Загадка старого клоуна

Глава 1

Здравствуйте!.. Я,мама, папа, дед Гриша и бабушка Галя

Здравствуйте! Это я. Степа.

Кто я такой? Ну, для себя я — это я, конечно. Я — раз, два и обчелся. А для других..

Когда утром я умываюсь в ванне и смотрю в зеркало, оттуда на меня поглядывает лопоухий, веснушчатый мальчик 13 лет, с щербатым передним зубом, с карими глазами, курносый и толстогубый, да еще с ямкой на бороде.

Таких лиц будто бы много, но есть в нем что-то такое, чего нет ни у кого.

Как говорит мой дедушка Гриша: «Будто кто взял, когда твое лицо было нарисовано, да и провел рукой, и все смазал — нарушил, как бы сказать, симметрию: одна бровь выше, другая ниже, одна щека толще, другая худее, и рот улыбается как-то на одну сторону веселее. чем на другую».

Раньше я не очень разглядывал какой я. Потому что умывался в сенях над ведром, а зеркала там не было.

Вообще в зеркало я смотрелся, наверно, один раз в три месяца, когда наша сельская парикмахерша Феодосия Макаровна стригла меня машинкой «под ноль». А в другое время моя «фотография» лишь изредка мелькала передо мной то в пруду, то в луже, то в оконном стекле. Мелькала, не задерживая на себе моего внимания.

И только теперь, ежедневно умываясь перед зеркалом, я наконец себя как следует.

Я сказал вам, что у меня улыбчивые глаза? Это правда. У меня веселый характер. Про таких говорят: «Покажи ему палец — и он засмеется».

Но теперь, глядя в зеркало, я замечаю в своих глазах какую-то необычную муть (смущение).

Будто что-то там потухло.

Будто тучка набежала на солнце.

Вы уже, наверно, поняли, что я жил в селе. И что теперь живу в городе.

А какое, люди добрые, настроение может быть у человека, который пять лет проучился в одной школе, в одном классе, где все было родное, знакомое, близкое — и ученики, и учителя, и сами стены, — и вдруг его перебрасывают в другую школу, в другой класс, где всё чужое, незнакомое, далекое — и ученики, и учителя, и сами стены?!

А я так любил свой класс! Никогда бы в жизни не променял его, если бы не любимый мой папочка, и не перешел неожиданно в другой класс.

Минувшим летом приехал к тетке Наталье, соседке нашей, из Киева брат, доктор технических наук, член-корреспондент Академии наук, Иван Михайлович. Врачи, видите, запретили ему ехать на курорт к морю, и он к сестре приехал. Познакомился с отцом, разговаривали-разговаривали, «Реве та стогне» пели, то-сё, и заинтересовался Иван Михайлович моим отцом. А папа мой, между прочим, механик. В колхозной мастерской сельхозтехнику ремонтирует. Ну, и к тому же и вообще все что-то мастерит, все что-то напильником вжикает и сверлом скрежещет.

Смотрел-смотрел Иван Михайлович на папино мастерство, ахал=ахал, руками всплескивал, а потом.

— Ты же настоящий мастер-золотые руки! Да вы же для нашей академической мастерской сокровище бесценное! Да вы же просто не имеете права закапывать свой талант! Вы — уникум! Такие рождаются один на десять миллионов! Каждый талант — это достояние народа, и использовать его нужно только по предназначению. Разбазаривать талант — это преступная бесхозяйственность. Вы просто не имеете права заниматься сельхозтехникой, когда можете служить точной механике..

— Да вы что, честное слово! да прекратите! — пробовал сдержать его папа. — Давайте вот лучше… «Под лу-угом зе-еле-еле…»

Но Иван Михайлович разошелся так, что никакими песнями сбить его уже было невозможно. Честно говоря, у папы моего действительно золотые руки. И через некоторое время после того, как Иван Михайлович уехал, папу вызвал председатель колхоза, и папа просидел с ним всю ночь и пришел утром бледный, взъерошенный и торжественный.

Председателю позвонили из райкома, в райком позвонили из обкома, а в обком из Киева.

Мама плакала, бабушка плакала, дед Гриша ходил по хате и издевательски хмыкал (он никогда не ругался, а только смеялся: когда радовался — весело, когда сердился — насмешливо).

— Счастливую семью носом в лужу! Давай-давай, поезжай. Без него, видите, не обойдутся. Без нашего Гришки вода не святиться, без нашего Васьки праздника не будет. Меняй, меняй ремешок на лыко. Давай!

— Отец! Да не режьте мое сердце! — умоляюще прикладывал руку к груди папа.

— Большое дело — опенки! Ухватил как шилом борща! А Оксану (это мама моя) бросаешь, значит! Будет, значит, в Москве на ВДНХ встречаться раз в год.

— У-у-у! — громко заплакала мама.

— Да вы что, отец? Что вы такое говорите?! — жалобно скривился папа. — Почему бы это я бросал? Заберу! И её, и Степу. А как же.

— А что же она там в Киеве рядом с тобой будет делать? В сферу обслуживания пойдет? Или что? Славу богу, есть с кого пример брать. Сонька Демиденкова вон приехала — и не узнать: артистка, с головы до пят одни лейблы заграничные. Одной помады на губах французской на двадцать рублей намазано. Что же — давай! Догоняй!

— Почему это в обслуживание? На Дарницкий шелковый комбинат или на обувную, или на трикотажную, Розы Люксембург… Куда захочет. По всему Киеву висят объявления о приглашении на работу.

— А свеклу кто убирать будет? Мы с бабкою? Или пионеры? Или студенты приезжие?

— Техника.

— Скоро уже и техникой твоей управлять некому будет, когда все трудовое крестьянство в город убежит. Вон на Кривом Хуторе одни старые бабы остались. И один дед. Целый год только и делают, что из дома в дом ходят на поминки.

— Не нужно о грустном. На вас это не похоже. А развитие цивилизации не остановишь. Будущее за городом, а не за

Кривым Хутором. За техникой, за механизацией, за наукой. И если я могу что-то сделать для этого, что другой не сделает, разве…

Папа вздохнул, и мне стало жалко его — конечно, нелегко ему оставлять родное село, где он родился и прожил всю свою жизнь, этот двор оставлять с аистиным гнездом на сухом дереве, яблоневый садик (каких только сортов там нет), огород, леваду за огородом, речку, вербы над ней, явор, рощу березовую — вся та красота наша, которую глаза вбирают до щемящей сладкой боли, как говорит моя мама.

— Все равно ты перебежчик, — вздохнул дед.

— Не перебежчик папа, не перебежчик! — крикнул я. — И не был им никогда.

— Ты, Степка, как пень, — улыбнулся дед Гриша. — Голова — как казан, а ума не ложки Еще потолкуешь там, в городе, по селу, еще не раз повздыхаешь, а может, и заплачешь. Запомни!

— Да что же, отец, по-вашему, и не рыпаться никуда? Так? Да? — жалобно-жалобно сморщился папа. Я боялся, чтобы он вдруг не заплакал.

— Ну, хватит уже, будет, хватит! — весело засмеялся вдруг дед Гриша. — Это я вас на прочность проверял. А то, известно, тяжело покидать насиженное гнездо, больно отрываться от корней, но крылья орлу не для того даны, чтобы обмахиваться ими в жару или комаров отгонять. Лети, сынок! Покажи миру, на что ты годен. Большому кораблю — большое плавание. И хватит, уже вам, девчата, сырость в хате разводить. Ты еще, Оксана, может его и переплюнешь, Героем Соцтруда станешь. Ты такая бойкая, что… Держись, Дарницкий шелковый комбинат! Держись, Киев!

Вот так изменилась моя жизнь. Вот так из сельского мальчика я превратился в киевлянина.

Переехали мы, конечно, не сразу. Сначала переехал папа. Дали ему место в общежитии, полгода жил он в общежитии и писал нам письма. Длинные, нежные письма, которые мать вечерами вслух читала мне, бабушке и дедушке. Папа, понятно, скучал по нам, но был увлечен новой работой. В мастерской Института механики Академии наук ему поручили вместе с другими мастерами изготовить уникальный экспериментальный механизм. И папа, должно быть, блестяще проявил свои все способности. Потому, что уже через полгода дали ему отдельную двухкомнатную квартиру.

— А что? Какой человек, такое и «здравствуйте», — пряча за улыбкой гордость, сказал дед Гриша. — Мы еще всем нос утрем.

— Ага! — хмыкнула, улыбаясь, бабушка. — Какой отец, такой и сын — выкрали из бочки сыр.

— А что? А что? — петухом наскакивал дед. — Такого умного отца сын! А что? Я тоже был способным, я…

— Ага! Способный! Лясы точить и фокусы выкидывать. Это ты, ты мне крылья подрезала, к колышку веревкой привязала. Если бы не ты, я уже всю землю обошел, знаменитым путешественником стал.

— Молчи уже! Тур мне Хейердал нашелся! Путешествуй на огород и нарви огурцов для салата. Пржевальский.

Когда-то в далекой юности дед Гриша мечтал отправится из села в захватывающее путешествие по индийским джунглям. Да неожиданно влюбился в бабу Галю, стройную чернобровую тогда красавицу, и…

Дед Гриша был невысокого роста, невзрачный, но такой острый на язык, такой острослов, первый на селе шутник и балагур., что самые красивые и стройные парни увядали рядом с ним, как скошенная трава. И еще были у деда Гриши глаза такие голубые, ясные и чистые, как майское небо. Они и сейчас такие, цветут на дедовом лице, как васильки неувядающие. И не устояла баба Галя. Канули путешествия на веки вечные… Я очень люблю своего деда.

У всех деды серьезные, солидные. Дед Терентий. Дед максим. Дед Роман Иосифович. А мой дед несолидный, несерьезный, прям как мальчишка. Дед Гриша. Как в детстве Гришей звали, так всю жизнь до самой старости и остался. Никто его, кажется, в жизни по отчеству Григорием Григорьевичем не называл никто. Гриша да Гриша. И он сам, наверно, удивился бы и обиделся даже, если бы кто-то его Григорием Григорьевичем назвал. Потому что Гриша у людей звучало не обидно, а нежно.

Все в селе очень любят моего деда. Каждый праздник, каждую свадьбу, проводы в армию, каждые крестины (То есть «праздник новорожденных», как учит секретарь нашего сельсовета) не обходятся без деда Гриши. Он всегда главный заводила, говорун, произноситель разных смешных тостов. А уж смеха от его шуток.

Правда, баба Галя иногда не выдерживает и дергает деда за полу:

— Да сядь уже, ирод, помолчи немного, дай людям слово сказать, никто из-за тебя рта раскрыть не может. На вот закуси хоть, а то только бульк и бульк… — и пирожком дедов рот заткнет. Но пройдет минута-другая, прожует дед пирожок и снова за свое. Может дед Гриша над кем-то посмеется, но всё больше над собой смеется, разные юмористические истории про себя выдумывает, лишь бы смешно было.

То о том, как бегал с волком наперегонки.

То о том, как зимой ненароком под лед провалился, проплыл под ним и в полынью, где наш тогдашний завклубом рыбу ловил, голову высунул и сказал: «Здравствуйте, Александр Степанович!» Тот так и оцепенел, и потерял сознание.

Что только не рассказывал про себя дед Гриша!

И хотя баба Галя всегда бурчала при этом: «Вот старый клоун! Опять начал сочинять, ну!» — но глаза у неё смеялись, искрились радостью и не могли они скрыть нежности.

Характером я пошел в деда.

Папа у меня серьезный, рассудительный. А я шалопут.

Весь в деда! — будто с осуждением говорит бабушка Галя, но глаза у неё при этом тоже улыбаются.

Не дрейфь, — подмигивает мне дед Гриша. — Такой, брат, характер, как у нас с тобой, не подряд, а через поколение появляются. Иначе не было бы порядка.

Но, если только порядок соблюдать, то было бы очень нудно жить. Веселее всего бывает только тогда, когда нет порядка.

В каждом классе есть баламут, который нарушает порядок, который крутится на уроках, будто ему иголки в штаны насыпали, подскакивает, подает учительнице реплики, строит рожи и вообще выкаблучивается, как только может. Лишь бы только смеялись. Лишь бы развеселить окружающих.

В нашем классе таким баламутом был я.

И вот…

Глава 2

Шестой «б». И зачем мы переехали в этот Киев?!

Мы прибыли в Киев утром. Мы ехали из-за Днепра, мимо Березняков, мимо Выдубицкого монастыря.

И после Дарницкого переплетения реек, после белых многооконных березняковских новостроек вдруг выступила нам навстречу величественная серебристая фигура Родины-матери (знаменитый киевский мемориал) и золотисто засеяли на крутых кучеряво-зеленых обрывах купола-луковки Печорской лавры. А за ними тонули в утренней дымке и гостиница «Киев», и Владимирская горка, и здание ЦК комсомола, и игрушечно хрупкая Андреевская церковь…

Что-то будто толкнуло меня в грудь — я впервые почувствовал, что я в Киеве.

Папа встречал нас с цветами на перроне, возбужденно-суетливый и какой-то непривычный. Что в нем уже было неуловимо городское, чего не было ни у мамы, ни у деда, который приехал вместе с с нами помогать обустраиваться, ни, конечно, у меня.

Я это сразу почувствовал.

Квартира была пустая и гулкая. В одной комнате у стен стояли три одинаковых алюминиевых раскладушки и мигал бельмоватым глазом телевизор. В другой ничего не стояло, только в углу были навалены в беспорядке разные ящики, мешки, свертки — наши вещи, три дня назад привезенные колхозной машиной.

Лишь кухня была обставлена. Новенький стол, табуретки, шкафы и холодильник сияли, как в магазине.

— Вот! Молодец, сынок! — похлопал дед Гриша папу по плечу, зайдя на кухню. — Сразу видно хозяйственного человека. Знаешь, с чего начинать нужно. Чтобы было где сесть и борща съесть.

Я сразу же выскочил на балкон. Во всей квартире больше всего мне понравились ванна и балкон. Балкон был большой, длинный, с двумя дверями — одна из комнаты, другая из кухни — хоть в футбол на нем играй.

Наш дом стоял на бульваре Дружбы народов возле Печерского моста, квартира на двенадцатом этаже, и с балкона видно был о далеко-далеко, аж за Днепр, за белые новые массивы, за покрытые синим маревом заводы, за синие лесные дали…

Казалось, если еще чуть-чуть подняться на цыпочках, вытянуть шею, подпрыгнуть — и увидишь за горизонтом родное село. И мальчишек-одноклассников увидишь, и дружков своих Васю и Андрейку, и учительницу Марию Степановну, и завуча Владимира Свиридовича, и рыжую Гафийку[1] Остапчук из седьмого класса…

Я и не думал, что меня так будут провожать. Пришел весь наш класс, и Мария Степановна, и папин друг завуч Владимир Свиридович. Принесли цветы. И говорили разные хорошие слова. А Мария Степановна обняла меня, прижала:

— Ты уж пиши, Степочка, не забывай нас. Хоть и много ты мне крови попил, но я все же тебя, шалопая, люблю.

И я, глупый, не выдержал и заплакал. Вася с Андрейкой отвернулись и тоже зашмыгали носами.

А когда мы садились в машину, чтобы ехать на станцию, я все оглядывался. Мне очень хотелось хоть на миг увидеть эту рыжую Гафийку Остапчук из седьмого класса, что жила через четыре дома от нас. И только когда мы уже отъезжали, я всё таки увидел её. Она вышла из-за погреба, и приложив ладонь к глазам, смотрела нам вслед. Рыжие её волосы аж горели на солнце и освещали все их подворье, всю улицу, весь мир.

Я подскочил и замахал ей рукой, едва не перевалившись через борт машины. Она подняла руку и помахала мне тоже. Сердце мое аж зашлось от радости. До самого поезда я был счастлив.

И теперь, глядя с балкона, я будто видел там, за горизонтом, рыжую Гафийку, которая стояла у погреба и махала мне рукою. И сердце мое сжималось.

В новую школу ходил записывать меня папа. Я, естественно, ходил вместе с ним.

Чем то это школа напоминала мне квартиру. Тоже пустая, тоже гулкая и так же пахнет известью, мелом, олифою. И шпингалеты на окнах так же не закрывались, и оконные стекла заляпаны краской. В коридоре стояли козлы. Наверно, только что закончился ремонт.

Вот это безлюдная гулкая пустота, эта пахнущая после ремонта сырость были неприветливы и сразу нагнали на меня тоску.

И тоска эта была предвестником невеселых моих дней в новой школе.

Кто когда-нибудь хоть раз был новичком в классе, тот прекрасно знает какое же это противное, тягостное чувство, когда пронизывающее трепетное беспокойство охватывает тебя с первой же минуты под любопытными, насмешливо-выжидательными взглядами, что встречают тебя всюду, куда не посмотришь, куда не сунешься.

Где ты, характер мой веселый?

Зачем покинул меня, сбежав холодными мурашками куда-то в пятки? Что же я буду делать без тебя? Один среди всех их? Подожди! Не убегай! Не оставляй меня!

Да разве удержишь?

Смех и юмор, веселое настроение — это очень тонкая, деликатная штука. Мгновение — и нет уже. И как не старайся ты — не вымучишь из себя смеха, когда у тебя его нет.

Недаром говорил мод дед: «Хоть плачь и не утирайся, а тоске не сдавайся. Тоска — лихая подруга. Кидай беду на землю и не печалься. С печалью поля не перейдешь, горя не одолеешь. Не давай печали ездить на себе».

— Эх-хе-хе!.. Легко сказать — не давай, а когда…

Когда я только впервые переступил порог этого злополучного шестого «б» класса, какое недоброе предчувствие охватило меня.

— О! Новичок! — звонко выкрикнул с задней парты черноволосый мальчишка в джинсовой курточке.

— Новичок! Новичок! — почти одновременно подхватили два невысоких круглолицых мальчика, сидящие за первой партой.

— Ба-бах! — будто что-то взорвалось. Все повскакивали со своих мест и в миг окружили меня со всех сторон.

— Откуда, пан, будете? — насмешливо-уважительно спросил черноволосый.

— Из села Безделушки, отсюда далековато, идти прямо, где большая яма, потом из-за угла вприсядку через дорогу, потом немного проползти на пузе по тому лугу, где Макар телят пасет, вот и все! — бодро отбарабанил я заранее придуманное.

— Смотри! Языкастый какой. А? — обернулся черноволосый к мордатенькому, румяному как яблоко, мальчишке.

— Языкастый, нахал! — кивнул тот.

— Тихого пса и муха кусает! — лихо ответил я.

— Ну, у дурного пса все мухи в голове, — усмехнулся черноволосый, и все покатились со смеху.

Я смутился.

Смех бывает разный. Одно дело, когда смеются от твоих шуток, острот, и совсем другое, когда смеются над тобой… Первый смех — это радость, я его страшно любил, ради него был готов на все.

Другого смеха я всегда боялся.

Я стоял, опустив голову. Щеки мои пылали. А они смеялись, а они смеялись.

Выручил меня звонок. Все бросились на места. Зашла учительница. Высокая, стройная, красивая. Не учительница — королева.

Она посадила меня на свободное место возле остроносой девочки в очках. И начала урок.

«Ничего! Ничего страшного не случилось, — успокаивал я себя. — Подумаешь, одна неудачная реплика!.. Я еще себя покажу. Я еще себя покажу!».

Но показать себя я так и не смог. Еще до конца уроков я понял: баламуты, острословы им в классе не нужны. У них были свои. И не один, а двое. Главный — лидер класса Игорь Дмитруха, тот черненький, в джинсовой куртке, и подпевала его, шепелявый, мордатенький, румяный, как яблоко, Валера Галушинский. Они выступали в паре, как Штепсель и Тарапунька.

В отдельных случаях к ним подключались еще и те двое маленьких с первой пары — Лесик Спасокукоцкий и Стасик Кукуевицкий.

Пятый им был совсем ни к чему. Как пятое колесо в телеге.

«На пасеке не размахивай руками» — говорил всегда дед Гриша. И, если бы я не выскакивал сразу со своими шутками, может быть, они и приняли меня с первого дня в свою компанию. Если бы повел себя скромненько, тихо, то потом можно было бы и потягаться в остроумии с ними, даже с самим Игорем Дмитрухой, и понемногу-понемногу завоевывать их симпатию и расположение.

А так…

А так стал я посмешищем.

— Ну как дела с мухами?

— Ой, подождите-подождите, что-то у него в голове, кажется, жужжит.

— Привет, Муха!

— Гав-Гав!

— Дз-з-з!

Даже несчастный Лёня Монькин, над которым, как я потом узнал, все в классе, насмехались, обрадовавшись, что и ему наконец-то замена, жужжал мне вслед мухой.

И я, первый шутник и острослов в своей школе, чьего острого слова боялись даже старшеклассники, я, внук известного на все село деда Гришы, тут превратился вдруг в какую-то тряпку, о которую вытирают ноги все, кто захочет.

Я понимал, что сам виноват, — не нужно было ляпать про пса и муху, но от этого становилось еще тяжелее.

Дома моего настроения никто не замечал. Папа так был захвачен своей работой, что часто работал в субботу и воскресенье. Его очень хвалили, а Иван Михайлович сказал, что через некоторое время, может, даже получит почетное звание «феллоу». Пока что у нас в Советском Союзе есть только один представитель этого всемирного общества высококлассных мастеров. Это Феликс Равдоникас из Ленинграда. Про него даже фильм по телевизору показывали.

Мама пошла работать на обувную фабрику около Лавры. И училась на каких-то курсах. Тоже дома не бывала. Дед Гриша недолго побыл, да и поехал назад в село — копать картошку.

Приехала было баба Галя за мной присматривать, но тоже долго не выдержала. Она просыпалась по привычке очень рано, примерно в три, одевалась и молча сидела посреди кухни на табуретки, сложив руки на коленях. Как-то, проснувшись ночью, я выскочил, куда мне было надо, и чуть не умер с перепугу, увидев на кухне на фоне окна молчащую неподвижную фигуру.

— Что ты кричишь? — тихо спросила бабушка.

— А что же вы?.. Я думал, что это вор.

— Эх! — вздохнула бабушка тоскливо. — И так там моя Лиска! И курочки… И кабанчик… Разве старый приглядит за ними как следует. Эх!

Через несколько дней поехала она к своей Лиске.

Да и зачем за мной приглядывать?! Что я — ребенок? Все равно ни бабушка, ни дед, ни родители не поняли бы моих переживаний.

— Ты уж смотри, сынок, осторожно, — наказывала мне утром мама. — Оглядывайся хорошо, когда улицу переходишь. Эти же машины, троллейбусы тут так и носятся. Не дай боже, угодишь под какую-нибудь… И когда обед будешь разогревать, с газом, смотри, не балуйся. И не скучай, любимый! Как уроки сделаешь, телевизор смотри, читай, магнитофон слушай.

— В кино сходи, совал мне рубль папа. — Мороженое съешь или еще что.

— И ключи не потеряй, — уже с порога окликала мама. — И квартиру закрывай хорошенько! Да и хлеба купи, молока..

Двери хлопали и я оставался один до самого позднего вечера.

Родители на полчаса раньше меня уходили утром.

Школа моя (как она мне опротивела) была совсем близко. Две остановки на троллейбусе.

Я завтракал в одиночестве, закрывал квартиру и бежал по ступенькам вниз. После того как я дважды застрял в лифте не любил им пользоваться, особенно спускаться. У нас было два лифта — пассажирский и большой, грузовой. Я умудрился застрять в обоих.

После школы по-быстрому сделав уроки и снова в одиночестве поев, я закрывал квартиру и отправлялся в путешествие по Киеву.

Как мне было плохо! Кто бы знал, как мне было плохо! И зачем мы переехали в этот Киев?! Зачем?! Я был готов пешком идти назад в село. Только мне жаль было папу и маму.

Чтобы как унять боль и тоску, я отправлялся в путешествие по Киеву.

Я и раньше, в селе, любил путешествовать. Мы частенько с мальчишками ходили полями, лесами в соседние села, плавали на лодках до плотины, а один раз даже проблуждали всю ночь в лесу, заставив переживать родителей.

Во мне жил тот беспокойный дух странствий наших предков, которые кочевали по бескрайним просторам незаселенной еще нашей земли, дух, что дает человеку спокойно сидеть на месте, а заставляет куда-то идти, идти, идти без четких задач и цели, просто чтобы увидеть новые горизонты, чтобы мерить ногами новые дороги, чтобы встречать новых людей…

Сейчас этот дух странствий просто выручал, спасал меня.

Я шел бульваром Леси Украинки, мимо памятника Лесе, спускался вниз, до Бессарабки, выходил на Крещатик, дальше направлялся на площадь Октябрьской революции, на которой проходят парады. демонстрации и различные торжества, и поднимался вверх до Софии или шел дальше до филармонии, до Владимирской горки. А от Софии, от площади Богдана Хмельницкого, брел до Золотых ворот, к оперному театру, к университету и памятнику Шевченко… А с Владимирской горки шел до Андреевской церкви и потом круто вниз-вниз, мимо старинного дома со шпильчатыми башенками, мимо знаменитого дома «Ричарда Львиное сердце», мимо домика писателя Булгакова — на Подол, на Красную площадь к памятнику Григорию Сковороде, к Киево-Могилянской академии.

Или, выходя из дома, поворачивал бульваром Дружбы народов к Днепру и шел в Парк Примакова, а потом набережной аж до станции метро. И садился в метро…

Или с бульвара Леси Украинки шел не вниз на Бессарабку, а поворачивал к Московской улице, а потом Цитадельной, мимо маминой обувной фабрики к Лавре, затем мимо памятника Славы, Дворца пионеров, «Арсенала», Дома офицеров, парками до Верховного Совета, к домику Раевского, где собирались декабристы и бывал Пушкин. А оттуда, миновав Государственный Банк, на улицу Орджоникидзе, к дому с химерами, дому какого нигде в мире больше нет…

Да разве я могу рассказать вам о всех своих киевских дорогах! Это я сейчас говорю вам все названия, чтобы вы не заблудились и что-то себе представляли. А тогда я шел наобум, не зная ни улиц, ни площадей, ни что где находится.

Я не боялся заблудится.

Язык, как говорят, до Киева доведет. А уже в Киеве не потеряешься. Я просто шел себе да шел и смотрел, смотрел, смотрел… И с каждым днем я любил Киев всё сильнее и сильнее.

Я шел и, только идя, забывал про то, что сегодня снова в школе за моей спиной жужжал мухой, гавкал и хохотал вслед, что снова я просидел пять уроков рядом с молчаливой Тусей[2] Мороз, которая мне ни слова не сказала и, кажется, переживает и стесняется сидеть со мной, что снова я в одиночестве простоял все перемены у стены, с завистью глядя, как весело гоняют по коридору мальчишки с шумным Игорем Дмитрухой во главе… И я, презирая себя, в бессильной ненависти желал всем им упасть и разбить носы.

Я всё забывал и был благодарен Киеву за это.

И где бы я не блуждал, все мои прогулки заканчивались в одном месте. На площади Победы. Где бы я не ходил, ноги, будто сами собой, несли меня сюда, на площадь Победы. К цирку.

Цирк!

Когда я был во втором классе, нас возили на экскурсию в Киев и повели сюда, на площадь Победы, в цирк. До этого я видел лишь отдельные цирковые номера по телевизору, в кино. Но живого цирка я не видел никогда. Тогда впервые. И цирк произвел на меня такое впечатление, что я буквально очумел. Я так хохотал, так кричал, так подскакивал, что зрители оглядывались на меня.

И дрессированные медведи, и кони, и жонглёры, и акробаты, и воздушные гимнасты, и фокусник-иллюзионист — всё меня страшно восторгало. Но больше всего поразил меня клоун — Олег Попов.

Я влюбился в него до исступления.

Он был для меня наи-, наи- и еще раз наи-, наиталантивейшим, наисимпатичнейшим, наивеселейшим. Недосягаемый, непревзойденный.

Дома, в селе, я взял папину новую кепку, разрисовал её масляной краской квадратами (чтобы получилась знаменитая поповская «шахматка»), нацепил, потом поймал в соседнем огороде белого петушка (у нас были только пестрые) и в тот же день устроил для мальчишек представление цирковое. И хотя соседский петушок не хотел ложиться на землю и засыпать, как у Олега Попова, поклевал меня и убежал, а кепка прилипла к волосам — мальчишки были очень довольны: аплодисменты раздавались на весь луг. Значительно меньше были довольны соседи: оваций не было (петушок так и не нашелся). И уж совсем недовольным был папа — кепку пришлось выкинуть. Папа надавал мне таких аплодисментов пониже спины, что представления на определенное время пришлось отменить — по техническим причинам.

Но ничто уже не могло сбить меня с панталыку — я решил раз и навсегда: буду клоуном. Как Олег Попов. Солнечным клоуном, приносящим людям радость и удовольствие, помогающим нам забывать свои неприятности и неудачи, свои двойки по математике, вызывающим неудержимый веселый смех на всех континентах, во всех уголках земного шара.

Как Олег Попов.

Как несравненный, неповторимый Олег Попов.

Я, конечно, понимал, что это дело будущего.

Клоунов-мальчиков не бывает. Акробаты есть, жонглёры есть, ассистенты фокусников, антиподисты, канатоходцы — артисты почти всех цирковых профессий начинают с мала, с детства. А вот клоунов-детей не бывает. Только взрослые. Такой уж это жанр.

И я понимал, что сначала нужно закончить школу, может, даже отслужить в армии (как Юрий Никулин — я про него читал), а уже потом… И поэтому я не торопился, спокойно себе рос, откладывая решение своей судьбы на взрослую жизнь. Что стану клоуном, сомнений у меня не было. И смешить я умел, и характер у меня был веселый, и вообще это было, как теперь говорят, запрограммировано еще в предках моих — неслучайно же у меня такой дед Гриша…

Теперь, я думаю, вы понимаете, почему все мои странствия по Киеву заканчивались на площади Победы, около цирка.

Я ходил возле цирка, смотрел на афиши и вздыхал.

Билетов в кассе не было.

Да если бы и были, я, наверно, не отважился бы купить. Почему-то я был уверен, что меня не пустят одного, что важная билетерша в красном, обшитом золотой лентой мундире строго спросит: «А ты с кем, мальчик?» — крепко схватит меня за руку. Я уже даже заранее чувствовал её пальцы на своём локте.

Несколько дней я вот так ходил и вздыхал. И ни с чем шел домой.

А потом присмотрелся и заметил, что на дневные представления людей двенадцати-тринадцати лет, таких, как я, пускают и одних.

И как-то в субботу я отважился.

Билетов в кассе, как я уже говорил, не было. Около цирка на лестнице всегда толкалось много взрослых с детьми, которые кидались навстречу тем, кто поднимался, с умоляющим «Нет лишнего? Нет?». Перехватывать билеты у взрослых я не отважился, даже когда был ближе к тому, у кого действительно оказывался лишний.

Но вот я заметил на ступеньках девочку моего возраста, ну может, чуть старше, которая переминалась с ноги на ногу и нерешительно оглядывалась вокруг.

Я сначала думал, что она просто кого-то ждет, папу или маму, но потом встретился с ней взглядом и прочитал в её глазах какое-то смущение.

— Может, у тебя лишний? — тихо спросил я.

— Лишний, — прошептала она и густо-густо покраснела. Она так же умела продавать, как я покупать… «Какая езда, такое и столкновение» — сказал бы мой дед Гриша.

Через две минуты я уже сидел в девятом ряду третьего сектора и сердце будто танцевало в груди. Я вдыхал неповторимый запах цирка — запах опилок, пудры, диких зверей и еще чего-то неуловимого, запах, которого нигде больше нет, и который не могут превзойти все самые прекраснейшие ароматы мира, я вдыхал этот запах и, еще не увидев ни одного номера, уже был счастлив. Впервые после того, как переехал в Киев.

А потом было представление…

Пересказать цирковое представление невозможно, его нужно видеть.

Нужно видеть, как под бодрую музыку циркового оркестра выбегают на арену акробаты-прыгуны. Ап! — сальто! Ап1 — еще одно сальто. Двойное.

Ап! — уже один акробат запрыгнул на плечи другому… Вся арена бурлит, крутится, каруселится.

А потом — вперевалку — выходит на арену медведь. И начинает делать упражнения на гимнастических снарядах — и солнце на турнике крутит, и крест на кольцах делает, и что только не выделывает…

А другой медведь на велосипеде педали крутит, а еще один на мотоцикле шпарит, аж дым идет.

И вот после медведей на арену выходит… кто? — конечно же, клоун.

И начинает… Нет! Нет. не могу я вам пересказать циркового представления. Не поддается оно пересказу. И хотя это был не Олег Попов., я хохотал. Я хохотал так, что у меня щеки заболели.

Спасибо тебе, цирк!

Ты мне был так нужен сейчас!

Я почувствовал, я знал, что теперь мне уже будут не так страшны насмешки, все эти «гав-гав», «жжжж» и всякое другое. Я зарядился юмором, смехом. И был готов держаться. Держаться и не сдаваться.

Назавтра, в воскресенье, я снова пошел в цирк.

В воскресенье было аж два представления, на которые я мог пойти, — утреннее и дневное. Я уже не стеснялся, смело бросался в поисках «лишнего билетика». И мне повезло. На утреннее я билет достал. А потом и на дневное.

Все номера я уже знал наизусть. Но мне не надоело их смотреть еще и еще.

Цирк стал для меня родным домом.

И вот во время другого, дневного, представления…

Глава 3

Цирк. Неожиданная встреча. Таинственный дедушка. Чак рассказывает мне про свое детство в антракте

Я сидел в почти пустом затемненным зале и смотрел, как униформисты под наблюдением дядечки в длинном халате натягивали над ареной сетку, готовясь к второму отделению. Во втором отделении выступали воздушные гимнасты. И дядечка в халате был их руководителем. Я уже это знал. Выходить в фойе мне не хотелось. Смотреть, как все едят мороженое или конфеты — только дразнить себя. Что и говорить, конечно, мне хотелось мороженого, но… все деньги на билеты.

Я сидел и глотал слюну.

И вдруг сзади, из-за моей спины появилась рука с порцией мороженого.

— Возьми, пожалуйста!

От неожиданности я даже подскочил. Повернул голову. Надо мной нагнулся дедушка в сером свитере. Старенький, всё лицо в морщинах, с такими же голубыми, как у моего деда Гриши, глазами.

— Возьми, пожалуйста!

— Ой! Что вы! Не нужно! Спасибо! — смутился я.

— Ну, не обижай меня. Я же от чистого сердца. — Дедушка присел на свободное место возле меня. — Я же вижу, тебе хочется. И мне хочется угостить тебя и познакомится с тобой. Ну, будь добр!

Дедушка был совсем лысый, только брови были густые и лохматые. Из-под них светились веселые голубые глаза. А над верхней губой справа была большая родинка.

Этими веселыми глазами и этой родинкой он так напоминал мне моего деда Гришу. Только у деда Гришы родинка была меньше и на левой щеке, ближе к носу.

И так он как-то душевно меня угощал, что я не стал больше отказываться и взял мороженое.

— Спасибо! Только зачем было…

— Так же говорю, познакомиться хочу, — приятно улыбнулся дедушка. Заинтересовал меня. Я тебя заметил. И вчера ты был. И сегодня на втором представлении подряд. И сам. Без родителей, без никого. И каждый раз смеешься и радуешься, будто впервые видишь.

— А вы… — Я запнулся. — Вы что… тоже часто ходите? Или работаете тут?

— Нет. Не работаю. Я уже брат, нигде не работаю, на пенсии. За восемьдесят мне.

— Да ну! Я бы вам больше семидесяти, как моему дедушке, не дал никогда.

И правда, в потертых джинсах, в свитере, он совсем не выглядел таким старым.

— Благодарю! Благодарю! — засмеялся дедушка. — Если так, то это только благодаря цирку. Цирк, брат, — это великое дело! Да я думаю, тебя не нужно агитировать. Ты любишь цирк так, как и я.

— Люблю, — признался я.

И, наверно, мечтаешь стать артистом цирка. Скорее всего клоуном.

Я покраснел.

— Ты не стесняйся. Это, брат… — он сделал широкий жест и хотел еще что-то сказать, но тут подошла женщина с маленьким мальчиком, на месте которой он сидел, и дедушка резко поднялся.

— Извините, пожалуйста! — и, обращаясь ко мне, сказал: — Ты после окончания сразу не убегай. Хорошо? Я в соседнем секторе сижу. Поговорим.

— Хорошо, — кивнул я головой, спеша доесть мороженое. Уже прозвенел третий звонок, погас свет, и прожекторы осветили форганг (я уже знал, что так называется занавес, из-за которого выходят на арену артисты).

Во время второго отделения я всё время думал про странного дедушку. Кто он такой? Почему он вдруг решил познакомится со мной? Что ему от меня нужно?

И хотя все это было загадочно, тревоги я не ощущал. Дедушка мне был симпатичен.

Когда представление закончилось, я остался на месте, ожидая его. Проталкиваясь между людьми, он быстро подошел, почти подбежал ко мне.

— Ну идем, идем, я провожу тебя немного. Спасибо, что не убежал.

Мы вышли из цирка и пошли вверх по бульвару Шевченко.

— Ну, давай знакомиться. Как тебя зовут?

— Стёпа. А… вас?

— А меня Всеволод Мстиславович. Наверно, не выговоришь сразу. Но ты называй меня, как все — Чак. Это моя фамилия. Меня всю жизнь по фамилии называли. Потому, что фамилия краткая, а имя и отчество длинные и трудные. И я привык. Ты в Киеве недавно, правда?

— Недавно, — признался я. И, странная вещь, вдруг мне самому захотелось рассказать ему о себе. Вот бывают такие люди, которым почему-то хочется открыться, рассказать о себе. Чак был именно таким. Минут через десять он уже знал обо мне всё.

— Ты хороший мальчик. — Чак положил руку мне на плечо. — Я не ошибся в тебе. И неспроста мне захотелось познакомиться с тобой. Ты напомнил мне далекое мое детство, когда я впервые заинтересовался цирком, и одну загадку, которую я так и не смог разгадать на протяжении всей жизни. Сейчас я такой старый, что боюсь не смогу уже сам это сделать. Ты бы не хотел мне помочь.

— Я? Разве я смогу?

— Думаю, что да. Иначе я бы не обратился к тебе.

— Тогда конечно! Я согласен. Что может быть интереснее, чем разгадывание загадок?! Я готов. Хоть сейчас.

— Нет. Сейчас уже поздно. Тебе нужно домой. Ты без обеда уже второе представление смотришь. А вот завтра… После школы. Когда сделаешь уроки. Сможешь прийти к цирку?

— Конечно. Часа… часа в три.

— Ну, в три, может, ты успеешь. Давай в четыре. Я буду ждать тебя около цирка. Договорились?

— Договорились.

— Будь здоров, Стёпа!

— До свидания, Чак!

Мы попрощались на Бессарабке. Он пошел назад. А я побежал на пятнадцатый троллейбус. Я был взволнован так будто в моей жизни произошло что-то очень значительное и важное.

Этой ночью снилось мне родное село. Левада, на ней конь, белый-белый как снег. А на коне дед Гриша, молодой, кучерявый, в клоунском костюме. Куда-то меня зовет и подмигивает. И мне радостно, и я бегу ему навстречу легко-легко, едва касаясь земли.

С этим радостным чувством я и проснулся. Сразу вспомнил Чака и нашу сегодняшнюю встречу.

В школе никто меня сегодня не дразнил, не жужжал мухой, не гавкал. И пятерку я получил по литературе. И двадцать копеек нашел. Всё складывалось на удивление хорошо. Я даже немного заволновался — не готовит мне судьба какой-нибудь пакости. Так же бывает всегда: когда слишком уж везет, судьба тебе внезапно подножку — раз! — и ты прямехонько носом в лужу.

Может обманул меня Чак — не придет. Или заболел, может. Он такой старенький! И я его больше не увижу. И никогда не узнаю о той большой загадке, которую он не мог разгадать за всю свою жизнь. И уже казалось мне, что теперь моя собственная жизнь словно утратит весь смысл.

Когда я приближался к цирку сердце мое колотилось в груди, как школьный звонок.

Придет или не придет?

Придет или не придет?..

Я увидел его издалека.

Он сидел на лавочке в скверике возле цирка.

— Здравствуйте! — подбежал я к нему.

— А, здравствуй-здравствуй, Степан! — приветливо улыбнулся мне Чак. — Спасибо, что пришел. Садись.

Я сел рядом с ним. Он по-особенному улыбнулся — будто всеми морщинами сразу.

— Уроки сделал?

— Сделал.

— Значит не торопишься?

— Не.

— Ну хорошо. — Чак снова как-то загадочно улыбнулся. — Тогда начнем… Сначала я должен рассказать тебе о себе. Родился и всю свою жизнь я прожил в Киеве. На этой вот улице. — Он показал рукою. — Кинотеатр «Победа» видишь? Улица Чкалова. Тогда, в годы моего детства, она называлась Малая Владимирская, а потом Столыпинская. После того как в 1911 году в Киевском оперном театре убили премьер-министра России, кровавого Столыпина. Его везли еще живого по нашей улице в больницу Маковского, которая была там наверху. Всю улицу соломой застелили.

Столыпин прибыл в Киев вместе с царем и его «августейшей», как тогда говорили, семьей на открытие памятника Александру II — Но не про это разговор… Отец мой работал мелким чиновником в Управлении Юго-Западной железной дороги. Я учился в гимназии. Это я рассказываю про то время, когда я впервые узнал про тайну старого клоуна. О ней будет разговор. А всё началось вот тут, на этом самом месте, где мы с тобой сидим. По странной прихоти судьбы именно тут построили потом цирк. Тогда, семьдесят лет назад, тут был базар. Официально он назывался Галицийский, но все называли его Еврейский базар, Евбаз. На прилегающих к нему улицах Дмитровской, Златоустовской, Бульварно-Кудрявской в подвалах и халупах жила еврейская беднота, которой не позволялось жить в центре города. Это была так называемая «черта оседлости». Я часто бывал тут (мы жили за два квартала, на малой Владимирской). Базар был грандиозный. Посредине — церковь святого Иоанна Златоуста, так называемая Железная церковь, а вокруг неё ларьки, магазины, лавки, прилавки с навесами, без навесов, а главное — раскладки просто на земле, под ногами, на какой-нибудь тряпке, газете или просто так… Чего там только не было! От новенького сияющего медью керосинового примуса, какими тогда широко пользовались, до сломанного гребешка. Но меня больше всего интересовали книжные раскладки, где продавались выпуски серий «сыщицкой», как тогда говорили, литературы: «Пещера Лейхтвейса», приключения Ната Пинкертона, Ника Картера, Шерлок Холмса, американского сыщика Джона Вильсона, российского сыщика Ивана Путилина и много других. Все гимназисты увлекались тогда «сыщицкой» литературой. Всем хотелось подвигов, опасности, погонь и вообще захватывающих приключений. Учился я тогда в третьем классе Седьмой киевской гимназии, на Тимофеевской улице (теперь улица Михаила Коцюбинского), почти на углу Бибиковского бульвара (так тогда называли бульвар Шевченко). Попечителем нашей гимназии был генерал, толстый, с пышными усами и бакенбардами, не помню его фамилию. Очень спесивый и неприятный. Но еще более неприятной была его жена, «попечительша». С брезгливым выражением лица она обходила строй гимназистов в актовом зале, если видела у кого-нибудь пятно на рукаве, то тыкала пальцем и цедила сквозь зубы: «Что это? Фе!» и ученика оставляли без обеда. Мы прозвали её Фея (от слова «фе»). А попечителя прозвали «Фей» (тоже от слова «Фе»).

В сентябре двенадцатого года, только-только начались занятия, Фей и Фея приехали в гимназию. Директор и учителя, ожидая гостей, стояли в вицмундирах внизу возле подъезда. Гимназисты, хотя и было запрещено к окнам походить, выглядывали из раскрытых окон. И вот подъехал роскошный экипаж на дутых шинах. В белом, расшитым золотом генеральском кителе сидел Фей рядом с расфуфыренной Феей, которая держала в руках белый с кружевами зонтик.

Едва остановился экипаж, едва двинулись директор и учителя к нему, как неожиданно из окна нашего класса вылетела чернильница и… попала в генеральский эполет. Все замерли. Весь китель попечителя, правая щека, бакенбарды, усы, белое платье Феи и кружевной зонтик были забрызганы чернилами.

Несколько секунд тянулась немая сцена, потом Фей что-то крикнул, ткнул кулаком кучера в спину, кучер ударил коней, и экипаж, свернув за угол, помчался вниз по Бибиковскому бульвару.

Директор с учителями бросились по лестнице вверх, в наш класс.

— Кто кинул чернильницу? — белыми губами тихо спросил директор.

Мы молчали.

— Кто кинул чернильницу? — повторил директор. Мы молчали.

— Не выйдете из класса до тех пор, пока не признаетесь, — сказал директор, повернулся и закрыл за собой дверь. Прошел час, директор зашел и сурово спросил:

— Ну что? Одумались? Мы молчали.

— Вы меня знаете! Я не бросаю слов на ветер. Вы не пойдете домой, пока не скажете. — Директор повернулся и вышел.

Прошло еще два часа.

К нам заходили учителя и уговаривали признаться. Мы отвечали, что ничего не знаем.

Прошло еще два часа. Снова пришел директор.

— Кто кинул чернильницу?

Класс молчал.

Директор повернулся и вышел.

Приближался вечер.

Мы уже сидели в классе восемь часов. Разрешалось выйти только на две-три минуты по крайней нужде. В сопровождении классного надзирателя.

Смеркалось.

В десять часов вечера снова зашел директор, утомленный, с воспаленными глазами. Обвел нас внимательным взглядом и в последний раз спросил тихо:

— Кто кинул чернильницу? Мы молчали.

— Идите по домам… — как-то облегченно вздохнул директор и гордо поднял голову. — Я… я горжусь вами! — И быстро вышел из класса.

Он проявил себя благородным человеком, наш директор. Настоящим российским интеллигентом. Он никого не наказал. Мы получили предметный урок чести и благородства. Не знаю уж, как он там объяснялся с попечительским советом, но Фей и Фея больше у нас не показывались. Кажется, генерал потом вообще отказался от попечительства.

У нас был дружный, хороший класс. За исключением одной поганой овцы — Ореста Слимакова[3]. Это хорошо, что он простудился и не пришел в тот день в гимназию. Он бы непременно выдал бы Панька Сулиму (это Сулима кинул чернильницу). Обязательно. Непременно. Слимаков всегда на всех ябедничал классным надзирателям. И «темную» ему устраивали, и объявляли бойкот — ничего не помогало. Отец Слимакова служил в городском полицейском управлении, это у них было семейное. Когда Слимаков на третий день после случая с чернильницей пришел в гимназию и обо все узнал, его аж распирало. Востроносая лисья мордочка Слимакова кривилась от льстивой заискивающей гримасы.

— Ну, господа. Ну, что вы? Ну, скажите! Ну, кто это?.. Кто это? Кто кинул? А? Я не скажу! Честное благородное! Крест святой. Не скажу! — размашисто крестился он, перебегая от одного к другому. И волосы, всегда прилизанные, ровненько разделенные на пробор, взъерошились и падали на глаза, которые юркали как мышата.

Но мы были неумолимы. Мы хорошо знали ему цену.

Тогда, чтобы отомстить, Слимаков прибег к откровенной подлости.

Я в классе был самым маленьким и самым бедным. А раз самый бедный, значит, более всего беззащитный.

Встретив меня как-то один на один, Слимаков зло прищурился и сказал:

— Во скажу, что это ты кинул чернильницу… И тебя выгонят из гимназии с волчьим билетом. Вот скажу!

Я похолодел. Семья наша жила тяжело. Чтобы подрабатывать, отец брал работу на дом. Все надежды возлагались на мое будущее, на то, что я выучусь и, как говорил отец, «стану человеком».

Известно, если Слимаков пойдет к попечителю и скажет, ему поверят. Попечителю главное, чтобы нашелся виновный, чтобы было кого наказать. И меня выгонят. Никакой директор не сможет меня защитить.

Слимаков почуял мой страх и злорадно усмехнулся:

— То те же… Так вот, приноси завтра Шерлока Холмса, может, и не скажу.

Так начался его подлый шантаж. Я приносил ему книжки, конфеты, переводные картинки, перья, ножики и всякое другое. Но чаще всего он требовал от меня эти серии «сыщицкой» литературы, которые я был вынужден покупать для него на базаре. Мне всё труднее становилось это делать. Денег не хватало. Я уже давно не завтракал, тратя на «Сыщиков» всё, что мама давала мне на завтраки. Но этого оказалось мало. Слимаков, прочитав очередную серию, сразу же перепродавал её кому-нибудь из гимназистов. И требовал новой.

Приближались каникулы.

Слимаков уже третий день требовал от меня нового Ника Картера, но я каждый раз чем-то отговаривался — у меня совсем не было денег (даже на завтраки в эти дни мама не давала, потому что мы сидели без копейки).

Слимаков сердился и наконец не выдержал.

— Все! — прошипел он. — Чтобы сегодня в пять принес к «дереву смерти». Если не принесешь — всё!

Начитавшись «сыщицких» книжек Слимаков очень полюбил страшные тайны и всегда назначал мне встречи в безлюдных уголках Ботанического сада, которым давал страшные названия. Он держал в секрете наши отношения и не хотел, чтобы кто-то видел, как я давал ему книжки, которые он потом продавал.

Я был в отчаянии. Где достать деньги до пяти часов?.. Где достать?

И я отважился на отчаянный шаг. Я решил продать на базаре своего любимого паяца — игрушку, которую подарила мне когда-то бабушка на день рождения.

В искристом атласном костюме, с белым воротником-жабо, паяц выглядел очень эффектно. Я страшно любил и берег его. Но у меня не было выхода. Я должен во что бы ни стало откупится от подлого Слимакова.

Дома я попрощался с паяцем, положил его в ранец, и пошел на базар. И вот… — Чак как-то странно улыбнулся. — А потом… Наверно, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Правда?

— Правда, — не задумываясь, ответил я.

— Ты не возражаешь, чтобы мы с тобой перенеслись на семьдесят лет назад?

— Что? — не понял я. — Перенеслись? Как?

— Ну… — Чак на минуту запнулся. — Ну… прокрутили, как бы сказать временной поток в обратном направлении…

У меня похолодело внутри. Мне вдруг стало страшно. Что он говорит? Может он психически больной? У нас в селе был когда-то такой… Остановит на улице. «О! — говорит. — Вчера с Александром Македонским виделся, с императором. Передай, сказал, односельчанам, чтобы тебя не обижали, всё давали, что попросишь. А то приеду на Буцефале, всем головы пооткручиваю Во!». Может и Чак такой?

— Нет! Нет! — засмеялся Чак, прочитав мои мысли. — Не бойся. Я не сумасшедший и кидаться на тебя не буду. Но… Вот что такое время? Ты задумывался?

— …«Время не дом, на месте не стоит», — так говорит мой дед Гриша. — Это он правильно говорит. Но время, как тебе известно, бывает настоящим, минувшим и будущим. И граница, что отделяет нынешнее время от будущего и прошлого, очень мгновенная. Вот только что, ты шел сюда, чтобы встретиться со мной. Встреча наша была для тебя делом будущего. Мы встретились. Какой-то миг наша встреча была настоящем временем И сразу же стала делом прошлого. Мы начала разговор и о встрече может теперь только вспоминать. Так же, как время что было семьдесят лет назад. И тысячу лет тому назад. И две тысячи лет. Всё это в одном временном измерении. И мгновение, что прошло только что и мгновение, что было семьдесят лет назад. Оба они способны ожить благодаря волшебному феномену человеческого мозга — памяти и воображению. А о гипнозе ты слышал когда-нибудь?

— Слышал! — не очень уверенно сказал я. — Это когда человека гипнотизируют и… он делает не то, что хочет.

— Ну, не совсем так, но… Можно человеку внушить представления и обстоятельства, в которых он никогда не был, и про время, в каком он никогда не жил. И человек будет делать, мыслить, переживать так, будто все внушенное происходит с ним по правде. Человек один единственный среди живых существ способен переживать воображаемое, как реальное, а прошедшее и будущее, как происходящее сейчас. Так говорит наука психология. Ты не бойся, ничего страшного не произойдет. Просто сейчас мы с тобой перенесемся на семьдесят лет назад, в Киев 1912 года. Должен тебя предупредить: ты меня сражу можешь не узнать, потому что я стану двенадцатилетним мальчиком, таким, как ты сейчас. То есть таким, каким я был тогда. Чтобы не спутал меня ни с кем, я по началу буду держать тебя за руку. А потом отпущу. И еще хочу предупредить тебя, чтобы ты не растерялся. При людях я не смогу с тобой разговаривать. Дело в том, что ты будешь невидим для людей. Потому что ты не жил тогда, понимаешь? Кроме меня, никто тебя не увидит и никто не услышит твой голос. Как бы ты не кричал.

Мне стало жутко, но и страшно интересно одновременно. Вот это приключение! Невидимым попасть в Киев 1912 года.

Чак взял меня за руку своей теплой, сухой и какой-то невесомой рукой.

— Не бойся, Стёпа! Тебе совсем ничего не угрожает. Чтобы не происходило, никакие опасности тебя абсолютно не затронут. Ведь тогда тебя не было. Ты будешь только свидетелем. Понимаешь?

— По-понимаю, — сказал я, не очень, правда, представляя, как это всё будет.

— Ты не будешь чувствовать ни холода, ни тепла, ни голода, ни боли — ничего. Ты сможешь легко летать по воздуху, мчаться с какой угодно скоростью, не зная усталости, пролезать в самую маленькую щель. Ведь тогда тебя не было. И только в том случае, когда ты вдруг захочешь вмешаться в происходящее и вмешаться, сделаешь что-то активное, ты в миг станешь материальным. И тогда уже почувствуешь и холод, и голод, и боль. И сможешь удариться, обжечься, порезаться… Но даже тогда ничего страшного с тобой не случится, не бойся. Просто в случае опасности наше с тобой приключение само собой неожиданно прервется, и мы возвратимся в сегодняшний день. Но без серьезной необходимости не делай, будь добр, ничего. Хорошо? Потому что мы уже не сможем вернуться назад в тот день. Дважды в один и тот же день прошлого возвратиться невозможно. А может, именно этот день будет наиважнейшим в раскрытии тайны. Понимаешь?

— Понимаю, механически сказал я, не понимая, однако, о какой всё-таки тайне он говорит, но страшно заинтересованный.

— Ты только ходи за мной всюду и не теряй меня из поля зрения. Это просьба к тебе. Потому что мне нужна будет твоя помощь. Ты же должен помочь мне раскрыть тайну. Тайну, на раскрытием которой я бился всю свою жизнь. Ты готов?

— Готов.

— Не боишься?

— Не боюсь, — сказал я. чувствуя в груди холодок, как на краю пропасти.

— Тогда — внимание! — Чак слегка стиснул свои пальцы, что держали мою руку, — будто электрический ток пробежал по моей руке.

В глазах у меня потемнело.

Бом! — раздался в голове звон.

И сразу будто включили на полную громкость радиоприёмник: зашумело, заголосило, завопило рядом многолосо.

Глава 4

Первое путешествие в прошлое. 1912 год. Базар. Бывший клоун выручает Чака

Я даже не уловил того мгновения, когда цирк вдруг исчез из моих глаз и я очутился на базаре, среди сотен людей, которые сновали туда и сюда, среди шумных торговок и мордатых продавцов, что спесиво взирали из-за прилавков, среди движущейся пестрой толпы в непривычных. только в кино виденных дореволюционных армяках, чумарках, длинных, до земли складчатых жакетах и платьях, в широкополых шляпках, котелках и картузах с лакированными козырьками.

Посредине базара высилась обшарпанная, облупленная церковь с пятью, наверно, когда позолоченными, а теперь потемневшими, облезлыми маковками и квадратной под островерхой ребристой крышей, звонницей (Наверно, это та самая Железная церковь, о которой вспоминал Чак.). А возле неё в беспорядке теснились сбитые из досок какие-то грубо сколоченные ларьки, прилавки с навесами и без них, лавки и сарайчики.

Всё вокруг галдело, кричало, визжало, торговалось, ссорилось, ругалось, зазывало, приглашало, расхваливало на все лады свой товар.

— Кому сало? Кому сало?

— Огурчики! Огурчики! Помидорчики! Лучшие на всем базаре! Лучшие на всем базаре!

— Капуста! Капуста!

— А кто забыл петрушку? Кто забыл?

— Только у меня! Только у меня! Специи-пряности, заморские травы для любой приправы!

— Кому рубец? Кому рубец? Навались, у кого деньги завелись!

И среди всего этого крикливого многоголосия тоненький детский голосок:

— Кому воды холодной? Кому воды холодной?

Черный перепачканный мальчик, отставив руку, в которой держит кружку, аж сгибается под тяжестью большого ведра. В ведре плавала квадратная дощечка, чтобы не расплескалась вода.

— Пара гипсовых венер! Пара гипсовых венер! Одна — Наполеон! Вторая — Архимед! — выкрикивает лохматый парень, держа в руках небрежно сделанные статуэтки. Где Наполеон, Где Архимед, разобраться было невозможно.

А вон целое представление.

Лысый дядечка, театрально размахивая руками,

— Вас пригласили в пристойный дом. У вас прекрасное настроение. Вы в новом костюме. Вы чувствуете себя парижским денди. Вы заливаетесь соловьём, ухаживая за дамами. И вдруг — о ужас! кошмар, о боже правый! — неосторожным жестом руки дама слева от вас переворачивает на вас тарелку с борщом. О, неба херувимы! Страшные пятна покрыты пиджак, и брюки, и жилет! Ай-ай-ай! Теперь ваш костюм ни носить, ни пропить, ни продать, ни проиграть, ни заложить в ломбард. Вы несчастны!.. Но… Не впадайте в панику! Вы покупаете у меня чудодейственную пасту «Универсал». Несколько минут и — о чудо! — пятна исчезают. Ваш костюм снова новый Теперь его снова можно и носить, и пропить, и продать, и проиграть, и заложить в ломбард. Вы снова парижский денди. И снова заливаетесь соловьем, ухаживая за дамами. Счастье вернулось к вам. Смотрите! Я демонстрирую это чудо на ваших глазах! О! — Он заляпал полу своего армяка чем-то черным, тут же потер её «Универсалом» — и пятно исчезло. А когда на него обращали внимание, он внезапно, будто ненароком, заляпывал сюртук какому-нибудь прохожему, громко вскрикивал: «Ах, пардон, пардон! Я сейчас!» — и сразу же выводил пятно.

Меня так увлекло все это, что я забыл про Чака. И только тогда, когда его рука легко сжала мою, я обернулся. За руку меня держал худощавый мальчик одного со мной возраста в гимназической, немного большой для него формы, в гимназической фуражке, что наезжала ему на ужин. Я сразу узнал его — по глазам, по улыбке и родинке на верхней губе. Хотя очень чудно было смотреть на мальчика, моего однолетку, который только что, минуту назад был дедушкой.

Он еще раз легко сжал мою руку, едва заметно кивнул, отпустил меня и пошел по базару. Я следом за ним.

Я шел как-то очень легко и неслышно, будто плавал в воздухе. Так ходят только во сне или, может, еще в космосе, в невесомости. Я сначала боялся наткнуться на кого-нибудь, но ни на кого не натыкался. Легко обходил всех, проскальзывая даже там, где, казалось бы, не мог проскользнуть.

И вдруг я понял — Чак говорит правду, мне действительно нечего бояться, со мной ничего не может случится. Я — бестелесный. Я осторожно подпрыгнул и поднялся в воздух. И полетел над толпой. Это было такое необычное, такое радостное чувство, что я засмеялся.

Я спокойно летел над Чаком, не боясь его потерять в толпе.

— Рубцы с кашею! Рубцы с кашею! Фляки по-польски! Фляки по-польски! Вкуснота-вкуснота, не жалейте живота! — выкрикивали толстомордые, раскрасневшиеся продавцы из-за прилавков, над которыми клубился пар и откуда шел острый запах настойки, чеснока и лука. Это был так называемый «обжорный ряд», «обжорка», о которой я когда-то читал. Разномастный, бедный люд в засаленной одежде сидел тут на лавках или просто стоял у прилавков и жевал эти фляки и рубцы. перепачканный цыганёнок протягивал к прилавку худенькую руку:

— Тетенька! Дай кусочек!

Кыш отсюда! Не порть людям аппетит! — сердито махнула на него продавщица.

Какой-то круглолицый дядечка, что жевал около прилавка, обернулся и молча протянул цыганенку свою тарелку. Цыганенок схватил кусок и жадно начал есть.

За «обжоркой» начиналась «раскладка». На расстеленных на земле газетах, тряпках, клеенках были разложены самые разномастные, самые неожиданные вещи: одежда, посуда, инструменты, книжки, рваная обувь, треснутые граммофонные пластинки, разбитые театральные бинокли, поломанные керосиновые лампы, свечки, часы без стрелок, кавалерийские шпоры, игральные карты, огрызки карандашей, чучела сусликов и множество другого хлама.

Чак долго ходил по «раскладке», нерешительно топтался то возле одно продавца, то около другого. Наконец отважился и, остановившись около самого неприметного деда, который клевал носом на раскладном стульчике, тихо произнес:

— Пан!

Дед сразу встрепенулся, поднял голову и предупредительно улыбнулся:

— Слушаю! Что? Что для вас? Пожалуйста! — и широким жестом показал на свой немудрящий товар.

— Да нет… — Чак покраснел, раскрыл ранец и достал игрушечного клоуна в атласном черно-белом шахматном костюме, красном колпаке, улыбающегося и вправду очень симпатичного.

— Вот! Не купите вы у меня…

— А-а… — сразу притух дедушка. — Нет! Нет, мальчик, нет! Моя фирма не покупает. Только продает. Только. Проходи, не заслоняй мой товар.

Чак еще больше покраснел и отошел.

Некоторое время он ходил молча, потом снова отважился и… снова отошел ни с чем.

И вдруг…

— Однако! Что вы делаете, юноша? — послышался веселый звонкий голос (рядом с Чаком стоял тот самый круглолицый дядечка, который недавно отдал свою тарелку цыганенку). — Это же клоун Пьер, любимец публики, а вы меняете его на бублики. Чтобы потом вы не пожалели, его не нужно продавать. Идем, мой друг! Я прошу! Идем, идем, мой друг!

Обняв Чака за плечи, странный дядечка повел его с «раскладки».

Я, естественно, двинулся за ним, стремясь держаться как можно ближе, чтобы слышать о чем же они разговаривают.

Дядечка был уже пожилой («августовский», как говорит о таких мой дедушка, — еще немного — и пожелтеет, осыплется листва, уже и лысина немалая, и уши мхом позарастали, и морщины избороздили шею).

Он шёл, заметно припадая на левую ногу.

Одежда на нем была плохонькая, но видно, когда-то пристойной.

— Так вот, — сказал дядечка, когда они вышли с базара. — Во-первых, вообще продавать что-либо гимназистам не базаре небезопасно. На вас уже подозрительно поглядывал один «фараон», которого я знаю в лицо. И если бы он передал вас классному надзирателю, могли бы быть серьезные неприятности. А во-вторых, мне не хотелось бы, чтобы вы продавали этого клоуна. Но ведь и вам самому не хочется с ним разлучаться? Правда же?

Чак молча кивнул.

— Так что же случилось? Что заставило вас? Может, я помогу вам? Не стесняйтесь. Не только от себя скажу, а и от кукольного коллеги моего, которого вы держите в руках. Позвольте представиться — бывший любимец публики, клоун Пьер, вынужденный, к сожалению, после несчастного случая оставить арену и превратиться в особу без постоянного занятия — Петра Петровича Стороженко. Имею честь — дядечка остановился, стукнул каблуками и резко склонил в голову.

— Чак Всеволод. Гимназист третьего класса — пролепетал в ответ Чак.

— Очень приятно. А раз мы знакомы, то давайте без церемоний. Что у вас случилось? Выкладывайте. И Чак выложил всю свою историю.

— Так. Ясно, — сказал бывший клоун. — Это порода мне знакома. Сынок Слимакова, значит. Из полицейского управления. Как же! Как же! С папенькой доводилось встречаться. В интимной обстановке. Выгнал меня из города в 24 часа «за богомерзкое кривлянье и посягательство на священную особу государя императора и членов августейшей фамилии». Подлая душа. И сынок, значит, такой. Ну что же, какие корни, такие и семена. Не откупаться от него — напрасное дело. Проучить его следует. Напугать. Иначе не отцепится. Это мы сделаем. Не волнуйтесь. В пять, говорите? В Ботаническом саду? У «дерева смерти»? Ну что же? Идем. Скоро уже пять. Не будем опаздывать и вынуждать его ждать.

— А вы думаете, что он… — неуверенно поднял глаза на Стороженко Чак.

— Думаю. Даже уверен. Не сомневайтесь. Сами увидите.

Они шли вверх по бульвару.

Бульвар хоть и был очень непривычный, но все же его можно было узнать. Два ряда тонких тополей так же стремились в небо (только под ними тянулись кусты, живой изгородью огибая фигурные скамейки, да и ограда была деревянная, крашенная). А некоторые дома были знакомы, они и сейчас стоят.

По сторонам бульвара пролегали трамвайные пути, по которым с дребезжанием ехали вниз и вверх небольшие вагончики с открытыми площадками и одной, как у троллейбуса, штангою, на конце которой катился по проводу круглый ролик.

Там, где сейчас памятник Щорсу, стоял памятник, но другой, огражденный гранитными столбиками, между которыми тяжело провисали массивные железные цепи.

На круглом пьедестале какой-то дядечка выставив вперед правую ногу, озабоченно смотрел в сторону вокзала, будто собираясь бежать на поезд (потом я узнал, что это был граф Бобринский, который хоть и основал первый на Украине сахарный завод и первую железную дорогу, но был капиталист и эксплуататор, и поэтому после революции справедливо снят с постамента).

Справа от этого памятника начиналась ограда Ботанического сада, такая же, как и теперь, из проволочной сетки, но с красными кирпичными столбиками.

— Пойдем с Безакиевской? — спросил Стороженко Чака.

— Ага.

И они свернули направо.

«Ага, — подумал я. — значит, улица Коминтерна когда-то называлась Безакиевской».

Вдали, за деревянным мостом, виднелся вокзал, приземистый, вытянутый в длину, с возвышениями в центре и по бокам, с маленькими башенками на этих возвышениях. Возле вокзала толпились извозчики.

Слева, за Ботаническим садом, тянулись до вокзала маленькие одноэтажные домики и высокие дощатые заборы, полностью обклеенные рекламными объявлениями.

Только справа высилось несколько каменных домов, которые сохранились до нашего времени. На одном из них красовалась вывеска «Украинская книжная лавка». Теперь на этом доме мемориальная доска, тут бывали классики украинской дореволюционной литературы. «Эх! — подумал я. — Вот бы увидеть сейчас живого Михаила Коцюбинского, Ивана Франко, Архипа Тесленко, Степана Васильченко, Лесю Украинку».

Но ни Коцюбинский, ни Франко, ни Васильченко, к сожалению, не появились. Улица была пустынна. А ждать было нельзя. Стороженко и Чак уже заходили в Ботанический сад.

Я полетел за ними.

Миновав оранжерею, они вышли на безлюдную аллею.

— Ну, где тут ваше «дерево смерти» — спросил бывший клоун.

— В овраге, — сказал Чак.

— Идите вперед и ничего не бойтесь, я потом появлюсь. Не бойтесь.

— Я не боюсь, — покраснел Чак и пошел вперед.

Я, помня нашу договоренность не терять его из виду, направился за ним. А Стороженко вмиг куда-то исчез.

Мы прошли зарослями вверх и, когда уже стало видно полукруглое, с колоннами и крестом сверху крыло университета, спустились в глубокий овраг.

Из чащи слышалось звериное ворчание, крики каких-то неведомых птиц. Как сказал мне потом Чак, на территории Ботанического сада размещался тогда еще и зоопарк, основанный в 1908 году. Лишь в 1913 году его перевели на Житомирское шоссе, где он находится и сейчас.

Это отдаленное рычание хищников делало безлюдный овраг еще более таинственным и страшным.

Внизу возле старой ольхи стоял гимназист. Остроносый, с реденькими белыми волосами, расчесанными посредине на пробор и гладенько прилизанными. С одного взгляда он вызвал у меня отвращение. Настоящий слизняк!

Гимназист увидел Чака.

— Ну?!

Чак пожал плечами.

— Ты что? Шутишь со мной? Доиграешься! — Слимаков зашипел от злости.

И тут… Стороженко так неожиданно появился из кустов, что даже я вздрогнул. А Слимаков даже рот открыл.

Вид у бывшего клоуна был страшный. Белый, глаза вытаращенные, стеклянные, лицо окаменело, ни одна черточка не дрогнет. Мертвец да и только. И вдруг, не разжимая рта, «мертвец» заговорил. Непонятно, откуда и раздавался этот голос: глухой, утробный, неживой. Губы были сжаты, не шевелились.

— Как ты посмел нарушить мой покой! Как ты посмел для дел своих мерзких выбрать место смерти и печали! Ты осквернил мою святую могилу. Слушай, подлый Слимаков. Если ты когда-нибудь попробуешь обидеть мальчика этого, я из могилы встану и заберу тебя с собой навсегда… Прочь отсюда! И забудь сюда дорогу!

Охваченный ужасом, Слимаков застыл с раскрытым ртом.

Кусты сразу сомкнулись, и бывший клоун исчез так же неожиданно, как и появился.

— А-а-а!.. — сдавленно закричал Слимаков и, спотыкаясь, бросился наутёк.

Когда все стихло, кусты снова раздвинулись и вышел улыбающийся Стороженко.

— Ну как?

— Ой! Я и сам так испугался, что… — Чак перевел дыхание. — А как… как вы это делаете? Как вы говорили?

— Очень просто. Это называется «чревовещанием». Когда-то выступал с таким номером. Слимаков вас больше не тронет, будьте уверены. Ну, хватит, идем.

— Спасибо! Спасибо вам, — благодарно закивал Чак.

— Не стоит благодарить. Рад был оказать эту маленькую услугу человеку, который, мне кажется, не равнодушен к цирку. Это так?

— Конечно. Конечно.

— Вообще, уважаю юных и дружу с ними. — Бывший клоун как-то по-особенному улыбнулся (от глаз побежали морщинки. — Младшие ученики, которых почему-то называют детьми — самые благодарные зрители в цирке. Они никогда не освистывают артистов. — Улыбка вдруг исчезла с его лица, словно на солнце набежала тучка, но он отогнал её. — А еще уважаю тех, кто умеет что-то делать, мастеров уважаю. Эти тоже никогда ни освистают артистов, потому что знают, что такое труд. Хочешь, друг, я познакомлю вас с одним мастером. Я сейчас должен к нему зайти.

— Хочу. Я тоже очень уважаю мастеров, — Чак почему-то смутился и повторил: — Очень.

— Идемте. Это недалеко. На Дмитровской.

Они вышли из Ботанического сада, перешли Безакиевскую и пошли вниз по бульвару к базару.

Я летел над ними между между двумя рядами тополей, и глазам моим открывалась манящая святошинская[4] даль, куда вело ровное, как струна, Житомирское шоссе, по которому малюсенькие игрушечные трамвайчики уходили аж за горизонт.

Они вышли на Дмитриевскую улицу, застроенную одно- и двухэтажными домами (только дальше на горе, где колбасный завод, вздымалось несколько высоких каменных зданий).

Возле настежь открытых дверей, что прямо с тротуара вели в темные, низенькие, без прихожих, комнаты, сидели на стульчика и скамейках седые старушки и старички в круглых черных шапочках, переговариваясь друг с другом через улицу.

У порогов шмелями гудели блестящие примусы, на которых что-то вкусно булькало в пузатых кастрюлях и шкварчало на черных, закопченных сковородках.

Возле шестого номера Стороженко остановился.

— Немного подождите, я посмотрю, дома ли и можно ли. Я мигом. — И захромал.

Чак остался у пустой витрины закрытого на большой висячий замок магазина. В центре витрины к стеклу было прилеплено рекламное объявление:

«Чайно-колониальный магазин

В.М.Бублик — Погорельский

(фирма основана в 1888 году).

Извещаю уважаемых господ покупателей, что в магазине всегда свежие товары, как-то:

чай разных фирм, кофе, какао, конфеты, шоколад, карамель, варенье, мармелад,

печенье, сахар-рафинад 1-го сорта Киевского товарищества и сахар-песок.

Все товары берутся мною из первых рук у лучших фирм.

Кто покупает чай, тому скидка и выдается премия.

Важно для любителей — кофе мелется электрикой.

С уважением к Вам В.М.Бублик — Погорельский».

В витрине, кроме грязного кота, что грелся на солнышке, да кучки мусора, не было ничего. Полки магазина тоже были пусты.

«Смотри, — подумал я. — Не помогли ни премия, ни первые руки, ни электрика. Видно, снова погорел Бублик. Вот что такое частная собственность».

Со двора выглянул Стороженко.

— Идёмте.

Чак, а за ним и я пошли во двор, заваленный ящиками, бочками и разным хламом. Посреди двора распростерлась большая лужа.

— Вот по этим камушкам идите, по камушкам, — подсказывал Стороженко.

Но как не старался Чак, он всё-таки наступил в лужу.

«А хорошо быть нематериальным», — подумал я, легко пролетая над лужей.

Потом Чак и я спустились за бывшим клоуном по крутым ступеням в подвал, где шумел примус и слышался металлический перезвон.

— А-а, заходите, заходите, господин гимназист, прошу, будьте добры — вежливо прозвучало из темного угла.

И навстречу Чаку поднялся сгорбленный большеголовый человек в металлических очках. Из-под закопченного сморщенного лба с большими залысинами весело поглядывали поверх очков прищуренные мигающие глаза.

— Здравствуйте, здравствуйте! Очень приятно познакомиться. Друзья Пьера — наши друзья. Извините, руки не подаю, чтобы не испачкать господина гимназиста. Видите, какие черные.

— Не черные, Иосиф, не черные! Золотые — с воодушевлением сказал Стороженко.

— Ай, что вы, Пьер, что вы! Всё золото у Лазаря Бродского. А нам дай боже хлеба и лука с маслом. Чтобы вы знали, господин гимназист, работа золота не дает. Золото дает только коммерция. А тех, кто что-то делает руками, наши коммерсанты презрительно называют балмалуха. И для Лазаря Бродского я просто Иосиф-балмалуха, жестянщик с Евбаза. А вы говорите — золото! Где вы видели золото? Покажите!

— Не то золото, что блестит, — сказал Стороженко.

— О! — поднял вверх палец Иосиф. — Мудро сказано! Золотые слова! Посмотриье, господин гимназист, на этого благодетеля! — он широким жестом показал Чаку на Стороженко. — Вы его видите, и вы же его, я вас уверяю, не видите. Потому что, вы его не видели на арене. На арене это был бог!

— Вот это уже лишнее. Этого не нужно, — отрицающе поднял руку Стороженко.

— Я никогда не говорил лишнее. Не будьте таким скромным. Это просто непристойно. Знаете, юноша, перед вами великий артист. Великий циркач, великий клоун Пьер. Каким он был на арене. «Три часа непрерывного хохота» — писалось на афише. И правильно писалось. Публика просто верещала и плакала от восторга. Эх! Как бы не это несчастье! Понимаете, господин гимназист, семь лет назад (вы были еще совсем дитя) выступал в киевском цирке знаменитый Саша Цирилл. Он прыгал из-под самого купола в бассейн с водой. Это был прыжок смерти. Дам выносили на руках из зала. Даже некоторые мужчины теряли сознание. И вот один раз Саша прыгнул неудачно и разбился. Не до смерти, но… Это было в воскресенье, на утреннем представлении, в зале было полно детей. И когда Сашу вынесли, наш Пьер, чтобы успокоить публику, решил показать, что это всё шутка, ничего страшного не случилось. Сам залез под купол и, пародируя Сашу Цирилла, повторил его прыжок. И… сломал ногу. Но, не обращая внимания на это, продолжил выступление. Притворяясь, будто хромает нарочно, сделал колесо по арене и лишь за форгангом упал и потерял сознание. Вот такой вот он, видите! Перелом оказался таким страшным, что выступать клоуном он уже не смог. Но… — Иосиф приложил руку ко рту и, таинственно понизив голос, подмигнул Чаку. — Скажу вам по секрету, вскоре снова выйдет на арену. Я вас уверяю.

В это время двери, что вели в соседнюю комнату, распахнулись и оттуда вышла сухонькая, сморщенная бабуся.

— Ну, показывайте уже ваши фокусы, ну! — прошамкала она беззубо, отпихивая Иосифа и садясь на его стульчик.

— О! Невеста Мохомовеса пришла! — весело сказал Иосиф. — Показывай ей фокусы! Ишь! Это моя тётка. Старая дева. Под семьдесят уже. Поэтому я и называю «Невеста Мохомовеса». Мохомовес — это ангел смерти. Не бойтесь, она ничего не слышит, совсем оглохла. Только не думайте, что я ей хочу зла. Господи боже мой! Пусть живет еще сто лет.

Бабуся нетерпеливо заерзала на стульчике и зашамкала: — Давайте уже ваши фокусы, ну! Стороженко засмеялся. — Публика ждет.

— Ах, мне эта публика. Ну, хорошо! Идёмте. — Иосиф взял Стороженко под руку, повёл в угол, и они над чем-то там склонились, тихо переговариваясь.

Потом Петр Петрович Стороженко огрызнулся и сделал шаг к бабусе и Чаку.

В руках у него была блестящая железная кастрюля.

— Уважаемая публика! Дамы и господа Перед вами абсолютно пустая кастрюля! — звучным голосом сказал он, открывая крышку и показывая пустую кастрюлю. — Алле-оп! — он быстро закрыл кастрюлю крышкой и сразу же открыл — в кастрюле лежали клещи. — Алле-оп! — Он снова закрыл кастрюлю, снова открыл — кастрюля была пустой. — Смотрите все, любуйтесь, любуйтесь — смотрите! Удивительное диво — волшебная кастрюля! Алле-оп! — выкрикивая и размахивая кастрюлей, Стороженко забегал по мастерской.

Всё это происходило так стремительно, так неожиданно, что я никак не мог разглядеть, как это делалось. Будто настоящее чудо происходило на глазах.

Конечно, я понимал, что никакое это не чудо, а ловкость рук Стороженко и хитроумное устройство в кастрюле, которое смастерил мастер Иосиф, — но впечатление было потрясающим.

Это было так здорово, что Чак не выдержал и захлопал в ладоши. И тетка Иосифа неслышно захлопала сухощавыми руками. И даже я, забыв, что невидимый и бестелесный, зааплодировал тоже (хотя никто не смог услышать моей овации).

Стороженко, отставив назад ногу, низко поклонился, или, как говорят циркачи, «сделал аплодисмент». Потом подошёл к Иосифу и молча обнял его.

— Что вы! Подумаешь! — смущенно наклонив голову набок, пожал плечами Иосиф. — Я был рад сделать что-то для вас… Вы знаете, у меня есть мысль!

Он обнял Стороженко за плечи и что-то зашептал ему на ухо, показывая глазами на Чака.

— А? По-моему, я гений. А?

А? — в тон ему переспросил Стороженко и засмеялся. — Кажется, всё же гений. Можно попробовать! — И, обращаясь к Чаку, сказал: — Вы не хотели бы, юноша, завтра утром пойти со мной в цирк? Ведь завтра воскресенье, в гимназию вам не нужно. Посмотрели бы репетицию и, может быть, немного мне помогли. А?

— Я… Я с удовольствием. Пожалуйста! — запинаясь, сказал Чак.

Я понимал его волнение. И на репетицию в цирк страшно интересно было пойти, и этому симпатичному Стороженко очень хотелось помочь.

— Ну, спасибо. Тогда встретимся в десять, там же, на базаре, около раскладки. Согласен?

— Согласен, — сказал Чак и вдруг зашатался у меня перед глазами. И весь подвал зашатался, будто при землетрясении. Последнее, что я увидел, — это сморщенное лицо тётки Иосифа, её лукавые глаза и растянутый в улыбке беззубый рот. В глазах потемнело. Бомм! — раздался в голове звон…

Глава 5

«У каждого в жизни должна быть своя тайна». Что мне ваши переживания

Я сидел на лавке у цирка, на площади Победы, рядом со старым Чаком.

— А? Что? Что случилось? Почему… — спросил я удивленно.

— Ничего не случилось. Ты что — забыл? Я же тебя предупреждал. За один раз мы можем побывать только в одном из дней прошлого. А завтра, если ты не возражаешь, мы продолжим наше странствие в тысяча девятьсот двенадцатый год. Сегодня уже поздновато, тебе пора домой. Да и я, честно говоря, утомился немного.

Чак и вправду выглядел утомленным, истощенным. Глаза у него позападали, четче обозначились морщины на лице, их словно стало больше. Путешествие в прошлое стоило, наверно, ему больших усилий. А восемьдесят лет — это не двадцать.

И хотя мне очень хотелось узнать, что было дальше, я с сочувствием взглянул на него и сказал:

— Ага. Мне нужно уже идти…

Хотя идти мне было совсем не надо. Родители еще с работы не пришли, наверно.

Чак улыбнулся. Он всё понимал.

— Спасибо тебе…

— За что мне… — покраснел я. — Это вам спасибо. Я же ничего не делал.

За то, что согласился путешествовать со мной в мое прошлое. А делать еще придется, не волнуйся, — таинственно подмигнул мне, поднимаясь и подавая руку. — До завтра! В то же время, что и сегодня. Сможешь?

— Смогу. А как же. До свидания.

Он уже собрался идти и вдруг задержался:

— И еще, Степа. Давай договорился. Ты ни о чем лишнем не будешь расспрашивать, хорошо?.. Я тебе расскажу сам все, что нужно. И не ходи за мной. Не пытайся узнать обо мне больше, чем я тебе рассказал. Пусть между нами будет тайна… Я вообще считаю, что в жизни каждого человека должны быть свои тайны, своя загадка, что-то еще нераскрытое. Без этого неинтересно жить на свете. Ну как? Договорились?

— Договорились.

— Ну, тогда бывай!

— До свидания!

Он перешел улицу и, поднявшись по ступеням, исчез в гастрономе.

И лишь тогда я вдруг почувствовал и понял, что со мной случилось.

У меня похолодело в груди.

Ой!

Да я же только что был в прошлом. В дореволюционном тысяча девятьсот двенадцатом году. В проклятом царизме, о котором я только из учебников истории знаю, да из художественной литературы, кинофильмов, телевизионных передач.

Я обессиленно снова опустился на лавочку. Ноги меня не держали.

Что же это такое? Да разве это возможно? Да разве такое бывает?

Это же только в книжках и в кино люди в прошлое попадают. А в жизни из настоящего только в будущее дорога лежит, назад дороги нет. Это всем известно.

Ой!..

Может, я с ума сошел?

Нет, не верю! Ненормальные о себе никогда так не думают. Ненормальный всегда абсолютно нормальными считают.

Значит, гипноз. Или что-то подобное.

Но какая же сила в этом гипнозе, или что оно там такое.

Ну совершенное ощущение реальности. Живая жизнь да и всё.

Так четко я видел и Чака-гимназиста, и бывшего клоуна Стороженко, и прилизанного Слимакова, и мастера Иосифа, и его тетку, и весь тот бурлящий базар, и витрину Бублика-Погорельского, и маленькие трамвайчики, и все-все остальное.

Не знаю, сколько я просидел на лавочке возле цирка, пока полностью не пришел в себя. А помог мне в этом голод. Я вдруг почувствовал, что очень хочу есть.

Я вскочил и побежал на троллейбус.

Вопреки моим ожиданиям, маму была уже дома. Но она была так утомленна и так поглощена своими заботами (она очень добросовестная, самолюбивая и очень старается, чтобы не быть в отстающих на фабрике), что не обратила внимания на мое возбуждение. Только сказала:

— Что же ты, Стёпочка, бегаешь голодный? Смотри, совсем отощал.

Маме я, конечно, ничего не сказал. Да и папе, когда он пришел, тоже. Разве они бы поняли? Они бы еще, чего доброго, не пустили меня завтра на встречу с Чаком.

А как же! Чтобы какой-то подозрительный дед душу их сынку баламутил! Гипнозом или кто его знает чем какие-то галлюцинации навевал!

Единственный на свете, кому бы я мог открыться — это дед Гриша. Но дед был далеко, в селе. И я только мысленно поговорил с ним перед сном: «Такое вот, видите, случилось со мной, вы и не поверите, дедушка, хоть бы лиха какого не приключилось» — «Не бери дурное в голову, а тяжелое в руки», — сам себя успокоил я себя дедовыми словами и заснул.

Мне ужасно хотелось, чтобы уже настал завтрашний день. И эта нетерпеливость гнала меня и во сне, что мне даже ничего не приснилось. Только заснул, как уже и проснулся утром.

В классе мне сразу бросилось в глаза, что все какие-то то ли перепуганные, то ли взволнованные чем-то, перешептываются, глаза круглые, щёки горят.

«О! — кольнуло меня. — Может, они о Чаке узнали, о моём с ним путешествии в прошлое». И так мне страшно стало. Но на меня никто не обращал внимания, не смотрел даже.

Я начал прислушиваться и наконец-то понял, что Лесик Спасокукоцкий принёс в класс слух о какой-то таинственной новости, Будто бы он нечаянно подслушал в учительской разговор классной руководительницы Лины Митрофановны с завучем Верой Яковлевной. Они говорили о том, что в ближайшие дни в их классе что-то произойдет, что-то особенное и чрезвычайно важное, потому что Лина Митрофановна была очень-очень взволнована и говорила: «Да, да, я вас понимаю, это же такая ответственность, такая ответственность. Я понимаю…»

Но что же произойдет Спасокукоцкий не услышал, потому что Веря Яковлевна его заметила: «А тебе что здесь надо?» И он пулей вылетел из учительской в коридор.

— Эх ты, лопух! Не мог спрятаться где-нибудь и дослушать. Гипотенуза! — осуждающе упрекал его Игорь.

Спасокукоцкий молча вздыхал, виновато склонив голову.

«Что же это такое нас ждет?» — терялись в догадках все.

— Контрольная по математике! — выпалила Таня Верба. — Инспекторская! — бледнел, как сметана, Кукуевицкий.

— Прививка против гриппа. Вот такими иголками! — перепугано округлил глаза Лёня Монькин.

Один только я абсолютно равнодушен к таинственной новости. Что мне эта новость. когда у меня есть своя тайна, ещё и такая, какая им никому не снилась! И о какой никто из них (теперь я уже был уверен) и понятия не имел…

И так мне сделалось весело, что я не удержался и на перемене подошёл к компании, неожиданно произнес:

— Пара гипсовых венер! Пара гипсовых венер! Одна — Наполеон, а вторая — Архимед!

Кто-то хихикнул, кто-то захохотал, но большинство смотрело на меня ошарашенно, ничего не понимая.

— Тьфу! — перебив меня, воскликнул Игорь Дмитруха наконец. — Ты что, очумел? Что ты мелешь?

— Вот Муха! Вот даёт! — закричал Спасокукоцкий.

— Да ну тебя! Тут такие серьёзные дела, а он… — выкрикнула Тося[5] Рябошапка. И все дружно накинулись на меня.

— Безобразие! Весь класс волнуется, переживает, а ты…

Я только улыбнулся. Но что я мог им сказать?

И я молча переждал, пока они выговорятся.

Я их понимал. Может, если бы у меня не было моей тайны и кто-то другой вот такое отмочил, я бы вместе со всеми на него накинулся.

Но у меня была моя тайна. И она не давала мне спокойно сидеть. Она, как говорит дед Гриша, сверлила мне дырку в животе. Она подгоняла минуты, нетерпеливо ерзала вместе со мной за партой.

На каждом уроке я только и слышал:

— Наливайко, не крутись!

— Не крутись, Наливайко!

— Наливайко, что ты крутишься?

— Перестань крутиться, Наливайко!

Так вот наконец-то докрутился до конца уроков. И — скорей домой.

Не буду врать — домашние задания выполнять мне не хотелось. Очень. Страшно. Хоть плачь.

Но я пересилил себя. Я обещал Чаку, что приду только после того, как сделаю уроки. И хотя он не проверял бы меня никогда, но я не смог его обмануть, не мог — и всё. До того он был такой загадочный, может, и мысли умеет читать, кто его знает.

Сел я и, ощущая, что во рту у меня аж горько от этих уроков, начал грызть гранит науки. И пока последнее домашнее задание не выполнил, не встал.

Потом наскоро пообедал — и айда на площадь Победы, к цирку.

В это раз я пришел раньше Чака. Пришлось подождать минуть десять.

А вот наконец появилась знакомая фигура.

— Привет, Стёпа! Ну как?

— Здравствуйте! Прекрасно! Всё хорошо.

— Уроки сделал?

— А как же! — с чистым сердцем признался я.

— Ну так что? Продолжим? Готов?

— Как штык!

— Ну тогда — внимание! — Чак взял меня за руку, слегка сжал — и будто электрический разряд пробежал по моей руке.

В глазах у меня потемнело.

— Бомм! — раздался в голове звон.

Глава 6

Самая большая. Потому что много событий тут происходит… Пиротехник Федор Иванович Смирнов. Мы идем в Гиппо — палас. Мадемуазель Тереза. Смертельный номер. «Не убивай меня, я открою тебе секрет…»

И я снова на Евбазе. Среди бурлящей, шумной, пестрой толпы дореволюционных людей, около пахучей «обжорки».

И Чак-гимназист держит меня за руку.

Сразу отпустил и пошел навстречу Стороженко, который отходил от прилавка, вытирая тыльной стороной ладони жирные губы.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте! Спасибо, что пришли. Идём! — Стороженко поднял с земли круглую, картонную коробку, в каких до революции носили дамские шляпки (я в кино видел).

Они вышли с базара и направились к трамвайной остановке.

— Поднимаемся вверх на трамвае, — сказал Стороженко.

Подошёл трамвай.

Я влетел в трамвай следом за ними.

— Два на один тариф, — сказал Стороженко, подавая кондуктору два больших пятака.

Кондуктор оторвал от вертушки, что висела на кожаной с желтым медным затвором сумке, билеты, дернул за веревку, протянутую под крышей вагона над штангою с брезентовыми петлями для рук. Впереди, в кабине вагоновожатого, прозвенел звонок, и трамвай со скрежетом двинулся.

Трамвай был почти пустой.

Стороженко с Чаком сидели в фигурных, сплетенных из лозы, до блеска отполированных пассажирами и, наверно, очень удобных креслах, я витал над ними. Свободные места были, и я тоже мог сесть, но это ничего бы не дало. Впервые я почувствовал досаду на свою бестелесность. Не имея тела, я не имел возможность испытать наслаждение от сидения в удобном кресле у открытого окна трамвая. Но я воздержался от настойчивого желания стать телесным. Помнил, что это сразу усложнит моё пребывание в прошлом, может внезапно прервать его. А события же только начинают разворачиваться. И кто знает, может, сегодняшний день станет решающим в раскрытии тайны.

У Владимирского собора Стороженко и Чак вышли.

— Отсюда пойдем пешком, подышим свежим воздухом. Такая погода! — сказал Стороженко, пряча от Чака глаза.

«Эге, погода! — подумал я. — В кармане у вас плохая погода, вот в чем дело. Чтобы дальше ехать, надо еще деньги платить».

Я уже понял, что в дореволюционном киевском трамвае были так называемые тарифные отрезки — за каждый отрезок плати деньги. Не то что сейчас — заплатил пятак и катайся в метро хоть целый день.

А погода действительно была чудесная. Золотая киевская осень. Ботанический сад пылал всеми оттенками красок от багряно-красного до ярко-желтого.

Они пошли бульваром в сторону Бессарабки (к слову, она называлась тогда площадью Богдана Хмельницкого).

Миновали Вторую, а потом и Первую мужские гимназии.

Справа краснело знакомое восьмиколонное здание Киевского университета.

В сквере, напротив него, на месте нынешнего памятника Тараса Шевченко торчит памятник императору Николаю Первому.

Внизу уже виднелось знакомое строение Бессарабского рынка.

Справа, на крыше теперешней гостиницы «Украина» горели на солнце слова «Паласт-отель».

Спустились на Бессарабку и свернули налево, на Крещатик. И словно с почти безлюдного Бибиковского бульвара снова попали на базар.

По тротуарам двигаются туда-сюда люди, посредине улицы дребезжит трамвай, на пролетках покрикивают извозчики, кое-где чих-чихают допотопные автомобили на мотоциклетных спицевых колесах, фыркая синим дымом.

А вывесок, а объявлений, а рекламы! У меня даже глаза разбегались. И все с ятями, все с вензелями какими-то.

Там, смотри, Эдуард Брабец утюги и мясорубки рекламирует.

Там парикмахерская «Николя и Леонид» приглашает дам и господ заходить, не проходить мимо.

Там кавказский магазин М.Я.Бебеша извещает о том, что им получены в большом количестве ковры персидские, текинские и кавказские, портьеры, бурки и… сапоги.

Там торговый дом братьев Романовых предлагает самозажигающиеся керосиновое освещение — лампы, фонари и принадлежности. Фонари «Искра», лампы «Эка», «Сфинкс» и «Полусфинкс». Видно как днём.

И тут же «Лангезипен и К» на всякий случай предлагает огнегасилку, а «Септер и К» — пожарные трубы, насосы, гидропульты и брандспойты!

Главное депо музыкальных инструментов и нот Г.И.Ёндрижек на все лады расхваливает свои пианолы-пиано, оркестрионы электрические пианино-автоматы, граммофоны с рупорами и без рупоров.

А уж кондитерская-ресторан Самадени что только не предлагает — были бы только деньги.

О! Библиотека российских, польских, французских и английских книжек Л.Идзиковского, что насчитывает сто тысяч томов, открыла детский отдел из одиннадцати тысяч томов на пяти языках. «Для господ дачников и тех, кто живет в провинциях, абонемент на льготных условиях».

«Ага! — догадываюсь я. — Значит, в библиотеке тоже не почитаешь без денег».

А вот первый в России театр-биограф «Экспресс» рекламирует «Разорванные цепи» (современную драму с участием знаменитой актрисы Розы Флери), а также комедию «Боба утопился» и драму из жизни биржевиков «Дорога по трупам».

А вон и сама торговая биржа.

А вот почтамт.

А вон Банк внешней торговли (этот дом и сейчас стоит на Крещатике и считается наиценнейшим, как мне сказал папа, киевским домом в архитектурном отношении. Недаром архитекторы его забрали для своего проектного управления).

Дальше театр-аттракцион Л.Мянковского анонсирует гастроли знаменитой Бархатной маски (известной в России оперной певицы). Сверх программы — гастроль любимца публики известного комика Живого Дурашкина.

Про разные магазины мануфактуры, колбас, ювелирных изделий, разных дамских штучек я уже не говорю, они попадались на Крещатике на каждом шагу. К тому же некоторые из них были с пустыми витринами — наверно. прогорели уже.

О том, что коммерсанты прогорали на Крещатике часто, я понял, когда мы повернули на улицу Карла Маркса (Николаевскую по тогдашнему).

Тут почти на каждом доме была вывеска страховых контор.

«Страховое общество „Волга“»,

«Страховое общество „Якорь“».

«Высочайше утвержденное генеральное страховое общество».

«Российский Ллойд. Страховое общество, основано в 1870 г.»

«Страховое общество „Саламандра“» и т. д. и т. п.

И вот за гостиницей «Континенталь», там, где теперь кинотеатр «Украина», увидел я наконец цирк, или «Гиппо-палас», как назвал его известный киевский дрессировщик коней П.С.Крутиков, который и построил его (гипос — по гречески конь).

Полукругом вздыбливался фасад с шестью огромными окнами и несколькими дверями.

Еще на Крещатике, когда проходили Фундуклеевскую улицу, Стороженко вздохнул и, показав дом на этой улице, метров в ста от угла, сказал:

— Вот тут я начинал свою цирковую карьеру. Акробатом. В цирке Соббота. Теперь тут театр Бергонье.

Я с интересом глянул на невзрачный домик и вспомнил, что в наше время на этом — Киевский театр русской драмы имени Леси Украинки.

— Сколько пережил я тут счастливых минут, — продолжал Стороженко. — Первые успехи, первые аплодисменты, первое признание публики… И первые цирковые приключения. Помню, у фокусника Маргаретти испортился реквизит, — в ящике, где должна исчезать ассистентка, задняя стенка отвалилась, и все увидели, как там сидит, согнувшись, бедная девушка…А в «Гиппо-паласе» тоже не так давно, недели три назад, случилось происшествие во время гастролей Владимира Дурова, когда он давал большое цирковое представление «Война гусей, уток, петухов и обезьян со свиньями», в котором принимали участие почти четыреста животных. Там был штурм и бомбардировка крепости, взрыв поезда и другое. Так вот, во время репетиции в пять часов дня обезьяны выбежали с арены в коридор, по лестнице спустились на первый этаж, где был кондитерский отдел Ферахзаде. Приказчик, испугавшись, убежал, а обезьяны начали такое вытворять в кондитерской, что и пересказать нельзя: всюду пораскидывали пирожные, печенье, а потом принялись бить и колотить бутылки с лимонадом. Дуров едва-едва их угомонил.

Всё это Стороженко весело рассказывал Чаку по дороге, а теперь, подойдя к «Гиппо-паласу», сразу почему-то нахмурился, смутился, нерешительно затоптался на месте.

Мне показалось, что он не решался зайти в цирк, колебался.

— О! — вдруг сказал он, будто ему неожиданно пришла в голову гениальная идея. — Вы знаете, дорогой мой друг, мы с вами сейчас зайдем к еще одному мастеру. Потрясающему мастеру. На минуту. Если уж показывать номер, то надо, чтобы было эффектно. Правда?

— Правда согласился Чак. Он понимал волнение бывшего клоуна и сочувствовал ему.

— Это совсем близко. На Лютеранской, внизу. Пройдем немного по Мерингевской и все, — Стороженко словно извинялся перед Чаком.

Они свернули на улицу напротив цирка.

Я её сразу узнал. Это же улица Заньковецкой! Даже дома здесь всё те же самые, что были и тогда. Разве что кроме одного, в глубине, напротив улочки, которая ведет к театру Соловцова (то есть имени Ивана Франко).

Именно на этот дом и показывал Стороженко Чаку, когда они прошли его.

— Вот тут я тоже немного работал. В эстрадном театре «Аполло». В труппе Марморини. «Живые скульптуры». Зевсом был, Громовержцем, — горько усмехнулся он. — А потом хозяин выгнал меня. За то, что я заступился за бедную девочку из кордебалета, которую он преследовал. «И полетел божественный Зевс в грязную лужу с голубых небес…».

Они вышли на Лютеранскую (теперь это улица Энгельса) и, перейдя её, приблизились к шестому дому. Это известный теперь в Киеве дом. Тут жил в 1914 году великий пролетарский писатель Максим Горький, теперь на нем мемориальная доска.

А тогда в разукрашенной витрине первого этажа привлекал внимание красочный рекламный щит:

«Пиротехническая лаборатория Ф.И.Смирнова

Лучшие в России фейерверки

Первое в России производство изящных изделий для катильона.

Ордена, шапочки, веера, бумажные цветы, конфетти, серпантин, гирлянды для украшений залов и т. д. и т. п.

Модели всех новинок, что появляются за границей немедленно получаются мной, поэтому мое производство никогда не отстает от заграничных фабрик.

Цены вне конкуренции, поскольку всё делается на месте».

Пока я читал эту рекламу, Стороженко и Чак уже открыли двери и зашли в лабораторию. Я едва успел залететь, пока двери не закрылись совсем.

Пиротехническая лаборатория Ф.И. Смирнова имела фантастический праздничный вид. С потолка свисали разноцветные гирлянды, все стены были завешаны разнообразнейшими бумажными цветами — и очень похожими на живые, какими-то сказочными, каких, наверно, и в природе нет.

За огромным столом, на котором высились кучи цветной бумаги, мотки проволоки и бесчисленное количество причиндалов, сидел очень красивый седой человек с неожиданно черными бровями и черными, по-молодецки закрученными вверх усиками, в белой накрахмаленной рубашке, с галстуком-бабочкой. Он совсем не был похож на мастера.

Увидев Стороженко, Смирнов вскочил, радостно улыбаясь.

— О! Какого я вижу! Салют в честь дорогого гостя! — Он схватил со стола большую картонную «конфету», за что-то дернул, и «конфета» оглушительно взорвалась, выбрасывая в воздух тучу конфетти, которое цветным снегом посыпалось на голову Стороженко и Чака.

Потом Смирнов быстро подошел к Стороженко и порывисто обнял его:

— Здравствуй, дорогой Пьер!

— Здравствуй, Федор Иванович, здравствуй!

— Где же ты пропадал? Куда исчез? Почему не появлялся:?.. Ну, как дела? Как… — Смирнов быстрым взглядом окинул плохонький латанный костюм Стороженко и сразу нахмурился. — Эх! Ну что же ты… Ну разве так можно? Ну…

— Всё в порядке, Федор, — сильно покраснел клоун-неудачник. — Не волнуйся. Всё хорошо…

— О, проклятый мир, что заставляет бедствовать таких людей! О, мерзкое общество продажных душ! — страстно, с возмущением воскликнул Смирнов и сразу замер, глянув на Чака. Наверно, впервые понял, что они не одни.

— Не волнуйся, Федор, это свой… — успокоил его Стороженко. — Наш брат, угнетенный. Вчера пришлось спасать его от полицейского сыночка Слимакова.

— А-а! — приветливо улыбнулся Чаку Смирнов и протянул ему руку. — Рад познакомиться.

Чак неловко улыбался, пожимая руки этого необычного человека.

— Я к тебе, Федор Иванович, с небольшим делом. — явно перебарывая себя, начал Стороженко (наверно он был гордым и не любил ничего просить у друзей). Стесняясь Чака, он обнял Смирнова за плечи и тихо, почти шепотом начал ему что-то объяснять.

— О чем разговор! Нет вопросов! — воскликнул Смирнов и заметался по лаборатории выискивая какие-то коробочки, трубочки, упаковки.

— Вот возьми! Вот… Вот… — приказывал он, раз за разом протягивая Стороженко какую-нибудь вещь. — С. тим осторожно, взрывается при легком нажатии в этом месте.

— Спасибо… Спасибо… Спасибо… — кивал головою Стороженко. — Я, Федор, отплачу тебя когда-нибудь, поверь мне…

— Сочтемся! Это я в неоплатном долгу перед тобой. За радость, котору ты мне дарил своим талантом. Что может быть радостнее настоящего искреннего радостного смеха? Самая человеческая радость из всех радостей людских. «Человеку покорившему все и всех, бог только ему одному позволил смех» — сказал Ронсар. Так что не обижай меня, друг…

Когда они вышли на улицу, Стороженко сказал Чаку:

— Чудесный человек! Из рабочих. На «Арсенале» работал. А в 1905 году в Шулявской республике участвовал. Жил он на Шулявце, на Мариинской. После того этого на «Арсенал» уже возвратиться нельзя было. Заинтересовался пиротехникой и вот… Мастер уникальный, ювелир. Виртуоз. Я его еще с детства знаю. Жили рядом…

Я внимательно присмотрелся к Стороженко и едва не впервые увидел, что он всё-таки в летах уже, лет за сорок, наверно.

Подойдя к цирку, он снова нерешительно затоптался на месте, то ли размышляя, то ли не решаясь идти дальше. Наконец вздохнул и сказал Чаку:

— Знаете… Знаете… Я вас вот о чём попрошу. Вы, друг, возьмите эту коробку, подойдите к швейцару и скажите, что вы… что это шляпка… для мадемуазель Терезы… Запомнили? Что ваша мать просила передать её мадемуазель Терезе. Только в собственные руки… только… Понимаете?

— А вы? — удивленно поднял на него глаза Чак.

— А я… А я через минуту зайду. Вы меня подождите в фойе на втором этаже. Понимаете… — он вздохнул и отвернулся, — меня запрещено пускать в цирк с любыми свертками. А швейцар как собака на цепи. Поэтому я и попросил вас… Еще без ничего — так-сяк, а со свертками — категорически. Я им надоел своими аттракционами. Понимаете?

— Я понимаю, понимаю, — смущенный от сочувствия к несчастному бывшему клоуну, пролепетал Чак, взял круглую коробку и пошел к дверям цирка. Я, конечно, за ним.

Огромный, как гора, швейцар с рыжими, как у рыси, бакенбардами, неподвижным идолом встал на пороге, когда Чак открыл двери.

— Что?

— Меня… вот… шляпка для мадемуазель Терезы… мама просила… — запинаясь, выговорил Чак.

— Давай передам, — басовито долетело сверху.

— Нет-нет… велено в собственные руки… в собственные руки только!

— Хм!… — недовольно хмыкнул швейцар. — Ну, проходи! Только недолго там.

Чак прошмыгнул за двери. Я за ним.

Пройдя полутемным фойе первого этажа, мы поднялись по такой же полутемной лестнице на второй.

Тут было светлее.

Двери в зал были открыты, и с арены раздавались резкие, будто выстрелы, удары шамберьера (циркового кнута) и глухой конский топот.

Чак, а за ним и я заглянули в зал.

Коренастый человек в белой рубашке и красных штанах, заправленных в высокие кавалерийские сапоги, стоял с длинным шамберьером посредине арены, а вокруг него бегали по кругу ослепительно-белые красавцы-кони с пышными султанами из страусовых перьев на головах.

Сверху, из-под ажурного купола, сквозь стекло наискось падал на арену широкий сноп солнечного света, и кони раз за разом вбегали и выбегали из него, на миг становясь серебристо-золотистыми, словно вспыхивая, а потом потухая.

Сердце мое замерло от восторга.

Я страшно люблю коней. По-моему, это самые красивейшие и самые умные животные на свете. Как жаль, что их так потеснила в селе техника. Коней у нас в колхозе было мало, всего четверо. Черный, старый, всегда понурый Мишка, серая костлявая Элла, гнедая, всегда почему-то линючая Манька и чалый, с белой звездой на лбу Зорик.

Не было для меня большей радости, как тогда, когда конюх дядька Конопля позволял запрягать кого-то из них и куда-то поехать — или воду отвезти в бригаду, или навоз вывезти. Я подпрыгивая бежал в конюшню за хомутом, спеша и кряхтя от натуги (потому что тяжелый же!), надевал его на шею коню, и помогая себе коленом, засупонивал, а конь фыркал и горячо дышал мне в лицо, иногда дотрагиваясь до меня теплыми бархатными губами. И такое было невыразимое наслаждение от этого, что аж мелкой дрожью подрагивало в животе.

И сейчас, смотря на арену, я тоже чувствовал сладкую дрожь.

— Красиво? Правда? — повернулся ко мне Чак. Впервые за всё время путешествия в прошлое он заговорил со мной. Я так привык к своей невидимости, что даже вздрогнул от неожиданности.

— Красиво! — повторил Чак. Без коней тогдашнего цирка и представить себе невозможно. Собственно, цирк и начался с коней, когда в 1780 году кавалерийский капрал в отставке Астлей построил в Лондоне амфитеатр и начал давать в нем представления школы верховой езды.

— А что до этого — не было циркачей? Ни клоунов, ни акробатов? — даже как-то растерянно спросил я (неужели могли люди жить когда-то без циркачей).

— Да нет. Артисты были. И акробаты, и клоуны. Только не назывались они клоугами. Это я про современный цирк, стационарный, говорю, к которому мы привыкли. А артисты были. С давних пор. Еще в Киевской Руси. Скоморохами назывались. В софийском соборе даже фреска есть. Подожди, — насторожился вдруг Чак и прислушался. — Кажется, он уже идет. Слушай, теперь будь внимательным. Я потом не смогу с тобой поговорить. Запоминай! Когда он скажет мне: «Выйди!» и я выйду (это будет потом, во время разговора с Рыжим Августом, запоминай!) ты не иди за мной, понимаешь не иди. Останься и послушай, что скажет ему Август. Это очень важно, очень, понимаешь!

— Понимаю. А что же?! Понимаю.

Лицо Чака сразу резко изменилось, глаза его уже не смотрели на меня. Я обернулся. От лестницы, прихрамывая, быстро шел Стороженко, немного запыхавшийся и как будто смущенный.

— Порядок! Идёмте.

Они зашли в служебный вход, снова поднялись по лестнице, прошли по коридору со множеством дверей и около одной двери остановились.

Стороженко заметно волновался, даже в полутьме было видно, как он побледнел.

Из дверей напротив вышло несколько человек в сверкающих, с блестками костюмах. Самый высокий, пышноволосый, улыбнулся Стороженко.

— А-а, это ты? Снова? Салют! Гляди не нарвись на Анема Он тут где-то ходит.

— Граци! Смотрю! — кивнул Стороженко и, когда они отошли, шепнул Чаку: — Воздушные акробаты «Летающие люди Альберто».

Потом нервными движениями развязал, раскрыл круглую картонную коробку, вынул из неё знакомую уже мне кастрюлю, наклонившись, что-то с ней сделал и передал Чаку.

— Возьми. И подашь мне потом, когда я скажу. Будешь у меня сегодня ассистентом. Хорошо?

Он как-то незаметно начал уже называть Чака на «ты», проявляя этим, наверно, свою приязнь и доверие.

А потом волнуясь, Стороженко наконец перевел дух и легонько постучал в дверь.

— Заходите! — послышался изнутри тихий женский голос. Стороженко раскрыл двери, всунул туда голову и тонким шутливым голосом произнес:

— Ку-ку!

— А-а, Пьер… Заходите!

— Я не один. Со мной ассистент. Позвольте показать вам репризу.

— Пожалуйста! Прошу!

Я заглянул в двери.

В маленькой комнате у туалетного столика с круглым зеркалом сидела стройная молодая женщина в цветастом шелковом халате, красивая, с тонкими чертами лицо, с большими черными глазами, глубоким, как бездна.

Стороженко, а за ним и Чак зашли в комнату.

— Алее! — обернулся к Чаку Стороженко, артистичным жестом откидывая назад руку. Чак подал ему кастрюлю.

— Уважаемая публика! Сегодня на базаре я купил кастрюлю. Обычную пустую кастрюлю. Смотрите!

Он поднял вверх кастрюлю, перевернул её, показывая, что она пустая. Потом закрыл её крышкою.

— Пришел домой… открываю… Ап!

Он резким движением снял крышку — в кастрюле лежало три свежие красные розы.

Стороженко опустился на одно колено и подал розы мадемуазель Терезе.

«Ага! Ясно! — подумал я. — Ясно, почему он запыхался. Бегал покупать цветы. Не хотел, чтобы Чак это видел».

Я заметил, что рядом с цирком, за гостиницей «Континенталь», а треьем доме был магазин цветов «Флора», а напротив, в четвертом, рядом с залом «Скетинг-ринг» магазин цветов «Парма». В один из них Стороженко, наверно, и забежал.

Мадемуазель Тереза взяла цветы и молча поблагодарила грациозным движением головы.

Стороженко поднялся.

— Но это еще, уважаемая публика, не все! Захотел я сварить борщ. Открываю кастрюлю…

Стороженко резким движением снял крышку, прозвучал хлопок, фейерверком посыпались искры бенгальского огня, бабахнуло еще раз, и из кастрюли полетело вверх разноцветное конфетти.

Клоун, будто испугавшись, шлепнулся на пол.

Тереза засмеялась.

— Ну как? — поднимаясь, с надеждой спросил Стороженко.

— Хорошо, Пьер, хорошо. Прекрасная реприза. Я думаю, теперь вас возьмут.

Тереза смеялась, но глаза у неё были печальны. Стороженко заметил это.

— Что с вами Тереза?

— Ничего, — спокойно ответила она.

— Что с вами, скажите? — Стороженко подошел к ней почти вплотную и положил её руки себе на плечи. — Вы же знаете, меня нельзя обмануть…

Она смотрела на него своими большими бездонными глазами и молчала. — Что случилось?

И тут она опустила голову и прижалась щекой к его груди.

— Я… я боюсь, Пьер…

— Что? Чего?

— Сегодня я впервые на трапеции над ареной с дикими зверями. Без сетки.

— Ну?! Зачем?! Для чего?!

— Анем сказал… Павлин требует…

— Не слушайте! Не нужно! Откажитесь! Прошу вас.

— Не могу. Вы же знаете. Не могу… Вообще-то я же ничего не боюсь, вы же знаете… Я не боюсь высоты, я не боюсь хищников… Я ничего не боюсь, Пьер…Но… Но одному вам признаюсь: я с детства боюсь собак. После того как меня маленькой покусала овчарка. Я им не верю. А у Эстмана кроме львов, тигров, медведей, еще и доги. Нужно же..

— Я пойду к Анему. Я поговорю с ним. Я…

— Это безумство. Он никогда не возьмет вас после этого.

— Пускай. Я всё равно пойду. Я не допущу.

— Я запрещаю вам, — В глазах её была неумолимость. — Я пересилю себя. Вы же знаете, Пьер, если я не выступлю сегодня, я утрачу кураж Вы же знаете, что это для нас значит.

— Знаю… — вздохнул он сдаваясь. Они говорили, совсем забыл о Чаке, будто и его не было в комнате. Чак стоял возле дверей не решаясь ни сесть, ни выйти из комнаты… «Для чего этот клоун брал его с собой? — подумал я. — Он спокойно мог обойтись в своей репризе и без ассистента. Чтобы пронес мимо швейцара коробку с кастрюлей? Или, может, потому что не решался сам зайти к Терезе? Нужно было, чтобы кто-нибудь был рядом, неважно кто…»

И я вспомнил сразу Гафийку Остапчук из седьмого класса, вспомнил, как я хотел когда-то пойти к ней, но не отважился сам и подбил своих дружков, Васю и Андрейку, и как не знал куда глаза девать от сладкого стыдливого чувства в сердце, молча глядя как выкаблучиваются перед Гафийкой мальчишки, а она смеется-заливается и поглядывает на меня веселым глазом… И взрослые, выходит, как дети.

— Будьте сегодня в цирке, Пьер, — сказала Тереза. — Тогда мне не будет страшно. Спрячьтесь где-нибудь до представления… А теперь идите! Сейчас сюда придет Анем. Идите, умоляю вас! Я не хочу, чтобы он вас выгнал. Мне нужно, чтобы вы сегодня были в цирке. Слышите? Необходимо! Идите!

— Хорошо, Тереза, хорошо! Я уже иду. Храни вас боже! — он перекрести её, потом поцеловал руку и, только теперь, видно, вспомнил о Чаке, обнял его за плечи и повел из комнатки.

Едва мы успели выйти, как в конце коридора послышался резкий, гавкающий голос:

— Чтобы через пять минут было! Ясно? Не будет — выгоню!

— Анем! — Стороженко схватил Чака и, прижав его к себе, спрятался за выступ стены.

Хорошо, что мне не нужно было прятаться потому что спрятаться уже было негде.

По коридору, переваливаясь по-утиному, быстро шел маленький толстый мужчина с круглым, побитым оспой лицом.

Без стука, хозяйским движением рванул он двери комнаты мадемуазель Терезы и, хлопнув ими исчез внутри.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Стороженко, — придется потерпеть… Дело слишком серьезное. А ты, мальчик, может, пойдешь домой? — нежно погладил он Чака по голове.

— А… можно мне остаться? — умоляюще поднял на него глаза Чак.

— Смотри… Если можешь — оставайся. Тогда идём, и он повел Чака какими-то закутками, пока они не очутились в кладовке с зарешеченным оконцем, где в беспорядке валялись разные поломанные цирковые причиндалы.

— Придется вот тут побыть. Сюда уже никто не заглянет. Устраивайся на этой тринке удобнее. Ждать придётся долго.

Они сели на сломанную тринку, как её назвал Стороженко (Это такая подставка для икарийцев, то есть циркачей, которые лежа на спине, ногами подкидывают и ловят своих партнеров).

— Скажите, — тихо спросил Чак, почему мадемуазель Тереза должна так рисковать? А?

— ЭХ, — вздохнул Стороженко. Почему-почему? Есть тут у нас один «покровитель», который цирком интересуется. Павлин Иудович Голозубенецкий. Биржевой деятель. Спекулянт. Страшный человек. Не цирк ему нужен, не искусство цирковое, а «сильные» ощущения. Чтобы была смертельная опасность. Смертельные номера заказывает. За это платит деньги. За то, что жертвует на цирк, ему подавай жертвы… Он из тех людей, которые испытывают наслаждение, смотря на чужие муки и страдания, из тех, кто раскрыв рот, стоят у самой виселицы во время казни… Два у нас Иудовича. Один — начальник Киевского военного округа генерал от артиллерии Николай Иудович Иванов, другой — вот этот — генерал от спекуляции Павлин Иудович Голозубенецкий. И этот, второй, страшнее первого…

Стороженко еще что-то говорил Чаку, что рассказывал… Они довольно долго сидели в кладовке. Но я то ли не очень внимательно слушал, то ли эти разговоры казались не такими уж и важными в сравнении с тем, что должно было произойти и поэтому я их не запомнил. Я торопил время, и оно прошло для меня быстро.

И вот уже поднялся Стороженко:

— Идем. Скоро начало. На галерку идем, там на нас никто не обратит внимание.

И снова он повел Чака какими-то закутками, по каким-то лестницами то вверх, то вниз и наконец вывел на лестницу, что вела на галерку.

Цирк сиял огнями.

На галерке толпились люди простые, рабочие в косоворотках, ситцевых рубашках, девушки-работницы в цветастых платочках, нижние чины, то есть солдаты.

А внизу «чистая публика» поблескивала бриллиантами на дорогой одежде, золотыми пуговицами на вицмундирах, эполетами и орденами.

— Смотри, вон он, в губернаторской ложе, — сдавленным голосом сказал Стороженко.

— Кто? — не сразу понял Чак.

— Павлин Голозубенецкий…

Прямо напротив форганга, то есть выхода артистов на арену, было две ложи. Справа, как пояснил потом мне Чак, генерал-губернаторская, слева-губернаторская.

Генерал-губернаторская была пуста, а в губернаторской, положив на обитый красным бархатом край ложи паучьи, с тонкими пальцами руки, сидел костлявый, сутулый, с обтянутым, как у мертвеца, черепом верзила.

Маленькие, глубоко и близко посаженные оловянно-белые глаза, в которых совсем не было видно зрачков.

Верхняя губа короткая и не прикрывала передних зубов, что делало его похожим на суслика.

Противный, страшный тип.

Я специально подошел поближе, чтобы хорошо рассмотреть его.

И вернулся назад на галёрку.

Заиграл оркестр. Из-за форганга выбежали двенадцать униформистов в красных костюмах с позументами и выстроились в две шеренги по обеим сторонам прохода.

Вышел шпрехшталмейстер в черном фраке с белой манишкой и объявил звучным голосом начало циркового представления.

Снова заиграл оркестр. И началось.

Я не буду пересказывать всё представление. Это долго. Представление было не из двух, как теперь, а из трех отделений, с двумя антрактами.

Выступали наездницы сестры Лобе, и комик-звукоиммитатор Вестман, и «летающие люди» Альберто (пять персон, как огласил шпрех), и «американский автомат — моментальная фотография» братьев Манц и японский жонглер Тасуноске, и группа дрессированных коней Киссо (которых мы видели утром на репетиции), и танцор Миша Пергаменцев, комическая пантомима «Директор кафешантана», и музыкальная кобыла Тигретто, которцю выводила мадемуазель Мадиган, и много другого.

Паузы между номерами заполнял Рыжий Август — клоун в ярко-красном парике, с большим носом картошкой и густо намазанными мелом щеками, жалкий (его всё время били по голове) и совсем не смешной. А вот наконец и третье отделение.

— Знаменитый укротитель Эстман с группой хищников.

Арену со всех сторон огородили железными решетками. И выбегали хищники Львы и тигры молотили по опилкам хвостами, медведи вставали на задние лапы и злобно скалились, а здоровенные, как телята, пятнистые доги лениво прохаживались между ними.

Укротитель в черном фраке и цилиндре, с револьвером в руке раз за разом командовал: «Монт!» — и лев или тигр прыгал на тумбу, потом: «Вниз!» и львы спрыгивали с тумбы…

Но вот в оркестре дробно-дробно застучал барабан. Из-за форганга, освященного прожектором, вышел шпрех и в напряженной тишине зловещим голосом произнес:

— Смертельный номер! Впервые в мире! Эквелибр на штейн-трапеции без сетки над ареной с дикими хищниками. Мадемуазель Тереза!

Форганг раздвинулся, подняв руки в приветствии, вышла сияющая, улыбающаяся Тереза. В желтом с блестками трико, она была солнечная и прекрасная.

Один из униформистов подбежал к свисающей из-под купола веревочной лестнице, наступил ногой на нижнюю перекладину и Тереза под бодрые звуки марша легко полезла вверх.

И вот она уже под самым куполом, на трапеции.

Укротитель Эстман ушел с арены. Там остались только звери, рычащие, неспокойные.

Оркестр на полу ноте оборвал мелодию, замолк.

В цирке воцарилась тишина.

Тереза раскачивалась на трапеции. Вот она сделала стойку на руках, опустилась на голову и развела руки. Стоя на голове, не держась руками, она раскачивалась под куполом цирка.

Стороженко, бледный, сжав зубы, замер, напряженно следя за ней.

«Фу-у…» — перевел я дух, когда она наконец села на трапецию, приветственно подняв руку.

Зал взорвался аплодисментами.

«Ну, кажется, всё хорошо. Всё будет хорошо. Она переборола свой страх».

Униформисты, быстро перебирая веревку, поднимали под купол к трапеции стул, обычный деревянный стул на гнутых ножках.

Тереза взяла стул, поставила его двумя задними ножками на трапецию и села на него.

Улыбаясь, она сидела на стуле, что стоял лишь задними ножками на шаткой трапеции, и спокойно раскачивалась, как на обыкновенных качелях.

И вдруг…

— А-а! — не своим голосом закричал Стороженко. Один из тросов, на которых держалась трапеция, лопнул, и Тереза полетела вниз, на арену.

— А-а-а!

Я не понял, как это случилось, но она упала как раз между двух медведей, которые стояли вплотную один к другому. И только это было причиной того, что она не разбилась сразу на смерть. Покалеченная, она еще смогла поднять голову и улыбнуться.

Почуяв кровь, львы и тигры напряглись, готовясь к прыжку.

Еще миг и…

Цирк замер.

И тут лохматый, взъерошенный дед с большой седой бородой, что стоял на галерке рядом с нами, что громко крикнул.

И то ли от этого крика, или кто кто его знает почему все звери вдруг кинулись прочь с арены через решетчатый коридор.

Через мгновение на арене осталась лишь Тереза, которая лежала на спине, раскинув руки.

Я взглянул на ложу Голозубенецкого. Глаза его горели восторгом, он улыбался.

В следующий миг Стороженко, а за ним Чак уже бежали вниз по лестнице. Цирк возбуждено забурлил.

Когда мы, петляя коридорами, сбежали наконец вниз, Терезы на арене не было. Одна из секций решетчатой ограды была снята, и униформисты уже унесли Терезу за форганг.

Стороженко кинулся туда.

Тереза лежала на полу, с закрытыми глазами, без сознания, но живая — грудь её поднималась от прерывистого дыхания.

Вокруг неё суетились люди: и артисты, и зрители. В стороне хмурился толстый рябой Анем. Увидев Стороженко, один из униформистов сочувственно положил ему на плечо руку.

— Уже вызвали карету «скорой помощи». Но…

В это время сзади какой-то юноша из публики в студенческой фуражке громко сказал:

— Трос был подпиленный. Я сам видел. Он свисает как раз над местом, где я сидел.

Стороженко резко повернулся и бросился к Анему. Схватил его сильными руками за грудки и поднял над землей.

— Задушу! Убийца!

Исклеванное оспой лицо Анема в миг налилось кровью, глаза вытаращились.

— Не я… Не я… — прохрипел Анем. — Август…

Из толпы метнулся красный парик — Рыжий Август кинулся наутёк.

Стороженко выпустил из рук Анема, который молча ляпнулся на пол, и бросился за Рыжим Августом, Чак побежал за ним.

— Не надо!… Не надо!… Не надо!.. — Чак бежал за Стороженко и умоляюще повторял. — Вы же себя погубите!.. Не надо!

Но Стороженко не слушал его.

Рыжему Августу удалось оторваться от преследования (Стороженко из-за покалеченной ноги не мог быстро бежать). Август куда-то исчез.

— Не надо! Прошу вас! Не надо! Не надо! — продолжал умолять Чак.

Но Стороженко аж дрожал от ненависти.

Он кидался то в одну сторону, то в другую, резко открывал разные двери, заглядывал в разные, одному ему ведомые, закутки. И наконец…

— А-а-а!

Не знаю, кто это закричал — Стороженко или Рыжий Август… Рыжий Август сжался, забившись в угол той самой кладовки, где сидели до начала представления Стороженко с Чаком. Он поднял вверх руки и упал на колени.

— Нет! Нет!.. Это не я! Не я! Это — Анем! Она отвергла его, не приняла его ухаживаний. И он… чтобы отомстить… Пообещал за большие деньги… Павлину… настоящий смертельный номер…

— И ты?! За деньги?!..

— Нет!.. Нет! Это он! Всё он!.. Я же маленький человек.

— Брешешь! — свирепо зашипел Стороженко, замахиваясь.

— Ай! — дернулся Август, вжимая голову в плечи. — Не убивай! Не убивай меня! Я… тебе загадку сейчас, секрет один открою. Великий секрет! Ты меня благодарить будешь. Клянусь! Правду говорю!.. Святой крест! — он быстро перекрестился. — Убьёшь меня — вместе со мной секрет сгинет. Секрет, который всех клоунов мира может сделать счастливыми. Святой крест, правду говорю! Перед смертью не врут! — Он снова перекрестился. Поднятая рука Стороженко замерла.

— Только… только пусть он выйдет, — кивнул Август на Чака. Лишь тебе, тебе одному…

Стороженко глянул на Чака и, словно извиняясь, кивнул.

Чак вышел.

Я по привычке двинулся было за ним и вдруг — ой! — вспомнил: мне же нужно остаться, это же главное, ради чего Чак меня взял в свое детство — услышать, что же скажет сейчас Рыжий Август, потому что сам он тогда этого услышать не смог.

Я остался.

— Слушай! Слушай! — горячо зашептал Рыжий Август, подползая на коленях к Стороженко. Ты только поклянись, что и меня не забудешь, поделишься. Я же тоже несчастный. Меня публика не любит, не принимает. Я… Нет-нет, я ничего, просто… Так вот! Живет на Куреневке дед. Старый Хихиня. Он знает тайну зелья=веселья, смех-травы. Правда! Правда! Только он не хочет мне говорить. И я вот собираю деньги, думаю, может, за деньги… А тебе он и так скажет. Тебя все любят. А меня… — он шмыгнул носом, — меня…

— Потому что ты — тля, жук-навозник. Только о деньгах и думаешь. За деньги готов убить, — презрительно бросил Стороженко и опустил руку. — Живи, никчемный! Не буду о тебя руки марать… И секрета мне твоего не надо. Не верю я в зелье-веселье, в смех-траву. Басни это всё. Выдумка! Пустозвонство! Нет на свете никакой смех-травы. Никакого зелья-веселья. Зато подлости людской, жестокости, зависти, злобы — хоть плотину строй. — Стороженко повернулся и вышел. Я следом за ним.

В коридоре, прислонившись к стене, стоял Чак.

— Идём, сынок, — нежно обнял Стороженко Чака за плечи и махнул рукой. — Ну его!

И утомленно, обессилено, как после тяжкой-тяжкой работы, на миг опустил голову. Но уже в следующее мгновение встрепенулся и заспешил коридорами и лестницами вниз.

Карета «скорой помощи» уже приехала, и мы еще успели увидеть, как двое дебелых санитаров выносили на носилках из цирка Терезу.

Карета была с красным крестом, запряженная конями.

Стороженко смотрел на Терезу и ничего не замечал. Не заметил он и как подошёл к нему тот здоровенный, с бакенбардами, как у рыси, цирковой швейцар, а вместе с ним такой же здоровенный мордастый городовой с саблей.

— Этот? — обернулся к швейцару городовой, показывая на Стороженко.

— Этот! — пробасил швейцар.

— Прошу! — сказал городовой, беря Стороженко под руку. — Идём!

— Пардон отсюдова! — пробасил швейцар, подхватывая Стороженко под другую рук. Из-за городового выглянула злая рябая рожа Анема:

— Я тебе покажу, как за грудь хватать! Убийца! Каторжник!

— За что? Да он же и пальцем никого не тронул! — растерянно закричал Чак. — Он же…

Вдруг, как из-под земли, вынырнула возле Чака невзрачная фигура лысого человечка в пенсне.

— Гимназист! Вы почему после восьми часов вечера в публичном месте? А ну? — И классный надзиратель схватил Чака за рукав. Тут меня такая злость взяла, что я про всё на свете забыл.

— Да вы что! — закричал я. — Фараоны проклятые! Душегубы! Сатрапы царские! А ну, отпустите!

Смотрю — замерли, вытаращились все вокруг: и швейцар, и городовой, и Анем, и публика.

— Боже мой! Откуда он взялся! Какой-то сумасшедший мальчик! Держите его! — заверещала толстая дама в шляпке со страусовым пером.

— Держите! Держите! — зазвучало отовсюду.

— Ага! Дудки! Я невидимый! Ловите ветер в поле! — кричал я. Но вдруг чувствую — хватают меня за одну руку, за вторую, за воротник.

— Пустите! — кричу. — Вы что! Не трогайте меня! Я же невидимый! Я при вашем царском режиме не жил никогда! Пустите!

Но меня, как в кошмарном сне, стискивают всё сильнее и сильнее. Мне уже и дышать нечем.

И тут всё перед моими глазами поплыло, закрутилось.

Глава 7

Неужели я больше не увижу его? Открытие: у Туси глаза, как у Терезы! «Ха-ха-ха! Муха влюбился в Туську Мороз!» А может, она всё-таки есть, смех-трава?! Встреча у мемориала

— Ой!.. — я сидел на лавочке у цирка, на площади Победы, рядом со старым Чаком.

— А? Что? — растеряно произнес я. — Что я не так сделал?

— Да нет, — улыбнулся старик. — Всё так. Но нам больше там сегодня делать нечего. Стороженко тогда забрали в участок, А меня классный надзиратель отвел домой, записал фамилию и сообщил в гимназию. Были неприятности… — Он замолк и вопросительно посмотрел на меня.

— Ах, да! Я же должен рассказать ему о том, что же сказал Рыжий Август Стороженко в кладовке. И я рассказал.

— Зелье-веселье… Смех-трава… Хм… — задумчиво проговорил старик.

— Эх! Вот бы узнать секрет этого зелья-веселья!.. Вот бы!.. — страстно воскликнул я.

И представилось мне вдруг: мальчишки хотят надо мной поиздеваться, посмеяться, а я хохочу, заливаюсь. И мальчишки оторопело переглядываются, растерянно замолкают. И уже не они, а я над ними смеюсь. Потому что знаю секрет смех-травы. Эх!

Чак посмотрел на меня сочувственно — будто прочитал мои мысли.

— А вы не спросили тогда Стороженко? — должен же я что-нибудь сказать.

— Не спросил. Не могу спросить. Не видел я его тогда больше. Выслали его из Киева. Я искал его, заходил к Иосифу, и к Федору Ивановичу. Но они тоже ничего не знали, ничего не могли сказать. Позднее уже ходили слухи, будто бы Стороженко выступал какое-то время в Одесском цирке. С той самой репризой, которую показывал Терезе. Выходит, кастрюлю кто-то из цирковых ему передал. Он её тогда в кладовке спрятал. А потом следы его теряются. Один раз я только слышал, вроде его и Терезу видели вместе на пароходе среди раненных красноармейцев. Это уже во время гражданской войны, в двадцатом году. Но это были слухи. Тереза после падения выздоровела, даже не стала калекой. Но в цирк не вернулась. Выступать под куполом уже не могла. Утратила кураж, как говорят циркачи, — Чак вздохнул и задумчиво посмотрел поверх моей головы куда-то в даль.

— А вы?.. Как сложилась потом ваша жизнь? — осторожно спросил я.

— Как сложилась? — старик усмехнулся. — Долго рассказывать… После этого я заболел цирком. Начал усиленно тренироваться, бегать в цирк. Только не в тот, на Николаевский, «Гиппо-палас» Крутикова, а в цирк Труцци, что размещался на Троицкой площади, за Троицким народным домом (теперь тут Театр оперетты). В «Гиппо-палас», сам понимаешь, мне нечего было и соваться. Управляющий цирком Анем и даже швейцар хорошо меня запомнили. Бегал я, бегал и в один прекрасный день бросил гимназию, сбежал из дома и с труппою Фронкарди начал странствовать по миру. И акробатом был, и воздушным гимнастом, и наездником… А потом клоуном. В гражданскую воевал у Щорса. Потом снова цирк. Потом, когда постарел, перешел в униформисты. У нас все так делают: когда уже не могут работать, как мы говорим, «работать номер», переходят в униформу, в инспектора манежа, в кассиры, конюхи, в уборщики даже, но только не уходят из цирка. И вот уже лет десять на пенсии. Тяжело стало, — старик вздохнул. — Ну, хорошо! Спасибо тебе! — Он нежно прижал меня к себе, поднялся. — Засиделись мы сегодня немного. Извини.

— Да вы что, что вы…

— Еще раз спасибо тебе, Стёпа. Ну, прощай! Хороший ты мальчик! — он еще раз прижал меня к себе, обнял.

— А… а… Голозубенецкого вы не видели больше? Что с ним стало потом?

— Голозубенецкий в гражданскую в банде Петлюры был, люто бился с красноармейцами, прославился своей жестокостью. Справедливая кара настигла его тут же, в Киеве. Судьба подготовила ему самому «смертельный номер». Убегая от щорсовцев, забрался он на крышу двенадцатиэтажного дома Гинзбурга, самого большого тогда в Киеве (на его месте Гостиница «Москва»), сорвался и…

— А рыжий Август? Анем?

— Рыжий Август через несколько дней куда-то неожиданно исчез. Никто не знал, куда он подевался. Все вещи его остались и в цирке, и в квартире, а сам он таинственно исчез. И ни письма не оставил, ничего. Анем, говорят, уехал за границу. Во всяком случае в послереволюционном цирке его уже не было. Только во время войны уже, в оккупированном Киеве… Но про это в другой раз. Если встретимся…

— Можно, я немного провожу вас? — не выдержав, с надеждой спросил я.

— Нет, не нужно, — устало улыбнулся он. — Спасибо тебе. Прощай.

И он пошел. Через несколько шагов вдруг исчез из моих глаз, смешавшись с прохожими. Хотя я очень старался не потерять его.

Я вздохнул.

Неужели это и правда конец моего необычного, просто чудесного приключения, о котором я даже рассказать никому не могу, потому что никто не поверит?

И когда старик исчез, я уже не был уверен, что это всё было по правде или почудилось мне в каком-то чудесном видении.

… В этот раз мама обратила внимание на мое состояние.

— Стё-по-очка! Что с тобой, сынок? Ты, случайно, не заболел? — Она прикоснулась губами к моему лбу. — Нет, температуры, кажется, нету. Может, съел что-нибудь не то?

— Съел, мама, всё что нужно. И чувствую себя нормально. Не болен я. Просто… Просто в школе задали много. Утомился немного.

— Ой, горюшко! Мне и соседка говорила. Всё жалуется. Так уж школьные программы перегружены, просто ужас. что они себе думают! Бедные дети! Даже Алла Пугачёва об этом поёт… «То ли еще будет, ой-ой-ой!…» Ну, отдыхай, сынок, отдыхай. Телевизор себе включи, сейчас передача будет «Вокруг смеха». Ты же любишь.

— Не хочу я сегодня «Вокруг смеха». Я лучше спать раньше лягу.

— Ну ложись, ложись, сынок, конечно же. Я сейчас постелю.

Я и вправду чувствовал усталость. Как утомляют, оказываются эти путешествия в прошлое. И это меня, молодого. Мальчишку, можно сказать. А каково же старому восьмидесятилетнему Чаку?! Каким изможденным он был. И зачем он намекнул — «если увидимся»?…

«Неужели я его не увижу больше? Неужели?» — думал я, засыпая.

И сразу же увидел.

Во сне.

Снился мне снова цирк. «Гиппо-палас» Крутикова. И Тереза на трапеции под куполом. И Голозубенецкий в губернаторской ложе. И Стороженко с Чаком на галерке. И рядом с ним тот взлохмаченный дедушка с большой седой бородой.

И вдруг на трапеции уже не Тереза, а Голозубенецкий. А Тереза и все мы: и Стороженко, и Чак, и лохматый дедушка, и я — сидим в губернаторской ложе.

А цирк возбужденно гудит. Слышны голоса: «Щорс! Николай Щорс! Щорс!». И вдруг я вижу: в генерал-губернаторской ложе, что через проход от нашей, появляется легендарный полководец Николай Щорс, такой, как в кино, как на памятнике на бульваре Шевченко, в кожанке, с биноклем на груди, с поднятой рукой… А зал бурлит, шумит. А Голозубенецкий на трапеции под куполом по-поросячьи верещит от страха. И вдруг срывается и летит. Летит, летит, летит… И никак не может долететь до арены. И Верещит, как недорезанный. Вдруг становится маленьким, как букашка. И не арена уже перед ним, а пропасть. Летит в эту пропасть букашка Голозубенецкий и исчезает.

А Тереза смеется, и глаза её, черные, большие и бездонные, как та пропасть, сияют и смотрят с нежностью на Стороженко и почему-то… на меня. Так мне кажется. и Мне невыразимо сладко от этого.

С этим чувством я проснулся.

В школе, как я говорил, я сижу за одной партой с молчаливой девчонкой в очках Тусей Мороз.

Я почти никогда не разговариваю с ней и почти никогда на неё не смотрю. Приду, поздороваюсь для приличия, и сижу себе, будто её и нет рядом.

А сегодня пришел, поздоровался, глянул на неё — и сразу как иголкой меня в грудь кольнуло… Из-за очков на меня взглянули глаза Терезы. Большие, черные и бездонные…

Аж мороз по коже пробежал.

Тьфу! Совсем уже дошел я. Уже и мерещиться начало. Снова взглянул. Ну, может, не совсем, но похожа. Глаза большие и такие же черные.

Ты смотри! Сколько сидит рядом со мной, а я и не видел, что у неё такие глаза.

Я начал оглядываться на других девчонок. Может и у них такие же? Нет! У других не такие. И у Тани Вербы, и у Ляли Ивановой, и у Нины Макаренко (Макаронины), и у Тоси Рябошапки — глаза как глаза, у кого серые, у кого карие, у кого даже голубые. Но обычные. А у Туси…

Вдруг в моем воображении всплыла Гафийка Остапчук. И я с огорчением понял, что не помню, какие у Гафийки глаза. Серые? Карие? Голубые? Убейте, не помню. Будто никогда и не видел.

А вот у Туси…

Впервые мне захотелось поговорить с ней.

Перебарывая неловкость, я наклонился к Туси и прошептал:

— Слушай, а ты… ты собак боишься?

— А? — вздрогнула она, поворачивая ко мне голову. — А… а ты откуда знаешь?

— Я… не знаю, — смутился я. — Просто так спросил. Просто.

— Меня когда-то покусали, я и боюсь. А ты?

— А высоты не боишься?

— Боюсь… — вздохнула она. То есть я не знаю, но думаю, что боюсь. А почему ты спрашиваешь?

— Интересно. Скажи, а ты бы могла быть циркачкой?

— А чего же? Это, наверно, интересно. Я цирк люблю. Я,когда была маленькой…

Что произошло, когда она была маленькой, я так и не узнал, потому что неожиданно прозвучал голос учительницы географии Ольги Степановны:

— Мороз! Прекрати разговоры на уроке!

И Туся испуганно замолчала.

Как только прозвенел звонок и Ольга Степановна вышла из класса, как Лёня Монькин (он сидит за нами) вскочил на парту и закричал, притворно хохоча:

— Ха-ха-ха! Новость! Новость! Слушайте все! Муха влюбился в Туську Мороз. ОЙ, умру! Вы бы видели, как он на неё смотрит. Я гляжу — а он смотрит!.. Что-то ей лепечет и смотрит… как в кино… Ой, держите! Ха-ха-ха.

Меня аж в жар бросило.

— Покраснел! Значит, правда. Хи-хи-хи! — захохотал Валера Галушкинский.

— Дурак! — сказал Туся и стукнула Валеру по голове книжкой. Монькина стукнуть она не могла — он стоял на парте, не достанешь.

— Хи-хи-хи-хи-хи-хи! — дружно захихикали Спасокукоцкий и Кукуевицкий.

Девочки улыбались сдержано, зато лукаво. Девочки всегда с интересом относятся к таким вопросам.

Лёня Монькин продолжал подпрыгивать на парте и кривляться, победно смотря не на меня, а почему-то на Игоря Дмитруху. Он ждал его поддержки, его похвалы. Игорь какое-то время колебался — он не любил присоединяться к чужим насмешкам, он любил начинать сам. Но потом всё-таки засмеялся. Посмеяться над Мухой — этого он пропустить не мог.

— Дураки! Психи ненормальные! — презрительно сказала Туся. — Не обращай на них внимания.

И, взяв свой портфель, она гордо вышла из класса.

Легко сказать — не обращай внимания. Я бы не обращал, если бы меня не трогали.

Я стоял в коридоре возле окна и жевал свой завтрак — хлеб с салом. Я с детства люблю черный хлеб с салом.

И вдруг услышал звучный, на весь коридор, голос Игоря Дмитрухи:

— Во! Жрет постоянно, а тощий как вобла! Это от любви. Любовь сушит. И сразу:

— Хи-хи-хи! — Валера Галушкинский.

— Хи-хи-хи! — Лёня Монькин.

— Хи-хи-хи-хи-хи-хи! — Спасокукоцкий и Кукуевицкий. И Монькин противным голосом запел:

— Пропала Мальвина, невеста моя. Он убежала в чужие края.

И все снова дружно заржали.

Подлый Монькин! Он же сам писал на уроках Тусе записочки, которые она рвала, не отвечая.

Кусок застрял у меня в горле… Ну что им от меня надо?…

За окном, между кирпичами подоконника, — не понятно, как и выросла тут, на втором этаже, — трепетали на ветру несколько зеленых травинок.

«Зелье-веселье. Смех-трава» — вспомнил я. Эх! Как бы она пригодилась мне сейчас, это зелье-веселье, эта смех-трава! А может, всё-таки есть они на свете? А почему бы нет? Сколько этих трав целебных и животворных в природе! Целая народная медицина основана на них. Баба Горпина из нашего села не только в районе, а и в области известна. Столько людей на ноги поставила. даже мой дед Гриша, скептик и насмешник, никогда бабы Горпины не цеплял, относился к ней с почтением и уважением. Надежда наша — это баба Горпина, под стрехою у бабы Горпины висели десятки, если не сотни пучков разных высушенных трав. Она ходила по лесам и лугам весной, летом и осенью, аж до снега, и собирала в особые маленькие мешочки. Я сам слышал, как она сказала, что в природе есть всё, что нужно, — абсолютно от всех-всех болезней… Нужно только уметь найти.

Так почему бы не быть в природе зелья-веселья, смех-травы? Просто люди еще не нашли их или, может, потеряли их секрет. Верил же Рыжий Август. Говорил же про какого-то деда, старого Хихиню с Куреневки… А почему обязательно думать, что это выдумки, тары-бары? А если правда…

После уроков, даже не заходя домой (есть мне не хотелось), я пошел на склоны, к Лавре, к мемориалу. Я часто ходил сюда. Я очень любил это место. Папа говорит, что эти склоны уникальны, что таких нет ни в одном ареале мира (по-моему, он повторяет слова своего шефа, член-кора Ивана Михайловича, который перетянул его в Киев, но я согласен с ним).

К мемориалу папа привел нас в первый же день, как мы приехали. Он водил нас по огромной территории мемориала и всё показывал с такой гордостью, будто он сам всё это создал. Мы с мамой и с дедом Гришей ходили тихие и завороженные. Даже всегда разговорчивый дед Гриша примолк и только цокал языком.

Да и тяжело было не поцокать. Рядом с этой великанской серебряной фигурой Родины-матери, что высоко вверх поднимала щит и меч, чувствуешь себя маленькой-маленькой букашкой.

А эти скульптурные группы в полутемных бетонных коридоров, а огромная чаша с вечным огнем, а площадка с боевой техникой…

Я шел бесконечными аллеями и лестницами и то и дело наклонялся и срывал какую-нибудь травинку, подносил ко рту и жевал. Ни у кого и подозрения не могло возникнуть. Кто не брал в рот травинку!..

Вы, понятно, можете смеяться, но все, даже самые выдающиеся, открытия совершались случайно. Есть даже такой научный метод проб и ошибок. То есть пробует-пробует человек, ошибается-ошибается, а потом — глядь! — и открытие.

Вот и я попробовал. В буквальном смысле. Через полчаса я уже так напробовался, что у меня челюсти сводило. А смеха не было. Ни грамма (как говорит мой папа). Не, так я стану коровою, жвачку жевать начну, а смех-траву не найду.

И вдруг…

— Стёпа!

Я поднял голову и споткнулся от неожиданности.

Передо мной стоял Чак.

— Здравствуй! Ты смотри!.. Опять встреча! А я только что о тебе думал. Хорошо бы было, думаю, разыскать Стёпу. Понимаешь, вчера я себя очень очень плохо почувствовал. Не хотел тебя пугать, но боялся, чтобы прямо на улице не того… Сердце схватило. Это у меня бывает. Всё-таки восемьдесят… Но отлежался, лекарств наглотался и — ничего. Еще прыгаю. А ты как себя чувствуешь?

— Ничего. — Я так обрадовался встрече с Чаком, что мне можно было ничего не объяснять, я улыбаюсь. — Всё нормально.

— Ты прямо из школы?

— Ага.

— И не обедал?

— Я еще не хочу… Я очень люблю это место.

— Правда? Хорошо тут. — Чак задумчиво посмотрел вдаль. — А я тоже пришел… Война вспоминается… Оккупация… Я тебе вчера обещал рассказать. Если встретимся… Ну вот, встретились. Но знаешь, может, лучше снова перенесемся туда? А?

А у меня быстрее забилось сердце.

— Разумеется! Конечно!

— Только давай завтра. А? Потому что ты еще не обедал, уроки не делал. А завтра в четыре. Возле цирка, там же. Согласен?

— Ну… согласен, — немного разочарованно сказал я. Мне хотелось сейчас, немедленно. Но… ничего не поделаешь.

Чак, наверно, почувствовал мое настроение.

Он положил мне на плечо свою легкую, почти невесомую руку и сказал, будто извиняясь:

— Сегодня я всё-таки не в форме. Идем, проводишь меня немного. Я на метро. А ты там на автобус сядешь или на трамвай, и поедешь до своего Печерского моста.

— Ага! — обрадовался я. Мне не хотелось вот так сразу разлучаться с ним.

Мы вышли из мемориала к Лавре и пошли по улице Январского восстания.

— Ну, как там у тебя в школе? Все хорошо? — спросил Чак.

— Да… Нормально, — отвернулся я и махнул рукой, пытаясь не выдать своего смущения. Я бы лучше провалился сквозь землю, чем стал рассказывать ему о своих школьных неприятностях, о своем позоре, о своих переживаниях.

Чак больше ничего не сказал, и какое-то время мы шли молча.

— Слушай, а ты «Графа Монте-Кристо» Дюма читал — неожиданно повернулся он ко мне.

— А как же!

Я и правда перечитал в прошлом году всего Дюма, который был в нашей сельской библиотеке, — и «Три мушкетера», и «Виконт де Бражелон», и «Королева Марго». И, естественно, «Граф Монте-Кристо». Мой дед Гриша еще его в графа Монте-Кресло перекрестил. Хотя тоже прочитал с большим удовольствием. Дед Гриша все книжки, которые я приносил из библиотеки после меня читал.

— Ну, и как тебе? — спросил Чак.

— О! — показал я большой палец.

— Ну, значит, тебе будет интересно посмотреть на этот дом. — Чак остановился у старинного дома с необычно высокими продолговатыми, вверху закругленными окнами.

— А что такое? — спросил я.

— Это так называемая усадьба Ипсаланти. Тут в 1807–1816 годах жил легендарный Константин Ипсаланти, который боролся против турецкого гнета в Молдавии и Валахии (Так называлась когда-то территория современной Румынии). После подавления восстания турками Ипсаланти поселился в Киеве. Тут и умер. И похоронен был в Георгиевской церкви. Пушкин заинтересовался его подвигом. А француз де Легард, посетив Киев, описал подвижническую жизнь Константина Ипсаланти в своих мемуарах. И Александр Дюма потом использовал эти сюжеты для романа «Граф Монте-Кристо». Так что, можно сказать, что граф Монте-Кристо вышел и отправился путешествовать по миру из этого киевского дома. Улица Январского восстания, 6. Почти напротив станции метро «Арсенальная».

Впечатленный, я смотрел на необыкновенный дом. Сколько раз я проезжал мимо него и не знал, что это за дом!

Вот здорово!

Ну удивится мой дед, когда я расскажу ему об этом!

Граф Монте-Кристо, можно сказать, жил в Киеве! Ну! В Киеве, где живу теперь я.

— Значит, до завтра, Стёпа! Будь здоров! — Чак потрепал меня по плечу и пошел к подземному переходу.

— До завтра, — еще не придя в себя, кивнул я.

Глава 8

Снова базар. Свидание через тридцать лет. «Помоги мне, Стёпа!». Я иду в гестапо

И вот завтра — уже сегодня.

Я бегу от троллейбуса к скверику у цирка, и сердце мое тревожно бьётся — ничего не случилось ли, чего доброго, с Чаком. Там он или нет его? Есть!

Сидит. Улыбается. И старческие морщинки его на щеках разглаживаются от этой улыбки, а возле глаз на висках собираются в лучистые пучочки.

— Здравствуй, Стёпа! Садись, друг мой дорогой! — Он нежно обнимает меня за плечи. — Сама судьба, видно, послала меня тебя, чтобы перед последней своей репризой я снял с души камень, что висит на ней столько лет. И как это я угадал тогда в цирке, что ты именно тот, кто сможет мне помочь! Ну, хорошо. — Улыбка на его лице погасла, он вздохнул. — Для тебя, Стёпа, война — Великая Отечественная — такая же давняя история, как и Октябрьская революция, как и дореволюционное время, где мы с тобой уже побывали. Да и то сказать — сорок с лишним лет с её начала… А для меня — будто вчера была та ночь двадцать второго июня, когда я проснулся на рассвете от взрывов, не понимая, что это такое (гитлеровцы же начали с того, что сбросили бомбы на наш Киев). И в солнечное воскресное утро еще ничего не понимал. В этот день должно было состояться открытие Центрального киевского стадиона. Я был завзятым болельщиком и собирался пойти на встречу киевских динамовцев с армейцами. Но… Я пошел не на матч, а на фронт. Я тебе говорил, что в гражданскую воевал у Щорса. Был командиром взвода пулеметчиков кавалерийского полка. И вот эта специальность через двадцать лет мне пригодилась. Принимал участие в обороне Киева. Раненный, попал в плен. Был в страшном Дарницком концентрационном лагере военнопленных. Сбежал. Мать моя еще была жива тогда. Дома переоделся и скрыл от оккупационных властей, что командиром воевал против фашистов. Для них я был артистом цирка, который сгорел в первые дни оккупации. Устроился работать грузчиком на вокзале. Потом связался с подпольным железнодорожным райкомом, которым руководил Александр Сергеевич Пироговский… Он погиб за месяц за освобождения Киева. Посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Наш железнодорожный райком был основной базой для подпольного горкома партии при создании партийного подполья в Киеве. Особенно в самый тяжелый, начальный период фашисткой оккупации. Мы выпускали антифашистские листовки, сводки Совинформбюро, устраивали диверсии: портили паровозы, выводили из строя пути, один раз пустили паровоз на разведенный поворотный круг, чем прервали на несколько месяцев работу депо Киев-Московский. Потом пустили под откос воинский эшелон с гитлеровцами на перегоне Дарница-Бровары. Про это можно долго рассказывать. Страшное, бурное и трагическое было это время — целая отдельная жизнь. Для скольких друзей и товарищей моих она тогда оборвалась! — Чак на минуту замолк, печаль появилась в его глазах.

— Скажите, — отважился спросить я тихо, а что стало с тем мастером… Иосифом?

— Погиб… В Бабьем Яру… — Чак вздохнул. — Не смог уехать из Киева. Тетка его («невеста Мохомовеса», помнишь?) была очень стара, за девяносто, из дома уже не выходила. Расстреляли немцы… Почти сто тысяч… Тот страшный день двадцать девятого сентября… Нескончаемым потоком тянулись люди по улицам Киева: по Жадановской, мимо базара, по Дмитровской, по Лукьяновке, туда, на Сирец — молодые, старые, дети… Немощных везли на тачках. Молодые шли и смеялись, не зная, что их ждет… А потом зазвучали пулеметные очереди в Бабьем яру… Сколько людей погибло! И мирных жителей, и военнопленных. Не обошла беда и наше подполье. Особенно во время массовых арестов летом сорок второго, когда в подполье проникли провокаторы. Тогда были арестованы секретари Шевченковского, Октябрьского, Московского райкомов партии, много членов горкома.

Нашему Железнодорожному райкому благодаря умелой конспирации удалось сберечь своих людей. Но был отдан суровый наказ: предельная осторожность, ни одного рискованного шага, «рискуешь собой, рискуешь товарищами, даже не сказав ни слова, своим провалом ставишь под удар тех, с кем контактировал…»

И вот в один осенний день сорок второго я должен был встретиться на Евбазе со связной, чтобы передать ей пакет с листовками. Листовки лежали в середине аккуратной вязанки дров, обвязанной веревкой. Я специально делал такие вязанки «с секретом»: в поленьях выпиливал тайник для листовок. В крайнем случае всегда можно кинуть поленце в огонь. И передачи связной на базаре вязанки не вызывало никакого подозрения — я продаю, она покупает. Дрова тогда в Киеве продавались на базарах маленькими вязанками! И еду готовили, и отапливали только дровами. В тех домах, где не было плит, ставили «буржуйки» или маленькие плитки. Идешь, бывало, по Киеву и видишь: стоит большой многоэтажный дом, и из многих окон, наполовину фанерою вместо выбитых окон «застекленных», высовывается из квартиры труба, из которой клубиться дым.

Так вот. Пошёл я, значит, на Евбаз. В руках вязанка «с секретом». Иду по базару. Уже и связную свою вижу. Стоит, держа в руках тарелку с варенным сахаром, — плиточки такие, чуть больше половины спичечного коробка. Тогда же сахара не было, чай пили или с сахарином, или вприкуску с такими же плиточками, десять рублей штука. Одна плиточка на всю семью. Иду, значит… Вижу, около фонтана сидит на земле какой-то дед с бородой, в руке у него кукла, на палец надета (как в кукольном театре это делается), и он с ней разговаривает. Что-то ей говорит, а она ему отвечает. Впечатление такое, что кукла сама отвечает. Ну, я сразу понял, что это чревовещание. А люди, которые деда окружили, смотрят, смеются.

Присмотревшись я, прислушавшись, и сердце мое болезненно стиснулось. Это был Стороженко. Пётр Петрович Стороженко, Пьер. Тот самый клоун Пьер, благодаря которому я и связал свою жизнь с цирком, сам стал клоуном.

Я не видел его тридцать лет. Даже не думал, что он еще жив. Но это был он. Годы изменили его. Он стал как будто меньше, полысел, у него была борода, но я узнал его…

Но всё-таки в сердце закралось сомнение: а что, если я ошибаюсь? Сколько же лет минуло! И, хотя шел на задание, я не мог пройти мимо. Он как раз закончил своё «представление». В шапку посыпались мелкие деньги. Он молча кивал, благодаря… Вот сейчас он поднимется и исчезнет, может, навсегда.

И я отважился…

— Тереза… — сказал я тихо. Это он услышал. Повернул голову и встретился со мной взглядом. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Он напряженно вспоминал (я тогда был двенадцатилетним мальчиком, а теперь мне было сорок два), и вдруг морщинки на его лбу разгладились, лицо осветилось улыбкой — он вспомнил, он узнал меня. Несомненно, это был Пьер. Это был Стороженко.

— А… — радостно начал он.

И вдруг… Он появился так неожиданно, этот здоровенный полицай в черной форме с серыми обшлагами, будто из-под земли.

— Вставай! — рванул он за плечо Стороженко. — Вставай! Ну!

Стороженко растерянно глянул на полицая, потом на меня.

— Что? За что?

— Там разберутся! Идем! Ну!

Стороженко снова растерянно глянул на меня, ища поддержки и защиты (по всему было видно, что он искренне не знал за собой вины и не понимал, за что его забирают).

Но… У меня в вязанке были листовки. А в нескольких метрах от нас стояла связная. Она тоже могла выдать себя, если бы меня задержал полицай. Я не имел права рисковать.

Я отвернулся и, делая вид, что не знаком с ним, пошел прочь. Мне казалось, что спину мне прожигает его изумлено-укоризненный взгляд. Отойдя, я обернулся. Полицай запихал Стороженко в черный «опель-капитан», что стоял на углу, возле кинотеатра. Больше я никогда не видел Стороженко. И всю жизнь жгло у меня под сердцем при воспоминание о нем, о том, что он помер, думая, будто я просто испугался и, спасая собственную шкуру, даже не попробовал заступиться за него, вырвать его из рук полицая.

— Стёпа, скажи, если бы мы сейчас перенеслись в тот день, ты смог бы поехать вместе с ним и, выбрав момент, рассказать ему обо всём? — Чак смотрел на меня умоляюще и одновременно как-то виновато.

— Ну, конечно! Конечно! Как вы можете сомневаться? — пылко сказал я.

— Но тебе, может, придётся увидеть такое, что и в кошмарном сне не приснится… — Чак тяжело вздохнул. — Фашисты — это фашисты…

Мороз пробежал по коже, но я ответил:

— Вы же сами говорили, что опасности для моей жизни быть не может. А если так, то… Пионеры-герои в моем возрасте совершали настоящие подвиги, головы сложили, а тут… Ничего! Не волнуйтесь!

— Ну, спасибо тебе! — Чак взял меня за руку. — Тогда…

Я уже начал привыкать к этому внезапному звону в голове, минутному затемнению и переходу в другое временное измерение.

… Чак стоял передо мной, одной рукой держа меня за руку, а в другой круглую, обвязанную веревкой вязанку дров — молодой, для своих сорока лет, подтянутый, мускулистый, хотя и с небритым утомленным лицом (наверно, ночью разгружал вагоны).

У всех людей на базаре лица были какие-то серые, истощенные. Да и весь базар был серо-черный, без ярких цветных пятен, словно на экране черно-белого телевизора.

Он был вроде и тем, что я уже видел, дореволюционным базаром, и не тем. Железной церкви не было. На её месте большой круглый фонтан без воды.

И базар малолюдный, убогий. Почти весь он состоял из «барахолки», из раскладки, еще более жалкой, чем та, дореволюционная. И совсем было мало тех, что торговали продуктами. Тут стоял дядька с мешочком картошки, а там стояла бабуся с зеленью.

А вот тётка стоит возле ведра, замотанного ватным одеялом. Когда подходит покупатель, тётка откидывает одеяло, снимает крышку и достает из парующего ведра черный пирожок с горохом. И покупатель жадно впивался сразу зубами в пирожок. Чак потом сказал, что есть эти пирожки можно было лишь горячими. Когда они остывали, то становились твердыми, как камень, — и не угрызешь. Мука была наполовину с………, наполовину с примесью какой-то каштановой трухи и чего то еще.

— Есть сигареты «Ливанте»! Есть сигареты «Гуния»! «Гонвед», «Симфония», «Юно»! Пара пять! Пара три! — выкрикивал возле фонтана мальчик моего возраста, держа перед собой лоток с сигаретами и продавая их поштучно. Но покупателей почти не было. Да и покупателями назвать их было тяжело. Они не столько покупали, сколько менялись. Во время оккупации, как сказал мне потом Чак, понятие «покупать» вытеснило понятие «менять». Меняли на базарах, ходили менять в села. Пианино можно было обменять на два мешка картошки. Но об этом я услышал от Чака позднее.

А сейчас некогда было рассматривать. Потому что полицай уже вел Стороженко на угол к кинотеатру, где стоял черный «опель-капитан».

Я полетел за ними.

И только успел увидеть афишу на столбе у кинотеатра: «Новая комедия с популярным актером Тео Лингеном — „Неверный Экегарт“».

«Неужели сейчас кто-то ходит на эти комедии?» — с удивлением подумал я.

— Но в чем я виноват? Что случилось? — уже в который раз спросил Стороженко у полицая.

— Иди-иди! Не разговаривай! Иди! — толкал его полицай. Задняя дверь машины раскрылась. Полицай впихнул Стороженко внутрь, хлопнул дверью и, наклонившись к эсэсовцу в темных очках, что сидел за рулем, козырнул. Эсэсовец едва заметно кивнул, и машина поехала. Полицай остался на тротуаре.

Машина развернулась и поехала по бульвару Шевченко вверх.

Я летел рядом с машиной, заглядывая внутрь.

Эсэсовец за рулем был уже пожилой, с седыми усиками. Больше в машине никого не было. Сквозь окно я видел, что Стороженко на заднем сидении что говорит, спрашивает. Эсэсовец ничего не отвечал. Наверно, он не понимал украинского языка.

Машина проехала мимо Владимирского собора, мимо Ботанического сада. Там, где Ботанический сад уже заканчивался и начиналась больница, возле ограды увидел я свежую могилу с березовым крестом и табличкой, на которой было написано по-немецки.

«Во! — подумал я. — Деятельность подполья».

В глубине за больницей черными провалами окон смотрел Киевский университет.

Машина свернула налево и поехала по Владимирской.

На углу бульвара и Владимирской, над балконами двухэтажного дома, висел желто-синий флаг. «Городская управа», — прочитал я вывеску при входе, около которого стоял полицай.

Улица Ленина. На углу напротив оперного театра — гостиница и ресторан «Театральный». На нем надписи «Restaurant-Konditorei», «Nur fur Deutsche» («Только для немцев»).

Машина миновала Золотые ворота и остановилась у большого дома, с третьего этажа которого свисал длинный флаг с белым кругом и черной свастикой посредине.

При входе застыли двое эсэсовцев в касках, скрестив руки на автоматах перед грудью.

Гестапо!

Эсэсовец в темных очках вышел из машины, открыл заднюю дверцу, показал резким жестом Стороженко — выходи!

Стороженко вылез.

Двери раскрылись, и Стороженко, а за ним эсэсовец зашли. Я — за ними. Между пролетами лестницы была натянута проволочная сетка (наверно, чтобы нельзя было спрыгнуть вниз). Они поднялись на второй этаж, пошли по длинному коридору с высокими резными дверями по сторонам.

Немец распахнул какую-то дверь, и они зашли.

Гестаповец сел за стол, закурил сигарету. Старый Стороженко стоял, опустив седую голову.

— Ну, здравствуй, Пьер! — улыбнулся гестаповец и снял темные очки.

— Август? — удивленно прошептал Стороженко. Да, это был Рыжий Август. Теперь и я узнал его. По голосу. Лицо его пересекал шрам.

— Не думал я, что встретимся, — откинув голову, прищурился Август.

— И я не думал, вздохнул Стороженко.

— Иду сегодня по базару — глазам своим не поверил: неужели, думаю, ты? Присмотрелся — ты! Приказал полицаю, чтобы тебя привел. Не хотелось, чтобы первое твое впечатление от встречи было испорчено вульгарной базарной обстановкой. Хотелось бы, чтобы это произошло в пристойнейшем, ха-ха-ха, месте. Мы же с тобой всё-таки артисты. Любим эффекты. Ха-ха-ха! — он был очень доволен собой.

Стороженко угрюмо молчал.

— Да ты садись, садись, — будто лишь теперь увидев, что тот стоит, сказал Август. — Ты же уже старенький, наверно, ноги не держат, лет на пятнадцать меня старше. Эх-же-же. Прошла жизнь… Что же ты у большевиков лучшей доли не заработал — бросили они тебя, как ничтожество, побираешься на базаре. И в цирке ты вроде не выступал у них. Я интересовался. Вроде не выступал.

— Не выступал, — тихо произнес Стороженко.

— Что же так? Революция дала всем такие возможности. «Кто был ничем, тот станет всем…» — поётся в вашем «интернационале». А ты же такой талантливый. И вдруг… Ай-яй-яй… Или, может, тебя на гастроли по Сибири отправили… Ха-ха-ха!

— Нет…

— Подожди! А где Тереза? Она тогда же выжила, мне говорили… А вы потом вроде поженились.

— Она умерла от тифа в гражданскую…

— а-а, тогда ясно. Ты не смог кривляться на арене после этого. Смотри!.. Такая любовь! Кто бы подумал?! И всё-таки талант у тебя есть. Есть! Я смотрел сегодня, как ты «выступал». Люди смеялись. А в условиях оккупации, горя, неволи, голода заставить людей смеяться — это непростое дело.

— Может, сейчас людям улыбка нужна, как никогда. Для того, чтобы выжить…

— Возможно.

— А ты, я вижу, тоже с цирком распрощался. Ты, говорят, так неожиданно исчез тогда. Ни вещей из дома не взял, ничего. Все были уверены, что с тобой что-то случилось, в Днепре утонул или еще что.

— Нет, не утонул. Такие, как я, не тонут, — самодовольство так и лезло из него. — Я понял, что цирк — это пустой номер. Бросил всё и занялся коммерцией. Через год имел свой магазин в Чите.

А в семнадцатом году уже было три магазина. Солидная фирма. С большевиками мне было, как ты понимаешь, не по дороге. Родители мои — немцы. В Мюнхене жил мой родной дядя. Я и поехал к нему. В тридцать третьем я был уже с фюрером… И вот видишь — ты побираешься на базаре, а я сижу тут. Меня очень уважают как специалиста по российскому вопросу. У меня замок в Тюрингии и вилла на Топлицзее.

— Понимаю… — покачал головой Стороженко.

— Нет, ты еще ничего не понимаешь, — откинув голову назад и прищурился Август. — Ты что думаешь, что я привел тебя сюда, чтобы поговорить о цирке, вспомнить о молодости. Ха-ха-ха!.. Нет! Я очень деловой человек, чтобы позволить себе такую платоническую ерунду. У меня к тебе дело.

— Какое?

— Помнишь, ты хотел меня убить, и я назвал тогда имя куреневского деда Хихини, который знал тайну зелья-веселья, смех-травы. Подожди!.. Я знаю! Ты сейчас начнешь говорить, что ты не был у него, ничего не знаешь и тому подобное. Так вот, предупреждаю, не трать пороха и не говори. Я не поверю ни одному твоему слову. Я за это время научился хорошо понимать психологию людей. Без знания человеческой психологии в гестапо нечего делать. Ты был у Хихини. Ты не мог ни пойти к нему хотя бы из-за обычного людского интереса. Ты не мог себе отказать в удовольствие от знакомства с необычным человеком, который знает секрет зелья-веселья, чудодейственной смех-травы, способной сделать людей веселыми, а так же, счастливыми. И ты ходил. И тебе Хихиня открыл секрет. я понял сегодня на базаре. Конечно, открыл. Потому что ты ему понравился…

Стороженко внимательно слушал и все внимательней и внимательней всматривался в Рыжего Августа. И вдруг… захохотал.

Не знаю, слышали ли стены гестапо когда-нибудь такой громкий и очень веселый смех арестованного.

— Смейся, смейся! — кивал головой Август. — Это только доказывает, что я прав. Смейся!

— Ха-ха-ха! Я смеюсь, потому что паршивые у вас дела, если вам так понадобилось зелье-веселье. Невесело вам, значит… Ха-ха-ха!

— Ты, кажется, забыл, где сидишь, — процедил сквозь зубы Рыжий Август. — Мне бы не хотелось сразу вести тебя в подвал.

— Не пугай меня, гнида! — презрительно глянул на него Стороженко. — Я уже старый человек. И мне уже ничего не страшно. Я не знаю секрета зелья-веселья, но если бы и знал, никогда не открыл бы его тебя.

— Ты знаешь! И откроешь! Просто это займет немного больше времени, чем могло бы занять. Учти, отсюда никто не убегал и не убежит. Эти стены очень надежны.

Август не знал, что в марте сорок третьего отсюда, из внутренней тюрьмы гестапо, убежит подпольщик. Это был единственный за всю историю побег отсюда. Правда, женщина, у которой он спрятался, на следующей день выдала его, оказалась предательницей. Об этом мне потом рассказал Чак.

Я с волнением смотрел на старого Чака, не в состоянии ничем помочь ему. Мне еще не нужно было выполнить просьбу Чака.

— Делай со мной что хочешь, — хладнокровно сказал Стороженко. — Но все это напрасно.

— Сделать не тяжело. У нас тут такие специалисты, что из мертвого вытянут то, что нужно. Но ты такой старый и немощный, что я боюсь, как бы ты не стал сразу трупом после первой встречи с ними. Поэтому я сделаю перерыв, дам тебе возможность хорошо подумать и все взвесить. Если ты дашь нам зелье-веселье, ты свободен. Я не стану даже мстить. Тебе и так недолго осталось. Если нет — жизненный опыт и фантазия должны тебе подсказать, что тебя ждет. Неужели тебе хочется помучится перед смертью? Подумай! Это глупость, что что ты старый и тебе уже ничего не страшно. Наоборот. Чем старше человек, тем больше она боится смерти. Иди и подумай. — Август нашел кнопку, зашел солдат.

Стороженко хотел, видимо, что-то сказать, потом передумал, только махнул рукой и молча вышел. Я,конечно, следом за ним.

Солдат вел его длинным коридором.

Одна из дверей раскрылась, и оттуда вывели троих — окровавленных, в рваных красных футболках. Когда я потом рассказал Чаку об этой встрече и описал этих троих, он сказал, что это было, наверно, футболисты киевского «Динамо», участники знаменитого «матча смерти». Оставшись в оккупированном Киеве, они сыграли несколько матчей, как команда Четвертого хлебозавода, с немецкими армейскими командами. Чаще всего играли на стадионе «Зенит» на улице Керосиной. Теперь это стадион «Старт», и там установлен памятник героям-динамовцам. А улицу назвали именем Шелуденко — разведчика, который первый ворвался на танке в оккупированный Киев и погиб на его улицах.

С разгромным счетом (11:0, 13:0) выиграли динамовцы в красных футболках у фашистов. И каждый гол киевляне восторженно принимали, как удар по ненавистным оккупантам. Это было массовое проявление патриотизма. И до немцев наконец дошло. После матча с командою «Люфтваффе»(воздушных сил) динамовцев арестовали и вскоре расстреляли (в феврале 1943 года).

Немец завел Стороженко в камеру в подвале. Я проскользнул следом.

Когда громыхнули двери и клацнул замок, я на мгновение почувствовал ужас.

Я понимал, что мне что не угрожает, что в крайнем случае я немедленно вернусь в современность, но было жутко чувствовать себя закрытым в камере-одиночке гестапо.

Нельзя было терять ни минуты. Я должен выполнить просьбу Чака, должен успеть сказать Стороженко, почему Чак отвернулся от него.

— Петр Петрович… Пьер! — начал я и сразу почувствовал холодную скорость, которой тянуло от стен камеры.

— А? — Стороженко вздрогнул, удивленно посмотрел на меня.

Не давая ему опомниться, я сразу выложил скороговоркою всё, что нужно было сказать.

И снова так, как на базаре, когда он узнал Чака, морщины на его лбу разгладились и лицо осветилось улыбкой.

— Спасибо… Хорошо, что сказал. А то я уже думал… — И сразу его брови удивленно поднялись. — Подожди! А ты как же тут оказался? Или, может, я брежу… — он дотронулся до своего лба.

Я даже не успел ничего сказать. Двери вдруг резко открылись, и в камеру вскочил Рыжий Август.

— Что?! Подпольщик? С вязанкою? На базаре? Где? — он кинулся ко мне. Наверно, в камере были вмонтированы микрофоны, и он слышал всё, что я сказал Стороженко.

Но протянутая рука Августа не тронула меня. С неожиданной для своего возраста ловкостью Стороженко вскочил и схватил его обеими руками за горло.

Они покатились по полу. Рыжий Август захрипел.

В камеру вбежал гестаповец с автоматом.

Прозвучали выстрелы. Я закричал. И всё исчезло…

… Рука Чака нежно обнимала меня за плечи. Мы сидели на лавочке возле цирка на площади Победы.

— Ну что? — тихо спросил Чак. Я рассказал ему всё.

— Спасибо тебе, Стёпа, — прижал он меня к себе. — Тяжело мне было уйти с этого света с такой тяжестью на сердце. Спасибо!

— А он погиб? — спросил я.

— Погиб, Стёпа. Но и Августа забрал с собой.

— А как Пьер очутился в Киеве?

— Не знаю… Может, потянуло под старость в места, где прошла молодость, где познал он успех и где началось его любовь. Это бывает у старых людей. — Чак невесело улыбнулся. — Ну, еще раз спасибо тебе, Стёпа! Будь здоров!

И снова он не сказал, встретимся мы или нет. Просто встал, попрощался и ушел. И, перейдя улицу, сразу исчез из глаз.

В голове у меня гудело, земля шаталась у меня под ногами, как в первые секунды после карусели.

Я сел в троллейбус и поехал домой. Сперва семнадцатым до Крещатика, потом пятнадцатым до Печерского моста.

Сойдя с семнадцатого, я посмотрел вдоль красавца Крещатика. И испытал странное необычное чувство. Только что я видел в страшных руинах. И вот он протянулся передо мной, белый, в багряно-желтой пене осенних деревьев. Голова пошла кругом.

По правде я видел эти руины, или мне привиделось?

Что со мной происходит?

Что за удивительный человек — Чак?

Как он переносит меня в прошлое? Вправду с помощью гипноза, внушения или…

Но сейчас я же думаю нормально. И нормально вижу. И реагирую нормально. И талон в троллейбусе пробил (ненормальный, наверно, ехал бы зайцем). И бабусе место уступил. А когда надо мной стояла молодая, одуряюще пахнущая парфюмерией противная тётя, я смотрел в окно, будто её и не вижу. Совершенно нормально.

И всё в тех наших путешествиях в прошлое абсолютно логично, всё связано и последовательно.

Нет, не схожу я с ума. Нет.

Что?

Глава 9

Так вот она, таинственная новость Спасокукоцкого! Сурен Григорян. «Не слушай его! Это же Муха!..» — «Здравствуй, Стёпа!..»

На другой день о моей «любви» к Туси никто и не вспомнил. Потому что произошло событие, которое заставило всех забыть об этом.

Едва начался первый урок, двери открылись и в класс вошла наша классная руководительница Лина Митрофановна, ведя за руку черноволосого мальчика с длинным носом.

— Извините, Ольга Степановна, — вежливо улыбнулась она учительнице географии, урок которой сейчас был.

— Пожалуйста, Лина Митрофановна, — так же вежливо улыбнулась ей учительница географии.

Лина Митрофановна встала в третью позицию (как говорит мой дедушка Гриша) и торжественно, как перед микрофоном, сказалп:

— Дети! Знакомьтесь! — Она погладила черненького носача по голове. — Это мальчик из братской Армении. Сурен Григорян. Он приехал сниматься в новом кинофильме студии имени Довженко. Целый месяц он будет жить в Киеве и ходить тут в школу, учиться в нашем классе. Я надеюсь, что мы все отнесемся к нему по-дружески, не будем обижать его, а будем ему помогать. Правда?

Так вот она, таинственная новость Спасокукоцкого.

Все растеряно молчали.

Тогда Сурен Григорян решительно мотнул головой и ответил за нас:

— Правда! — потом подмигнул нам и добавил: — Они такие. Я их знаю.

Все засмеялись.

Несмотря на большой нос, он страшно симпатичный, этот армянский мальчик Сурен Григорян. Да разве бы взяли сниматься в кино несимпатичного? Всегда же такие конкурсы устраивают, одного из тысячи выбирают!

На первой перемене из класса никто не вышел. Все обступили парту, за которой сидел Сурен, и, наваливаясь друг на друга, толкаясь и пытаясь протиснуться как можно ближе, слушали.

Когда прозвенел звонок на второй урок, мы уже всё знали…

Он приехал вчера. Даже не приехал, он прилетел на самолёте.

Играет во взрослом фильме маленькую, так называемую эпизодическую роль, почти без слов. Но занят в нескольких эпизодах и поэтому снимается целый месяц.

Приехал с родителями. Родители его строители. Монтажники высшего разряда. Остановились они у своих друзей Бондаренко, тоже строителей, с которыми родители подружились в Ташкенте, когда восстанавливали узбекскую столицу после землетрясения.

Пока Сурен снимается, родители будут работать вместе с Бондаренко на строительстве одного киевского дома. Так специально договорились. Во-первых, чтобы не разлучаться с сыном. Во-вторых, чтобы хорошо посмотреть Киев, о котором столько слышали от Бондаренко, но в котором никогда раньше не были.

А на киностудию Сурен ходил с дедушкой Акопом, который тоже приехал. Вот так!

После третьего урока наш шестой «Б» уже был знаменит на всю школу. Со всех классов бегали посмотреть на Сурена. Даже двухметровые усатые акселераты-десятиклассники где-то аж под потолком просовывали головы в наши двери, раскрывая рты от интереса.

Игорь Дмитруха сиял. Обняв Сурена за плечи, он водил его на переменах по всей школе, что-то показывал и, захлебываясь, говорил, говорил, говорил. Без умолку.

Галушкинский, Монькин, Спасокукоцкий и Кукуевицкий, как собачки, ходили следом.

Девчонки перешептывались, делано прыская от смеха.

Я стоял в коридоре у окна и только вздыхал.

Сурен понравился всем. Всем без исключения. Он просто не мог не понравиться. Чтобы он не сделал, чтобы не сказал, как бы он не скривился, всё было симпатично. И как он, рассказывая, размахивает рукой, резко выбрасывая её вверх, — было симпатично. И как прищуривал глаз. И как наклонял голову, слушая. Всё было симпатично.

И всем хотелось с ним поговорить. о чём-то спросить, что-то сказать. И каждомк он улыбался, каждому подмигивал, каждому что-то отвечал.

Я вспомнил почему-то Юрия Никулина, знаменитого клоуна и такого же знаменитого киноактера, и от этого воспоминания Сурен мне стал еще симпатичней.

И вот, когда он в обнимку с Игорем Дмитрухой проходил мимо меня, я встретился с ним взглядом и… не выдержал.

— А… а у нас в селе тоже когда-то снимали кино, запнувшись, сказал я. — И…

— Ха! — воскликнул, перебивая меня, Игорь. — А у нас в квартире газ, а у вас? — Потом, как всегда, смешно скривился и зажужжал: — Жж-жж!.. А ну, отскочи на полтора вареника, Муха!.. Это же Муха! Не слушай его, Сурен! Это Муха! Жужжит всякое такое, всякий вздор. Идём!

Сурен как-то странно посмотрел на меня, растерянно улыбнулся и, ничего не сказав, отошел, потому что Игорь тянул его дальше.

А Туся Мороз, которая стояла неподалеку, посмотрела на меня с такой жалостью, с какой смотрят только на бедного, затравленного, жалкого кота.

Вся кровь бросилась мне в лицо. Щеки вспыхнули огнём… Никогда, никогда не чувствовал я такого отчаяния, такого унижения, такого стыда. Никогда мне не было так горько.

Я отвернулся к окну и прикусил губу, чтобы не заплакать. Хорошо, что прозвенел звонок.

— Он грубиян. Не обращай на него внимания, — шепнула мне на уроке Туся. Но от её сочувствия мне стало еще горше.

Как я ненавидел в тот момент свой шестой «Б». «Зачем вы мне все нужны! — с бессильной злобой думал я. — Обойдусь я и вас обойдусь!».

До конца уроков сидел я, как та туча. Настроение было — хуже быть не может. Еще и от Лины Митрофановны замечание заработал. Потому что, ясное дело, слушал её объяснение невнимательно и повторить то, что она объясняла, не смог.

Была у меня в это время голова, как казан, а ума — ни ложки.

Правду говорит мой дедушка Гриша: «Одна беда идет, другую за руку ведет. Как начинает на тебя что-то валится, то только успевай горевать».

Вышел я после уроков такой, как приговоренный выходит после суда.

Но только вышел со школьного двора на улицу, как неожиданно услышал:

— Добрый день, Стёпа! Что это ты такой грустный и невеселый. Поднял голову. — старый Чак стоит у школы, улыбается приветливо.

— О! Здравствуйте! А вы как тут?

— Да вот к тебе пришел. На встречу. Но вижу, наверно, не вовремя. Что случилось? Двоек нахватал? С мальчишками подрался?

— Да нет! Всё хорошо! Всё о'кей! — улыбнулся я, потому что и вправду настроение у меня сразу поднялось — тучу мою как ветром сдуло. — Честно! Честно! Всё о'кей! Но ка вы меня нашли?

— Оппа! Большое дело опята! Ты же мне говорил, в какой школе учишься, а я что — уже и школу найти не способен?

И то, что он сказал мне знакомое дедово «Большое дело опята», совсем развеселило меня.

Мимо нас прошла Туся Мороз. Глянула с интересом на старого Чака, улыбнулась приветливо ему. И мне улыбнулась — видно, утешенная тем, что я повеселел.

Я ей весело подмигнул.

Пусть не думает, что я нюни распустил от этого Игоря Дмитрухи! Меня так просто не свалишь!

Туся подпрыгивая побежала на троллейбус.

— Так всё у тебя, говоришь, о'кей? — переспросил Чак. — А уроков на завтра много?

— Немного есть, — вздохнул я. — На часа два-два с половиной… А что?

— Ты знаешь… — Чак как-то смешно, одним пальцем почесал затылок. — Думал я, думал над теми словами Рыжего Августа про зелье-веселье, смех-траву, и подумал, что всё-таки нужно было проведать того куреневского деда старого Хихиню… Разговоры разговорами, а не бывает дыма без огня. Не хотелось бы мне умирать, не проверив этих слухов. А?

— Ну да! Ну да! Нужно проверить! А как же! — загорелся я.

— И снова без твоей помощи мне не обойтись. В тот раз всё происходило со мной так, как и вправду было тогда, в прошлом. А на этот раз мне придётся делать то, что я тогда в действительности не делал. Следовательно, есть риск — если сделаю что-то не так, подвергнусь опасности — вмиг моё путешествие в прошлое прервется. Только мне нужно, чтобы ты был рядом: в случае чего подстрахуешь меня, закончишь, так сказать «операцию» сам. Согласен?

— Спрашиваете? Конечно, согласен! Очень согласен!

— Так вот, иди домой. Обедай, делай уроки. А в половине пятого приходи. Только не к цирку, а на площадь Богдана Хмельницкого, в скверик, где медный лев. Знаешь?

— А как же! Знаю прекрасно. Спина этого льва аж блестит, детскими штанами отполированная. А почему туда?

— Потому что там у меня дело. Я сейчас туда еду. Буду там в Литературном музее. У Софии. А тебе всё равно куда — или к цирку, или на площадь Богдана. Правда? До Богдана, по-моему, даже ближе. Доедешь шестьдесят вторым автобусом до площади Ленинского комсомола, а потом мимо нового музея Ленина на улице Героев Революции вверх поднимешься, вот и всё.

— Вот и всё, — весело согласился я.

— Ну, беги. До встречи.

И я побежал домой, а Чак пошел на троллейбус, чтобы ехать на площадь Богдана Хмельницкого в Литературный музей.

— Наверно, под книгой работает. Воспоминания, мемуары пишет. А что еще ему в Литературном музее делать? — подумал я.

Дома, пообедав, я с таким энтузиастом взялся за уроки, аж стол зашатался. И всё у меня выходило, всё у меня получалось на удивление ловко и быстро. Как будто кто-то в моей голове фонарь включил — так стало ясно. Я даже подпевал-подмурлыкивал сам себе, урока делая. Когда есть охота, есть и работа.

Не заметил, как и уроки сделал. А задано было, честно говоря, многовато. Я вот похвалился Чаку, но когда начал, то боялся, что не успею, придется на вечер оставлять. Но не пришлось. К четырем всё сделал.

И со спокойным сердцем погнал на площадь Богдана.

Мы будто сговорились — подошли к медному льву почти одновременно. Я еще издали увидел, как старый Чак переходил улицу, направляясь к скверику.

— О! Молодец! Ну, как уроки? — этими словами встретил меня Чак.

— Чудесно! Как в аптеке! — отрапортовал я.

Чак взял меня за руку.

И снова поплыло у меня всё перед глазами.

Глава 10

Подол. Куреневка. Приключения в халупе старого Хихини. «Как там у вас, в восемьдесят втором?» Я получаю цепом по голове

Бам!.. Бам!.. Бам!..

Малиновый перезвон церковных колоколов звучал, казался, отовсюду.

Я стоял рядом с Чаком-гимназистом на замощенной площади Богдана Хмельницкого напротив Присутственных мест.

— В Софии звонят и в Михайловском Златоверхом, — сказал Чак и кивнул в сторону фуникулера, где, огороженный такой же стеной, как и София, сверкал золоченными куполами собор и возвышалась трехъярусная звонница с голубым куполом, по которому были раскиданы золотые звезды.

— Идем спустимся на Подол, а там уже трамваем на Куреневку.

За Присутственными местами, напротив Первого Киевского коммерческого училища (теперь это средняя школа N 6), окаймленный деревьями, стоял памятник.

— Памятник княгине Ольге, — сказал Чак. — Работа Ивана Петровича Кавалеридзе, — известного киевского скульптора, кинорежиссера и драматурга, который, к слову, учился в той же седьмой гимназии, что и я, только на несколько лет раньше.

На высоком постаменте стояла княгиня, а по сторонам от неё на низких постаментах — справа, как пояснил Чак, — первые славянские просветители Кирилл и Мефодий, который держит рукопись — азбуку, слева — Андрей Первозванный с посохом, тот самый библейский апостол, первый из о котором вспоминает киевский летописец Нестор в своей «Повести временных лет», что ему якобы две тысячи лет назад вздумалось отправиться из Херсонеса, или, как его еще называли, Корсуня (это теперь Севастополь), в Рим, двинулся от почему-то вверх по Днепру (географии что ли не знал) и на месте нынешнего Киева вышел специально на берег, ткнул посохом и сказал ученикам, что были с ним:

— Парни! Вот, чтобы вы знали, будет тут великий город! Честное слово! Я вам говорю!

И поскакал дальше через Новгород на Рим.

А прошло еще лет пятьсот, и Кий, Щек, Хорив и сестричка их Лыбедь, хотя и не были христианами и про апостола Андрея Первозванного и мысли не было, в самом деле основали тут город и назвали его в честь старшего брата — Киев. Так пишет Нестор.

Мимо Михайловского Златоверхого монастыря, тарахтя по ухабистой дороге, ехала сельская подвода. С одной рядком, свесивши ноги и держась руками обеими руками за грядку[6], с напряженными лицами, смотря прямо перед собой, сидели трое откормленных монахов. От тряски всё у монахов тряслось и подпрыгивало: и бороды, и щёки, и красные носы, и кресты на груди, и запыленные сапоги, что выглядывали из-под длинных черных подрясников.

Миновав Михайловский монастырь, мы подошли к фуникулеру.

«Михайловский механический подъём. Инженер А.А.Абрагамсон» — прочитал я вывеску на верхнем павильоне.

Чак опустил монетку, турникет клацнул, пропуская его. Я пролетел следом. Зашли мы в вагончик и двинулись вниз.

Из оконца «механического подъёма» видно было Днепр, по которому, хлопая колесами по воде, пароходик с высокой трубой тянул баржу.

Труханов остров с хатками и улицами рабочей слободки был какой-то непривычный. И просторы заднепровские, без Воскресенских и Русановских белых жилых массивов, без заводских труб, ровные, лесисто-зеленые, тоже были непривычны.

Только панорам Подола с множеством крыш как будто знакома, хотя, конечно, дома были ниже и больше торчало крестов.

«Механический подъём» спустил нас не до самого низу, как это делаться теперь, а примерно до половины склона.

Оттуда мы уже пешком дошли до суетливого, шумного Подола. Тут стоял неимоверный гвалт. Скрипели возы, понукали извозчики коней, и на сотни голосов восклицали, кричали, торговались, смеялись и ругались.

Куда там даже тому Евбазу!

Весь Подол был запружен возами, заставлен нескончаемыми лавками и ларьками, над ними натянуты грязные брезентовые тенты и черные зонты.

Посредине Подольской площади возвышалось каменное строение с колоннами и архангелом вверху.

Под этим строением (или ротондою, как называют её архитекторы) был фонтан, где какой-то дядечка боролся со львом.

— Знаменитый подольский фонтан «Самсон», или «Филициал» — шепнул мне Чак имхо, чтобы не привлекать ничьего внимания. — Восемнадцатый век. Автор — известный киевский архитектор Григорович-Барский, который и родился на Подоле. Этот фонтан недавно отреставрировали специально к 1500-летию Киева.

Возле фонтана толпились, толкаясь, люди, в основном калеки, плеща на себя водой, которая считалась, наверно, исцеляющей.

Сели мы на маленький дребезжащий трамвай, и потащил он нас через весь Подол на Куреневку, мимо грязной немощеной подольской улочки с разбитыми ухабистыми колеями, мимо деревянных скособоченных домишек, крытых жестью, с крылечками под крышей, с оконцами, с белыми вышитыми занавесками на окнах.

За Кирилловской церковью запестрели сады, началась Куреневка.

Мы сошли с трамвая и направились тихими улочками мимо знаменитых куреневских садов и огородов, которые снабжали продавцов всех киевских базаров фруктами и овощами.

Адреса старого Хихини мы не знали. Нужно было спрашивать.

Но тогдашняя куреневка не отличалась от обычного села.

Тут все друг друга хорошо знали. И первая же встреченная девушка, с будто аккуратно выпиленной щербинкой в переднем зубе, у которой Чак спросил, сразу и показала нам дорогу.

Хихиня жил на поросшем дерезой горбе над оврагом, в плохонькой, крытой камышом хатке-курене[7], может, в одном из последних козацких куреней, которые когда-то дали название Куреневке.

Впритык к хате росла старая высокая развесистая груша, которая уже почти не плодоносила. Только одна ветка была густо усеяна мелкими желтенькими «лимонками».

Больше деревьев в усадьбе не было. За хатою — небольшой огород. Зато весь двор засажен цветами. И розы, и астры, и флоксы, и бархатцы… Чего только не было, как поздней осенью.

Девушка, которой было по дороге, пока шли, успела рассказать Чаку, что старый Хихиня — чудак-одиночка, живет один, бедствует, перебивается, как это говорят, с хлеба на воду, но всегда веселый, всегда поёт, выращивает цветы и раздаёт людям. Особенно если увидит, что кто-то грустит.

Люди считают его полоумным, но любят. Звали его Федот, но все на Куреневке называют его Хихиня (за то, что всё время хихикает).

Показав курень Хихини, девушка попрощалась и пошла по улице дальше, даже не спросив зачем гимназисту вдруг понадобился старый куреневский чудак.

Мы еще не знали, что будем делать. Точного плана не было. Да и вправду — не придешь же так просто и не спросишь: «А скажите-ка, дедушка, пожалуйста, где растет зелье-веселье, смех-трава, которая делает людей веселыми и остроумными, способными радостно смеяться и всех веселить?»

Если бы можно было — давно бы уже люди знали тайну этого зелья-веселья.

Сперва надо хотя бы просто взглянуть на старика, который вроде знает это удивительную тайну. Дома ли он сейчас? Может, пошел побродить по лесам, по оврагам, долинам, без цели и нужды, просто так меряя ногами землю.

Во дворе у хаты никого не было. И не слышно ничего. Безлюдно.

И вдруг…

— Посмотрите! — тихо (хотя никто и не мог меня услышать) позвал я Чака. — Там кто-то крадется!

Чак присел за кустом дерезы.

Дело в том, что я взлетел немного вверх, чтобы разведать, и увидел, как от оврага, по-воровски озираясь, пригнувшись подкрадывался к куреню какой-то господинчик в котелке. На старого Хихиню он был не похож — молодой, чистенький, хорошо одетый.

Всё так же, как вор, озираясь, господинчик зашел на подворье, остановился, замер, прислушиваясь, — сделал стойку, как охотничий пес, даже ногу одну поднял. Потом на цыпочках подошёл к двери. Двери была незакрыта. Она тихо скрипнула, когда господинчик, открыв её, зашел внутрь. Действия господинчика были явно подозрительны. «Неужели шпик?» — подумал я.

Никогда не видел живых полицейских шпиков.

Пользуясь своей невидимостью, я направился за ним в хату.

Нервничая, он суетливо шарил по хате, что-то ища: заглядывал во все углы, за печь, в подпол, дрожащими руками распахнул незакрытый сундук, старинный, почернелый, в котором лежали какие-то тряпки, долго рылся в тряпках.

Икон в хате не было. Вместо них в углу висела небольшая картина — козак Мамай, скрестив ноги, играл на кобзе, сидя под дубом. Рядом стоял конь.

Господинчик зашарил рукой за картинкой.

И вдруг кто-то заиграл на сопелке и послышался смех:

— Хи-хи-хи-хи-хи….

Господинчик так и замер перед картиной. Смех звучал непонятно откуда.

Даже я рот раскрыл от удивления. Казалось, что смеется козак Мамай с картины.

Господинчик панически закрутил головой во все стороны, оглядываясь.

И наконец увидел: с потолка, из квадратного отверстия, что вело на чердак, выглядывала голова — большая, седая, с большим носом, с толстыми губами, растянутыми в улыбке.

— Хи-хи-хи-хи-хи!.. Здравствуйте, пан! Хи-хи-хи-хи!

Голова исчезла, вместо неё с чердака свесились большие потресканные босые ноги, и в хату легко даже не спрыгнул, а просто слез без всякой лестницы высокий костлявый дед в домотканых штанах и рубашке. В руках он держал сопелку.

Седая короткая борода у деда Хихини росла не сплошь, а словно на опушке, отдельными кустиками, и это делало его лицо совсем комичным.

— Дедушка! Это… вы? — растерянно прошептал господинчик. — А вы же… вы…

Это был Рыжий Август. Я узнал его, едва он заговорил, — по голосу. Я видел его дважды — один раз в гриме клоуна, тогда, в цирке, и во второй во время окупации, когда лицо его было изуродовано шрамом. И никогда бы не не подумал, что этот чистенький господинчик — это он.

Но это был он.

— Не поехал я, хи-хи-хи-хи… Не поехал, — торжествующе смеялся Хихиня. — Остался. Хи-хи-хи-хи. Ты думал, что обдурил меня, отослав старого за семенами, — знаешь, что цветы я люблю, а сам, смотри… Эх ты! Ищейка! Ну что, нашел что-нибудь? Хи-хи-хи-хи!

Рыжий Август подполз на коленях к старику и заскулил, как щенок.

— Дедушка! Не губите! Не губите меня! Дайте мне зелье-веселье! Дайте, умоляю! У вас же есть. Есть! Я знаю. Ни у кого нет, а у вас есть. Недаром люди говорят. Недаром. Вы один знаете, какое оно, где растет, где его собирать. Откройте мне, дедушка, эту тайну, прошу, Христом-богом молю! Не для себя, для публики.

— Дурень ты, человече! Дурень и корыстолюбец. Нет от тебя пользы, как от гнилой колоды. А на сухое дерево и ворона не сядет. Ты и артистом стал, циркачом, не потому что людей веселить любишь, а чтобы деньги загребать.

— Какие деньги? Публика меня не любит. Управляющий цирком выгнать хочет. Спасите меня! Умоляю!

— Да нет у меня никакого зелья-веселья. Говорил же.

— А почему же вы такой веселый всегда? Почему? Просто так не бывает.

— Характер такой, дурень. Легкий характер. Легко мне от этого моего характера и тяжело одновременно. Видишь, живу, как нищий.

— А почему же люди говорят? Зря говорить никогда не будут!

— Почему говорят! Хорошо, скажу! Предок мой, говорят (есть такая семейная легенда), который жил вот тут на Куреневке, запорожский козак Тимоха Смеян, вроде на самом деле знал секрет зелья-веселья, смех-травы. Не зря и фамилия, говорят, такая была — Смеян. Может, не без него и то знаменитое письмо запорожцев турецкому султану писался. Да и жил он во времена Богдана Хмельницкого и Ивана Серка. В семнадцатом столетии. Может, сбегаешь к нему, порасспрашиваешь? Хи-хи-хи-хи…

— Дурите вы меня, дедушка… Просто не хотите открывать секрет. Я вам заплачу. Возьмите вот. — Рыжий Август выдернул из кармана пачку ассигнаций. — Заплачу! Сколько хотите?

— Вот видишь, — засмеялся старик. А ты говорил: «Какие деньги?» Ну вот что. Забирай это паскудство и сам убирайся. Из-за тебя в хате дышать нечем стало. Фу!..

Дед Хихиня наклонился, брезгливо взял Рыжего Августа, как нагадившего щенка, поднял и понес на вытянутых руках к дверям. Толкнул им дверь, перенес через порог и осторожно положил на землю.

Брезгливо отряхнул руки и весело засмеялся.

Я взглянул на Рыжего Августа — до чего жалкий: котелок съехал на глаза, штанины задрались, и из них торчали худые, белые, испещренные синими жилками ноги.

Стоя на четвереньках, он и в самом деле был похож на побитого пса.

Вдруг всхлипнул:

— Я… я за эти деньги, может, стал, а вы…

И вдруг, как на пружинах, подскочил (всё-таки он был циркачом!) и кинулся на деда. В его руке блеснул нож.

Но дед с невиданной для своего возраста ловкостью перехватил его руку, выкрутил так, что аж хрустнуло, — нож выпал на землю.

И снова Рыжий Август стоял на карачках перед дедом скрюченный, перекособоченный от боли и страха.

А дед спокойно смотрел на него и презрительно смеялся:

— А ты и вправду убийца. Только жалкий. Убийца-неудачник. Нужно бы мне было тебя раздавить как блоху. Потому ты же и меня убить хотел. Но я брезгую. Одно только скажу, — улыбка сразу пропала с его носатого и губастого лица, и оно стало страшным, — брысь из Киева! Чтобы и духу твоего вонючего не было! Я тебя отпускаю и даю полчаса. Нанимай коней и скачи на край света! Я наследник запорожцев. А козаки слов на ветер не бросали. Кыш!

Он повернул Рыжего Августа спиной к себе и лягнул его своей здоровенной босой ногой по спине. Рыжий Август сразу кинулся бежать.

А вслед ему катилось дедово веселое:

— Хи-хи-хи-хи!

Я почему-то подумал, что это, может, была последняя реприза Рыжего Августа, последний смех, который он вызвал у зрителя.

Теперь понятно, почему так неожиданно и загадочно исчез Рыжий Август, не сказав никому ничего, даже вещей своих не забрал.

Страх перед дедовой местью погнал его из Киева. Деньги у него были, и это его спасло. В цирке он уже не выступал. Занялся коммерцией в Сибири. Стал владельцем ювелирных магазинов, а потом… Да разве мог знать Хихиня кем станет Рыжий Август потом?

Старый Хихиня отсмеялся, сплюнул и начал ухаживать за цветами, высокий, костлявый, могучий, как та старая груша, что высилась над его куренем.

И, поливая цветы, дед весело напевал:

— Ой, уже чумак дочумаковался. Продал штаны да и за бока взялся.

Еще подыгрывал себе на сопелке, которую держал одной рукой.

Он мне очень понравился, этот старый Хихиня.

И хотя был он совсем не похож на моего дедушку Гришу, кое-то у них было общее — характер у них был похожий. И улыбка у них одинаково лучилась морщинками от глаз.

Я с нежностью смотрел на старого Хихиню, понимая, что сейчас, наверно, придется расстаться с ним и никогда больше его не увижу. Так мне не хотелось разлучаться! Так хотелось хоть словом перекинуться с ним.

Я подошел к Чаку, который все еще прятался за кустом дерезы, и рассказал ему то, что происходило в хате, что говорил дед о своем предке Тимохе Смеяне.

Чак внимательно выслушал, задумался.

— Скажите, а можно я немного поговорю с дедом Хихиней? — спросил я. — Однако придётся, наверно, вернуться нам сейчас назад в своё время. Можно?

— Ну что же… Давай. Идем, — решительно сказал Чак.

Я почувствовал, как налилось тяжестью мое тело, почувствовал под ногами земную твердь и сразу же оцарапался о дерезу.

В глазах старого Хихини появилось удивление, когда он увидел нас.

— Здравствуйте, дедушка! — хриплым от волнения голосом спросил я. — Здорово вы этого Рыжего Августа… Так ему и надо.

— А!.. Здорово, мальчики! — смешно открыл губастый рот дед. — Вы что — с неба упали? Как же это я вас не заметил?

— Почти, — весело сказал я. — Из тысяча девятьсот восемьдесят второго года мы.

— А-а… Ясно, — улыбнулся дед. — А почему это вам захотелось аж на семьдесят лет назад скакнуть?

— Да нас вот та самая смех-трава интересует. Зелье-веселье.

— И вас тоже. Ага.

— Скажите, а вы правду говорили Рыжему Августу или только так, чтобы отцепился?

— О чём?

— Ну, о том, что не знаете секрета смех-травы, про предка своего Тимоху Смеяна, который вроде знает тот секрет.

— А вы слышали?

— Я — нет, — сказал Чак. — А он слышал. Он невидим был.

— Ага. Ясно. Если невидимый, тогда мог.

— Так что? Правду вы говорили или…

— Правду. Я вообще не вру никогда и врунов не люблю. Поэтому и вам поверил. Потому что чувствую отчего-то, что не обманываете.

— Не врем, — как можно серьезней сказал я.

— Но теперь вы скажите, как там у вас в восемьдесят втором?

— Хорошо. Только… уроков много задают.

— Ясно. Уроков во все времена много задают. А царь какой? Как зовут?

— Нет никакого царя. Николай Второй — это же последний российский царь.

— Да ну!

— Точно! Через пять лет, в семнадцатом, революция грянет. И царя скинут. А потом помещиков и капиталистов. Народная власть будет, советская.

— Эх! Хотелось бы одним глазком взглянуть!

— Да посмотрите обоими. Пять лет не так уж и долго.

— Да старый я, всё-таки шестьдесят седьмой уже.

— Ну так что? — отозвался Чак. — Мне вот восемьдесят два.

— Смотри, как сохранились, — ехидно произнес Хихиня, и прищурившись оглядывал мальчишескую фигуру Чака в гимназической форме.

— Да не смотрите на него сейчас, — вступился я. — Сейчас ему двенадцать, как и мне. Потому что это же семьдесят лет назад. А меня совсем нет. Поэтому я и невидимым был. И материализовался, чтобы с вами поговорит. Специально. Вот еще немного поговорим и исчезнем.

Толстые губы Хихини округлились бубликом.

— Во-он оно что! Ясно.

Он всё-таки был необыкновенный дед, этот Хихиня. Его ничто не удивляло. Даже такая удивительная вещь, как люди из будущего. Чудаков ничто не удивляет.

— Слушайте! — вдруг просветлел он. — Не знаю, как вы это делаете, но раз так, то сгоняйте, мальчишки, к моему предку Тимохе Смеяну, в тысяча шестьсот сорок восьмой год, и узнаете у него секрет зелья-веселья. Я бы и сам…

Он не договорил, потому что в это время его перебил звонкий женский голос:

— Ой, глядите, чтобы сами вы в Кирилловку не попали!

Мы обернулись.

Из-за хаты, раскрасневшись, с цепом[8] в руках, вынырнула та самая девушка, что привела Чака сюда.

— Ах вы бессовестные! — накинулась она на нас. — Издеваетесь над дедом! Насмехаетесь! Я всё-всё слышала! Ах вы! Вот я вас! Она махнула цепом.

Я не успел уклониться, и цеп ударил меня по голове. Бомм!.. В глазах у меня потемнело.

Глава 11

Идем в музей. «А ты мог бы совершить подвиг?.. По-моему, мог бы». Январское вооруженное восстание арсенальцев. Последние слова старого Хихини. «Завтра в четыре»

Я стоял рядом со старым Чаком в скверике на площади Богдана Хмельницкого. Голова у меня немного болела от удара цепом, но шишки не было. — Ты на девушку не обижайся, — улыбнулся Чак. — Она же думала, что мы издеваемся над Хихиней, защищала его от мальчишеских насмешек.

— Да я не обижаюсь. Я всё понимаю, — улыбнулся Я, почёсывая ушибленное место. — А этот Хихиня симпатичный. Понравился мне.

— И мне тоже. Хороший дед.

— А что это он про своего предка говорил?

— Ты же слышал: «Сгоняйте в тысяча шестьсот сорок восьмой, узнаете секрет зелья-веселья».

— Это он серьезно?

— Кто его знает?

— Но, может… А? — с надеждой глянул я на старого Чака.

Мне так понравилось это путешествие а прошлое. И так безудержно хотелось узнать секрет смех-травы, зелья-веселья, что делает людей веселыми и беззаботными, добрыми и остроумными на всю жизнь. А также счастливыми. Может же, и правда существует этот секрет и растет где-то в лесу или поле смех-трава, только людей не знают о ней.

Эх! Как бы оно мне сейчас пригодилось, это зелье-веселье!

Берегись тогда, проклятый Дмитруха! Безразличны мне были б твои насмешки, жужжание твоё мерзкое!

И ваше хихиканье подлое, Монькин, Галушкинский, Спасокукоцкий и Кукуевицкий!

ЭХ! Я бы тогда…

Чак как-то загадочно улыбнулся и сказал:

— Ну, хорошо… Будь здоров, Стёпа! Мне уже пора.

— До свидания. А когда увидимся? — робко спросил я, нарушая нашу договоренность.

— Не знаю, не знаю… — неуверенно ответил Чак. — Если нужно будет, я тебя разыщу.

И снова, как только он отошел от меня, то сразу потерялся из виду.

В отличии от нашей школы, где все уроки у нас были в одном классе, тут, в Киеве, ввели так называемую кабинетную систему. Это значит, что один урок в одном классе, другой — уже во втором, третий — еще в одном и так далее. Только прозвенел урок, бери вещи в охапку и айда, чтобы не опоздать. Потому что и позавтракать нужно, и сбегать, может, кое-куда. Оно, конечно, интересно (в каждом кабинете своя обстановка, свои научные приборы, своя аппаратура), но нужно всё время надо смотреть в оба, чтобы не растерять свое имущество.

Постоянно слышно:

— А где моя зоология?

— Ой, я кеды потерял!

— Люди! Тетради моей никто не видел?

Самые любимые мои уроки — это физкультура и труд. Кроме того, что они просто мне нравятся, люблю я их еще и потому, что на них никогда не плетусь в хвосте. Даже наоборот. И физкультурник Николай Еремеевич, и учитель труда Александр Иванович часто говорят:

— Вот берите пример с Наливайко! Молодец, Стёпа!

Игоря Дмитруху даже передергивало всего от этих слов. Но сделать он ничего не может. Несмотря на то, что его брат известный спортсмен, по заграницам разъезжает, я и бегаю, и прыгаю лучше Игоря. А про уроки труда и говорить нечего.

Уроки труда у нас с девчонками раздельные. Девочки в классе С Ириной Владимировной фартуки и «ночнушки» (ночные рубашки) шьют, а мы в мастерской с Александром Ивановичем слесарим. И Дмитруха, прямо скажем, в этом деле плетется в хвосте. Видно, дома никогда молотка в руках не держал. И Валера Галушкинский не очень большой умелец, и Спасокукоцкий и Кукуевицкий, да и Лёня Монькин (хотя этот немного лучше). А меня папа с мала приучал. И в мастерской я чувствую себя, как рыба в воде. И это игорево «Муха» в мастерской звучит как-то не очень слышно и даже не обидно.

Когда Сурен впервые пришел на урок труда, я уж так старался, так старался, как никогда. Но желаемого эффекта не вышло. Сурен то ли невнимательности, то ли ненароком сильно ударил себя по пальцу, даже под ногтем почернело, страшно смутился и уже реагировать на мои трудовые подвиги не мог.

Игорь Дмитруха неожиданно воспользовался этим:

— Муха, смотри, старается! Ишь! Аж капля на носу. Вот не люблю таких выскочек.

Спасокукоцкий и Кукуевицкий захихикали.

Не произвел я желаемого впечатления. Не вышло. Снова Игорь был сверху.

Прошло три дня после того, как я попрощался с Чаком. Он не появлялся. Мне уже даже начало казаться, что всё это мне приснилось, что никаких встреч с Чаком, никаких путешествий в прошлое не было.

Сегодня утром на первом уроке Лина Митрофановна сказала:

— Дети! Мы с вами должны показать нашему армянскому другу Сурену наш славный город, должны познакомить его со славной историей древнего Киева. Согласны?

— Согласны! — хором ответили мы.

— Начнем сегодня. Сегодня у Сурена как раз нет съёмок. И начнем мы с завода «Арсенал», который вписал в историю нашего города славные революционные страницы. После уроков мы с вами идем на экскурсию в Музей боевой и революционной славы завода «Арсенал».

Последние слова Лины Митрофановны произнесли особенно торжественно. Она вообще была немного артисткою, наша Лина Митрофановна. высокая, стройная, красивая, она откидывала назад голову, когда говорила что-то важное, и голос её при этом звенел, как на сцене.

Я обрадовался.

Я вообще люблю разные экскурсии, люблю всё новое, особено историческое. Наша Мария Степановна, учительница в селе, тоже часто устраивала нам экскурсии — и на сахарный завод, и по местам партизанских боев, и в Киев мы ездили, и в Лавре были, на Выставке достижений народного хозяйства. Но в музее завода «Арсенал» я никогда не был.

Ехали мы шестьдесят вторым автобусом. Людей был полный автобус. Весь наш класс сбился на задней площадке. Нас с Тусей Мороз прижали к окну. Я обеими руками держался за поручень, и когда автобус подкидывало (а вы знаете, как подкидывает на задней площадке), напрягал все мышцы, чтобы спиной удержать людей и чтобы не придавило Тусю. Правда усилия мои мало что давали. Туся то и дело ойкала и морщилась.

— Скажи, а ты бы мог совершить подвиг? Если бы война была, революция или что-нибудь такое? — неожиданно спросила она меня тихо, покраснела и, не ожидая моего ответа, сама за меня сразу ответила: — По-моему, мог бы… А вот я, наверно, нет… Я такая боягузка. И так боли боюсь. Ой! Когда болит, всегда плачу.

Я смутился. И еще с большой силой уперся руками. Но автобус снова подкинуло, и Туся снова ойкнула.

Игорь Дмитруха и Валера Галушкинский при каждом толчке, наоборот, весело верещали, хохотали и что-нибудь выкрикивали:

— Космический корабль «Икарус-62» вышел на орбиту!

— Проходим верхние слои атмосферы!

— Нагрузки возрастают.

— Братцы, я чувствую невесомость! Мои ноги не касаются пола!

— Мои ноги, ноги, ноги не касаются пола! — запел Игорь Дмитруха.

— Не касаются пола мои ноги! — подхватил Валера Галушкинский.

Наконец в динамике послышался голос водителя:

— Площадь Героев «Арсенал»! Шестой «Б», выходите быстрее! Не задерживайте автобус.

Мы высыпались, как горох из мешка.

Я не раз проезжал и проходил этой площадью, но теперь как-то по-особенному смотрел и на станцию метро «Арсенальная», и на памятник — пушку на постаменте, и на сам «Арсенал» — на эти навсегда оставленные для истории побитые пулями два нижних этажа, а над ними, из такого же красного кирпича, два верхних, недавно надстроенных.

Над входом в музей — барельеф: сражаются у заводских стен арсенальцы. И мемориальные доски.

— Заходим, заходим! Организовано! Парами! И не кричите, не бегайте, ведите себя, как пристало пионерам! Заходим! — командует Лина Митрофановна.

У маленького столика при входе, на котором лежит толстенная книга отзывов, нас встречал экскурсовод — приветливая черноволосая женщина.

Высокие сводчатые залы. Экспонаты. Музейная тишина.

И вдруг вверху над нами что-то загудело: у-у-у-!

— О! А что это? — удивленно спросил Дмитруха.

— Станок, — улыбнулась экскурсовод. — вверху над нами цех. Это же завод.

— Да я просто так спросил. Я и сам знаю, что такое станок, — сказал Дмитруха, но видно было, что, конечно, он сразу не догадался. Да и действительно, тяжело было догадаться. В этой абсолютно музейной обстановке, среди экспонатов, среди старинных вещей, документов, стендов как-то не представлялось сразу, что над нами современный цех завода, где возле станков стоят рабочие, такие, как мой папа, который в этот момент тоже стоит у себя в экспериментальной мастерской у станка.

Экскурсовод начала с далекого 1764-го года, когда был основан киевский «Арсенал».

Я слушал и разглядывал экспонаты. На первом стенде гвозди, которые применялись при строительстве «Арсенала». Здоровенные, «ручной ковки» (каждый гвоздь выковывать надо было!). Кирпич. На каждом кирпиче клеймо — «Снежко» (ишь, пробился в историю, фабрикант).

Вьючное седло системы Грум-Гржимайло для перевозки горной артиллерии. Красивое седло!

А дальше другая продукция завода — штыки, кинжалы, сабли.

Самовар, из которого пили чай рабочие-арсенальцы.

Следующий зал. Оружие! Аж глаза разбегаются. Ружья, винтовки, пулеметы, пистолеты.

— О! О! — шепчет Дмитруха. — Американский кольт! О! «Ро-от манлихер»!

А экскурсовод рассказывает уже про Октябрьское вооруженное восстание арсенальцев.

— Вечером 27 октября 1917 года в помещении театра Бергонье (теперь там театр имени Леси Украинки) проходил объединенный пленум Киевского Совета рабочих и солдатских депутатов с участием представителей от частей гарнизона, профсоюзов и фабзавкомов. С большой радостью была выслушан доклад победе Великой Октябрьской социалистической революции в Петрограде. И 27 октября Киевский комитет РСДРП(б) обратился к рабочим и солдатам Киева, призывая их поддержать Октябрьский переворот в Петрограде…

Я слушал и думал: «Ну кто, кто мне поверит, что я сам, собственными глазами видел этот театр Бергонье, — двухэтажный, с длинным, на весь тротуар, козырьком над входом, такой непохожий на сегодняшний театр имени Леси Украинки?! Никто мне не поверит!!»

А экскурсовод продолжала рассказывать. Как героически боролись арсенальцы в октябре семнадцатого за власть Советов. Но победой рабочих и солдат воспользовались буржуазно-националистическая Центральная Рада, которая взяла курс на отрыв Украины от Советской России, на развязывание братоубийственной войны. Нанеся восстанию предательский удар в спину, Центральная Рада установила режим кровавой диктатуры. Но под руководством большевистской партии в Киеве с новой силой развернулось борьба против контрреволюции.

В Харькове состоялся Первый Всеукраинский съезд рабочих и солдатских депутатов, который провозгласил Украину Советской республикой. Революционные войска двинулись на Киев, где засела Центральная Рада. Наступление развивалось успешно, и в середине января войска приблизились к Киеву.

15 января под руководством ревкома, возглавляемым Андреем Ивановичем, в Киеве началось вооруженное восстание, центром которого снова стал завод «Арсенал».

— А теперь посмотрите диораму «Январское восстание 1918». — Экскурсовод нажала кнопку, и в глубине второго зала вспыхнул свет.

Мы очень удивились. Всё было как живое.

На переднем плане настоящая мостовая, мешки, бочки, колеса, перевернутый сломанный ларёк с вывеской «Иконная лавка Киево-Никольского собора», чугунные люки, деревце. И весь этот живой предметный план переходит незаметно в огромную, на всю стену, полукругом картину. А на этой картине — панорама восстания.

В центре — баррикада, трамвайная платформа, на ней повстанцы. Слева — церковь, тот самый Никольский собор (так называемый «Малый Никола»), а за ним высилась звонница «Большого Николы» — Войсковой Никольский собор, что стоял на месте нынешнего городского Дворца пионеров.

Перед собором афишная тумба, распряженная пролетка с откинутым верхом, рядом на коне повстанец. Около него совсем маленький мальчик с корзиной.

За баррикадою в глубине — этот самый знаменитый, побитый пулями двухэтажный угловой корпус «Арсенала», где и разместился сейчас музей. Весь в дыму, в огне.

Справа — разрушенная стена с амбразурой. На стене порванная афиша «Энеиды». В проломе стены установлен пулемет, возле него два солдата, один с Георгиевским крестом на груди. Стреляют из пулемета по броневику, по казакам, что, размахивая саблями, рвутся на конях на баррикаду.

За баррикадой старушка в платке перевязывает раненого. Женщины сражаются вместе с мужчинами. И юные повстанцы тут же…

Бомм!

Это ударили в колокола на звоннице «Большого Николы», или…

На миг потемнело у меня в глазах… И сразу исчез музей, экскурсовод, Лина Митрофановна, весь наш класс. Задвигалось всё на баррикаде и вокруг неё. Забабахали выстрелы, застрочил пулемет. Цокают казачьи кони по мостовой. Закипел бой…

Я успел заметить на баррикаде своего знакомого — бывшего арсенальца, а потом пиротехника Федора Ивановича Смирнова, седовласого, с черными бровями и черными, по-молодецки закрученными вверх усиками. Из-под расстегнутого пальто с бархатным воротником выглядывала белая накрахмаленная рубашка. Федор Иванович размахнулся и ловко кинул под колеса броневика гранату. Броневик остановился.

Неожиданно на баррикаде выросла высокая костлявая фигура деда Хихини.

Без оружия, с пустыми руками, переступив через баррикаду, двигался дед навстречу казакам.

Вот уже один из казаков взмахнул саблей. Но старый Хихиня ловко перехватил своей огромной рукой его руку, дернул — сабля со звоном упала на мостовую, а сам казак, стянутый дедом с коня, свалился на землю.

— Эх ты! — засмеялся дед, наступая ногой на поверженного врага. — Казак! Кизяк ты, а не казак! Только звание казака мараешь! Против народа воюете, господам предались. Приспешники. Да я б…

Дед не договорил, схватился за грудь, сквозь потекла кровь. Вражеская пуля попала ему в грудь. Он зашатался и, словно исполинское могучее дерево, медленно опустился на землю.

— Дедушка! — бросился я к нему. — Дедушка! Дед открыл глаза

— А-а, это ты, не удивился он. — Вот видишь дожил я таки до революции. И теперь спокойно умираю.

— Не умирайте! Не умирайте, дедушка! — закричал я.

— Эх, вернуться бы мне хоть на миг в свое детство. сказать бы дядьке Николе, что… сбылись слова Тараса Шевченко…

— А вы разве знали Шевченко?

— То-то и оно, сынок, — улыбнулся Хихиня. — В восемьсот пятьдесят девятом он же на Приорке жил, по соседству…

Внезапно казак, которого дед стащил с коня, задвигался, вытащил револьвер и…

«Скажи, а ты мог бы совершить подвиг? По-моему мог бы» — молнией полыхнули в моём сознании слова Туси Мороз.

Я подскочил и, защищая деда, кинулся на казака.

— Не стреляй!

Но в тот же миг прозвучал выстрел.

Что-то ударило меня в грудь. Бом…

— Да ты что? Кричишь как полоумный. Толкаешься. Вот Муха! — услышал я насмешливый голос Валеры Галушкинского. Спасокукоцкий и Кукуевицкий дружно засмеялись.

Я растерянно оглянулся. Отовсюду на меня смотрели веселые глаза одноклассников.

— Ну, что вы! Ну, замечтался мальчик. Подумаешь1 — сказала Макаронина. — Со мной тоже такое бывает.

А я отчаянно думал: «Как же это так? Как же это произошло? Выходит, я уже сам, без Чака, могу путешествовать в прошлое?…»

— Тихо! Тихо! — затихала Лина Митрофановна. — Экскурсия продолжается.

Мы пошли дальше.

— А это макет рабочего места почетного токаря завода «Арсенал» Владимира Ильича Ленина, — торжественно сказал экскурсовод. — 23 апреля 1923 года рабочие «Арсенала» послали В.И.Ленину телеграмму о том, что на общезаводское собрании постановили включить его в списки работников почетным токарем-металлистом токарного цеха.

«Надо сказать папе, ему будет приятно. Он же тоже токарь», — подумал я. И вдруг вздрогнул.

У стендов с фотоаппаратами «Киев», нынешней продукцией «Арсенала», стоял… Чак.

Я открыл рот и сделал шаг к нему, но он молча кивнул, предупреждающе сдвинул брови и покачал головой, мол, подожди, не подходи, потом.

И я сдержался, не подошел, только молча улыбнулся и кивнул ему.

И лишь когда экскурсия закончилась, и Лина Митрофановна вывела нас из музея и сказал, что можно ехать домой, я подбежал к Чаку, который тоже вышел из музея и стоял на углу у афишного стенда.

— Здравствуйте!

— Здравствуй!

— А как вы тут очутились?

— Да узнал, что вы сюда едете, и сам пришел. Захотелось вернуться хоть на миг в те дни.

— Так вы тоже были со мной на баррикаде? А почему я вас не видел?

— А я за патронами побежал.

— А деда Хихиню видели?

— Уже неживого. Тогда же я не знал, что это дед Хихиня. Рассказали мне потом, что, когда я бегал за патронами, какой-то могучий дед стянул казака с коня, но был застрелен и какой-то мальчик возле него… Я потом видел — их обоих похоронили в парке в братской могиле. Там теперь памятник.

— А знаете, что он мне сказал… — И я поведал Чаку о последних минутах старика.

— Так хотелось бы выполнить последнюю волю деда Хихини, — вздохнул я, с надеждой глядя на Чака.

Чак, кажется, не среагировал на мои слова.

— Как там у тебя в школе? — спросил он. — Как успехи?

— Ничего.

— Двоек нет?

— Нет.

— А троек?

— Тоже нет.

— Смотри! Молодец! А как у тебя завтра со временем?

— А что? — загорелся я.

— Да ничего. Если ты не очень занят, могли бы встретиться. А?

— Ой! С радостью! А что такое?

— Да ничего. Разговор есть. Приходи к цирку, как всегда, в четыре. Согласен?

— Согласен.

— Ну беги домой. Уже так поздно. Бывай!

Мне казалось, что никто не заметил моей встречи с Чаком. Но на другой день, когда я пришел в школу, Туся Мороз сразу же меня спросила:

— Что, твой дедушка Гриша приехал, о котором ты рассказывал?

— Не-ет! — протянул я. — Откуда ты взяла?

— А какой же это дедушка был вчера в музее?

— Просто… Знакомый.

— Симпатичный. Улыбка у него приятная.

— Ха-ха! — захохотал Игорь Дмитруха, который услышал наш разговор. — Симпатичный!.. Дед! Ха-ха! Как по мне, то все они несимпатичные! Развелось их столько, проходу нет. В трамвай и троллейбус сесть нельзя — всё забиты старыми дедами и бабками. Поучают. Ну их!

— Дурак! — возмущенно выкрикнула Туся. — как тебе не стыдно. Сам же дедом когда-нибудь будешь.

— Ни-ко-гда! — отрубил Дмитруха. Совсем не собираюсь жить до старости. Чтобы едва ноги переставлять? Да ни за что!

— Вот дурак! — Туся даже покраснела от возмущения.

Звонок на урок прервал дискуссию.

Жаль, что Сурен этого не слышал. Не было его поблизости, При Сурене навряд ли произнес бы Игорь свою антистариковскую речь. Сурен очень любил своего деда Акопа.

В один из первых дней он рассказал нам о своем деде. Не было Дмитрухи в тот день в школе.

Дед Акоп был кавалером всех трех орденов Славы. Всю войну прошел, от Волги до Берлина. И рейхстаг брал. Настоящим героем был дед Сурен.

А один раз, когда Сурен тяжело заболел (родители его тогда были в Ташкенте), дедушка Акоп среди ноги поехал в родное село, потом несколько часов в непогоду шел в горы к знакомому народному целителю, а утром вернулся всё-таки с нужными травами. И это несмотря на то, что после ранения у него очень болят ноги.

Когда Сурен рассказывал, у него слезы блестели на глазах.

И то, что он с такой нежностью говорил о своем деде, еще больше расположило мое сердце к нему.

Я очень жалел, что не успел ничего сказать Игорю, растерялся. Я люблю старых людей. И не только потому, что люблю своего дедушку Гришу. Просто я как-то быстро нахожу общий язык с дедушками и бабушками. Мне с ними интересно. Они же столько знают, столько интересного могут рассказать. И, по-моему, они более внимательны, чем простые взрослые, к нашему брату, школьнику.

Просто взрослые всегда чем-то озабочены, всегда заняты, всегда им некогда («Ой, отцепись, некогда», «Потом», «Мне сейчас не до этого!»). А старые дадут ответ на любой вопрос, охотно расскажут всё, что знают. Они только ценят внимание и вежливость. Вежливо обратись к пожилому — никогда не откажет. Безмозглый этот Дмитруха со своими разговорами.

Глава 12

«Ты веришь, когда читаешь сказки?». Елисей Петрович. Приорка. Разговор с дядькой Николой

Чак сидел на той же самой лавке под деревом в скверике возле цирка.

— Садись, — сказал он, когда я, поздоровавшись, подошел к нему. — И слушай внимательно. Нужно нам с тобой кое-что выяснить. Скажи, ты сказки любишь? Мне почему-то показалось, что Чак волнуется.

— Сказки? Люблю. А что?

— А ты веришь, когда сказки читаешь?

— Во что? В то, что там написано?

— Ага.

— Не верю, конечно. Но… интересно.

— Жаль, — очень огорчился Чак. Мне стало неудобно.

— Ну как я могу верить? — извиняясь сказал я. — Как я могу верить в какой-то там ковер-самолёт или летучий корабль, когда сейчас ракеты в космос летают, да и я сам на реактивном самолёте с папой летал?! Что там тот ковер-самолёт против ИЛ-18! Или волшебное зеркальце, в котором видно, что где делается. А у нас цветной телевизор дома… Ну как я могу верить?

— А что такое сказка? Как ты думаешь?

— Ну… сказка… это… это… — сказка. Выдумка.

— А почему она живет, эта выдумка? Давно уже реактивные самолёты, космические ракеты летают, давно телевизоры цветные, а сказки о коврах-самолётах и о волшебных зеркальцах до сих пор печатают, и люди их читают. А?

— Ну, потому что… просто интересно.

— Нет, друг мой дорогой. Потому что это — искусство, творения воображения, творческой фантазии народа. И не было бы ни реактивных самолётов, ни космических ракет, ни цветных телевизоров, если бы не было сказок. Когда бы далекие наши предки не мечтали об этом, не облекали свои мечты в сказки, в сказочные образы.

— Наверно, — вдруг поняв, согласился я. — Конечно, если бы люди не мечтали, они бы не стремились всё это сделать.

— То-то и оно! — обрадовавшись, улыбнулся Чак. — Сказки — точно такая же реальность, как и всё другое. Это — создания реального творческого воображения народа, наших далеких-далеких предков. И они бессмертны, они будут жить всегда, пока будут жить люди, пока бьет ключом их фантазия. И вот… — Чак снова заметно заволновался. — Когда я был совсем маленький, бабушка рассказывала мне сказки. И героем этих сказок чаще всего был добрый, симпатичный леший Елисей Петрович. По-моему, бабушка его сама выдумала. Он помогал пташкам и зверям, выручал их из беды, защищал от злых сил. Я так полюбил Елисея Петровича, что представлял его как живого. Он часто снится мне и теперь. И вот я решил обратиться к нему за помощью…

— Как это? — волнение Чака передалось и мне. Я почувствовал холодок в груди.

— Понимаешь… Я мог бы и сам. Но с ним мне будет легче. Легче фантазировать, Вот ты же хочешь побывать у предка старого Хихини козака Тимохи Смеяна?

— Хочу.

— Но, чтобы проникнуть во времена, в которых я не жил, моих воспоминаний, моей памяти не достаточно. Тут требуется уже, кроме моих знаний о том времени, еще и мое воображение, которое есть частичка той творческой фантазии народа, что живет с незапамятных времен и что творила сказки. И твоё воображение. Ты должен поверить в то, что я буду внушать тебе. Так, как веришь во сне, когда с тобой происходят даже самые удивительные вещи. Они могут удивлять тебя, но ты веришь в их реальность. И лишь, проснувшись, понимаешь, что это был сон. Да и когда ты смотришь хороший фильм-сказку, ты же не думаешь всё время: «Так не бывает.» Ты поддаешься искусству кино и живешь в его мире. Поэтому постарайся верить. Хорошо?

— Ну, я… постараюсь.

— Сейчас познакомлю тебя с Елисеем Петровичем. Теперь он леший-инспектор по Киеву и Киевской области. Я себе так придумал. Он приходит ночью к зверям, которые гастролируют в это время в нашем цирке, и к тем, что живут в Киевском зоопарке. Рассказывает им лесные новости, передает приветы от родственников, что живут на воле, утешает, успокаивает и вообще следить, чтобы их не обижали. Ты не бойся, он добрый и не сделает тебе ничего плохого. — Чак поднял голову и позвал: — Елисей Петрович! Спуститесь к нам, будьте добры!

Я тоже поднял голову и… на дереве увидел лохматого дедушку в очках. Дед сидел на ветке и читал книжку.

Услышав слова Чака, он сдвинул очки на кончик носа, посмотрел поверх них на Чака и меня и сказал: «Ага! Сейчас!» — закрыл книжку и с неожиданной ловкостью слез на землю.

— Познакомьтесь, Елисей Петрович, это Стёпа, — произнес Чак.

— Здравствуйте, — сказал Елисей Петрович и протянул руку мне.

Рука была маленькая, мохнатая. Но пожатие теплое, приятное.

Из-за очков на меня смотрели зеленые кроткие глаза. Большая седая борода была взлохмачена, в ней запутаны сухие листья и лепестки каких-то цветов.

Неожиданно я узнал его. Это был тот самый старик, который стоял рядом с Чаком и Стороженко на галерке в цирке «Гиппо-палас», когда упала Тереза. Это он что-то крикнул тогда зверям, и они, вместо того чтобы броситься на Терезу, убежали с арены.

Впервые в жизни я видел собственными глазами живого сказочного лешего.

По площади туда и сюда ехали троллейбусы, автобусы, машины, сновали тысячи людей, а лавке возле цирка, рядом с нами, закинув ногу на ногу, сидел леший. Среди белого дня, в центре Киева. И никто не обращал на него никакого внимания.

Но вдруг я увидел милиционера, который шел прямо к нам, к нашей лавке. Рыжий, высокий, усатый милиционер.

Я не успел даже открыть рот, как милиционер уже был возле нас, козырнул и, обращаясь к лешему вежливо произнес:

— Здравия желаю! Извините, что случилось?

— Нет-нет, товарищ старшина, всё хорошо, — успокоил его леший.

— А я уже думал… Никогда вы, Елисей Петрович, днём с дерева не спускаетесь.

— Да это у нас тут одно дело…

— А-а, тогда извините. Извините, что вмешался. До встречи! — Милиционер снова козырнул и пошёл.

— Старшина Лепешко, — пояснил Елисей Петрович. — Часто по ночам дежурит. Мы с ним беседуем. Очень любит сказки. Сам пробует писать для детей. Рассказы о природе. Хороший человек.

И я даже не удивился, что никто Елисея Петровича не видит, а старшина Лепешко, который любит сказки и сам пишет для детей, видит и дружит с ним. И подошел проверить не обижают ли лешего-инспектора.

Всё было как и должно быть.

— Елисей Петрович, — спросил Чак, — а вы нам поможете?

— А как же. Если, конечно, вы не нанесли вреда живой природе, не обидели кого-то из моих подопечных. Сейчас. Глянем в мою книгу жалоб.

Леший достал из кармана пиджака толстую записную книжку в красном переплете и начал листать.

— Да нет, нет, — улыбнулся Чак. — Нет нас там.

— Сейчас проверим. Извините, но такой порядок.

Пока он листал записную книжку, я взглянул на книжку, которую он читал на дереве, а теперь держал подмышкой. «Остап Вишня Усмешки», — прочитал я на корешке.

«Во! — подумал я. — Ты смотри!»

Это был любимый писатель и мой, и особенно деда Гриши. Дед Гриша вообще считал Остапа Вишню одним из лучших писателей мира. После Шевченко, Гоголя и Чехова, конечно.

— Нет, — сказал леший, закрывая записную книжку. — Все в порядке.

В это время ему на плечо сел воробей и зачирикал в ухо.

— Ну вот! Извините! — сказал леший, достал авторучку, раскрыл записную книжку и что-то записал. — Семиклассник Василий Лисичко снова стрелял из рогатки по воробьям. Не люблю я этого!

Воробей подпрыгнул и улетел.

Елисей Петрович поднял очки на лоб и озабоченно глянул сперва на Чака, потом на меня.

— Так, значит, во времена Богдана Хмельницкого хотите? В тысяча шестьсот сорок восьмой?

— Вот-вот, — кивнул Чак.

И тут неожиданно для самого себя я сказал:

— А может, сперва…

— Что? — склонив голову набок, внимательно посмотрел на меня Елисей Петрович.

— Ну, может… — я посмотрел на Чака, — может, сначала выполним волю старого Хихини? А?

— А-а… — Чак улыбнулся. — Ну что же… Молодец, что не забыл, — и, обращаясь к лешему, сказал: — Если можно, сначала в тысяча восемьсот пятьдесят девятый. На Приорку. Примерно в середину августа. К дому Пашковской.

— А-а, ясно, — понимающе кивнул леший. — Только, думаю, нужно вам сначала туда подъехать, а тогда уже… Потому что ни трамваев, ни троллейбусов не будет, добираться вам до Приорки придется долго. Да искать дом Пашковской там будет тяжело.

— Верно, — сказал Чак.

И мы поехали на Вышгородскую улицу дом 5 (это адрес того места на Приорке).

Сели у цирка на девятый трамвай, доехали до нового кинотеатра «Киевская Русь», там пересели на восемнадцатый троллейбус. Проехали под мостом по Вышгородской и у кинотеатра «Кадр» вышли.

Елисей Петрович мог, естественно, просто перенестись, но он ехал вместе с нами.

В трамваях и троллейбусах, он размещался под потолком, лежал, скорчившись, на поручнях и читал Остапа Вишню. И хохотал, заливался. Но никто из пассажиров его не видел и не слыхал хохота. А я смотрел на него и тоже улыбался. Некоторые пассажиры удивленно поглядывали на меня и пожимали плечами. Что это, говорят, за глупый мальчик — смотрит на потолок и смеется.

Выйдя из троллейбуса, мы перешли на другую сторону улицы.

— Вот! — останавливаясь у небольшого домика в три окна, что смотрели на улицу, с деревянным крылечком, к которому вели с тротуара несколько ступенек, произнес Чак.

Всю боковую стену домика занимала каменная мемориальная глыба с барельефом, на которой написано, что в этом доме в августе 1959 года жил великий сын украинского народа, поэт, художник, революционный демократ Тарас Григорьевич Шевченко.

От осознания того, что через какую-то минуту я перенесусь на сто тридцать лет назад, и может, даже увижу живого Тараса Шевченко, перехватило дух.

— Ну, а теперь говорите, какая цель вашего путешествия? — спросил Елисей Петрович.

Чак кивнул мне — говори, скажи ты. И я рассказал о старом Хихини, о смерти его на арсенальской баррикаде и о последнем желании: рассказать дядьке Николе, что сбылись слова Тараса Шевченко, что дожил таки он таки до революции.

— Ясно! — мотнул головою Елисей Петрович. — Опишите вашего Хихиню, дайте мне его словесный портрет, как говорит мой друг старшина Лепешко.

Я описал как мог.

— Годится! Внешность выразительная. А ну, поищем его, а вместе с ним и дядьку Николу.

Елисей Петрович вытащил из кармана какую-то штуковину с окуляром, похожую на детский фильмоскоп.

— Времявизор! — сказал он, перехватив мой заинтересованный взгляд. — На транзисторах. Воображаемый. Наверно хочешь посмотреть? Но я не дам. Потому что всё равно ничего не увидишь. Только мы, воображаемые можем им пользоваться

— Пожалуйста, я ничего, — покраснел я. Мне и вправду захотелось посмотреть. И как он догадался.

— Тысяча, значит, восемьсот пятьдесят девятый… август. — Елисей Петрович покрутил окуляр (так как ставят экспозицию на фотоаппарате) и приложил его к глазу. — Так! Хихиня, значит. Губастый, носатый, значит… лет тринадцати… Та-ак! О! Есть! Такой, как вы и говорили. Он!

— А… Шевченко там есть? — с надеждой спросил я.

— Нет… Что-то не вижу пока что…

— Эх! — вздохнул я.

Елисей Петрович развел руками — что же тут, говорит, сделаешь, я не виноват.

— Ну, а теперь давайте! — он кивнул Чаку. — Вы меня выдумали, нафантазировали, теперь слушайтесь! Напрягайте всё свое воображение! И ты, Стёпа, тоже… Пять, четыре, три, два, один! Поехали!

Боом!

… Когда я пришел в сознание, то увидел, что железнодорожный мост, под которым мы только что проезжали, исчез, троллейбусы исчезли, и большой дом с кинотеатром «Кадр» тоже пропал, и исчезла каменная мемориальная глыба с барельефом Шевченко. Но сам домик остался. Только было два крыльца — не только справа, а еще и слева. За этим домом стоял еще один с мезонином. Вокруг рос большой сад, а за ним дубовая и липовая рощи.

— Ну, идем. Тут недалеко, — сказал Елисей Петрович. — И мы пошли, а точнее, полетели по старинной Приорке, которая называлась так потому, что тут был когда-то загородный дом доминиканского приора, настоятеля Николаевского католического монастыря на Подоле. Во времена Шевченко этого дома уже не было, а были только хаты известных на весь Киев садовников и огородников.

Пролетели мы несколько хат и вдруг услыхали крики и брань.

На крыльце богатого дома стоял мордатый пузан с маленькими свинячими глазками в отороченном серой опушкой жупане.

А у ворот бедный костлявый дядька в латаной-перелатаной свитке держал за плечо такого же бедного губастого мальчика лет тринадцати. Я сразу догадался, что это дядька Никола и маленький Хихиня.

— Что же вы сироту обижаете, креста на вас нет! — воскликнул дядька Никола. — Мальчишка три дня с утра до ночи яблоки вам собирал, а вы ему и гроша не заплатили. А?

— Иди, иди! Голь! Выговаривать он мне тут будет! Твой сирота больше яблок съел, чем собрал. Отец в Сибири гниет, и сыночек туда стёжку протаптывает. А ну вот отсюда!

— Да сколько тех яблок на пустой желудок без хлеба съешь! А вы и кусочка не дали. А обещали кормить малого.

— Еще и хлеба вам, арестанты! Думаешь, если не крепостной, то уже и казак. Уже и врать можешь? А ну пошли, голытьба, а то кобеля спущу!

— Эх! Не умею я говорить! Эх! — с досады махнул рукою дядька Никола. — Жалко, уехал вчера Тарас Григорьевич! Он бы тебя сказал! Он бы…

— Что? Разглагольствуешь? Тоже на каторгу захотел? А ну, Бровко, ату их! Ату! — заорал пузан.

«Значит, нет уже Шевченко… Не увижу я его…» — мелькнуло у меня в голове.

Спущенный с цепи здоровенный кобель, захлебываясь лаем, кинулся к воротам.

Еще мгновение и…

Но тут Елисей Петрович что-то тихо сказал.

И злобный пес, словно натолкнулся на невидимую стенку, сразу ударил с разгона всеми четырьмя лапами об землю и встал, как вкопанный.

Потом наклонил голову набок, ощерился, будто улыбаясь и завилял хвостом.

— О! Видишь, твой пес человечней тебя! — сказал дядька Никола.

Толстяка от удивления аж перекосило всего.

— Идем, дядя, идем! — потянул Хихиня за рукав дядьку Николу. — Ну его!

Дядька Никола беспомощно махнул рукой, они пошли.

Я с благодарностью посмотрел на Елисея петровича.

Дядька Никола шел молча, ничего уже не говорил, а только досадливо кряхтел.

— Да не расстраивайтесь, дядька, — сказал Хихиня. — Будь он неладен, этот Бридак! Идёмте лучше картошку есть!

— Какую картошку? — удивленно поднял брови дядька Никола.

— Вот увидите! Идёмте! — И Хихиня потянул его мимо хаты, мимо сада и огорода в заросший кустами и деревьями овраг.

Мы двинулись следом. Меж кустов в овраге была выкопана укромная пещерка. В ней дымилось догорающее кострище, на которым на рогатке-ветке висел щербатый казанок.

— Оппа! Да тут у тебя целое хозяйство! — всплеснул руками дядька Никола. — А картошка откуда?

— Да это я у Бридака в счет заработка занял, — улыбнулся Хихиня.

— Ой, берегись! Поймает тебя этот нелюдь — прибьёт. За одну картошку он и душу живую не пожалеет.

— Я проворный. Не поймает, — беззаботно отмахнулся Хихиня.

— Эх, бедолага, бедолага! — покачал головой дядька. — И я тебе помочь по-настоящему не могу. Сам же знаешь, что в батраках перебиваюсь, чтобы мои с голоду не опухли.

— Ешьте, дядя, она уже давно сварилась, уже и остыла. — Хихиня наколол на острие палки картошку и протянул ему.

— А ты?

— И я, — улыбнулся Хихиня и начал чистить картофелину. — Вот хорошо, что бог картошку сотворил. Хоть есть с кого и нам шкуру сдирать. А то всё с нас и с нас.

Дядька Никола улыбнулся улыбнулся горько, обнял мальчика, прижал к себе:

— Молодец! Не покоряйся несчастью. Не склоняйся перед судьбой. Не унывай. печалью судьбу не одолеешь.

— А я и не горюю. Во мне смех живет. Вот тут, около пупка. Хи-хи! — Хихиня поднял рубашку и шлепнул себя по животу. Дядька засмеялся:

— Только не потеряй смех. Подпоясывайся лучше.

Потом глаза его вспыхнули огнем: — Ничего! Ничего! Придет время, и всех этих грабителей, всех панов и подпанков сметет народ, как ветер полову. «И нужно миром, обществом обух укрепить, да хорошо наточить топор — да и тогда уже будить». Не мои слова. Я так сказать не способен. Тараса Шевченко слова…

— Это того, что у Пашковской жил?

— Того самого, сынок. Великого Кобзаря нашего.

— Добрый человек. Всю детвору приорскую угощал. Целый воз подарков, когда уезжал вчера, раздал: и мне сопелка калиновая досталась. Вот погодите, я вам покажу. Она у меня в тайнике, тут недалеко, в дупле. Я мигом! — Хихиня вскочил и исчез за кустами.

«О! Нужно сейчас! Потому что, может, подходящего момента не будет», — мелькнуло у меня, и почувствовал, как сразу налилось тяжестью мое тело.

— Дядя! — зачем-то шепотом сказал я.

Дядька Никола обернулся и удивленно округлил глаза:

— Во! А ты откуда! Кто такой?

— Об этом потом. Извините, некогда. А сейчас слушайте, что я вам скажу. Ваш племянник, который побежал за сопелкой, перед смертью просил сказать вам, что сбылись слова Тараса Шевченко: смел таки народ господ, как ветер полову, дожил он до революции и… — Я говорил быстро, спешил, чтобы успеть сказать все, пока не прибежал Хихиня.

Глаза дядьки Николы округлились еще больше:

— Перед смертью: Что? Что с ним случилось?

— Да не сейчас! Потом. Через много лет… В тысяча девятьсот семнадцатом…

Я уже думал, что совсем запутался, что дядька Никола ничего не понял. Но он оказался более понятливым, чем я думал.

— А ты кто такой? — прищурился он. — Цыган? Колдун? Откуда о будущем знаешь?

— Нет. Просто исполняю его предсмертную волю. Только вы ему сейчас это не говорите. Он еще ничего не знает. Это же всё будет через много лет…

В этот момент зашуршали кусты — прибежал Хихиня.

Я не хотел встречаться с ним сейчас лицом к лицу. Я хотел исчезнуть. И я исчез… у-ууф!

В груди у меня ухнуло, перехватило дыхание, словно я прыгнул в пропасть.

…Я стоял рядом с Чаком у домика с мемориальной глыбой, напротив кинотеатра «Кадр».

— Ну, вот… Одно дело сделано, — кивнул Чак.

— А где Елисей Петрович! — оглянулся я.

— Наверно, по своим лесным делам полетел. Да он нам сегодня уже и не нужен. Сегодня мы уже никуда не отправимся. Не те, Стёпа, у меня уже силы, чтобы дважды в день… Извини, едим домой.

И мы сели в восемнадцатый троллейбус и поехали в центр.

Я сидел у окна, смотрел на улицу и думал, вспоминал всё, что только что произошло.

Какие всё-таки удивительные эти мои воображаемые путешествия с таинственным Чаком!

Только что я едва-едва не встретился с Тарасом Шевченко. Еще бы немного, еще бы всего один только день — и встретились бы…

Мог бы вместе с приорской ребятней играть с ним в салки, в жмурки, в чехарду. Шевченко очень любил играть с детьми. И во время пребывания тут, на Куреневке, на Приорке, тогда, в августе 1859 года, он часто с ними, и угощал их, и делал подарки. Об этом во многих книгах пишется.

И мне он мог что-то подарить — сопелку или свистульку.

Так вот на какой сопелке играл тогда дед Хихиня!

А может, она к кому-то попала, когда деда не стало. И сохранилась до наших дней. И кто-то, может, играет на ней, не зная, что это шевченковская сопелка. И еще, может, какие-то подарки Тараса Григорьевича где-то сохранились. А что? Не может разве сохраниться глиняный свисток сто двадцать лет? Вон археологи выкапывают разные глиняные изделия, что по тысячи лет в земле пролежали. А за какие-то сто двадцать лет что ему сделается, свистку?! Вот бы знать где?

… В этот вечер я долго не мог уснуть.

Я лежал на своей раскладушке у окна, смотрел на усеянное звездами небо и думал. Думал про этого воображаемого Елисея Петровича, доброго симпатичного лешего-инспектора по Киеву и Киевской области, который помогает нам с Чаком путешествовать в далекое прошлое. Какое чудо, какая непостижимая вещь человеческое воображение! В нем одинаково ярко живет и то, что есть в жизни, что происходило, и то, чего нет, что не случалось и случится никак не могло.

Прошлым летом, когда я перечитывал всего Дюма, что был в нашей сельской библиотеке, как разыгралось тогда моё воображение! Ужас!.. Это была просто какое-то половодье фантазии, какое-то стихийное бедствие.

Сколько благородных подвигов я совершил!

Сколько коварных, подлых врагов проткнул я своей шпагой!

От скольких несчастий спас рыжую графиню Гафийку Остапчук из седьмого класса!

Загадочный и всемогущий, как граф Монте-Кристо, я совершал свои подвиги тайно и бескорыстно, оставаясь для графини Остапчук неведомым инкогнито.

Мне даже в голову не приходило тогда, что граф Монте-Кристо, можно сказать, из Киева…

Гафийка Остапчук стояла на солнцепеке, прикрыв глаза ладонью, и смотрела на меня.

Я чувствовал себя виноватым перед ней.

Внезапно в мои мечтания ворвалась Туся Мороз.

В длинном белом королевском платье, она сидела под куполом цирка и загадочно улыбалась мне…

«Один дурак кинет топор в воду — десять умных не найдут», — ни с того ни с сего вспомнились дедовы слова.

И еще: «Упал в сон, как топор в воду».

Больше я не помню ничего. Я заснул.

Глава 13

Неожиданная радость. Игорь переживает. Мы отправляемся в путешествие к куреневским запорожцам. Братья-доминиканцы

Сегодня Сурена в школе нет. Сегодня у него с утра съёмочный день.

Уже на первом уроке я почувствовал — снова что-то в классе произошло. Да к тому-же, что-то связанное со мной. Девчонки перешептывались, посматривая в мою сторону и тихо ойкали, прикрывая ладонями рты. Мальчишки тоже смотрели как-то не так, как всегда. А Игорь Дмитруха ходил хмурый и сердито зыркал на меня исподлобья, словно я был в чем-то виноват перед ним.

Вот такой он! Сам меня обижает на каждом шагу и еще дуется, как мышь на крупу.

Я не знал, что думать.

«А может, — вдруг мелькнуло в голове, — может, они о чем-то узнали?..»

Но как они могли узнать? Как? Видели меня вместе c Чаком? Ну и что? А Елисея Петровича не могли они видеть. Не могли! Потому что он воображаемый.

Весь первый урок я ломал голову. А на перемене всё выяснилось.

Когда мы, теряя свои вещи, перебегали из одного кабинета в другой, Туся Мороз не выдержала и зашептала, оглядываясь:

— Ой! Слушай! Такое случилось! Такое случилось! Вчера после уроков Сурен по секрету сказал Лене Монькину знаешь что? Ужас! Оказывается, Сурен по-армянски знаешь что? Муха! Представляешь? Муха! «По-нашему, — говорит, — муха делает „Дж-ж-ж“, а по-нашему „с-с-с-с“. Поэтому и называется — с-сурен…» Представляешь? А Игорь тебя при нем… всё время… Представляешь? Так неудобно! Игорь теперь так переживает. Ужас!

— Хи-хи! — как-то само собой хохотнуло у меня внутри. Так вот почему Сурен тогда посмотрел на меня странно и и не сказал ни слова!

Сурен — муха! Ха-ха!

Будто теплая волна объяла меня и подняла вверх.

Игорь переживает. Ну и пусть! Пусть переживает, карабас!

А я не переживал? Ж-ж-ж… Пусть теперь ему пожужжит! Пусть у него свербит, как у меня свербело! Пусть!

«Какое „здравствуйте“, такое и „доброго здоровья“», — говорит мой дед Гриша.

А как же, неудобно! А как же!

Сурен!

Такой мальчик! Из Армении приехал. В кино снимается. И вообще…

А тут ему какой-то, извините, Дмитруха под самый нос мухой жужжит, дразниться.

А как же, неудобно! Есть из-за чего переживать? Есть?

Как мало нужно человеку, чтобы у него стало хорошо и весело на душе.

Я озирался вокруг, и все вокруг казались мне такими симпатичными. И добрыми. И хорощими. Даже это Спасокукоцкий и Кукуевицкий, которые еще вчера язвительно дразнили меня, выслуживаясь перед Игорем Дмитрухой. Я уже простил им. А недовольного Игоря Дмитруху мне уже было жаль. Он же так старался подружиться с Суреном, уж так обнимал его за плечи…Ну откуда же, откуда же он мог знать, что Сурен по-армянски означает «муха»… Бедный Игорь!

Туся Мороз смотрела на меня и улыбалась. Глаза её горели сквозь очки. Она радовалась вместе со мной. И мне было очень приятно. И я еще раз подумал, что она похожа на Терезу.

Мне очень захотелось рассказать ей о Чаке и о наших с ним удивительных странствиях, её одной. Но я сдержался. Я не имел права. Это была не только моя тайна. Это была тайна старого Чака.

С Чаком мы договорились встретиться в четыре на площади Богдана Хмельницкого, в том самом скверике у медного льва. Чак снова чем-то занимался в Литературном музее.

Я немного опоздал, минут на десять… «Засиделся на старте», — как говорят на спортсмены. Больше, чем ожидал, просидел над уроками. Не выходила у меня задачка. А я настойчивый, не люблю, когда у меня что-то не выходит. И пока эту проклятую задачку не додавил, из-за стола не встал.

Рядом с Чаком на лавке сидел Елисей Петрович, подмышкой у него была книжка, но уже другая — «Вечера на хуторе близ Диканьки» Николая Васильевича Гоголя.

— Извините, здравствуйте, я… — подбегая и едва переводя дух, начал я, но Елисей Петрович перебил меня:

— Знаю! Не выходила задачка, но ты её додавил. Молодец! Привет!

— А… откуда вы знаете? — растерянно спросил я.

— Ну-у, — обижено склонил голову набок Елисей Петрович и взглянул на Чака, словно приглашая его в свидетели.

И я почувствовал неловкость, вспомнив, с кем имею дело.

— Извините, я просто не подумал.

— То те же! — наставительно сказал леший. — Ну, идем быстрее. А то у меня не так уж и много времени.

Мы сели на восемнадцатый троллейбус и поехали на Куреневку.

Елисей Петрович снова примостился на поручнях и раскрыл Гоголя. Взглянув на меня, он погладил рукой страничку и сказал:

— Прекрасный писатель! Здорово он нашем брате пишет. Всегда с восхищением перечитываю…

Всю дорогу он хохотал, аж стонал от удовольствия. Мы сошли у парка имени Фрунзе.

— Ну, давайте точные данные, — сказал Елисей Петрович. — Я историю не очень хорошо знаю, могу напутать.

— Нам нужен предок Хихини, козак-запорожец Тимоха Смеян, который жил во времена Богдана Хмельницкого вот тут на Куреневке, — сказал Чак. — Раз он был запорожец, то жил он тут, уверен, лишь зимой. Принадлежал, наверно, к так называемым козакам-зимовщикам, которые летом жили в Запорожье, а осенью разъезжались по разным городам и селам. Были такие зимовки и в Киеве на Куреневке. А время, наверно, нужно выбрать — осень 1647 года, потому что весною следующего года началась освободительная война украинского народа 1648–1654 годов под руководством Богдана Хмельницкого, которая закончилась воссоединением Украины и России. Козаки были всё время в походах, и отыскать в том водовороте Тимоху Смеяна просто невозможно.

— Ясно! — сказал Елисей Петрович, приставил свой времявизор к глазам и забормотал: — Так… так… Смеян, говорите, Тимоха… Раз Смеян, то должен смеяться, я так понимаю. А раз предок Хихини, то должен быть на него похож. Такой же носатый и губастый. Так… так… О! Кажется, есть. Правильно! Тимохой называют. И губастый, и носатый. Он!

Елисей Петрович отнял времявизор от глаза.

— Приготовились…

И снова меня одурманило…

А когда я пришел в себя, то увидел, что мы стоим напротив какого-то подворья. На подворье у костра кружком сидели за ужином козаки. Снятый уже с огня, парил в большом казане кулеш. Козаки, держа в одной руке деревянную ложку, а в другой ломоть хлеба, загребали ложками кулеш и, подставляя хлеб, чтобы не капало, несли ко рту.

Они, наверно, только что приехали, потому что были утомленными, с обветренными запыленными лицами.

Были среди них, как пояснил мне Чак, и «знатные козаки» — «общество», в дорогих жупанах, в красных сапогах, с дорогим оружием, и «простые козачки» в простых шароварах, с обычным оружием, и голытьба, бедняки, «у которых ни самопала, ни муки и одежды не спрашивай».

Это был традиционный общий ужин после возвращения из Запорожья. А назавтра «высшее общество» разойдется по своим богатым хатам, что, как пасхальные яйца, красуются среди буйных садов и просторных огородов. «простые козачки» — по куреням. А голытьба — в батраки к «высшему обществу» за кусок хлеба.

Но это будет завтра.

А сегодня они еще сидят кружком все без разбора вокруг одного казана. И Иван Пушкаренко, красавец-великан чернобровый, и Лукьян Хурдига, со шрамом от турецкой сабли на лбу, и Павло Бородавченко, и Богдан Тетеря, пышноусый, белобровый, оба дочерна загорелые. Это голытьба, беднота, в латаных-перелатанных рубашках, в рванных шароварах.

А рядом «простые козачки» — Терентий Бухало и Лаврентий Нетудычихайло, с хохлами на ухо закрученными, с бычьими затылками.

А дальше «лучшие люди» — Василь Свербигуз, Микола Криворотенко, Павло Бридак, предок, наверно, того богатейшего на Куреневке кулака, у которого «занял» Хихиня картошку. Все откормленны, все чисто одеты.

В центре внимания — Тимоха Смеян. Ошибиться было тяжело — такой же, как и Хихиня, губастый, носатый, здоровый, с длинными и большими, как грабли, руками. Бывают же так похожи люди, что и в прапраправнуке можно узнать прапрапрадеда так же легко, как по сыну отца.

Тимоха Смеян, наверно, что-то сказал веселое, и вся компания дружно взорвалась смехом, да так, что пламя распласталось от этого козацкого хохота.

И тут на подворье внезапно появились две фигуры в черных рясах, подпоясанных веревками, одна высокая, худая, вторая низкая, дородная. У обоих на голове выбриты кругленькие лысинки — так называемые тонзуры.

— Монахи-доминиканцы, или, как тогда говорили, — доминикане, — пояснил мне Чак. — Из Николаевского доминиканского монастыря, что на Подоле. Доминиканам принадлежала тогда местность в длину от Днепра и Вышгорода, через Оболонь, Куреневку, мимо Белгородки, до самого Гостомеля, а в ширину от речки Сирец на Куреневке до речки Горенки. И всё время они с магистратом и козаками спорили из-за этих земель, из-за границ.

— А еще этим доминиканам принадлежала вся нагорная местность Старокиевской горы, на которой был разведен сад каким-то паном Кучовским, — добавил Елисей Петрович. — Весь Киев знал, что туда слетаются ведьмы.

— О! Братья-доминикане уже повалили, — повернулся к Смеяну Иван Пушкаренко. — Никак, снова к тебе, Тимоха, за зельем-весельем.

— Хи-хи! — коротко хохотнули козаки.

— Слава Иисусу! — в один голос произнесли монахи, приближаясь к компании. — С приездом, господа козаки!

— А-а! Братья-доминикане! Привет! Здравствуйте, здравствуйте! — иронично, но миролюбиво зазвучало в ответ. — День добрый брат Игнаций! Добрый день, брат Бонифаций! Приглашаем на ужин, садитесь!

Брат Игнаций и брат Бонифаций не заставили себя просить. Повытаскивали из карманов ложки и серебряные пузатые рюмки и подсели к казану.

— Налейте же им водки, раз так!

И уже появилась откуда-то бутылка, и полилась сизо-мутная жидкость в стремительно подставленные пузатенькие рюмки. Зачмокали аппетитно губами братья-доминикане.

Брат Бонифаций Пантофля[9] был уже немолодой, дородный, с обвислыми щеками и с широким мягким носом, и вправду похожим на тапочек. Всё лицо его лоснилось от жира и от сладкой улыбки.

Брат Игнаций Гусаковский лицо имел худое, обтянутое кожей. Близко и глубоко посаженные глаза смотрели хищно. Это хищное выражение еще подчеркивалось и тем, что зубы его были всё время оскалены, — короткая верхняя губа не прикрывала зубов. Точно как у Павла Голозубенецкого. Я сразу подумал: не предок ли это страшного любителя смертельных номеров? Между тем братья-доминикане выпили по третьей, раскраснелись и завели спасительную беседу.

— Во грехах погрязаете, господа козаки, во грехах! — жуя, говорил брат Игнаций. — Не успели приехать, а уже снова, видим, пустили коней и волов своих попастись на земле святого монастыря нашего у речки Горенки.

— Не хорошо сие, господа, не хорошо! — зачмокал толстыми губами брат Бонифаций. — Карает Господь неразумных десницей своей.

— Да не одурели ли вы, братья-доминикане? — удивленно всплеснул руками Терентий Бухало. — Почему это она ваша? Пастбище на берегу Горенки с деда-прадеда было наше, козацкое.

— Конечно! — подхватил Лаврентий Нетудычихайло. Зашумели и другие.

— Tectemonium paupermatic! (Как пояснил мне потом Чак, по-латыни это означает буквально «Свидетельство о бедности», а в переносном смысле — показатель чьей-то глупости. — Примечание Степы Наливайко). — презрительно скривив губы, по латыни сказал брат Игнаций брату Бонифацию и уже потом обратился к козакам: — Не гневите господа, рабы божьи! самый большой грех посягать на чужое добро, на чужую землю.

— Но кто же посягает? — вскочил Иван Пушкаренко. — Не вы ли с королем своим, со шляхтою своей пришли сюда на землю нашу, еще и…

— Дух бунтарский затмевает ум ваш! — перебил его брат Игнаций, повышая голос. — Мало вам уроков коронного войска. Или разве улыбается вам судьба Кизима и Кизименка, на кол посаженных в Киеве недавно?

— Истинно так! — мотнул головой брат Бонифаций.

— Да что же это такое? сорвался с места Лукьян Хурдига. — Неужели стерпим? Как быдло молчать будем на дерзкие эти слова.

— У-у-у! — словно один могучий выдох вырвался из козацких грудей. Все сразу рванулись козаки к братьям-доминиканам. Еще миг и затрещали бы, ломаясь, кости брата Игнация и брата Бонифация. Но…

— Стойте! — зазвучал зычный голос Тимохи Смеяна. — Стойте! Или козацкое это дело биться с сынами божьими в подрясниках?.. Поговорить же можно. Тихо. Мирно. Они же гости наши. Разве козаки гостей так встречают?

И застыли вмиг тяжелые козацкие кулаки над тонзуристыми головами братьев-доминикан.

— А наливайте же им еще водки, да выпьем с ними за доброе человеческое сердце, что дарит милость и любовь ближнему своему. Или не так говорил святой Доминик? — наклонился Тимоха Смеян к скорчившимся на земле братьям-доминиканам.

— Истинно так! — качнул головой брат Бонифаций Пантофля. Брат Игнаций Гусаковский, бледный, как сметана, только молча дернулся, не в состоянии от испуга раскрыть рот.

Лукаво переглянулся Тимоха Смеян с козаками, подмигнул им, и полилась сизая муть в пузатенькие рюмки братьев-доминикан. Поналивали козаки и в свои рюмки.

— Ну же, будем! — произнес Тимоха Смеян, поднимая вверх рюмку.

Трясущимися руками едва донесли братья-доминикане водку до ртов. И сразу же потянулись ложками к кулешу.

— Э, нет! — выкрикнул Тимоха Смеян. — После первой только батраки закусывают. Наливаем снова!

— Истинно так! — снова мотнул головою брат Пантофля. И снова молча дернулся брат Гусаковский, еще не придя в себя.

— Ну, будем!

Осоловели глаза у братьев. И уже прошел тот смертельный страх. И уже снова вернулся к ним дар речи, и, хотя, языки у них заплетались так, что едва ворочались во рту, они уже были в состоянии говорить.

— Ба-ба-блажен муж смирный и тихий, — подняв вверх палец, пролепетал брат Игнаций. — Не бунтуйте и блаженны будете.

— И-ик-истинно та-ак! — икнув, подтвердил брат Бонифаций.

— Tectemonium paupermatic, как вы говорите, — улыбнулся Тимоха Смеян. Видно было, что и латынь он хорошо знает.

— А? — смешно вытаращил совсем уже косые глаза брат Игнаций.

— Хи-хи-хи! — мелко засмеялся брат Бонифаций, тряся своими отвислыми щеками. — Брат Игнаций натестемонился до… чертиков. Хи-хи-хи-хи-хи!

К брату Бонифацию вдруг неожиданно вернулась ловкость, он сунул руку в карман брата Игнация и выхватил оттуда кошелек:

— А это что такое, брат? Чьи это денежки, я вас спрашиваю?

— Как вы смеете, брат, лазить по чужим карманам? — как гусак, вытянул шею брат Игнаций. — Вы, брат, свинья!

— Это не я, а вы, брат, свинья! — вытаращил пучеглазые глаза брат Бонифаций. — Свинья и вор. Потому что это же кошелек брата Амброзия, что пропал у него сегодня утром.

— Это мой кошелек! У меня всегда был точно такой, как у брата Амброзия! Это могут подтвердить все братья.

— Правильно! Вот он! — торжествующе воскликнул брат Бонифаций, выхватывая из другого кармана брата Игнация другой, абсолютно похожий кошелек.

— У-у! Пантофля! — прохрипел брат Игнаций и пнул брата Бонифация.

— Гусак! — И брат Бонифаций в свою очередь пнул брата Игнация.

— Жаба старая!

— Голозубый череп!

— Чтобы ты удавился!

— Чтобы ты лопнул!

Выкрикивая проклятия и ругань, братья-доминикане то и дело били друг друга в грудь.

Козаки аж катались от хохота.

— Ну, хватит уже, хватит, — смеясь, сказал наконец Тимоха Смеян. — Эх вы, братья божьи! А еще и орден свой «нищенствующим» называете! Якобы чураетесь благ земных, богатств мирских, а оно, видишь, как выходит. Ну, погуляли и хватит. И вам, дорогие гости, пора в монастырь. И нам с дороги отдохнуть надо. Утомились. Будьте здоровы!

Ругаясь и спотыкаясь, братья-доминикане исчезли в темноте.

В последний раз захохотали им вслед козаки и сразу повалились, кто где сидел, и, уже сонно что бормоча, смежили веки. Не успел я глазом моргнуть, как уже спали богатырским сном козаки, живописно раскинувшись в разных позах вокруг догорающего костра.

И сильнее всех храпел, положив на плечо Ивану Пушкаренко, чубатую, губастую и носатую голову, Тимоха Смеян, шутник и колдун, которых было немало среди запорожцев и которым, как об этом любят рассказывать в народных легендах, помогает не кто-нибудь, а нечистая сила. Потому что от кого же этот искрометный, зажигательный, чудотворный козацкий юмор, как не от самого чертового отца, лукавого смехотворца и сатира?!

Об этом не раз говорил и мой дед Гиша, особенно после рюмки. Потому что и рюмку придумал не кто иной, как Люцифер. Это уже моя баба Галя повторяла, когда дед Гриша начинал слишком уж размахивать руками.

— Ну, теперь их и пушкой не разбудить, — сказал Елисей Петрович.

— Точно, — улыбнулся Чак, явно умиляясь картиной богатырского сна запорожцев.

— А что же делать? — спросил я. — Мы же с Тимохою Смеяном так о смех-траве и не поговорили.

— А мы бы и не смогли сегодня поговорить, — сказал Елисей Петрович. — Главное, что мы Тимоху Смеяна увидели и теперь сможем его узнать. А время для разговора еще наступит. Но это уже в другой раз. Сейчас меня ждут неотложные дела: Поступила жалоба из Голосеевского леса на компанию старшеклассников, которая вчера там гуляла и не очень по-человечески себя вела. Нужно разобраться. Поэтому, извините.

Глава 14

Нам поставили телефон. Лофофора. Что такое юмор? Отправляемся во времена Богдана Хмельницкого

Сурена снова сегодня не было в школе. Снова — съёмки. А мне очень хотелось с ним увидится. Как же! Он же тоже Муха. Как и я. Я почувствовал к Сурену нежность. Я непроизвольно улыбался безо всякой причины. Хотя не, причина всё-таки была. Кроме того, что Сурен оказался Мухою. И кроме того, что меня ожидало новое путешествие в прошлое с Чаком и Елисеем Петровичем (мы договорились встретиться сегодня).

Была еще одна причина.

Когда вчера я пришел домой, оказалось, что нам поставили телефон. Красный блестящий аппарат с черно-белым диском стоял на подоконнике и словно улыбался мне. И наша полупустая, еще не меблированная квартира сразу стала иной — уютнее, красивее.

У меня от радости перехватило дыхание, когда я поднес к уху трубку и услышал ровное беспрерывное гудение (так называемый зуммер). Я должен куда-то позвонить. Я не мог не позвонить. Я набрал номер, не задумываясь, просто так. В трубке клацнуло, и послышался голос:

— Слушаю!

— Здравствуйте! — дрожащим голосом сказал я.

— Здравствуйте! — вежливо ответили в трубке. — Вам кого?

— Извините… До свидания… Я быстро положил трубку и нервно загоготал: «Ого-го-го». Как огогокал, убегая с мальчишками из чужого сада при появлении хозяина.

Это было так волнующе-прекрасно, что я должен был еще куда-то позвонить.

У телефона лежала памятка, на не было несколько телефонов: пожарная охрана — 01, милиция — 02, скорая помощь — 03.

Я набрал 01.

— Пожарная охрана, — услышал я приятный женский голос.

— Здравствуйте… Не волнуйтесь, пожалуйста… У нас всё в порядке… Выполняем все требования пожарной безопасности… До свидания… — и, снова почувствовал в груди нервный холодок правонарушителя, повесил трубку.

Потом я позвонил в «скорую помощь» и сказал, что чувствую себя хорошо, что у нас все здоровы, что беспокоиться и присылать врача не надо.

Звонить в милицию было страшновато, но я всё-таки позвонил.

— Дежурный лейтенант Варфоломеев слушает, — послышался низкий голос.

Я втянул голову в плечи и, не сказав ни слова, тихонько положил трубку.

Больше звонить было некуда. А так хотелось с кем-нибудь поговорить по телефону!

Конечно, я понимаю, вы презрительно улыбаетесь. Конечно!

Тем, кто прожил всю жизнь в городе, кто родился с телефоном, кого бабушки подносили кричать к телефонной трубке, а потом говорили родителям на работу по телефону первые слова, для кого телефон с первой минуты жизни был таким же обычным, как погремушка, соска и манная каша, — тем этого не понять.

— Что ты улыбаешься? — спросила Туся и сама улыбнулась.

— Ничего. Просто так, — сказал я.

— Я тоже иногда просто так улыбаюсь. Вот бывает такое настроение, что хочется улыбаться, — солнце отразилось в её очках и пустило зайчика мне в глаза.

— Скажи, а у вас телефон есть? — спросил я.

— Есть. А что?

— А какой номер?

— А вам телефон поставили?

— Ага.

— Ой, тогда я тебе позвоню.

— Давай лучше я тебе.

— Давай.

Мы обменялись номерами телефонов.

у меня сразу охватило нетерпение. Я уже подгонял время, чтобы быстрее кончились уроки и я мог позвонить ей по телефону.

Она сидела рядом со мной, я слышал её дыхание, я мог говорить с ней сколько угодно, но я сгорал от желания поговорить с ней по телефону. Чудеса! Я даже старался как можно меньше разговаривать с ней сейчас. Мне казалось, что я тогда больше смогу поговорить по телефону.

После уроков я бежал домой так, словно за мной гнались волки. Запыхавшийся, вскочил я в комнату и бросился к телефону. Едва от волнения попадая пальцем в дырочки диска, набрал номер.

В трубке щёлкнуло.

— Алло!

— Туся! — закричал я изо всех сил, во всё горло.

— Ой! Что случилось? Кто это? — беспокойно спросили в трубке.

— Это я… Стёпа. Ты что не узнаешь меня? Туся!

— Это не Туся, а её бабушка. Туси нет. Она еще в школе. Должна скоро прийти.

Какие же у них одинаковые голоса!

— Ой! Извините! Извините! — и я быстро положил трубку, хотя бабушка, кажется, хотела о чем-то спросить.

Естественно, я понял, что Туся еще не успела прийти домой. Я очень быстро бежал, и живет она чуть дальше от школы, чем я. Но всё равно тревожные мысли зашевелись в голове. А что, если она просто посмеялась надо мной и не позвонит. И не захочет говорить со мной. И вообще…

Я почувствовал себя почти несчастным.

Смотрел на телефон, а он стоял на подоконнике молчаливый, неприветливо, холодно мигая мне пучеглазым диском…

Он позвонил так неожиданно и резко, что я даже подскочил.

— А..алло! — прохрипел я, потеряв от волнения голос.

— Стёпа! Это ты? Алло! Стёпа!

— Я! Я! Привет! — овладел я собой.

— Ой! Ты так мою бабушку напугал. Она уже думала что-то случилось. Позвонил и повесил трубку. Разве так можно? Хорошо, что я сразу же пришла. Ну, как ты поживаешь? Что делаешь?

— Ничего… По телефону с тобой говорю.

— И я по телефону говорю. С тобой, — она засмеялась. — Сейчас буду обедать.

— И я буду обедать.

— Ну, приятного аппетита! Пообедаешь, позвони.

— Хорошо. И тебе приятного!

— До свидания.

— До свидания.

Зазвучали короткие гудки — она положила трубку. Разогревая обед, я пел. Пел бодрую революционную песню:

— Вперед, народ, иди,

Бери пушки

Революционно

Стреляй бесстрашно…

Мы с папой всегда пели эту песню, когда у нас было хорошее настроение.

Я пообедал, помыл посуду, походил по комнате, трижды подходил к телефону и трижды себя сдерживал («Еще рано? Она еще не пообедала. Она еще только второе есть»). Наконец выдохнув, как перед прыжком в воду, я набрал номер.

— Алло! — Послышался в трубке такой знакомый голос.

— Туся!

— Я.

— Привет!

— Привет!

— Ну, как обедалось? Вкусно было?

— Вкусно. А тебе?

— Тоже вкусно. А что ты делаешь?

— Ничего. А ты?

— Тоже ничего.

Я замолк. Дальше говорить было нечего.

Она тоже молчала.

— Ты что молчишь? — наконец сказал я.

— А ты что?

— Просто так.

— И я просто так.

И вдруг мне стало смешно. Я засмеялся. И она подхватила.

Мы ничего не говорили, а просто смеялись по телефону. И это было почему-то так весело, что я даже захлебывался. Наконец она спросила:

— А почему мы смеемся?

— Не знаю.

— И я не знаю.

И мы засмеялись еще сильнее.

— Ой!.. Ха-ха-ха!.. Мы словно смех-травы наелись, — не знаю, как это у меня вырвалось. Сказал и только потом понял, что я сказал.

— Ты знаешь, — сказала она, — моя бабушка давно где-то читала, что в Аравии растет «веселое» дерево. Если человек съест с него ягоду чуть больше горошины, у него начинается приступ смеха, который продолжается несколько часов. За плодами особенно гоняются подростки. Но родители строго следят за тем, чтобы они не подходили к дереву.

— Серьезно? Есть такое дерево? — у меня похолодело внутри. — А как оно называется?

— Не знаю. И бабушка не помнит. Она это где-то читала, но не помнит даже где.

— Интересно.

— Конечно. Ты представляешь, если плохое настроение, съел — и хохочешь себе.

— Ага.

— А папа сказал, что в Мексике растет кактус без колючек — лофофора, священное растение ацтеков. Если его пожевать, то тоже будет хорошее настроение. Еще и разные галлюцинации — цветные, зрительные и слуховые.

— Ага…

— Ну, хорошо… Я тебя уже заговорила. Нужно уже за уроки садиться. До свидания.

— До свидания.

Я положил трубку. Она, наверно, почувствовала, что я почему-то скис, и, ничего не спрашивая, поспешила закончить разговор. Я был благодарен ей за это. Я ничего бы не смог сказать. Мне почему-то сразу стало жутко, когда услышал про это «веселое дерево» и лофофору. Значит, вправду есть такие растения. До сих пор я всё-таки часто думал о смех-траве, как о чем-то нереальном, сказочном, как о порождении творческой фантазии народа (сказал Чак). И леший Елисей Петрович, и моё бестелесное падение в прошлое — все это было, но было в том гипнотическом состоянии полусна-полумечты, в которое неведомо каким образом погружал меня Чак.

А тут целиком живая действительность. И в ней, оказывается, существуют «веселое» дерево и священный кактус лофофора.

Я был взволнован.

И вообще, что это такое — юмор? Откуда он берется в человеке? Чем он питается, как появляется и почему исчезает?

Почему то, что говорит один, смешно, а что говорит другой — совсем не смешно (хотя видно, что хочет рассмешить)?

Почему один и тот же человек говорит один раз очень смешные вещи, а в другой рак, как не старается, не может сказать ничего смешного?

И как же горько клоуну, который утрачивает способность веселить людей! А это, я читал, пережили чуть ли не все клоуны мира. И публика так безжалостна. Еще вчера она смеялась над шутками своего любимца, а сегодня она возмущается его неуклюжим скоморошеством. Ведь смех — это радость. Это непременная составная часть человеческого счастья!

Мы договорились с Чаком встретиться в четыре на площади Богдана. Уже было четверть третьего, мне еще нужно успеть сделать уроки, а я не могу ни за что взяться. Нет сил сосредоточиться, мысли скачут, путаются, перепрыгивают друг через друга.

Впервые за всё время я вынужден буду, наверно, соврать Чаку. Письменные я еще так-сяк сделал, а устные не смог. Оставил на вечер.

Чак сидел на лавочке, а Елисея Петровича не было.

— Нужно немного подождать, — поприветствовав, сказал Чак. — Елисей Петрович в зоопарке. Привезли новый экспонат — бурого медведя, и он с непривычки очень тоскует в неволе.

Я был даже доволен, что его нет. Я хотел рассказать Чаку о «веселом» дереве и лофофоре.

Выслушав меня, Чак улыбнулся.

— А ты думал, что это выдумка? Что никакой смех-травы, зелья-веселья существовать не может? Нет, Степа. Даже в каждой выдумке есть доля правды.

— А знаете… нам телефон поставили, — выпалил я.

— Ну-у! Поздравляю! Теперь к тебе можно звонить?

— Ага.

— Давай номер. — Чак вытянул из кармана авторучку и записную книжку, записал номер нашего телефона. — Значит, так… Мы с Елисеем Петровичем предварительно уже виделись. Он с помощью своего времявизора заглянул в ту эпоху и всё разведал. Ситуация такая… Пока его нет, я тебе расскажу. Весной 1648 года Богдан Хмельницкий поднял козаков в Запорожье. Началась освободительная война украинского народа против польского короля. В мае в битве у Желтых Вод, а потом в битве под Корсунем козаки Богдана Хмельницкого разгромили войска шляхты. Росло войско Богдана. Отовсюду, бросив всё, потянулись к Хмельницкому и козаки, и селяне. Только женщины и дети оставались в городах и селах. По приказу Богдана трехтысячный отряд двинулся на Киев. И Тимоха Смеян среди них. Сбежал из города киевский воевода Адам Кисель. Сбежали шляхтичи, осталось только «простонародье» — мещане, козаки и селяне, которые присоединились к повстанцам. но недолго пробыли козаки Хмельницкого в Киеве. Уже в июле они выступили в поход на Брацлавщину[10]. И шляхта с помощью митрополита Сильвестра Косова восстановила в Киеве власть польского короля. Вот в это время братья-доминикане Игнаций Гусаковский и Бонифаций Пантофля (которых ты уже знаешь) коварно захватили раненного бесчувственного Тимоху Смеяна и заперли его в темной келье своего монастыря. Несколько месяцев держали его в там, выпытывая секрет зелья-веселья. Но он лтшь смеялся над ними. И вот настал декабрь.

Послышались быстрые шаги. К нам подбегал запыхавшийся Елисей Петрович.

— Извините… Здравствуйте… что задержался, — лицо Елисея Петровича было взволнованное, очки съехали на кончик носа. — Так, знаете, Мишка (новенький наш) переживает — больно смотреть. Как маятник, по клетке — из угла в угол, из угла в угол. Первый день в зоопарке. Тяжело. Давайте я вас быстренько перенесу и снова к нему. — Он достал из кармана времявизор, покрутил окуляр, ставя «экспозицию». — Та-ак! Тысяча, значит, шестьсот сорок восемь. Пять… четыре… три… два… один!.. Поехали!

У меня уже знакомо зашумело в голове и поплыло все перед глазами.

Глава 15

В монастыре. Шайтан-ага. Хмельницкий вступает в Киев. Слава!.. Слава!.. Предательский удар. «Скоморох Терешко Губа… один из семидесяти, которых…»

Стояли мы на том же месте, напротив Софии. Только не было ни памятника Богдану Хмельницкому, ни Присутственных мест, ни вообще домов вокруг. И колокольни Софийской не было, и сам собор выглядел по другому, купола были круглыми (византийскими, как сказал Чак). И площадь не замощенная, просто заснеженный пустырь, по которому холодный декабрьский ветер гонял поземку.

— Нам туда, на Подол, — кивнул Елисей Петрович вправо, в сторону Михайловского монастыря, подскочил и взлетел. Мы с Чаком тоже подскочили и взлетели.

Я летел и удивлялся — неужели это Киев? Отдельными островками стояли церкви и монастыри. Улиц не было видно, окруженные садиками одноэтажные домики были раскиданы на значительном расстоянии друг от друга.

На берегу Почайны распростерся огромный базар — знаменитый, самый старый в Киеве Житный торг. Десятки, а может, и сотни саней, нагруженных разным товаром, в беспорядке скучились на нем. Надышанное множеством людей и коней белое облако клубилось над базаром.

— Киево-Могилянский коллегиум, — сказал Чак, показывая на одноэтажное каменное строение с церковью, что стояла прямо у базара.

Я кивнул.

С надстроенным вторым этажом оно стоит и сейчас на Красной площади. Мемориальные доски сообщают, что тут учились и работали Михаил Ломоносов и Григорий Сковорода.

Мы пролетели мимо коллегиума, миновали Житный торг и приблизились к мрачного вида монастырю, обнесенному каменным забором.

— Это! — сказал Елисей Петрович, опускаясь на землю. — Дальше вы уже сами. Вот там, в глубине двора, в маленькой темной келье. Видите узенькое не застекленное оконце… Ну, бывайте! Я назад в зоопарк.

И Елисей Петрович исчез.

Мы с Чаком поднялись в воздух, преодолели стену и двинулись по безлюдному заснеженному монастырскому двору.

Еще, не долетя до оконца, мы услышали из кельи веселую песню:

— Гой-да! Гой-да! Тру-лю-лю! Я грустить не люблю! Гой-да! Гой-да! Хи-хи-хи! Пусть печалятся враги!

Оконце в толстой, почти двухметровой кирпичной стене было узкое, как бойница. Оно сразу напомнило мне окошко в камерах-одиночках Косого капонира, самой страшной киевской тюрьмы, где когда-то сидел подпоручик Борис Петрович Жадановский — руководитель восстания киевских саперов в 1905 году. Теперь там музей. Я три дня не мог прийти в себя после посещения этого музея.

И теперь, когда я вместе с Чаком проскользнул сквозь оконце в келью, меня всего аж передернуло от мысли о Косом капонире.

В келье не было ничего, кроме подстилки из гнилого сена на каменном полу. На этой подстилке, обхватив руками колени, сидел Тимоха Смеян и пел. На нем была порванная свитка, босые ноги посинели от холода. Но в глазах прыгали чертики веселости и непокорности.

Ржаво заскрипел и металлически клацнул замок на окованных железом тяжелых дубовых дверях. Они со скрежетом отворились, и вошли двое. Одного я сразу узнал — это был брат Игнаций Гусаковский. Второй — закутанный с головы до ног в какие-то тряпки так, что и лица нельзя было разглядеть.

— Не хотел с нами по доброму, — сказал брат Игнаций. — Придётся по-злому. Этот то тебя заставит. — И, обернувшись к таинственной фигуре, произнес: — Давайте, Шайтан-ага! Только помните про уговор. И быстрее. Все наши уже убежали. Только мы с братом Бонифацием задержались. Быстрее!

Тот не ответил. Наклонился к Тимохе.

Раздвинулись тряпки, и хищно блеснули маленькие раскосые глазки на желтом скуластом лице.

— Слушай, ты, собака! Я посланец хана крымского Ислам-Гирея. Хан услышал о зелье-веселье, смех-траве и хочет иметь её у себя. Воля хана — закон. И я сейчас вытяну из тебя все жилы, но ты скажешь мне…

— Нет! — отрубил Тимоха и засмеялся. — Дурак ты, и твой хан дурак. Нужно уже совсем ничего в голове не иметь, чтобы запорожца пугать. Не видать вам вовек никакой смех-травы! Ишь, ляхи проклятые, басурмане проклятые! Со всех сторон к нашему зелью-веселью руки попротягивали. А вот вам! — и он скрутил огромную фигу.

Шайтан-ага что-то дико закричал, и выхватил кривой нож.

Но вдруг двери распахнулись и вбежал запыхавшийся брат Бонифаций Обвисшие щеки его тряслись.

— Богдан Хмельницкий с войском вступает в Киев!

— Пся крев! — ругнулся брат Игнаций. — Уходим быстрее! Кончайте, Шайтан-ага!

Мы с Чаком переглянулись.

— Нужно вмешаться! — бросил Чак.

— Нужно! — подтвердил я. И сразу морозный холод отватил меня всего. И ноги ощутили твердость каменного пола.

Брат Игнаций, брат Бонифаций, Шайтан-ага да и Тимоха Смеян замерли от удивления, увидев нас. Наше неожиданное появление прямо у них на глазах в углу маленькой, тесной кельи было, наверно, ошеломительным.

— А-а-а-а! — как при страшном сне, сдавленно закричали братья-доминикане и первыми бросились вон из кельи. Через мгновение вдогонку за ними с диким ревом прыгнул за дверь и Шайтан-ага.

— Свят-свят-свят! — перекрестившись, улыбнулся Тимоха Смеян, — неужели с того света?

— Нет, — сказал Чак и коротко пояснил, кто мы и откуда.

— Оп-па! Из будущего, значит? Интересно! Ну что же! Кто бы вы не были, низкий вам поклон! — Тимоха поклонился, правой рукой касаясь земли. — Жизнь вы мне спасли. Благодарю. А если вы уж к нам попали, нужно вам на Хмеля посмотреть. Только… — Он окинул нас взглядом. — Одеться вам надо. Чтобы не замерзнуть и внимание людей не привлекать одеждой своей нездешней. А ну пошли по кельям, может что-нибудь найдем.

Всё в монастыре свидетельствовало о бегстве быстром и поспешном. Перед образами еще кое-где горели свечки, а в кухне на плите кипел забытый чайник. В кельях полнейший беспорядок: на полу валялись одеяла и подушки, выдвинутые из-под кровати сундуки с открытыми крышками чернели пустотой. По углам валялись разбитые бутылки.

Для меня сразу нашлась теплая сутана с капюшоном, в которую я, засучив рукава и подобрав полы, завернулся.

— Маленького мальчика никто за монаха не примет, — сказал Тимоха. — А вот вам опасно. Придется, наверно, просто завернуться в одеяло. Будете похожим на человека божьего не в своём уме. Таких у Лавры сколько угодно.

Что же делать — завернулся Чак в шерстяное одеяло. И двинулись мы вверх, к Золотым воротам.

Нигде ни души. Все подались встречать войско Богдана Хмельницкого.

Хрусь-хрусь, хрусь-хрусь… Поскрипывал под нашими быстрыми шаги снег. Мы едва успевали за Тимохою Смеяном. Сильный, длинноногий, он шел широким шагом, смешно размахивая левой рукой, будто хлестал, подгоняя невидимого коня.

Вот уже и Михайловский Златоверхий. Торжественно бомкают на звоннице Михайловской колокола, перекликаясь с малиновым перезвоном Софии и отдаленным благовестом Киево-Печерской Лавры.

Уже от Софии начинал толпиться народ.

— Идем! Идем! Быстрее! — подгонял нас Тимоха, проталкиваясь сквозь толпу. Нас пихали со всех сторон, и только благодаря богатырским усилиям Тимохи Смеяна мы продвигались вперед.

За Софией уже виднелись руины Золотых ворот, посеребренные инеем, заснеженные, сказочно красивые.

И вдруг толпа взорвалась криками:

— Слава! Слава! Слава Хмелю! Гетману Богдану — слава! Слава! Слава!

У Золотых ворот на белом коне появился Богдан Хмельницкий. За ним немного сзади ехали еще несколько всадников, поднимая вверх бунчуки с конскими хвостами и тяжелые бархатные малиновые знамена. А дальше, сколько хватало глаз, ехали запорожцы.

Богдан Хмельницкий был в меховой шапке с пушистыми белыми перьями, в просторной отороченной мехом накидке, с булавой, которая искрилась драгоценными камнями.

Ему поднесли на полотенце хлеб-соль…

Он спешился, поцеловал хлеб, отломил корочку, передал каравай оруженосцам.

Из толпы вышли несколько юношей в долгополых черных свитках, поверх которых были накинуты плащи, что завязывались на груди под горлом тесёмками.

Студенты. Воспитанники Киевской академии, — шепнул мне Чак. Один из них встал в величественную позу и, откинув в сторону праву руку, начал декламировать:

— О великий пан Богдан!

Праздник ныне долгожданный

Полководец наш преславный

Ты освободил наш Киев славный

И за это тебе слагаем

Мы благодарность и склоняем

Пред тобой мы головы.

Ты же своей булавы

Из руки не выпускай.

Быстрее край наш вызволяй!

Стихи были длинные и довольно корявые, но студент читал их очень вдохновенно, с подъёмом. Потом выступил другой студент, который тоже читал стихи, но уже по-латыни. Я ничего не понял, кроме того, что большинство слов заканчивались на «ус».

Толпа была настроена празднично. Все что-то радостно гомонили, то и дело выкрикивая: «Слава!».

— О! Смотри! Вон киевский полковник Селуян Мужиловский. Его Хмельницкий потом отправит послом в Москву договариваться о воссоединение с российским народом, — слегка подтолкнул меня Чак.

Но не успел я разглядеть киевского полковника Селуяна Мужиловского.

Тимоха Смеян, который стоял рядом со мной, вдруг тихо охнул и схватился рукой за бок. Я обернулся и успел заметить хищные раскосые глазки Шайтан-аги, метнувшегося и исчезнувшего с толпе.

— Ой!

Сквозь пальцы смеяновой руки, которую он прижимал к боку, текла кровь.

— Ой, Чак! Смотрите! Ой! — отчаянно вскрикнул я.

— Тихо! Молчите! Не портите киевлянам праздник. Его уже не поймаешь. Помогите мне лучше выбраться отсюда. Чтобы не беспокоил людей. — Тимоха улыбнулся побелевшими губами.

Мы подхватили его с двух сторон.

Но, если бы не напряжение последних сил козака Тимохи, не знаю выбрались бы мы из толпы. По моему, не мы его, а он нас поддерживал.

Оставляю на снегу кровавый след, едва дотянули мы его до софийской стены.

Опершись спиною на стену, Тимоха опустился на землю.

— Ну вот… Все… Достал меня басурман Шайтан… Но смех-травы всё одно не получит… — Тимоха тяжело вздохнул.

— Давайте мы вас перевяжем, давайте, — склонился над ним Чак.

— Нет… Это уже ни к чему… Поздно… Умирать нужно тоже достойно… по-козацки, без суеты… Пришла безносая, надо встретить её гостеприимно, с улыбкой… «Здравствуй, сваха!..» — через силу улыбнулся, обвел нас внимательным взглядом. И вдруг в его глазах мелькнуло удивление. — По… подождите, а вы из будущего… для чего? Не за смех-травою ли?

Мы с Чаком отвели глаза.

— Эх, как же это я… Слушайте… Есть старая семейная легенда… Был когда-то скоморох Терешко Губа. Тут… в Киеве… давно… один из семидесяти, каких… — Тимоха вдруг резко вдохнул воздух и, опуская на грудь голову, медленно-медленно выдохнул. Это был последний его вздох. Глаза его закрылись. Навсегда.

Потрясенный, я растерянно посмотрел на Чака. Чак отвернулся, закусив губу.

Неожиданно бухнуло раз, другой… Потом запыхало часто и в беспорядке. Это киевляне салютовали Хмельницкому из пушек, из пистолей, из ружей.

И эти выстрелы, и колокола слились для меня в один какой-то непонятный звук. Этот звук совсем незаметно превратился в рокот мотора.

…Над площадью Богдана Хмельницкого низко летел вертолёт. Чак смотрел на меня утомленными, страдающими глазами.

— Такой козак был… — прошептал я.

Я не мог прийти в себя от только что пережитого.

— Ну, идём…. — Чак поднялся. — Я позвоню тебе. Не знаю когда… завтра, послезавтра… Как себя чувствовать буду.

— Хорошо, — сказал я.

Глава 16

Степанян!… Экскурсия в Софию. Я напрасно отказываюсь. Путешествие к Григорию Савичу. Тайна еще не разгадана

Сурен сегодня так сиял, что в классе, кажется, стало светлее. Вчера и позавчера съёмки прошли успешно, режиссер похвалил Сурена, хотя каждый маленький эпизод снимали по пять-шесть раз, то есть делали пять-шесть дублей, как это называется в кино.

Все снова обступили парту Сурена, а он рассказывал, размахивая правой рукой, и показывал, как было на съемках. Всё у него выходило очень здорово и комично. Он действительно был настоящий артист. Не зря его взяли сниматься в кино. Не зря. Я смотрел на него с нежностью. И он, значит, Муха!

Мушечка! Суренчик мой дорогой!

Неожиданно он обернулся ко мне, хлопнул по плечу м сказал:

— О! Степанян! Слушай! Там на съёмках был один артист, ну очень на тебя похожий. Ну, вылитый ты! Только усики приклеить и всё. Вот молоток! Играл потрясающе. Слушай, ты обиделся, что я тебя Степаняном назвал? Понимаешь, в Ереване у меня есть друг Степанян. А ты Степан. Почти, понимаешь, тезки. Можно, пока я в Киеве, я тебя Степаняном буду звать? Мне будет приятно, понимаешь. И там у меня друг Степанян. И тут у меня друг Степанян. Можно?

Вся кровь бросилась мне в лицо. И щёки полыхнули огнем. От неожиданной радости. Степанян!

Конечно, конечно, называй меня Степаняном! Это же здорово!.. Это же не Муха. Это же — Степанян! Пожалуйста! Называй! И еще — он сказал мне «друг». При всех!

Я ничего не сказал. Я не мог ничего сказать. Я только молча кивнул.

— А в соседнем павильоне снимают фильм о древнем Киеве, о Ярославе Мудром. Ух, здорово! Такие воины, с мечами…

Сурен хотел показать, как древнерусские воины, выставив вперед руку, насупив брови, но, маленький, длинноносый, он, естественно, ну ни как не напоминал древнерусского воина. Он был такой смешной, что все засмеялись.

— О! — послышался торжественный голос Лины Митрофановны. — А у нас сегодня как раз экскурсия в Софийский государственный заповедник.

Мы так увлеклись Суреном, что и не заметили, как она вошла в класс.

— Последнего урока не будет. Тина Гавриловна заболела. Вместо урока истории пойдем на экскурсию в Софию. Шефы дают автобус. Поэтому, всё будет удобно и быстро. — Ура-а! — закричал Игорь Дмитруха. — Ура-а! — подхватил класс. Ну, понятно же, экскурсия интереснее урока.

А на большой перемене, Игорь Дмитруха, выбегая из класса, вдруг на мгновение задержался, обернулся ко мне и и воскликнул:

— Степанян! Что ты там копаешься, как… Как не знаю кто! А ну пойдем с нами! Звать его еще нужно!

Туся посмотрела на меня и улыбнулась. Я покраснел. Впервые Игорь не назвал меня Мухой…

Описывать ли вам Софию Киевскую? Во-первых, описать её словам невозможно. Это известный во всём мире памятник архитектуры, построенный Ярославом Мудрым в начале XI столетия (ну, не самим, естественно, Ярославом, а тысячами талантливых древнерусских мастеров-умельцев, но так уже принято говорить: «Петербург, построенный Петром Первым», «Москва основана Юрием Долгоруким», — который, к слову, похоронен в Киеве в церкви Спаса на Берестове. «София построена Ярославом Мудрым…»).

И первое место, куда везут туристов со всего света, — это, конечно, София. Во-вторых, нет, наверно, человека, который приехав хотя бы на два дня в Киев, не побывал в Софии. Поэтому, или вы уже были там, или скоро будете. И сами увидите. А лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. «Потому что то, что ты видел, ты всё-таки видел, а то, что ты не видел, всё-таки не видел», — говорит мой дед Гриша.

Когда ты заходишь в Софийский собор, то сразу же раскрываешь рот. И так с раскрытым ртом и ходишь всё время. Единственное, что ты можешь говорить, — это «О!». Огромная мозаика Вседержателя высоко-высоко в центре купола над головой.

— О! Мария-Оранта.

— О! Архангелы.

— О! Апостол Павел.

— О! Саркофаг Ярослава Мудрого.

— О!

Мы слушали объяснения экскурсовода о строительстве собора, о библиотеке Ярослава Мудрого, которая, может, где-то тут близко закопана в землю, но до сих пор, но до сих пор не найдена, о присяге киевлян в соборе на верность братскому российскому народу после Переяславской рады, о молебне Петра Первого в честь победы над шведами в битве под Полтавою, о многом-многом другом и уже не «окаем», а только молча крутим головами, рассматривая. Даже Игорь Дмитруха, всегда такой быстрый на реплики во время экскурсий, молчит, как воды в рот набрал.

Поднимаемся по скользким чугунным, стертыми миллионами ног ступеням южной башни.

— Знаменитая фреска одиннадцатого века «Музыканты и скоморохи» — говорит экскурсовод. У меня сжимается сердце. Я смотрю на облупленную, бледную фреску, на которой нарисованы какие-то музыканты с дудками, плясуны и акробаты (они, наверно, и есть скоморохи), и в ушах моих звучит голос умирающего Тимохи Смеяна: «Слушайте… Был когда-то скоморох Терешко Губа… тут… в Киеве… давно… один из семидесяти…».

Мы еще долго ходили по собору, но я уже время все думал об этих скоморохах, о Тимохе Смеяне, о зелье-веселье и не мог успокоиться. Что хотел сказать запорожец Тимоха перед смертью? Знал ли он секрет зелья-веселья? Хотел ли передать его нам и не успел: Или, наоборот, не хотел? Почему он вспомнил скомороха Терешко Губу, который давно жил в Киеве? И когда это давно? В каком хотя бы столетии? И что означает «один из семидесяти, которых нет…?»

Сколько вопросов — и все без ответов. И вчера вечером про это думал, и сегодня утром. Только Сурен отвлёк меня немного, переключив моё внимание и эта экскурсия.

А это — снова… И надо же! Фреска одиннадцатого века про скоморохов. Будто специально. А между тем, в Киеве даже речка была Скоморох. Левый приток Лыбеди. Мне про неё Чак говорил. Она текла откуда-то с Лукьяновки, пересекала улицы Речную, Павловскую и возле Златоустовской вливалась в Лыбедь. Теперь она течет под землей. Скоморох Терешко Губа. Когда же он жил?

Я и дома продолжил думать об этом. И ничего мне в голову не лезло, никакие уроки. Хотя сегодня суббота и уроки можно было бы и учить. Но я хотел их всё-таки выучить. А что, если позвонит Чак?

Я уже привык, что встречаюсь с ним только после того, как сделаю уроки. Тогда у меня спокойно на сердце и я могу путешествовать сколько угодно и куда угодно, хоть в каменный век.

Я сидел и, проявляя всю силу воли, на которую только был способен, занимался.

Я еще не привык к телефону, и каждый звонок заставлял меня вздрагивать. И когда телефон зазвонил, у меня аж дух перехватило. — Алло!

— Степанян! — голос Туси звенел весело и задорно. — Привет! А что ты делаешь?

— Уроки… привет… делаю, — буркнул я (хотя я ждал не её звонка, мне было приятно, что она позвонила).

— Тьфу! Так завтра же воскресенье! Не успеешь что ли? Давай лучше в парк Примакова приходи. Наши все там собираются. И Тося, и Надя, и Нина… И Лёня Монькин… В «Вожатый, вожатый, подай пионера» поиграем. Приходи. К центральной клумбе. Что ты мычишь? А?

Сердце мое разрывалось. Я так давно не играл в компании. А я же так люблю веселую компанию. Я же человек коллективный. Правда, там коллектив преимущественно женский. Один Лёня Монькин каким-то образом затесался. Пропала Мальвина, невеста моя. Она убежала в чужие края…

У-у! Видишь, дразнил меня, а сам… Но это всё равно. Я и с девочками с удовольствием поиграл бы. У меня с ними были неплохие отношения… Но… А что, если позвонит Чак? — Сдерживая вздох, я сказал: — Очень жаль, не могу… занят…

— Не можешь — не нужно. Как знаешь, — обиженно ответила Туся и повесила трубку. Чак не позвонил ни в субботу, ни в воскресенье… И лишь в понедельник, когда я уже перестал ждать, примерно в три часа неожиданно зазвонил телефон.

— Стёпа! Добрый день! — Я сначала не узнал его голос по телефону. — Ну, как дела?

— Ничего… Добрый день? А у вас? А вы? Как вы себя чувствуете?

— Сейчас нормально. А было так себе. Поэтому и не звонил. Ты сегодня не очень занят? Уроки сделал?

— Сделал. Сделал. Вольный! Свободный!

— Так, может, встретимся? Через час. На Подоле. У памятника Сковороде. Тебе и пересаживаться не надо. На шестьдесят втором автобусе. До конца.

— Хорошо. Хорошо. Договорились. Сердце моё сразу заколотилось в груди в два раза быстрее.

Но почему на этот раз на Подоле, у памятника Сковороде. Ему же с площади Победы добираться неудобно. Хотя нет, там трамвай идет, девятый, кажется, или десятый… Что же ожидает меня сегодня? Куда сегодня перенесусь я, в какое время, в какой век? С кем встречусь? Какие приключения переживу?

Я не узнал Чака. На нем была плохонькая, латаная, какая-то дореволюционная, до пяток свитка, подпоясанная веревкой, полотняные, обтрепанные снизу штаны, на ногах постолы. На лавочке рядом с ним лежал узелок и длинная березовая палка. Прохожие, проходя мимо него, улыбаясь оглядывались.

Заметив удивление на моем лице. Чак успокаивающе кивнул: — Так нужно. Сейчас объясню. Садись.

Я сел, немного смущаясь от любопытных взглядов прохожих.

— Мы с тобою, друг мой, навестим сегодня Григория Савича Сковороду… Не удивляйся. Я долго думал над словами Тимохи Смеяна. Разыскать самим скомороха Терешко Губу — дело безнадежное. Скоморохи — странствующие актеры-весельчаки, предки современных циркачей — появились где-то в XI–XII столетиях, если не раньше, и просуществовали до XVIII столетия. Где этого Губу искать, в каком веке — кто его знает. И вот надумал я посоветоваться с Григорием Савичем Сковородою, одним из наимудрейших и самых интереснейших людей, каких рождала земля наша и видело киевское небо. Ты же хоть знаешь, кто такой Григорий Сковорода?

— Ну, как же… — покраснел я. — «Всякому городу нрав и права…» Мой дед Гриша очень любит эту песню петь. И в кино я когда-то видел, по телевизору, как он у царицы в хоре пел. А потом в Киево-Могилянской академии учился. А потом у какого-то помещика репетитором был. А потом всё бросил и стал странствующим философом и поэтом.

— Правильно. Этот фильм снял Иван Петрович Кавалеридзе, о котором я уже тебе рассказывал. Кинорежиссер, скульптор и писатель. Этот вот памятник тоже его работы. М в Лохвице его памятник Сковороде. И пьесы о Сковороде он писал. Выдающийся, великий человек был Григорий Савич… Такие, может, один раз в тысячу лет рождаются. И поскольку уже мы с тобой путешествуем по времени, не воспользоваться этим и не увидится с Григорием Сковородой было бы непростительно. Если уж он не поможет нам, то никто не поможет. Только не могу я позволить себе появиться перед Сковородою внезапно, из будущего, как мы до сих пор появлялись. Не могу я позволить себе смущать чистую душу мудреца и философа чем-то неизъяснимым и невиданным. Поэтому и отважился на это лицедейство, на этот маскарад. У знакомого костюмера с киностудии попросил эту одежду восемнадцатого века. Выберу подходящий момент, материализуясь незаметно и… А тебе уже, Стёпа, придется оставаться невидимкою…

— Ну что же, — пожал я плечами. — Раз надо… А где Елисей Петрович?

— На дереве. Читает.

Я поднял голову.

Над нами, в густой кроне дерева на ветке сидел Елисей Петрович, легкомысленно болтая ногами и тихонько, как листва шелестит, хихикал, читая какую-то детскую книгу с яркой обложкой. — Что читаете, Елисей Петрович? — спросил я. — Здравствуйте.

Елисей Петрович сдвинул очки на кончик носа, посмотрел вниз на меня.

— А-а… Добрый день! Да это украинские народные сказки «Как дядька черта дурил». Люблю иногда антирелигиозную литературу почитать. Интересно! Хи-хи-хи… Ну что? Будем двигаться? — он спустился с дерева. — Куда сегодня?

Чак переглянулся со мною.

— Нам нужно в 1764 году, к Григорию Савичу Сковороде. Он тогда как раз в Киев приехал с юным другом своим, воспитанником харьковского коллегиума Михаилом Ковалинским. — Ну что же… Поехали! Миг — и всё изменяется вокруг.

Мы стоим в базарной толпе, что собралась у сбитой из досок сцены в три этажа, где происходила прощальная перед каникулами представление студентов академии. На среднем этаже — дела земные, на верхнем — небесные, на нижнем преисподняя. Хохочут зрители, смотря представление. — Прощайте! — сказал нам Елисей Петрович и исчез.

— Не будем терять время, идем в академию, — сказал Чак. — Там-то, наверно, знают, где теперь Сковорода.

Полутемные сводчатые коридоры академии пустые. — Ну, я материализуюсь, — предупредил Чак. — Теперь смогу говорить с тобой только наедине. — Понимаю. Двери одной из аудиторий раскрываются, и вышел какой-то горбун с метлой, — наверно, служитель. Чак поспешил ему навстречу. — Доброго вам дня! — День добрый! — Вы не знаете, сударь, где может быть сейчас Сковорода Григорий Савич? Он сейчас в Киеве. Глаза горбуна засветились приветливо.

— Григорий Савич? Знаю. А как же. Был у нас. И благополучно отбыл вместе с юным другом своим в Печерскую лавру.

— Благодарю почтительнейше. — Чак с достоинством склонил голову и пошел по коридору. Горбун часто закивал: — Пожалуйста! Пожалуйста!

Чак вышел за ворота академии и направился налево к горе, на верху которой возвышалось только построенная, еще кое-где в лесах строительных, хрупкая, легкая, словно невесомая, Андреевская церковь.

Я мог, конечно, легко лететь до горы над домами, но мне не хотелось оставлять Чака одного. И я вместе с ним долго петлял кривыми узким улочками запыленными, по сторонам которых громоздились одна на другую деревянные халупки и на которых даже двум подводами трудно было разминуться.

По пыльной ухабистой дороге спускались с горы подводы, шли богомольцы.

Чак ковылял молча, опираясь на березовую палку, ничем не отличался от сотен таких же нищих в латаных свитках, в постолах, с посохоми и котомками. Долго поднимались мы на гору.

Но вот мы миновали Андреевскую церковь, и знакомый уже мне Михайловский монастырь.

За монастырем дорога пошла вниз, дикий, поросший кустами овраг. Путников стало меньше.

Выбрав время, когда рядом никого не было, Чак сказал, показывая направо:

— Крестовый овраг. Будущий наш Крещатик. А вон там Козье болото, тут теперь площадь Октябрьской революции.

Я смотрел на глухой, заросший кустарником т деревьями овраг, по дну которого извивался ручеек, на поросший камышом заболоченный прудик и не мог поверить, что это то место, где теперь пролегал красавец Крещатик.

— Собственно, Киев тогда не был цельным городом, — сказал Чак. — Было тогда три отдельных города: Подол, Гора (или Верхний город) и Печерск. Из Крестового оврага дорога снова вышла снова пошла вверх.

Мы шли мимо Царского сада (ныне Первомайский), в глубине которого над обрывом вырисовывались изящные контуры только что построенного Царского цворца по проекту того же самого Растрелли, который построил Андреевскую церковь.

— Это еще деревянный дворец, — сказал Чак. — В девятнадцатом веке он сгорит, и его отстроят уже из камня по проекту архитектора Маевского. А вон «Арсенал».

— Где? — удивленно закрутил я головой.

— Да вон, видишь, рабочие землю копают, — улыбнулся Чак. — Это же закладка «Арсенала». Старого. Еще напротив Лавры.

— А-а, правильно! — вспомнил я. — Это же теперь как раз 1764 год, когда был заложен «Арсенал». Экскурсовод говорила… Вот не знал я, что увижу, как закладывают славный киевский «Арсенал».

Заблестела на солнце златоглавая недавно построенная лаврская колокольня, словно освещая с почти стометровой высоты своей всё вокруг. Богомольцев стало попадаться по дороге всё больше. А возле святых ворот с Троицкой надвратной церковью уже толпилось их без счета. Со всей России сходились сюда паломники. Кого только тут не было: старики разного возраста, и бабы с малыми детьми, и калики перехожие с клюками, на костылях. Всё больше люд убогий, измождённый, ободранный. Но вот возле ворот остановились лакированная, с вензелями карета, запряженная четырьмя резвыми гривастыми конями. Соскочив с запяток лакей в белой ливрее, лихо раскрыл дверцы и едва не на руках вынес из кареты дородную, всю в кружевах и оборках госпожу. Осеняя себя крестом, просеменила госпожа за ворота за лакеем, который расталкивал перед ней простой люд.

— Вот что, Стёпа, — тихо сказал мне Чак. — Тут ты мне немного должен помочь. Я и сам, конечно, буду искать, но и ты, воспользуйся преимуществом своим, поищи Сковороду хорошенько. Портрет его видел и памятник видел, должен узнать. — Конечно же! Узнаю! — бодро сказал я.

— Тут у Сковороды много давних знакомых, и родственник его тут Иустин, следовательно, не среди богомольцев они с Ковалинским, а в какой-нибудь келье, наверно, или в пещерах.

— Найду, — сказал я, поднялся и полетел по территории Лавры, заглядывая во все окна.

Но не в кельях я нашел их и не в пещерах, а на погосте, у церкви Рождества Богородицы, что на самом краю Лавры, над Дальними пещерами. Окруженный несколькими дородными солидными монахами в черных ризах, в черных клобуках с крестами, он стоял, высокий, стройный, постриженный по студенческому обычаю «в кружок» (хотя ему уже было за сорок), длиннолицый, с тонким носом и легкой улыбкой на сжатых губах, стоял и задумчиво смотрел в синие днепровские дали. Рядом стоял светлоглазый кучерявый юноша и не сводил с него восторженного взгляда.

Видимо, монахи только что показывали Сковороде и его спутнику новостройку — звонницу на Дальних пещерах.

Один из монахов, пышнобородый, благообразный, обнял Сковороду за плечи и, придавая своему голосу как можно больше задушевности, сказал:

— Хватить бродить по свету! Время уже и в гавани пристать, нам известны таланты твои, святая Лавра примет тебя, как мать своё чадо, ты будешь столпом церкви и украшением обители.

Глаза Сковороды внезапно загорелись.

— Ах, преподобный! — с жаром сказал он. — Я столпотворения приумножать собою не хочу. Хватит и вас, столпов, в храме божьем. Монахи оскорбленно переглянулись, а Сковорода продолжал:

— Риза, риза! Как небогатых ты опреподобила! Как богатых околдовала! Мир ловит людей разными сетями, накрывая их богатством, славою, знакомством, покровительством, выгодой, удовольствиями и святостью, но всех несчастней сети последние…

Монахи изменились в лице, услыхав такие слова, растеряно переминались, но тут ударил колокол, созывая на молитву, и, воспользовавшись этим, они молча закрестились и, не сказав ни слова, один за одним пошли к церкви. Сковорода и Ковалинский остались вдвоём.

— Идем, друг, вниз к Днепру, — сказал, — сказал Григорий Савич. — Там вольнее дышится. Я во весь дух полетел искать Чака. Мне повезло. Он был недалеко, у святого колодца.

Я подлетел к нему и, захлебываясь, быстро рассказал обо всём, что произошло, и куда пошли Сковорода с Ковалинским. Мы заторопились к Днепру.

Недалеко от берега стояло несколько сдвоенных барж, между которыми крутились мельничные колеса. Это были, как пояснил мне Чак, мельницы-сукновальни киевских купцов. Из-за этих мельниц у монахов с купцами была ссора. Монахи утверждали, что мельницы создают течение, которое подмывает лаврский берег. И богомольная императрица Елизавета издала даже указ о переведении сукновален к другому берегу, но указ так и не был выполнен.

Сковорода и Ковалинский, о чём-то разговаривая, шли берегом в сторону Выдубицкого монастыря.

Чак, хоть и спешил, но догнать их не мог. Не мог же он бежать.

Но вот они подошли к воде, сели на край берега. И замолчали, погрузившись каждый в свои мысли.

Спокойный в эту пору Днепр катил мимо них свои волны, а Сковорода мечтательно смотрел на них и улыбался. О чём он думал?

О том, что так же уплывает, как эти волны. И что, зная это, каждый должен успеть сделать то, ради чего он живет на свете. А делать каждый должен лишь то, что может и на что пригоден. И не браться за дела, природою ему не предназначенные.

Или, может, он думал о том, что такое счастье? Каждый стремиться, но редко кто бывает по-настоящему бывает счастлив. Потому что жаждет, пожалуй, не того, что может дать ему счастье… Чак уже подошел и стоял, не решаясь заговорить. Вдруг повернулся и быстро пошел прочь.

Я был так поражен, что застыл в воздухе, смотря то на Чака, то на Сковороду и Ковалинского, которые даже и не заметили ни приближения Чака, ни его неожиданного бегства…

Вдруг перед глазами у меня всё поплыло и закрутилось-завертелось в неистовом вихре. Солнце на миг погасло.

…Большой бронзовый Григорий Сковорода, стоя в скверике на Красной площади, задумчиво смотрел на вывший Киевский коллегиум, в котором теперь филиал библиотеки Академии наук УССР.

— А… что такое? Что случилось? — растерянно повернулся я к Чаку., сидящему рядом со мной на лавочке.

— Извини… — смущенно улыбнулся Чак. — Извини, Стёпа… Но понимаешь, когда я подошёл к ним, вдруг у меня мелькнула мысль: «А о чём же я собираюсь спросить?..» «Скоморох… один из семи десятков, которых». Кто такие скоморохи? Это странствующие актеры, лицедеи, которые поднимали на смех любого, не обращая внимания ни на силу, ни на власть. Не только вельможи, а и цари боялись их слова. Не раз запрещали скоморошество своими указами. Бродили скоморохи большими ватагами, по семьдесят человек и больше. «Один из семи десятков, которых…» И внезапно догадался. Это самое «которых» свидетельствует, что судьба семидесяти была решена, наверно, чьей-то властью, волей чьей-то. Значит, эти семьдесят были, уверен, казнены. Поэтому нужно искать в истории, когда семьдесят скоморохов… Мне вдруг стало ясно… И я… извини… — он снова смущенно улыбнулся и виновато склонил голову.

Было странно видеть этого старого человек таким беспомощно виноватым. Но я неожиданно понял. Естественно, это было так соблазнительно — поговорить с самим Григорием Сковородою. Но, наверно, и я не отважился бы обращаться к нему с вопросом, на который я уже сам знаю ответ.

— Он был такой внимательный к людям, — вздохнул Чак. — С каждым встречным, с каждым попутчиком разговаривал всегда, расспрашивал. Разве я смог бы что-нибудь ему врать, выдумывать… А правды же не скажешь… — конечно, — согласился я.

— Ну, Стёпа, беги домой, а я переоденусь и в библиотеку. Искать, в каком мятеже или восстании мог принимать участие наш скоморох Терешко Губа…

Глава 17

Происшествие на троллейбусной остановке. Молодец! Мебель. Я говорю по телефону с дедушкой Гришей. Две двойки, но я радуюсь

— Зря ты не пришел в парк Примакова. Мы так поиграли хорошо. Весело как было! Не только Монькин был, Дмитруха и Сурен пришли. Зря! — В тусином голосе прозвучало искреннее сожаление.

Я думал, что она обиделась, а она… У неё был очень хороший характер. Она никогда не держала ни на кого зла. Очень добрая и благожелательная. Мой дед Гриша любил повторять, что самая ценная человеческая черта — это доброта. Человек может иметь все хорошие человеческие черты, но если он недобрый, то все его добродетели ни к чему. Только доброта делает человека человеком. Дмитруха, значит, был. Мне почему-то стало досадно. Что-то больно кольнуло меня. Сегодня утром кое-что произошло. Игорь Дмитруха живет тоже возле Печерского моста. Мы с ним часто по утрам встречаемся на троллейбусной остановке и едем иногда даже в одном троллейбусе. Но делаем вид, что не замечаем друг друга. И вот сегодня… Утром, в час «пик», людей всегда так много набивается в троллейбус, как селедок в бочку. И садятся все торопясь, толкаясь, чтобы не остаться, потому что все же спешат.

Детям, инвалидам и пенсионерам позволяется садиться с передней площадки. Подошел троллейбус.

Толкаясь, полезли сначала пенсионеры, потом мы — я, Игорь и какая-то девочка из пятого класса нашей школы (даже не знаю, как её звать).

— Ой! Туфелька!.. Ой! — вдруг, едва не плача, тихо пропищала девочка. Она стояла на второй ступеньке, мы с Игорем ниже, на первой.

Я обернулся, высунул голову и увидел: на асфальте, по передним колесом троллейбуса, лежала её туфелька — новая, голубенькая с белым. В толкотне, спеша, девочка потеряла её.

— Поднимайтесь, поднимайтесь! Закрываю двери! — произнес водитель. Еще миг, — троллейбус двинется, и от туфельки останется только воспоминание. И тут Игорь Дмитруха внезапно присел, держась одной рукой за край дверей, ловко выхватил туфельку из-под колеса и, выпрямившись, подал её девочке. И в ту же минуту двери закрылись.

— С-спасибо! — дрожащими губами едва слышно едва слышно прошептала девочка.

Все произошло так стремительно, взрослые стояли отвернувшись, никто, кроме меня и девочки, ничего не видел.

Игорь был бледный, почти прозрачный. Только теперь он, наверно, понял, что рисковал жизнью.

А я… я завидовал ему. Бешено, дико отчаянно завидовал. Я же стоял рядом с ним. Я, я же мог это сделать. Я, а не он. Но было уже поздно. Это сделал он. Честно говоря, мне даже в голову не пришло., что это можно сделать. А он сделал.

Эх! Я же так мечтал всю жизнь совершить что-то героическое! А тут была возможность, и я не сделал. Как мне было досадно.

Когда мы вышли у школы, пятиклассница так побежала от нас, словно боялась, что мы её побьём. Но Игорь не сказал её ни слова. А я… Не мог же я никак не прореагировать. Дед Гриша всегда учил меня, что нужно быть благородным. Даже с врагом…

— Молодец! — сказал я Игорю, который доводил меня до слов, которому я в бессильной злобе часто (что уж греха таить) не всегда желал счастья и здоровья. — Да! — махнул он рукой, но видно было, что ему приятно.

Я думал, что он сразу начнет рассказывать, хвалится, приглашая меня в свидетели. Но нет. Он никому не сказал ни слова. И это еще больше возвысило его в моих глазах.

А тут еще, оказывается, он в парке Примакова был. С Суреном. И было весело.

Какое же это недоброе, плохое чувство — зависть! Гнетущее, кислое, горче чем самое зеленое яблоко. Сам себе становишься противен. И не мил тебе весь мир, раз ты в нем такой несчастный.

Вот когда бы мне зелья-веселья! Вот когда я ту смех-траву охапками бы ел!

И снова в воображении моём вдруг возникла рыжая Гафийка Остапчук из седьмого класса.

Освященная солнцем, она стояла возле погреба и, приложив козырьком ладонь к глазам, смотрела на меня. И снова я почувствовал себя в чём-то виноватым…

И, может, именно Гафийка вывела меня из этого «Несчастного» состояния. Я вспомнил родное село, родителей о другом. Другое — это мебель.

Сегодня у нас вдвойне великое событие. Мы наконец купили и сегодня нам привезут мебель! Папа отпросился с работы. Мама взяла отгул.

Сегодня привезут. Может уже и привезли. Сказано — в первой половине дня. Еще издалека я увидел — привезли!

У подъезда стояла большая грузовая машина-фургон с надписью «Мебель», и вокруг неё валялись разбитые ящики и белые, как снег, куски поролона. А грузчики со скрежетом «расшивали» (так это у них называется) всё новые и новые ящики, и из них, как свежие каштаны из шипастой оболочки, появлялись на свет лакированные темно-коричневые шкафы. На меня никто внимания не обращал.

Только когда я забежал в квартиру (по лестнице, потому что лифты были заняты грузчиками), папа на ходу крикнул: — Не крутись под ногами! А мама (тоже на ходу): — Возьми съешь хлеба с салом, я обед не варила! Некогда! Но какое там сало! В голове разве сало, когда такое происходит?!

Квартира напоминала мебельный магазин. Мебель громоздилось посредине комнаты, безо всякого порядка, создавая какой-то таинственный лабиринт, по которому я носился с неудержимым клекочущим гиканьем: — Ги-ги!.. Ги-ги!.. Ги-ги!..

Догикался я до того, чтобы пребольно ударился коленом об острый угол шкафа. Даже искры из глаз посыпались. Несколько минут ойкал и стонал, сидя на полу.

Но никто этого не заметил. Грузчики хекали и кряхтели. Папа суетился.

Мама отчаянно ойкала:

— Ой! Осторожно! Ой! Осторожно! Ой!

Потом грузчики уехали. А мы начали расставлять мебель.

Мебель была очень красивая, полированная, на гнутых ножках, с зеленой цветастой оббивкой. Но самое потрясающее из всего — письменный стол.

Ну такой красивый, ну такой красивый, сроду таких не видел. И полированный, и узорчатый, и с фигурными ключами, и на восьми гнутых ножках.

— Это тебе, Стёпа! — торжественно сказал папа. — Уроки на нем будешь делать. — Ну да! — воскликнула мама. — Чтобы поцарапал.

— Не поцарапает, не поцарапает! Что же он, глупый — царапать такой стол. — Не поцарапаю. — неуверенно сказал я. — И на кухне можно уроки делать. — Не сдавалась мама.

— Что значит — на кухне? Почему это — на кухне?! Это я покупал такой стол, чтобы мой сын делал уроки на кухне?! Нет! Нет! Он будет делать уроки за этим столом! Слышишь, сынок! — Слышу. — Да тише, тише, не кричи. Посмотрим. — Не посмотрим, а будет, как я сказал. Вот! Через мой труп! — Ну хорошо, хорошо…

Бедные мужчины! Сколько этих трупов оживили, подняли с дороги женщины. А то бы пройти нельзя было.

Уроки я делал на кухне. И не жаловался: зачем мне эта полировка!

Вечером к нам зашел сосед Аркадий Семенович, с которым папа курит на лестнице (мама не позволяет папе курить в квартире из-за меня — «чтобы не портить детское здоровье»). Аркадий Семенович работает на фабрике, которая изготавливает фурнитуру для мебельной промышленности, то есть разные замочки, петли, ножки, загогулины, накладки и тому подобное.

Аркадий Семенович походил, покрутил носом, скривился. Потрогал фигурные ключи, втулки, загогулины, сказал: — Вот это скоро отвалится. А это отклеится. И вообще наша «Лыбедь» и лучше и дешевле. И пошел курить на лестницу.

— Чтобы у тебя самого поотпадало и поотклеивалось! — сказала ему вслед обиженная мама.

Через минут пятнадцать, покурив, он снова пришел. — А вообще бы вы мне открутили одну ножку шкафа. Я бы вам через два дня принес. Я хотел бы снять копию.

Мама покраснела:

— А я что — эти два дня шкаф руками держать буду?

— Подкладете что-нибудь.

— Нет! Извините — нет!.. Знаете, извините, поломаете ненароком, потеряете. Мне тогда хромой шкаф хоть выкидывай. Если хотите, перерисуйте себе. — Зачем мне перерисовывать, я и так запомню, — равнодушно сказал Аркадий Семенович и снова пошёл на лестницу курить. Мама даже взвизгнула от возмущения.

— Ну! Вы слышали! Ножку ему открутить! Ну! Чтобы ты не курил с ним больше! И вообще — хватит уже! Бросай курить И сам себя и нас со Стёпою только травишь…

Мама еще хотела сказать, возмущенная соседом, который не оценил как следует нашу мебель, но… зазвонил телефон.

С этой мебелью мы совсем забыли, что вчера папа заказал на сегодняшний вечер разговор с дедом Гришей и бабушкой Галей. — Аллё-ё! — закричал я, первым взяв трубку.

— Алло!.. Стёпа! Это ты? — услыхал я как будто и далёкий, но такой близкий, родной голос деда Гриши. — Я! Дедушка! Здравствуйте! Здравствуйте! Как вы там?

— Здоров. Мы ничего, а вы?

— Мы — здорово! Мебель купили! — Что? Что? — А ну дай! — сказал папа м выхватил у меня трубку.

Только теперь, когда я услышал голос деда по телефону, я понял, как по нему соскучился.

Всю сознательную жизнь я виделся с ним каждый день, каждый день разговаривал с ним, слушал его шутки, его мудрые слова. А вот почти уже два месяца его нет рядом со мной.

Долго говорили папа с дедом, потом с бабушкою, затем мама с бабушкой и дедом. Всё подробно рассказали, обо всех делах. И уже собирались заканчивать, но я в последний момент выхватил у мамы трубку и закричал:

— Дедушка! Приезжайте! Слышите? Я скучаю по вам! Слышите? — Что-то сдавило мне горло, я не мог глотать.

Деду, наверно, передалось моё волнение, и голос его дрогнул, когда он сказал: — Приеду, Стёпа! Приеду! Я тоже по тебе скучаю… Эх!

Ночью мне снилось родное село. И дед Гриша верхом на белом цирковом коне с султаном на голове (не дед, а конь, естественно). И друзья мои Вася и Андрейка. И Туся Мороз (откуда она только в селе взялась?). И ещё что-то, чего я уже утром не мог вспомнить.

Конечно, уроки я как следует сделать не смог. Какие там уроки!

И когда меня вызвала Тина Гавриловна, я экал и мекал, отвечая, так, какЮ кажется, никогда не отвечал.

И неожиданно я услышал, что мне подсказывает — кто бы вы думали? — Игорь Дмитруха. Это было так невероятно и так странно, что я совсем замолк. И хотя Тина Гавриловна поставила мне двойку, сердце моё пело. Игорь Дмитруха, который только и знал, что издеваться надо мной, подсказывал мне, как своему лучшему другу! После того случая на троллейбусной остановке и после того, как я сказал ему одно только слово «молодец», он вдруг изменил отношение ко мне. И поглядывал на меня не враждебно и не насмешливо, как раньше. И теперь неожиданно начал подсказывать.

Туся, смотря на меня лукаво улыбнулась, но ничего не сказала. Сурена в школе не было.

У него были последние съемочные дни. Примерно через неделю он уже уедет. Вернется в свой Ереван. Жаль! Такой хороший, такой дружелюбный мальчишка! Муха!

Лина Митрофановна тоже, как на зло, вызвала меня и тоже поставила двойку. Ох уж эти учителя! И как они чувствуют, что человек не приготовил уроки? Когда всё знаешь, никто на тебя и не смотрит, никто тебя не замечает, словно тебя и на свете нет. А стоит только не приготовить, сразу же: «Наливайко! К доске!». Вот ведь же!

Настроение у меня немного испортилось. Не то чтобы я очень волновался из-за этих двоек. Я их, конечно, исправлю. Учусь я хорошо. Хоть и не круглый отличник, но троек в четверти не было.

Просто не люблю я получать двойки. Самолюбивый я. Эти двойки — словно пощечина для меня.

Придя домой, я сразу сел на кухню за уроки. И не поднялся, пока всё не сделал. Даже спина заболела. Наконец встал, потянулся. И тут неожиданно зазвонил телефон. Что-то всегда этот телефон звонит неожиданно. Дз-з-з! — аж сердце останавливается. — Алло!

— Стёпа! День добрый!.. Как жизнь молодая? — голос Чака звенел весело, бодро.

— Добрый день! Здравствуйте! Нормально… Только что уроки сделал.

— А как — чтобы встретиться? Нужно бы довести всё-таки то дело до конца. А? — А что? Вы что-то узнали? — Да, кажется…

— Да я пожалуйста… Хоть сейчас!

— Ну, тогда на Подоле, у Сковороды. — Хорошо.

Глава 18

Путешествие в 1068 год. Терешко Губа. Восстание. «Люди, опомнитесь!». Чак чувствует себя виноватым

Мне показалось, что Чак будто то ли похудел, то ли осунулся. Морщины четче вырисовывались на его лице, под глазами темнели круги. Но улыбался он бодро.

— Эти два дня я сидел в библиотеке, летописи перечитывал… «Повесть временных лет» главным образом. Искал.

— Ну и как, — нетерпеливо спросил я.

— Подожди. Сейчас. Сначала давай историю немного вспомним. Ну, легенду о том, как основан Киев ты знаешь.

— Знаю. Братья Кий, Щек, Хорив и сестра их Лыбедь! — выпалил я.

— Так. Пропустим Аскольда и Дира, Олега, Игоря, жену его Ольгу, Святослава, сына его Владимира, Ярослава Мудрого, период расцвета древней Киевской Руси… Посмотрим, что происходило в Киеве после смерти Ярослава Мудрого. Власть перешла к его сыновьям. Великокняжеский киевский стол получил старший сын Изяслав. Братья его получили так называемые удельные земли — княжества Черниговское, Переяславское и другие.

И вот в 1068 году на юго-западные рубежи Руси набежали половцы. Киевский князь Изяслав и его братья Всеволод Переяславский и Святослав Черниговский выступили против них. На речке Альте половцы их разбили. Святослав с остатками своей дружины убежал назад в Чернигов, а Изяслав и Всеволод убежали в Киев. Киевляне были расстроены поражением, половцы угрожали их городу. И горожане обратились к князю с просьбой дать им оружие, чтобы защищать Киев.

Но князь боялся, что горожане это оружие могут повернуть против его самого, и отказал.

Тогда вспыхнуло восстание, первое в истории Киева восстание простых людей про правителей.

Восставшие разгромили Гору, княжий двор и дворы бояр и воевод, прежде всего ненавистного тысяцкого Коснячка. Изяслав и Всевоволод Сбежали. Киевляне освободили из тюрьмы полоцкого князя Всеслава Брячиславича и провозгласили его великим князем киевским.

— Зачем? — удивился я. — А откуда он вообще взялся там в тюрьме, это Всеслав Брячиславович?

— Зачем — я и сам не знаю. А взялся он очень просто. В 1067 году дружина его была разбита Изяславом, Святославом и Всеволодом в битве на реке Немига, а сам был захвачен в плен во время переговоров.

— Он что — был такой хороший?

— Нет. Он просто ограбил Софийский собор в Новгороде и спалил город. Восставших киевлян он через семь месяцев предал и сбежал к себе в Полоцк. Изяслав захватил Киев и жестоко покарал восставших. Семьдесят предводителей было казнено и очень много ослеплено по приказу сына Изяслава Мстислава, дружина которого первая вступила в город.

— Семьдесят предводителей! — воскликнул я.

— Семьдесят. В летописи так и записано. И есть все причины считать, что в первом киевском восстание принимали участие принимали участие скоморохи. Потому что во всех воспоминаниях про скоморохов подчеркивается бунтарский их характер. Вот так…

— Вот, всё точно. «Один из семидесяти, которых…» казнили за руководством восстания в Киеве в 1068 году!

— Похоже на то. Послушаем, что скажет Елисей Петрович — Чак посмотрел вверх. Я тоже поднял голову.

Елисей Петрович, как всегда, сидел на ветке, но в этот раз не читал, а сдвинув на кончик носа очки, поглядывал на нас и внимательно слушал.

— Елисей Петрович, что вы думаете? — спросил Чак. Елисей Петрович слез с дерева, примостился рядом с нами на лавке.

— Слушал внимательно и с интересом. От себя могу добавить, что впервые скоморохи упоминаются как раз в историческом документе «Поучение о каре Божьей», который был написан как отклик на события, что потрясли Русь в 1068 году, то есть на знаменитое киевское восстание.

— О, а говорили, что историю не очень хорошо знаете, — улыбнулся дедушка Чак.

— Ну, эта история мне очень близка, — возразил леший. — Я же сам родом из тех времен. И документ этот исторический «Поучения о каре Божьей» нашего брата коснулся непосредственно. Не раз читал, почти на память знаю. Вот что там пишется (цитирую по памяти): «Всякими хитростями вводить в обольщение дьявол, отвращая людей от бога трубами и скоморохами, гуслями и русалками… Когда же подходит час молитвы, мало людей оказывается в храме. Стоит только плясунам, дудочникам или иным игрецам позвать на игрище бесовское, то все бегут радостно и весь день там торчат, участие принимая в зрелище, а когда в церковь позовут, то люди зевают, чешутся, потягиваются и говорят: дождь, холодно или еще что-нибудь. А на зрелище ни крыши, ни укромных местечек, а дожди и ветер, но всё принимают, радуясь увиденному на погибель души. А в церкви и крыша, и затишье дивное, но не хотят прийти на поучения». О!..

— Хорошая у вас память, — с завистью сказал я.

— Вы заметили, — не прореагировал на мою похвалу леший, что скоморохи тут названы слугами дьявола, а игрища их — бесовскими? Вот, как видите…

— Ой! — неожиданно мысль мелькнула у меня в голове. — Вы же говорили, что родом из тех времен и… Так, может, вы и участие принимали в тех событиях?

— Нет! — вздохнул Елисей Петрович. — Я же всё-таки леший. Жил я тогда не в самом Киеве, как теперь, а в лесу. Правда, неподалеку, за Перевисищем. Так тогда назывался поросший лесом Крестовый Яр, где теперь пролегает Крещатик. Да и молодой я был тогда очень, молодой и зеленый. В буквальном смысле. Нет, не принимал я тогда участие в тех делах. Очень жаль. Но сейчас поучаствую с удовольствием. Вместе с вами… Так, значит, тысяча шестьдесят восьмой год. А месяц вы знаете?

— Не только месяц, а и день в летописи указан, — сказал Чак. — Пятнадцатое сентября. И началось всё вот, на этот месте, на Подоле, на торговище.

— Ясно! Пятнадцатое, значит, сентября шестьдесят восьмого года. Ну-ка! — Елисей Петрович поставил на времявизоре «экспозицию», прищурился. — Та-ак!.. Скомороха как звали? Напомните. — Терешко Губа.

— Та-ак. Губа, значит… Раз Губа, то должен быть, ясное дело, губастым. Как Смеян, как Хихиня… Может, он даже предок их. — Наверно! — воскликнул я.

— Та-ак… Ого-го!.. Ну и столпотворение на торгу. А вон и скоморохи. Там где-то Терешко наш Губа. Но узнать совсем невозможно. Маски на них. Хари бесовские, как тогда говорили. Ну, что ж, поехали!

— Поехали! — подхватил я.

— Поехали! — кивнул Чак.

И сразу померк свет у меня перед глазами, полетел я, в глубь веков проваливаясь.

…Первое, что я услышал была песня. Какой-то скоморох в вывернутом наизнанку кожухе, в рогатой оскалившейся маске, пританцовывая, громко пел: «Ой, хвалился князь, на рать идучи, Еще и братьев своих беря на рать: — Эх, единым махом всех я побивахом! — Но по правде то брехня. То есть ложь. — Князь от половцев, как заяц, бежал. А за ним собачка с мордою Коснячка. Вот такая слава у князя Изяслава!»

Как только скоморох допел, из серой, бородатой, в полотняных рубищах толпы зазвучали гневные выкрики: — Истинно Губа-скоморох глаголит! — Позорище!

— Срамота! — Доколе терпеть будем! — Созывайте вече, люди!

И сразу загудел, забомкал, созывая на вече, колокол. И отовсюду — с Подола, пригородов — заспешили на торг люди: ремесленники, кузнецы, седельники, сапожники, портные, кожемяки а так же купцы, торговцы и смерды (то есть хлебопашцы, огородники).

И пока они собираются, я оглядываюсь вокруг. Это будто бы то самое место на Подоле, но как оно не похоже не только на современный Подол, а и на тот — времен Богдана Хмельницкого, а потом Сковороды.

Мы стоим на просторной площади, утоптанной тысячами ног торжище. Весь Подол обнесен рубленным из колод валом.

В этом валу ворота, что ведут на Притыку, — устье речки Почайны, где размещались клети, к которым причаливали баржи. Кто бы подумал, что она была такой большой судоходной речкой! (Теперь от неё и следа не осталось).

Среди рубленных подольских домов и мазанок, что раскиданы в беспорядке, высилось церковь святого Ильи — первый христианский храм в Киеве, возведенный еще княгиней Ольгой.

На склонах горы лепились кое-где усадьбы бояр, которым не посчастливилось разместиться в Верхнем городе, но больше было хат, хижин и халуп ремесленников. Это было так называемое предместье.

Дальше начиналась Гора — Верхний город. Там жил князь, бояре, воеводы, тысяцкие, а так же гридни — княжеская охрана. (Всё это мне рассказал Чак).

Гора была обнесена высоким валом. А над Боричевым подъёмом возвышалась рубленная трехъярусная островерхая башня с тяжелыми дубовыми воротами — въезд с Подола и предместья в Верхний город. Ворота охраняли закованные в кольчуги воины в железных шлемах, с мечами, щитами и копьями. А торжище роилось и гудело. Людей становилось всё больше и больше. И вот..

— Люди! — закричал кто-то зычным голосом. — половцы рассеялись по всей земле, придут и сюда! Неужели допустим, что придут и топтать будут землю киевскую нашу, убивать детей, жен и родителей наших?!

— Не допустим! — Не бывать этому! — На бой пойдем с врагом лютым!

— Не может князь с дружиною — сам Киев защищать будем! — С оружием пойдем на поганцев! — Не отдадим Киев на погибель! Забурлило вече на торжище. — Послать к Изяславу посольство! — Пусть дает нам князь оружие и коней! Пойдём сражаться! И вот уже выделило вече по-нашему делегацию, а по-тогдашнему слив (послов то есть), и двинулись они Борячевым подъёмом на Гору.

— Стража у ворот даже не попробовала задержать их, пропустила сразу. Чак, я и Елисей Петрович полетели следом. Вот и Верхний город.

За воротами сразу справа знаменитая Десятинная церковь (фундамент которой можно увидеть сейчас у Исторического музея), а за ней обнесенный деревянным частоколом каменный двухэтажный великокняжеский дворец-терем. Уверенно и смело идут туда послы. И отступает стража. Вышел на крыльцо князь Изяслав. — Что нужно? — брови насупил. Поклонились ему послы: — Половцы рассеялись по всей земле. Вече решило просить тебя, князь, дай нам оружие и коней, мы будем сражаться с ними.

Прислушался князь к тревожному гулу, что долетал снизу, с Подола, — в глазах мелькнул страх.

— Нет! — словно камень в послов кинул, повернулся и исчез в тереме.

Как туча нахмурились послы — отказал, видишь, князь народу. А с Подола уже движутся люди на Гору. Уже запрудили Бабин торжок, что сразу за воротами. Нетерпеливо ждут решения. А как услыхали, что отказал князь, словно плотину прорвало.

— То всё от Коснячка-воеводы, пса лютого!

— Он наустил!

— Доколе издеваться над людьми будет!

— Бей Коснячка ненавистного!

И бросились к Коснячковому дворищу, что неподалёку от Софии было.

Взглянул я на знаменитую Софию Киевскую. Совсем не такая, как теперь. Словно большая каменная гора, с куполами округлыми, похожими купола Владимирского собора. Коснячка люди не застали. Сбежал он куда-то. Кто-то кинул:

— Идем освободим людей наших из темницы!

И поделились люди на две группы — одна часть пошла к темницы, другая — к княжескому дворцу.

Несколько скоморохов и среди них Терешко Губа двинулись к княжескому дворцу, мы полетели за ними.

Толпа во дворе клокочет, бурлит. Кинулись наконец к дверям.

Подались двери под неудержимым натиском людей — соскочили с петель, узнали.

Ворвались восставшие в княжеский терем. А в нем пусто, хоть шаром покати — никого. Все удрали: и князь, и дружинники, и охрана.

Растеклись люди по терему, по просторным княжеским палатам, рыскаю, князя и его прислужников его ищут, но зря.

А Терешко Губа (он еще на Подоле, как вече началось, «бесовскую харя» снял и таким похожим на Смеяна и Хихиню. Сомнений не было — предок) посредине главной, золотой княжеской палаты да как закричит:

— Люди! Да это же не впервые в Киеве такое! Простые смертные князя прогнали! Ха-ха-ха! Лепота! Радость какая! Ха-ха-ха!..

И ну вприсядку танцевать, через голову переворачиваться, чуть ли не до потолка подпрыгивать. А за ним другие скоморохи и простые люди.

Вижу — один бородач, немолодой уже, седовласый, через лоб тесемкою перевязанные, стоит возле стены, хмуро на эти танцы поглядывает. Терешко Губа. тоже увидел его.

— А ты, Минуло Гончар, что невеселый?

— Сына моего на Альте убило.

— Правда, горе большое, — мотнул головою Терешко. — Но его уже не воскресишь. Горе твое личное, а радость ныне у нас на всех одна, общая. Не можешь ты не разделить её. Пересиль себя, улыбнись, чтобы людей в этот день не смутить.

— И рад бы, но горе уста замкнуло.

Посмотрел на него внимательно Терешко Губа и вдруг махнул рукою:

— Эх!.. Не следует, может, своего скоморошьего закона нарушать, но день же сегодня такой…

Полез он за пазуху, достал кожаный мешочек, развязал, подал Минуле.

— Что это? — поднял на него глаза Минула Гончар.

— Не бойся. Не отрава. Зелье-веселье это, смех-трава. Пожуй-ка, увидишь. Одну травинку бери, больше не надо.

Взял Минула из мешочка сухую травинку, поднёс ко рту. пожевал. И сразу на глазах переменился — словно засветился весь изнутри.

Откинул голову назад и захохотал, весело, раскатисто, во всю мочь. — Ха-ха-ха-ха-ха!

А уже другие руки тянут: — А ну дай! — Дай попробовать! — И мне, Терешко! — И мне! — Мне тоже!

Растерялся Терешко. Но разве хватит сил отказать людям, что так просят? Еще и в такой день! И через минуту уже хохотала, заливалась вокруг Терешко вся толпа.

В первые минуты не было ничего. Ну, смеются люди, ну и хорошо. Князя прогнали. Весело.

Я и сам невольно улыбался. когда видишь, как смеются люди всегда почему-то самому улыбаться хочется, даже если не знаешь почему они смеются. Но вдруг кто-то выкрикнул:

— Веселие Руси есть питие! А давайте же сюда хмель-зелье, мёды наливные!

И откуда-то взялись бочки с медом хмельным. И заплескалось в чашах вокруг. И тут уже что-то страшное началось.

Когда понятно от чего люди смеются — это нормально. Когда же смеются безо всякой видимой причины, только от хмеля дурного — это жутко.

Вон смеётся худой, изнемогший, наверно, больной человек. Почему?

А вот старый, немощный дед смеётся. Разве до смеха ему сейчас? Или тому мальчику горбатенькому, что смеётся, аж захлебывается, и слёзы текут по его испачканным впалым щекам.

А Минуло Гончар… У него же сына убили. Только что говорил. А сам смеётся, аж заходиться… Это было страшно! Я посмотрел на Чака. Лицо у него было страдальческое. Глянул на Елисея Петровича, тот отвернулся.

В это время в княжеский дворец вбежал растерянный парень в латаной рубашке.

— Ой! Там Всеслава полоцкого из тюрьмы освободили, хотят его киевским князем провозгласить. А зачем он нам?

Парень еще что-то кричал, но его никто не слушал. Все, хохоча, бросились на княжий двор, где какие-то мужчины выкрикивали:

— Князю Всеславу слава! Слава! Слава! — Иди княжить и править нами! — Киевский стол свободен! Тебя ждет! — Иди, Всеслав, княжить! — Слава Всеславу! Слава! — И начали распевать, хохоча и пританцовывая: — Слава, слава, слава, слава! — Хотим Всеслава!..

И лишь отдельные люди, вот парень в латаной рубашке и еще кто-то, выкрикивали:

— Люди! Опомнитесь! Зачем нам этот Всеслав?! Или затем мы Изяслава прогнали, чтобы на шею себе Всеслава посадить?! Опомнитесь! Люди!

Но никто на них не обращал внимания.

В этой толпе я увидел вдруг скомороха Терешко Губу. Он стоял и оглядывался по сторонам. Его всегда улыбающееся лицо выглядело как-то странно и неестественно — он смотрел вокруг отчаянно и виновато.

Какие-то ловкие люди быстренько растаскивали из дворца добро — меха, сундуки, золотую и серебряную посуду, драгоценности.

Вон кто-то тащит пробошки — мягкую обувь из целого куска кожи, вышитую, разноцветную. Охапку этих пробошек несет перед собой. Они у него падают на землю, но он и не замечает. Света белого за этой охапкой не видит.

Другой согнулся в три погибели, здоровенное седло на себе тащит. Наверно, у него и коня нет, а седло схватил.

А там двое, вырывая друг у друга, на куски раздирают золотом шитую женскую одежду.

Какой-то громила несет подмышками два бочонка с благовониями (они ему нужны!), сквозь толпу продирается. С разгона наступил кованым сапогом на босую ногу тому маленькому горбатенькому мальчику. Мальчик скорчился от боли на земле, двумя руками за ногу свою окровавленную держится, кровь бежит, слезы из глаз текут, а громила хохочет… И уже другой громила с хохотом на него надвигается, вот-вот совсем раздавит.

Не выдержал я, бросился к мальчику, просто из-под ног выхватил его.

И беснующаяся толпа стала двигаться передо мной всё быстрее, быстрее, быстрее (словно ускоренная съёмка в кино), закрутилось всё в черный смерч и… Последнее, о чем я подумал, было: «Так вот отчего не выдавали людям секрет смех-травы те, кто его знал!..»

…Стукнули дверцы такси на остановке. Я заметил зеленую бороду Елисея Петровича в открытом окне машины. Он улыбался невесело и помахал нам рукой — такси отъехало. Впервые он расставался с нами так обыкновенно, буднично.

Мы с Чаком сидели на лавочке возле памятника Григорию Сковороде на Подоле. Чак вздохнул.

Я посмотрел на него. Он сидел сгорбленный и хмурый. Потом поднял на меня глаза. И выражение их было похоже на выражение глаз Терешка Губы, когда тот смотрел на неистовшую толпу — растерянно-виноватый.

— Неужели вправду от этой смех-травы так неудачно закончилось восстание? — спросил я. Чак снова вздохнул:

— Кто его знает, была ли та смех-трава или не было её по правде… Наше с тобой путешествие всё-таки воображаемое… Но то, что тёмный тогда народ был еще — это точно. И что хмельное зелье одурманило их головы, дурели они от него и часто делали не то, что надо, — тоже точно. Об этом и летописи свидетельствуют.

И вдруг я подумал: «А между прочим, охотились за смех — травой больше всего почему-то дурные люди. Наверно, не спроста…»

— Ну вот! Закончились наши с тобой приключения — с горьким сожалением сказал Чак. — Спасибо тебе, Стёпа… Прекрасным ты был спутником. Прощай! Пусть везет тебе в жизни! Пусть она будет интересной и счастливо-приключенческой, то есть пусть все твои приключения счастливо заканчиваются!.. И — люби цирк. Это прекрасное, вечно юное искусство, которое безо всякого зелья-веселья несет людям радость и смех. Прощай! — Чак обнял меня и поцеловал в щеку. У меня почему-то сдавило в горле и зачесались глаза.

Я хотел что-нибудь сказать и не смог. Чак поднялся и пошел, не оборачиваясь. И, как всегда, сразу пропал из виду…

Глава 19

Таинственное поведение Сурена. Куда мы идём? «Айда с нами!». Творческая встреча. «Ну, Монькин! Ну, молодец!»

Вчера у Сурена был последний съёмочный день. Завтра вечером он летит домой, в свой Ереван. А сегодня…

Сегодня на большой перемене он неожиданно подошёл ко мне, воровато оглянулся и таинственно прошептал:

_ Степанян! Слушай! После уроков не убегай. Слышишь? Есть дело. — Что такое? — шепотом спросил я.

— Тс-с-с! — снова оглянулся он. — Тайна! Потом узнаешь. Сделаешь вид, будто идешь домой, а сам — на спортплощадку. Только чтобы никто тебя не увидел. Особенно девчонки. Ясно? — Ясно.

Толком я, конечно, ничего не понял. Разве — что Сурен собирает зачем-то мальчишек, но и то, видно, не всех, и что в число избранных попал и я. Сердце моё радостно затрепетало. И сразу же сжалось. Завтра он уезжает. Как жаль, что он уедет. Я уже так привык к нему. Благодаря ему меня перестали дразнить…

Два последних урока я был невнимателен. Я сидел и то и дело поглядывал на Сурена. Иногда он перехватывал мой взгляд и чуть улыбался мне. И я едва заметно улыбался ему. Что он задумал? Что?

Чтобы он не задумал, я рад, что буду сегодня с ним, в этот последний его день перед отъездом. Завтра, может, я его уже и не увижу. Он, наверно, будет собираться. Я знаю, что это за день — день отъезда. Я хорошо помню: «Ой, не забудьте то!», «Ой, а куда подевалось это?!», «А куда ты положил то самое?», «Да не крутись ты под ногами, а делай то, что я тебе сказала!». С Васей и Андрейкой я в последний день даже поговорить не смог.

«Эх, Сурен, Сурен, дорогой Сурен Григорян! И ничего же ты, ничего не знаешь о моих удивительных путешествиях с таинственным дедом Чаком! Если бы знал, ты бы с большим, я уверен, интересом относился ко мне. Ты же любишь всё необычное. Да и сам же ты такой необычный. Но вряд ли, вряд ли узнаешь ты когда-нибудь о моей необычной тайне. Да и никто, наверно, не узнает никогда…» И так мне стало тоскливо от этой мысли1 И так захотелось хоть на минутку увидеть Чака…

Когда прозвенел звонок с последнего урока, я начал ковыряться в портфеле, что-то в нем перекладывая, вынимая и засовывая назад. Я хотел, чтобы все разошлись и, главное, чтобы ушла Туся. Чтобы я мог спокойно, не привлекая ничьего внимания, побежать на спортплощадку. Но Туся, как на зло, тоже возилась с портфелем и не уходила. Наконец класс опустел, остались только мы вдвоём.

Тогда Туся вдруг повернулась ко мне и, смотря мне прямо в глаза, спросила: — Вы что — куда-то собираетесь? Итак она это спросила: — Кто? Что? Куда? — совсем растерялся я.

— Эх, ты!.. Конспиратор! А я думала, что ты… меня… — Она вдруг покраснела, резко поднялась и выбежала из класса. Кровь ударила мне в голову. Что она хотела сказать? «… Ты… меня…» О чём это она? Сладостное смущение охватило меня. Несколько секунд я не мог сдвинуться с места. Я почувствовал себя предателем.

Но что я мог сделать?.. Сурен же сказал: «Чтобы никто не видел, особенно девочки…» Разве я виноват?

На спортплощадке под одним из баскетбольных щитов стояли Сурен, Игорь Дмитруха, Лёня Монькин, Спасокукоцкий и Кукуевицкий.

— Где ты застрял? Вот ещё? Ждать его нужно! — буркнул Монькин.

— Ну, хорошо, идём! — сказал Сурен и решительно рванул вперед. Мы вышли со школьного двора и направились в сторону Печерского моста.

— А куда мы идём? — спросил Монькин.

— Ага! — сказал Спасокукоцкий.

— Да-да! — подхватил Кукуевицкий. Сурен не ответил.

— Много будете знать — скоро состаритесь! — сказал Игорь Дмитруха, но видно было, что и он не знает, куда мы идём. Сурен, загадочно улыбаясь, молчал. Конечно, если бы это был не Сурен, который завтра возвращается в Армению, никто бы, наверно, так не шел, наугад, вслепую, не зная куда, послушно как отара овец. Но это был Сурен.

И мы шли, ничего больше не спрашивая, только изредка переглядывались и пожимая плечами.

— У меня талоны, везу всех! — поднял руку Сурен и, не дав нам опомниться, пробил талоны. И тут Монькин вдруг зашипел: — Ой! Смотрите, смотрите!

Мы посмотрели — на передней площадке, у дверей вагоновожатого, Стояла Туся Мороз. Зайдя в трамвай в средние двери, мы даже не заметили, что она вошла в передние двери.

— Это вот этот, вот этот… — Монькин показал глазами на меня, видимо, не отваживаясь назвать Мухой, но и не желая называть меня Степаняном, — «хвоста» за собой привёл! Даму сердца! Точно!

Я почувствовал, что покраснел.

— Спокуха! — цыкнул на него Игорь (видно было, что лёнькина болтовня его раздражает).

Сурен, Спасокукоцкий и Кукуевицкий промолчали.

«Неужели она шла за нами следом: — с волнением думал я. — Как я не заметил её — Почему она шла: Зачем?».

Когда трамвай остановился у станции метро «Арсенальная», Сурен сказал: — Выходим!

И мы высыпались из трамвая. Высыпались и остановились все, как по команде, обернулись в сторону передних дверей. Туся вышла из трамвая и тоже остановилась.

Она стояла, двумя руками держа перед собой портфель. И растерянно улыбалась нам. Мне было так жаль её, что даже в горле щипало.

Сурен бросил на меня молниеносный взгляд и сразу решительно подошел к Тусе.

— Туся-джан! Айда с нами!

— А… а куда? — тихо спросила она и зарделась.

— Вах-вах! — поднял вверх руки Сурен. — Какие все нетерпеливые! Все хотят сразу узнать куда! Подожди немного и будешь знать. Хорошо!..

Когда мы зашли в метро, Сурен остановился, вынул из кармана несколько пятаков и первый вручил Тусе: — На! — Ой! Что ты! Не нужно. У меня есть.

— Слушай! Кто вас ведет? Я веду! Без разговоров мне! — категорично сказал он. И Туся вынуждена была взять пятак. И мы все тоже взяли. Видно, он всё продумал заранее. Он был артистом. Он снимался в кино, зарабатывал деньги. Ему хотелось, как это говорят, быть широкой натурой. «А-а! — вдруг догадался я. — Он ведет нас на киностудию». Мы спускались длинным эскалатором. Туся стояла передо мной, ниже на одну ступеньку.

Я смотрел на её тоненькую шейку с двумя смешными вьющимися завитушками (прическа у неё была короткая, почти мальчишеская) и страшно боялся, чтобы кто-нибудь из мальчишек что-нибудь ей не сказал. Но никто ничего не сказал.

В таинственном торжественном молчании мы съехали вниз и сели в поезд.

Раз наш Сурен решил молчать, молчали и мы. Ну, что же, он завтра уезжает, ему так хочется, нужно подождать.

Но зачем он делает из этого секрет? Ну, сказал бы сразу — хочет повезти нас на киностудию, показать… Разве было бы менее интересно?..

— Внимание! — поднял руку Сурен. — Приготовьтесь! На Крещатике выходим!

— Как?! А ты не ошибаешься? — удивленно спросил Игорь Дмитруха. — Разве нам не до «Большевика»: Киностудия же по-моему… «О! Значит, Дмитруха тоже догадался…»

— Нет! — отрубил Сурен. — На киностудию завтра. А сейчас — на Оболонь.

— Тю-у! — разочарованно протянул Монькин. Сурен, словно и не слышал этого.

Дмитруха пожал плечами. Мы переглянулись и тоже пожали плечами.

Мы вышли на Крещатике, прошли через переход, спустились по экскалатору, и снова сели в поезд. Почтовая площадь. Красная площадь. Тараса Шевченко. Петровка.

Проспект Корнейчука. Оболонь…

Какое всё-таки чудо это киевское метро!.. Я уже не говорю о красоте подземных дворцов-станций, о чудесных лестницах-эскалаторах… Быстрота! Главное — быстрота!

Каких-нибудь десять-пятнадцать минут — из Печерска мы уже на Оболони, за десятки километров.

Когда-то какому-нибудь козаку Ивану Пушкаренко или Лукьяну Хардизу даже на самом лучшем коне этим путём скакать часа полтора, а то и два, а нв волах тащиться — то и все четыре. А мы на метро — за десять минут. Сказка! Вышли мы из метро. И сразу головы позадирали.

Прямо у входа стремиться в небо высоченный двадцатипятиэтажный удивительный дом — круглый, словно башня, сверху донизу весь небольшими круглыми балкончиками облепленный. Отдельно окон, как в других домах, просто нет, одни только балкончики с дверьми стеклянными. Ин-тересн-ный дом!

Не только я, а и никто из наших на Облони, кажется, еще не был. Потому что все как один зачаровано позадирали головы на этот дом.

Рядом с этим домом здоровенный универсам, похожий на причудливый корабль с несколькими палубами. И эту схожесть еще больше подчеркивал огромный возле него фонтан с нагроможденными друг на друга глыбами гранита. А за фонтаном — клумбы, клумбы. клумб — десятка два засаженных всеми, кажется, что есть в природе, цветами клумб.

За круглым домом, далеко на горизонте, слева на солнце играют золотые купола Софии, справа протыкает небо телевизионная вышка. Это там старый Киев спрятался.

А напротив, через дорогу, словно начинается новый город, выплывая из-за Днепра тремя белыми небоскребами, словно великанскими парусами.

— Ну, вот что, мальчики, — Сурен на миг запнулся, глянув на Тусю и добавил: — И девочка!.. Можете меня ругать. Можете меня бить. Можете меня проклинать. Но я веду вас на стройку, где работают мои родители… Мы переглянулись.

Я взглянул на Монькина. У него уже крутилось на языке «тю», но он не отважился его произнести.

— Ой! Это же очень интересно! Я еще никогда не была стройке близко… — сказала Туся и покраснела.

— И я! — сказал я и почувствовал, что тоже краснею.

— Правильно! — как-то не очень уверенно кивнул Дмитруха. Спасокукоцкий и Кукуевицкий еще раз переглянулись и кивнули молча.

Всех нас охватило чувство той неловкости, когда и правду говорить не хочется, и врать трудно.

— Понимаете, — Сурен опустил глаза и начал колупать носком ботинка землю. — Понимаете, мы завтра уже уезжаем. А бригады родителей давно просили, чтобы я пришел. А… то съёмки были, то школа, то вообще… — Он вдруг в отчаянии поднял руку вверх. — Вах!.. Они хотят, — говорит папа, — чтобы я… чтобы я им рассказал о своём творчестве… Представляете? Что я — Джигарханян, что ли? Они меня Джигарханяном называют. Ну, как я пойду? Как? — он плаксиво скривился. И хотя это выглядело у него очень смешно, никто из нас даже не улыбнулся.

Мы сразу все поняли его. Мы поняли, что он просто стесняется идти к незнакомым взрослым людям один на смотрины в качестве «кинозвезды» и поэтому пригласил нас. Что, несмотря на всю свою, казалось бы, живость и фатовость, он стеснительный, как все нормальные порядочные люди.

— А больше откладывать уже некуда, сегодня последний день… Но я сказал папе, что я один не пойду. Только с друзьями. «Только не приводи весь класс, — предупредил папа. — Это всё-таки строительство. Техника безопасности требует, чтобы вообще…» Поэтому я и… особенно девочек… Техника безопасности. — Он виновато посмотрел на Туся, потом обвел взглядом нас всех: — вы меня презираете, так?

— Да ты что! — преодолев наконец оцепенение, воскликнул Игорь Дмитруха.

— Давай веди нас быстрее! Что мы стоим? — закричал я, размахивая руками. — Давай! Чего ты? Ну! Давай.

Может, я суетился больше, чем нужно, но мне хотелось немедленно что-нибудь сделать для него, поддержать его… Я был так благодарен ему, да ты что он меня пригласил. И еще потом пригласил Тусю. — Идем! — решительно сказал Игорь. И мы пошли.

Сурен почти вприпрыжку бежал впереди, всё время оглядываясь и улыбаясь нам.

За универсамом располагался большой, поросший травой и исчерченный стёжками пустырь. А за ним начинался широченный проспект с красавцами домами по обеим сторонам.

— Это где-то тут, совсем близко. Мне вот папа план нарисовал. — Сурен крутил головой во все стороны заглядывая в бумажку. — О! Вон он! Точно!

Впереди, обнесенный деревянным забором, высился огромный, с множеством подъездов, почти на весь квартал, дом. Часть его уже была построена, даже окна застеклены. Часть лишь возводилась. Два подъёмных крана гигантскими железными аистами озабоченно наклонились над этой не возведенной частью.

Мы прошли детскую площадку с деревянными, под старину, башнями, по которым с криком карабкалась малышня. Около площадки росли маленькие, видимо, совсем недавно посаженные топольки. «Тополиные дошколята, — подумал я. — Как эта малышня на площадке. Сколько же времени пройдет, пока они станут взрослыми тополями?! Я уже и женатый тогда, может, буду». Невольно взглянул на Тусю и улыбнулся: вот бы услыхала мои мысли!.. Мы подошли к стройке.

Наверно, можно было идти и сквозь ворота (раз, как бы сказать, официально приглашали), но Сурен нашел в заборе дырку, и мы по очереди пролезли сквозь эту дырку на строительную площадку. Как и на всех строительных площадках, на ней было много разных строительных материалов. Вон там доски, там бочки с известью, с мелом, с краскою, там трубы, там кучи песка, гравия, там бумажные мешки со смолою, а там какие-то железяки… Неподалеку от подъёмных кранов лежали большие бетонные панели — с двумя окнами, с окном и балконными дверьми, совсем глухие, без ничего.

Дом был панельный. Даже та, построенная, часть выглядела еще не очень привлекательно — панели были грязно-серые, разных оттенков, швы между ними коряво, неровно чернели. И лишь подъезды возведенной части были красиво обложены разноцветной плиткой. По ним можно было представить, что и весь дом станет очень красивым, как те, что высились рядом с ним и напротив.

— Значит, так! Внимание! — поднял руку Сурен. — Держаться вместе. Не разбегаться. Я отвечаю за вас головою. Туда, где краны, и близко не подходить. Техника безопасности. Нам… — он снова заглянул в бумажку, — сюда, в пятый подъезд. Девятый этаж. Спотыкаясь, мы двинулись к пятому подъезду.

Так получилось, что по дороге нам никто из строителей не попался и ничего никому объяснять не пришлось. Без приключений зашли мы в подъезд. Лестницы были грязные, заляпанные, но уже с поручнями. Вверху кто-то пел.

— И что я им говорить буду? — Сурен скривился, словно у него заболел зуб. — Вот! Он всё-таки переживал.

— Мальчики! Ну, придумайте что-нибудь! Нужно его выручать. Придумайте! Ну! — Туся обвела нас умоляющим взглядом. — Думайте! Ну! Думайте! Скорее!

Она сказала «думайте», но у меня в голове всё время крутилось совсем другое: «Эх! Слетела бы у неё сейчас с ноги туфелька и полетела бы вниз, а я бы бросился и, рискуя жизнью, на лету… Или споткнулась бы она, а я бросился бы и… Ну, почему, почему Игорь мог, а я… ЭХ!».

Но туфелька с ноги у неё не слетала, и она сама не спотыкалась. Не толкать же её специально.

— Нужно их как-то перебить, понимаете, — сказал Игорь Дмитруха.

— Что перебить? — спросил Монькин.

— Ну… чтобы они его не очень его расспрашивали.

— Правильно! — воскликнула Туся.

— Правильно! — подхватил я. Спасокукоцкий и Кукуевицкий отмолчались.

Мы поднимались всё выше и выше, и песня звучала всё громче. Голоса были звонкие, женские.

Я уже и слова разбирал. Я хорошо знал эту песню. У нас её любили петь. «Ой, дивчина, шумит гай». Известная украинская шуточная народная песня. Очень подходящая для строителей. В ней как раз затрагивается, как говорил дед Гриша, квартирный вопрос. Помните:

Не пойду за тебя

Нету хаты у тебя, тебя

А он ей:

Поедем, сердце, в чужую.

Пока свою строю, строю.

А она ему категорично

Поставь хату из лебеды

А в чужую не веди, не веди.

Когда мы поднялись на девятый этаж, именно эти слова и пели.

«Ничего себе хату из лебеды ставят», — подумал я, поглядывая сквозь окно девятого этажа вниз, где подъёмный кран медленно поднимал с земли огромную бетонную панель с двумя окнами. Дверей в квартире, откуда звучала песня, еще не было, одни проёмы.

Мы зашли следом за Суреном в коридор, а потом в большую комнату.

Несколько молодых женщин в спецовках, пели, штукатуря стены. Очень ловко накидывая кельмой на стену раствор, они ровняли его длинными досочками так ритмично, плавно, в такт песни, что мы засмотрелись. Но вот нас увидели и песня оборвалась.

— Ой! Суренчик! — радостно воскликнула черноволосая остроглазая женщина и бросилась к Сурену. — Пришел-таки, милый мой! А я уже боялась… Это твои одноклассники?

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие! — Женщины сразу обступили нас, приветливо смеясь. — Ой, какой симпатяга! — Герой! — Луковичка моя! — Артистик! — Рыбочка!

Конечно, всё это адресовалось Сурену. Нам лишь мельком вежливо улыбались. Сурен покраснел, нахмурился и надул губы. Мы беспорядочно переглядывались. Ну, что, что мы могли тут поделать?

— Ну, хватит, девчата, хватит! — властно сказала красивая стройная девушка с бровями, как птичьи крылья. — Совсем мальчика задёргали.

— Да ты, бригадир, быстрее зови своего Бондаренко! — крикнула ей бойкая веснушчатая девушка. — Есть же хочется! — Она разлохматила Сурену чуб. — Из-за тебя, Джигарханянчик, даже обеденный перерыв перенесли.

— Ну, давайте готовьтесь, а я… — бригадир вышла на балкон, а женщины начали распаковывать свои сумки, что стояли, накрытые брезентом, в коридоре. Мы вышли на балкон вслед за бригадиром.

— Придется немного подождать, — повернулась она к нам. — Сейчас их беспокоить нельзя.

Подъёмный кран уже поднял панель над домом, а теперь медленно отпускал её на стену еще не собранной секции. Там, куда опускалась панель, стояли двое монтажников в брезентовых робах и касках. Один высокий, крепкий, другой пониже, с держателем электродов в руке.

Высокий поднятой рукой в большой брезентовой рукавице подавал крановщику сигналы: «Майна!», «Вира!», «Лево!», «Право!». И кран опускал панель на стену.

Вот высокий монтажник схватил обеими руками панель, качнул изо всех сил, направляя, и панель точно встала на место.

Второй монтажник сразу наклонился, и, словно новогодние бенгальские огни, посыпались из-за панели искры.

Только что на этом месте была пустота, сквозь которую виднелось синее небо с белой тучкой и далекими птицами, что носились в высоте, и вмиг эта пустота перестала существовать, вместо неё был кусок стены с двумя окнами. Буквально на моих глазах дом вырос на два окна.

И вдруг я подумал, что именно так, хот и не так, естественно, быстро строился весь Киев. Веками. Сначала деревянные срубы древних славян, потом первые каменные терема, потом София, Лавра, Золотые ворота, Подол, Печерск, Верхний город… Уничтожался врагами-захватчиками, разрушался непогодой, ветрами и временем. И снова строился, возрождался, разрастался. Чтобы стоять вечно и удивлять мир красотой своей. И все это делали обычные человеческие руки. Руки простых киевских строителей от древних времен до наших дней, до этих двух монтажников и крановщика, которые только что поставили панель с двумя окнами. Как он быстро вырастает сейчас, Киев!

Еще совсем недавно, несколько лет назад, тут была низина, пойма луга с озёрами, пастбища и сенокосы. А теперь… Новый город — современный, с белыми небоскребами, с широченными проспектами (до другой стороны не докричишься!), с площадями и бульварами.

— Василий! Гурген! — громко закричала женщина-бригадир. — Давайте сюда! Пришел!

В окнах только что поставленной панели появились монтажники (в одном высокий, в другом тот, что пониже), замахали нам приветливо. — Го-го! — это высокий. — Вах-вах! — тот, что пониже.

Бригадир зашла в комнату и присоединилась к женщинам, которые раскладывали на подоконниках бутерброды, огурцы, помидоры, яблоки, расставляли бутылки с кефиром, термосы с чаем и кофе. Мы остались на балконе.

Сурен скривился так, словно съел зеленое яблоко. Он молчал, только иногда махал рукой.

Мы сочувственно поглядывали на него — пока что придумать мы не смогли ничего.

— Ого-го-го! — басовито зазвучало в комнате, которая наполнилась гомоном, смехом, голосами и сразу стала тесной. Монтажники в касках, брезентовых робах с широкими поясами, на которых звенели страховочные цепи, брали бутерброды, пили кефир, хрумкали яблоки.

— А где же наш Джигарханян? — Ну показывайте! — Где кинозвезда? — Давайте его сюда. Сурен втянул голову в плечи и замер.

В балконных дверях появились двое монтажников, которые только что монтировали панель (я уже понял: низкий — это был папа Сурена, а высокий — его друг бригадир Бондаренко).

Миг — и Сурен и все мы уже в комнате.

— Внимание! Внимание! — забасил Бондаренко. Творческая встреча юного киноактера Сурена Григоряна с бригадами штукатуров и монтажников, где работают его родители, объявляется открытой. Все весело зааплодировали. А потом упала тишина. Сурен стоял посреди комнаты, красный и растерянный. Мы, никому не интересные, сбились возле дверей.

— Ну, Суренчик, ну, не стесняйся, ну, расскажи о съёмках — мягко просила мам. — Ну, Сурен-джан! — приглашающе склонил голову набок папа.

— Ну, ты же так интересно нам дома рассказывал, — наклонился к нему Бондаренко. — Ну, не стесняйся, что ты! Тут же все свои. Ну! Но Сурен молчал. Только всё ниже и ниже опускал голову. Как я понимал его! Как мне это было знакомо!

У меня тоже такое было. На экзамене. В пятом классе. Когда неожиданно, перед тем как мне отвечать, на экзамен пришел инспектор районо… Я всё знал. Но я не мог вымолвить ни слова. Я стоял и молчал как пень, и ничего не мог с собой поделать… Пришлось пересдавать на другой день, когда инспектор уехал. Даже отец и мать иногда не понимают самых простейших вещей.

Туся посмотрела на меня с такой мольбой, что у меня даже защемило сердце. «Ну, сделай, сделай что-нибудь!» — умолял её взгляд.

Почему-то она смотрела только на меня. Не на Игоря, ни на кого, только на меня.

«Что же делать: Что делать? Что?» — лихорадочно металось у меня в голове. И тут в воображении моём неожиданно всплыла Гафийка Остапчук. И я сообразил.

— О-о-о! — что силы закричал я, схватившись за ухо. Все сразу обернулись ко мне.

— Что? Что такое?

— О-о-о-о!… — выл я, держась за ухо и мотая головой.

— Да ты что? Что с тобою? — первая ко мне бросилась мать Сурена. — О-о-о! — не отвечая, кричал я. Все обступили меня. — Да что ты? Что с тобой, мальчик? Что у тебя болит? Ухо? Что такое? Но я не отвечал. Держал паузу, как говорят артисты.

Нужно было тянуть время.

Я только мотал головой, держась за ухо. И то выл в полный голос, то переходил на тихое скуление и подавал сигналы, как спутник: — Пи-пи-пи-пи-пи-пи!..

Наконец, когда держать паузу было бы уже глупо, я проговорил: — О-о-о!.. Что-то в ухо влетело! О-о-о!.. Ш-т-пи-пи-пи!.. О-о-о!.. И вдруг, повернувшись к Монькину, ткнул в него пальцем: — Это он! Он мне что-то кинул! О-о-о!.. Мстительное всё-таки существо — человек!

Монькин оторопело раскрыл рот… И тут молниеносно среагировал Игорь Дмитруха.

Чтобы Монькин не успел ничего сказать, Игорь размахнулся, будто хотел ударить его портфелем по голове. — Ой! — воскликнул Монькин.

— что ты наделал? Видишь, как человек страдает! — с благородным гневом крикнул Дмитруха.

Вышло всё очень натурально. И тут ко мне бросился Сурен. — Ему нужно ко врачу! Немедленно! Срочно! Идём! Быстрее! — и начал тянуть меня на лестницу. И этим испортил всю натуральность. Почувствовав фальшь, я растерянно замолк. Воцарилась тишина. Взрослые начали переглядываться и едва заметно улыбаться.

— Ну, как? — неожиданно наклонилась надо мной жена Бондаренко. — Может, вылетело. Деваться было некуда.

— О!.. Вылетело! — с радостным удивлением, словно вправду почувствовав облегчение, улыбнулся я. Все захохотали. Но дело было сделано.

— Ну, хватит, бегите, — махнула нам жена Бондаренко. С сам Бондаренко пробасил: — Творческую встречу юного киноактера со строителями на этом объявляю закрытой! Все снова захохотали. Когда мы вышли со строительной площадки, Сурен воскликнул: — Ну, Степанян!.. Ну! Я скромно опустил глаза.

— Да при чём тут я? Это же он мне и вправду… — я кивнул на Монькина.

— Да ну?! — Сурен недоверчиво обвел всех взглядом.

— Точно! — сказал я. Дмитруха молча отвернулся.

Нужно же было как-то компенсировать Монькину тот замах портфелем. Ни за что ни про что чуть не пострадал мальчишка.

— Ну, Монькин!.. Ну, молоток! — хлопнул его по плечу Сурен. Монькин только улыбнулся — он не стал возражать. А мне наградой был долгий благодарный взгляд Туси Мороз.

В метро на Сурена напало позднее раскаяние:

— У-у-у!.. Олух я, олух! — бил он себя кулаком по голове. — Ну почему, почему я им не рассказал о съёмках? Почему? Они так просили, а я… у-у-у, слабак!

Мы понимающе улыбались. И снова в моем сознании всплыла рыжая Гафийка Остапчук. Честно говоря, это же не я, это она выручила Сурена.

Это она когда-то устроила вот такое с ухом на уроке, не приготовив домашнего задания. И именно этим пленило моё сердце выдумщика и шутника.

…Гафийка стояла на солнцепеке, приставив к глазам козырьком руку.

Потом помахала мне, прощаясь, и начала отдаляться, отдаляться… И вдруг я почувствовал, что у меня исчезло чувство вины перед ней. Словно она простила меня.

Глава 20

Прощание с Суреном. Экскурсия на киностудию. Почему я не стал певцом. «Что он тебе сказал?»

Сегодня мы прощаемся с Суреном.

Сразу после уроков к школе подъехал автобус киностудии имени Довженко, который прислал за нами режиссер Сурена Виктор Михайлович. Он пригласил нас всех, весь класс и учителей, на экскурсию по киностудии и на прощальный обед.

С нами поехали и Лина Митрофановна, классный руководитель, и Тина Гавриловна, и Ольга Степановна, и Ирина Владимировна, и Александр Иванович, и даже завуч Вера Яковлевна. Естественно, на киностудию всем интересно поехать.

Режиссер Виктор Михайлович, веселый подвижный дядечка с седой головой и загорелым, почти черным лицом, долго водил на по киностудии. Сперва показывал территорию, потом павильоны. Территория была очень красивая, повсюду деревья, словно в парке. Большую часть её занимал прекрасный яблоневый сад, собственноручно посаженный знаменитым кинорежиссером Александром Довженко, чьё имя носит киностудия. Даже настоящий прудик был с плакучими ивами и камышом. А за прудиком большой искусственный бассейн с водой, за которым возвышалась здоровенная стена, а на ней… нарисованное небо — синее небо с белыми облачками. Это был специальный бассейн для комбинированных съёмок, пояснил нам Виктор Михайлович. В нём пускали макеты кораблей, устраивали морские бои, бури, штормы и другие морские неприятности, которые на натуре снять невозможно. Потом он повел нас в павильон.

Павильоны были громадными. Потолки, испещренные сплетением железных реек, терялись в темноте где-то высоко-высоко вверху. А внизу стояли декорации каких-то кусков квартир, разрезанные то вдоль, то поперек сельских хат, улиц и дворов…

В одном павильоне мы даже посмотрели издалека на съёмку. Декорация изображала часть заводского цеха. У станка, ярко освещенного огромным прожектором (которые называются ДИГи), стоял молоденький юноша, а к нему шла девушка. Но дойти ни как не могла, потому что режиссер, абсолютно лысый, в тёмных очках, всё время её останавливал, кричал: «Стоп!» — и гнал назад. И снова она начинала идти, и снова он кричал: «Стоп» — и размахивая руками, что-то ей объяснял.

А операторы, который с киносъёмочным аппаратом наезжал по рельсам на платформе ей навстречу, двое дядек в спецовках терпеливо оттягивали назад.

Когда мы только зашли в этот павильон, Александр Иванович, наш учитель труда, увидев станок, приглушенно воскликнул:

— О! 16К-20! Универсальный токарно-винторезный станок. Производство завода «Красный пролетарий»! Я на нём работал!

И столько было радостной нежности в его голосе, словно он встретился с другом детства.

А потом Виктор Михайлович привел нас в большую комнату, где был накрыт длинный стол, возле которого хозяйничали дедушка Сурена Акоп, такой же длинноносый и симпатичный, только лысоватый и с маленькими усиками, а также двое каких-то молодцов в джинсах и ярких куртках, наверно, ассистенты Виктора Михайловича.

На столе стояли вазы со всякими бутербродами, с конфетами, с пирожными, с яблоками, бутылки с «пепси-колой», лимонадом и минеральной водой.

Все сели за стол, налили себе в бокалы, кто что хотел. А потом поднялся Виктор Михайлович и сказал:

— Товарищи! Мне очень приятно принимать друзей и одноклассников, а также учителей нашего дорого Сурена, Суренчика, как мы его называем. Мы все, вся съёмочная группа — и я, и главный оператор, и директор картины, и весь творческий состав, рабочие, электрики, осветители — все за этот месяц очень полюбили его. Он необычайно душевный, я бы сказал, органичный мальчик. И упорный, работящий. Работать с ним было радостно. И работа его в нашей картине, я бы сказал, необычайно интересна. картина еще не готова. Не знаю, какой она выйдет. Но всё равно работа Суренчика на сегодняшний день, я бы сказал, — украшение отснятого материала. И я надеюсь… Тьфу! Тьфу! Тбьфу! — режиссер повернул голову налево и трижды быстро плюнул через левое плечо, — что все будет хорошо. Дорогой, Суренчик, конечно, далеко не все, кто снимается в детстве в кино, становятся потом киноактерами. Большинство не становятся. Поэтому не думай, что твой жизненный путь уже определен, что ты уже киноактер. Нет! Но если случится так, что ты всё-таки станешь актером (а такие случаи иногда бывают, например, Лена Проклова), то я очень хотел бы иметь возможность еще раз снять тебя уже взрослым в своём фильме. Желаю тебе счастья, дорогой мой!.. — Виктор Михайлович обнял и поцеловал Сурена. Все зааплодировали.

Потом выступала Вера Яковлевна, наша завуч.

Она очень страстно говорила про дружбу народов, про наиважнейшее из искусств — кино, о важных задачах, которые стоят перед всеми.

За ней выступила Лина Митрофановна, которая тоже говорила о дружбе народов и о искусстве кино, самое массовое и самое важное.

— Только почему-то для детей фильмов создают еще мало, — опустив глаза, сказала она под конец.

Дальше неожиданно выступил Александр Иванович, который выразил радость по поводу того, что на студии создаются фильмы о рабочем классе.

— …Как мы видим на примере токарного станка 16К-20 и молодого рабочего около него.

Тина Гавриловна отдельно не выступала, она ограничилась звонкой репликой с места о том, что было бы хорошо, если бы учителей почаще приглашали на студию.

От нашего класса выступила Надя Травянко, староста. Она рассказала, как в классе все хорошо встретили Сурена, как быстро пролетел этот месяц и как жаль, что он уже уезжает… — Он очень хороший и вежливый мальчик. Просто очень.

— Не то что некоторые! — выкрикнула Тося Рябошапка.

— Вот именно — подхватила Надя и села. И вдруг выступил суренов дедушка Акоп.

— Дорогие мои! Прекрасные вы мои! Огромное вам, как гора Арарат, спасибо! За добрые слова и сердечные чувства! За внимание и уважение к моему внуку Сурен-джану! От всей семьи Григорян Спасибо! Я приглашаю вас всех к нам в Ереван. А пока я хочу, чтобы вы попробовали наше национальное блюдо. Долма называется. — И дедушка Акоп достал из-под стола завернутую в кошму огромную кастрюлю, развернул, снял крышку и начал накладывать на тарелки маленькие парующие голубцы. Голубцы были необычные: вместо капусты — виноградные листья. Но ничего подобного я никогда в жизни не ел. Они просто таяли во рту. И, не смотря на то, что некоторые уже ели пирожные и конфеты, все накинулись на долму. Даже тосты про дружбу народов на какое-то время прекратились. Слышались только причмокивания и возгласы: «Ах!», «Ох!», «Ух», «Ну-у!..».

Наконец все наелись, и Виктор Михайлович, обращаясь к нам сказал:

— Мальчики и девочки! А теперь, может, художественную часть устроим? А? Может, кто-то споёт, стихи прочитает, потанцует? А? Только не стесняйтесь! Ну! Лина Митрофановна подхватила:

— Ой! Правильно! Тося, Надя, Нина! Ну! Ну, давайте!.. Таня! Ты же у нас артистка! Виталик! Ты же так хорошо декламируешь стихи! Ну!

Но все переглядывались, хмыкали и опускали головы. Никто не отваживался начинать первым! И тогда я не знаю какая сила подкинула мою руку вверх. — О! Стёпа! Давай! — радостно воскликнула Лина Митрофановна. Я поднялся. «А, будь что будет!»

— Я тоже хотел быть артистом! — угрюмо сказал я. — Только не в кино, а на эстраде. Певцом хотел стать. Как Гнатюк.

Все дружно засмеялись. Потому что я это специально сказал, чтобы смешно было. Под Тарапуньку. Еще и губы вперед трубочкой вытянул, как он, когда «Тю» говорил.

— А что разве — разве плохо? Певцом, по-моему, лучше всего. И популярность у певцов самая большая, и… всё другое… Так вот и решил певцом стать. Голос у меня, слышите, какой? О-о-о-о! — я заревел. Все снова засмеялись. — Хороший? Правда? А вот слуха, честно говоря, меньше, чем для певца нужно. Это меня немного смущало. Но мой дед Гриша сказал, что слух — это такая вещь, которую можно развивать. Главное для певца всё-таки голос. Ну я и начал развивать свой слух. Дома мне его развивать мама не позволяла, поэтому я на выгоне развивал, когда пас корову. Корове это очень понравилось, она даже пастись бросила, всё время слушала. Только почему-то доиться перестала… Начать свою карьеру я решил в художественной самодеятельности, а чтобы не было так страшно, дружков своих Васю и Андрейку подбил на ансамбль «Школярики-дударики». Я тяну, они подхватывают.

Один раз в соседнем селе был концерт художественной самодеятельности. Местного ансамбля «Доремифасоль». Естественно, мы поехали послушать конкурентов. Запрягли кобылу Муську, спокойная такая и песни мои любит. Другие кони почему-то моего пения пугались, брыкались, уши прижимали, а Муська ничего. Поехали. Побывали на концерте. Раскритиковали «доремифасольцев» в пух и прах. «Разве это самодеятельность? В нашем селе петухи лучше поют, чем их солисты!..» Ехали назад — всю дорогу пели. Я запою, ребята подхватывают. Много песен спели. И почему-то все те, что начинаются с «Ой»: «Ой, в поле ветер веет», «Ой, верба, верба», «Ой, я несчастный», «Ой, казала мени мати», «Ой, наступала та чорна хмара»… и тому подобное. Это «ой», запевая, я выкрикивал так, словно с меня кожу сдирали. Выходило очень здорово. Охрипли наконец и решили немного отдохнуть. Ехали мы, свесив с телеги ноги, как все на телегах ездят.

Я с одной стороны сидел, ребята с другой, спинами ко мне.

Сижу я, ногами мотаю. И вдруг — раз! — нога моя между спицами попала. «Ой, нога!» — закричал я.

А друзья подумали, что я снова песню запел, да как подхватят: — «Ой, нога-а, нога-а…» — Я кричу, а они поют. Я кричу, а они поют.

Хорошо, что кобыла Муська была такая музыкальная, не зря вторым голосом ржет — услышала, что я как-то не так пою, фальшивлю, остановилась, голову назад повернула. Это и спасло мою ногу. А то бы остался хромым на всю жизнь.

После этого пение я бросил и артистом уже больше быть не хочу, — махнул я рукой и сел.

То ли вправду всем понравилось, то ли они сегодня были такие добрые, но все так весело смеялись и так дружно хлопали в ладоши, что я покраснел. — Молодец! — Молодец! — Молодец! — раздавалось отовсюду.

Но один «молодец» был мне особенно дорог. Его сказал Игорь Дмитруха. И по глазам я видел, что он не лукавил. И так он был мне симпатичен в этот миг, так симпатичен! Ну, дразнил он меня когда-то «Мухою», ну, издевался! Ну и что? Я уже об этом забыл. А как он туфельку той девочки из0под колеса выхватил! Вот этого я не забуду никогда. Тогда я ему искренне сказал «молодец», а теперь он мне… Словно поквитались.

И еще один «Молодец» был мне очень приятен. Его сказала Туся Мороз. Правда я не слышал и из-за шума услышать не мог — она далеко от меня сидела. Я прочитал по её губам и по глазам…

И Валера Галушкинский, Лёня Монькин, и Спасокукоцкий, и Кукуевицкий, и Люба Присяжнюк, и Надя Травянко, и все-все смотрели на меня и смеялись. Но это уже был совсем не тот смех, как тогда, когда я был Мухою. Это совсем не тот смех!

Если самая большая в мире радость, которая переполняет тебя, переливаясь через край, называется счастьем, то, значит, я был счастливым в эти минуты. Как я им все был благодарен!

Что мне говорили, как меня хвалили, пересказывать не буду. А то еще скажете, что я обыкновенный хвастун. Просто так случилось, что я первый выступил со своим номером, отважился, поэтому меня и хвалили.

То, что я им рассказал, я не сам придумал, и такого со мной по-настоящему не было. Это я в старой подшивке журнала «Пионерия» когда вычитал, но, пересказывая, немного изменил, к себе примерил.

После меня выступала Таня Верба. пела. Очень хорошо пела. И хлопали ей не меньше, чем мне. Потом Виталик Дяченко читал стихи. И ему и тоже аплодировали.

А потом Спасокукоцкий и Кукуевицкий показали акробатический этюд. Правда, не совсем удачно. Спасокукоцкий забрался на плечи Кукевицкому, но тот не выдержал и упал. И Спасокукоцкий шлепнулся на пол. Однако они не растерялись, а сделали вид, словно так и нужно, будто-бы этюд был юмористический. А потом начали говорить, кто кем будет.

Ну. Сурен, Таня Верба и Виталик Дяченко, ясное дело, артистами. Меня как-то по инерции тоже в артисты записали. Я не стал очень спорить, пусть считают: клоуны — тоже артисты.

Игорь Дмитруха сказал, что он, наверно, будет пограничником, начальником заставы.

Валера Галушкинский еще с детского сада мечтал стать капитаном дальнего плавания.

Спасокукоцкий и Кукуевицкий собрались в космос, они не сомневались, что станут космонавтами. Небольшие, крепенькие, собираются спортом заниматься — как раз то, что надо.

Лёня Монькин интересовался филателией, то есть собиранием марок, и поэтому решил связать свою жизнь с магазином «Филателия» — хотел быть директором этого магазина. Тут Александр Иванович не выдержал:

— Ты смотри! Одни артисты и космонавты! Еще и директор! И ни одного рабочего. А кто же вас, артисты, кормить и одевать будет? Да и в космос вас еще запустить надо. Кто это будет делать? А? Ну, артисты!.. Все опустили глаза. И правда, вышло как-то не так.

Время так быстро бежало, что мы не успели оглянуться, как надо ехать к Бондаренко за родителями Сурена, за вещами, а потом в аэропорт Борисполь. Ехали на том самом студийном автобусе. Все решили провожать в аэропорт. Только несколько учеников, у которых были важные причины, а также Ольга Степановна и Ирина Владимировна, которые куда-то спешили, вышли по дороге.

После того как в автобус подсели Бондаренко и родители Сурена, стало еще веселее и шумнее. Всю дорогу папа Сурена и Бондаренко обнимались друг с другом и режиссером Виктором Михайловичем, и то и дело порывались петь. Но ни одной песни так и не спели.

Таких шумных проводов Бориспольский аэропорт, наверно, давно не видел и не слышал.

— Тихо! Тихо1 Мы не услышим, как объявят посадку на наш самолёт! — время от времени кричала Лина Митрофановна. Она почему-то считала себя главной ответственной за проводы.

И вот, когда уже объявили таки посадку на самолёт Киев-Ереван и все начали торопливо обниматься, Сурен вдруг бросился ко мне, обнял за шею и горячо зашептал прямо в ухо:

— Степанян! Чтобы ты знал! Муха по-армянски — чанч! Понимаешь? Чанч! Только пока что — тс-сс!.. Никому!

Я раскрыл рот, но… и не смог, не успел ничего сказать. Сурен уже бежал к родителям, которые махали ему из очереди, что двигалась сквозь узкие двери на лётное поле.

— Что? Что он сказал тебе? — подбежали ко мне Спасокукоцкий, Кукуевицкий и Галушкинский.

— Ничего… особенного… Сказал, что я хороший парень и вы должны хорошо ко мне относится. Вот!

— Хи-хи! — засмеялся Глалушкинский. Спасокукоцкий и Кукуевицкий засмеялись тоже. Но добродушно, незлобиво. Время издевательств надо мной прошло навсегда.

Глава 21

«Тайна скомороха Кияна!» Чак исчезает… «Дедушка! Вы приехали?!» Я рассказываю ему всё. Снова — Туся. Др свидания

В голове моей неразбериха, хаос.

Разные, совсем противоположные мысли и чувства громоздятся, лезут друг на друга и путаются.

Я еще не могу опомниться от радостного потрясения на киностудии, когда мой шестой «Б», наконец, признал меня, принял в свой дружный коллектив и из затравленного Мухи я стал чуть ли не героем, которому все аплодируют и кричат «Молодец!».

Но всё-таки — нет! Герой не я. Герой всё-таки — Сурен! Сурен! Суренчик! Это же надо! Такое выдумать: будто бы Сурен по-армянски — муха. И только для того выдумать, чтобы мальчишки перестали меня дразнить. А смог бы я так сделать? Наверно, просто не додумался бы. А почему? Потому что много думаю о себе, думаю только о себе, о своих переживаниях. Но ведь всё это время, все эти почти два месяца я думал лишь о том, как бы утвердиться мне в новом классе, как победить мальчишек, которые издевались надо мной, как бы утереть им нос. А иногда разве не подумывал я даже о том, чтобы отомстить им? Подумывал. Ой, подумывал! Что только я им в мыслях не желал, даже стыдно вспоминать.

И, честно признаюсь, как хотелось мне раскрыть секрет этого зелья-веселья, смех-травы — для себя. Только для себя! Чтобы смеяться им всем в лицо, чтобы никакое из издевательство не могло меня выбить из колеи, чтобы наоборот, я над ними мог сколько угодно издеваться и смеяться.

И снова передо мной возникает образ Чака, удивительного дедушки Чака, старого клоуна. И сердце моё щемит и сжимается. Он так попрощался со мной три дня назад, как прощаются навсегда, значит, я его больше не увижу? Не услышу его хрипловатого голоса, не загляну в его голубые глаза, чтобы прочитать в них тайну (без которой, как он говорит, не может жить человек)? Никогда не отправлюсь с ним в прошлое в поисках смех-травы? Мне почему-то неприятно даже думать теперь про эту смех-траву, но… И снова телефон зазвонил так неожиданно, что я вздрогнул. — Стёпа?

— Ой! Это вы?! А я только что о вас думал! Серьезно! Честное слово!..

— А я о тебе. Вот видишь, как у нас синхронно вышло, видишь… — голос Чака был такой приветливый, словно мы расстались с ним не три дня назад, а по крайней мере три месяца. — А как ваше здоровье?

— Да ничего… Скриплю еще, как старый вяз. Вот звоню тебе из автомата. Я тут в парке Примакова гуляя, над Днепром. Недалеко от тебя. Если не очень занят и есть желание, приходи, вместе погуляем немного. — Сейчас! Сейчас приду! Вы где там будете? — Возле памятника Примакову, на лавочке. Ну, до встречи! — Ага!

Это было что-то буквально фантастическое. Я думал о нём, горевал, что больше его не увижу, и вдруг он позвонил.

Можно было проехать две остановки на троллейбусе, но мне показалось, что на троллейбусе будет дольше, — пока его дождешься, а потом он еще останавливается на остановке, да и идет на этом участке маршрута медленно.

Я побежал. Я вообще люблю бегать. Я быстрый. «Словно скипидаром намазанный», — говорит дед Гриша.

Старый Чак сидел на лавочке, положив подбородок на руки, что опирались на палочку. Это было что-то новое. Он никогда раньше не ходил с палочкой.

Я подбежал к нему такой запыхавшийся, что не мог сразу даже произнести приветствие.

— Ну зачем ты так бежал? Вот еще! — Но видно было, он доволен, что я так спешил. Глаза его светились нежностью. — Ну садись, отдохни, отдышись немного, — он посадил меня, обнял за плечи. — Хороший сегодня день. Может, один из последних солнечных дней золотой киевской осени… А потом начнутся дожди, непогода, не захочется и носа на улицу высунуть. Сидишь в комнате и только слушаешь, как капает нескончаемый дождь за окном… А сейчас смотри, как красиво! Всеми цветами осени переливаются деревья. И тут, в парке, и там, на склонах, где Выдубицкий монастырь. Красиво!

Я почувствовал — он пережидает, пока я отдышусь, и не начинает какого-то разговора, который хочет начать. Наконец он посмотрел на меня внимательно и, наверно, решил: теперь можно.

— Стёпа, скажи — ты же мечтаешь о будущем? О том времени, когда ты вырастишь, станешь взрослым, будешь тем, кем ты хочешь быть? Мечтаешь? Правда? — мечтаю! А как же. Все, по-моему, мечтают.

— Да, конечно. Все мечтают. Но не все представляют свою мечту образно, ярко, в живых картинах. Ты, я думаю, представляешь. То есть не думаю, уверен. Иначе бы не могли путешествовать с тобой а прошлое. М-да… — Чак на минуту замолк, взглянул на меня улыбаясь и немного смущенно. — Хочу я тебя, Стёпа, попросить… — он снова замолк.

— Что? Пожалуйста, говорите.

— Пригласи меня на несколько минут в будущее. Хоть бы одним глазком взглянуть… А?

— Как? — растерялся я. — Как же это я могу сделать?

— Очень просто. Так, как делал я. Только я путешествовал с тобой в минувшее. А ты отправься со мной в будущее.

— НУ, так то же вы, а то — я. У вас, наверно, какие-то особенные способности. Вы сам говорили, с помощью гипноза, внушения, или как там это…

— Нет, Стёпа. Я — это я, но главное в тебе, главное — это ты. Твоя фантазия, образное художественное воображение. И если бы я не распознал, не почувствовал в тебе этого, никакие путешествия в прошлое были бы невозможны. Поэтому, если ты очень захочешь и напрягаешь свою фантазию, то всё получится. А я со своей стороны тоже, конечно, приложу усилия.

— Ну… хорошо, — не очень уверено сказал я, всё еще не веря, что смогу совершить путешествие в будущее.

— Нет, Стёпа, если ты будешь таким неуверенным, то ничего не выйдет. Нужно перебороть себя. Нужно поверить и захотеть. Слышишь! — в голосе Чака было столько убежденности, что она передалась и мне.

— Ну, хорошо! Давайте! — сказал я и, подражая Чаку, взял его за руку. — В какой год отправимся?

— Наверно, в двухтысячный. Интересный же год. Третье тысячелетие начинается. Это же тебе в двухтысячном тридцать лет будет. Лучший возраст для взрослого человека. Время претворения мечты в жизнь, расцвета, бурления молодости и творческих взлетов. Прекрасный возраст. Давай!

— Давайте! — я сжал его руку, закрыл глаза, напрягая своё воображение, и…

Сперва возникла музыка. Бодрая, веселая, радостная и одновременно какая-то необычная — объёмная, стереофоническая и словно неземная: звуки лились как будто бы с неба, из далёких миров и отзывались в самом сердце, в каждой клеточке тела.

Потом я увидел, что сижу рядом с Чаком в ложе цирка. Причём, цирка какого-то незнакомого, в котором я еще никогда не бывал.

Гаснет в зале свет, прожектора освещают форганг. И появляется шпрехшталмейстер.

— Дорогие друзья! Уважаемые киевляне! — зычным цирковым голосом произносит он. — Поздравляю вас с новым, двухтысячным годом, годом! Сегодня мы открываем новый экспериментальный цирк «Левобережный». И открываем его премьерой праздничного циркового представления «Тайна скомороха Кияна». Впервые в мире в цирковом представлении используются голографические кинотрюки. Итак, начинаем! Музыка заиграла марш.

На какой миг у меня возникает мысль: «А почему я сижу в ложе? Почему я не арене или за кулисами, за форгангом.» Но развить эту мысль я не успеваю, начинается представление — и я забываю обо всем на свете.

Купол цирка вдруг раздвигается, открывая темное звездное небо. Звезды мерцают, перемигиваются, и внезапно одна звездочка срывается и летит, прочерчивая небо, увеличивается, увеличивается, падает на арену и превращается в клоуна в одежде скомороха (это, наверно, и есть скоморох Киян). Потом так же появляются на арене другие скоморохи, их много. Они начинают танцевать, исполняя разные акробатические трюки. Появляется скоморох с медведем, который тоже выполняет смешные трюки. Весело на арене.

Но вот на арену вылетают половцы на конях, гонятся за скоморохом Кияном, падают с коней, снова на ходу запрыгивая на них, Киян уворачивается, но половцы всё же хватают его, требуют от него что-то. Но друзья-скоморохи выручают Кияна, и он убегает… На минуту гаснет свет.

И снова срываются с неба звездочка, и летит, и падает на арену. И превращается в веселого чубатого запорожца. Появляются другие запорожцы, танцуют, состязаются в силе. Выезжает на арену воз, ставят их на воз, и один запорожец-богатырь поднимает на плечах воз вместе с волами.

А чубатый весельчак-запорожец шутит, всех веселит (это тот самый клоун, что был скоморохом).

Появляются двое монахов, они хотят что-то выманить у чубатого веселого запорожца, играют на разных инструментах (музыкальная эксцентрика), но он только смеется над ними. Монахи угрожают и пропадают. И тут на арену вылетают на конях татары с кривыми саблями. Начинается грандиозная пантомима-побоище. Запорожцы побеждают, прогоняют татар… И снова на минуту гаснет свет.

Срывается с неба звездочка и летит, падает на арену. И превращается в клоуна, в хромого клоуна Пьера. В руках у него кастрюля… Пьер показывает очень веселый номер.

И вдруг просто в небе появляется трапеция. На ней воздушная гимнастка Тереза. Оркестр играет старое меланхолическое танго.

А на арене уже артисты дореволюционного цирка в смешных полосатых трико. Начинается, как теперь говорят, представление-ретро, то есть пародия на представление старых времен.

Угрюмый клоун Рыжий Август сперва просит, потом, угрожая, вымогает что-то у клоуна Пьера. Пьер пожимает плечами — нет, говорит, у меня того, что ты просишь. Рыжий Август отходит недовольный.

Долговязый богач-меценат требует у управляющего цирка смертельный номер. Тот соглашается. Зовет Рыжего Августа. Говорит ему что-то, показывая на воздушную гимнастку. Рыжий Август исчезает.

На арене дикие звери. А над ними вверху воздушная гимнастка. Тереза выполняет головокружительные трюки на трапеции. И неожиданно трапеция обрывается, и Тереза летит вниз, на арену. Звери не трогают её, убегают с арены.

Клоун Пьер, другие артисты, Рыжий Август, управляющий цирком кидаются к Терезе.

Пьер всё понимает, бьёт Рыжего Августа, хватает за грудки управляющего. Появляется полиция, забирает Пьера…

И снова затмение. И вновь срываются с неба звёзды, много звезд… И становятся они красными звездами, и падая на арену, превращаются в краснозвездных всадников-щорсовцев.

Весело гарцуют на арене щорсовцы. И среди них — Пьер и Тереза. Пьер показывает каскад веселых номеров, которые символизируют победу добра над злом, свободы над неволей, победу народа над господами. И в этой победе — секрет оптимизма, секрет неистребимого юмора народного, вечности смеха и радости… Вспыхивает в зале свет. И зал взрывается аплодисментами.

— Хорошо! Спасибо тебе, Стёпа! — шепчет мне Чак.

И я поднимаюсь в своей ложе и кланяюсь. И только теперь вдруг догадываюсь, что это всё означает. Я вспоминаю, что я рабочий, токарь высшего разряда (как папа), работаю на заводе «Большевик» и в то же время увлекаюсь цирком (хотя клоун из меня и не вышел). И вот написал либретто циркового представления. Я — автор. Это моё первое произведение.

Но вот двери ложи открываются и в ложу врываются какие-то люди. Обнимают меня, целуют, дарят цветы.

— Ну, молодец! Ну, Степанян! Вот черт!

Я приглядываюсь и вдруг узнаю — да это же мои одноклассники: Игорь Дмитруха, Валера Галушкинский, Макаронина, Тося Рябошапка, Таня Верба, Туся Мороз… Но какие они неузнаваемо взрослые! У Игоря Дмитрухи усы. Лёня Монькин с бородой. А Валера Галушкинский лысый. Только Сапсокукоцкий и Кукуевицкий мало изменились, такие же небольшие, крепенькие, аккуратненькие. А девочки — просто красавицы. С таким прическами, в таких платьях — упасть можно.

И, даже не спрашивая их, я уже знаю, что Игорь Дмитруха работает старшим экономистом в тресте, который возглавляет Лёня Монькин. А Валера Галушкинский — инженер на «Арсенале». А Спасокукоцкий и Кукуевицкий — оба врачи, только Сапсокукоцкий — зубной, стоматолог, а Кукуевицкий — физиотерапевт, к тому же мастер спорта. Таня Верба — певица, солистка Киевского театра опереты (единственная, к слову, которая стала тем, кем мечтала в шестом классе), Тося Рябошапка — директор ресторана, Макаронина — учительница (кто бы подумал!), а Туся Мороз… Я смотрю на Туся Мороз и не могу вдруг вспомнить, кем же она работает. Я только вижу её глаза, которые улыбаются мне из-под очков, и сердце мой ёкает: в этих, темных, глубоких, как бездна, глазах светится что-то далекое и близкое, словно огонёк родной хаты на горизонте среди ночи…

— Ну, Степанян! Молоток! — хлопает меня по плечу Игорь Дмитруха. — Поздравляю! — Поздравляем! Поздравляем! — подхватывают все. Я оборачиваюсь и смотрю на Чака. Он улыбается и молча одобрительно мне кивает.

— Друзья мои! — говорю я. — Если представление вам понравилось, то заслуга тут не столько моя, сколько вот этого человека. Я хочу познакомит вас. Это один из интереснейших… И неожиданно Чак перебивает: — Стёпа! Милый! Что ты делаешь? Они же не видят меня. Я же невидимый для них. Меня уже давно нет на свете. Я оглянулся. Все как-то странно смотрели на меня.

— Ох, эти мне писатели! — воскликнул Лёня Монькин. — Всегда жди от них какой-нибудь неожиданности, розыгрыша.

— А ну тебя! — махнула рукой Макаронина.

— Вот выдумщик! — подхватила Тося Рябошапка.

— А он и в школе такой был! Не помните, что ли? — сказал Валера Галушкинский.

Я снова посмотрел на Чака, и только теперь до меня дошло, что он сказал… «Меня уже давно нет на свете».. Друзья что-то говорили, смеялись, но я не слушал. Мне вдруг страшно захотелось назад, в детство. Я напрягся.

Что-то зазвенело струною, будто оборвалось у меня внутри. Снова погас электрический свет в цирке и засветились высокие звезды.

Я еще слышал голоса, но уже оторвался от земли и летел в черную бездну, только не вниз, а вверх…

Наверно, из будущего возвращаться назад тяжелее, чем из прошлого.

Что-то дрожало и гудело у меня в груди. Я словно проснулся после тяжелого сна, наконец, открыл глаза.

… Я сидел на лавочке в парке им. Примакова. Один. Чака не было.

Рядом со мной лежал листик бумаги, придавленный камушком. Это была записка. Я взял её: «Прощай, Стёпа! Ты заснул, и я не хотел тебя будить. А мне уже пора… Спасибо тебе за путешествие! Счастья тебе! И тайн! Обнимаю. Чак» Я медленно брел домой.

Почему он ушел? Почему не разбудил меня? Неужели это последняя наша встреча? Он такой старенький и так плохо себя чувствует… И я даже не знаю, где его искать, не знаю его адреса. Улица Чкалова, а номер дома? Да и имею ли я право его искать?

Он этого не хотел. Он хотел, чтобы оставалась тайна, загадка.

Ну что же! Значит, будет так. Никогда в жизни я до конца не узнаю всё о таинственном Чак: где он жил, кто его родители, дети, внуки, может, даже правнуки. А, может, он жил один и у него никого не было: Бывают же в жизни и такие одинокие дедушки.

Чак! Какая удивительная фамилия! И вдруг я подумал, что она может быть сокращением от «чаровник» или «чаклун». А вообщем, совершенно нормальная Фамилия. Даже писательница есть такая — Чак. Я её книжку видел в библиотеке — «Из биографии слова». Обычная фамилия. А человек такой необычный.

Я вспомнил взрослого Дмитруху с усами. Взрослого бородатого Монькина. Лысого Валеру Галушкинского. Удивительно! Игорь Дмитруха — старший экономист в тресте, которым руководит Монькин. А как он, Дмитруха, издевается сейчас над Монькиным! Интересно, если бы Игорь раньше знал, что Монькин станет такой «цацей» и будет его начальником? Как бы он относился к нему? Да и другие. Если бы они знали своё будущее, как бы они вели себя?

А я?.. Ну, разве я мечтал когда-нибудь быть писателем? Однако… Кто его знает. Может, немножечко мечтал.

Я поднялся на лифте на свой двенадцатый этаж, вышел и… остановился как вкопанный.

У дверей нашей квартиры на чемодане сидел… мой дед Гриша.

— Дедушка! — бросился я к нему.

— Здорово, разбойник! — дед обнял меня. — Я уже думал, что и ночевать под дверью придется. — Вы приехали? — закричал я безумно-радостно.

— Нет. Дома остался. Чемодан мой только приехал, — хмыкнул дед.

— А почему не позвонили, телеграмму не дали? Мы бы встретили!

— Лучше на день раньше, чем на минуту позже. Вот как поговорил с тобой по телефону, и так у меня в пятках зачесалось — кажется, пешком побежал бы в этот Киев. Терпел несколько дней, терпел (баба говорила: «Пусть уж на октябрьские праздники»), а потом не вытерпел, снялся и — вот видишь.

— Ой! Это же так здорово! Это же так здорово, что вы приехали! Это же… — Я даже захлебнулся от радости, и ключ прыгал в моей руке, не попадал в замочную скважину. Наконец…

— Ишь ты! — дед так и застыл на пороге, увидев нашу мебель. — Ну, господа! Мне, (трепаному?), тут и сесть нельзя. Идём на кухню.

— Да вы что! Вы что!.. А спать вместе будем! Как на печи когда-то. Смотрите, какая широченная, смотрите!

— Эге! Красивая мебель! Ничего не скажешь. Обставляется рабочий класс. Можно уже и трудовое крестьянство в гости звать. Не стыдно.

— Ну, рассказывайте, рассказывайте! Как там? Как у вас? Как баба Галя себя чувствует? Как все другие? Ребята как — Вася и Андрейка?

— Да ничего. Ребята привет тебе передавали. Может на зимние каникулы и в гости приедут. Баба Галя просила поцеловать, что я и делаю, — дед неумело чмокнул меня возле уха. — А так всё по-старому. Не очень и времени много прошло, неполных два месяца. Никто не умер. Все живы-здоровы. А ты как? — Да ничего. Нормально.

— Ничего? — дед лукаво прищурил глаз. — Ничего? А зачем ты врешь? Зачем врешь деду? А? По носу же вижу что у тебя что-то на душе.

От моего деда Гриши не спрячешься. Он просвечивает лучше рентгена.

— Да что — на душе? Ничего на душе, — пытался я выкрутиться.

— Ну говори уже, говори. Давай!

Я вздохнул. И начал рассказывать дедушке всё. Совсем всё. От первой моей встречи с Чаком в цирке и до последней встречи сегодня. Про все мои путешествия в прошлое и сегодняшнее путешествие в будущее.

Дед не перебивал меня, слушал очень внимательно, только изредко качал головой, причмокивал, иногда хмурил брови, иногда улыбался… Я рассказывал долго, почти два часа, стараясь ничего не пропустить, рассказать так, чтобы дед как можно лучше представил себе все.

Когда я закончил, дед немного помолчал. Потом закачал головою:

— Мда-а… Интересно!.. Ин-те-рес-но… Выходит, ты чуть ли не через всю историю Киева, бродяга, пространствовал. Мда-а… Феномен человеческого воображения, говоришь? Хм… Кто его знает… Гипноз? Не знаю. Не пробовал. Но и правда, иногда так размечтаешься, так разфантазируешься, на сене лежа вверх лицом, словно кино видишь… Видно, у тебя, Стёпа, фантазия неплохо работает. Может, и вправду писателем когда-нибудь станешь. А что? Главное же для писателя — это воображение, фантазия. Представлять себе так, будто ты это глазами видишь. Ну, правда, еще и работать надо. То что ты представляешь, нужно еще и написать так, чтобы читатель твой представил. А это, брат, наверно, непросто. Так что не думай, что ты уже бога за бороду схватил. — А я и не думаю.

— Вот так-то… Ну, а что то твоего зелья-веселья, смех-травы, то, по-моему, они ни к чему. Если бы я, например, даже и не знал секрет этого зелья, я бы его людям не давал. Честно! Радость должна быть не от зелья, не от травы. Это только коровам от травы радость. Человек же не корова. Человек должен радоваться по-человечески, от человеческих радостей, которые дала жизнь… И еще скажу. Юмор, смех — это дело общественное, коллективно. Вот печалится, тоскует, как правило, человек в одиночку. Это дело сугубо, как бы сказать, личное, индивидуальное. И как это не горько сознавать, но при самом искреннем желании самому родному человеку преисполниться такой же силы печалью, которой печалишься ты сам, почти невозможно. Хотя конечно, помогать друг другу одолевать печаль. ВА вот смеется человек, как правило в обществе. В одиночестве, даже что-то очень веселое услышав или вспомнив, очень долго не посмеешься. В компании — вот это смех!. Вот это — радость! Так вот что я тебе сказу — держись людей. Стёпа! Будь всегда с людьми. Старайся, чтобы они тебя любили. А для этого их любить нужно. Будь достоин человеческого внимания. И не нужна тебе будет никакая смех-трава, никакое зелье-веселье. Вот! И еще скажу — со смехом, Стёпа, надо быть осторожным. Надо собой смейся сколько хочешь, а вот над другими — смотри… Тебе смешно, а кому-то от твоего смеха, может, плакать хочется.

Я хотел дедушке сказать, что я никогда, что я… Но я не успел ничего сказать. Внезапно зазвонил телефон. Я схватил трубку.

— Степанян? Привет! А что ты делаешь? — и, не давая мне ответить, Туся затараторила:

— Слушай! Мы в парке Примакова. Собираемся там же, возле центральной клумбы. Слушай, если ты и сегодня скажешь, что не можешь, я… я — я растерянно глянул на деда. Кто это? — спросил дед.

— Да… — я закрыл трубку ладонью. — Приглашают. Гулять..

Одноклассники. — О! Так беги быстрее! — А вы?

— А я чаю попью и отдохну хоть немного. А то до прихода твоих родителей не дотяну. Беги! — Степанян! Ты что — оглох? Степанян! — кричит в трубку Туся. — Алло! Алло! Я убрал ладонь:

— Алло! Ну, что ты кричишь? Сейчас приду. Приду! Сейчас…

Какой у меня замечательный дед! Мой дед Гриша. Как я его люблю! Всё-всё на свете он понимает. Всё-всё. И вот я бегу в парк Примакова. Там ждут меня. Там ждет меня мой шестой «Б» Я уже всё рассказал. До свидания. Я бегу. Я спешу. До свидания!

Примечания

1

Гафийка — Агафья.

2

Туся — Анастасия.

3

Слимак (укр.) — слизняк.

4

Святошино — район Киева.

5

Тося — Антонина.

6

Грядка (здесь) — края кузова телеги или саней, образуемые продольными или поперечными жердями.

7

Курень (здесь) — жилой дом в некоторых местах Украины и казачьих станицах на Дону.

8

Цеп — ручное орудие для молотьбы, состоящие из длиной ручки и прикрепленного к нему ремнем короткого била.

9

Пантофля (укр.) — домашний туфель, тапочек.

10

Брацлавщина — историческая область Украины в 14–18 столетиях. Занимала территорию нынешней Винницкой, и частично Черкасской, Кировоградской и Одесской областей. Название происходит от административного центра города Брацлав.

Content

Загадка старого клоуна

Глава 1 Здравствуйте!.. Я,мама, папа, дед Гриша и бабушка Галя

Глава 2 Шестой «б». И зачем мы переехали в этот Киев?!

Глава 3 Цирк. Неожиданная встреча. Таинственный дедушка. Чак рассказывает мне про свое детство в антракте

Глава 4 Первое путешествие в прошлое. 1912 год. Базар. Бывший клоун выручает Чака

Глава 5 «У каждого в жизни должна быть своя тайна». Что мне ваши переживания

Глава 6 Самая большая. Потому что много событий тут происходит… Пиротехник Федор Иванович Смирнов. Мы идем в Гиппо — палас. Мадемуазель Тереза. Смертельный номер. «Не убивай меня, я открою тебе секрет…»

Глава 7 Неужели я больше не увижу его? Открытие: у Туси глаза, как у Терезы! «Ха-ха-ха! Муха влюбился в Туську Мороз!» А может, она всё-таки есть, смех-трава?! Встреча у мемориала

Глава 8 Снова базар. Свидание через тридцать лет. «Помоги мне, Стёпа!». Я иду в гестапо

Глава 9 Так вот она, таинственная новость Спасокукоцкого! Сурен Григорян. «Не слушай его! Это же Муха!..» — «Здравствуй, Стёпа!..»

Глава 10 Подол. Куреневка. Приключения в халупе старого Хихини. «Как там у вас, в восемьдесят втором?» Я получаю цепом по голове

Глава 11 Идем в музей. «А ты мог бы совершить подвиг?.. По-моему, мог бы». Январское вооруженное восстание арсенальцев. Последние слова старого Хихини. «Завтра в четыре»

Глава 12 «Ты веришь, когда читаешь сказки?». Елисей Петрович. Приорка. Разговор с дядькой Николой

Глава 13 Неожиданная радость. Игорь переживает. Мы отправляемся в путешествие к куреневским запорожцам. Братья-доминиканцы

Глава 14 Нам поставили телефон. Лофофора. Что такое юмор? Отправляемся во времена Богдана Хмельницкого

Глава 15 В монастыре. Шайтан-ага. Хмельницкий вступает в Киев. Слава!.. Слава!.. Предательский удар. «Скоморох Терешко Губа… один из семидесяти, которых…»

Глава 16 Степанян!… Экскурсия в Софию. Я напрасно отказываюсь. Путешествие к Григорию Савичу. Тайна еще не разгадана

Глава 17 Происшествие на троллейбусной остановке. Молодец! Мебель. Я говорю по телефону с дедушкой Гришей. Две двойки, но я радуюсь

Глава 18 Путешествие в 1068 год. Терешко Губа. Восстание. «Люди, опомнитесь!». Чак чувствует себя виноватым

Глава 19 Таинственное поведение Сурена. Куда мы идём? «Айда с нами!». Творческая встреча. «Ну, Монькин! Ну, молодец!»

Глава 20 Прощание с Суреном. Экскурсия на киностудию. Почему я не стал певцом. «Что он тебе сказал?»

Глава 21 «Тайна скомороха Кияна!» Чак исчезает… «Дедушка! Вы приехали?!» Я рассказываю ему всё. Снова — Туся. Др свидания

Примечания