите.

Драгана, как маленький ребёнок, которому дали новую игрушку, нажала кнопку. И устремила радостный, сияющий взор на Фёдора. А Фёдор взял пульт управления и направил на недавно построенный высотный дом для правящей элиты строку из трёх слов: «Чемодан. Вокзал. Израиль». И так разместил эти слова, что они смотрелись как художественно исполненная надпись из золота высокой пробы. Пассажиры почувствовали, как «Пчёлка» легонько вздрогнула. Фёдор сказал:

— А это… выстрелила фотонная пушка. Глубоко в камень врезала она это напутствие жильцам дома. Ни срезать, ни соскоблить.

— Но закрасить-то, наверное, они могут?

Закрасить могут, но краска чуть подсохнет, и надпись оживёт снова. Так действует фотонная пушка; её «художества» проникают глубоко и имеют свойство всё время возрождаться.

Драгана радостно воскликнула:

— Ах, славно! Это же чудо, как хорошо!

— Да, мы нарисуем такие автографы, что господа демократы посинеют от злости.

Потом добавила:

— В другой дом переедут. И пусть переезжают, пока не выкатятся в свой Израиль.

На этой радостной ноте они полетели к другому объекту. Зависли у фасада дома правительства. Тут над дубовыми массивными дверями до самой крыши высилась цельная плита из серого мрамора. Драгана показала Фёдору листок со словами «Сербы идут!..» Фёдор одобрительно кивнул и стал нацеливаться. И вот пушка его ударила. И на сером мраморе появилась запечатлённая в двух коротких словах мечта о пробуждении сербов и всего югославского народа: «Сербы идут!..» И этот боевой призыв в свете электрических фонарей весело засиял червонным золотом. Пассажиры «Пчёлки» представили, как завтра придут на работу министры, среди которых нет ни одного серба, но зато есть два албанца, один невесть как сюда затесавшийся армянин, остальные все евреи. И председатель толстый, с заплывшими маленькими глазками еврей с чужой фамилией Флакончик.

От дома правительства полетели к генеральному штабу армии. Тут тоже на фасаде было удобное место для творчества наших друзей. На этот раз Фёдор обучил искусству рисования Драгану, и та с наслаждением впечатала продажным генералам свое нежное и короткое, как выстрел, послание: «Спите, трусы, вас спасут герои!».

Летали они всю ночь. Фёдор научил каждого писать автографы. На здании милиции Драгана начертала: «Кому служите?..» На фронтоне супермаркета: «Сербы, не пейте! Нас убивают пивом и водкой!».

Над окнами банка: «Ядовитые пауки».

На фронтоне концертного зала: «Смехачи и бесы».

Сбоку от входа в аэровокзал сочинили целое послание: «Домой, ребята! В Америку, в Израиль — торопитесь, а то будет поздно».

В конце операции вернулись к зданию скупщины. Спикер и на газетной-то полосе выглядел страшновато, а тут, увеличенный многократно, ярко расцвеченный красками компьютера, он угрожающе парил над кварталами города. В глазах его пламенела ненависть, а хищно оскаленный рот вызывал отвращение.

С рассветом друзья вернулись домой.

Решили не ложиться спать, а позавтракать и сразу же на автомобиле ехать к дому правительства и скупщине.

Но, позавтракав и разомлев от обильной еды, Фёдор и Борис от поездки отказались, разошлись по своим комнатам, а Драгана с Павлом Неустроевым на автомобиле поехали к скупщине. Однако же вскоре убедились, что на машине в центр города проехать нельзя; на улицах было много людей, всюду сновали полицейские, показывали пути объезда, «расшивали» пробки. Драгана свернула в знакомый двор, поставила машину, и они с Павлом вышли на тротуар, влились в поток чем-то возбуждённых и куда-то торопившихся обывателей.

Павел обратился к двум девушкам:

— Что случилось? Куда идёт народ?

— В скупщину. Говорят, там депутаты с крыши упали.

В разговор вмешался Павел:

— Как это упали? Сразу все, что ли? Ну, может, один упал, а то — упали. Все скопом, что ли? Взявшись за руки, и прыгнули. Странно вы как-то говорите.

Девушки прибавили шаг и затерялись в толпе. Голос подал рядом идущий мужчина:

— Упал спикер. Другие испугались, и тоже… попадали.

Мужчина был высокий, крутой и могучий в плечах — походил на борца или боксёра.

Драгана ему ответила:

— Мы слышали, никто там не падал, а портрет нарисовали.

Похожий на борца гудел:

— Может, и портрет, но лучше бы они упали.

И засмеялся густым приятным баритоном.

Драгана заступилась за власть:

— Вы, верно, не любите своих депутатов. А между прочим, они наши избранники. Мы за них голосовали.

Могучий в плечах наклонил к ней тяжелую голову, разглядывал. Зло проговорил:

— А разве я похож на идиота?

— При чём тут идиот?

— А при том, что одни идиоты за них голосовали.

На этот раз Драгана с Павлом прибавили шаг, чтобы оторваться от человека, который становился опасным.

Драгана не унималась, продолжала задавать вопросы, — на этот раз заговорила с пожилой и со вкусом одетой женщиной:

— Вы нам не скажете, что там в скупщине произошло?

— А произошло то, что и должно было произойти: провалилась в тар-та-ра-ры ваша скупщина. Сгинула!

— А почему она моя, эта скупщина?

— А чья же? Кто-то её выбирал нам, эту власть. Я за неё не голосовала, а вот вы, наверное…

Драгана и от этой собеседницы поспешила удалиться. Но женщина не отставала. Продолжала:

— Не нашенская, что ли? Вид какой-то важный, и акцент русский. Вы бы там, в Москве, со своей думой разобрались. От вас теперь вся мерзость ползёт. Америка и вы. Власть-то у вас под Бушем ходит. И если эта… обезьянка африканская к вам припожалует, вы и перед ней хвостом виляете. Тьфу ты, прости Господи! Русь святая, Богом любимая, а какой позор на свою землю пустила. Прежде то, при Советской власти, жили мы у вас, как у Христа за пазухой, а теперь при вашем предательстве и Югославию бедную в клочья растерзали, и бомбы на нас бросали, и президента нашего Милошевича в тюрьму посадили. Ах, русские! Власть-то у вас, пожалуй, гаже нашей будет! Теперь вот, говорят, вы и тайгу свою знаменитую китайцам продали.

Нехорошо и совестно стало Драгане за Россию, она чуть не расплакалась от обиды, но возражать разгневанной женщине не посмела. Правду говорила эта женщина, — она, Драгана, хоть и не знала уж так хорошо власть российскую, но все русские, приезжавшие к ней на остров, то же самое говорили.

Не заметила, как их нагнал тот самый мужчина — в очках и как боксёр могучий. Поравнявшись с Павлом, ворчал:

— Идиоты безмозглые!.. Руки бы у вас отсохли!

— Это вы о ком? — спросил Павел.

— О ком! О сербах, конечно! Они такую думу выбрали. Одни яшки да абрашки. Вот их Господь и покарал. Надо же: на крышу зачем-то полезли, да оттуда и попадали.

И снова гоготнул. И головой замотал, будто комаров отгонял. Драгана и на этот раз встряла в разговор:

— Странный вы! Никто там не падал, а портрет спикера перед входом повесили. Да непростой портрет, а безобразный. Мне женщина рассказала.

— А если вы знаете, так чего же тогда меня спрашивали? Портрет повесили! Зачем же тогда народ туда бежит? На болвана посмотреть мокрогубого. И вы вот… как я погляжу.

Но тут народ остановился, затор случился. Очкастый и могучий Драгану и её друга Павла разглядывал с интересом и каким-то снисходительным высокомерием. Густым баритоном или басом проговорил:

— Прошу извинения. Я, видите ли, подшутить над вами захотел. Разыграл малость.

Он назвал своё имя:

— Может, слышали? Я артист из погорелого театра. Меня тут всякая собака знает. Но ничего, это так, кстати, а вообще-то я рад, что там, в скупщине, депутаты передрались и спикера с балкона выбросили.

— Да никто там никого не выбрасывал! — возмутился Павел. Схватил Драгану за руку и потащил прочь от артиста подальше. Драгана заметила:

— А мне нравится, что такое говорят. Это и есть та самая температура кипения, которая необходима для взрыва. Мы как бы включили народную молву, развязали язык людям, и они понесли по кочкам ненавистную власть. Тут и заключена тайна информационной войны: опозорить надо, осмеять. Они нас фашистами называют, а мы их фотоном глушить будем. Но поспешим к думе. Ты посмотри, как много идёт туда людей. Наверное, по телевизору сообщили. Или как-нибудь иначе прошла информация. А, может, так действует сарафанное радио?

Подошли к зданию, стоявшему напротив скупщины. Поверх голов сквозь реденький утренний туман, то скрываясь от взора, то проясняясь, рисовался на мраморном фронтоне огромный портрет спикера. Раньше только два Иосифа — Сталин да Тито — так ярко и в таких размерах изображались на рекламных щитах югославской столицы. Художник, как нарочно, выделил на портрете спикера самые характерные его черты: чрезмерную полноту, округлость и мясистость его физиономии и чем-то удивлённые или испуганные глаза; они таращились на людей, пугая белыми окружьями, а зубастый приоткрытый в левом углу рот грозился схватить кого-либо и порвать на части. Было что-то зловещее и страшное в этом обозлённом на весь свет человеке.

Народ прибывал и прибывал к площади и улицам, окружавшим скупщину. Павел выбрал удобное место на приступках подъезда, подал руку Драгане и подтянул её к себе поближе. Отсюда они хорошо видели и портрет спикера, и людское месиво, сгущавшееся перед входом в думу. Все взоры были устремлены к портрету, кто-то показывал на него рукой, кто-то выкрикивал непонятные слова, и гул голосов вдруг возникал, но тут же и стихал. Магнетизм большой массы людей, напряжение страстей и ожидание чего-то, что обязательно должно произойти, невольно передавалось Драгане, она слышала, как часто бьётся её сердце, пересыхало во рту; с завистью смотрела на Павла, который, как ей казалось, был спокоен и ничего не ждал. Но это впечатление было обманчиво; Павел жадно вглядывался в портрет и пытался уловить те самые черты, о которых умолчал Фёдор. Интуитивно Павел чувствовал в портрете и какой-то подвох, неожиданность.

И Павел не ошибся. Скоро они стали свидетелями спрятанного от них сюрприза.

В небе над думой вдруг застрекотал вертолёт. И когда он завис над центральной частью скупщины, из чрева машины на веревочной лестнице стал спускаться человек. В руках у него ведро и кисть на длинной деревянной ручке. Человек опустился у самого портрета и протянул к нему кисть, — очевидно, хотел смыть изображение, а если это холст, то и вовсе содрать его. Но, едва он коснулся портрета, изо рта спикера полыхнул огонь и на месте рабочего образовалось облако. Потом из него посыпались искры, облако прояснилось, и все увидели, как висевший на лестнице человек, уронив ведро и кисть на головы зевак, стал махать руками, призывая пилота поднимать его. А молния превратилась в живую огненную змейку и стала метаться над головами толпы. Она то возвращалась к портрету, то летела к вертолёту, потом сверкнула над крышей скупщины, но не исчезла, а точно живая огненная змея пронеслась над вертолётом. И так летала то туда, то сюда. Одни зеваки попадали, другие шарахнулись в переулки, за дома. Площадь перед скупщиной в несколько минут опустела, вертолёт взмыл в небо, увлекая за собой пучки искр и онемевшего от страха работника.

Павел и Драгана прижались к стене подъезда, наблюдали за полётом молнии. А она появлялась всё реже, а потом и вовсе пропала за домами.

Затем стал накрапывать дождь. Портрет в каплях дождя засветился сильнее, приоткрытые зубы спикера сверкнули неестественной белизной, и лицо осклабилось сильнее прежнего. Глаза торжествующе заблестели, словно спикер провожал зевак радостным победным взглядом.

Драгана, приглашая Павла к машине, сказала:

— А Фёдор-то наш — волшебник. Ишь, какого страху нагнал на глупых обывателей.

И, садясь в автомобиль:

— Хотела бы я знать, как скоро им удастся соскоблить портрет.

— Мне так кажется и совсем не удастся. Природа световых частиц физикой мало изучена. Свет космических тел сияет нам и спустя миллионы световых лет после гибели этих тел. Думаю, и академик Светов лишь чуть-чуть приоткрыл завесу над тайной фотона. Наверное, молекулы света так глубоко въелись в гранит и во все тело здания, — а там, может быть, и во всё пространство, что выскоблить их никто и ничто уже не сможет.

Дома они разошлись по своим комнатам и легли отдыхать.

Но, странное дело! Спасительный и чудодейственный сон Драгану не обнимал — наоборот, бежал от неё, как только она закрывала глаза. Они, глаза, точно под действием какой-то волшебной пружины открывались, и она смотрела в потолок, и дума одна и та же, давно к ней прицепившаяся, закипала в голове всё с новой и новой силой. Она приподнималась на подушке, непроизвольно нащупывала на тумбочке маленькую записную книжицу, ручку и заносила на чистые листочки мысли, являвшиеся сами собой в её голове, и бежавшие, бежавшие, словно нескончаемый родничок, — это мысли всё о том же, о той же проблеме: как привести в действие бесчисленные возможности, что таились в разделе мозга под названием гипоталамус. Теперь она искала ответ на вопрос: есть ли в нём такой участок, — хотя бы крохотный, невооружённому глазу незаметный, но тот самый участок, который позволил бы ей одним импульсом электронных лучей изменять сознание большого количества людей — институтской аудитории, собрания Государственной думы, заседания правительства или какого-нибудь ещё скопления народа в нужную для оператора сторону. Например, агрессивных сделать покорными, злых — добрыми, жадных — щедрыми, подлых — благородными, недоброжелателей — дружественными. Иными словами, изменять национальные гены.

Зашёл Борис. Присел в кресло, стоявшее возле кровати.

— Вижу, не спишь — вот и зашёл. Мы с Фёдором с утра телевизор смотрим. Вас с Павлом видели. Вы там на крыльце трехэтажного дома стояли. Ну, и как?

— Здорово! А ты что думаешь: эту образину спикера удастся им соскоблить?

— Фёдор сказал: удастся, если снести дом и срыть фундамент, на котором он стоял. Но и тогда эта образина появится на стене соседнего здания.

— Наделали хлопот! Вот бы и в Москву полететь, и там портретов навешать. Там-то этих негодяев побольше будет.

В приоткрытую дверь спальни заглянули Павел и Фёдор. Драгана поманила рукой:

— Заходите.

Павел и Фёдор зашли в комнату Драганы, сели полукругом. По их возбуждённым лицам Драгана могла заключить о дискуссии, которая только что кипела в среде её мужиков. Она сказала:

— Вижу, вам не спится. Я тоже не могу заснуть.

И обратилась к Фёдору:

— С тех пор, как мы узнали вас, мы меньше стали спать. А теперь, побывав на спектакле, поставленном по вашему сценарию и при вашей режиссуре, я вот стала думать: а правильно ли мы живём и так ли уж верно то, что мы делаем в своих лабораториях? Ну, наш физик Павел…

Она тронула руку Павла:

— …он на верном пути; в своей лаборатории придумал лазерную иглу. От Русского острова до любой точки Америки достанет. Кольнёт в бочок ракету, та и валится мешком на свою же территорию. Говорят, и в России какую-то маленькую ракетку придумали, она тоже любую дуру и под водой и в небесах настигает и заставляет волчком крутиться, — покрутится, покрутится, да и полетит в то место, откуда вылетела. А?.. Забавная штуковина! Но это всего лишь разговоры: такой-то игрушки, может, и нет на свете; её новорусский Мюнхгаузен придумал, а нашу иголочку мы уж испытали. Так что к Павлу претензий нет, а вот мы с Борисом… А точнее, Борис наш. Он тоже великий полководец! Вон какой Импульсатор соорудил, да только теперь-то не одного мерзавца по носу щелкнуть нужно, а сотню, другую! Всю скупщину.

— И что? — спросил Фёдор. — Что вы собираетесь делать со всеми депутатами? Может, лечить их будете, как недавно полечили моего отца. А если не лечить, так что?.. Убивать их будете? Так юристы вам скажут: это превышение мер самообороны. Депутаты народ голодом морят, а вы их сразу жизни лишаете. Мы у себя на корабле тоже об этом думали, но окончательного решения так и не нашли. Превращать в уродов всё собрание?.. А там, среди депутатов, не одни только вражины сидят. Таких, кто голосует за антинародные законы в русской думе, семьдесят процентов наберёшь, а тридцать голосуют против. Так что же — и генерала Макашова заставишь песенку распевать, и благородного батьку Кондратенко, и русскую Жанну д’Арк Светлану Савицкую?.. Да кто же вам простит грех такой?..

Драгана достала с ночного столика газету, сказала:

— Тут в Белграде напечатана статья русского генерала Макашова. В ней приводится отрывок из документа, опубликованного в Тель-Авиве. Хотите, я вам его зачитаю?

Не дожидаясь ответа, стала читать:

«…но уйти мы должны, если надо будет, не бедными и больными, а здоровыми и богатыми. Деньги — это наши ноги.

Мы смещаем свой центр тяжести туда, куда предварительно переведены наши деньги, наш капитал.

Окрепнув материально в странах рассеяния, собрав с них свою дань, время от времени мы собираемся на земле своих предков для того, чтобы укрепить наш дух, наши силы, наши символы, нашу веру в единство. Мы собираемся для того, чтобы снова разойтись. И так во все века.

Издано в Тель-Авиве в 1958 году».

И далее генерал пишет:

«Будь я не генерал-полковником Макашовым, а прапорщиком, сказал бы: «Где вы видели хорошего еврея?». Но я-то знаю: есть такие. И до сих пор удивляюсь, почему честные, трудолюбивые, добросовестные евреи не выступят против нелучших представителей своей нации, как мы выступали против Горбачёва, Яковлева, Ельцина? Совестливость единиц, как и настоящий патриотизм у русских, сегодня на картину в целом никак не влияет. Пока только писатель Эдуард Тополь, кинопродюсер Марк Рудинштейн предупредили своих дорвавшихся до власти соплеменников…»

А я добавлю от себя: ещё объявился и третий порядочный человек из евреев: Эдуард Ходос, председатель Харьковской еврейской общины — крупнейшей на Украине, а может, и во всём Советском Союзе. Он написал целую серию книг о так называемом еврейском фашизме, захватившем власть на Украине и в России. В аннотации к его книге «Еврейский удар» издательство «Пересвет» пишет: «Автор открыто заявляет, что сегодня самая враждебная сила всему человечеству — еврейский фашизм — хабад, адово порождение из Бруклина».

Интересно будет сравнить две аннотации: эту вот к книге Эдуарда Ходоса «Еврейский удар», и другую аннотацию, предпосланную петербургским издательством «ЛИО Редактор» к моей воспоминательной книге «Последний Иван». Я и мои издатели, воспитанные на ложных идеях интернационализма, не были столь категоричны и откровенны; искали обтекаемые слова и мягкие аттестации, но уже и в той коротенькой прокламации просвёркивали молнии нынешних политических страстей.

Вот она, эта аннотация:

Дорогой читатель! Если ты русский — прочти эту книгу. Она писалась для тебя. Иван Дроздов — русский писатель, его книги замалчивались, их объявляли вредными и опасными. О себе он сказал: «Вся моя жизнь прошла в журналистском и писательском мире, а там много евреев. На обложке этой книги я мог написать: «Пятьдесят лет в еврейском строю». Но я своей книге дал имя «Последний Иван». Это потому, что они теснили меня со всех позиций, и я уходил, но уходил последним, когда уже не было никаких сил бороться. Ни одной позиции я не сдал ни под Сталинградом, ни под Курском, ни в битве за Будапешт, но здесь… отступал. Вместе со всем русским народом. А вот почему мы отступали, читатель узнает из этой книги.

Итак — два мнения: еврея и русского. Но в нашей книге, поскольку речь в ней идёт уже «о последних днях Помпеи», когда решается вопрос: быть или не быть России, нам, наконец, пора понять, а что же это за зверь такой, наш нынешний противник, сумевший впервые за историю России нанести ей смертельный удар, и когда уже самые несгибаемые оптимисты дрогнули и упали духом — в это страшное для России время мы пытаемся разглядеть своего врага и, всё-таки, подняться с колен, достать дрожащими руками комель той спасительной булавы, за которую всегда в критические минуты своей истории хватался русский человек и, как былинный богатырь Илья Муромец, шёл на своего обидчика и обрушивал на его голову свой гнев Господний — и, слава Богу, всегда одерживал победы. Но сдюжим ли мы сегодня? Найдём ли силы? Ведь враг-то и поныне для большинства русских людей остаётся невидимкой. Враг идёт на нас со сладенькой улыбкой и хватает за горло незаметно, пережимает сонную артерию. Враг ведёт на нас нашу же русскую родную нам молодежь — наших сынов и внуков, и они, зачумлённые его посулами, не хотят и слушать отцов и дедов, они составляют главную ударную силу врага.

Наконец, армия и милиция на службе противника, Генеральный штаб нашей Армии продаёт Отечество за жирный кусок ветчины.

Господи, твоя воля! За что же ты нас уж так-то? За какие такие прегрешения? Если за отступничество в 1917-м? За ужас цареубийства и деток его малых?.. За то, что в Кремль запустили бесов и на трон Антихриста посадили?.. Велик наш грех, о, Господи! И все-таки — пощади!.. Дай силы! И мы постоим за веру в Тебя, за русский Престол и Отечество. Животы положим — победим. Вразуми и дай силы!

История культуры за все века донесла до нас небольшое количество откровений самих евреев относительно их собственного характера и психологии, но всё-таки такие откровения есть. И немудрено, что именно эти откровения с наибольшей полнотой и точностью характеризуют их природу. И, конечно же, русский народ много потерял от запрета большевиков касаться природы еврея. Известно, что Ленин предлагал расстреливать каждого, кто хоть слово критики скажет в адрес еврея. И даже уже в конце восемнадцатого века, задолго до русских революций, имя еврея было спрятано под защиту государства. Известно высказывание писателя Куприна в письме товарищу о том, что вы можете обругать царя и даже Бога, но не смейте бранить еврея. А, между тем, и сегодня в разгул демократии и вседозволенности, когда все языки развязались, лишь немногие политики, журналисты и писатели отваживаются касаться подлинной сути еврея. Но, слава Богу, теперь напечатаны книги, где о себе и своих соплеменниках свидетельствуют сами евреи. И тут уж, когда мы приводим эти свидетельства, нас никто не обвинит в антисемитизме. К тому же и об антисемитизме сами же евреи не однажды высказались с подкупающей откровенностью. Писатель и журналист Самуил Рот в книге «Ныне и навеки», изданной в 1925 году, написал: «Антисемитизм естественен, как моргание глаза. Между тем мы, евреи, добились в России свободы и грандиозно отомстили врагам. О да, стоило выносить погромы! Правительство, некогда преследовавшее нас, беспомощно корчится в пыли забвения. Где некогда мы были угнетаемы и преследуемы, там мы ныне — гордые и беспощадные гонители».

А вот другой еврей Соломон Лурье, доктор и профессор, свидетельствует:

«Презрение к евреям настолько вошло в обиход, что наименование еврея получило наконец нарицательное значение в смысле всего грязного, некрасивого. Так, Клеомед, ругая Эпикура за его скверный стиль, говорит: «Его язык взят из самой гущи синагоги и толпящихся вокруг неё нищих: в нём есть что-то плоское, жидовское и ползущее по земле, как пресмыкающееся…» Для автора этой работы уже тогда было несомненно, что причина антисемитизма лежит в самих евреях, иными словами, что антисемитизм — явление не случайное, что он коренится в разнице между духовным обликом еврея и не еврея. Путём самонаблюдения (автор имеет счастье или несчастье быть, по общему мнению всех его знающих, одним из типичнейших представителей еврейского племени во всех решительно его отношениях) и изучения окружающих мне удалось прийти к определенным взглядам по вопросу о причинах антисемитизма. Я определённо примыкаю к той группе учёных, которые, исходя хотя бы из одного того, что везде, где только ни появляются евреи, вспыхивает и антисемитизм, делают выводы, что антисемитизм возник не вследствие каких-либо временных или случайных причин, а вследствие тех или иных свойств, постоянно присущих еврейскому народу».

— Ну, если они такие, — сказала Драгана, — и если не только у нас на Балканах они теперь пришли к власти, но и в России захватили банки и Кремль, то что же нас ожидает в будущем?..

И сидели молодые люди до рассвета. Думали, гадали, спорили, но к выводу определённому не пришли. Борис Простаков, поднимаясь с кресла, проговорил:

— А что, братцы, если на этот раз евреи одолеют мир Славянский и придётся нам оставить Россию и, как евреям, рассеяться по белу свету? И через триста-пятьсот лет мы сумеем собраться с силой и вернуть исконные земли своих предков?

Павел Неустроев глухо и упавшим голосом заявил:

— Нет, не сумеем. У нас кровь не та. Яда в ней мало.

Но тут сбросила с себя одеяло Драгана, прошлась в своём роскошном халате по комнате, подошла к балкону, растворила настежь дверь. И хлынул в спальню вместе со свежим воздухом немолчный, нескончаемый шум жизни. И молодая женщина проговорила:

— Ты прав: яда в нашей крови мало. Зато много гнева и боевого духа. Много раз побеждал дух Славянский на поле боя, победит и на этот раз. А теперь идите, отдыхайте. Нынче в полдень я поведу вас в новую атаку. Мы дадим бой, от которого воспрянет не один только Белград, но и весь мир Славянский.

29 января 2007 года

Content

Иван Дроздов
Суд идет

Книги моего мужа

Суд идет

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая