Мишель Маркос

Уроки влюбленного лорда

Пролог

Рейвенз‑Крейг‑Хаус

Россшир, Шотландия

За двенадцать лет до того

— Мама? — позвала Шона, надув розовые губки.

Фиона выпрямилась, все еще держа в руке свой незашнурованный башмак.

— Да?

— Если Боженька создал пауков, зачем ты только что пыталась раздавить этого?

Фиона покачала головой, продолжая искать членистоногое под столом. Чтобы дать ответ своей восьмилетней дочери, ей пришлось задуматься.

— Хм, ему не место на моей кухне. Раз Господь создал тварь с таким количеством ног, то она должна находиться там, где достаточно места, чтобы бегать.

Ротик Шоны сложился в «о», когда она постигла смысл сказанного, и она, обрадовавшись, спрыгнула со стула.

— Тогда я отнесу его на улицу, мамочка.

Шона опустилась на корточки, и ее черные волосы рассыпались по плечам.

Она увидела, как черный паук, не больше кончика ее пальца, медленно ползет вверх по ножке кухонного стола. Мама крошила для ужина картошку и репу, и маленькому паучку было опасно здесь оставаться. Ее младший братишка Кэмран играл на полу в окружении игрушечных солдатиков, вырезанных их отцом.

Взяв пустую деревянную коробку, Шона поставила ее на пол под паучком и наклонилась ближе к крохотному созданию. Ее большие зеленые глаза округлились. Он показался ей таким одиноким здесь, вдали от своего дома. Все должны находиться дома со своей семьей. «Я отнесу тебя домой», — подумала она, адресуя свои мысли паучку, уверенная, что он поймет ее. Сложив губы, Шона подула.

Испуганный паучок отцепился от деревянной поверхности и, повиснув на паутинке, приземлился в деревянной коробке.

— Я поймала его, мамочка! — крикнула она восторженно и подняла коробку, чтобы мать могла увидеть.

— Молодчина, Шона, — похвалила Фиона безрадостно, с трудом сдерживая отвращение. — Не забудь выпустить его на улице, где ему самое место.

Ее старший брат Малькольм сложил снаружи поленницу. Там среди дров Шона видела пауков, особенно много их было внизу, где лежали наиболее старые поленья. Наверно, там и обитала семья Маленького Паучка.

Шона перевернула коробку на поленницу, Маленький Паучок выполз наружу и исчез.

— У тебя слишком много ножек, чтобы находиться в доме, — сказала она, предостерегающе погрозив ему пальцем. — Смотри, больше не забегай внутрь.

Вдали за пешеходным мостиком она увидела три приближавшиеся фигуры. Отец и старшие братья возвращались с охоты. На шесте, который несли на плечах Томас и Хэмиш, болтался огромный убитый вепрь.

— Мама! — закричала Шона. — Папа вернулся!

Сообщив новость, она пронеслась мимо тринадцатилетнего брата Малькольма, который уныло шатался по дому, недовольный тем, что ему пока не разрешают ходить на охоту со старшими. Ее сестра‑двойняшка Уиллоу взвизгнула от радости и, бросив лепешку, которую лепила, выскочила из дома.

Шона хотела первой встретить отца, но Уиллоу опередила ее, помчавшись со всех ног по тропинке. Джон подхватил Уиллоу в свои могучие руки и закружил, а она залилась звонким смехом. Даже в угасающем свете заходящего солнца Шона видела радостную улыбку на лице отца, обнимавшего ее прелестную белокурую сестренку.

Джон посадил Уиллоу на руку и понес к дому.

— Ты была послушной девочкой, Уиллоу?

— Да, папочка. Я испекла на ужин пресные лепешки.

— Как я рад это слышать, — сказал он, направляясь к входной двери. — Я проголодался, как медведь в весеннюю пору. Хочу сам все съесть!

Он пощекотал дочь, и Уиллоу захихикала.

— А ты, Шона? Заботилась о матери, пока нас не было?

— Я спасла паучка.

— Мне на сладкое?

Шона весело рассмеялась:

— Он не для еды, папочка!

Он смахнул с ее лба черный локон.

На пороге их встретила Фиона, вытирая руки о передник.

— Я рада, что ты вернулся, — сказала она, целуя отца своих детей в губы, что всегда казалось Шоне отвратительным, хотя, делая это, ее родители неизменно улыбались. — Я обожаю тебя, Джон Макаслан.

— Как и я тебя, Фиона Макаслан.

Старшие братья опустили кабана на разделочный стол и вытащили шест, продетый между его связанными ногами. Малькольм подошел к столу, чтобы взглянуть на добычу, в охоте ему пока не позволяли участвовать. Его лицо по‑прежнему оставалось унылым. Он был единственный, кто не радовался.

Джон сжал плечо Малькольма.

— Я знаю, сын, что ты хотел бы сам принести эту добычу в дом. Но охота на вепря — слишком опасное занятие для мужчины, которому еще предстоит повзрослеть.

— Я уже достаточно взрослый, отец, — возразил тринадцатилетний парень.

— Ну да, — ответил Джон, — однако высокий и взрослый не одно и то же. Не боись… за зиму мы нарастим мясо на твои руки. В следующий сезон я возьму тебя с собой. И тогда, возможно, ты завалишь кабана.

Уголки рта Малькольма чуть дрогнули.

— Обещаешь?

Джон улыбнулся:

— Да. Обещаю.

Бам! Внезапный грубый стук в дверь заставил Фиону вскрикнуть. Дверь распахнулась, и в дом ввалилась группа мужчин в красной от крови одежде, сочащейся из ран.

Фиона схватила Шону за руку и спрятала за спину вместе с Уиллоу и Кэмраном. Вооружившись охотничьим ножом, Джон загородил семью от незваных гостей.

— Кто вы такие, черт подери? — спросил он.

— Черт и вправду, — ответил сердитый мужчина с бородой. — Ты, видно, не ожидал сородичей из своего клана? Думал, твоя трусость останется незамеченной?

— Убирайтесь вон! — приказал отец.

Бородач глухо рассмеялся.

— Видите, парни? Теперь он храбрый, да? А где она была твоя храбрость вчера, когда клан собирал силы, чтобы драться? Где ты был?

Бородач нацелил острие меча в грудь Джона.

Фиона повернулась к детям и опустилась перед ними на колени. Ее рука на плече Шоны дрожала. Шона никогда не видела свою мать такой испуганной.

— Спрячьтесь. Бегите!

Шона кивнула. Взяв Кэмрана, она толкнула его в буфет, в то время как Уиллоу отказалась отцепляться от матери. Ее маленькие кулачки крепко сжимали складки ее платья. Но Шона оторвала ее от матери и затолкала в буфет к брату. А сама, поскольку места там больше не оказалось, забилась под стол с посудой.

— Я лично представил свое дело вождю, — объяснил Джон. — Я не враждую с Макбреями. Мой сын Хэмиш женится на одной из их дочерей. Я не мог с ними драться.

— Не стал бы, ты хотел сказать. Хотя со своими арендаторами мог бы значительно увеличить наши силы на поле боя. Если бы они увидели, что нас больше, возможно, дело не дошло бы до крови. Но без тебя нас оказалось меньше. Макбреи это видели. Они порвали нас на куски. Всего за два часа бой был проигран.

Из‑под стола Шона видела лишь испачканные грязью ноги мужчин.

— Мне жаль, — услышала она голос отца.

— Жаль? — Другой человек приблизился к ее отцу на несколько шагов. — Я видел, как на поле брани погибли два моих сына. Я нашел Уильяма с мечом в груди. А моему Роберту сломали шею. Он целый час мучился, пока не умер. — Его голос дрожал от боли. — Ты еще не познал глубину горя!

— Я знаю, что ты горюешь, — сказал отец. — Но я не виноват в смерти твоих сыновей.

— Еще как виноват, — возразил бородатый мужчина. — Смерть его сыновей, а также каждый погибший или увечный воин на твоей совести. На твоей и твоих работников, попрятавшихся по домам со своими женщинами. Парни, не позволим, чтобы говорили, что в нашем клане нет справедливости. Зуб за зуб. Раз Ангус потерял двух сыновей, тогда и Джону не будет позволено сохранить своих!

— Нет! — крикнула Фиона, бросившись вперед, чтобы закрыть грудью своих старших мальчиков.

Шона услышала звук удара, и мать упала на пол, схватившись за щеку. Потом она увидела, как ее брат Томас бросился на обидчика, и в потасовку вступили еще двое мужчин. Подняв кинжал, ее отец тоже врезался в толпу.

Завязалась всеобщая драка. Сердце в груди Шоны громко стучало, и она заплакала.

Кулаки и кинжалы мелькали на кухне, казалось, целую вечность. Своего отца в толпе разъяренных мужчин Шона больше не видела. Ее мать, вооружившись кухонным ножом, бросилась на человека, избивавшего Хэмиша. Тогда один из рассвирепевших мужчин схватил ее сзади и, обозвав плохим именем, полоснул ножом по горлу.

Фиона упала на колени, зажимая пальцами рану на шее, сквозь которые сочилась кровь. С искаженным от ужаса лицом, она издавала какие‑то странные булькающие звуки. Ее красивое желтое платье окрасилось кровью. Шона со страхом смотрела, как вращаются глаза ее матери, словно у испуганной лошади. Наконец взгляд Фионы замер на залитом слезами лице Шоны, забившейся под стол.

— Мама, — прошептала Шона.

Но мать не ответила, уткнувшись лицом в лужу собственной крови.

Шона в ужасе наблюдала, как из ее матери вытекает драгоценная кровь.

Крики и шум внезапно прекратились. Разъяренные мужчины больше не дрались, а лишь переговаривались друг с другом. Шона посмотрела в сторону кухонного стола, за которым на полу лежал ее отец с мечом в груди.

«Вставай, папочка», — приказала она ему мысленно, хотя знала, что он не поймет. По мере того как кровь вытекала из раны, конвульсии по его телу пробегали все реже и реже.

Внезапно в лужу маминой крови ступила нога, и чья‑то рука схватила ее за запястье. Шона взвизгнула.

Какой‑то человек поднял ее на руки.

— Ты не эту маленькую мышку ищешь? Какая ты хорошенькая, правда?

Ее отчаяние переросло в гнев, и она обрушила на волосатое лицо мужчины свои кулачки. В нос ей ударил уксусный запах пота и ненависти. Несмотря на свои восемь лет, Шона была сильной, и от каждого ее удара голова мужчины отлетала назад. Он бросил ее в раздражении, и она больно ударилась об пол. Тогда он схватил ее за волосы и поволок к очагу, где другой мужчина накалял на огне железо.

— Вот твой первый слейтер, Селдомридж. Прижги ее.

Шона попыталась отползти в сторону, но ее волосы были крепко намотаны на руку бородача, и он не собирался ее отпускать.

Тот, который был пониже, схватил ее за запястье и направил раскаленное железо к тыльной стороне ее ладони.

Шона отчаянно сопротивлялась, но мужчины были гораздо сильнее. Она видела, как железо неуклонно приближается, и ее пальцы в бессилии скорчились. Следом она услышала шипение и ощутила боль. Когда темнеющее железо обожгло ее кожу, она пронзительно завизжала. Такой боли она еще не испытывала. И такой жестокости.

Когда они отпустили ее, она метнулась в угол. Внутри у нее все разрывалось от агонии боли, и никаких слез, казалось, не хватит, чтобы заглушить эту боль. Она посмотрела на искалеченную руку. Вздувшись пузырем, на ней проступила извилистая отметина. На ее коже выжгли знак змеи.

Вскоре она поняла, что скулит не одна. Из буфета доносились всхлипывания ее сестры‑двойняшки, выдавая место ее укрытия. Шона инстинктивно перебежала к буфету и уселась перед ним. Но они уже услышали, потому что ждали, что ее брат и сестра выдадут свое местонахождение. Бородач схватил ее за плечо и отшвырнул. Шона приземлилась на мертвое тело матери.

Распахнув дверцы буфета, мужчина выволок оттуда Кэмрана. Мальчик отбивался, но его сила не могла сравниться с силой мужчины.

В этот момент Малькольм открыл глаза и застонал.

— Малькольм! — воскликнула Шона, обрадовавшись, что брат жив.

Если бы он помог, они могли бы сбежать. Но он больше не шевелился. Из его ушей текла кровь.

Затем раздался пронзительный крик Кэмрана, его тоже заклеймили. Нужно было что‑то делать. Шона сунула голову в буфет и дернула Уиллоу, чьи глаза были крепко зажмурены. Сжав пальцами локоть сестры, Шона ощутила острую боль, но Уиллоу не пошевелилась.

— Идем со мной! — крикнула Шона, и Уиллоу распахнула глаза.

Не отрывая от сестры взгляда, Уиллоу выбралась из буфета. Взявшись за руки, они бросились бежать, перескакивая через распростертые на кухонном полу тела родных.

Но толпа мужчин в килтах, мародерствующих в холле, загородила им путь.

— И куда это мы собрались? — произнес голос, который Шона никогда не забудет.

Бородач схватил их за руки и потащил назад к кухонному камину.

— Не трогайте мою сестру! — закричала Шона, когда человек зажал Уиллоу в клещах своих рук. Вторую половинку Шоны, в которой души не чаял ее отец, собирались обезобразить, подвергнув боли.

Пока раскаленное железо неминуемо приближалось к маленькой ручке, ноги Уиллоу беспомощно рассекали воздух. При виде ее страданий Шона зарыдала, думая лишь об одном.

За что?

Глава 1

Ферма «Майлс‑Энд»

Дамфрисшир, Шотландия

1811 год

— Я убью ее!

Входная дверь хлопнула, добавив угрозе выразительности.

Иона закатила глаза и вытерла липкие руки о фартук.

— Что Шона на этот раз сделала?

Ее муж ввалился в кухню и всадил свой тесак в деревянный стол.

— Дело не в том, что она сделала, а в том, чего не сделала. Я велел ей пригнать скот с поля до полудня. Фаррагут будет здесь с минуты на минуту, чтобы забрать ягнят на бойню. А она сгинула вместе с чертовыми овцами!

Иона отвернулась, качнув узлом волос на голове, и продолжила фаршировать курицу.

— А чего ты ожидал? Ты же знаешь, какая она. Стоило лишь упомянуть слово «мясник», как она тотчас бросилась спасать ягнят. Я просила тебя отправить ее сегодня на рынок. Забрать ягнят у Шоны — все равно, что попытаться сунуть нос к детенышам медведицы.

Хьюм сдернул с головы поношенный берет, обнажив блестящий белый череп. Хотя его лицо густо усевала рыжая поросль, выше кустистых бровей не рос ни единый волос.

— Каждый благословенный год повторяется одно и то же.

Иона подняла тяжелый котелок с двумя фаршированными цыплятами и повесила на крюк над очагом. Когда выпрямляла свою округлую фигуру, ее спину пронзила острая боль.

— За почти десять лет работы у тебя ты должен был хорошо узнать девочку.

— Мне следовало сразу проявить характер. Я знал, что с ней хлебнешь горя, едва ее увидел. Разве я тебя не предупреждал? Я говорил тебе, что нужно взять только беленькую. Каждый раз, когда слушаю тебя, у меня возникают проблемы.

Хьюм набил рот хлебом.

— Послушай, Хьюм. Ты знаешь не хуже меня, что мы не могли, взяв одну сестру, не взять другую.

— Могли! — Из его рта полетели крошки хлеба. — Нам требовалось взять лишь одну приходскую ученицу, а не двух. И слейтеров, не меньше! Два рта кормить и два горба одевать…

— И две пары рук, чтобы делать работу, которую ты в силу своей старости уже не в состоянии выполнять, так что закрой свою коробочку.

— Почему, спрашивается, Шона не может быть такой, как ее сестра? — заворчал Хьюм. — Я не понимаю. Они едят одну и ту же еду, спят в одной постели, носят одинаковую одежду. Мы растили их в одинаковых условиях. Почему одна послушная и покорная, а вторая своенравная?

Мысли Ионы обратились к нежной Уиллоу. Сестры‑двойняшки не могли быть более непохожими. Не только внешне, но и по характеру. Убийство родителей, вероятно, оказало на них противоположное влияние. Белокурая Уиллоу была красавицей, но шарахалась от собственной тени. Она была не покорной, но подавленной.

Шона, напротив, выросла зубастая и шипастая. С той ночи, когда стала свидетельницей кровавого убийства своих родителей и старших братьев, Шона превратилась в дикую, неукротимую кошку. И Хьюму это не нравилось. Нет, они ладили вполне хорошо между собой, когда делились по вечерам забавными историями или когда их взгляды совпадали. Но если их взгляды расходились, то Шона Слейтер не упускала возможности ему перечить. И ему всегда выходило боком, если он, не дай Бог, пытался поставить ее на место. Все же в ее броне имелось уязвимое место, и Хьюм хорошо знал, что это. Она питала слабость ко всем немощным и беззащитным, особенно к своей сестре‑двойняшке. И конечно же, к ягнятам, обреченным на заклание.

— Если она не пригонит овец до прибытия Фаррагута, я… я…

Иона и бровью не повела, продолжая крошить морковь. Хьюм так и не закончил своей мысли.

Хруст гравия под колесами коляски заставил его застонать.

— Черт! Фаррагут приехал! Проклятая девчонка! Помоги мне, Иона, я заставлю девчонку слушаться, даже если это будет последнее, что я сделаю!

Он вновь нахлобучил берет на голову и выскочил вон с проворностью, на какую были способны его изогнутые колесом ноги.

За это придется поплатиться. И Шона Слейтер знала, что станет той самой разменной монетой.

Она тяжело опустилась на ствол поваленного дерева примерно в миле от фермы. Две дюжины овец мирно щипали мокрую траву и не знали, что их ждет.

Резкий ветер низменной части Шотландии пригибал траву к земле, сдувая с ее лица черные пряди растрепавшихся волос. Ветер нес с собой влагу, возвещая о приближении дождя. Шона с раздражением вздохнула. Будет дождь или нет, она должна сделать свою работу. Но перспектива мерзнуть весь день в промокшем платье пугала.

К ней подошел, ковыляя, трехмесячный ягненок и уставился на нее блестящими черными вопрошающими глазами, моргая белесыми ресницами. У Шоны растаяло сердце. Какой же он доверчивый. Маленькое создание следовало за ней повсюду и неизменно подходило, когда она его звала. Хьюм запрещал ей давать животным клички, чтобы не привязывалась к ним, но она его не слушала. Этот ягненок родился с белой, как снег, нежной, как пух, шерсткой, и она назвала его Пиллоу[1].

Шона отвязала сумку, которая висела у нее на шнуре на поясе рядом с зачехленным кинжалом. В сложенной салфетке был ее нетронутый завтрак и подслащенное патокой сухое печенье, которое она похитила с кухонного окна, где Иона остужала его.

Покрошив печенье, она протянула его на ладони Пиллоу. Дохнув ей в ладонь своим теплом, он понюхал крошки и слизал их с ее руки.

Шона улыбнулась, наблюдая, как Пиллоу завтракает. Он охотно облизал ее липкие пальцы, пожевав их между плоскими верхними деснами и тупыми нижними зубами. Это было приятно. Когда же попытался съесть и ее пальцы, Шона рассмеялась.

— Все, хватит с тебя. Это мои пальцы, а не трава!

Пиллоу заблеял, издав звук, похожий на детский смех, и уткнулся носом в ее вторую руку в поисках чего‑нибудь сладкого. Но у нее больше ничего не было.

Улыбка Шоны растаяла. При мысли отдать Пиллоу Фаррагуту она похолодела сильнее, чем от раската дальнего грома. Когда дело доходило до забоя животных, никого безжалостнее и бесчеловечнее Фаррагута не было. Представив, что радостное блеяние Пиллоу перерастет в душераздирающий визг, когда его оторвут от бока матери и погрузят в повозку, чтобы протрясти тридцать кошмарных миль по каменистым дорогам Дамфриса, она содрогнулась. А потом один из головорезов Фаррагута затолкает Пиллоу в загон бойни и оглушит ударом молота по маленькой головке. Затем подвесит вниз головой за тонкие задние ножки и перережет горло, чтобы выпустить кровь. Она хотела — должна была — спасти Пиллоу и других ягнят от подобной судьбы. Делать это вечно у нее, конечно, не получится, но по крайней мере сегодня Фаррагут уедет с пустыми руками.

Раскаты грома слышались уже совсем близко, когда Шона уловила в них приглушенный стук конских копыт. Встав со ствола поваленного дерева, на котором сидела, она огляделась и увидела, что к ней быстро скачет Уиллоу верхом на тягловой лошади по кличке Генерал.

Овцы бросились врассыпную, когда Генерал приблизился к Шоне и остановился. Уиллоу соскользнула вниз с неоседланной спины коня.

Шона скрестила руки.

— Уиллоу Слейтер, если ты приехала, чтобы погрозить мне пальцем, я подскажу тебе, куда его лучше засунуть.

Уиллоу покачала головой, и спирали светлых кудрей запрыгали у ее лица.

— Нет, и не собиралась. Я здесь, чтобы сказать, что к Хьюму только что приехал один человек. Из города! И привез с собой большую книгу… и бумаги. Я не слышала, о чем они говорили, но дело, по которому он приехал, очень разозлило Хьюма.

У Шоны округлились глаза.

— Это был кто‑то из приходского начальства?

Уиллоу пожала плечами:

— Не знаю.

От волнения у Шоны участилось дыхание.

— Возможно. Может, Хьюм должен подписать бумаги, освобождающие нас от ученичества. Нам ведь вот‑вот стукнет двадцать один год.

Шона с нетерпением ждала того дня, когда они с Уиллоу выйдут из‑под опеки приходских властей. При том, что ей нравилось жить с Ионой и Хьюмом, находясь на обучении, Шоне не хватало свободы. Но в один прекрасный день они станут совершеннолетними и будут вольны жить и работать там, где им вздумается, не подчиняясь больше власти хозяина. Однако до этого благословенного дня оставалось еще три месяца, одиннадцать дней и четырнадцать часов.

Ее свобода была так близко, что она почти ощущала ее. Шона точно знала, чем они займутся. В день своего рождения они соберут вещи и вернутся в Шотландское нагорье, чтобы разыскать своего младшего брата Кэмрана. Если он еще жив.

Они не видели его с того дня. Его забрал бородач, а Шону и Уиллоу — человек, который их заклеймил. Его звали мистер Селдомридж, и никого более жестокого она не знала. Он наказывал их, заставляя стоять на коленях на ежевике, запирал с крысами в темном чулане. Они трижды убегали, трижды их ловили и каждый раз жестоко избивали. Спустя почти год им все же удалось сбежать от мистера Селдомриджа. Они бежали как можно дальше от Северного нагорья, как можно дальше на юг, почти до Торнхилла. Там они нашли приют в церковном приходе. Викарий дал им еду и кров. Хотя потом ему пришлось передать их под попечительство церковных властей, которые затем отправили их на обучение тем ремеслам, которые соответствовали их положению. Хьюм и Иона Финдли согласились взять обеих сестер и обучить их сельскому хозяйству и животноводству.

Шона не представляла, что стало с Кэмраном, но он был единственным из оставшихся у них родственников. Она должна была его найти. Шона опустила взгляд на тыльную сторону своей ладони. У него, как и у нее, был выжжен на руке этот знак «S», от слова «slaighteur», что значило — мошенник, вор, ненадежный человек. С таким клеймом найти работу или дружбу будет трудно. С другой стороны, поиск Кэмрана оно облегчало.

Уиллоу убрала с лица волосы за ухо.

— Я не знаю, кто был тот человек, но, очевидно, он обладает большой властью, потому что когда прибыла повозка Фаррагута, человек из города отправил его восвояси.

Шона нахмурила брови:

— Человек из города отправил повозку восвояси?

Уиллоу кивнула.

— Я хорошо его разглядела. Хьюм умолял его о чем‑то, но городской человек покачал головой. Потом я видела, как он вернулся в свою карету и уехал.

На лице Шоны отразилось удивление. Подобрав свою сумку, она вновь завязала ее на талии.

— Идем, поможешь мне перегнать стадо в загон. Я хочу выяснить, кто был этот человек.

Уиллоу покачала головой:

— Хьюм очень недоволен тобой. На твоем месте, Шона, я бы держалась от него подальше. Спрятав овец, ты нажила себе кучу проблем, и до конца жизни тебе их не решить.

Шона устремила взгляд на горизонт. Проблемы — да, но не до конца жизни — это точно. Всего три месяца, одиннадцать дней и четырнадцать часов.

К удивлению Шоны, Хьюм не упрекнул ее в том, что она спрятала овец от ножа мясника. На самом деле он вообще не искал ее и провел весь день в доме, вдали от фермы. Даже разговорчивая Иона словно язык проглотила и по поводу визита странного утреннего гостя хранила несвойственное ей молчание.

Всю ночь и следующее утро лил дождь. У Уиллоу начался насморк. Она всю ночь сопела и чихала. Когда утром в половине пятого они проснулись, ее глаза опухли, превратившись в щелочки, а нос приобрел цвет лосося. Но по крайней мере ее не мучили ночные кошмары.

Шона, нагнувшись к сестре, коснулась щекой ее лба.

— Жара у тебя, к счастью, нет. Но сегодня тебе лучше оставаться в постели.

— Нет. Все будет хорошо, хотя выгляжу я неважно.

— Не хуже, чем обычно, — пошутила Шона. — Все же мне не хотелось бы, чтобы ты начала еще и кашлять. Поспи еще. Я подою скотину и принесу тебе чай.

Уиллоу сбросила с себя одеяло.

— Я не позволю тебе работать за двоих. К тому же мой черед доить.

Шона, ощутив укор совести, не могла не испытать облегчения при мысли, что доить одной не придется. Это была изнурительная, однообразная работа, от которой болела спина и делать которую приходилось дважды в день — на рассвете и вечером. На каждую корову уходило около двадцати минут, а их было три. А еще были козы, семнадцать штук. Им и двоим работы хватало с избытком, а одной Шоне пришлось бы трудиться весь день.

Не успела Шона что‑либо возразить, как Уиллоу умылась и оделась. Уиллоу в отличие от Шоны, похоже, не очень обременяла спокойная, требующая терпения работа. В то время как Шона предпочла бы лучше плуг таскать по каменистому полю, чем доить скотину. Коровы были странными, непостижимыми созданиями. Доить их было бы легче сзади, но выглядели они с тыла не слишком привлекательно. К тому же это было чревато опасностью. Пришлось бы уклоняться не только от копыт, но и еще кое от чего другого.

Шона подошла к сестре, чтобы завязать ей фартук.

— Хорошо, можешь заняться дойкой… но только оставайся в коровнике. Дождь льет как из ведра, и я не хочу, чтобы ты промокла. Я сама пригоню коров и коз с поля. Договорились?

Уиллоу фыркнула, но согласилась.

Утро стало для Шоны в два раза длиннее. Мокрое платье липло к телу, пока она гоняла коз по одной из загона на ферму. Пока Уиллоу их доила, Шона выполняла другую работу. Убирала навоз из конюшен, меняла подстилку на свежее сухое сено, собирала яйца, таскала из ручья воду. К полудню, хотя дождь почти прекратился, она буквально валилась с ног от усталости.

Запрягая Генерала в повозку, Шона увидела, что к ферме приближается карета. Нахмурив брови, она направилась к дверям конюшни. Хьюма и Иону так редко навещали гости, что ожидаемые новости могли быть либо очень хорошими, либо очень плохими.

Из кухонного двора в стойло вбежала Уиллоу.

— Шона! Это та карета, которая приезжала вчера! Человек из города… он вернулся! — Она указала на карету за спиной Шоны.

Это был элегантный экипаж, не похожий на те, которые встречались в этой части Дамфрисшира. Из черной лакированной коляски вышел пожилой джентльмен. Тонкого телосложения, он двигался легко и целеустремленно, хотя его волосы уже стали белыми, как снег. Одет он был в клетчатую куртку, жилет и плотно облегающие клетчатые штаны. Под мышкой он держал большую плоскую книгу.

Шона сделала шаг к подъездной дорожке, но Уиллоу схватила ее за руку:

— Куда ты направляешься?

— Хочу выяснить, кто он такой.

— Что, если он от мистера Селдомриджа?

Большие зеленые глаза Уиллоу в страхе прищурились.

Но жажда мести придала Шоне твердости. В конце концов, она больше не была испуганной восьмилетней девочкой. Более того, ей очень хотелось снова встретиться с этим чудовищем.

— Есть только один способ это выяснить, — произнесла она, вытирая руки о мокрый фартук.

Спрятав их за спину, Шона вышла из конюшни и встала перед упряжкой лошадей.

— Добрый день.

Человек повернулся к ней и коснулся шляпы.

— Добрый день, барышня. Вы не могли бы привести мистера Хьюма Финдли?

— Да. А кто его спрашивает?

— Хорас Хартопп. Управляющий нового лорда Балленкриффа.

Шона чуть‑чуть расслабилась и повернулась, чтобы пойти позвать Хьюма, но тот уже шел встречать гостя.

— Мистер Хартопп! Я пил чай. Вы приехали немного раньше, чем я ожидал, сэр.

Пожилой джентльмен протянул руку.

— Прошу прощения, но у Балленкриффа после обеда дела безотлагательной важности, и он надеется уладить деловые отношения со своими арендаторами как можно быстрее.

— Боюсь, я не смог наскрести сумму, достаточную для уплаты долга. Не сможет ли он продлить мне срок для уплаты?

Пожилой джентльмен махнул рукой.

— Мы уже обсуждали это вчера, мистер Финдли. Вы и без того задолжали уже за восемнадцать месяцев. Я выслал вам предупреждение о сборе денег еще полгода назад. Балленкрифф приехал в имение, чтобы заняться его управлением, и он не позволит своим арендаторам проживать на его землях даром.

— Мы не виноваты в том, что имение оставалось без присмотра все эти полтора года после смерти старого лорда. Никто не приезжал взимать ренту.

— Тем больше у меня оснований ожидать от вас получения денег, оставшихся от продажи прошлогоднего урожая.

— Нет, сэр. Мы вложили эти деньги в развитие фермы. Купили новый плуг и лошадь посильнее. Мы меняем посевные культуры, что требует дополнительного возделывания пашни и удобрения.

Мистер Хартопп приклеил к лицу фальшивую улыбку:

— Я ценю ваши старания по улучшению земли, мистер Финдли, но факт остается фактом: рента должна быть уплачена.

— Нам нужно больше времени, чтобы рассчитаться с долгом, мистер Хартопп. Лорд не может подождать до нового урожая?

— Вы можете подождать урожая, чтобы рассчитаться с долгом за этот год. Но как я уже сказал вам вчера, ренту за прошедший год Балленкрифф должен получить сейчас.

— Я собирался вчера продать всех своих овец… вы хотя бы сказали господину, что не дали мне это сделать?

Мистер Хартопп покачал головой:

— Вы давным‑давно должны были продать свою скотину. Как новый управляющий лорда, я не могу допустить, чтобы вы скрылись с выручкой. Вы опоздали. И теперь лорд имеет полное право конфисковать эту землю за неуплату ренты.

Хьюм побледнел.

— Нам с женой уже много лет, мистер Хартопп. Вы не можете вышвырнуть нас из дома, где мы прожили добрых тридцать лет.

— Это лорду решать. В любом случае этот урожай пойдет в оплату долга Балленкриффа.

— Но это я его вырастил, — повысил голос Хьюм. — Это мой урожай.

— Но не в глазах закона, мистер Финдли. Эта земля принадлежит лорду Балленкриффу. Согласно вашему договору с землевладельцем, вы получили разрешение проживать здесь и возделывать эти сорок акров за ренту в тридцать пять фунтов стерлингов в год. Поскольку вы не выплатили имению ренту ни в виде денег, ни в виде фуража для лошадей или продуктов питания для дома, теперь лорд будет решать, как компенсировать потери. Я порекомендую передать пахотные земли вашего участка другому арендатору, чтобы таким образом возместить часть вашей задолженности.

— Это несправедливо! Поля уже засеяны и возделаны. Еще несколько месяцев, и они дадут полновесный урожай. В этом году я посеял пшеницу, горох, ячмень и овес и выручу с них на рынке достаточно денег. Может, мне стоит поговорить с бывшим управляющим, мистером Карноком?

— Мистер Карнок, — в голосе говорившего появилась резкая нотка раздражения, — здесь больше не работает. Я новый управляющий лорда, так что дела теперь вы должны вести со мной. И я не вижу иного пути, когда сталкиваюсь с попрошайкой, живущим за счет щедрости моего работодателя. На самом деле если лорд согласится, я посоветую ему изгнать вас с его земли сегодня же.

Хьюм был строгим, но справедливым хозяином. За то время, пока Шона на него работала, она не видела, чтобы он кого‑либо обманул. Все, кто его знал, могли подтвердить, что Хьюм никогда не просил ни на фартинг больше, чем это стоило, и никогда не занижал справедливую цену. Ее охватило негодование. Никто не вправе оскорблять Хьюма безнаказанно.

— Посоветуете, да? — вмешалась Шона, сделав шаг в сторону седого человека. — В таком случае вы такой же зловредный, как и безобразный. Хьюм — не попрошайка. За всю свою жизнь он не обманул ни одной живой души. Он хороший человек, и ему можно верить. Если он говорит, что вы получите деньги с нового урожая, то вы должны поверить ему. Но вам, видимо, больше нравится красоваться в своем причудливом костюме и кукарекать, как какой‑нибудь задира‑петух, усевшийся на ведро с помоями. Вы только и умеете, что запугивать и пустозвонить, но бьюсь об заклад, что у вас на то кишка тонка. Убирайтесь‑ка отсюда и передайте своему хозяину, что он взял себе в услужение старого белесого козла.

Мистер Хартопп густо покраснел. У него был такой вид, словно его ударили под дых.

Тут дверца кареты открылась, и оттуда опустился на грязную тропинку блестящий черный сапог. За ним последовал второй, и дверца закрылась. Рядом с каретой стоял человек, почти такой же высокий, как Генерал, лошадь клейдесдальской породы, которую она только что запрягала. Его рот истончился до лезвия бритвы, пересекшего лицо. Из‑под нахмуренных бровей полыхали голубым пламенем глаза. Одет он был совсем не так, как одевались ее знакомые шотландцы. Темно‑синий фрак и брюки из кожи молодого оленя. Белый галстук, завязанный под квадратным подбородком, и жилет из золотистой парчи, подчеркивающий элегантный торс. Если бы Шона не знала, то могла бы принять нового лорда Балленкриффа за…

— Можете сами мне это сказать, юная леди, потому что я перед вами.

Человек возвышался над ней, полностью закрывая обзор своим устрашающим присутствием. У нее даже задрожали поджилки.

Стараясь не выдать своего страха, Шона судорожно сглотнула. Человек представлял собой незнакомую угрозу и явно обладал положением и физической силой, чтобы навязать свою волю. Но ее слова, похоже, ничуть его не задели. И это оставалось ее единственным оружием.

— Что это за игра такая? — спросила она, пытаясь придать своему голосу твердости. — Полагаете, мы поверим, что лорд Балленкрифф — это… это…

— Англичанин? — Красавец вскинул бровь. — Боюсь, что это именно так.

Настал черед Шоны лишиться дара речи. Его одежда, акцент, даже его высокомерие — все красноречиво свидетельствовало о его английском происхождении. К тому же он был настоящим красавцем.

— Ба! — Хьюм указал пальцем на человека. — Балленкрифф был патриотом. Настоящим шотландцем. И не стал бы знаться с англичанишками.

Челюсть мужчины затвердела, глаза посуровели.

— Я не оправдываю ни политику своего дяди, ни ваше пренебрежительное замечание, сэр. Не притворяйтесь теперь, что вы оба были союзниками. Что касается вашей дочери, то вам лучше научить ее уважать своих пэров. Или хотя бы держать язык за зубами.

Хьюм приглушенно рыкнул.

Англичанин тем временем продолжил:

— Что же касается щедрого предложения мистера Хартоппа, я его аннулирую. Вы полностью заплатите свой долг моему имению. Если вам это не по нраву, возможно, посидите в долговой яме, пока не выплатите все до последнего пенни. Итак, что вы предпочитаете?

Шона готова была себя выпороть. Ее выступление лишь ухудшило положение Хьюма и вызвало ухмылку на лице мистера Хартоппа.

— У меня в доме всего пять фунтов, — буркнул Хьюм себе под нос.

Англичанин кивнул.

— И?

Хьюм раздул ноздри.

— В городе мне кое‑кто должен четыре фунта и три пенса. Могу отдать их вам завтра.

— И?

Хьюм пожал плечами.

— К осени созреет урожай.

Англичанин покачал головой:

— Я не стану так долго ждать. Вы можете погасить разницу скотиной. Хартопп, сколько у него скота, по вашим расчетам?

Мистер Хартопп небрежно открыл книгу на заложенной странице и провел пальцем вниз.

— Три дойные коровы, семнадцать молочных коз, два племенных барана, одна лошадь‑тяжеловоз, двадцать четыре овцы с ягнятами, четырнадцать несушек и один петух.

— Забери все и доставь в имение, пока я не решу, что с ними дальше делать. Можешь уменьшить долг мистера Хьюма на справедливую рыночную стоимость его скотины.

Англичанин повернулся. Мистер Хартопп последовал за ним.

— Но вы не можете забрать моих животных, милорд, — взмолился Хьюм. — Вы оставите нас без молока, сыра и мяса. Скотина нужна мне для пропитания.

— Уверен, вы что‑нибудь придумаете, — обронил англичанин, даже не обернувшись.

Хьюм снял головной убор и смиренно прижал к груди.

— Милорд, умоляю. Моя семья без них умрет с голоду.

Англичанин остановился, прерывисто вздохнул и повернулся к нему лицом. Его глаза застыли на Шоне, и выражение лица смягчилось.

— Очень хорошо. Из уважения к вашим годам я позволю вам оставить лошадь, чтобы убрать урожай. Можете также оставить корову и половину кур. Это позволит вам и вашей дочери избежать нужды.

— Я ему не дочь, — взорвалась Шона.

— Прошу прощения?

— Повторяю, что я ему не дочь.

— Понятно, — произнес он, не скрывая раздражения. — Вы невероятно самоуверенны. Для его адвоката вы не слишком презентабельны. Кто же вы в таком случае?

— Она приходская сирота, милорд. Мы с женой взяли их с сестрой на воспитание. Вот уже почти десять лет мы о них заботимся. Я обучил Шону сельскому хозяйству. Выращивать хлеб и ухаживать за домашним скотом.

Англичанин скрестил на груди руки. Его глаза медленно изучали ее фигуру. Под его пристальным взглядом ей стало неуютно. Нетрудно было себе представить, как она выглядела в его глазах. Перемазанные конским навозом башмаки и подол платья. Мокрые блестящие волосы, свисающие с головы, как длинные черные змеи. Фартук стал грязным после того, как она с утра провозилась с промокшими от дождя животными.

Шона испытала неловкость. Она предстала перед ним мокрая, в грязи и навозе. Заклейменную руку она держала за спиной.

— Сколько вам за нее дали?

Хьюм тискал в руках берет.

— Э‑э, два фунта, милорд.

Англичанин поскреб подбородок.

— Я еще не нанимал слуг для работ вне дома, кроме егеря. Мне нужен человек для ухода за скотиной, которую Хартопп доставит в имение. Поскольку у вас у самого особой нужды в Шоне не будет, вы можете отдать ее мне. За это я спишу с вашего долга еще четыре фунта.

Хьюм задумался.

Но не Шона.

— Ну вы и наглец! — сказала она англичанину, подбоченившись. — Как вы смеете торговать мной, словно я животное? Вы что о себе возомнили? Я вам не телка какая‑нибудь, которую можно купить или продать!

Мистер Хартопп закатил глаза:

— Моя дорогая, разница между приходской сиротой и сельскохозяйственной скотиной не так уж велика. На самом деле раз уж мы коснулись запаха, то по запаху, сомневаюсь, что лорд вообще сумел бы отличить вас от телки.

Англичанин подавил смешок. Но Шоне было не до смеха.

— Что ты сказал, недоносок, сучий сын?

Шона бросилась на мистера Хартоппа с намерением выцарапать ему глаза. Но прежде чем ее пальцы дотянулись до его лица, ее талию перехватила длинная рука.

— Эй! — воскликнул англичанин. — Это была всего лишь шутка.

— Это не шутка, — возразила Шона. — Это было оскорбление, недвусмысленное и намеренное!

Он рассмеялся:

— Вы первая начали. Совсем недавно кто‑то обозвал его белесым старым козлом. Так что спрячьте коготки.

Шона перестала извиваться и, когда успокоилась, явственно ощутила силу крепко державшего ее мужчины. За ее спиной была крепостная стена. Широкая грудь с крепкими мышцами, сужавшимися к твердой талии. Его длинные ноги мешали отступлению, о котором она, правда, и не помышляла. Она вцепилась в руку, обвившуюся вокруг ее стана. Мышцы под мягкой тканью рубашки могли поспорить с твердостью мрамора. На смену угасающей ярости внезапно пришло удивительно приятное ощущение.

Он отпустил ее, и она попятилась. Ее тело там, где он к ней прикасался, все еще горело.

Англичанин одернул жилет, приводя в порядок свою одежду.

— Послушайте, факт остается фактом. Мое имение еще не полностью укомплектовано персоналом. Мне понадобятся ваши услуги. Ученикам обычно не платят, но я готов предложить вам небольшое жалованье вдобавок к постели и пансиону. Конечно, если вы будете добросовестно трудиться и прилично себя вести. И я дам мистеру Финдли рассрочку до конца года, чтобы погасить остаток долга. Ну что, договорились?

В сердце Шоны впервые забрезжил луч надежды. Мало того что Хьюм получит дополнительное время, чтобы рассчитаться с долгами, так еще и она сама сможет наконец зарабатывать. При мысли о том, как может измениться ситуация, если они с Уилли будут работать у англичанина, у нее от радости закружилась голова. С деньгами в кармане они, безусловно, не пропадут и смогут разыскать Кэмрана, когда достигнут совершеннолетия. Еще она сможет продолжать ухаживать за Пиллоу и другими животными, к которым привязалась.

С другой стороны, англичанин может оказаться жестоким, порочным хозяином. Она слышала всякие истории об английских помещиках и о том, как они обходятся в девушками, находящимися у них в услужении. При всей своей сварливости и грубости Хьюм не был распутником. А что представляет собой англичанин, она не знала. Знакомый черт лучше незнакомого.

Глаза англичанина разглядывали ее с удивленным любопытством. Он был еще красивее, чем показался сначала. У него были голубые глаза, обведенные вокруг темным кобальтом оттенка зимнего озера. Глаза обрамляла густая бахрома темно‑коричневых ресниц. Ветер трепал на лбу светло‑коричневые завитки его волос.

Возможно, этот шаг, в конце концов, был не так уж плох.

— Звучит достаточно справедливо. Да. Мы с Уиллоу можем завтра прибыть на место.

Морщинка между его бровей углубилась.

— Уиллоу? Это корова?

Шона рассмеялась:

— Нет, моя сестра.

Его губы вытянулись в линию.

— Мы с мистером Финдли насчет Уиллоу не договаривались. Она может оставаться здесь на ферме.

Улыбка с лица Шоны исчезла.

— Нет. Уиллоу должна пойти со мной.

Англичанин вздохнул:

— Мне жаль. Финдли, пожалуйста, уладьте вопрос. Хартопп составит условия договора. Я хочу, чтобы девушка была у меня в поместье до наступления ночи.

Англичанин сел в карету.

— Я без Уиллоу не уйду, — возразила Шона.

Хьюм положил руку ей на локоть:

— Пусть будет так, Шона. Я хочу, чтобы Уиллоу осталась со мной.

Она выдернула локоть и подбежала к дверце кареты, не дав ей закрыться.

— Вы должны взять нас обеих. Если не хотите, можете не платить, но я Уиллоу не оставлю.

— Шона, угомонись! — пригрозил Хьюм. — Не обращайте на нее внимания, милорд. Это сестринская любовь. Но они уже взрослые и должны научиться жить порознь.

— Нет, — упорствовала она. — Или вдвоем, или ни одна.

— Девушка, — начал англичанин, — я не привык, чтобы мне предъявляли ультиматумы, тем более люди, находящиеся у меня в услужении. Я настоятельно рекомендую вам… — Он осекся, и его глаза сосредоточились на объекте за ее спиной.

Шона обернулась. Сзади стояла Уиллоу.

— Пожалуйста, милорд, — взмолилась Уиллоу. — Не разлучайте нас. Я не буду вам обузой, обещаю.

Он округлил глаза:

— Вы сестра Шоны?

— Да, милорд.

Уиллоу потупила взгляд. Пряди светлых волос упали ей на лицо.

Он лениво оценил достоинства девушки. Такое выражение лица Шона видела у многих мужчин, когда они смотрели на Уиллоу.

— Очень хорошо, Шона, я возьму вас обеих. Думаю, что подыщу и для нее какую‑нибудь работу. Соберите свои вещи. Карета отъезжает через десять минут.

В течение пяти минут девушки побросали свой гардероб — платья, которые носили по очереди, — другие немногочисленные пожитки в потертый кожаный чемодан, который взяли с собой из сиротского приюта. Иона стояла в дверях их комнаты и плакала, осыпая всевозможными проклятиями лысую голову Хьюма.

— Не плачь, Иона, — сказала Шона, меняя мокрую одежду на сухую. — Имение всего в пяти милях отсюда. Обещаю, что мы с Уиллоу будем приходить при каждой возможности.

Нос Ионы походил на мокрую вишню.

— Пять миль? Это все равно что пятьдесят. Вы не станете приходить, слишком далеко. Но даже если сможете, никто не знает, каким хозяином окажется этот англичанин. Может, он откажется отпускать вас из имения. Может, он такой же тиран, как и его дядя. Гореть ему в огне преисподней. О Боже! А что, если он непорядочный? Что, если начнет к вам приставать? — Иона снова залилась слезами.

Уиллоу обняла Иону сзади.

— Мы не позволим подобному случиться, — заверила ее Шона. — Мы можем о себе позаботиться.

— Ты — возможно. Но Уиллоу, милая, обещай мне, что будешь сильной. — Она повернулась к Уиллоу, у которой тоже потекли слезы. — Мужчины — животные в своем большинстве. Они хотят только одного, особенно от таких хорошеньких девушек, как ты. Ты не должна позволить им запугать себя, иначе они тебя используют. Ни хозяин, ни другие слуги. Ты милая девушка и не понимаешь, какое впечатление производишь на мужчин.

Шона отвернулась, в который раз уязвленная, что не она красивее из них двоих. Естественная красота Уиллоу привлекала к ней мужчин, как мед мух. И Шона видела почему. Безукоризненная алебастровая кожа, которую хотелось погладить; детский овал лица, делавший ее красоту вечной; полные розовые, как раковина внутри, губы, сложенные в гримасу постоянного недовольства; длинные блестящие ресницы, создававшие впечатление, будто она только что плакала. И еще эта наивная неосведомленность о собственной красоте, которая делала ее еще уязвимее для мужской лести, оставляя беспомощной, как ягненка на привязи у волчьего логова. Совет Ионы был правдой, которую Уиллоу следовало услышать.

— А ты, — продолжала Иона, приложив ладони к щекам Шоны, — береги свою сестру. Ты разумное создание и обладаешь здравой интуицией. Если кто‑то начнет предъявлять к вам непомерные требования или обидит вас тем или иным способом, обещайте, что убежите домой. Вы меня поняли? Здесь вы сможете укрыться.

— Обещаю, — сказала Шона.

Иона заплакала.

— Господи милостивый, что я буду делать без моих девочек?

Они спустились вниз, на кухню, где Иона положила им в корзину печенья с патокой и пирог с почками, который приготовила на ужин Хьюму. Рыдания мешали ей говорить, когда она попыталась вложить им в головы запоздалый материнский совет. Ничего, кроме невнятного бормотания, у нее из этого не вышло.

Возница разместил их узлы на запятках экипажа, затем открыл дверцу и помог забраться внутрь.

Внутри карета оказалась еще шикарнее, чем снаружи. Кожаные сиденья цвета бургундского вина и такая же обивка стен с золотой окантовкой. Элегантные застекленные окна в каждом углу.

Шона взглянула на англичанина. Не только карета, но и он сам, казалось, принадлежали другому миру. В полной гармонии с собственной властью и богатством он обладал манерами, достижимыми лишь многими поколениями благородного воспитания. Его высокая фигура заполняла собой почти весь салон, и вытянутые ноги почти упирались в противоположное сиденье. Он выглядел невероятно привлекательным… для англичанина. Проскользнув мимо его колен, Шона села напротив, а Уиллоу заняла место рядом с ней. Их руки в перчатках нервно прижались к коленям.

Англичанин улыбнулся Уиллоу:

— Итак, вы та, с которой мистер Финдли не хотел расставаться, и теперь я понял почему.

Уиллоу робко улыбнулась и слегка покраснела. В Шоне тотчас пробудился инстинкт защитника. На взгляд Шоны, Уиллоу выглядела замарашкой — простуженная, непричесанная, в заляпанном переднике. Но мужчине она, вероятно, казалась красавицей.

— Вас зовут Уиллоу?

— Да, милорд. Уиллоу Слейтер к вашим услугам.

— А что вы делали у мистера Финдли?

Уиллоу, не подняв головы, пожала плечами.

— Доила коров, ухаживала за курами, чинила одежду, стирала…

— У вас есть дети?

Она покраснела.

— Нет, милорд. Я девушка.

— Понятно, — сказал он.

— Но я люблю детей. Когда женщины на других фермах рожают, Иона посылает меня присмотреть за малышами, пока их мамы не восстановят силы. Мне нравится ухаживать за детками.

— Нравится? — спросил он с возросшим интересом. — В таком случае у меня есть место, которое, на мой взгляд, вам подойдет.

«Вот мерзкий гад», — промелькнуло в голове Шоны.

— И что это за место?

Англичанин озадаченно посмотрел на Шону:

— У меня есть маленький сын. Ему два года. Его няня заболела по дороге сюда из Лондона, и, поскольку не смогла продолжать путь, мне пришлось вернуть ее домой. Теперь мне нужно найти няню, чтобы ухаживала за мальчиком. Может быть, вы, Уиллоу, смогли бы справиться с этим делом.

Уиллоу просияла:

— С большим удовольствием, милорд.

Англичанин засыпал Уиллоу шквалом вопросов о ее здоровье, опрятности, моральных устоях, умеренности в еде и питье, привычках и опыте с детьми. Она ответила на все вопросы.

Англичанин повернулся к своему управляющему:

— Думаю, мисс Слейтер может служить няней у Эрика — с испытательным сроком, разумеется. Хартопп велите экономке подобрать для нее подходящую одежду. И поселить ее нужно будет в детской. Попросите миссис Доэрти и об этом позаботиться.

Мистер Хартопп нацарапал что‑то в своей книге.

Шона тотчас насторожилась:

— А где находится детская?

Англичанин нахмурился:

— На верхнем этаже. А что?

— Ваша спальня будет рядом с ее?

— Шона! — ужаснулась Уиллоу.

— Уж не намекаете ли вы на то, что я планирую с вашей сестрой поразвлечься?

Шона выпрямилась:

— Я имею право знать все, что касается моей сестры.

— Девушка, — мистер Хартопп вступился за хозяина, — вы говорите с джентльменом, лордом поместья. Если он…

Англичанин поднял руку, и мистер Хартопп замолчал.

— Во‑первых, я не потерплю упреков со стороны слуг, пусть даже с хорошими намерениями. Во‑вторых, если вы обвиняете меня в желании вольного обращения с невинными девушками, то вы меня совсем не знаете. И последнее, если бы я собрался позволить себе вольности с кем‑то из обслуги, вы ничего не смогли бы сделать, чтобы остановить меня. Попрошу вас помнить свое место, ибо, если не научитесь держать за зубами свой дерзкий язык, я отправлю вас — одну — назад на ферму.

Он снова откинулся на сиденье, и Шона наконец облегченно вздохнула. Его угроза возымела должное действие, лишив ее дара речи. За короткое время знакомства он точно определил ее слабое место — страх разлуки с сестрой — и знал, как эту слабость использовать с выгодой для себя. Теперь она поняла, что англичанин при всей своей благовоспитанности и лощености был куда опаснее, чем она себе представляла. Право владения сестрами перешло из рук Хьюма в руки англичанина, но Шона уже не радовалась этому. Ягненку никогда не бывает лучше в другом месте, куда он попадает.

Остаток пути они провели молча. Шона смотрела в окно, сложив руки на коленях, инстинктивно прикрыв правую ладонь левой. Знакомый лес по соседству с землей Хьюма остался позади, и коляска покатила по незнакомой территории, прилегающей к имению Балленкрифф‑Хаус. Шона видела господский дом всего раз или два — и то издали, — потому что Иона предостерегала их не попадаться на глаза «порочному лорду Балленкриффу». Даже после смерти человека, которого никто из тех, кого она знала, не оплакивал, Шона старалась держаться от дома подальше. Как она любила говорить, она ничего там не потеряла, а если бы и потеряла, то ради этого не стоило бы возвращаться.

Теперь карета свернула к поместью, которого она так сторонилась. Колеса захрустели по гравию дорожки перед особняком, которому было не меньше трех сотен лет. Бывшая крепость, казалось, прилагала максимум усилий, чтобы выглядеть гостеприимной и радушной, но это не получалось. Стены из бежевого камня поднимались высоко в небо, доминируя над соседствующим лиственным лесом. Стены были усеяны узкими окнами, а фасад — увенчан зубчатой стеной с рядом небольших заостренных башенок, которые скорее походили на ряд клыков во рту исполинского зверя.

Англичанин выпрыгнул из кареты и выпрямился во весь рост.

— Хартопп, позаботьтесь об одежде для мисс Слейтер, после чего приведите ее ко мне в кабинет, чтобы я мог оценить, что получилось. Еще скажите миссис Доэрти, что я привез ей первую доярку и она может сказать поварихе, что у нас скоро будет парное молоко, сливки и масло. И пусть приготовит комнату на половине слуг для второй мисс Слейтер.

Вторая мисс Слейтер. Искра ревности уже жгла Шону, но его пренебрежительное отношение раздуло из искры пламя. Хоть он и облечен властью, она заставит англичанина уважать себя. Как она всегда говорила: начинай так, как намерена продолжать.

— Во‑первых, я не «вторая мисс Слейтер». Вы можете называть меня мисс Слейтер или по имени, то есть Шона. И во‑вторых, место моей сестры — рядом со мной. Мы живем вместе, работаем вместе и держимся вместе.

Этого она ожидала от него меньше всего. Но англичанин расхохотался, запрокинув голову.

— Очевидно, вы привыкли к большей свободе, чем я готов вам предоставить. Позвольте мне рассказать вам, какой будет ваша жизнь. Я ваш хозяин, вы моя ученица. Теперь вы принадлежите мне. На территории этого имения я — верховная власть и судья. Если я скажу, что вы будете работать на молочной ферме, значит, именно этим вы и будете заниматься. Если ваша сестра нужна в детской, значит, именно там она и будет работать. Я требую немедленного и полного послушания, любое отклонение считается открытым неповиновением. Чем скорее вы это усвоите, тем скорее я соглашусь услышать ваши просьбы, Шона.

Несмотря на суровое предупреждение, произнесенное им, ее имя доставило ей удовольствие. Возможно, из‑за английского акцента оно прозвучало столь изысканно и романтично. Или, может, она все же добилась от него хоть какого‑то уважения, поскольку он поступил так, как она просила. Но она сильно подозревала, что дело было в том, как его рот сложился в едва заметную улыбку, когда он взглянул ей в лицо.

— А как мне называть вас? — тихо спросила Шона.

— Можете называть меня Хозяин.

В его глазах промелькнула мимолетная улыбка.

Из открытой входной двери дома выскочил пес, белый английский пойнтер с черными пятнами и висячими ушами, которые развевались в воздухе, когда он бросился к англичанину.

Его лицо преобразилось в нечто, чему она пока не могла дать определения. Широкая улыбка обнажила ровные белые зубы, и глаза превратились в веселые полумесяцы. Оживленно махая хвостом, пес встал на задние лапы, положив передние на грудь англичанину. С добродушным ворчанием англичанин рассмеялся, радуясь приветственному визгу собаки.

— Я тоже рад тебя видеть, Декстер!

Англичанин потискал собачьи уши. Подпрыгивая, пес пытался лизнуть хозяина в лицо, но у него не получалось.

Шона невольно залюбовалась той радостью, какую испытывали человек и собака от общения друг с другом. Да, ей нравилось наблюдать благодушное настроение англичанина. Нравилось видеть, какую радость доставляет он собаке. Но если он рассчитывает, что она будет называть его Хозяином и лизать его руки, то его ждет неприятный сюрприз.

Глава 2

Шона с радостью для себя узнала, что новой экономкой в имении служила Эстер Доэрти, жена городского печатника. Они были милой супружеской парой. Длительное время миссис Доэрти сидела без работы — с того дня, как ее бывшая хозяйка переехала с семьей в Индию, — и они испытывали нужду. Каждый раз, когда Шона ездила в Стоункерк, мистер Доэрти снабжал ее своей испорченной продукцией — книгами и афишами, которые выходили из‑под пресса грязными или с типографскими ошибками, — за что Шона отрезала ему ломоть сыра или душистого мыла, которые привозила на продажу в город.

Теперь сухощавая фигурка миссис Доэрти носилась по бельевой, как трудолюбивая пчела.

— Только посмотри на состояние этих скатертей. Старый Балленкрифф был настоящим сквалыгой. Нужно, чтобы принесли новые. Новый лорд жил в Лондоне… и, несомненно, привык к роскоши. Мы не можем давать это семье для вытирания рта. Эти салфетки больше похожи на марлю.

Шона взяла передник, который дала ей миссис Доэрти, и повязала вокруг талии.

— Семья? Какая семья?

Миссис Доэрти едва взглянула на Шону. Из‑под чепца на ее голове выбивались волосы, приобретшие цвет потускневшей меди с тех пор, как в них обосновалась седина. Ее заостренный профиль напоминал Шоне гравюру с изображением греческих фурий, которую она однажды видела.

— Пока это только хозяин с сыном. Но скоро приедет брат хозяина. Фу! Если англичане увидят эти салфетки, они решат, что мы, шотландцы, живем как свиньи.

Шона повертела в руках сложенные белые салфетки. На ее взгляд, они выглядели вполне пристойно, если не считать слегка обтрепавшихся краев.

— Не хотите, чтобы я съездила в город и купила новые?

Миссис Доэрти вздохнула:

— Нет, спасибо, Шона. Хозяин сказал, что ты будешь работать на ферме, и я должна дать тебе все, что тебе может понадобиться, чтобы приступить к делу. Сначала тебе нужно будет все там вычистить. Идем со мной.

Взяв несколько простыней и полотенец из дальнего угла бельевой, экономка направилась к лестнице. Шона следовала за ней по пятам.

— А что вы знаете о новом хозяине Балленкриффа? На мой взгляд, он высокомерный зануда. Он даже не назвал мне своего имени.

— Его зовут Коналл Макьюэн.

— Коналл? — Шона наморщила нос. — Это шотландское имя. Я думала он англичанишка.

— Нет! Он родился в этом самом доме. Лет тридцать пять назад, когда началась война с Колониями. Я помню его отца. Нилла. Он был добрым образованным человеком. Преданным своим наукам. Наверно, правильно делал, потому что был вторым сыном и никогда бы не унаследовал это имение. Когда умер старый лорд, лордом Балленкриффом стал Макрат, старший брат Нилла. И для Стоункирка наступили черные дни. Человек проматывал под чистую все доходы и обворовывал арендаторов. Нилл не мог смотреть на это спокойно и начал упрекать Макрата. Но Макрат не собирался терпеть упреки в свой адрес и велел Ниллу навсегда покинуть пределы имения. Нилл забрал свою молодую семью и уехал в Англию, где Коналл вырос и стал мужчиной. Насколько я понимаю, Коналл выучился на врача, как и его отец Нилл.

— Значит, это его первый приезд в Шотландию?

— Да. Хорошо, если имение будет находиться в руках потомков Нилла Макьюэна.

Для Шоны это не имело никакого значения. Будь то Коналл Макьюэн, Хьюм или кто‑то еще, ей было суждено делать то, что велит мужчина. Ее свобода была не более чем мерцание света далекой звезды. Но по крайней мере она могла ее видеть. Оставалось еще немного подождать.

— Яблоко гниет недалеко от яблони, — пробормотала Шона. — Его жена хоть чуточку добрее?

— Лорд — вдовец. Мне, правда, не сказали, как она умерла. Но после нее остался маленький ребенок. Возможно, скончалась во время родов, бедняжка.

— О! — удивленно воскликнула Шона. Жаль, что он потерял свою женщину. У нее похолодела спина. — Возможно, это объясняет его несдержанность. А знаете, что он имел наглость сказать мне?

Миссис Доэрти повернулась к Шоне:

— Шона, я знаю тебя с тех пор, как ты была маленькой девочкой с длинными тонкими косичками. Позволь дать тебе совет. Склони свою негнущуюся шею. Если будешь делать то, что тебе говорят, и не болтать лишнего, вам с сестрой не придется голодать. Не прекословь этому человеку. Он этого не потерпит. Ты поняла меня?

Шона надула губы.

— Я не стану терпеть его раздражение.

— А тебе и не придется, если не будешь лезть на рожон. Или называть его англичанишкой.

Миссис Доэрти повела Шону в подвал под домом. Воздух там был холодный и густой, как в пещере.

— Это ледник. Сюда можно приносить молоко и сливки для хранения. Держись подальше от поварихи. Она из англичан. И очень недовольна переездом на север. У меня уже были с ней стычки. Нас, шотландцев, она на дух не переносит.

Шона взяла два молочных ведра и стопку старых простыней, которые дала ей миссис Доэрти.

— Ладно, посмотрим. Если кто‑то из этих англичанишек вообразил, что на меня можно смотреть свысока, я заставлю их спуститься на землю.

Он для этого не годился.

Коналл взглянул на неаккуратные стопки бумаг на письменном столе, который на протяжении последних двух столетий принадлежал лордам Балленкриффам. Последний раз он находился в этой комнате, когда ему было пять лет от роду. Он порвал старинную грамоту на желтые полоски и оклеил ими пол, потом поливал старинные чернила водой и смотрел, как они расплываются и исчезают. Его дядя Макрат так рассвирепел, что его лицо побагровело и он разразился грязной бранью, припомнив все бранные слова, которые знал на гэльском и английском.

Теперь бумаги на столе требовали его немедленного внимания. Но ему отчаянно хотелось бежать от них в Англию к привычной жизни.

Коналл рухнул в кресло, вытянув длинные ноги. Как ему управлять столь огромным имением? Его отец, естественно, не учил его этому, не было надобности. У них была скромная резиденция в космополитическом центре Лондона. Там не было ни арендаторов, которыми следовало руководить, ни комиссий, требовавших надзора, ни необходимости разбираться в сезонах урожая или ценах на домашний скот. В Лондоне мясо покупали у мясника, овощи — на рынке, а вопросами управления занималось правительство.

Какая жестокая шутка судьбы забросила его в этот глухой уголок Шотландской низменности спасать разваливающееся от скверного управления и запустения поместье?

Когда‑то он готов был биться об заклад, что в преисподней скорее грянут морозы, чем он унаследует Балленкрифф. Его дед, лорд Балленкрифф, имел двух сыновей. Нилл, отец Коналла, был младшим и не мог стать наследником имения. Поместье по закону перешло к старшему сыну, Макрату. Коналл рос в Англии и о Шотландии и дяде Макрате даже не вспоминал. Но когда четыре года назад у Коналла умер отец, а затем скончался дядя Макрат, не оставив потомства, Коналл оказался удостоенным сомнительной чести стать очередным лордом Балленкриффом.

Очевидно, дьявол потешался игрой в снежки.

Таким образом, из доктора Макьюэна он превратился в лорда Балленкриффа. Коналл обвел взглядом кабинет. Его обитые красным деревом стены стонали под тяжестью оленьих голов, рыбьих чучел и охотничьего оружия — символов веселой, праздной жизни. Коналл не относился к числу праздной знати, проводящей время в развлечениях охотой и рыбной ловлей. Ему еще предстояло найти смысл в том, чтобы собирать ренту и жить за счет чужого пота. Такой жизненный уклад, думал он, больше подходил его распутному брату Стюарту.

Коналл в отличие от него был человеком науки. Он любил эту элегантную загадку, которую представляло собой человеческое тело. Его способность двигаться, изменяться, производить потомство и выздоравливать всегда вызывала в нем раболепное восхищение. Поэтому он стал доктором, как и его отец. Как врач Коналл был хорошо известен в светских кругах общества, и представители высшего света часто пользовались его услугами. На них он зарабатывал, но никогда не отказывал тем, кто не имел возможности оплатить дорогостоящие услуги доктора. Не последнюю роль тут, безусловно, играла забота о бедных. Но если быть до конца откровенным, главным для него было страстное желание исследовать деятельность человеческого организма, вызывавшего у него бесконечное удивление.

Или ужас, подумал он, беря в руки старинный пистолет, используемый как пресс для бумаги. Коналл не любил оружие. Он видел, какое увечье оно причиняло человеческому телу. В ранние годы своей карьеры, охваченный патриотической лихорадкой, он вопреки совету отца ушел в море на одном из кораблей лорда Нельсона в должности хирурга. Сражение под Копенгагеном 1801 года, очевидцем которого он стал, навсегда оставило шрам в его сердце. Перебитые кости, оторванные конечности, обгоревшая кожа. И повсюду кровь. Раненые молодые моряки смотрели на него со страхом и надеждой и задавали один и тот же вопрос, на который он не мог ответить: «Я буду жить?»

Коналл бросил пистолет в нижний ящик стола. Он поклялся, что никогда не использует оружие против другого человека. В поединке со сталью плоть редко выходила победительницей. А в окружении погибших и умирающих даже выигранное сражение не вызывало желания торжествовать.

Война. Похоже, он снова вступил в войну — только на этот раз с женщиной.

Его мысли тотчас обратились к двум девушкам, которых он только что нанял на работу и привез в имение. Та, которую звали Уиллоу Слейтер, была тихой и застенчивой и настоящей красавицей. Она сразу пришлась ему по душе. Уважительная и прилежная. Ему нравилось, как она нежно воркует с его сыном. Все указывало на то, что из нее выйдет хорошая няня.

Но была еще другая мисс Слей… Шона, поправил он себя с улыбкой. Боже, до чего же дерзкая. Более упрямая из двух сестер, она обладала большим умом и развитыми инстинктами для выживания. Но ее вызывающее поведение действовало Коналлу на нервы. Придется научить ее хорошим манерам.

Девушка была сущим наказанием. Он вспомнил, как держал ее в своих руках, когда она вырывалась, как дикая кошка, пытаясь выцарапать Хартоппу глаза. Высокая и сильная, она, безусловно, изувечила бы управляющего, если бы Коналл не вмешался. Но, держа ее в своих руках, он не мог не заметить, как обмякло ее тело и остановилось дыхание, когда он шептал ей что‑то на ухо, стараясь утихомирить.

Шона тоже была хорошенькой, но ее красота была цыганской, менее изысканной, что ли. Несмотря на слипшиеся мокрые волосы и дыры в платье, Коналлу понравилось, как девушка вписалась в кольцо его рук. Он даже позволил себе представить, какая любовница могла из нее получиться.

Стук в дверь вернул Коналла к реальности. Пришла его новая экономка миссис Доэрти. Угловатого вида женщина с заостренными скулами и носом, она была, вероятно, самой полезной из всех имевшихся у него слуг. Практически без посторонней помощи она сделала дом не только пригодным для житья, но и уютным.

— Гость, которого вы ждали, прибыл, сэр, и находится в холле.

— Это мой брат. Полагаю, вы приготовили для него комнаты?

— Конечно, сэр. Все готово. Сегодня ночью будет холодно, так что я позабочусь, чтобы камины горели в обеих ваших спальнях.

Коналл расплылся в улыбке, довольный своей счастливой находкой.

— Вы настоящее сокровище, миссис Доэрти.

Коналл бросил мрачный взгляд на стол, заваленный счетами, письмами, спорами о границах, квитанциями и отчетами о произведенной продукции. При всей неуклюжести и досадности это были сравнительно легкие проблемы. А вот в холле его ждала проблема посложнее.

На половине слуг Шона, как была в одежде, упала на кровать. Ее руки и колени были красными и саднили, нос горел от щелочи, содержащейся в мыле. Но она до блеска вымыла и вычистила коровник.

Судя по виду, коров в нем давно не содержали, но никто не удосужился убрать помещение после того, как оно опустело. Повсюду толстым слоем лежала пыль. С балок вниз спускались, путаясь в ее волосах, нити древней паутины. Небольшая горка сена под открытым окном покрылась зеленой гнилью и стала прибежищем для попискивающих в ней тварей. К моменту, когда Шона закончила уборку, на деревянных балках не осталось ни пылинки. Стены стали на несколько тонов светлее, и воздух был пропитан благоуханием свежего сена.

К счастью, готовить для себя спальню ей не пришлось. Кто‑то уже позаботился о том, чтобы сделать комнату уютной. У стены стоял небольшой комод для одежды, а в углу — умывальник. На столике рядом с кроватью высился бронзовый подсвечник, возможно, забытая семейная реликвия. Окно, завешенное светло‑зелеными занавесками с красивыми розовыми цветами, выходило во внутренний сад. Комната, несмотря на малые размеры и скудность обстановки, была чистой и теплой, удобной для обитания. Единственное, чего не хватало, — ее сестра‑двойняшка.

Зато в комнате было кое‑что другое. Свернувшись клубком, в тазике для мытья лежал черный кот, тот самый, который наблюдал весь день за ее работой в коровнике. Его желтые глаза наблюдали за ней с томным интересом, в то время как пушистый хвост с кисточкой на конце слегка покачивался из стороны в сторону над кромкой тазика.

Шона попыталась подняться, но острая боль прострелила ей спину, вернув на место.

— Ты там не слишком залеживайся, Малыш, — проворчала она, обращаясь к животному. — Тебе придется убраться, как только я найду в себе силы умыться.

— Может быть, я помогу? — раздался из дверей знакомый голос.

— Уиллоу! — Шона резко села, и жгучая боль в спине заставила ее поморщиться. — Где ты была?

Белокурая сестра улыбнулась и присела рядом на край кровати.

— В детской. О, Шона, ребенок — это дар Божий! Все время улыбается. Он такой милый и очень похож на хозяина. Мягкие кудрявые волосики и длиннющие ресницы. Его зовут Эрик.

— А что англичанин? Хорошо с тобой обращается?

— Конечно. Его светлость — настоящий джентльмен. Мы даже вместе чай пили. Шона, ты должна увидеть, какие красивые у них чашки и блюдца! Подали вкуснейшие теплые булочки с малиновым джемом и маслом.

Если бы Шона не так устала, в животе у нее непременно заурчало бы.

Уиллоу опустила руку в карман передника и вынула оттуда салфетку, одну из тех, которые Шона уже видела в бельевой миссис Доэрти.

— Я не знала, пила ли ты уже чай, — сказала Уиллоу. — И приберегла для тебя булочку.

Шона улыбнулась и развернула салфетку. В ней лежала аппетитная коричневая булочка, разрезанная пополам и наполненная кремовым маслом и черным джемом.

— Спасибо, Уилл.

Шона откусила большой кусок, и все ее органы чувств тотчас оживились. Стоило солоновато‑сладкому вкусу наполнить ее рот, как ее тело стало пробуждаться от смертельной усталости.

— М‑м‑м, по крайней мере англичанишки умеют готовить. Вкуснее, чем у Ионы.

— Я бы дважды подумала, прежде чем сказать об этом Ионе, — усмехнулась Уиллоу.

Шона откусила еще кусок, вымазав верхнюю губу малиновым джемом, и, жуя, изучала взглядом сестру. На ней было красивое голубое платье и такой же чепец. Вокруг талии был повязан девственно‑белоснежный передник. Ни одна морщинка не портила безупречности ее наряда.

— Откуда у тебя эта одежда?

Уиллоу окинула взглядом свое платье.

— Оно предназначалось для няни. Бедняжка.

Чистой рукой Шона приподняла подол платья сестры.

— А эти туфельки. Они… шелковые?

— Да, — ответила Уиллоу, приподняв ногу. — Они валялись где‑то в сундуке. Не знаю, кому принадлежали раньше, но он попросил миссис Доэрти отдать их мне.

— Зачем?

— Ему не понравился вид моих башмаков. Он хочет заказать мне приличные туфли, такие, какие носят английские слуги, а пока дал поносить эти.

Шона вытерла рот салфеткой, которая, по словам миссис Доэрти, годилась разве что для животных.

— Постой минутку. Почему это ты будешь работать с ребенком хозяина, пить чай, носить красивое новое платье и настоящие шелковые туфли и спать в главной части дома, в то время как я — отскребать в коровнике старые коровьи лепешки в моей собственной одежде и спать на половине слуг?

Уиллоу пожала плечами:

— Мне жаль, Шона. Это несправедливо, правда?

— Нет, черт подери. — Шона надула губы.

Уиллоу положила руку на плечо сестры:

— Попробую поговорить с хозяином. Может, он позволит тебе спать со мной в детской. Там хватит места для нас троих.

Эта идея была не слишком умной и не слишком практичной, но Шона, расстроенная, ничего не сказала.

Уиллоу оглядела комнату:

— Знаешь, Шона, эта комната не такая уж плохая. Вполне веселенькая. Гораздо лучше той, которая была у нас на ферме «Майлс‑Энд».

Шона тоже так считала, но по сравнению с той, где поселилась ее сестра, эта комната казалась лачугой. Шона скрестила на груди руки.

На лбу Уиллоу пролегла поперечная морщинка.

— Я должна идти. Мне нужно вернуться к ребенку. Я навещу тебя завтра. Ладно?

Уиллоу вышла из комнаты, и Шона отвернулась от двери. Когда шаги сестры затихли в коридоре, ее охватило сожаление. Она не завидовала комфорту сестры. Раз уж так должно было сложиться, она была рада, что удача улыбнулась Уиллоу. Ее раздражало, что англичанин уделял ей слишком много внимания. Шона была уверена, что он что‑то замышлял, но Уиллоу в силу своей наивности этого не видела. Шона тяжело вздохнула. Всего три месяца и одиннадцать дней оставалось им до их свободы, и у нее появилась надежда.

Однако страх заполз змеей ей в душу, и надежда исчезла. Что, если Уиллоу привяжется к ребенку? Что, если не захочет расстаться с относительным комфортом своего нынешнего положения в имении? Что, если не захочет уходить? Не придется ли Шоне уходить одной? Эта мысль приводила ее в ужас.

Она медленно заковыляла к умывальнику. Кот поднял голову и резко взмахнул хвостом. Шона взяла его в руки, чтобы поставить на пол. Но по какой‑то причине не смогла отпустить. Села на кровать и уткнула лицо в его мягкую шерстку, находя утешение в громком урчании, нарушавшем убийственную тишину комнаты.

Глава 3

После обстоятельного обеда, состоявшего из лосося в белом соусе, стейка из оленины, картофеля с подливой, спаржи в масле и пирога с крыжовником, Коналл с удовольствием опустился в кожаное кресло в библиотеке. Было приятно снова увидеться и поговорить со своим младшим братом. В то же время Коналл не мог не желать, чтобы Стюарт был не до такой степени… Стюарт.

Передав брату подсвечник, Коналл смотрел, как тот прикуривает сигару. Рассеиваясь над черным фраком и изысканно повязанным на шее галстуком, дым клубами поднимался вверх над его золотоволосой головой. Чисто выбритый, с модными бачками самоуверенный Стюарт всегда выглядел так, словно только что позировал для своего портрета. Втайне Коналл отдавал должное безукоризненной внешности брата и его чувству моды. Но лишь до той поры, пока Стюарт не открывал рта.

— Уже попробовал какую‑нибудь хорошенькую шотландскую бабенку?

Коналл вздохнул:

— Нет, Стюарт. У меня очень много работы. К тому же я не для того проделал эти четыре сотни миль, чтобы пробовать «шотландскую бабенку».

Стюарт взмахнул сигарой.

— Ты уехал три недели назад! Только не рассказывай мне, что за все это время не испытал зуда? Я бы к этому времени распространил хорошее английское настроение по всему Стоункерку.

Коналл невольно хмыкнул.

— Я бы на твоем месте вел себя осмотрительнее. Не забывай, что это Шотландия. Неразборчивая охота за юбками может закончиться в один прекрасный день нежеланным сюрпризом.

— Какая гадкая мысль. — Вверх взвилась одна белесая бровь. — Надеюсь, твое воздержание не обусловлено нехваткой красоток в округе. У мужчины есть определенные потребности.

— Но не столько, сколько у тебя.

— Не стану спорить! Я это знаю! Почему бы нам с тобой не совершить завтра верховую прогулку в соседнюю деревню? Можно нарядиться лавочниками, пропустить по стаканчику в пабе и найти себе парочку прелестных похотливых милашек. — Его глаза сладострастно сверкнули.

— Нет, благодарю.

— Брось, старик. У тебя это было очень давно. Но ты наверняка что‑то помнишь.

— Что‑то помню.

— Что ж, тогда давай вернем тебя к жизни. Говорят, если мужчина долго не занимается сексом, окончательно теряет способность… крепить свою решимость.

Коналл закатил глаза:

— Это утверждение не имеет под собой медицинского обоснования.

— Мне все равно. А если собираешься оставаться таким же здравомыслящим, я сейчас же сяду в карету, на которой приехал, и вернусь в Лондон.

Эта мысль напомнила Коналлу о том, о чем он собирался серьезно поговорить с братом, но не хотел касаться этой темы в первый же день пребывания Стюарта в Шотландии. Впрочем, не все ли равно?

— По‑моему, ты должен хорошенько подумать, Стюарт, не стоит ли сделать Стоункерк своим домом. Я собираюсь продать дом в Лондоне.

Голубые глаза Стюарта округлились.

— Продать дом? Ты, должно быть, сошел с ума! Никто не продает дома в Лондоне.

— Нет выхода. Иначе у нас не будет средств, чтобы поддерживать поместье на плаву.

— Но ты не можешь, старина! Лондон — единственное место на земле, где красивые женщины готовы совокупляться под обеденным столом не с меньшим азартом, чем на нем. Порой в одно и то же время, — добавил он, криво улыбнувшись.

— Стюарт, ты ненасытный. Клянусь, если бы этот бюст Сократа был в юбке, ты представлял бы для него потенциальную опасность.

— Не отклоняйся от темы. Ты должен позволить мне сохранить дом в Лондоне.

— Вряд ли это возможно. Поместье требует слишком больших расходов. Боже, дядя Макрат едва не развалил его до основания. Меня это расстраивает. Я помню, как отец рассказывал нам, что имение приносило хороший доход, когда мы здесь жили. Что, спрашивается, дядя Макрат сделал с деньгами?

— Разрази меня гром, если я знаю. А почему бы тебе не продать этот дом? Пусть другой дурак о нем заботится? Тогда мы могли бы оставить дом в Лондоне и жить как короли.

— Я не могу этого сделать: Балленкрифф — родовое поместье нашей семьи. Он принадлежит Макьюэнам со времен Генриха Восьмого. Я не хочу войти в историю как Макьюэн, потерявший имение. Кроме того, — заметил Коналл, допив виски, — даже если предположить, что мы найдем желающего купить поместье со всеми его финансовыми затруднениями, вряд ли продажа принесет нам доход.

Стюарт скрестил ноги.

— Давай пока не думать о продаже дома. Что, если попытаться сначала продать тебя? Этот гигантский белый слон, — сказал он, обведя рукой комнату, — делает тебя желанной добычей в глазах женщин. Почему бы тебе не жениться на какой‑нибудь богатой старушенции? Ее приданое могло бы изменить коренным образом состояние дел.

Коналл прищурился:

— Благодарю тебя за предложение. Только, пожалуйста, окажи любезность, позволь мне самому выбрать себе невесту.

Стюарт выпрямился:

— Ты не можешь позволить себе быть разборчивым. Тебе нужно как можно быстрее жениться на деньгах.

— Почему бы тебе не принести такую жертву и самому не жениться на деньгах?

— Ни одна женщина меня не потерпит. Во всяком случае, из тех, которые меня знают. Нет, так что мне придется довольствоваться положением бедного негодника.

Коналл покачал головой, окутанный лесным ароматом сигары Стюарта. В дыму на его руке что‑то блеснуло.

— Если у тебя проблемы с деньгами, зачем тогда ты это приобрел? Ты не можешь себе позволить носить золотые кольца.

— Не совсем так, — ответил Стюарт. — Я не могу позволить себе покупать золотые кольца, но это подарок одной леди за предоставленные услуги.

— Ты и твои благодарные дамы. А когда этот поток доходов уменьшится до тонкой струйки? Что тогда?

Стюарт вздохнул:

— Увы, он уже иссяк.

— Хм, я говорил тебе, что рано или поздно это случится. Ты потратил, вернее, прогулял, слишком много денег в поисках удовольствий в компании дурных женщин и обильных возлияний.

— Коналл, если этот разговор превратится в одну из твоих нотаций, то я лучше пойду в постель. Пустую благодаря тебе.

— Ладно, прошу меня простить. Приберегу нотации для другого раза.

Устремив взгляд поверх головы Коналла, Стюарт уставился на дальнюю стену:

— А что это у нас там?

Коналл повернулся. В дверях стояла няня.

— А, Уиллоу, проходите.

Уиллоу вошла.

— Прошу прощения, сэр. Мастер Эрик плачет и зовет вас. Поскольку я с ребенком здесь первую ночь, может, вы его один раз сами успокоите?

Стюарт обошел кресло Коналла и взял Уиллоу за руку.

— Конечно, дорогая, он успокоит. А пока будет укладывать юного Эрика в постель, не составите ли мне компанию, мисс…

— Уиллоу, сэр. Уиллоу Слейтер.

— Уиллоу, — повторил Стюарт, улыбнувшись. — Какое восхитительное имя[2].

Коналл предупредительно положил руку на плечо брата.

— Стюарт, это няня Эрика. Служанка, — многозначительно подчеркнул он.

Стюарт бросил на него понимающий взгляд, но руку брата с плеча стряхнул и снова устремил глаза на Уиллоу.

Коналл посмотрел на девушку:

— Уиллоу, это мой брат, Стюарт Макьюэн.

Уиллоу присела в реверансе:

— Милорд.

— Какой очаровательный акцент, — продолжил Стюарт. — Как повезло моему племяннику, что он будет слышать этот чудесный голос. И как повезло моему брату, что нашел такие нежные ручки для ухода за своим единственным ребенком. Мисс Уиллоу, от имени мужчин нашей семьи приношу вам свою сердечную благодарность.

Стюарт поднес руку Уиллоу к губам.

И замер.

— Боже! — воскликнул он.

Уиллоу высвободила руку и спрятала за спину.

— Что это? — спросил Коналл, вдруг насторожившись.

— Ее рука, — сказал Стюарт. — Она… она…

— Простите меня, — сказала Уиллоу, густо покраснев.

— Позвольте мне взглянуть? — мягко попросил Коналл.

Уиллоу нерешительно протянула ему руку.

Коналл изучил тыльную сторону ее ладони.

— Боже милостивый, — произнес он.

На мягкой коже кисти проступал грубый шрам — результат ужасного ожога. Коналл поднял подсвечник, чтобы разглядеть получше, и увидел в свете свечей оттиснутый на ее руке знак. Это был не просто ожог. Это было клеймо. Бледная кожа над костяшками пальцев имела форму буквы «S».

— Что у вас с рукой?

Уиллоу отдернула ладонь.

— Ничего, милорд. Пожалуйста… не обращайте внимания. Вас ждет мастер Эрик.

— Уиллоу, может, вы мне все же скажете…

Но Уиллоу, отвернувшись, выбежала из комнаты.

После завтрака в имение с коровами Хьюма прибыл Киран, живший неподалеку от фермы «Майлс‑Энд». Несмотря на радость Шоны от встречи с Дейзи и Прешес, которых она знала с рождения, их появление напомнило ей о тягостной реальности. В ее жизни ничто не изменилось. Она работала на ферме у Хьюма и здесь продолжала работать на ферме. Три месяца, десять дней и пятнадцать часов продержаться…

Пока Киран перегонял коров в стойла, она все приготовила. Шона сомневалась, что Хьюм доил коров после их с Уиллоу отъезда с фермы «Майлс‑Энд», так что коровы, вероятно, страдали. Прешес была больше, и Шона начала с нее.

Она отвела корову в загон для дойки и зафиксировала ее голову в стойке. Чтобы чем‑то занять корову во время дойки, Шона насыпала в ясли подслащенного зерна. Сказав Прешес несколько ласковых слов и нежно потрепав по шее, Шона осторожно протерла коровье вымя мягким полотенцем, чтобы смыть грязь и волоски шерсти. Вымя у коровы было полным и твердым и начало подтекать. Обхватив соски большим и указательным пальцами, она сжала их, пока не побежала струйка молока. Вымя у Прешес было теплым, и соски наливались молоком сразу, как только она их опустошала. Умелые пальцы Шоны вскоре надоили целое ведро жирного парного молока. Подняв тяжелое ведро, она перелила его в пятигаллонный молочный бидон.

Дверной проем сзади закрыла какая‑то тень, затмив в коровнике солнечный свет.

— Доброе утро, Шона.

Англичанин. Его глубокий голос отозвался в ней резонансом и испугал, вызвав неожиданный трепет. Его акцент придал ее имени новую окраску, сделав более изысканным, что ли, и на секунду перенес ее из коровника в Шотландской низменности в салон лондонского дворца. Шона повернулась к нему и вдруг смутилась. Ее выцветшее платье из серой грубой ткани оказалось одним из самых поношенных, а чистый фартук уже был забрызган каплями молока. Она смахнула рукой упавшую на лицо прядь, выбившуюся из‑под чепца.

— Доброе.

Легким шагом он медленно подошел к ней. Что было в нем такого, что вызывало у нее смущение? Возможно, одежда, говорившая об уровне его состоятельности, о достижении которого никто из ее окружения не мог даже помышлять. А может, загадочности ему придавало в ее глазах его шотландское происхождение в сочетании с манерами иностранца. Или же причина крылась в его красивом лице и мускулистом теле, пробуждавшем сексуальные желания, признаваться в которых ему, а тем более выражать она не собиралась.

— Вижу, коровы уже на месте.

Англичанин положил руку в кожаной перчатке на голову Прешес и, опустив густые темные ресницы, разглядывал животное. Рукава его темно‑синего фрака плотно облегали могучие руки. Взгляд Шоны перекочевал на его поблескивавшую кремово‑золотистым жилетом грудь. Он был свежевыбрит. Волосы на его висках еще хранили следы влаги после умывания. Темные пряди волос на лбу делали его моложе на несколько лет.

— Да, путь с фермы был неблизкий, но на них это не отразилось.

— Рад это слышать. Я отправил молодого человека назад за козами. Они будут здесь к вечеру. Полагаю, вы и за ними будете ухаживать.

Она кивнула, ожидая, что он обратит внимание на то, каким красивым стал коровник. Шона сделала все возможное, чтобы сделать его безукоризненно чистым. В какой‑то степени она трудилась для коров, но, по правде говоря, хотела добиться и признательности хозяина.

Коналл вздохнул, и между его бровей пролегла глубокая складка.

— Я пришел поговорить с вами о вашей сестре Уиллоу.

У Шоны сжалось сердце, но она переборола убийственное разочарование.

— Меня это не удивляет, — пробормотала Шона, распираемая злостью.

Нужно быть слепцом, чтобы не замечать — и не желать — красоты Уиллоу. Но этот человек… ее встревожило, что он проявил такой интерес к ее сестре‑двойняшке.

— Вчера вечером я заметил, что у Уиллоу на тыльной стороне ладони есть отметина. — Коналл взмахнул руками. — Шрам… что‑то вроде клейма. Откуда он у нее?

Шона запаниковала и перешла на другую сторону Прешес, инстинктивно пряча от него свою ладонь.

— А вы ее не спрашивали?

— Спросил, но она не захотела отвечать. Когда я поинтересовался, кто это сделал с ней, она очень разволновалась и выбежала из библиотеки. Я видел ее сегодня утром, теперь она носит перчатки. Не могу себе представить, что она сделала, чтобы заслужить подобное увечье. Похоже, она этого очень стыдится. Я подумал, что, может, вы окажетесь более общительной. Откуда у нее это клеймо?

Шона погладила коровью шею, украдкой скользнув взглядом по собственному шраму. Об этой отметине она никогда не забывала. Никогда. Как глупо было со стороны Уиллоу расслабиться и забыть о перчатках.

— Я не могу этого сказать.

Коналл прищурился:

— Не можете? Или не хотите?

— Не все ли равно? Это сугубо личное дело.

— Вы всегда такая упрямая?

Шона замерла в напряжении.

— А вы всегда суете нос в чужие дела?

Он сделал к ней шаг и навис над ней темной тенью.

— Вы за кого меня принимаете? За базарную сплетницу? Я лорд этого поместья и обязан знать, каких людей нанимаю к себе на службу. У Уиллоу были проблемы с законом?

Шона покачала головой, взяв Прешес за поводок.

— Я не могу болтать. Мне нужно доить Дейзи.

Она повернула корову, чтобы отвести ее в стойло.

Едва сдерживаясь от гнева, англичанин уступил им дорогу. Его голубые глаза метали стрелы молний, а в тоне, когда он вновь заговорил, звучала угроза.

— Я ценю вашу преданность сестре, — процедил он сквозь зубы. — Но я ваш хозяин, и вы должны быть преданны в первую очередь мне. Когда я задаю вопрос, то рассчитываю услышать ответ.

— Может, вы мне и хозяин, но я не принадлежу вам. Как не принадлежу никакому другому человеку.

— Вот тут вы ошибаетесь. Пока находитесь у меня на обучении, являетесь моей подопечной. В мою обязанность входит кормить вас, одевать и обучать ремеслу. А ваша обязанность — прилежно трудиться и делать то, что говорят.

— Я это и делаю! — огрызнулась она, подбоченившись. — Посмотрите на коровник! Я вычистила его, как вы и приказывали. Посмотрите на корову! Она подоена, как вы и приказывали.

— А теперь я приказываю ответить на мой вопрос. Что означает этот знак?

— Хотите, чтобы я ответила? Очень хорошо. Уиллоу пыталась заклеймить лошадь, и тавро соскользнуло.

Коналл скривил губы:

— Вы, должно быть, принимаете меня за полного идиота.

— О, так вы еще умеете читать мысли.

Выражение шока на его лице доставило Шоне извращенное чувство радости. Хотя это и был всего лишь вкус мести, но он показался ей сладким.

Коналл скрестил руки на груди, заблокировав ее между коровой и своим внушительным телом.

— Если полагаете, что ваше непослушание пройдет безнаказанным, то жестоко ошибаетесь. Будете оказывать открытое неповиновение, я доставлю вас в суд, обвинив в своенравии и лени, что наказывается заключением в исправительном доме до той поры, пока не станете покладистее. И за каждый день, проведенный в заключении, по закону добавляется два дня к сроку ученичества.

Вкус сахара во рту быстро сменился вкусом желчи. Надежда на скорую свободу была единственным, что позволяло Шоне держаться на плаву, и его угроза отсрочить освобождение заставила Шону замолчать. Три месяца, десять дней и…

— Клеймо поставили за кражу?

— Нет.

— За нарушение порядка?

— Нет.

— Убийство?

— Нет!

Его лицо выразило холод недоверия, и прищуренные глаза уставились на нее с новой подозрительностью. Внезапно он схватил ее за запястье. Она попыталась вырвать руку, но ничего не вышло. Его тело было словно из камня.

Он приблизил к глазам ее ладонь и увидел все тот же безобразивший руку знак. Отвратительная буква «S», впечатанная в ее плоть много лет назад, заклеймила ее так же, как и ее сестру. У Шоны задрожали поджилки.

— Вот это лошадь, я понимаю, раз клеймо оставило след на руках вас обеих.

Клещи его захвата приплюснули ее к его телу.

— Отпустите меня.

— Теперь я понимаю, почему вы не желали отвечать. Воровская честь. Ответить за сестру значило выдать и себя.

Коналл ослабил пальцы, и она высвободила руку.

— Мы ничего дурного не сделали.

— Две женщины, заклейменные всем напоказ. Теперь ясно, что означает буква «S» на ваших руках. Вы парочка шлюх[3]!

Обвинение вызвало в Шоне вспышку безудержного гнева. Взмахнув рукой, она дала ему пощечину.

Резко повернувшись от удара вбок, его лицо окаменело. Но когда вернулось в прежнее положение, Шона тотчас пожалела о своей несдержанности. Голубые глаза, показавшиеся ей накануне такими обольстительными, жгли ее теперь ненавистью.

— Мне доставит удовольствие три последующих года заставлять тебя сожалеть о своем неуважении.

Его угроза отозвалась гулкими ударами ее сердца. Но два слова заставили Шону особенно насторожиться.

— Три года? Что вы хотите этим сказать? Я достигну совершеннолетия через три месяца, десять дней и четырнадцать часов. В этот день я потребую освободить меня от контракта ученичества.

— Нет, моя дорогая, — сказал он, и безрадостная ухмылка коснулась его губ. — Песок в стеклянном сосуде только что начал отсчитывать новый срок твоего ученичества. У меня.

Сладкое блюдо свободы, которое она так давно мечтала вкусить, грохнулось на пол. Три дополнительных года в ученичестве уже представлялись устрашающими. А подчинение надменному англичанину грозило превратить их в три столетия.

— Нет… нет!

Шона выскочила вон из коровника и помчалась прочь из имения со всех ног.

Глава 4

Сжимая рыдающую Шону в объятиях, Иона гладила ее по спине. Кухню фермы «Майлс‑Энд» наполнили звуки страдания.

— Ну‑ну, детка, успокойся. Слезами горю не поможешь.

— Но почему, Иона? — Ее лицо было мокрым от слез. — Почему Хьюм на это согласился? Мы с Уиллоу должны были через три месяца получить свободу.

Иона покачала головой:

— Это все этот негодяй, мистер Хартопп. Он сказал, что лорд никогда не согласится взять себе в услужение ученика на такой короткий период, чтобы обучить чему‑либо и получить с этого доход.

— Обучить? Чему? — взвилась Шона. — Англичанин взял меня доить коров! Он хочет запереть меня в коровнике и забыть обо мне. — Она высморкала нос в салфетку, которую ей протянула Иона. — Я не смогу еще три года терпеть эту пытку.

Иона заломила руки.

— Выпей еще чаю.

— Не хочу чая! — воскликнула Шона. — О, Иона, я должна найти способ обрести свободу. Ты не знаешь, как это сделать?

— Что ж, — произнесла Иона, наливая себе еще одну чашку. — Ученичество — это не рабство. Есть определенные правила. Если ты чем‑то недовольна, можешь написать жалобу попечителям из прихода. Но придется ждать выездной сессии суда. А ты знаешь, сколько времени это может занять.

Шона сжала салфетку в руке.

— Я не могу ждать, Иона. И не стану. Нужно срочно что‑то делать. Что, если мы сбежим? Назад в Северное нагорье или в Англию…

Иона ударила кулаком по деревянной столешнице, и от этого звука слова застряли у Шоны в горле.

— Даже не думай! Ученик не может сбежать от хозяина. Это нарушение закона. Вас бросят в тюрьму. Обеих! Немедленно выбрось эту мысль из головы!

Отчаяние охватило Шону.

— Но я не хочу всю жизнь работать на ферме. Я этого не вынесу.

— Побег — не выход. Мне невыносима мысль, что вас могут заточить в темницу. Это очень плохо. А Уиллоу? Она там не выживет.

— За Уиллоу можно не бояться. Ей нравится в Балленкриффе. Конечно, она живет на господской половине дома, пьет с хозяином чай и каждые четыре минуты получает новую одежду. Зачем ей бежать?

— Послушай, Шона… Мне стыдно за тебя. Никогда не думала, что ты будешь завидовать сестре.

Шона покачала головой:

— Я не… просто… я скучаю по ней.

Глаза ее снова наполнились слезами.

Иона погладила ее по щеке.

— Прошел всего день, Шона. Вы никогда не спали порознь. Это естественно. Выше нос. Ты не знаешь, какие перемены наступят завтра.

Шона покачала головой. Черные пряди липли к ее мокрым щекам.

— Я не вынесу и дня, зная, что мне еще три года мучиться под пятой у этого человека. Мне нужно разыскать брата. Я должна найти выход!

Шона внезапно вскочила с места, проскрежетав стулом по полу и испугав Иону.

Иона медленно кивнула. Шона в силу своей непредсказуемости могла пойти по неверной дорожке от одного только отчаяния. И если Иона хочет предотвратить катастрофу, то должна предложить мудрость, а не утешение.

— Очень хорошо, — сказала она, положив руки на стол. — Есть несколько способов расторгнуть договор об обучении.

Опухшие от слез глаза Шоны уставились на Иону.

— Смерть хозяина…

Шона в ожидании моргнула.

— …его финансовая несостоятельность…

Шона снова села за кухонный стол.

— …физическое насилие, его неспособность обеспечивать твои потребности… или, если ты выйдешь замуж… или станешь нетрудоспособной вследствие — не знаю — потери рук или еще чего‑то.

Шона сидела некоторое время молча, обдумывая эти возможности.

— Замужество… Что, если я выйду замуж? Если я найду мужчину, готового на мне жениться, англичанин должен будет меня отпустить, верно?

— Да. Но тебе, конечно же, понадобится его разрешение. Я, правда, не слышала, чтобы хозяева не позволяли молодым женщинам выходить замуж. Если он даст это разрешение, твое замужество расторгнет договор об обучении.

Шона прикусила ноготь большого пальца на руке.

— Да… думаю, этого достаточно. Это даст мне свободу. — Ее лицо просветлело. — Если бы я могла найти подходящего парня…

— Остынь. Подумай, что ты говоришь. Что такое, по‑твоему, супружество? Брак с чужим человеком такое же ярмо. Зачем менять шило на мыло? И уж из того ярма, поверь мне, не вырваться. Пока смерть не разлучит вас.

— Я воспользуюсь этой возможностью.

— Ты уверена?

— Да! — радостно воскликнула Шона. Но улыбка на ее лице тут же угасла. — Постой, а что будет с Уиллоу?

Иона покачала головой:

— Ничего. Ей придется остаться.

— Я не могу ее бросить, — сказала Шона.

— Ты слишком многого хочешь, Шона. За все нужно платить, а у тебя нет денег.

— Может, мы обе смогли бы выйти замуж… — Она откинулась на стуле и закрыла лицо руками. — Но я знаю Уиллоу, она не пойдет замуж за человека, которого не любит.

— Ты тоже не должна этого делать.

Шона печально вздохнула, закрыв в изнеможении глаза.

— Как ты сказала: за все нужно платить.

Иона встала из‑за стола и поставила грязные чашки в тазик.

— Я не вижу другого пути. Только брак с самим лордом даст свободу вам обеим.

Глаза Шоны медленно распахнулись.

— Что ты сказала? — прошептала она.

— Невозможно, чтобы вы обе стали свободны…

— Нет, насчет брака с лордом. — Разрозненные фрагменты картины начали складываться у нее в единое целое. — Если я выйду замуж за своего хозяина, то из ученицы стану женой, а моя сестра — его свояченицей, тоже свободной от обязательств по договору об обучении. — На ее лице промелькнуло неистовое выражение надежды. — Иона, ты умница!

Глаза Ионы округлились от удивления, и она погрозила Шоне пальцем:

— Не приписывай мне этого безумства. Ты вообще понимаешь, что говоришь? Неужели ты искренне веришь, что землевладелец, хозяин имения может жениться на бедной скотнице?

Шона не хотела обсуждать, исполнимо или нет то, что она задумала. Главное, что это было возможно.

— Почему бы и нет? Такое уже случалось.

Иона скрестила руки на своей большой груди.

— Ты свихнулась, это точно. Такая девушка, как ты, неподходящая пара для такого мужчины, как он. Если он еще не женат, то будет искать даму, знатную и богатую. Даму, которая войдет с парадного крыльца, а не с черной лестницы.

Шона вполуха слушала доводы Ионы. Ее взгляд метался по столу, словно считывал план действий с деревянной поверхности.

— Заставить его влюбиться в меня будет непросто. Ведь он меня терпеть не может. Но думаю, что смогу с этим справиться. Я должна его соблазнить.

Иона издала глухой смешок.

— Во‑первых, я сомневаюсь, что ты знаешь, как это делается. Во‑вторых, ничего у тебя не получится. Если даже ты соблазнишь его, это не значит, что он на тебе женится. Многие служанки таким образом оказывались в положении, но ни один уважающий себя лорд вроде него не признавал незаконнорожденных детей. Он просто выбросит тебя на улицу. А с ребенком в подоле другой мужчина вряд ли на тебя позарится.

Шона прикусила губу. Она готова была рискнуть и принять судьбу, которой не хотела для своей сестры. План опасный и почти неосуществимый.

Но даже самый маленький шанс лучше, чем вообще никакого.

Дорога назад была долгой и тягостной. Шона возвращалась в свой новый дом.

Маслянистое шотландское солнце висело низко над горизонтом. Спускавшийся на землю вечер выхолащивал из воздуха последние остатки тепла. Как и ее надежду.

Брак с англичанином. Глупая идея. План, возникший в момент отчаяния.

Англичанин никогда не снизойдет до женитьбы на такой, как она. Выражение презрения на его лице в то утро говорило само за себя. И не напрасно. Шона нагрубила ему. Обвинила во всех смертных грехах. И дала ему пощечину! Ни один хозяин не потерпел бы такого возмутительного поведения. Как можно ожидать от него чего‑то другого, кроме презрения, когда она сама демонстрировала ему лишь презрение?

Внезапно жуткий звук нарушил спокойствие угасающего дня. Крик тонкий и пронзительный… крик боли животного. От этого крика Шона сама испытала сердечную боль. Жалость, сострадание и еще какой‑то безымянный природный инстинкт — все это вместе толкнуло ее в направлении раненого создания.

В лесу было гораздо темнее, чем в поле, однако ноги сами несли ее, не разбирая дороги. Она мчалась, вздымая на земле сухие листья. Визг собаки становился все громче. Приступ страха пробудил в ней инстинкт самосохранения. Она знала, что в лесу водились одичавшие собаки, и там, где была одна, наверняка найдутся и другие.

Запыхавшись от бега, она остановилась и прислушалась. Еще один визг наполнил воздух. Слава Богу, стая не отозвалась. Собака жалобно визжала, разрывая ей сердце. Дикая или нет, Шоне было все равно. Она не могла выносить страданий другого существа.

Источник звука она нашла на поляне. В глубокой промоине за упавшим гнилым деревом сидела поджарая белая собака с темными пятнами вокруг висячих ушей и пыталась выкарабкаться из глубокой ямы.

Шона опустилась на колени перед промоиной, чтобы получше разглядеть. Собака была похожа на пойнтера англичанина, но полной уверенности у Шоны не было. Животное не могло выбраться наружу и тяжело дышало. Одна из передних лап собаки висела под неестественным углом.

Сзади к Шоне подошли и остановились за ее спиной двое мужчин с ружьями. У нее по спине тотчас поползли мурашки.

— Собака попала в яму? — спросил один из них.

— Да, — ответила Шона. — Кажется, она сломала лапу.

— Проклятие, — ругнулся второй. — Я знал, что этот глупый пес доставит нам неприятности. Мало того что распугал всех кроликов, на которых мы охотились, так еще Джордж чуть не застрелил его по случайности.

— Что могло бы стать счастливой случайностью, — пошутил человек по имени Джордж.

Шона скрипнула зубами.

— Помогите мне вытащить его из ямы.

— Не утруждайте себя, мисс, — сказал Джордж. — Если он сломал лапу, лучше избавить его от мучений.

Шона в ужасе обернулась:

— Застрелить, хотите сказать?

— Сломанные конечности не лечатся, мисс, — подчеркнул он. — Собака, лошадь, корова, если сломали ногу, то лучшее избавление для них — быстрая смерть.

— Нет, — возразила она, морщась от ужаса. — Мы должны попытаться его вылечить.

— Лорд предпочел бы, чтобы его пес умер без дальнейших мучений. Отойдите в сторону.

Джордж поднял ружье и подошел к краю ямы.

Шона загородила ему путь с выражением неукротимого гнева на лице.

— Сделаете еще шаг, и я поверну это ружье против вас.

Мужчина воздел руку с открытой ладонью:

— Успокойтесь, мисс. Я только хочу помочь бессловесной твари. Я хороший стрелок. Он умрет без боли, обещаю.

Шона на мгновение задумалась. Собака была беспомощной, хромой и безнадежной. Как и она сама. Но если есть хоть малейший шанс на спасение…

— Нет. Отойдите. Ну же!

Джордж отступил на шаг.

Шона заглянула в промоину. В сгущающихся сумерках трудно было что‑то разглядеть в полумраке провала. Шона медленно перелезла через поваленное дерево и осторожно спустилась вниз по крутой поверхности камня на дно ямы. Собака сидела на задних лапах, держа поврежденную конечность на весу. Сломанная лапа дрожала.

Стоя на краю промоины, Джордж проворчал что‑то насчет глупости женщины.

— Не пытайтесь к нему прикоснуться, мисс. Раненая собака не знает, что вы пытаетесь ей помочь. Она вас только покусает.

Шона и так об этом догадывалась. Ласково приговаривая, она протянула к собачьей морде руку, подвергая себя наибольшей опасности, если вдруг пес решит на нее напасть. Животное отвернуло голову, не желая знакомиться, но и не отодвинулось. Шона закрепилась на завоеванной позиции. В конце концов любопытство победило, и пес приблизил нос к ее ладони, чтобы обнюхать. Его теплый влажный нос оставил на ее коже мокрые следы. Затем позволил ей дотронуться до его головы.

— Умница. Пойдем со мной. Только не думай меня кусать, иначе я тебя уроню, что, уверена, тебе совсем не понравится.

Она подошла к собаке сбоку и обхватила ее одной рукой под грудью, а другой — под животом. Пес был тяжелым. Весил больше трех стоунов[4]. И хотя с весом она еще могла справиться, большая собака на руках не позволяла видеть дорогу, чтобы вскарабкаться вверх по крутому каменистому склону.

Осторожно ступая в поисках твердой опоры под ногами, она начала медленно подниматься по крутому склону промоины, сгибаясь под весом ноши. Один из охотников спустился наполовину вниз, чтобы забрать пса, и дальше понес его сам, в то время как Джордж помог ей выбраться наружу.

— Вы ужасно упрямая, мисс. Но вы только достали его из ямы, а он по‑прежнему хромой.

— Занимайтесь своим делом, а его предоставьте мне.

Охотник вернул ей собаку. Шона нежно охватила животное руками. Пес дрожал всем телом, но по крайней мере уже не визжал.

Сквозь деревья впереди Шона увидела очертания господского дома. На душе у нее повеселело, хотя идти было еще далеко. Она вырвала животное из плена смерти, и покинувшая ее надежда снова наполнила ее сердце.

Высокие напольные часы в холле пробили одиннадцать, когда Коналл протянул шляпу Баннерману, своему лакею.

— Я рад, что вы вернулись, сэр, — сказал Баннерман, хмуря кустистые седые брови. Баннерман вместе с кухаркой был одним из тех незаменимых слуг, которых Коналл привез с собой из Лондона. — Мы очень волновались, когда наступила ночь, а вы все не возвращались.

Коналл вздохнул:

— Эта земля меня доконает, Баннерман. Как будто мало одних арендаторов, местных комиссий, кредиторов и сборщиков налогов. Теперь я еще обнаружил, что проклятые браконьеры запрудили ручей на северной границе поместья.

— Мне очень жаль, сэр, — посочувствовал Баннерман. Длинные вертикальные складки на его вялых щеках стали еще глубже. — По‑видимому, долгое отсутствие хозяина на этой земле подтолкнуло кое‑кого из людей на своевольные поступки.

Коналл снял пальто.

— На какие‑то из вольностей я, конечно, мог бы закрыть глаза, но запрудить, к чертовой матери, весь ручей, полный рыбы!

— Я распорядился, чтобы кухарка держала в тепле ваш ужин, сэр. Будете ужинать у себя в покоях?

Коналл вздохнул:

— Нет, спасибо Баннерман. Думаю, что сейчас мне не до еды. Пойду, пожалуй, лягу.

— Сэр, пока вы не ушли… Должен с сожалением вам доложить о небольшом инциденте.

В голове Коналла тотчас промелькнула мысль о своенравной скотнице, сбежавшей утром.

— Шона… вы о ней, не так ли?

— Да, это касается ее, сэр.

— Она в порядке?

— Она — да. Ваша собака, сэр, пойнтер, похоже, он сломал лапу.

— О нет, — ахнул Коналл, поникнув головой.

— Боюсь, что это так, сэр. Насколько я понял, пес покалечился, свалившись в промоину, когда преследовал зайца. Егеря, которые с ним охотились, сказали мне, что хотели освободить животное от страданий, но девушка им не позволила. Они доложили мне о ее поступке, а я поделился с миссис Доэрти, которая ее опекает. Девушке приказали отойти и дать пристрелить животное, но она яростно воспротивилась, заявив, что сможет его вылечить. Насколько я понял, она ругалась последними словами, сэр, и закрывала его от ружейного дула. Она проявила такую непреклонность, что нам пришлось позволить ей поступить по‑своему.

— Ясно.

— Утром я, конечно, распоряжусь, чтобы ее наказали за неповиновение. Но сегодня решил, что вам, как лорду и хозяину собаки, сподручнее решить судьбу животного.

Коналл прикусил щеку.

— Где девушка сейчас?

— В конюшне, сэр, с собакой.

Коналл кивнул:

— Очень хорошо. Дайте мне лампу.

Баннерман отправился на кухню, а Коналл снова оделся. Баннерман вернулся с лампой, в которой горела свеча. Убедившись, что дверца плотно закрыта, передал ее хозяину.

Внутренний двор тонул в тишине. В отличие от жителей Лондона почти все в деревне отправлялись в постель с наступлением темноты. Большинство слуг, за исключением, пожалуй, тех, кто ждал его возвращения, давным‑давно пошли спать.

Подняв лампу, Коналл вошел в конюшню. В воздухе стоял густой запах лошадей и кожи. Бесшумно ступая по соломенной подстилке, он двигался, не тревожа покоя лошадей, мирно дремлющих в своих стойлах. Но в конце конюшни, где находилось отделение для окота, мерцал свет.

Коналл тихо приблизился к освещенному пространству, где тьму разгоняла висевшая на стенном крючке зажженная лампа. Но в стойле оказалось пусто. Обшарив взглядом все углы просторного помещения, Коналл так никого и не увидел. Внезапно его внимание привлекло движение в тени оконного проема, прорубленного в середине толстой каменной стены, треснувшей под тяжестью веков.

На широком подоконнике лежала Шона.

У Коналла удивленно округлились глаза. Устроившись на подоконнике, она спала, упираясь ногами в боковую стену оконного проема. На животе у нее примостилась его собака. Сползшая вниз сорочка девушки обнажала пару длинных стройных икр и значительную часть бедер.

От этой картины у него перехватило дыхание.

Коналл подошел к ним. Пес приподнял голову и повел висячими ушами в сторону Коналла, но движения навстречу хозяину не сделал. И Коналл знал почему. Одна из передних лап собаки торчала, как огромная сосиска, в неестественно прямом положении, зажатая между двумя деревянными планками, плотно прибинтованными полосками серой ткани. Точно такого же цвета, как платье, которое он видел на Шоне утром.

Внизу под окном валялись обрывки того самого платья, изорванного на ленты. Тут же были разбросаны и другие фрагменты использованных ею материалов: куски кожи, щепки и нечто, похожее на порезанный на части хлыст. Похоже, она пыталась смастерить шину для сломанной собачьей конечности из подручных материалов, которые смогла найти на конюшне. Шона ни на секунду не отходила от собаки, опасаясь, что ее пристрелят при первой же возможности.

У Коналла отлегло от сердца. Его пес остался жив. Благодаря Шоне.

Впервые Коналл внимательно пригляделся к ней. Бедняжка, она спала как убитая. Усталость чувствовалась в каждой ее черте. Без чепца ее длинные черные волосы струились потоком вниз по камню стены. Густые ресницы лежали серпами на щеках, усыпанных веснушками. Тонкие черные брови разлетались к вискам. Губы были слегка приоткрыты, как будто она собиралась кого‑то поцеловать.

Она была… прелестна.

Коналл улыбнулся. Странно, что он раньше этого не замечал.

Он взглянул на Декстера, своего пса. Как же он был рад его видеть. Он взял Декстера крошечным щенком, когда тот выглядел как толстый пушистый клубок с поросячьим хвостиком и ушастой мордочкой. За одиннадцать лет Декстер стал для него больше чем домашним любимцем, он был верным другом, который помог пережить страшные трагедии, выпавшие не так давно на долю Коналла. При мысли, что тело Декстера могло лежать сейчас где‑то в лесной канаве с пулей в черепе, его пронзила сокрушительная боль. Коналл протянул руку, чтобы погладить собачью голову.

И ощутил острие кинжала, слегка кольнувшее его в живот.

— Стоять.

Молниеносным движением Шона выхватила из‑под себя невидимый клинок и нацелила ему в живот.

— Шона, прошу тебя, успокойся. Это я, Коналл Макьюэн.

Слегка надавив на кинжал, она заставила его отступить.

— Мне все равно, кто вы. Не смейте даже думать о том, чтобы причинить зло этому псу.

Он поднял руки, как бы защищаясь:

— Я и не думал об этом.

— Вы жестоко пожалеете, если хотя бы прикоснетесь к нему. — Глаза Шоны опасно сверкнули.

— Ты меня не поняла. Я люблю свою собаку.

Ее зеленые глаза подозрительно прищурились.

— Вы его не убьете?

Коналл медленно покачал головой.

— Ты спасла Декстеру жизнь. Я не злюсь на тебя, поверь. Напротив, я благодарен. — Он указал на животное: — Можно мне осмотреть его?

Она в нерешительности опустила оружие, позволив Коналлу приблизиться. Он погладил собаку по голове и осмотрел травмированную конечность.

— Кожа была цела?

— Да.

— Какое счастье. Он повредил что‑нибудь еще?

— Ободрал челюсть внизу. Наверно, упал, когда сломал лапу. Вроде это все. Нет смысла его убивать, правда?

Пес помахивал хвостом, пока Коналл его осматривал.

— Конечно, нет.

Воинственный вид Шоны смягчился. Ее преданность собаке казалась невероятной. Судя по ее поведению, трудно было понять, кому принадлежало животное — ему или ей.

— Можно опустить его на пол?

— Да, только аккуратно.

Он осторожно приподнял собаку с живота Шоны. Забинтованная лапа безвольно повисла, и собака заскулила. Бормоча ласковые, успокоительные слова, Коналл поставил собаку на землю, и Шона выпрямилась. Коналл невольно устремил на нее взгляд.

Она села на подоконнике. Подол ее сорочки сполз вниз, прикрыв ее ноги. Когда она потянулась, он заметил, что тонкая, как паутина, ткань не в состоянии скрыть контуры нагого тела. Слабый желтый свет лампы на стене озарял ее лицо и фигуру, четко вырисовывая углубление между округлостями ее груди, вызывая у него в чреслах волнение.

Несмотря на травму, Декстер оставался сильным. Шумно равномерно дыша под рукой Коналла, он уселся на задние лапы.

Шона спрыгнула с подоконника. Сползшая с одного плеча сорочка открыла его взгляду изгиб веснушчатого плеча, упругие мышцы руки и мягкую округлость груди. На какой‑то миг Коналл поддался мысли о запретной связи с этой служанкой, представив себе, как прижмет ее полунагое тело к своему. Приятная фантазия затуманила его мысли.

Но джентльмен внутри велел ему вести себя пристойно.

— Ты, наверно, замерзла. Пожалуйста, накинь это, — произнес он, снимая свой синий фрак.

— Благодарю, — ответила она, набросив его себе на плечи.

Пока она это делала, между ее расставленных ног проблеснула полоска света, и Коналл вмиг ощутил мгновенную реакцию своей плоти, заставившую его тотчас пожалеть о своей галантности.

— Нам нужно идти.

Шона замерла.

— Куда вы его забираете? — спросила она тоном, вспугнувшим лошадей.

— К себе в спальню. Обещаю, что ничего дурного с ним не случится. Я принесу ему еду и воду и устрою удобную и теплую лежанку, где он будет отдыхать, пока не заживет лапа.

Шона недоверчиво сверлила его взглядом, стараясь определить, говорит он правду или лжет. Наконец на ее лице промелькнуло выражение облегчения, и она слегка расслабилась.

— Хорошо, — промолвила она нерешительно. — Но если ему вдруг станет хуже, вы пришлете за мной?

Коналл благодарно улыбнулся:

— Конечно, пришлю, доктор. Послушай, почему бы тебе… то есть не хочешь… — Он не знал, как это сказать.

— Что?

Коналл сделал глубокий вдох.

— Не поднимешься со мной наверх?

Ее красивые черные брови сошлись на переносице.

— Зачем?

Коналл был рад, что в помещении не хватало света, поскольку чувствовал, что его сумбурные мысли отразились на его лице.

— Чтобы я мог отблагодарить тебя должным образом.

Шона несколько секунд молчала. Он мог практически читать ее мысли, пока она раздумывала над двойственным значением его слов.

— Хорошо, — ответила она спокойно, проникшись, очевидно, к нему некоторым доверием.

Коналл взял собаку на руки, и они направились к парадному крыльцу дома. Слуга открыл им дверь.

— Баннерман, ужин еще теплый?

— Да, сэр.

— Хорошо. Пришлите его ко мне в покои, ладно?

— Конечно. — Баннерман недовольно посмотрел на Шону. — Мне сегодня заняться делом мисс Шоны?

— Нет, спасибо, Баннерман. Я сам ею займусь. — Коналл с трудом смог скрыть свои тайные помыслы. — То есть я сам все улажу.

— Как угодно.

Коналл поднялся по парадной лестнице в коридор. В настенных канделябрах по обе стороны резной деревянной двери горели свечи. Шона толкнула дверь, чтобы Коналл с собакой мог войти.

Если в лондонском доме Коналла имелись лишь намеки на благосостояние хозяина, шотландское имение его дяди кричало о богатстве. И спальня хозяина не была исключением. Середину комнаты занимала массивная кровать красного дерева под балдахином. Казалось, что она вырезана из единого огромного куска дерева. Готический деревянный полог украшали спускавшиеся вниз до самой кровати фестоны. Вдоль одной из стен тянулся длинный ряд окон. Спальня отапливалась массивным камином с каминной полкой из полированного итальянского мрамора. Сияя хрусталем и бронзой, комната представлялась Коналлу излишне претенциозной.

Шона отошла от него, чтобы обойти комнату по кругу. С широко раскрытыми глазами и ртом она безмолвно упивалась великолепием ее убранства. Когда направилась к нему обратно, настал черед Коналла открыть рот и вытаращить глаза. Прозрачная сорочка Шоны в ярком свете практически исчезла, явив его взору тень треугольника в том месте, где сходились ее ноги.

Смутившись, он отвел глаза. Но эта картина навсегда отпечаталась в его памяти. Шона в накинутом на плечи фраке, под которым практически ничего не было, не сознающая своей нагой красоты. И эффект, который на него оказала.

Коналл попытался усмирить разыгравшиеся в голове мысли, но они, похоже, были сильнее и усмирению не поддавались. Теперь он мог с легкостью представить их вдвоем, слившихся в объятиях у оклеенной обоями стены. Длинные ноги Шоны обвивают его бедра, и он прижимает ее треугольник к себе. Или лучше на кушетке. Ее черные как смоль волосы струятся вниз по валику ручки, а он мнет руками ее пышную грудь. Или еще лучше…

— На кровати.

— Что? — вопросительно уставилась на него Шона.

Коналл облизнул пересохшие губы.

— Я подумал, что Декстеру будет удобнее у меня на кровати.

— Нет, — возразила она, не подозревая о том, какое направление принял ход его мыслей. — Положите собаку на пол, чтобы ему не пришлось спрыгивать с кровати вниз. Давайте, я устрою ему постель в углу.

Сдернув с кровати покрывало, Шона свернула его несколько раз, пока не получилась большая квадратная подушка, и положила ее на пол рядом с кроватью.

— Иди сюда, мальчик, — позвала она с пола.

Собачий хвост пришел в движение, и Коналл опустил пса на пол. Приволакивая сломанную лапу, Декстер направился к Шоне.

— Ты хорошо его перевязала, — похвалил Коналл. — Нога находится в выпрямленном положении и в состоянии покоя. Повязка удобна и не позволяет ему наступать на лапу. Славный лубок получился из подручных средств.

Шона почесала Декстера за ушами.

— Сейчас, может, он и выглядит глупо, но через несколько недель начнет ходить. Его нельзя выпускать на улицу. Если повязка промокнет, лапа начнет гнить.

Хотя Коналлу доводилось много видеть гангренозных и некротических ран, при мысли, что нечто подобное может случиться с Декстером, он про себя застонал.

— Не уверен, что горничной понравится убирать за ним. Но я готов пожертвовать удобством и временно разделить с ним жилье.

— Я рада. Компания ему не помешает, — сказал Шона, почесывая собаке голову.

Ее губы растянулись в улыбке, и Коналл поразился тому, как подействовало на него ее новое выражение лица, потому что не видел прежде, как она улыбается. Оказывается, Шона была очень привлекательной, когда не играла роль скотницы или потрясающей оружием воительницы.

В дверь тихо постучали.

— Войдите.

— Ваш ужин, сэр.

Вошел Баннерман с подносом, который поставил на стол в углу спальни.

— Спасибо. Да, Баннерман, еще не посмотрите, нет ли какого‑нибудь платья для Шоны? Свое, похоже, она пожертвовала Декстеру. Мы же не можем допустить, чтобы она вернулась к себе в комнату в одной сорочке.

— Будет сделано, сэр.

Бросив на Шону полный презрения взгляд, камердинер бесшумно закрыл за собой дверь.

— Ты ужинала?

Девушка хмыкнула, и он решил, что использовал неверное слово. Слуги не ужинают.

— Нет.

— Тогда прошу, располагайся.

Он выдвинул из‑за стола зачехленный стул.

Она как будто растерялась и опасливо подернула плечом.

— Я не могу.

— Я настаиваю. Доктор заслужил свой отдых. Кроме того, я совсем не голоден, и будет жаль, если ужин пропадет.

Она снова улыбнулась и поднялась с пола.

— Ладно. Раз вы настаиваете.

Шона заняла предложенное место, но рук от колен не оторвала, прикрыв правую ладонь левой.

— Мне поухаживать за тобой, или сама справишься?

Она явно испытывала неловкость.

— Позволь мне, — предложил Коналл и щедро наполнил ее тарелку кусками жареной баранины и картофелем.

— Достаточно, — рассмеялась она. — Я не могу столько съесть. Может, остальное отдать Декстеру?

Коналл рассмеялся:

— О, о нем не беспокойся. Декстера ждет настоящий пир.

Положив мясо в другую тарелку, Коналл поставил ее перед пойнтером. Собака тут же отправила мясо в пасть.

Шона ела более сдержанно, хотя, как подозревал Коналл, была не менее голодной, чем его пес. Она с помощью ножа и вилки порезала мясо на ломтики и ела с почти показной благообразностью, как будто хотела продемонстрировать ему свои аристократические манеры. И в то же время едва не урчала от удовольствия, поскольку была голодна.

Коналл сел напротив и налил себе немного вина.

— Нужно обладать незаурядной отвагой, чтобы восстать против ружья егеря. Я до сих пор не знаю, что это было: демонстрация храбрости или безрассудства.

От свечи на столе на ее черты падали золотистые отблески.

— А вы как думаете?

Он вздохнул:

— И то и другое, полагаю. Твоя преданность меня восхищает, особенно если учесть, что утро мы начали со скандала. Но зачем ты так рисковала во имя спасения моей собаки?

Шона лишь пожала плечами, оставив ответ при себе.

Разглядывая ее, он поставил локоть на стол.

— Баннерман считает, что тебя стоит наказать.

— За что?

— За несоблюдение субординации. Открытый вызов егерю, неповиновение миссис Доэрти, непризнание старшинства самого Баннермана.

— Я только хотела спасти собаку. А никто другой, похоже, этого не хотел.

Ее губы сложились в прелестную гримасу обиды. Коналлу нравилась ее обворожительная манера растягивать гласные. Она произнесла не «только», а «то‑о‑лько».

— Я согласен с тобой и по этой причине приму противоположное решение и предложу награду.

— Правда? — Шона улыбнулась и вытерла губы кончиками двух пальцев. — Что за награду?

Чувственность жеста, каким она коснулась своего рта, опалила его огнем, и ему захотелось попробовать вкус еды на ее губах.

— Не знаю. А чего бы ты сама хотела?

Опустив веки, Шона погрузилась в раздумье. Когда вновь открыла глаза, то игривой Шоны не стало.

— Нашу свободу.

Улыбка исчезла с его лица.

— Прошу прощения?

— Для Уиллоу и меня. Разорвите наши контракты об обучении. Освободите от обязательств и отпустите нас.

На такой ответ он не рассчитывал.

— Я не могу этого сделать, — ответил Коналл.

— Почему? — спросила она.

— Потому что… вы обе не достигли совершеннолетия. Мой долг как вашего хозяина заботиться о вас…

— Об этом никто не узнает.

Его долг не имел никакого отношения к его решению. Правда состояла в том, что он просто не хотел этого делать. Шона зажгла в нем какую‑то искру, и он хотел продолжения, разрази его гром.

— Я буду знать.

Она уткнула взгляд в тарелку и некоторое время хранила молчание.

— Тогда позвольте мне спать в одной комнате с сестрой. Прошлой ночью мы впервые спали порознь. Мне не нравится разлука с ней.

Эта просьба оказалась достаточно простой.

— Это можно устроить.

— И еще одно. Вам нужен ученик, так сделайте меня своей ученицей. Настоящей. Не заставляйте работать в коровнике, выполняя ту работу, которую может делать любой, имеющий пару рук и здоровую спину. Ученик должен обучаться какому‑то ремеслу, так что обучите меня тому, что умеете сами. Я хочу научиться лечить, как вы.

Коналл усмехнулся:

— Я не могу сделать из тебя доктора. Это требует больших знаний, опыта, учебы… Плюс ты женщина.

Она вскинула бровь:

— Но я спасла лапу вашего пса. Не говоря уже о жизни.

Его вздох засвидетельствовал признание им своего поражения в данном вопросе.

— Твоя правда. Но чтобы стать даже ассистентом врача нужно многому научиться. Уроки даже по основам анатомии, химии и биологии требуют предварительных школьных знаний по математике, физиологии, латыни…

— Послушайте, я не хочу резать человека и рассматривать, что там у него внутри. Я просто хочу, чтобы вы научили меня, что делать, чтобы оказать помощь нуждающемуся.

Коналл улыбнулся:

— Хорошо. Я научу тебя основам спасения жизни и правилам оказания элементарной медицинской помощи.

На ее лицо вернулась широкая благодарная улыбка, и это доставило ему большое удовольствие.

— Конечно, — продолжил Коналл, — я не смогу уделять много времени твоему обучению, потому что и сам учусь. Должен признаться, что управление таким имением, как это, мне абсолютно незнакомо. Я не знаю элементарных вещей о сельском хозяйстве и теперь просто тону во всем этом.

— Почему же вы сразу не сказали? — удивилась она, светлея лицом еще больше. — Я могу в этом помочь!

— Спасибо за предложение, но…

— Это правда! Я провела на ферме всю свою жизнь. На «Майлс‑Энд» мы выращивали всякого рода урожаи и разводили разную скотину. Я знаю, как успешно управлять фермой. Следовательно, и поместьем. — Она наклонилась над тарелкой. — Я могу научить вас.

Ее самодовольная улыбка его заинтриговала.

— Можешь просветить меня в ценах на урожай? Рассказать о сменном севообороте? О спорах с арендаторами?

— О да. И бьюсь об заклад, еще о многом другом.

Коналл изучал хитрые огоньки, плясавшие в ее глазах. Жизнь в Шотландии вдруг показалась куда привлекательнее.

— Договорились, — сказал он и протянул ей руку.

Шона пожала ее, впервые не спрятав руку со шрамом.

Баннерман вернулся с платьем для няни, точно таким же, какое было у Уиллоу, и тихо вышел. Шона с такой радостью бросилась к простому голубому платью, словно это был шикарный бальный наряд.

— Отвернитесь, — попросила она.

— Зачем? — нахмурился он озадаченно.

— Я хочу его надеть.

Коналл наклонил голову:

— Очень хорошо.

Взял стул и повернул его в другую сторону.

За его спиной послышался шорох ткани. Она сняла его фрак и надела платье. Этот звук подействовал на него возбуждающе, вызвав к жизни давно дремавшие ощущения.

— Можно повернуться?

— Разумеется.

— То есть ты одета? — усмехнулся он и обернулся.

Представшее его глазам зрелище поразило Коналла. Простая скотница в грубой одежде и с грубым языком исчезла. Перед ним стояла высокая, стройная леди в красивом голубом платье. И если бы не распущенные волосы, небрежно падавшие через одно плечо, то в ней невозможно было бы узнать ту, другую, девушку.

— Вот черт! Не могу его застегнуть. Проклятые пуговицы на спине.

Он усмехнулся. Нет, она осталась прежней.

— Позволь мне.

Он подошел к ней со спины. Она приподняла волосы, обдавая его ароматом сена и солнца.

Его взгляд беспрепятственно скользнул по ее плечам и верхней части спины. Застегивая лиф платья, он позволил пальцам коснуться ее кожи. Прикасаться к служанкам подобным образом было недопустимо. Но он ощутил не внутренний запрет, а чувственное, эротическое волнение, пробежавшее по его телу. Шона была такой безыскусной, такой нетронутой социальными ограничениями, что он начал испытывать к ней влечение, которое было как недозволенным, так и неотвратимым.

— Это платье тебе очень идет.

Она опустила волосы и повернулась к нему лицом.

— Вы действительно так считаете?

— В нем ты похожа на светскую даму.

Его замечание заставило ее покраснеть, что он нашел совершенно обворожительным.

— Мне нужно сделать одно признание, — произнесла она, виновато наклонив голову. — Я не из преданности вам не дала убить вашу собаку. Я даже не была уверена, что это ваш пес. Я бы в любом случае сделала то же самое.

Ее признание слегка укололо его. Но позволило узнать о ней две важные вещи. Во‑первых, теперь он знал, что она поступает по совести. Во‑вторых, что была честная.

— Спасибо за искренность. Тем не менее моя благодарность отнюдь не уменьшилась.

Он открыл дверь своей спальни и махнул рукой Баннерману внизу, который в этот момент пересекал коридор первого этажа.

— Возможно, ты этого не знаешь, Шона, но я тоже однажды был учеником. Каждый молодой человек, мечтающий стать врачом, должен пройти курс ученичества, чтобы получить необходимые навыки. Я знаю, что это не очень приятно чувствовать себя кому‑то обязанным, но нашим взаимоотношениям не нужна натянутость, верно?

Она покачала головой.

— Что касается твоего обучения, мы можем начать уже завтра. Потому что я тоже должен сделать признание.

— Какое?

Ленивая улыбка изогнула один уголок его рта.

— Я тоже хочу научить тебя очень многому.

Глава 5

Шона повернулась в постели и удовлетворенно прижалась щекой к подушке.

На ее сонном лице промелькнула улыбка, когда мысли снова возвратились к англичанину — Коналлу. Он снился ей всю ночь. И хотя подробности ее снов испарились, она помнила, что этой ночью он заставил ее улыбаться.

Источником этой радости стала надежда.

Все началось прошлой ночью в спальне Коналла. Его отношение к ней изменилось. Он потеплел. Никак не меньше. Более того… он стал нежнее и мягче. Она никак не ожидала, что спасение Декстера произведет на Коналла такое впечатление. Ей было приятно сознавать, что он так любит животных. Но она представить себе не могла, что он проникнется к ней искренней симпатией.

Ей вдруг пришло в голову, что, возможно, ее план женить его на себе был в конце концов не таким уж глупым, как она думала.

Одно его обещание позволить ей спать в детской вместе с сестрой делало ее счастливой. Еще Коналл хотел, чтобы Шона была рядом и работала с ним, как его настоящая ученица! Ее свобода и свобода Уиллоу снова казались в пределах досягаемости. Возможно, их крылья еще будут оставаться некоторое время сложенными, но дверь их клетки уже распахнулась.

Главное испытание еще было впереди. Ей удалось заставить Коналла потеплеть к ней. Но еще предстояло заставить полюбить ее. А это требовало по меньшей мере изменения в поведении. Если Коналл не мог желать такую женщину, какой она была, то она должна была стать такой, какую он желал.

Что это за женщина еще предстояло узнать наряду со многими другими вещами, касавшимися Коналла Макьюэна. В конце концов, это было не так уж неприятно. Англичанин оказался вовсе не таким заносчивым, каким показался ей. За внешней жесткостью и грозностью Шона разглядела другого человека и теперь хотела узнать его получше.

Она сонно открыла глаза… и резко села в постели. Солнце уже встало над горизонтом и сквозь розово‑зеленые занавески наполнило комнату светом. Никогда еще не спала она так долго утром. Шона быстро облачилась в свое новое голубое форменное платье, как смогла, застегнулась и торопливо зашнуровала башмаки. Схватив с ручки кресла фартук, выскочила из комнаты, устремившись прямиком в коровник.

Но когда прибежала туда, то обнаружила, что ее место занял кто‑то другой. На скамеечке рядом с козой Айви сидел Кирен, молодой парень, живший по соседству с «Майлс‑Энд». Он прилежно доил животное, в то время как Айви жевала подслащенный корм.

— Кирен, что ты собираешься делать? — спросила Шона.

— Собираюсь? Уже три ведра надоил.

Шона округлила глаза:

— Тьфу! Я хотела спросить, что ты тут делаешь?

— Знаешь, если ты только сейчас решила заглянуть сюда, то я не удивлен, что они хотят отстранить тебя от работы в коровнике.

— Отстранить? — Шона испытала приступ гнева. — Кто хочет меня отстранить?

Кирен выпрямился.

— Хозяин прислал за мной спозаранок пони с двуколкой. Возница сказал, что я должен приезжать каждое утро доить скотину, пока коз не продадут. Зная, как хорошо ты ухаживаешь за животными, я чуть не сломал голову. Или ты не слишком стараешься угодить новому хозяину?

— Почему? Стараюсь! — ответила она обидчиво. — Кто, по‑твоему, выскреб все здесь дочиста?

Парень почесал затылок.

— Хозяин просил передать, что хочет видеть тебя по поводу твоего переобучения. «Первым делом с утра», — сказал он. — На губах Кирена промелькнула улыбка. — Похоже, теперь не отвертишься.

Их вчерашнее соглашение. Шона вздохнула. Ее гнев прошел. Она не представляла себе, что придется начинать вот так сразу. Коналл Макьюэн действовал быстро.

Едва она вошла в дом через черный ход, как ее тут же встретила взволнованная миссис Доэрти:

— Где ты была, девочка? Я сбилась с ног, чтобы найти тебя. Разве что на чердаке не смотрела. Хозяин хочет, чтобы ты с ним позавтракала.

— Позавтракала? — Зеленые глаза Шоны округлились. Он просит ее позавтракать с ним? — Меня?

— Ты не должна задавать вопросы, ты должна слушаться. — Миссис Доэрти бросила на нее осуждающий взгляд. — Боже, Шона, какая ты растрепанная, как будто только что неслась на лошади во весь опор. Ты не на ферме. В доме все женщины носят волосы, собранные в прически, как дамы, так и служанки. Где твой чепец? Иди сюда.

Миссис Доэрти взяла длинные волосы Шоны в руку и попыталась свернуть в узел, но тяжелые пряди снова рассыпались по спине девушки.

— Ладно, ничего с этим не поделаешь. Но сними этот фартук. Он замызганный. В другой раз, когда тебя позовут за стол с семьей, приведи себя в порядок. И Бога ради, приходи туда до того, как соберется семья.

Миссис Доэрти проводила ее по коридору и, остановившись перед двойными деревянными дверьми, жестом велела войти. Сделав глубокий вдох, Шона повернула ручки.

Таких комнат она никогда не видела. С высокого, в два этажа, потолка свешивалась люстра, похожая на хрустального паука на паутинной нити. Вдоль комнаты тянулся сверкающий деревянный стол. На синих стенах висели в золотых рамах портреты предков Макьюэна. В высокие окна со шторами с улицы вливался утренний свет и, отражаясь от огромного зеркала над камином, наполнял помещение сиянием.

Коналл Макьюэн, сидевший во главе длинного стола, встал с места. На нем были темно‑коричневый сюртук и брюки цвета карамели.

— Доброе утро, Шона. Прошу, присоединяйся к нам. Я хочу тебя кое с кем познакомить.

На ковровом покрытии пола башмаки Шоны не производили никакого шума. Двое других мужчин за столом тоже встали.

— Это мой брат, Стюарт Макьюэн. Он только что прибыл из Лондона. Стюарт, это Шона Слейтер, моя новая ученица.

— Здравствуйте! — сказала Шона и сдержанно кивнула.

Стюарт был таким же красивым, как и его брат. Сквозь светлые редеющие волосы просвечивала еще более белая кожа. Его голубые, как небо, глаза были устремлены на Шону даже в тот момент, когда он поклонился.

— Боже, две красивые ученицы, чтобы научить их всяким мирским премудростям. Можно мне одну?

Коналл закатил глаза:

— Нет, нельзя. И, Шона, моего управляющего, Хораса Хартоппа, ты уже знаешь.

— Да, доброе утро, мистер Хартопп.

— Доброе, — ответил он отрывисто и снова сел.

Коналл выдвинул для нее стул с красивой обивкой из кремовой с синим парчи. На столе перед ней стояли сверкающая золотом тарелка и хрустальный стакан.

— Поскольку Хартопп рано прибыл, я подумал, что мы могли бы начать с доклада за завтраком.

Лакей молча поставил на тарелку перед Шоной блюдо с нарезанным мясом, яйцом пашот и гренками.

— Как Декстер? — поинтересовалась Шона.

Коналл улыбнулся:

— Он бодр. Только приходится то и дело напоминать ему, чтобы не трогал повязку. Хозяин лает на своего пса.

Шона хмыкнула и взглянула на Стюарта, который не сводил с нее глаз.

Хартопп вытер рот.

— Как я уже говорил, доктор Макьюэн, у меня наметился значительный прогресс в вопросе мелиорации земли в восточной части поместья.

— Весьма рад это слышать, — ответил Коналл. — Этот участок меня очень беспокоил.

Шона съела кусок жареной ветчины.

— Восточная часть… это, где находится ферма Хокни?

Коналл кивнул.

— Вот они обрадуются, узнав об этом! Тамошним фермам необходима помощь. Особенно старому мистеру Тимони. За последние пару лет он заметно одряхлел. После кончины его миссис не может работать на ферме в полную силу.

Хартопп принялся намазывать маслом гренок.

— Поэтому мы полагаем, что, переселив его, мы окажем ему услугу, он будет рад.

Вилка застыла на пути ко рту Шоны.

— Переселив его?

— Да. Мы собираемся переселять оттуда арендаторов, чтобы преобразовать пашни в пастбища. — Хартопп повернулся к Коналлу: — Я уже получил три предложения об аренде этого участка. Одно — весьма щедрое — от человека, который нуждается в тысяче акров пастбищных угодий для пяти сотен голов овец.

Шона разинула рот:

— Вы хотите выселить фермеров с их земель, чтобы превратить их в пастбища для овец?

— Конечно. На севере Шотландии такое практикуют еще с тех временем, когда я был мальчиком. И помещики от этого лишь богатеют.

Шона повернула разгневанное лицо к Коналлу:

— Вы для этого сюда приехали? Чтобы выбросить всех фермеров с ваших земель и населить их овцами?

Коналл сердито поджал губы.

— Нет. Но Балленкрифф в финансовой яме. И уже давно. Поэтому я велел Хартоппу придумать, как поставить имение на ноги.

— И вы полагаете, что наилучшим способом достижения цели будет избавление от арендаторов?

Вместо Коналла ответил Хартопп:

— Нет нужды устраивать истерику, мисс Шона. Это коснется всего нескольких ферм, наименее прибыльных. Мы не причиним этим людям неожиданных неприятностей. Землевладельцы и арендаторы всегда понимали. Плати арендную плату — и живи спокойно. Не платишь — уходи.

Хартопп сунул в рот кусок колбасы.

— И куда, прикажете, старому мистеру Тимони податься? Ему почти семьдесят. Он многие десятилетия орошал эту землю своим потом и кровью.

— Балленкрифф — не богадельня, мисс Шона.

— Нет, но арендаторы заслуживают внимания и уважения. Это фермер‑арендатор приносит доход землевладельцу, нанимает рабочих и обеспечивает выполнение Закона о бедных, который помогает выжить нищим, мне он тоже помог. Но важнее то, что фермер кормит население Шотландии и Англии, выращивает то, что вы, мистер Хартопп, в настоящий момент кладете в рот.

Хартопп перестал жевать, и все взгляды обратились к нему.

Коналл откинулся на стуле.

— Я ценю твою заботу о соседях, Шона. Но факт остается фактом. Поместье в больших долгах. Если нам не удастся спасти его от разорения, мы все окажемся без крова.

Лицо Хартоппа рассекло лезвие улыбки.

— У вас есть предложение получше, мисс Шона?

Шона уткнулась взглядом в стол и напрягла память, пытаясь найти способ спасти поместье и арендаторов, проживавших на его территории.

— Да, есть. — Она сделала глоток чаю из стоявшей перед ней чашки. — Когда мы с Уиллоу отвозили наши продукты на рынок, то всегда испытывали большие трудности, продавая их, поскольку приходилось конкурировать с соседями. Когда я привозила картофель, с фермы Кэрда тоже привозили картофель, и каждому из нас в попытке сбыть свою продукцию приходилось снижать цену. А если бы наши фермы могли договориться относительно того, что выращивать, нам не пришлось бы больше конкурировать. Если, допустим, в один год старый мистер Тимони вырастит репу, а Кэрд — пшеницу, а на ферме «Майлс‑Энд» — морковь, то мы сможем продать урожай в городе по справедливой цене, и каждый будет в выигрыше.

Коналл задумался.

— То есть просить фермеров специализироваться в выращивании урожая.

— Да, «специализироваться». И каждый год менять посевную культуру. Вместо того чтобы выращивать пять разных культур, каждый мог бы выращивать по одной. Таким образом, когда настанет время продавать урожай, не будет конкуренции, и покупателю на рынке придется покупать по той цене, которую мы назовем.

Коналл кивнул:

— Идея имеет свои достоинства. Что скажете, Хартопп?

Седоволосый мужчина подавил вздох.

— Думаю, что это непрактичный и упрощенный подход, граничащий с деспотизмом. Нельзя заставить фермера выращивать один какой‑то продукт. Пока они платят ренту, они могут выращивать все, что захотят.

— Да, могут, — ответила Шона, подавляя гнев. — Но стоит попытаться. Я знаю и о других трудностях. Фермеры не склонны испытывать новшества. Потребуется много разговоров со стаканом виски, чтобы достичь единогласия. Наверно, года два уйдет на внедрение идеи в практику. Будем менять конфигурацию полей, и придется потратить немало усилий, чтобы убедить их не засевать землю более чем два года подряд зелеными или белыми культурами. Но в конце каждый из арендаторов получит большую выгоду, если будет «специализироваться». Это позволило бы им сполна платить ренту и еще оставлять себе значительную прибыль.

Шона взглянула на Коналла, не уверенная, что сумела его убедить. Но Боже, он как будто находился под впечатлением.

— А других идей у вас не возникло, пока точили лясы с рыбацкими женами на рынке? — В тоне Хартоппа звучал сарказм.

— Возникли, — ответила Шона. — При сменном земледелии многие фермы засевают простоявшее под паром поле репой и ячменем. По деньгам выход продукции такой же, как от посева пшеницы после простоя поля под паром. Около восьми фунтов с акра. Но удобрение навозом и труд, необходимый для засева парового поля репой, сокращают доход. После пара поле лучше засевать пшеницей.

— Боже мой, — ухмыльнулся Стюарт, — Хартопп, может, и вам не помешало бы сплетничать с рыбачками на базаре.

Хартопп посмотрел на Шону с плохо скрываемой неприязнью.

— И вот еще что, — продолжила она. — Вы должны сдавать фермерам землю в аренду сроком на двадцать лет. Как в Шотландии. Но предыдущий лорд Балленкрифф слышать об этом не хотел.

Хартопп расхохотался:

— Теперь я понял, чего вы хотите. Вы хотите добиться для своего Хьюма Финдли устойчивого положения в поместье. Но вам это не удастся. Если мы начнем сдавать землю в аренду, от бездельников и лодырей нам не избавиться.

Шона застыла.

— Если бы вы так же хорошо знали людей, которые здесь живут, как я, то знали бы, что бездельников здесь нет. Никто в здравом уме не станет вкладывать деньги в землю для процветания другого арендатора. Зачем им вкладывать деньги в чью‑то собственность, если их в любой момент могут с этой земли выбросить? Но если фермер будет чувствовать себя защищенным договором о долговременной аренде, то с большей охотой будет заниматься улучшением своей земли.

Коналл почесал подбородок.

— Дядя никогда не подписывал договоры об аренде, и я считал это ошибкой. По‑моему, это лишь усугубляло противоречия между помещиком и фермерами, разобщало нас, вместо того чтобы объединять для работы на всеобщее благо. И как говорит Шона, это делает фермеров апатичными.

Хартопп налил себе еще чаю.

— Апатия — это наименьшая из ваших проблем в данный момент, доктор Макьюэн. Половина фермеров запаздывает с рентой, а некоторые и вовсе задолжали за несколько лет, как Хьюм Финдли. Разрешить двадцатилетнюю аренду — нелепость. В другой раз она попросит вас о снижении ренты.

Шона с трудом сдержалась, чтобы не разбить о голову Хартоппа чайник.

— Думаю, было бы разумно добавить процент для поддержания ренты.

— Наконец‑то, — он всплеснул руками, — здравая деловая мысль.

Шона, испытав отвращение, повернулась к Коналлу:

— Выселение фермеров с их земель не вернет вам денег, которые они задолжали. Но если вы сделаете какие‑то вложения в их фермы или дадите денег, чтобы платить рабочим, думаю, фермеры будут счастливы платить ренту с некоторыми процентами. Я знаю людей, которые были бы рады заплатить процент, если бы могли получить капитал на урожай этого года. Возьмем, к примеру, ферму Ферли… одно из его полей остро нуждается в осушении. На нем ничто не растет. Но у него нет на это денег. Вдова Жана Района имеет отличную землю на своей ферме, но не может позволить себе купить удобрения, чтобы в этом году был хороший урожай. Вложите немного в ее ферму, и в текущем году она принесет утроенную прибыль.

— И снова вы упустили суть, — усмехнулся Хартопп. — Доктор Макьюэн говорит, что нуждается в деньгах, а вы предлагаете ему расходовать больше того, что он имеет.

Коналл поднял палец:

— Минутку. Хартопп, сколько акров занимает ферма госпожи Район?

— Около двухсот сорока, — ответил Хартопп.

— Сколько денег понадобится, чтобы купить удобрения?

Хартопп промокнул салфеткой рот.

— Мне нужно свериться с моими книгами.

Шона начала чертить пальцем на столе воображаемые цифры.

— Четыреста восемьдесят телег навоза по цене один шиллинг одиннадцать пенсов за телегу составят ровно сорок шесть фунтов. И оплата труда трех работников, чтобы разбросать навоз по полю, — два и шесть каждому за четыре дня будет один фунт десять шиллингов… а все вместе — сорок семь фунтов десять шиллингов.

Стюарт, откинувшись на стуле, расхохотался.

— Что смешного? — удивилась Шона, мрачно глядя на Стюарта. — Все точно до пенни!

— Вне всяких сомнений, дорогая мисс Шона, — произнес он, вытирая глаза. — Но выражение на лице Хартоппа было бесценно.

Она обернулась, но Хартопп уже приклеил к губам улыбку.

— Вы отлично считаете, мисс Шона. Поздравляю. Позвольте узнать, откуда у вас такие недюжинные познания в управлении имением?

— Я почти десять лет проработала на ферме Хьюма. И мой отец был землевладельцем.

— Правда? — справился Коналл. — Значит, ты родилась в богатой семье?

— Нет. — Она прикусила губу. — Я не помню, чтобы мы были богатыми.

— Ну‑ну, — хмыкнул Хартопп. — Я что‑то не слышал о бедных землевладельцах.

Шона нахмурилась:

— Бедными мы тоже не были. Но отец вкладывал все, что мог, в имущество своих арендаторов. Он говорил, что его благосостояние зависит от его арендаторов, а их разорение — залог его собственного краха.

— Вот как? — снова усмехнулся Хартопп, дыша сарказмом. — И как это ему помогало?

Взгляд Шоны затуманился. Она вдруг снова стала восьмилетней девочкой, забившейся под раковину в кухне, и увидела, как в сердце ее отца вонзают кинжал.

Хартопп откинулся на стуле.

— Мне бы очень хотелось познакомиться с таким удивительным образчиком хозяина.

Шона вскинула на него взгляд:

— Он умер.

— Хо‑хо! Как это удобно для вашей вымышленной истории. А имя для него вы тоже придумали?

— Я ничего не придумывала! Мой отец — Джон Макаслан из Рейвенз‑Крейга, и все, что я сказала о нем, — правда! Более того, он никогда не пользовался услугами управляющего, потому что знал, какие они все безграмотные хвастуны.

Она думала, что ее слова заденут Хартоппа, что он бросит салфетку и выскочит из‑за стола, но ничего подобного он не сделал. А вытаращил на нее глаза и уставился так, как будто впервые увидел.

— Вы… отпрыск Джона Макаслана?

— Да, и более благородного человека не было на всем белом свете!

Хартопп замялся.

— Простите меня, мисс Шона. Я не хотел вас обидеть. Я понятия не имел, кем был ваш отец. — Он внимательно посмотрел на нее. — Не окажете ли мне любезность… передать соль?

Шона выпрямилась. Наконец она заставила его поверить, что ее отец был великим человеком. Она взяла со стола серебряную солонку и протянула ему.

Внезапно он обхватил ее кисть. Она попыталась высвободить ее, но он держал крепко.

Губы Хартоппа тронула улыбка.

— У вас есть знак слейтера.

Шона мысленно отругала себя. Надо же было оставить проклятое клеймо открытым. Она снова высвободила руку, но в глазах Хартоппа успели промелькнуть искры злорадства.

— Значит, это правда, — сказал он. — Вы дочь Макаслана.

— В чем дело, Хартопп? — спросил Коналл. — Вам известно, что значит этот знак на ее руке?

Хартопп улыбнулся Коналлу:

— Неужели она вам не сказала? Меня это не удивляет.

Шона покраснела, почувствовав себя униженной.

— Это ничего не значит, — подчеркнула она, отчаянно надеясь, что Коналл заговорит о чем‑нибудь другом.

Хартопп усмехнулся:

— Это первое из произнесенного вами, что целиком и полностью соответствует правде. Отмеченные знаком слейтера и впрямь ничто.

Шона метнула на него сердитый взгляд.

— Что все это значит, Хартопп? Расскажите мне, — настойчиво попросил Коналл.

Хартопп удовлетворенно вздохнул:

— Это закон Северного нагорья, доктор Макьюэн. Тех, кого считают предателями клана, клеймят знаком слейтера. Злодей, мошенник — вот что это значит по‑английски. Впрочем, не думаю, что эти понятия в полной степени раскрывают все то отвращение, которое испытывают добропорядочные шотландцы при встрече с отмеченными этим знаком.

— Почему?

— Потому что все знают, что слейтеру нельзя доверять. Тот, кто предал собственный клан, не будет верен и другому. Таким образом, ни один клан их не признает. Шотландец ни за что не женится на женщине из слейтеров и даже не наймет ее на работу.

Его слова причинили Шоне жгучую боль. Одним простым предложением Хартопп разрушил ее надежду стать ученицей Коналла. Или его женой.

Коналл посмотрел на нее. На его лице отразилось выражение искренней озабоченности.

— У Уиллоу на руке тоже есть этот знак. Почему вас заклеймили, Шона?

— Это уже не имеет значения.

Бросив на стол свою салфетку, Шона выбежала из столовой.

Глава 6

— Лу… су!

Малыш Эрик указал пухлым пальчиком на пятно на стене детской. Лучи позднего утреннего солнца, вливаясь в комнату через окно за его спиной, золотили его мягкие каштановые кудри. Он удивленно посмотрел на Уиллоу, и она расплылась в радостной улыбке.

— Да, милый. Это твоя тень!

Улыбнувшись цветастым обоям, малыш блеснул мелкими зубками и энергично замахал ручонками над головой, сопровождая движения, воспроизводимые тенью, громким визгом.

От пронзительного звука Стюарт поморщился, но ответил Уиллоу улыбкой.

— Деревенский воздух явно творит чудеса с его легкими. Ему всего два года, а он уже способен сотрясать стены.

Уиллоу, сидя на кушетке, прыснула.

— Он хороший парень. Такой счастливый. Он сегодня плакал всего лишь раз, и то из‑за лекарств, которые должен был принять.

Эрик топнул по полу ножкой, чтобы прогнать свою тень, но у него ничего не получилось.

— А вы, Уиллоу? — Стюарт вскинул фалды своего зеленого фрака и подсел к ней на кушетку. — Вы здесь счастливы?

— О да, мистер Макьюэн! Мне здесь нравится. Хотя я скучаю по ферме «Майлс‑Энд». И по Финдли. Они хорошие люди. Всегда были добры ко мне и Шоне. Но вы и ваш брат тоже добры к нам. — Ее щеки порозовели.

— Ерунда. Это ничего не стоит. Единственное, в чем наша заслуга, что сумели разглядеть перспективы… то есть хороших слуг. — Он сделал глубокий вдох, и солнечный луч вспыхнул на золоте его парчового жилета. — Скажите, есть ли у вас какой‑нибудь кавалер? Возлюбленный или ухажер?

— О нет, сэр! — Ее рука взмыла к груди голубого форменного платья. — Я бы никогда не стала заводить молодого человека, пока ухаживаю за ребенком. Я сказала то же самое и господину. Вы должны мне верить.

Ямочки на щеках Стюарта углубились, и он придвинулся к ней ближе.

— Конечно, я верю. Просто хотел успокоить свою совесть.

— В один прекрасный день, если Господу будет угодно, я выйду замуж. Разумеется, если господин разрешит.

Когда ее внимание сосредоточилось на ребенке, Стюарт незаметно взял в ладонь ее тонкий локон.

— Наверняка, такая женщина, как вы, заслуживает какого‑нибудь развлечения. Было бы жаль растратить эту… юность. Может, я смогу уговорить вас показать мне эти чудесные окрестности.

— Я думала, вы родом из Балленкриффа.

Он забросил руку на спинку кушетки позади Уиллоу.

— Боюсь, что нет. Это Коналл здесь родился. Я же приехал в Шотландию впервые и уже влюбился в красоту вашей земли. — Пока Уиллоу наблюдала за ребенком, его взгляд скользил по лифу ее платья. — Высокие холмы… твердые склоны… щедрая природная красота… Человек может днями наслаждаться вашими великолепными красотами.

В дверном проеме появилась какая‑то фигура. Коналл Макьюэн постучал в открытую дверь. Уиллоу, к большой досаде Стюарта, почтительно встала.

— Па‑а‑апа! — воскликнул Эрик и протянул ручонки к отцу.

Лицо Коналла просияло белозубой улыбкой, когда он наклонился и подхватил мальчика на руки.

— Как тут мой маленький солдат? — спросил он сына.

Эрик указал на стену и произнес:

— Лу су.

Коналл хмыкнул:

— Лу су? Отлично. Он был хорошим мальчиком, Уиллоу?

— Самым лучшим, сэр, — ответила она. — Съел утром всю кашу и выпил большой стакан молока.

— Превосходно. Вы давали ему лекарство, которое я прописал?

— Да, сэр. Я дала ему сначала в ложке, но он все выплюнул. Тогда смешала с медовым горошком, и он его проглотил.

— Очень хорошо. — Коналл крепко стиснул мальчика. — Ты вырастешь большим и сильным!

— Лу су! — сказал мальчик.

Уиллоу рассмеялась:

— Он только что обнаружил собственную тень. И похоже, дал ей имя.

Вокруг глаз Коналла лучиками разбежались морщинки.

— Я хочу вывести его в сад на обед. Проследите, чтобы он был тепло одет?

— Конечно, сэр.

Коналл передал ребенка Уиллоу.

— Стюарт, что ты здесь делаешь, позволь спросить?

Его брат всплеснул руками:

— А что, нельзя проведать родного племянника?

Коналл взглянул на него с раздражением.

— Можно тебя на пару слов? Наедине?

— Боже, — ответил Стюарт. — Собираешься сказать нечто чертовски здравомыслящее?

Коналл отвернулся и вышел за дверь.

Когда Стюарт оказался с ним в коридоре, Коналл накинулся на него, как коршун:

— Что за игру ты затеял?

— Не понимаю, о чем ты.

— Не прикидывайся святошей. Я слышал, как ты разговаривал с Уиллоу.

— Все нормальные здоровые мужчины это делают, Коналл. Разговаривают с красивыми женщинами.

— Ты уверен, что общался с помощью слов? Хотелось бы знать, что говорил твой член.

Стюарт замер.

— Ладно‑ладно, — пробормотал он. — Не ругайся.

— Все, Стюарт. Я по горло сыт твоим распутством. Если отцу не претило вытаскивать тебя из неприятностей с твоими любовницами, то я не столь великодушен. Так что, если попадешь в беду, выкручивайся сам.

Губы Стюарта вытянулись в тонкую линию.

— А тебя никто о помощи и не просит, Коналл.

— И вот еще что, я хочу, чтобы ты выбрал себе жену и взялся за ум.

— Не занимайся чепухой. Я еще слишком молод для ярма.

— Молод? Да тебе почти тридцать!

Стюарт побледнел, и он проворно закрыл дверь детской.

— Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы у меня ничего не получилось с этой?

Коналл вытаращил на брата глаза:

— Бога ради, Стюарт, она же служанка!

— Ха! Чья бы корова мычала… Я видел, как ты глазел на Шону. Практически истекал слюной.

Коналл сжал зубы.

— Но я хотя бы не пытаюсь ее соблазнить. Я люблю иногда пофлиртовать, но…

Стюарт нахмурился:

— В самом деле, Коналл? Судя по твоему как бы монашескому образу жизни, я и не подозревал, что ты хоть что‑то любишь иногда.

— Не увиливай от продолжения разговора. Я не потерплю, чтобы ты развратил эту невинную девушку!

— К несчастью, я тоже этого не потерплю. Если только ты не прекратишь нападать на меня, как ревнивый муж.

Коналл погрозил ему пальцем:

— Я хочу покончить с твоими эскападами. Я не могу позволить себе содержать холостяка, который только и умеет что транжирить деньги и удовлетворять свою похоть. Теперь все изменилось, и чем скорее ты это поймешь, тем лучше будет для тебя. Я тоже не собирался становиться помещиком, но пришлось, и ради того, чтобы поправить дела этого имения, я отказался от своей практики и профессии, на которую много лет горбатился. Я принял на себя бремя обязанностей, и ты должен сделать то же самое. У тебя есть два выхода. Жениться или убраться из моего имения.

Коналл отвернулся от брата и стал спускаться с лестницы.

В который раз Стюарт задыхался от своего бессилия. Второй во всем, хозяин без места. Вся его жизнь состояла из одних пинков и подзатыльников. Стюарт Макьюэн — второй сын второго сына. С таким же успехом он мог быть цыганским крысоловом.

Коналл. Его брат всегда находился в привилегированном положении. Первенец в семье, первый в школе, первый в очереди наследования. Первый, первый, первый. Коналл был умнее, больше и лучше во всем. Стюарту даже делать не все разрешалось, не говоря уже о том, что способен он был на гораздо меньшее. Не обладая расторопностью ума Коналла, он не мог рассчитывать, что станет блестящим доктором. Облечься в рясу? Он мог облечься разве что в простыни в спальне.

Стюарт пошел в библиотеку и налил себе выпить. Что с того, что он развратник? Или пьяница? По крайней мере хоть в чем‑то он преуспел.

Кто‑то за его спиной кашлянул. Если это Коналл приготовился читать ему нотации по поводу утреннего приема спиртного, он пошлет его к черту. Стюарт резко повернулся.

Баннерман с серебряным подносом в руках терпеливо ждал.

— Прошу прощения, сэр, но это срочное письмо только что прибыло с нарочным. Нарочный ждет вашего ответа.

Нахмурив брови, Стюарт сломал восковую печать и развернул исписанный листок. Скользнув глазами вниз от эмблемы наверху к подписи внизу, он принялся читать элегантный, но решительный почерк.

Смертельно побледнев, он вскинул ладонь к губам.

— Боже, Боже, Боже.

— Тревожные новости, сэр?

— Да. То есть нет. Баннерман, окажите мне услугу. Не говорите никому об этом письме. Особенно моему брату. Я передам свой ответ нарочному лично.

Невозмутимый, как всегда, Баннерман кивнул:

— Как скажете, сэр.

Стюарт уставился на письмо. Его глаза остекленели. Он попал в большую беду и не представлял, как из нее выпутаться. Еще меньше он представлял, как теперь просить о помощи Коналла.

* * *

Яркое солнце заливало густую изумрудную зелень на территории поместья. Коналл взбирался вверх по склону, который вел к восточному полю, и ветер играл его каштановыми волосами.

Там у каменной ограды стояла Шона, глядя вниз на пасущихся овец.

— Я подумал, что могу найти тебя здесь, — обронил он.

Взглянув в его сторону, она ничего не сказала и снова сосредоточила взгляд на группе овец, сбившихся вместе на солнечном участке.

Коналл, прищурившись, устремил взгляд вдаль.

— У тебя, похоже, врожденная тяга к животным.

Она опять промолчала.

— Почему ты не рассказала мне о клейме?

Шона повернулась к нему:

— Перестаньте ходить вокруг да около, говорите напрямую. Хотите, чтобы я вернулась в коровник, так и скажите.

— Возможно, но сначала ответь на мой вопрос.

Шона потупила взгляд.

— Как могла я сказать, что это значит? Вы слышали слова мистера Хартоппа. Это знак слейтера. Куда бы я ни пошла, любой, кто его увидит, сразу узнает, кто я.

— И что это такое?

Она поморщилась:

— Мошенник. Злодей. Предатель. Низкий человек.

— А ты такая?

Шона фыркнула:

— Не все ли равно, какой я себя сама считаю? Отметина говорит об обратном.

— Это не все равно. Кем ты являешься на самом деле и что говорят о тебе люди, — это разные вещи.

Шона замялась.

— Вы не поняли. Никто не станет выяснять, какая я на самом деле. С них одного этого хватит, и на том все закончится.

Шона поднесла обезображенную руку к его лицу.

Коналл с трудом поборол желание отшатнуться. Он видел раны и похуже, но почему‑то эта на теле Шоны доставляла ему особую боль.

— Вы слишком долго жили вдали от Шотландии и не знаете, что это значит. Этот знак делает нас изгоями. Нас не принимают на работу, нас не берут в жены. Посмотрите на Уиллоу. Не могу припомнить, сколько у нее было ухажеров, но стоило им увидеть клеймо, как они исчезали. Никто не станет любить слейтера.

Коналл медленно кивнул, сознавая несправедливость всего этого.

— Ты достаточно ясно объяснила, что другие думают по этому поводу. Но я так и не услышал, что думаешь по поводу этой отметины ты сама. Поэтому снова спрашиваю: у тебя в голове злые мысли?

Шона задумалась.

— Раньше их не было, а теперь иногда появляются. Я не смогла бы быть доброй к бандитам, которые на моих глазах перебили всю мою семью. Каждый раз, когда думаю об этом, вижу только кровь.

Шокированный откровением, Коналл тяжело вздохнул.

— Когда это случилось?

— Давно, — сказала Шона, зная, что это неправда. Сколько бы времени ни прошло, те события никогда не померкнут в ее памяти. — Мы были маленькими, около восьми лет. Мама попыталась нас спрятать, когда в дом ворвалась толпа, сломав дверь. Они жаждали крови Томаса и Хэмиша, но родители никогда бы не принесли в жертву своих сыновей. Они пытались прогнать мужчин, но толпа превосходила их числом и силой. Мама и папа… Томас и Хэмиш… и Малькольм. Все были убиты.

Шона закрыла глаза, пытаясь прогнать картину, возникавшую перед ее мысленным взором всякий раз, когда она говорила об этой трагедии.

— Я никогда не забуду лицо человека, который перерезал горло моей матери. Я ненавижу его за то, что убил ее. Я ненавижу его за то, что причинил боль Уиллоу. Но больше всего я ненавижу его за то, что он заставил меня запомнить его.

Представив жестокую сцену, Коналл поморщился. Пять смертей. Вся семья сразу. Одному Богу известно, как это подействовало на восьмилетнюю девочку.

Шона с такой силой сжала гребень каменной изгороди, что побелели костяшки пальцев. Коналл накрыл ее обезображенную руку своей теплой ладонью:

— Мне жаль, Шона.

Шона с удивлением посмотрела на него. Чувствовалось, что он искренне сочувствует ей.

— Кто‑нибудь из вас еще остался? В живых, я имею в виду.

Такого понимания Шона от него не ожидала.

— Наш брат Кэмран. Ему было пять.

— Как думаешь, почему вас троих не тронули?

Она пожала плечами:

— Не проходит и дня, чтобы я не задавала себе тот же вопрос. Но я так и не нашла на него ответа, как ни старалась.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Но хочу его разыскать. Поэтому мне нужна свобода. Я должна попытаться найти Кэмрана. Если он еще жив.

Коналл снова вздохнул.

— Это значит, что вам придется сначала разыскать тех людей, которые сделали это с вами, чтобы выяснить у них, что стало с вашим братом.

— Да, именно это я и собираюсь сделать.

Коналл подумал, что со стороны Шоны было бы большой глупостью искать убийц. Если выжившие девочки попадут им в руки, злодеи, вероятно, с ними расправятся, довершив свое кровавое дело. Но Шона обладала здравым рассудком и наверняка просчитала риски. Он не мог не признать, что более отважных женщин еще не встречал. Загнанная в угол, она ни перед чем не остановится.

Однако независимо от ее желания и готовности рисковать, он не мог позволить ей подвергнуть свою жизнь опасности. И пока обладал полномочиями защитить Шону от ее же своевольных намерений.

— Через три года, возможно. А пока у тебя уйма дел. Ты должна сделать это имение прибыльным. И этот долг передо мной превыше всего.

— То есть вы все еще хотите, чтобы я вам помогала? А как же все сказанное мистером Хартоппом?

— С Хартоппом покончено. После того как он однозначно отказался следовать твоему совету, который я посчитал вполне мудрым, я решил, что больше не нуждаюсь в его услугах. Так что, как видишь, у тебя полно работы.

— Я… не знаю, что и сказать.

— Зато я знаю. Это значит, что у меня к тебе еще более высокие требования. Вдобавок к тому, что ты должна трудиться не покладая рук и служить мне прилежно и послушно, я жду от тебя зримых результатов, о чем ты должна мне регулярно докладывать. Но самое главное, я жду от тебя всегда абсолютной честности. Как работодатель я могу научить тебя какому‑то делу, но не могу воспитывать. Этим ты должна заниматься самостоятельно. Ясно?

Шона уставилась на него, прищурив глаза:

— Значит ли это, что вы берете меня в управляющие?

— Да. Только своему управляющему я плачу не за то, чтобы он стоял тут и таращился на овечек. Так что идем со мной. Я хочу кое‑что показать.

Шона молча последовала за Коналлом к дому. Последний поворот событий не укладывался у нее в голове. Она думала, что ее снова вернут в коровник. Несколько нервных часов, прошедших после завтрака, она вновь чувствовала себя пленницей обстоятельств. Но Коналл оставил ее в своем кругу доверия. Хотя они и не освободились от бремени ученического контракта, Уиллоу по крайней мере могла продолжать ухаживать за хозяйским сыном, что ей очень нравилось, и Шона получила возможность избавить себя от злобных наветов Хартоппа. С чувством облегчения она позволила себе расслабиться.

Следуя за Коналлом, Шона поднималась по лестнице. Пройдя этаж, где располагалась его спальня, они поднялись выше. Когда он открыл дверь одной из комнат, навстречу им хлынул поток яркого света. Стены комнаты были оклеены белыми обоями с мелкими цветочками голубого и желтого цвета. Высокое окно отбрасывало на толстый ковер квадраты света. У облицованной деревом стены стояла колыбель из клена и две односпальные кровати у стены напротив. В середине комнаты на лошадке качался ребенок.

— Где мой солдат?

— Па‑а‑па‑а!

Малыш неловко слез с лошадки и неуклюже подбежал к Коналлу. Тот подхватил ребенка на руки.

— Шона, это мой сын Эрик.

— Эрик, — повторила она, и мальчик ей улыбнулся. — Как мило! Сколько ему лет?

— Через месяц исполнится два года. Давай, Эрик, покажи Шоне своих игрушечных солдатиков.

Коналл поставил мальчика на пол, и Эрик, перебирая ножками, бросился к полке. Уиллоу встала с кушетки, чтобы помочь ему снять с полки коробку, которую он пытался достать.

— Пожалуйста, присядьте, — сказал Коналл, указав на кушетку, и сам сел рядом, приподняв фалды фрака. — Я знаю, — заговорил он, тщательно подбирая слова, — что значит потерять любимого. Мать Эрика умерла вскоре после его появления на свет.

Мальчик принес коробку отцу на колени. Коналл открыл крышку. Запустив внутрь ручонку, Эрик вынул пригоршню деревянных фигурок в раскрашенных в красный цвет мундирах.

— Он не знает, что значит иметь мать. В этом отношении он похож на вас с сестрой. Вы ведь тоже потеряли ее в раннем возрасте. Но я стараюсь дарить ему много любви и внимания, чтобы он не чувствовал нехватки одного из родителей.

Эрик уселся на пол и начал строить солдатиков в шеренгу.

— Я здесь ради него. Имение будет кормить его сейчас и потом, когда он вырастет. Я хочу обеспечить ему счастливое будущее. Поэтому и привел тебя сюда. Ты сделаешь арендаторов преуспевающими, но не ради них самих, а ради благосостояния Эрика. Это понятно?

Шона подняла на Коналла взгляд. Его нежность к ребенку согрела ей душу. Как же повезло мальчику, что у него такой преданный отец. Но от этой мысли ее тоска по своему отцу стала еще острее.

— Понятно.

— Вот и хорошо. Между прочим, — добавил Коналл, — я выполнил свою часть нашего договора. Та кровать у стены, рядом с кроватью Уиллоу, — твоя. В конце концов, я человек слова.

Шона взглянула на кровати, которые заметила, как только вошла в комнату. В детской и вправду теперь стояли две узкие кровати, разделенные ночным столиком.

Уиллоу наблюдала за Эриком, сидя в ногах одной их них.

С ее сестрой было что‑то не так.

Коналл не видел этого, но Шона умела читать ее мысли. Застывшее выражение значило, что ее гложут неприятные воспоминания.

Шона пересела к сестре и взяла ее руки в свои.

— Как это чудесно, Уиллоу, правда? Сегодня ночью мы снова будем спать рядом.

Она попыталась прервать поток неприятных воспоминаний сестры.

Уиллоу перевела на Шону полные ужаса глаза.

— Посмотри на малыша, — прошептала она чуть слышно. — Кого ты видишь?

Шона перевела взгляд на мальчика. Мальчик сидел на полу, забавляясь с деревянными солдатиками. В тот же миг она увидела ребенка глазами Уиллоу. Голубой бархатный наряд малыша исчез, уступив место шерстяному килту в голубую с красным клетку. Вместо розовых щечек ребенка она увидела смуглую кожу пятилетки, который целые дни проводил на улице. Светло‑каштановые кудри Эрика пропали, и вместо них она увидела мягкие черные волосы Кэмрана.

Уши ее вдруг заполонило журчание бегущей воды, и Шона перенеслась мыслями в счастливое время на кухне в Рейвенз‑Крейге, когда Кэмран был маленьким мальчиком и играл с игрушечными солдатиками, Уиллоу лепила пресные лепешки для ужина, а Шона с удивлением наблюдала за пауком, способным передвигаться по земле и воздуху. Это было, казалось, сотни лет назад.

Часто заморгав, Шона попыталась прогнать воспоминания. Но Уиллоу, похоже, оставалась в плену ночного кошмара.

Шоне меньше всего хотелось пугать Конелла. Похлопав Уиллоу по рукам, она придала своему лицу жизнерадостное выражение.

— Ты права, Уиллоу! Эрик очень похож на своего отца!

Коналл расплылся в улыбке:

— Ты сможешь поиграть с ним попозже, а сейчас я хочу показать тебе бухгалтерские книги. Уиллоу, я вернусь за Эриком к полудню.

Коналл поднялся. И Шона последовала его примеру, бросив обеспокоенный взгляд на Уиллоу, которая силилась взять себя в руки, как тому учила ее сестра‑двойняшка.

Глава 7

В доме в Рейвенз‑Крейге тоже была библиотека, хотя она не могла сравниться своими размерами с библиотекой Коналла.

Дубовые стены похожей на пещеру комнаты возносились к потолку с позолоченными краями. Длинные полки прогибались под тяжестью многочисленных томов. На высоких окнах висели портьеры из красного бархата, придавая геометрическую форму свету, падавшему на шпалеры, которые украшали противоположную стену. Над кирпичным камином изгибалась дугой массивная каминная полка из мрамора.

Воздух в комнате пропах божественным запахом старых книг, согретых солнечным светом и приперченных годами. Шона с трудом удержалась от желания броситься в одно из зачехленных кресел, расставленных в комнате, и углубиться в чтение.

Коналл вынул из цилиндрической корзины на полу огромный свиток и развернул его на длинном столе. Она подошла к нему, и ее ноздри уловили новый запах… чистый запах мыла. От его волос и лица исходил мускусный аромат лимонного одеколона.

— Ладно. Вот карта поместья.

Она пробежала глазами по карте.

— Ни хрена себе! Это все ваша земля?

— Большая ее часть.

Шона провела рукой по плану поместья, снятого с высоты птичьего полета.

— Ни хрена себе! — снова выдохнула она.

Коналл покачал головой:

— Шона, твой язык оставляет желать лучшего.

Ее брови сошлись на переносице.

— Это вы о чем? Чем вас «хрен» не устраивает?

Ямочки на его щеках углубились.

— В буквальном смысле слова ничем. Это слово не должны употреблять женщины. Особенно в данном контексте. В анатомической терминологии это мужской половой орган, и, если я не ошибаюсь, ты ведь не его имела в виду, нет?

Шона пожала плечами:

— Ладно. Сколько здесь земли?

— Около пяти тысяч акров.

— Ни хре… — Шона взглянула на Коналла и прикусила язык. — Боже, я хотела сказать! Сколько из них пахотных угодий?

— Отличный вопрос. Около трех четвертей, осмелюсь предположить. Но не могу утверждать с уверенностью, записи дяди Макрата не отличаются точностью. Остальная земля здесь, здесь и здесь не относится к возделываемой. Она включает лес, ручьи, усадьбу и тому подобное.

— Сколько ферм находится на территории поместья?

— Сорок три. Но на карте они точно не обозначены. Правда, если мы хотим претворить в жизнь кое‑какие из твоих идей по улучшению земли, нам это понадобится. Таким образом, я хочу, чтобы ты произвела картографическую съемку местности и нанесла фермы на эту карту. Еще я хочу, чтобы указала имена арендаторов и какую продукцию они могут поставлять на рынок в зависимости от состояния почвы и ирригации.

— Картографическую съемку? Я не знаю, как это делается.

Коналл вскинул голову:

— Существительное «ученик» происходит от глагола «учиться». А это как раз то, что тебе и надлежит делать. Учиться.

— Когда? — проворчала Шона.

— Можно начать прямо сегодня после обеда. Будь готова к поездке в половине второго. Начнем с ферм в северной части имения и будем двигаться в южном направлении. Естественно, что сегодня мы все не закончим, но до захода солнца постараемся сделать как можно больше.

А Шона так надеялась попробовать еще английских булочек с клубничным джемом за чаем.

— Нас не будет до самого вечера? Судя по тучам, наверняка будет дождь.

— В половине второго, — повторил он, выходя из библиотеки.

Свернув карту, Шона вздохнула:

— Вот паскудство.

Коналл просунул в дверь голову, удивленно вскинув брови.

— И прекрати ругаться, или мне придется вымыть тебе рот с мылом.

В назначенный час Шона сидела верхом на лошади во дворе конюшни. Осмотрев гнедого, чтобы убедиться, что на нем можно ехать, она вскочила в седло, решив посмотреть, как он слушается узды. Послав лошадь в легкий галоп, она услышала гулкий стук подков по каменным плитам двора.

Через несколько минут появился Коналл:

— Пунктуальность. Я ценю это качество у своих работников.

— Я не могла дождаться возможности произвести картографическую съемку местности, — сказала Шона с сарказмом. — Только об этом и думала.

— Рад это слышать. Может, потом найму тебя как профессионального картографа.

Пока животное совершало круг по двору, Коналл как зачарованный провожал взглядом ее слегка подпрыгивавшую на лошади фигуру не в состоянии оторвать глаз от ее чувственного зада, плотно сидевшего в седле. На тонкой талии девушки висел узкий кожаный ремешок с зачехленным ножом. Ее раздвинутые ноги, хотя и скрывала шерстяная ткань охристой юбки, вызывали в его чреслах волнение.

Виноватый румянец на щеках заставил Коналла отвернуться.

— Женское седло не нужно? Уверен, что у дяди в сарае непременно должно найтись такое.

Шона рассмеялась. Распущенные волосы развевались за ее спиной, как крылья бабочки.

— Женское седло — для пожилых женщин и английских леди. Я не то и не другое.

Коналл расплылся в улыбке.

— Как угодно, — заметил он, позабавленный ее несоответствию нравам благородного общества.

Конюх подвел к нему лошадь, придерживая за уздцы, чтобы Коналл мог сесть в седло.

— Хорошо. Ну что, готова?

— Да. Вопрос в том: готовы ли вы?

Вдавив пятки в бока лошади, Шона пустила животное в галоп и направилась к северному полю. Стиснув в руках узду, Коналл поспешил за ней.

Лошади мчались по полям к северной части поместья. В течение пятнадцати минут они достигли дороги, которая привела их к первой ферме.

Возделанная земля представляла собой лоскутное одеяло из зеленых и желтых заплаток. Издали многоцветные поля мистера Рейберна колыхались, как волны изумрудного океана, маня их к себе колеблющимися на ветру белой пшеницей, золотистым ячменем и зеленой травой.

Они еще находились далеко от фермы, когда Шона остановила лошадь и спешилась.

— Идите сюда.

Коналл спрыгнул с коня и подошел к ней. Как зачарованный смотрел он, как она воткнула нож в грунт и наковыряла в ладонь темной земли, которую затем протянула ему.

— Взгляните, какая у Рейберна почва. Видите, какая она жирная? Хьюм всегда ему завидовал. Такая земля превосходно родит морковь и горох. Но Рейберн не выращивает их в больших объемах, поскольку уход за грядками требует много сил. А сыновья его разъехались, и ему приходится нанимать работников. Поэтому он старается сеять то, с чем легче справиться, вроде пшеницы и травы на сено.

Шона поднесла землю к носу и вдохнула ее аромат.

— Это по‑настоящему плодородная почва. Будь моя воля, я бы отдала его землю под овощи. В Северном нагорье, где овощи не растут, на его урожае можно было бы нажиться.

Коналл опустился рядом с ней на корточки, околдованный ее безыскусностью. С черными от земли разводами на руках и развевавшимися на ветру распущенными волосами Шона казалась порождением природы, как лесная дриада или фея из детских сказок. Как будто по одному ее слову семена могли дать всходы, а деревья начать плодоносить.

Коналл вдохнул полной грудью чистый воздух. Пропахший зеленью и чистотой, он сочился жизнью. Деревья звенели птичьим щебетом, доносившимся до него с порывами ветра.

Коналл посмотрел на Шону. Ее молодые глаза еще мало видели красоты земли, но она черпала радость в простых вещах.

Или, быть может, ему следовало взглянуть на мир ее глазами.

Коналл достал из кармана и протянул ей носовой платок.

— Ладно, едем. Нам нужно найти мистера Рейберна. Составим полный список выращиваемых им культур и набросаем примерный план его земли на карту. Еще я скажу ему, что недели через две хочу встретиться со всеми фермерами моего поместья.

Час спустя, закончив разговор с мистером Рейберном, они направились на соседнюю ферму.

Шона произвела на Коналла сильное впечатление. После живого, свойского общения с мистером Рейберном она задала ему такие вопросы об урожае, которые не могли даже прийти Коналлу в голову. Одного этого визита хватило, чтобы Коналл получил значительное представление о выращиваемых культурах.

— Ты обладаешь весьма тонкими познаниями в области сельского хозяйства, Шона. Учитывая твою юность, я сражен глубиной твоих знаний. Порой я задаюсь вопросом: кто из нас учитель, а кто ученик?

— О! Всему можно научиться. В вашей библиотеке есть книжка, по которой я училась много лет назад. Поскольку вам необходимо это знать, она может стать хорошим подспорьем.

На лице Коналла отразилось удивление.

— Ты… умеешь читать?

Шона вытаращила глаза:

— Вы считали меня неотесанной дубиной, которая не умеет читать?

— Я просто решил, что…

— Вы подумали, что, раз я работаю на ферме, значит, неграмотная?

Он покачал головой:

— Нет. Впрочем… да. Такая мысль приходила мне в голову.

— Вам предстоит узнать обо мне еще много нового. Я ходила в школу до четырнадцати лет. После этого училась сама по книжкам. Я умела читать с малых лет. Мой отец, да упокой Господь его душу, не расставался с книгами и, бывало, читал нам вечерами у огня.

— Я прошу прощения за свое ошибочное представление.

— Ваши извинения приняты. Но постарайтесь больше подобных ошибок не делать.

— Минутку. Положа руку на сердце признайся, а у тебя не было неверных представлений обо мне?

— Ни одного, которое бы вы не опровергли.

Он усмехнулся:

— Например.

— Ну… за глаза я называла вас словом, означающим, что ваши родители не были женаты.

Коналл рассмеялся:

— Чувствую привкус сарказма в твоем признании.

— Вы и сами были со мной довольно едким.

— Видимо, у меня были на то причины, — произнес он, приподняв бровь. — Но позже, признаться, я обнаружил в тебе кое‑какие уравновешивающие качества.

— Какие именно? — поинтересовалась Шона с вызовом.

Он улыбнулся:

— Дай подумать. Мне нравится твоя манера разговаривать, хотя не всегда нравится то, что ты говоришь. Меня восхищает твоя отвага, конечно, если это не вызов мне. Я чувствую в тебе внимание и заботу и думаю, что твой муж и дети, когда они у тебя появятся, будут очень счастливы.

Лицо Шоны озарила улыбка.

— Спасибо за добрые слова.

К вечеру они осмотрели еще три фермы. Солнце уже клонилось к западному горизонту, и на небе собрались тучи, но Шона настояла на том, чтобы они дали лошадям попастись у ручья. А сами тем временем прошли к цветущему каштановому дереву.

— Знаешь, Шона, — начал Коналл, подобрав с земли сухой каштан, — фермы арендаторов находятся в худшем состоянии, чем я себе представлял. Я готов вложить небольшие деньги, чтобы помочь им со следующим урожаем, но меня волнует, что возврата вложений не хватит, чтобы содержать имение.

Его слова легли тяжким грузом на ее плечи.

— И что это значит?

— Возможно, мне придется продать часть земли. Возможно, я буду вынужден продать «Майлс‑Энд».

— Что?

Он запустил каштан в заросли.

— Это был один из советов, поданных мне Хартоппом, чтобы получить приток денег. Он даже нашел покупателя. Это барон Бейнбридж. Он предложил присоединить «Майлс‑Энд» и две прилегающие фермы к своему поместью плюс часть охотничьих угодий. Прежде чем возражать…

— Вы что, черт подери, спятили?

Он вздохнул.

— Во‑первых, успокойся.

Шона стиснула зубы.

— Во‑первых, вы никогда не должны продавать свою собственность.

— Иногда хирургу приходится ампутировать ногу пациенту, чтобы спасти его.

— Во‑вторых, вы не можете продать землю Барону Безмозглому.

— Это барон Бейнбридж, — поправил он с усмешкой.

Шона скрестила на груди руки.

— Очевидно, вы с ним не встречались, потому что мое имя подходит ему больше.

— У меня нет выбора, Шона, — пожал плечами Коналл. — Если я собираюсь поправить дела на некоторых моих фермах, то должен для начала собрать капитал. Деньги, как тебе известно, не растут на деревьях.

— А у вас растут! У вас по всему поместью сады!

Коналл вскинул голову:

— Туше. Но эти денежные крохи не позволят закупить для каждой фермы все необходимое. И ты это отлично знаешь.

Шона вздохнула, чтобы взять себя в руки.

— Я знаю, что вы хотите сделать то, что считаете лучшим для вашего поместья. Но, отрезав кусок здесь, отрезав кусок там, не станете богаче. Сохранение земель в неприкосновенности неизбежно связано с экономией. Но экономить вечно не придется. А земля… земля — это навсегда. Нет ничего лучше, чем вкладывать деньги в свою собственную землю. Отдадите ее сейчас и никогда не вернете назад.

Коналл обдумал ее слова. Ему предстояло сделать очень трудный выбор: либо стать бедным землевладельцем, на чем настаивала Шона, либо начать распродавать унаследованную от предков собственность, как рекомендовали Стюарт и Хартопп.

Шона заглянула ему в лицо:

— Я не говорила, что у нас все легко и быстро получится. Но дело того стоит.

Его глаза обратились к горизонту. На лбу пролегли морщины тревоги. Он уже ощущал нехватку денежных средств на недоимках. А если начнет вкладывать капитал, то и вовсе окажется на мели.

Жизнь в Англии была куда проще. Он работал, и ему платили. Всегда завуалированно. Как доктору благородного происхождения вознаграждение за его услуги ему оставляли в карете или в шелковом мешочке на столе, который он забирал, отобедав с семьей. Как благородный землевладелец он мог взимать ренту лишь четыре раза в год и то, если урожай был богатый. А если земля не уродила, он ничего не мог поделать. Дать деньги арендаторам — такое решение требовало смелости. Шла война, и работать на полях было некому. Так что, если его арендаторы будут влачить жалкое существование, его первым сгонят с земли кредиторы.

Коналл вздохнул:

— Полагаешь, я смогу получать доход к тому времени, когда Эрику придет пора жениться?

— Это я точно могу пообещать, — улыбнулась Шона.

— А если нет, тебе придется научить меня стать фермером.

В ее глазах сверкнули огоньки.

— Вас? Стать фермером? С нежными ручками и лондонскими привычками? Едва ли я дождусь такого времени.

Он подбоченился:

— Это что за измышления? Я еще бодрый и здоровый. У меня крепкая спина и сильные руки!

— Сколько вам лет?

— Тридцать пять.

— Ни хрена себе! Я думала не меньше пяти десятков.

Ямочка у него на щеке углубилась.

— Ну, это уже слишком! Пора промыть твой грязный рот.

Коналл обхватил Шону руками, заставив взвизгнуть от неожиданности, и с упрямой решимостью потащил вниз по склону к ручью.

— Нет! Не смейте окунать меня в воду!

— Сама напросилась.

Повиснув на его руке, Шона безвольно болтала ногами.

— Сейчас же отпусти меня, балда! Я тебя предупреждаю!

— Не трать понапрасну слова, — сказал он, неумолимо приближаясь к воде.

Она крепко обвила руками его шею. Он буквально читал ее мысли. Если бросит ее в ручей, она потянет его за собой. Как будто он позволит ей это.

Шона со страхом смотрела на воду внизу.

— Если ты меня намочишь, я… я…

— Да?

Его твердый подбородок не позволил ей произнести еще одну угрозу.

Она игриво признала поражение:

— Я больше не скажу ни одного бранного слова.

Он прищурился:

— Даешь слово? Свое честное слово?

— Да, — энергично кивнула Шона.

Коналл опустил правую руку. Ее ноги соскользнули на землю и стояли теперь всего в нескольких футах от ледяной воды, а тело Шоны было плотно прижато к его телу. Отделившись от его плеч, она нервно посмотрела ему в лицо. Но Коналл вдруг обнаружил, что не может ее отпустить.

По ее лицу прокатилась волна невысказанных чувств — чувств, которые являлись отражением его собственных. Его сердце в груди гулко стучало в одном ритме с бьющей в набат совестью. Плохо, плохо, плохо, говорила его совесть, приводя тысячу причин, почему это плохо.

Но Шона смотрела на него с ожиданием. Жилка у основания ее шеи бешено пульсировала. Ее естественная красота слепила его пресытившийся взор. Веснушки, припорошившие смуглые от загара щеки. Плечи, тонущие в море волос цвета вороного крыла. Сияющие зеленые глаза, подобные витражным окнам старинной церкви, в обрамлении густых черных ресниц. Его ноздри уловили легкую мускусную ноту природы, и его чувства, взмыв, вышли из‑под контроля. Неистовая и неприрученная, она принадлежала только этой незнакомой ему шотландской пустоши, которая их окружала, и все же была послушна его рукам.

С момента встречи с этим созданием он испытывал желание обладать им. Ему было мало быть ее господином, он хотел стать господином ее желания. Коналл наклонил голову, приблизив губы к ее приоткрытым губам. Как только их губы соприкоснулись, увещевающие голоса в голове тотчас умолкли.

Едва его губы примкнули к мягкости ее плоти, в глубине его груди что‑то вспыхнуло. К его удивлению, она не отшатнулась от него, а приняла. Сексуальное желание, столь долго дремавшее в нем после смерти Кристины, пробудилось. Он нежно взял в ладонь ее голову, чтобы не вспугнуть только что пойманную птичку. Его губы медленно заскользили по ее губам, соблазняя, нет, умоляя, раскрыться ему навстречу.

Наконец ее губы ответили, осторожно исследуя его на вкус, и его согрело тайное волнение. Он зажег в ней огонек желания и теперь хотел обратить его в пожар.

Она положила руки ему на плечи, и ощущение их веса заставило его почувствовать себя сильнее. От ее прижатого к нему тела в его паху вспыхивали горячие искры. Его губы переместились на ее шею, и он целовал теперь нежную смуглую кожу под подбородком. Ее жаркое дыхание обжигало его ухо, от которого вниз по телу распространялись волны тепла, воспламеняя кожу.

И снова его губы примкнули к ее губам, на этот раз более страстно, а ее руки распластались на его груди. В любой момент она могла его оттолкнуть. Но она тихо застонала, вызывая ответную вибрацию во всем его теле.

Его память тотчас заполонили ее образы, какой он видел ее на конюшне. Контуры ее нагого тела под старенькой сорочкой, очерченные золотом света лампы за ее спиной, вызвали у него острое сексуальное желание. Коналл почувствовал, как оживает и крепнет его плоть.

Его ладонь легла на ее спину и ощутила под шерстяной тканью платья ее крепость. Она была сильной и стройной в отличие от изнеженных дам его окружения. Его рука поползла вниз к ее ягодицам и сжала твердую округлость. В голове у него мгновенно промелькнула мысль об обладании этим гибким телом.

— Довольно, — выдохнула Шона чуть слышно.

Коналл слегка отстранился. Воздух был пропитан опьянившими его чарами.

— Я больше не могу, — пояснила она его закрытым глазам. — Прошу прощения.

Он застонал, разрываемый между насущной необходимостью тела удовлетворить плотский голод и требованием совести поступить как полагается. Шона была его подопечной, его ответственностью. Испортив ее, он поступит как бессовестный наглец. Но его тело все еще горело в огне разбуженного ею желания, и будет нелегко заставить его сдаться.

— Нет, — прохрипел он. — Это я должен извиниться. Прошу меня простить. Я забылся.

Мозолистая ладонь погладила его щеку.

— Мне, похоже, нравится, когда ты забываешься. Безумно нравится.

У него во рту пересохло, и он судорожно сглотнул, думая, сколько раз ему самому хотелось это проделать.

— Становится темно. Пора возвращаться, пока мы в состоянии найти дорогу домой. Иначе можем сбиться с пути и ночевать тогда придется под открытым небом.

К его удивлению, в ее зеленых глазах вспыхнуло ответное желание. Но она тут же отвернулась, чтобы не выдать большего. Но этого хватило, чтобы он воспарил душой и весь вечер пребывал в приподнятом настроении.

По окну детской стучал полуночный дождь, а Уиллоу и Шона, теснясь на одной узкой кровати, шептались друг с другом в темноте, в то время как Эрик мирно посапывал в своей колыбели.

— Он поцеловал тебя? Просто взял и поцеловал?

Голубые глаза Уиллоу округлились, стали большими, как блюдца.

— Да! — хихикнула Шона. — Только что собирался бросить в ручей, а потом вдруг прижался губами к моим и… — Шона закрыла глаза, предаваясь воспоминаниям. — Мы поцеловались.

Уиллоу прикусила нижнюю губу.

— И как это было?

Шона вздохнула.

— Я не могу описать тебе этого. Он такой красивый, такой сильный. И такой нежный. Он хотел меня. И с ним я чувствовала себя красивой.

— Но ты красивая!

— Ты знаешь, что я имею в виду. Не в том смысле, как говорит Иона… «красивая душой». Красивая, как ты. Желанная.

Уиллоу отвела взгляд, как будто красивая внешность была не благословением, а проклятием.

— В тебя был влюблен тот парень.

— Который? Дагалл, что ли?

— Да, он. Он был без ума от тебя.

Шона цыкнула.

— Дагалл был мальчишкой! Тонким, как палка. Если бы он захотел заняться с женщиной любовью, ей не пришлось бы даже раздвигать ноги, чтобы подпустить его к себе.

Уиллоу фыркнула:

— Шона! Постыдись! По крайней мере он был влюблен в тебя. — Она ткнула сестру в плечо. — Как и хозяин, похоже.

На лице Шоны появилось мечтательное выражение. Коналл Макьюэн влюблен в нее.

— А какой он? — спросила Уиллоу, зевая.

Шона уставилась в пространство за плечом сестры, как будто Коналл стоял у них в комнате.

— Образованный. Воспитанный. Красивый. — Шона получше вгляделась в его тень. — Внимательный. Человек принципа. В нем идеально сочетаются нежность и мужественность. Он затронул мое сердце, Уиллоу. И мне трудно это объяснить. Но как это чудесно, когда ты нужна кому‑то, когда ты желанна. Ты меня понимаешь?

Шона взглянула на Уиллоу. Не открывая глаз, та пробормотала что‑то нечленораздельное, и ее дыхание стало медленным и ровным.

Шона с улыбкой встала с узкой кровати, поправила на плече сестры одеяло, потом легла в свою постель и стала перебирать в памяти события у ручья.

Память о поцелуе была такой свежей, словно все произошло мгновение назад. Вкус его мужских губ, прижатых к ее губам, его пальцы в ее волосах, его ладони, сжимавшие ее плечо и ягодицы. Ее собственные руки тоже помнили его… широкие плечи, обтянутые тонким шерстяным сукном сюртука, грудь, твердую, как гранит Северного нагорья, лицо, смягчившееся от ее легкого прикосновения. Вспомнив, как пыталась угрожать ему, если намочит ее, Шона усмехнулась. Откровенно говоря, от этого поцелуя она и вправду промокла.

Он сказал, что забылся. Как и она сама. И лучше этого не было. Она забыла, что была приходской сиротой, принятой на обучение, забыла, что страдала от недостатка красоты и грации, забыла, что была слейтером. Но он разглядел то, что было за этим скрыто, и оценил ее по достоинству.

Шона не хотела останавливаться. Не хотела, чтобы это вообще закончилось. Но если отдастся ему с такой легкостью, то уронит себя в его глазах. А этому она не могла позволить случиться.

Борясь со сном, она подумала, что было глупо пытаться соблазнить мужчину, который, очевидно, хотел соблазнить ее.

Глава 8

Леденящий душу крик вырвал Шону из оков сна. Она вздрогнула и проснулась, не понимая, где находится.

Кричала Уиллоу.

С гулко стучащим сердцем Шона обвела глазами незнакомую комнату, смутно освещенную розовыми нитями восхода. Ее сестра сидела в постели, прижав к глазам кулаки. Шона быстро огляделась в поисках опасности, но в помещении никого не было.

Уиллоу приснился очередной кошмар.

Шона подлетела к кровати сестры и обняла ее сзади за плечи. Это было единственное, что прогоняло страх. Ночной кошмар отступил, и по щекам Уиллоу заструились слезы. Уиллоу наконец затихла. Но теперь Эрик, разбуженный криком, громко плакал в своей колыбели.

Сквозь плач Эрика Шона услышала в коридоре шаги.

У нее оборвалось сердце. Эрик перебудит весь дом.

Она стащила Уиллоу с постели и торопливо вытерла ее мокрое от слез лицо.

— Успокойся, Уилл. Возьми ребенка и угомони его. Да поторопись!

Едва Шона подняла Эрика из колыбели и передала Уиллоу, как дверь распахнулась.

В дверном проеме с зажженным подсвечником в руке стоял Коналл в наспех подвязанном халате.

— Что стряслось?

Если Коналл узнает, что няню его сына мучают порой ночные кошмары, то уволит ее без разговоров.

— Прошу прощения, — сказала Шона. — Я проснулась и увидела на стене тень. Спросонья решила, что к нам влезли воры, и закричала и разбудила ребенка.

— С Эриком все в порядке?

Коналл подошел к мальчику.

— Да. Он просто испугался. Уиллоу сейчас его успокоит. Можете возвращаться к себе.

Пропустив ее слова мимо ушей, Коналл взял плачущего малыша на руки, чтобы успокоить. Но при виде лица Уиллоу забыл все утешительные слова.

— Почему вы плачете, Уиллоу?

— Мои крики, должно быть… — встала между ними Шона.

Коналл вскинул вверх руку, заставив Шону умолкнуть.

— Уиллоу? — повторил он.

Уиллоу уставилась в пол, вытирая слезы.

— Мне приснился кошмар, милорд. Я испугалась. Простите, что потревожила вас. Простите, что разбудила ребенка. Это больше не повторится.

Коналл переключил внимание на плачущего малыша:

— Успокойся. Все хорошо. Большие мальчики не плачут.

Пока Коналл баюкал сына, Шона и Уиллоу надели халаты.

— Ну что, теперь лучше? — спросил он Эрика. Лицо малыша было мокрым от слез. — Сейчас ты опять ляжешь в кроватку, и Уиллоу даст тебе теплого молочка.

Пока Коналл укладывал мальчика в колыбельку, Уиллоу выскочила из детской.

— Послушайте, — повернулась к нему Шона, — я знаю, что вы думаете, но…

Но при виде угрюмого выражения на его лице прикусила язык.

— Я поговорю с вами утром. В моем кабинете. Ровно в восемь часов.

Уснуть она больше не могла. Но хуже было сознавать, что рассердила Коналла. Его гнев висел над ее головой дамокловым мечом. Минуты ползли с болезненной медлительностью, пока, потеряв терпение, она в отчаянии не сбросила с себя одеяло.

Шона поступила так, как считала правильным. Даже Уиллоу выразила ей свою благодарность за то, что пыталась ее прикрыть. Но в конечном счете это оказалось бессмысленным. Уиллоу не смогла выстоять под взглядом господина. Как овца не оказывает сопротивления хищнику, парализованная страхом, когда ее переворачивают на спину, так и Уиллоу сгибается под напором силы тех, кто над ней возвышается.

Перед назначенной встречей с Коналлом Шона решила, что использует весь свой арсенал оружия. Она надела свое лучшее платье — голубое с белым, которое, как говорили все в церкви, оказывало ей честь, — и спустилась в его кабинет.

Хотя она пришла точно в назначенный час, зная, что ему нравится пунктуальность, Коналл и Стюарт были уже там, когда Шона постучалась в открытую дверь. Их приглушенные голоса тотчас умолкли, усилив ее нервозность.

— Войдите.

Коналл сидел за большим столом. В ослепительных лучах солнца, которое светило в окно за его спиной, она не могла разглядеть его лица. Но, приблизившись, увидела скорбную линию рта и напряженную позу.

Он облокотился о столешницу.

— Вы разочаровываете меня, Шона.

Его слова оскорбили ее.

— Почему?

— Вы обманули меня вчера ночью. Я не терплю лжецов.

У Стюарта похотливым блеском загорелись глаза.

— Боже милостивый! И что у нас случилось прошлой ночью?

Коналл бросил на брата раздраженный взгляд, заставив его замолчать.

— Итак, Шона, что заставило вас притвориться, что это вы были причиной ночного инцидента?

— У меня не было выхода. Нам нужно было срочно успокоить Эрика, но тут вы ворвались в комнату, и мне пришлось что‑то придумать.

Стюарт повернулся к брату:

— Ты прошлой ночью ворвался к ним в комнату. Ах ты хитрец.

— Стюарт, пожалуйста. Шона, я сделал вас доверенным лицом. Это значит, что вы должны быть со мной всегда исключительно честны во всем. Особенно в том, что касается моего сына.

— Вашему сыну не грозила опасность.

— Это решать не вам. Я рассчитываю, что меня будут информировать обо всем, что происходит в моем доме.

— Все дети плачут. Не стоит из‑за этого расстраиваться.

— Расстраиваться? Он заходился от плача, разбуженный полуночными воплями вашей сестры!

Стюарт повернулся к Шоне:

— Уиллоу кричала? А что ее испугало?

— Обычный ночной кошмар. Такое изредка бывает. Время от времени. Хоть она очень старается вычеркнуть из памяти тот день, воспоминания порой всплывают во сне. А сейчас это произошло, потому что Эрик вчера напомнил ей нашего брата Кэмрана…

Коналл опустил голову.

— Я очень сочувствую тому, что вам пришлось перенести. Но не могу позволить, чтобы мой сын испытывал пагубное влияние последствий того эпизода.

Пагубное влияние. Эти слова жалом вонзились ей в сердце, и Шону охватило негодование, подобное тому, которое она испытала, когда какой‑то незнакомец бросил ей в лицо слово «слейтер». Но, сама того не ожидая, Шона промолчала. Она еще не сделала того, что должна была сделать. Спасти Уиллоу от увольнения. В доме не было лучше работы, чем ухаживать за сыном хозяина. Если Уиллоу пошлют трудиться в поле, неизвестно, что с ней может случиться.

Коналл почесал лоб.

— Боюсь, мне придется подыскать для Уиллоу другое занятие.

— Вы не должны этого делать. — Шона подлетела к столу. — Она так хорошо обращается с вашим сынишкой. Ей нравится с ним нянчиться. За ней Эрик как за каменной стеной. Вам и вправду не о чем беспокоиться. У нее больше не будет ночных кошмаров. Во всяком случае, в ближайшем будущем.

— Я не могу этого допустить.

— Пожалуйста, не отсылайте ее на другую работу. Ей очень нравится присматривать за Эриком, и она благодарна вам за доверие в столь важном деле. Вам во всей округе не найти другой такой няньки. Более того, — добавила Шона, тщательно взвешивая слова, — я тоже буду вам благодарна.

Значение ее слов не осталось незамеченным. Глаза Коналла вспыхнули на миг сладострастным огнем, но он тут же вернулся к обсуждаемой теме:

— Я подумаю.

— Спасибо. — Шона судорожно сглотнула. — Милорд.

Почтенное обращение заставило его вскинуть брови. Шона надеялась, что умиротворила его и что теперь он не уволит Уиллоу. Чтобы не сказать ему что‑нибудь лишнее, что могло повлиять на его решение, Шона направилась к двери.

— Я еще не закончил.

Властные нотки в его голосе остановили Шону, и она снова повернулась к нему лицом.

Коналл откинулся на стуле.

— Мы еще не обсудили вашу ложь.

Лицо Шоны обожгло жаром. Только тут она поняла, что не только Уиллоу нуждалась в защите.

Не в состоянии больше довольствоваться ролью пассивного наблюдателя, Стюарт решил вмешаться в их разговор. С важным видом сложив руки на груди, он уставился на Шону, как судья, и прищелкнул языком.

— Это действительно очень серьезно. От вора можно закрыть дверь, как говорится в пословице, но от лжеца не закроешься. Боюсь, нам придется жестоко вас наказать.

— Стюарт…

Стюарт повелительно приподнял брови:

— Коналл, я советую прописать ей с полдюжины ударов тростью, перегнув через стол. А я посмотрю.

— Что? — Шона в ужасе уставилась на Коналла.

— Я не стану этого делать. — Губы Коналла сложились в недовольную гримасу.

— Хорошо, тогда это сделаю я.

Глаза Коналла округлились.

— Ты тоже не станешь этого делать. У моего брата своеобразное мышление. Иди завтракать, Стюарт. Я хочу поговорить с Шоной наедине.

Лицо Стюарта приняло лукавое выражение.

— Преподашь частный урок, да? Очень хорошо. Все же думаю, — обратился он к Шоне, — что под моим наблюдением вам было бы надежнее, чем под его.

С этими словами он закрыл за собой дверь.

Коналл облокотился о стол.

— Прошу прощения за Стюарта. Его сделали таким невоздержанные возлияния, безотказные женщины и отсутствие ответственности.

— Сожалею, — заметила Шона.

— Я тоже.

— Что солгала вам. Мне не следовало так поступать. Но я сделала это, чтобы защитить Уиллоу.

Он взял ее руку в свою:

— У тебя и в мыслях не должно быть, что от меня может исходить какая‑то опасность. Надеюсь, ты это знаешь.

Губы Шоны тронула улыбка.

— Начинаю сознавать.

Его голубые глаза слегка потеплели.

— Вот и славно.

Он улыбнулся одними уголками губ. Его выразительное лицо гипнотизировало Шону. Мягкая сторона его характера скрывалась за жесткой поверхностью, и чем больше времени она с ним проводила, тем чаще эта мягкая сторона приоткрывалась. Как же было приятно находиться в обществе этого красивого, принципиального и умеющего прощать мужчины.

— Кстати о защите, тебе это никогда не понадобится. — Он потянул за кожаный ремешок у нее на поясе, на котором висел зачехленный нож. — Сними его.

— Но… — Как башмаки или сорочка, этот кинжал был неотъемлемым предметом ее одежды, который она никогда не забывала надеть. Шоне не хотелось продолжать разочаровывать Коналла, как и не хотелось расставаться с ножом. — Я не могу без него.

— Боюсь, я вынужден настаивать. У меня отвращение к оружию. Его назначение — убивать или калечить. Как врач я не выношу того, для чего оно предназначено. Кроме того, я не хочу, чтобы эта вещь находилась в одной комнате с моим сыном.

Нехотя Шона расстегнула застежку кожаного ремешка и протянула кинжал Коналлу. Он убрал нож в резную деревянную шкатулку, стоявшую у него на столе.

— Благодарю, — произнес Коналл. — Теперь сможешь поверить, что находишься под моей защитой?

— Попробую.

— Хорошо, — начал он, меняя направление беседы, — прежде чем снова отправишься объезжать фермы с инспекцией, тебе придется выполнить еще одно поручение. — Коналл подошел к одной из полок и достал ящик из полированного дерева, который вложил Шоне в протянутые руки. Под его тяжестью Шона едва не перегнулась пополам.

— Насколько я понимаю, это арендные расписки, собранные за пять сотен лет. Я хочу, чтобы ты систематизировала их и внесла в главную бухгалтерскую книгу. Вот, — добавил он, опуская на ящик еще и толстый бухгалтерский фолиант. — Это была наиболее скучная часть моей работы, но теперь с этим покончено.

— Почему? — справилась Шона, пытаясь удержать книгу, чтобы не соскользнула на пол.

— Потому что я только что сделал это наиболее скучной частью твоей работы.

Шона скрипнула зубами, осознав, что он не намерен оставлять ее проступок безнаказанным. Она поставила ящик на стол, пока тот не выпал из ее рук.

Коналл направился к двери.

— Я распоряжусь, чтобы тебе прислали завтрак. И обед, осмелюсь сказать. К ужину рассчитываю получить бухгалтерскую книгу со всеми внесенными записями.

Вдогонку ему в спину вонзился кинжал ее взгляда.

— И, Шона? — произнес Коналл из дверей.

— Да? — отозвалась она, придав своему облику как можно больше величественности.

Он опустил голову, и она прочла в его глазах предостережение.

— Солжешь мне еще раз — я воспользуюсь советом Стюарта.

Глава 9

Лето входило в пору пышного расцвета.

Невозделанные поля пестрели цветами, наполняя их ароматом. В мерцающей листве на деревьях порхали стайки птиц. Земля, как и птицы, в это время года оживала.

Воскресенье было особым днем. В этот день в имении никто не работал. Время после службы в церкви посвящали незамысловатой еде и отдыху. После обеда Шона и Уиллоу гуляли с Эриком в поле по ковру густой изумрудной травы. Мальчик держал их за руки, и они качали его, как на качелях. Отчего он заливался счастливым смехом. Коналл нес корзину для пикника.

На вершине холма они нашли солнечное, теплое местечко, и Коналл расстелил на земле одеяло. В густой траве летали крошечные бабочки, не больше ногтя величиной. И Эрик зачарованно следил за их полетом, Шона тем временем раскладывала на тарелки хлеб, сыр и фрукты.

Вчетвером они от души поели. Удовлетворив аппетит, Шона улеглась на бок, как насытившаяся газелью львица, Эрик пристроился рядом на коленях, и Шона кормила его голубикой.

— Посмотри туда, Эрик, — сказала она, указывая на небо. — Видишь то облачко? Оно похоже на маленького кролика.

— На кролика, — повторил малыш, глядя в небо.

Коналл устремил взгляд в небо.

— Я его не вижу.

— Вон там… прямо перед солнцем.

Он поднял руку, чтобы солнце не слепило глаза.

— Это мышь, — возразил он, бросая себе в рот кусочек сыра.

— Странно, — произнесла Шона, удивленно посмотрев на него. — На глупца вы вроде не похожи.

— Шона! — воскликнула Уиллоу, укоризненно шлепнув ее по ноге.

Коналл бросил на Шону сардонический взгляд:

— Может, ты все же обуздаешь свою натуру и станешь для разнообразия вежливой. Хотя бы на один день. Не хочу заставлять тебя перенапрягаться.

Она озорно улыбнулась.

— Очень хорошо. Ради мальчика. — И снова посмотрела в небо. — О, уже все пропало. Оно слишком быстро двигалось. Знаете, наверно, с утра это облако‑кролик было в Англии, а до этого во Франции. Я бы хотела быть облаком, чтобы быстро осмотреть весь мир с высоты.

У Коналла между бровей пролегли морщины.

— Попахивает одиночеством.

— Мне бы не было одиноко.

— Беда облаков в том, что они ни с чем и ни с кем не связаны и никогда нигде не задерживаются. Вы бы этого хотели?

— Не знаю. Надеюсь, что в один прекрасный день мы найдем Кэмрана. А что будет потом, меня не волнует.

— А выйти замуж и создать семью не планируешь?

— Планирую. Если бы могла родить такого хорошенького малыша, как этот.

Она пощекотала Эрика, и он рассмеялся.

Коналл положил локоть на согнутое колено.

— Ты еще так молода. Впереди у тебя много лет. Цени их все, потому что никто не знает, сколько их отпущено.

Он умолк и погрузился в раздумье.

Было нетрудно догадаться о направлении его мыслей. Последние несколько недель Шона работала с ним бок о бок и видела, какой он дисциплинированный и трудолюбивый. И хотя они постоянно и с удовольствием обменивались друг с другом дружескими колкостями, он редко становился таким задумчивым, как сейчас.

— Мать Эрика… как она умерла?

Коналл сделал резкий вдох и на какое‑то время задержал в груди воздух, справляясь со своими эмоциями, и только потом ответил:

— Родив Эрика, Кристина заболела. У нее развился послеродовой сепсис. — Заметив на ее лице выражение недоумения, добавил: — Родильная горячка.

— Мне жаль, — произнесла она.

— Мне тоже, — эхом отозвалась Уиллоу.

— Как долго она прожила? — спросила Шона.

— Недолго. Четыре дня. Но этого хватило, чтобы подержать сына.

Шона погладила светло‑каштановые кудряшки мальчика. Он был занят тем, что складывал на ее бедре травинки. Как это было трагично, жене Коналла не довелось узнать, каким красивым, милым и умным мальчиком станет ее сынишка.

— Время идет быстро, — продолжил Коналл. — С каждым тиканьем часов годы уносятся прочь. Когда‑то мне исполнилось двадцать пять, и я начал свою медицинскую практику. Тик. Затем женился на Кристине. Тик. Она родила сына. — Он устремил взгляд к горизонту. — Она жива. Тик. Ее больше нет.

Уиллоу и Шона переглянулись, обмениваясь собственными переживаниями. Шона мысленно передала что‑то Уиллоу, и Уиллоу ее без слов поняла.

— Эрику пора спать, — объявила Уиллоу. — С вашего позволения, милорд.

Он кивнул, хотя все еще находился во власти воспоминаний. Ветер нежно пошевелил белоснежный галстук под его гладко выбритым подбородком.

Уиллоу встала, взяла Эрика на руки и исчезла внизу холма.

Шона села и налила Коналлу еще вина.

— Я знаю, как это бывает, когда умирает тот, кого ты любишь. Как будто у тебя вырвали кусок, и ты думаешь, что рана никогда не перестанет кровоточить.

Рассеянный взгляд Коналла медленно сосредоточился на ней.

— Но со временем перестает, — продолжала она, — рана зарастает. Хотя шрам остается навсегда.

Коналл машинально кивнул и взял стакан.

— Думаю, это благословение Господне, что память о любимых крепнет. Помню, — заметила она, и на ее губах заиграла грустная улыбка, — когда я была крошечной девочкой, отец принес черный лак, чтобы покрыть стол, который сделал. Мне очень понравилась эта блестящая черная краска, и я использовала ее, написав на стене сарая бранные слова.

Коналл хмыкнул.

— Надо же было такому случиться, что в этот самый момент мимо на воскресный обед ехал на лошади приходской священник и увидел мою проделку раньше моего отца. Вот так! Лицо моего отца побагровело от стыда и гнева. Он разозлился на меня за то, что я написала неприличные слова, и на моих братьев, которые научили меня этому.

Она запрокинула голову.

— Я думала, что меня ждет порка. Но папа, как сейчас помню, упал передо мной на одно колено и сказал: «Я хочу, чтобы ты знала, что я тебя очень люблю. Но мне не нравится то, что ты сделала. Так что теперь ты должна все исправить, и тогда все снова станет по‑прежнему». Он дал мне ведро с известью и велел закрасить плохие слова. Но сколько бы раз я ни белила сарай, проклятая черная краска все равно проступала.

Коналл покачал головой:

— Очевидно, урок не пошел впрок.

Шона звонко рассмеялась:

— Не пошел. Но, видите ли, мои воспоминания о папе все такие. Сколько бы времени ни прошло, что бы ни случилось с тех пор, чтобы затмить их, память об этом жива. И я не хочу, чтобы эти воспоминания стерлись. И хотя отцовское расположение в тот день я потеряла, мысль о том, что он не перестанет любить меня, что бы я ни натворила, делала меня счастливой.

Взгляд Коналла снова устремился вдаль. Голубизна его глаз сливалась с голубизной неба.

— Воспоминания о моей жене немного отличаются, Шона. Кристина стала чем‑то вроде отражения в витражном стекле. Есть разрозненные кусочки нашей совместной жизни, которые я бережно храню в памяти, но целостной картины нет. Все разобщено… размыто.

Его слова прозвучали словно загадка, но смысла ее Шона понять не смогла. Может, это был брак без любви? Или в нем говорила обида на жену, которая заболела и оставила его одного с ребенком? Может, он пытался спасти ее, но понял, что его медицинское искусство не в силах побороть смерть? В нем чувствовался какой‑то электрический накал, как в воздухе перед грозой.

— После смерти жены я даже спиртным не мог заглушить свои мысли о ней. И вся медицинская наука бессильна вылечить разбитое сердце. — Коналл сверлил ее глазами в поисках ответов. — Скажи, Шона, как после всего, перенесенного тобой, ты смогла жить дальше?

Шона опустила глаза.

— Не знаю, — сказала она, пожав плечами. — Возможно, потому, что провалилась так глубоко, что оттуда был путь только наверх.

Он скользнул пальцами по ее щеке.

— Боже, я никогда не встречал столь неунывающего… и в то же время столь хрупкого человека. Несмотря на все, что с тобой случилось, в тебе бьет фонтан надежды. — Он расплылся в улыбке. — Ты благотворно влияешь на меня, Шона Макаслан.

Шона не знала, что подействовало на нее так: то ли произнесенное им ее полное имя, то ли нежное прикосновение его пальцев. Но сердце ее вдруг подскочило, и весь мир сузился до них… двоих.

Он встал и протянул ей руку.

— Давай прогуляемся.

Она подала ему свою, и он помог ей подняться на ноги.

Гуляя, они пересекли поле и пошли по тропинке вдоль деревьев, которая вывела их к реке. После того поцелуя у пруда у них больше не было ничего подобного. Он вел себя как образцовый хозяин, а она — как исполнительный управляющий. Несмотря на то что их отношения были сугубо деловыми, они за это время очень сблизились. Он проводил с ней больше времени, чем с кем бы то ни было — даже со своими родными. И она наслаждалась как их беседами, так и спорами. Но память о том поцелуе никогда не покидала ее мысли, и каждый раз, когда Шона смотрела на его красивое лицо, она ощущала призрачное прикосновение его губ к своим. Время от времени она задумывалась, чем был этот поцелуй: импульсивной реакцией на их случайную физическую близость, или проявлением нежных чувств.

Теперь, идя с ним рука об руку, Шона снова начала это чувствовать. Легкость своего шага, прерывистость дыхания, безмолвный трепет сердца. Мужчина не ведет себя так с безродной дояркой или уважаемым управляющим. Так мужчина обращается с женщиной, дамой, достойной держать его под руку.

По мере приближения к старому мосту шум бегущей воды становился все громче. Бесчисленные кареты, проезжавшие мимо, истерли и сгладили серый и коричневый кирпич. По другую сторону моста виднелось заброшенное караульное помещение для сбора подати за проезд, узкое строение, построенное из такого же камня в шестнадцатом веке. Мох выкрасил его стены в ярко‑зеленый цвет. Тяжелая деревянная дверь на сломанных черных петлях перекосилась. Они прошли на середину моста и, остановившись, смотрели, как внизу бежит вспененная вода.

— Шона, я человек науки. Поэтичность прекрасного пола всегда ускользала от моего понимания. Но ты… ты не такая, как большинство женщин. Я чувствую в тебе… не знаю… родственную душу, что ли. Как будто ты для меня и не женщина вовсе.

Его слова будто оглушили ее, и Шона схватилась за перила. Глядя на несущуюся внизу белую воду, она почти ощущала, как вместе с водой уносится и ее женское естество. Иона всегда предупреждала ее, что нельзя быть такой прямолинейной, самоуверенной и напористой, потому что эти агрессивные качества присущи мужчинам. Но она никогда ее не слушала, и вот он результат ее упрямства. Глупая, глупая девчонка.

— Другие женщины полны хитрости и лукавства. Но ты такая искренняя душа. И я не могу о тебе не думать. Я жажду твоего присутствия, твоего общества, твоих объятий.

Нить надежды приподняла ее упавшее сердце.

— Объятий? Вы сказали «объятий»?

— Да. Тот наш поцелуй… я хочу его повторить. Потому что уверен в одном: мы в большей степени вместе, чем врозь.

— Вы хотите сказать, что находите меня желанной?

Она в надежде прикусила губу.

Коналл улыбнулся:

— Это наиболее приличное слово, которое подходит к данному случаю. Несомненно.

Шона думала, что от охватившего ее вдруг чувства радости она лопнет. Она обвила его шею руками и услышала сдавленный возглас удивления, за которым последовал смешок.

— Могу ли я считать, что ты отвечаешь мне взаимностью?

— Да. Я никогда не думала, что вы можете испытывать ко мне такие же чувства, какие испытываю я.

— А разве ты этого не чувствовала?

Его близость — да. Его желание — никогда.

— Если бы чувствовала, все равно не поверила бы.

— Почему?

— Обычно, когда мы с Уиллоу вместе, ее красота затмевает мою. Каждый мужчина мечтает в первую очередь сорвать ее цветок.

Выражение его лица смягчилось.

— Тогда я рад за себя, потому что полагаю, что держу в руках цветок еще прекраснее.

Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Он обнял ее и сжал так, что ее ноги оторвались от земли и она повисла на его руках.

Этот поцелуй уже не был пробным, скромным и сдержанным, как первый. Это было признание в чувствах, смелое и исполненное нетерпения. Скользя губами по его губам, она уловила вкус клубники, который они еще хранили. Ее сердце вновь затрепетало, отбивая быстрое стаккато и побуждая ее показать ему, как сильно он ей нравится. Впервые в жизни она вдруг ощутила себя нужной. Он знал все ее недостатки и все же испытывал к ней симпатию.

Она чувствовала себя свободной и дикой, и ее тело реагировало так же. Ее жар, должно быть, передался ему. Коналл потянул ее за волосы, наклонив вбок ее голову, и начал покрывать поцелуями ее шею. От его пылких поцелуев у нее мурашки побежали по телу. Шона распластала руки по каменной стене моста. Шероховатость камня царапала ее ладони. Контраст горячих прикосновений его языка и прохладного ветра сводил ее с ума.

Его губы скользнули к основанию ее шеи. Его густые волосы щекотали ее кожу. Его большая ладонь оторвалась от ее талии и распласталась на ее груди, зажигая ее искрами более глубокой страсти.

Коналл выпрямился и яростно прильнул к ее губам. И тут она его почувствовала. Его желание и страсть, отчего совсем потеряла рассудок. Солнце над головой, бурные воды внизу, буйство природы вокруг… и могучий зверь в ее руках. Ее тело с барабанным боем устремилось к усладе, и она не имела сил ему воспрепятствовать.

Коналл отпрянул. Его глаза туманила пелена неосуществленного желания.

— Идем со мной, — сказал он и, не дожидаясь ее ответа, потянул за руку к заброшенному караульному домику.

Дернув покосившуюся дверь, он втащил Шону внутрь. В темной, без окон, комнате она сначала ничего не видела, но когда ее глаза привыкли к темноте, то смогла четко различать предметы. Помещение представляло собой кухню и гостиную с камином у стены и спиральной лестницей, ведущей наверх, где, несомненно, находилась спальня. Комната была завалена обломками забытой мебели, как какой‑нибудь заброшенный чердак.

Коналл принялся расчищать стол. Шона подошла к нему сзади и обняла за грудь.

— Уютное гнездышко для двоих.

Он сбросил на пол пустую птичью клетку.

— Немного тесновато, но сойдет.

Она шаловливо улыбнулась, и ее руки заскользили по его торсу вниз, туда, где натянулась ткань брюк.

— Глупости. Хватит места для курочки и ее петушка.

Он замер, и она почувствовала, как от ее прикосновения у него расширилась грудь и заходила ходуном.

— Господи, да ты бесстыдная девка. Иди сюда.

Он оторвал ее от пола и уложил на стол. Шона раздвинула ноги, и он втиснулся между ними. Она улыбнулась. От его выдержанности не осталось и следа. Сомкнув челюсти в стальной решимости, он изо всех сил старался оттянуть удовлетворение. Хотя она и сама дрожала от желания, но не улыбаться не могла.

— Почему ты смеешься? — спросил он.

— Мне смешно видеть, как животный инстинкт берет верх над разумом, — ответила Шона.

Складка у его рта углубилась.

— Если хочешь животное, то животное и получишь.

Он откинул назад ее волосы, обнажая шею. От его обжигающего дыхания у нее по телу побежали мурашки.

Заключив в ладони его гладковыбритые щеки, она поцеловала его в губы, наслаждаясь запахом его дыхания. Сочетание вина и ягод будоражило, воспламеняло ее чувства. Теперь они говорили на общем языке, хорошо понимая желание другого. Она чувствовала между ног его набухшую, тугую, рвущуюся наружу плоть.

Коналл потянул за тесемки ее шнуровки на спине.

— Я хотел тебя с первого момента, как увидел, — прошептал он ей на ухо. — Промокшая насквозь, грязная от работы, сгусток шипения и злости. С тех пор, как бы ты себя ни вела, во что бы ни была одета, я всегда буду видеть ту злючку под дождем.

То, что Коналл воспылал к ней желанием в ту первую встречу, когда она выглядела как пугало, наполнило Шону безграничным счастьем.

Свершилось. Она навеки отдала ему свое сердце. И не было никакой возможности получить его обратно.

Он поцеловал ее улыбающиеся губы. Корсет платья распустился, и Коналл стянул его вниз. Под платьем оказалась тонкая, как паутина, сорочка. Его теплая ладонь легла ей на грудь, и он осторожно погладил сосок.

От прилива вожделения ее лоно разрывалось от боли, и она почувствовала, что промокла, как будто ее тело рыдало от тоски по нему. От могучих вод, бурливших внизу, рокот которых доносился сквозь толщу древних стен, стол слегка вибрировал.

Коналл расстегнул брюки, выпуская на волю своего зверя, могучего и голодного. Даже в темноте Шона могла оценить его внушительный размер и красоту.

— Мне будет больно?

— Больно отчего?

— От нашего совокупления.

Он издал смешок.

— Поверь, мне больно не будет. — Вдруг его брови сошлись на переносице. — А почему тебе должно быть больно?

— Я слышала, что такое бывает. Ладно, посмотрим. Иди ко мне, Коналл.

Он слегка отодвинулся:

— Постой. Это твой первый раз?..

— Да. И я рада, что это будет с тобой. — Его улыбка померкла. — В чем дело, Коналл?

Он сжал челюсти и попятился.

— Я думал, ты… Я был уверен, что ты уже не девственница.

— Через несколько мгновений уже не буду, — сказала Шона с улыбкой. — Иди ко мне, милый.

Он начал застегиваться.

— Что ты делаешь? Почему остановился? Я сделала что‑то не так?

— Нет, — покачал он головой. — Я сделал. Я… снова допустил ошибочное предположение.

— Какое предположение?

— Что у тебя уже был мужчина.

— И что с того, если еще не было? — Шона пришла в негодование. — Я всю жизнь провела на ферме и поверь, знаю, как совокупляются разные твари.

Он усмехнулся. Его щеки горели.

— Знаешь, значит.

— Что от меня требуется? Я научусь. Научи меня.

— Нет. — Он сел рядом с ней на стол, растирая лицо. — Это код джентльмена. Джентльмен никогда не лишит девушку девственности, если она не принадлежит ему. И пока этого не скажет викарий, Шона Макаслан. Ты — не моя.

Шона не знала, как себя вести и что делать, чтобы утихомирить яростное желание своего молодого тела. Но инстинкт говорил громче протокола.

— Может, скоро стану. Возьми меня, Коналл. Пожалуйста. Я хочу тебя.

Он криво улыбнулся и обнял ладонью ее лицо.

— Ладно. Раз ты уже знаешь, как совокупляются твари, давай покажу тебе, как это делают любовники.

Он поцеловал ее, снова прижавшись к ее телу. Здесь, в этом забытом богом месте, казалось, что, кроме них двоих, в этом мире больше никого не существует. И все же с ним она чувствовала себя в безопасности. Каких бы правил он ни придерживался, он мог нарушить их, и никто бы не узнал об этом, тем более она. Но этот замечательный человек оставался верен себе даже при отсутствии свидетелей.

Медленно он стянул вниз ее сорочку. От движения ткани ожил ее сосок, и, когда обнажился, Коналл взял его в рот. Она застонала. Это было все равно, что попытаться затушить свечу керосином. Вместо того чтобы утолить порочное желание, он своими действиями воспламенил ее еще сильнее.

Внутренний пожар набирал силу. У нее сбилось дыхание, но это лишь добавило масла в огонь. Готовая соединиться с ним, Шона приподняла ногу, показывая свою готовность и облегчая ему доступ. Но он снова огорчил ее, отпрянув. Шона жалобно застонала. Коналл опустился на колени среди разбросанных по полу пустых клетей и подсвечников.

Зачарованная, она смотрела, как он поцеловал свод ее обутой стопы, затем приподнял подол ее выходного платья и поцеловал внутреннюю сторону обтянутой чулком щиколотки. Другая его рука скользнула под юбку и нащупала ее колено. Только ничего этого Шона не видела. Мешал вскинутый подол ее платья. Его невидимые руки исполняли свою секретную работу. И что за волшебные ощущения они вызывали!

Она думала, что сейчас он встанет и обнажит свою плоть. Но ничего этого не случилось. Он целовал ее колени, затем бедра над подвязками, потом поднялся выше…

Шона остановила его рукой:

— Что ты делаешь?

— Хочу поцеловать тебя, — усмехнулся Коналл.

Она изумленно разинула рот:

— Прямо туда?

От его глаз разбежались паутинки морщинок.

— Ага, — подтвердил он. — Обещаю, тебе это понравится.

Шона покачала головой, и на ее голую грудь упала прядка волос.

— Но это не… как ты можешь… не думаю, что…

— Ш‑ш‑ш. Позволь показать, как это будет.

От такой странности у Шоны закружилась голова. Эта часть женского тела предназначалась для такой же части мужского тела. Ей казалось неприличным, что он увидит эту часть ее тела так близко. А чтобы приложиться к ней ртом? Она не была уверена, что эта идея ее прельщает. Когда он вновь приблизил к ней лицо, Шона решила сказать ему об этом…

…И только взвизгнула, когда его мягкие губы коснулись той части ее существа, что изнывала от томления страсти, причиняя ей страдания. Он тем временем прижал ладони к ее бедрам, предлагая раздвинуть ноги.

Испытывая странные ощущения, но далекие от неприятных, Шона безвольно подчинилась. Внезапно его губы сомкнулись вокруг ее ядра, заставив ахнуть.

Все ее тело наполнилось жизнью. И в мозгу билась лишь одна мысль: «Еще».

Царапая ногтями ветхую поверхность стола, она чувствовала голой спиной холод каменной стены, но никакие другие ощущения не могли затмить то, что он дарил ей там.

Коналл работал языком, как пальцем. Видя лишь его светлую макушку, она могла только догадываться, что он делает. Но когда в ней начало разрастаться желание, новизна и удивление отошли на второй план. Ее тело теперь требовало удовлетворения. Чувствуя приближение кульминации, она запустила руки ему в волосы и инстинктивно направляла туда, где больше всего нуждалась в его прикосновениях. К счастью, он знал, что делать. От его языка по ее телу распространился пульсирующий огонь.

Ее дыхание участилось, и тогда он добавил ей новое ощущение, применив дополнительно палец. От удовольствия Шона чуть не лишилась чувств. Сочетание ощущений вознесло ее на новые высоты опьянения. Тогда к первому пальцу присоединился второй, и она узнала, что значит быть с мужчиной. И показал ей это Коналл Макьюэн. Ее тотчас захлестнули горячие волны удовольствия.

Повинуясь спазмам, она выгнула спину, вцепившись в его густые волнистые волосы.

Поднимаясь с колен, Коналл от боли вскрикнул.

Шона, задыхаясь от нехватки воздуха, уставилась на него удивленными глазами. Все еще ослепленная туманом страсти, она смогла издать лишь один звук:

— А?

— Ты окажешь мне большую услугу, если разожмешь руки и отпустишь мои волосы.

— О, — выдохнула она и отпустила его. — Прости.

Он улыбнулся:

— Теперь ты довольна?

Она кивнула. Он нежно расправил ее платье и сел рядом на стол.

— Ты просто восхитительна на вкус.

Шона слабо улыбнулась.

— Это было… я чувствую… — Она судорожно сглотнула. — Мне очень понравилось.

Он хмыкнул:

— Хорошо. Если будешь умницей, я, возможно, устрою тебе представление получше.

— Что ты под этим подразумеваешь?

Коналл надел сюртук.

— Знаешь… поскольку ты любишь всякие грубые слова, я доставлю тебе радость самой придумать для этого название.

Хотя ее голова все еще пребывала в тумане наслаждения, Шона сожалела, что он не получил удовлетворения.

— А как же ты? Как мне доставить тебе ответное удовольствие?

Коналл повязал на шею галстук.

— Буду счастлив преподать тебе этот урок в другой день. Без спешки, потому что хочу научить тебя должным образом. Моя ученица.

Ученица. Учиться этому Шона ничуть не возражала. Ликуя при мысли, что ее ждет еще одна такая встреча, она поправила платье. Возможно, они еще придут в это караульное помещение, которое стало для нее самым любимым местом во всем поместье.

— Повернись‑ка, — скомандовал Коналл.

Шона встала и повернулась к нему спиной. Он затянул ее шнуровку.

— Ненавижу секретность. При первой же возможности хочу сделать эти отношения официальными.

Шону наполнило счастье. Несмотря на свое неправедное стремление женить на себе Коналла, чтобы получить свободу, она вдруг поняла, что если он сделает ей предложение, она никогда его не оставит.

Шона повернулась к нему.

— Я без ума от тебя, Коналл Макьюэн, — прошептала она.

— А я от тебя, Шона Макаслан.

* * *

Коляска Хораса Хартоппа катила по крутым дорогам гористой местности Северного нагорья. Увольнение с должности управляющего Коналла Макьюэна уязвило его гордость. С подобным пренебрежением он столкнулся впервые. Утешало его лишь то, что Макьюэн рано или поздно пожалеет о своем поступке.

Хартопп выглянул из окошка кареты. Это изнурительное путешествие длилось уже три дня. Последние три дня его путь пролегал по владениям Маккалоха. Дункан Маккалох был одним из влиятельнейших людей Шотландии и черпал свое богатство из бесчисленных акров и деревень, которыми владел по всей стране. Он обладал неутолимой жаждой земли и, когда видел что‑то, что воспламеняло его желание, без устали следовал за целью, пока не добивался желаемого.

Каменистая дорога, на которой подскакивали и без того разболтанные колеса кареты, принадлежала Маккалоху, и Хартопп проклинал каждый ее ярд. Но дело обещало быть выгодным, и он хотел доставить новость Дункану Маккалоху лично. Пока кто‑то другой не обнаружил сокровище, найденное им в Балленкриффе.

Замок Рам‑Дройгион стоял на высоком холме в окружении густых лесов с одной стороны и зеленых пастбищ с другой. Хартопп проехал мимо стада длиннорогих шотландских парнокопытных, чья густая лохматая шерсть скрывала их любопытные глаза. В конце путешествия Хартоппа ждала крепость, построенная четыре сотни лет назад и все еще обнесенная толстыми каменными стенами, внутри которых были разбросаны строения меньших размеров. Здесь все напоминало о воинах‑горцах прошлых веков, которые собирались тут перед сражением.

Когда Хартопп спешился, к нему подошел поздороваться человек в килте.

— Добрый день, сэр.

Лицо мужчины украшала длинная борода с проседью.

— Добрый день. Меня зовут Хорас Хартопп. Я приехал увидеться с Дунканом Маккалохом.

— У вас назначена встреча, сэр?

— Нет. Но я думаю, лорд будет очень рад той новости, которую я ему привез.

Человек почесал щеку.

— Я скажу ему. Подождите в зале, пожалуйста.

Замок Рам‑Дройгион производил снаружи обманчивое впечатление. Старинные стены не вязались с роскошью изысканного интерьера. Хартоппа проводили в большой зал с мраморными полами и покрытыми резьбой стенами. На стене над камином возвышалось нечто, казавшееся с первого взгляда скульптурой в виде солнца с расходящимися лучами, но при ближайшем рассмотрении Хартопп разглядел, что это стояли расставленные по кругу мушкеты. На противоположной стене над аркой алькова веером расходились копья, мечи и стрелы, напоминая распущенный хвост воинственного павлина.

Не прошло и нескольких минут, как из комнаты за поворотом темной деревянной лестницы вышел мужчина лет пятидесяти. На нем был килт из знакомого тартана, к которому Хартопп за время путешествия уже привык, поскольку многие люди в этих местах носили такую же клетку. За ним шел его более молодой двойник, красивый молодой человек, раза в два моложе отца, с такими же каштановыми волосами и синими глазами. Оба отличались значительным ростом, что являлось характерной чертой местных горцев. На всякий случай оба имели при себе лук со стрелами и длинный мушкет на могучих плечах.

— Кто вы такой, черт подери? — спросил тот, что постарше.

— Мы не знакомы, милорд, — сказал Хартопп, вежливо кланяясь. — Меня зовут Хорас Хартопп. Я служил управляющим у одного землевладельца на Шотландской низменности.

— Большой путь вы проделали.

— Да. И утомительный. Но я торопился встретиться с вами, потому что, как мне кажется, нашел неуловимое сокровище, которое вы искали почти десять лет.

Человек явно был заинтригован, хотя выражение его лица не изменилось.

— И что же это?

Хартопп улыбнулся:

— Девчонки Макаслан.

Глава 10

Дункан Маккалох был чрезвычайно хитрым человеком. Внешне сердечный и открытый, он тщательно подбирал слова, чтобы добиться желаемой реакции, и за каждым его жестом гостеприимства и рукопожатием скрывался определенный мотив. Наверно, поэтому, рассуждал Хартопп, ему удалось стяжать столь огромное богатство без особого противодействия — по крайней мере со стороны тех, кто осмеливался об этом заикнуться.

— Вы, несомненно, устали сидеть взаперти вашей тесной кареты. Мой сын Брэндаб и я собирались выйти поохотиться. Пойдемте с нами.

Только две вещи могли облегчить боль в негнущихся суставах Хартоппа: хороший отдых или хорошая прогулка. Он кивнул и последовал за Маккалохами из дома в лес. За ними по пятам шли двое слуг, неся амуницию и бутылки с виски.

— Девчонки Макаслан, — проговорил Маккалох, глядя прямо перед собой. — Я искал этих оборванок с тех пор, как они сбежали от моего человека Селдомриджа более десятка лет назад. Где же они объявились?

Но выдавать свой секрет Хартопп не торопился. Информация, которой он обладал, имела денежную ценность. Если он ее раскроет, ему не заплатят.

— На юге, севернее Англии. Я точно знаю, где они находятся и как их найти.

— Это и впрямь хорошая новость, — заметил Маккалох. — Она меня интересует. А как вы их обнаружили?

— Случайно. Они работали на одной дальней ферме.

— А как узнали, что я их разыскиваю?

Многие слышали о справедливом возмездии, постигшем семью Макаслан. Оно послужило предостережением тем, кто только помышлял о неучастии в сражении. Но Хартопп узнал о бойне непосредственно от вождя клана Макбрей. Одна из дочерей вождя должна была выйти замуж за Хэмиша, старшего сына Макаслана. Узнав об убийстве жениха, девушка просто обезумела и покончила с собой. Хартопп взглянул на своего собеседника с почтением.

— Ходят слухи, Маккалох. В Северном нагорье все в курсе ваших дел.

Он изобразил улыбку:

— Рад это слышать.

Они тихо шли по лесу, стараясь не наступать на сухие ветки или палую листву, чтобы не вспугнуть добычу. Вскоре на глаза им попалась пара красивых молодых оленей, щипавших траву на поляне. Брэндаб бесшумно приставил к плечу ружье и прицелился. Пока мужчины молча наблюдали за его действиями, он нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел, и из кремневого замка вырвалось облачко дыма. Брэндаб попал в цель, ранив одного из оленей. Олени бросились прочь, один из них — прихрамывая.

— Вы видели? Я ранил ее в бок, — крикнул Брэндаб. — Идем за ней.

— Проклятие! Она далеко уйдет, прежде чем выдохнется. Мои ноги не выдержат. А ты иди. Следуй по кровавым следам. И скоро ее обнаружишь.

Молодой Маккалох бросился в лес, чтобы добить свою добычу.

— Я хорошо его обучил, верно? — спросил Дункан. — У вас есть дети, Хартопп?

— Несомненно, но ни одного, которого бы я признал, — ответил он под раскатистый хохот Дункана.

— Брэндаб — амбициозный малый. Более амбициозный, чем был в его возрасте его отец. Он способен без труда приумножить владения Маккалохов, но у мальчика голова создана для политики. Не могу дождаться, чтобы посмотреть, что станет с нашим советом, если я спущу на них Брэндаба.

Но не гордость увидел Хартопп в глазах Дункана, а жажду крови.

— А теперь, — воскликнул он, меняя тему, — чувствую, вы приехали ко мне с предложением. Валяйте.

— Я лояльный человек, милорд. Но как только увидел девчонок и догадался, кто они такие, я понял, что должен вернуть их вам. Я помню, как вы вознаграждаете за подобную лояльность.

— А откуда эта уверенность, что они те самые дочери Макаслана?

— Если вы ищете Шону и Уиллоу Макаслан, дочерей Джона Макаслана из Рейвенз‑Крейга, то это они. — При виде вожделения, с каким Дункан мечтал завладеть добычей, имевшейся у Хартоппа, тот не мог не обрадоваться. — И у них есть знак слейтера.

Дункан облизнул губы.

— И где я могу их найти?

Хартопп буквально раздулся от радости.

— Буду счастлив отвезти вас к ним, милорд. За вознаграждение в десять тысяч фунтов.

Дункан кивнул головой, в которой только начала пробиваться проседь, и пнул ногой камень на земле, под которым извивался клубок червей.

Хартопп проследил взглядом за его действиями, и когда их глаза снова встретились, в живот ему уперся ружейный ствол Дункана.

В голове Хартоппа зашумело. Его обезумевший взгляд метнулся от ствола оружия к лицу Дункана, а потом к слугам, делавшим вид, будто они рассматривают свои башмаки.

— Знаешь, Хартопп, что происходит с теми людьми, которые пытаются диктовать мне условия? Их удовлетворение никогда не длится долго.

У Хартоппа с собой было два кинжала, но он не мог достаточно быстро выхватить их, чтобы защититься от человека с ружьем. Его единственным оружием была жадность Дункана.

— Застрелите меня и никогда не получите тех сведений, которые хотели получить.

Дункан недоверчиво поморщился:

— Застрелить тебя? Я и не собирался в тебя стрелять. Зачем мне убивать человека, который отведет меня к девчонкам Макаслан. За вознаграждение в две тысячи. По рукам?

Хартопп прерывисто вздохнул:

— По рукам.

— Вот и хорошо. Давай выпьем.

Слуга тотчас наполнил два бокала виски и протянул им. Мужчины смерили друг друга взглядами.

В этот момент к ним присоединился запыхавшийся Брэндаб.

— Чертов олень ушел.

Дункан похлопал Брэндаба по спине:

— Не важно, сын. Она не сможет бежать вечно. Оставь ее диким собакам. Пусть утолит их голод и спасет нам несколько овец. Впереди нас ждет новая охота.

Глава 11

Стюарт даже не заметил обрушившегося на него кулака. Едва он показал письмо Коналлу, как в следующий миг уже лежал на полу и Коналл возвышался над ним.

— Ты презренный, отвратительный подлец! Как мог ты сделать это со мной?

Стюарт скорчился от боли, распространившейся от челюсти по всему телу. Коснувшись уголка рта, увидел на пальцах кровь.

— Уверяю тебя, Коналл, я не хотел причинить тебе зла.

— И поэтому я должен чувствовать себя лучше? Что твое предосудительное поведение не имело намерения поставить меня в тупиковое положение?

Стюарт медленно выпрямился. Вынув из кармана сюртука надушенный носовой платок, приложил к рассеченной губе.

— Конечно же, нет. Разве что‑то может замарать совершенство по имени Коналл Макьюэн?

Коналл прищурился.

— Не смей даже пытаться вызвать мое сочувствие в такой момент! Ты погубил жизнь молодой женщины. Не говоря уже о моей.

Коналл бросился к окну и вцепился в раму, чтобы удержаться от дальнейшего избиения брата.

Стюарт поднял с пола письмо. Скомканный лист плотной писчей бумаги кремового цвета с гербом Бейсингхолла упал на пол от гнева Коналла, как и сам Стюарт некоторое время назад. Сообщение, написанное элегантным почерком герцогини, имело отнюдь не сердечное содержание. Наиболее оскорбительную часть он уже выучил наизусть.

«Я должна была заподозрить по тому, как часто пересекались наши пути, что у вас имеются сомнительные виды на мою дочь. Но поздние догадки ничего не дают, кроме сожаления. Если бы только я знала о ваших нечестных намерениях относительно леди Вайолет, то всеми силами, как и все остальные в моем кругу, оградила бы ее от вас.

Я порицаю близость, что возникла у моей дочери от общения с вами, человеком без средств и титула, человеком с репутацией, недостойной джентльмена. Семья положила много сил, чтобы вырастить леди Вайолет для приличествующего ее положению, красоте и воспитанию брака с пэром королевства. Мы возмущены тем, что вы использовали леди Вайолет, запятнали ее добродетель, лишив возможность выйти замуж за человека благородного происхождения.

Весьма печально, что вы навязали нам свое общество, войдя в наше благородное собрание, и, вместо того чтобы оправдать наше высокое доверие, бессердечно опорочили славное имя рода Бейсингхоллов. Я уверена, что даже человек вашей сомнительной репутации способен понять, что брак нашей дочери с таким, как вы, унижает достоинство нашей семьи. Таким образом, я требую возмещения ущерба, нанесенного вами нашей семье.

Насколько нам известно, ваш старший брат, доктор Коналл Макьюэн, вдовец и недавно унаследовал в Шотландии внушительных размеров имение. Я отовсюду получала самые благоприятные отзывы о его характере и была счастлива узнать о его образовании, манерах и сдержанности. Если ваш брат совершит благородное дело и попросит руки моей дочери, я скрепя сердце позволю ей заключить брак с представителем семьи, которая лишила ее женихов более благородного происхождения.

Я займусь организацией визита в Балленкрифф для обсуждения условий помолвки в конце сезона. Я рассчитываю, что вы познакомите нас с вашим братом и объясните ему наши цели. Если он откажется снять бесчестье с головы моей дочери, я покажу вам, что значит сделаться врагом Бейсингхоллов».

Коналл ударил ладонью по оконному переплету.

— Зачем тебе понадобилось лезть к незамужней аристократке? Неужели в Лондоне мало вдов и шлюх, с которыми можно удовлетворить свою похоть?

Стюарт отряхнул с себя пыль.

— Ты не поверишь, Коналл, но Вайолет сама соблазнила меня.

Коналл недоверчиво взглянул на брата:

— Невинная девица соблазнила тебя? Боже, неужели у тебя совсем нет чести?

— Что здесь такого невероятного? Плутовка добивалась меня целую вечность. Она положила глаз на меня со дня своего первого выхода в свет. А такую женщину, как Вайолет, трудно не замечать. Она красивая, грациозная, скромная… Мужчина может оставаться сдержанным лишь до тех пор, пока его не начнут провоцировать сверх всякой меры.

— Я думал, что к этому возрасту ты стал человеком здравого ума, Стюарт, способным контролировать свои инстинкты. Ты уже не мальчик, но зрелый муж.

Стюарт бросил письмо на массивную столешницу.

— К сожалению, я еще человек из плоти и крови, а не из холодного мрамора, как ты.

Коналл погрозил пальцем:

— Если думаешь увильнуть от ответственности призывами пожалеть тебя, то жестоко ошибаешься.

Стюарт попятился от него и направился к подносу с бренди на старинном столике. Наполнил стакан до самых краев, так что чуть не полилось через край.

Коналл помассировал стертые костяшки пальцев.

— Дай подумать. Если она неотступно тебя преследовала, не означает ли это, что она к этому времени уже потеряла невинность? Когда ты переспал с ней, она была девственна?

Стюарт мог ответить отрицательно и тем самым смягчить гнев брата. Но с приездом герцогини правда все равно раскрылась бы.

— Да. Она была девушкой, я в этом совершенно уверен.

Стюарт сделал большой глоток.

— Черт бы тебя подрал, Стюарт. Что, по‑твоему, должен я теперь делать?

— Ты слышал герцогиню. Она не хочет видеть меня своим зятем. И должен добавить, Вайолет — не худший выбор. Она очень красивая женщина. У ее матери денег куры не клюют. Удар старого герцога обернулся для герцогини подарком судьбы. — Стюарт убрал в карман окровавленный носовой платок. — Несмотря на ее недовольство оборотом событий, герцогиня не позволит своей единственной дочери жить в нужде. Вайолет, несомненно, получит богатое приданое или щедрое содержание. Чего, безусловно, хватит, чтобы поднять Балленкрифф на ноги и оплатить все новшества, которые вы с Шоной затеяли.

— Дело не в этом, Стюарт. Эта ситуация загоняет меня в угол. Лишает возможности самому выбрать себе жену.

— Лучшего выбора у тебя и быть не может, — возразил Стюарт с нажимом. — Вайолет — единственный ребенок. Когда эта горгона, ее мать, отдаст Богу душу, ты станешь одним из богатейших людей Англии и Шотландии. Подумай об этом, Коналл. Возможно, сейчас ты смотришь на это как на проклятие, а потом поймешь, что это Божий дар.

— Божий дар? Стюарт, неужели ты не испытываешь отвращения к сложившейся ситуации? Владеть женщиной, которой владел твой родной брат? Стоит мне подумать об этом, и возникает желание скрестить с тобой шпаги.

Стюарт пожал плечами:

— С этим легко справиться. Не спи с ней.

Коналл в изумлении вытаращил глаза:

— Не спать с ней? Ты готов толкнуть нас на фиктивный брак ради собственного удобства? Себялюбивый ублюдок!

Коналл бросился в кресло за столом.

— Ладно, тогда не женись на девчонке. Что сделает герцогиня, если ты просто скажешь «нет»?

Коналл почесал лоб:

— Не знаю. Знаю только, что она могла бы сделать. Например, обвинить тебя в том, что ты изнасиловал ее дочь. Могла бы подать на тебя в суд и упечь за решетку. Она может наложить арест на имение, требуя материальной компенсации, чего мы не в силах сделать.

Стюарт сел напротив него.

— В обществе никому не нужен публичный позор. Она не осмелится дать делу огласку.

Коналл схватил письмо и потряс им в воздухе.

— Она похожа на женщину, которая боится публичности? Боже, она доверила все подробности своей гербовой бумаге! Думаю, ее в большей степени интересует возмещение ущерба, чем сохранение дела в тайне. Господи, только бы девушка не ждала ребенка.

Ребенок? Что‑то в Стюарте всколыхнулось, чего он ни разу не испытывал. Свой собственный ребенок… от этой мысли у него на губах заиграла улыбка. Он заглянул в гравированный стакан в своей руке, и мимолетная радость, доставленная этой мыслью, тут же померкла, задушенная самобичеванием. Как это было бы беспечно с его стороны завести отпрыска, о котором он не смог бы должным образом заботиться, ухаживать и воспитывать. Не дай Бог, если ребенок вырастет таким, как он. Своевольным негодяем, попирающим любые наставления и нравоучения, подчиняющимся лишь своим проклятым инстинктам, ведущим к саморазрушению. В такие моменты, как этот, Стюарт сознавал, как сильно на самом деле ненавидит собственные слабости.

— Прости, Коналл. Я искренне сожалею. Никогда не думал, что то, чем я занимаюсь за закрытыми дверями, может каким‑то образом отразиться на тебе. Я не могу исправить то зло, которое причинил. Но если есть что‑то, что я могу сделать, чтобы вытащить нас из той пропасти, на краю которой мы стоим, ты только скажи.

Коналл заглянул в полные отчаяния глаза брата. Хоть и довольно редко, но все же у Стюарта бывали моменты просветления, когда он сознавал всю беспечность и эгоизм своего поведения. И Коналл всегда приходил на помощь и говорил ему, что делать. Но в данный момент он этого тоже не знал. Знал только, что его будущее вдруг омрачилось.

И присутствие в нем Шоны стало под вопросом.

Глава 12

Шона вскочила на сиденье повозки и взмахнула вожжами. Коналл будет сегодня доволен.

Базарный день оказался очень длинным, но прибыльным. Больших успехов добились фермеры восточной части поместья, хотя нововведения Шоны дадут результат не раньше весеннего урожая. Арендаторы рассчитались с долгами за квартал, а те, кто получил от Коналла субсидии, выплатили десять процентов. Собранные деньги лежали теперь у Шоны в ларце под сиденьем. Для пущей надежности, чтобы доставить наличность в целости и сохранности, ее сопровождали верхом на лошадях Кирен и его кузен Фергус, дородный детина, выглядевший как три Кирена, вместе взятых.

Последние дни у Коналла было плохое настроение из‑за финансовых проблем. Шона отчаянно хотела увидеть на его лице улыбку и не сомневалась, что вырученные за аренду средства в этом помогут. Но больше всего ей не терпелось сообщить ему новость, которую она узнала по дороге на рынок. В парке имения она обнаружила на отдельных березах и лиственницах большие наплывы. Эти наросты придавали структуре дерева красивую волнистость, столь ценимую при изготовлении шпона и художественных поделок. Мебельщики и скульпторы по дереву в Лондоне дадут хорошую цену за такую древесину. И Шоне не терпелось сообщить Коналлу, что у него под носом растет запас зеленого золота.

После увольнения этого грифа Хартоппа фермеры узнали совсем другого Коналла. Он изо всех сил старался стать уважаемым помещиком, стремившимся сотрудничать с арендаторами скорее как партнер, чем землевладелец. Несколько дней назад Шона остановилась с ним в пабе, чтобы перекусить, после того как проследили за доставкой лопат, кирок и костяной муки для осушения поля Ферли. Владелец паба сам поставил Коналлу и Шоне выпивку. Не прошло и несколько минут, как их столик был сплошь заставлен стаканами. Это клиенты с соседних столов угощали их выпивкой в знак благодарности за предоставленную работу или оказанную помощь себе или соседям. При виде такой коллекции виски и эля на своем столе Коналл расхохотался.

— Пусть это послужит тебе предупреждением, — сказала Шона. — Вот, что случается, когда тебя в деревне любят.

Коналл стал напоминать ей отца, которого все в округе очень любили.

Коляска, громыхая колесами, подкатила к господскому дому с южной стороны. Пустынный когда‑то пейзаж благодаря недавно высаженным растениям в кадках начал зеленеть. От увлажненной почвы исходил запах земли, обещая хороший урожай.

Когда коляска остановилась, Шона с развевавшимися за спиной волосами спрыгнула с сиденья. Нагнувшись, достала из‑под скамейки ларец, в котором звенели монеты.

— До свидания, Кирен, до свидания, Фергус. Передайте привет своей матери.

— До свидания, Шона, — ответил Фергус, прогудев густым баритоном на весь конюшенный двор. — Завтра я тебе не понадоблюсь?

— Понадобишься. С утра мы поедем на рынок в Стоункерке. Приезжай за мной ровно в шесть.

Пробегая мимо конюшни, Шона заметила в стойле незнакомых лошадей, жевавших сено. И две распряженные кареты в каретном дворе.

В Балленкрифф, похоже, явились гости.

«Ее светлость герцогиня Бейсингхолл».

Коналл провел пальцем по буквам на визитной карточке, которую ему протянул Баннерман. Как и письмо, ее карточка была колючей и лаконичной, передавая всего в четырех словах многовековую надменность, требовавшую коленопреклонения.

Прерывисто вздохнув, он многозначительно посмотрел на брата:

— Они прибыли.

Вскоре лакей проводил герцогиню и вторую женщину в гостиную. Коналл и Стюарт поднялись им навстречу.

Герцогиня была красивой женщиной с яркими гэльскими чертами и тонкой талией. Собранные на макушке и уложенные кольцами темные волосы открывали взгляду жемчужные серьги под стать белизне ее гладкой кожи. Изумрудного цвета платье красиво облегало ее стройную фигуру. На ее груди сверкала жемчужная брошь с бриллиантами, соединенная с нитью жемчуга, охватывающей ее высокую талию.

— Добро пожаловать, ваша светлость, — поздоровался Коналл, кланяясь. — Я доктор Коналл Макьюэн из Балленкриффа. С прибытием. Надеюсь, ваше путешествие было не слишком неприятным.

— Без происшествий, Балленкрифф. Примите мою благодарность за ваше любезное гостеприимство.

От нее веяло не надменностью, а значительностью, словно во все времена ее окружала дымка царственного достоинства. Герцогиня махнула рукой в сторону стоявшей рядом женщины:

— Позвольте представить вам мою дочь, леди Вайолет.

Она казалась копией герцогини, только в молодости. Красивая лицом и фигурой, с молочной кожей и блестящими каштановыми волосами. Как и у матери, у нее были большие миндалевидные глаза, полные очарования. Ее платье бледно‑сиреневого цвета — под стать ее имени[5], — с довольно глубоким вырезом выгодно подчеркивало ее осиную талию сильфиды[6] и высокую грудь.

Коналл поклонился:

— Леди Вайолет, для меня честь с вами познакомиться.

Леди Вайолет присела в реверансе:

— Доктор Макьюэн.

— Вы помните моего брата, Стюарта Макьюэна, — произнес он, указывая на Стюарта.

Стюарт элегантно поклонился:

— Рад видеть вас обеих в добром здравии.

Возникшее на лице герцогини выражение раздражения не ускользнуло от Коналла.

— Я распорядился, чтобы подали прохладительные напитки и что‑нибудь перекусить. Не желаете ли присесть на диван?

Дамы приняли приглашение, расположившись рядом, как пара драгоценных камней в короне. Коналл и Стюарт опустились в кресла напротив.

Герцогиня сложила руки на коленях.

— Простите мне мою прямолинейность, Балленкрифф, но я женщина открытая, за что мой покойный муж Фредерик зачастую меня упрекал. Чтобы предупредить дальнейшую неловкость, я сразу перейду к делу. Вы, несомненно, знаете о причине моего визита.

— Я читал ваше письмо, ваша светлость.

— Во‑первых, хочу сказать, что я не извиняю свою дочь за то, что забыла о своем благородном воспитании и ответственности как социальной, так и моральной, налагаемой положением.

Вайолет опустила ресницы и густо покраснела. От упрека ее плечи слегка ссутулились, но самообладания она, к своей чести, не утратила. Очевидно, эти укоры она слышала не впервые.

— Детям в наше время, — продолжала герцогиня, — как известно, не хватает строгости и умеренности. Тем не менее настоящая мать знает, что любой проступок ее детей лежит на ее совести. Я не оправдываю безнравственного поведения своей дочери и в равной степени виновата в ее грехопадении.

Коналл взглянул на Вайолет. Она сидела выпрямившись, скрестив ноги, и, несмотря на горечь обвинений в свой адрес, переносила их достойно. У него возникло желание защитить девушку.

— Мы все далеки от совершенства, ваша светлость.

— Я пекусь не о совершенстве, сэр. А об обязательствах. К каждому из нас предъявляются свои требования, и она обязана соответствовать своим, как и все мы. Флирт с мистером Макьюэном не приличествует леди ее статуса.

В голове Коналла родилась беспокойная мысль.

— Позвольте спросить вашу светлость: в чем, собственно, вы видите вину дочери? В ее моральном падении или в том, что она упала в объятия моего брата?

— Моя дочь получила образование по всем наукам, востребованным в обществе — игре на пианино, пению, танцам, — а также по истории, французскому языку, латыни и по другим предметам, достаточно сложным для умственных способностей большинства мужчин. Она способна без подготовки организовать бал‑маскарад на пятьсот гостей и может поддержать беседу на самые различные темы с представителем любого класса, начиная от духовенства и кончая его королевским высочеством. Будем предельно откровенны друг с другом. Сколько балов‑маскарадов, по‑вашему, может провести ваш брат?

Коналл смущенно шевельнулся в кресле.

— Не можете же вы это всерьез считать мерилом достоинств мужчины.

— Нет, если говорим о человеческих качествах, Балленкрифф. Но мы обсуждаем дела практические. Теперь, когда она лишена целомудрия, я не могу с чистой совестью отдать ее в жены человеку, равному ей по происхождению и воспитанию. Как, впрочем, один проступок не низводит ее до уровня собаки.

— Собаки? — Стюарт подался вперед. — Вы оскорбляете меня, ваша светлость. Хоть я и не принц, но не могу позволить порочить меня…

— Прошу оставить свои возражения при себе, мистер Макьюэн. — Герцогиня оборвала жалобу Стюарта со спокойным достоинством высшего государственного сановника. — Я, безусловно, понимаю ваш низменный интерес к леди Вайолет. Моя дочь, в конце концов, сокровище. Но это не лезет ни в какие ворота, чтобы подобный господин использовал девушку столь юного возраста. Моя дочь защищала вас, утверждая, что с вашей стороны не было насилия, но могу смело сказать, что мы‑то с вами знаем, как это на самом деле было. Мы искушенные люди, вы да я, и знаем, что в моменты страсти мечу требуются ножны. Вы вели себя предосудительно, и я сожалею, что моя дочь не осознала раньше, что вы всего‑навсего обыкновенный повеса. Насколько я осведомлена, ваше единственное общеизвестное достижение состоит в многочисленных победах над женщинами, но это весьма сомнительное достоинство. Вы бы лучше преуспели, став трубочистом, ибо тогда могли бы хвастать, что приносите миру пользу.

Стюарт воспринял ее слова как пощечину и, скрипнув зубами, стиснул ручки кресла с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Коналл, хоть и разделял мнение герцогини, испытал жалость к брату. Герцогиня, похоже, обладала жестоким талантом издеваться над людскими слабостями. С удивлением для себя Коналл заметил отразившуюся на лице Вайолет боль. Когда герцогиня повернула оружие против Стюарта, леди Вайолет, казалось, вот‑вот сорвется с места и бросится на его защиту.

— Ваша светлость, — сказал Коналл, — среди причин связи этих двоих вы упомянули моральное разложение нашего общества, недостаточность материнского надзора и беспечность моего брата. Но есть еще одна, о которой вы не обмолвились. Вам не приходило в голову, что леди Вайолет и Стюарт любят друг друга?

— А это имеет значение? — справилась герцогиня без малейшего колебания.

Коналл вгляделся в ее лицо. Он никогда не видел такой красоты и такой холодности.

— Люди благородного происхождения, Балленкрифф, — продолжила герцогиня, — не могут себе позволить роскошь любви. Брачные союзы создаются с обоюдосторонней выгодой. Так было много сотен лет и так будет всегда. На браках, заключенных у алтаря, строились и гибли империи. Для пэров королевства хороший союз укрепляет родословную, а плохой ведет к бесчестью.

— Для родословной Макьюэнов не имеет значения, за кого выйдет замуж ваша дочь, за моего брата или за меня.

— Не будем играть словами, Балленкрифф. Думаю, вы отлично понимаете мою точку зрения.

Коналл вскинул бровь:

— Да, уверен, что понимаю. — Ему следовало сказать ей одну вещь. От ее прямолинейности разило злобой. — Тем не менее я полагаю, что женщину не следует тянуть к алтарю. Позвольте спросить, что думает по этому поводу молодая леди.

Герцогиня милостиво повернулась к дочери. В выражении ее лица не произошло ни одной сколько‑нибудь заметной перемены, но Вайолет, похоже, умела читать мысли матери гораздо лучше Коналла.

— Я… готова скорее познакомиться с доктором Макьюэном, э‑э‑э… Балленкриффом, если он окажет мне честь за мной ухаживать.

Герцогиня торжествующе посмотрела на Коналла:

— Значит, договорились?

Он посмотрел на Стюарта. Выражение оскорбленной гордости на лице брата сменилось на угрюмое неприятие и… ревность?

Коналл кашлянул.

— Для меня была бы большая честь познакомиться с леди Вайолет поближе. Она прелестна и очаровательна и, я уверен, обладает чистым сердцем, как вы говорите. Но я недавно стал вдовцом, как вам известно, и с большим трудом перенес чувство потери, когда моя жена покинула этот мир. Я бы хотел иметь возможность познакомиться с леди Вайолет без спешки и дать ей время узнать меня. Возможно, тогда она сможет выбрать…

— У нас нет времени, сэр. Оглашение имен должно быть произведено немедленно.

— Ваша светлость, это уже слишком. Я не собираюсь идти к алтарю под ружейным прицелом…

— Дело в ребенке.

Последнее слово эхом отозвалось в их ушах.

Наступила тишина. Глаза Коналла переметнулись с герцогини на Вайолет. Ее взгляд был прикован к Стюарту.

— Леди Вайолет, вы уверены? — спросил Коналл.

Та перешла на шепот:

— У меня не было месячных, сэр.

— Она призналась мне в этом лишь на прошлой неделе, — добавила герцогиня с ноткой раздражения. — Так что, как видите, мы не можем тянуть время. Своему внуку, хоть и зачатому вне брака, родиться вне брака я не позволю. Свадьбу мы можем справить в Бейсингхолле в течение этого месяца. В день венчания вы получите от меня в дар пятьдесят тысяч гиней плюс ее имущество и дом на Сент‑Джеймс‑сквер. Еще вы должны знать, что Вайолет является единственной наследницей поместья Бейсингхолл, которое после моей смерти также перейдет в ваши руки.

Под прессом давления Коналл чувствовал себя неприятно задетым. Женитьба на Вайолет, несомненно, поправила бы его финансовое положение. Да и сама Вайолет была исключительно красивой и благовоспитанной женщиной. Не говоря уже о том, какое счастье испытала бы бедная девушка, вырвавшись из оков материнского деспотизма. Но шестое чувство подсказывало ему, что женитьба на Вайолет стала бы колоссальной ошибкой. Причины он не мог облечь в слова, потому что видел только лицо: лицо Шоны.

— Это… очень щедрое предложение, ваша светлость. И ваша дочь достойна женитьбы даже без всех соблазнительных приманок. Но к сожалению, должен признаться, что я неподходящая для нее партия.

Черты лица герцогини впервые утратили безмятежность.

Коналл подался вперед:

— Мы, безусловно, возьмем на себя полную ответственность за ребенка. Вы можете оставаться в Балленкриффе в течение всего срока беременности леди Вайолет в полной уверенности, что мы сохраним все в строжайшей тайне. Если вы решите, что о нуждах ребенка наилучшим образом позаботятся приходские власти, я лично передам его в приют, не называя, конечно, имени матери.

Леди Вайолет всхлипнула, привлекая взгляд Коналла. Он увидел, что она в волнении ломает руки.

Герцогиня взглянула на него из‑под своих тонких бровей:

— Мне жаль слышать, что вы отказываетесь сотрудничать. Но должна сказать вам, что, если вы ничего не сделаете, чтобы защитить мою дочь, я ничего не сделаю, чтобы защитить вашего сына.

При упоминании его любимого ребенка Коналл насторожился:

— Что вы имеете в виду?

— Мне известно из достоверных источников, что ваша жена умерла не от родовой горячки, как вы утверждаете.

У него под ногами закачалась земля.

— Прошу прощения?

— Кристина Макьюэн, — заговорила герцогиня с абсолютным спокойствием, — возможно, и встретила свою судьбу в постели, но не болезнь унесла ее жизнь.

Взгляд Коналла помутнел от ярости. Он никогда не думал, что услышит эти слова от постороннего человека, тем более от столь безжалостной змеи.

— Ну что, Балленкрифф? — спросила она. — Каков будет ваш ответ?

Глава 13

Шона носилась по дому в поисках Коналла. В ларце под мышкой у нее заключалось маленькое состояние, которое, возможно, станет ее залогом похода в караульный домик на реке.

Но ни в кабинете, ни в библиотеке Коналла не оказалось. В этот момент она увидела выходившую из кухни миссис Доэрти. Экономка несла большой поднос с чаем и булочками. Шона, протянув руку из‑за плеча женщины, схватила с блюда булочку.

Миссис Доэрти сердито посмотрела на нее:

— Это для гостей, Шона! Положи на место!

Но Шона уже успела откусить большой кусок теплой сливочной сдобы.

— Прошу прощения. Я сто лет не ела. Кто здесь? И почему во дворе столько карет?

Миссис Доэрти направилась в конец коридора.

— У меня нет времени сплетничать о гостях. Я и так опаздываю. Посмотри, сколько времени, а я чай только приготовила.

— Где все?

— В гостиной.

— Я подержу вам дверь. — Шона забежала вперед и распахнула дверь гостиной. — Всем здравствуйте! Я принесла хорошие новости…

Но принесенная ею радость быстро испарилась.

Тяжелая атмосфера угрюмости окутывала комнату, как густой зимний туман, клубящийся над темным озером.

Коналл встал. Хоть он и был в красивом бордовом сюртуке, его черты омрачало выражение потерянности.

— Шона, сейчас не время.

Ее охватило беспокойство.

— Все хорошо? Что случилось?

— У тебя нет причин для волнения. А нам нужно время, чтобы кое‑что уладить.

Две красивые женщины на диване смотрели на нее с вежливым любопытством. В нарядных платьях цвета изумруда и аметиста они словно сошли с полотна картины.

Та, что постарше, подвергла ее пристальному изучению. Шона испытала прилив смущения. Ее волосы от ветра растрепались и рассыпались по спине. А новое платье с набивным рисунком из голубых колокольчиков, хотя и выглядело презентабельно, не могло сравниться с элегантным туалетом дам. Хотя лицо женщины не выражало презрения, Шона чувствовала его всем своим существом.

— Вы не представите нас, Балленкрифф? — справилась герцогиня.

Губы Коналла вытянулись в тонкую линию.

— Как пожелаете. Ваша светлость, позвольте представить вам Шону Макаслан, моего управляющего. Шона, это Гвендолин, герцогиня Бейсингхолл.

Шона присела, зная, что так положено в присутствии знатной аристократки.

— Как поживаете?

Герцогиня вскинула тонкую бровь:

— Женщина — управляющий? Это что‑то новое.

— Это потому, что предыдущий был такой же бесполезный, как лошадь о двух ногах, — усмехнулась Шона.

— Понятно. Мисс Шона, позвольте представить вам мою дочь, леди Вайолет. — Леди переключила на Шону все свое внимание. — Невесту Балленкриффа.

У Шоны округлились глаза, и она в недоумении повернулась к Коналлу:

— Невесту?

Лицо Коналла вспыхнуло, сделавшись одного цвета с его сюртуком.

— Да. Мы только что обо всем договорились. Вы первая, кроме членов семьи, кто об этом узнал.

Шона устремила взгляд на молодую женщину, о которой шла речь. При взгляде на леди Вайолет у нее громко застучало в висках. Они были примерно одного возраста, но красота леди Вайолет даже превосходила прелесть Уиллоу. Белая кожа, изящные черты, великолепный наряд, сверкающие драгоценности. И титул. В то время как у Шоны ничего этого не было.

— Что ж, спасибо за честь. Рада, что не последняя.

Она повернулась и выскочила за дверь, едва не сбив с ног миссис Доэрти.

Не успела Шона добежать до конца коридора, как Коналл схватил ее за локоть:

— Постой, Шона. Я сейчас все объясню.

Она высвободила руку.

— Нет нужды. Я все вижу. Ты требовал от меня правды, а сам оказался подлым обманщиком! Для чего я нужна была тебе? Чтобы развлекаться, пока она не приедет? Или ты собирался сделать меня своей любовницей?

— Шона…

— Если ты такой двуликий, то мог бы по крайней мере не показывать своего безобразного лица.

Мимо них прошла миссис Доэрти с пустым подносом под мышкой. Хотя ее глаза смотрели в пол, уши все слышали.

Коналл скрипнул зубами.

— Черт подери, Шона, — ругнулся он запальчиво, — я не позволю тебе оскорблять меня в присутствии слуг.

— Ладно. — Она подняла голову. — А перед кем тебя оскорблять?

С искаженным от раздражения лицом он втянул ее в пустую библиотеку и закрыл дверь.

— Послушай меня. У меня нет чувств к моей невесте. Этот брак мне навязали.

— Увы! Несчастный человек, вынужденный жениться. У меня не хватит слез, чтобы оплакать тебя.

— Это правда. Я сегодня впервые увидел эту девушку.

Шона скрестила руки на груди.

— Тогда почему ты должен жениться на ней?

Он провел руками по лицу, словно хотел стереть свои мысли.

— Я не могу объяснить тебе этого.

— Я не такая образованная, как ты, но в состоянии понять, если ты объяснишь простым языком.

Коналл тяжело вздохнул.

— Можем мы обсудить это как цивилизованные люди? Какой смысл колоть меня своей язвительностью?

Она ткнула его пальцем в грудь:

— Твое счастье, что я не колю тебя своим кинжалом. — И отвернулась, глотая жгучие слезы.

— Шона, леди Вайолет не та женщина, которую я выбрал бы себе в жены. Это брак по расчету. Она получит мужа, а я — ее приданое. Ты же знаешь, как остро имение нуждается в притоке финансовых средств. Теперь мы сможем претворить в жизнь все твои нововведения. — Он положил руку ей на плечо. — Я знаю, что это послужит тебе малым утешением в свете тех романтических моментов, которые у нас были, но…

Шона судорожно сглотнула.

— Обо мне можешь не беспокоиться. Они ничего для меня не значили.

Коналл повернул ее к себе:

— Но для меня значили. Я не обладаю качествами успешного землевладельца, не знаю, как вытащить нас из финансовой дыры. Возможно, женитьба на женщине с деньгами является единственным выходом. Я не знаю, Шона. Но точно знаю другое. Я не хочу, чтобы между нами все было кончено.

По ее щеке скатилась слеза, вслед за которой полыхнула вспышка гнева.

— Себялюбивая тварь! Хочешь, чтобы я была твоей шотландской бабенкой, а под венец поведешь леди? Иона предупреждала меня об английских господах. Теперь я вижу, что она была права. Но я не стану твоей горничной любовницей!

Шона зашагала к двери, потом резко повернулась к нему:

— А если тебе нужны деньги, так вот тебе подарок на свадьбу!

Она швырнула ларец на пол, откуда под ноги ему посыпались монеты и банкноты.

Глава 14

Впервые в жизни Шона испытала недостаток бранных слов.

После десяти минут беспрерывного ругательства в адрес Коналла, его характера, происхождения и неупоминаемых частей его тела она исчерпала свой запас сквернословия. Но для данного случая была полна решимости придумать новые.

Уиллоу сидела на кровати и качала Эрика на руках в попытке успокоить, после того как Шона разбудила его, хлопнув дверью.

— Ты закончила чернить человека?

Шона бросилась на кровать.

— Пока да. Как мог он дать согласие жениться на другой женщине после того, как мы… связали друг друга обещанием верности?

— Если хочешь знать мое мнение, Шона, ты не должна была позволять ему лишнее. Как говорила Иона, человек не станет покупать корову, если может брать молоко даром.

— Я не давала ему молока.

— Но позволила тискать вымя.

Шона закатила глаза и закрыла лицо руками. Да, она отдалась страсти и, как выяснилось, тем самым погубила и себя. Она чувствовала себя старой выброшенной туфлей, только еще менее привлекательной.

— Какая разница? Ни одному джентльмену не нужна корова в гостиной.

— Заметь, я не называла тебя коровой, — начала Уиллоу, укладывая заснувшего малыша в колыбельку. — Но реальность состоит в том, что ты служанка, а он господин. Возможно, ситуация сложилась бы иначе, будь вы на равных. Осмелюсь предположить, что если бы не деньги мисс, он взял бы в жены тебя.

Взял бы в жены! Господи, если эта женщина выйдет замуж за Коналла, Шона будет вынуждена жить в этом доме еще три года. Леди Вайолет станет хозяйкой дома, и Шоне придется выполнять ее приказы. Ей будет невыносимо знать, что эти двое живут как муж и жена, но мысли о том, чтобы стать его любовницей, она вообще не допускала. Шона не желала ни иметь госпожу, ни становиться любовницей.

— Не знаю, что Коналл надеется получить от этой женщины, но она его точно не получит.

— Что ты намерена сделать?

Сделать она могла лишь одну вещь, чтобы получить от Коналла Макьюэна свободу для себя и Уиллоу. Отвоевать Коналла и выйти за него замуж, чего бы ей это ни стоило.

— Снова все возвращается на круги своя, да? Выйти замуж за господина, чтобы освободиться от бремени ученичества?

— Да. Я и без того зашла слишком далеко. Еще немного — и мы обретем свободу.

— Но мне хорошо здесь, Шона. Как дома. Я думала, ты чувствуешь то же самое. Я думала, ты питаешь к господину искреннюю нежность. Неужели ничего не осталось?

От этих слов у Шоны внутри все перевернулось. Последние недели стали самыми счастливыми в ее жизни. Коналл возродил в ней чувства, которые — она могла поклясться — были вырваны с корнем из ее сердца. Он показал, что, несмотря на все ее несовершенства, ее можно любить, и она ответила ему взаимностью. Использовать его сейчас было бы неправильно. Как сможет она превратить свое живое сердце в сердце из камня? Как сможет смотреть на Коналла и видеть только ключ от своей запертой клетки… и ничего другого?

— У меня не может быть дома у Коналла. Уже не может. С той женщиной в гостиной. Он предпочел ее мне, но я этого просто так не оставлю. Даже если он хочет ее больше, я сделаю так, чтобы он женился сначала на мне. А леди Вайолет пусть забирает его себе после меня.

— Думаешь, можешь заставить его сделать тебе предложение?

— Думаю, что могу. — Шона видела эту возможность в его уважении к ней, в благородстве его характера. И в его поцелуе. Во всем этом чувствовалась нежность. Но пока этого было недостаточно. — Хотя прямо сейчас я бы предпочла видеть, как он корчится на коленях от боли, а не как делает предложение.

— Едва ли такое отношение будет правильным, если ты собираешься завоевать сердце мужчины.

Шона подошла к маленькому столику, где они держали зеркало.

— Для начала мне нужно избавиться от этой ведьмы и ее матери. Если он думает, что я намерена оставить свое место за обеденным столом, то будет удивлен. — Она посмотрела на Уиллоу: — Я достаточно хорошо выгляжу?

— Смотря для чего?

— Для ужина?

— Чтобы есть или подавать?

— Уиллоу… — Шона от досады всплеснула руками.

— В таком виде идти нельзя. В этом платье, со спутанными, как лошадиная грива, волосами. Давай приведу тебя в порядок. И тогда спустишься вниз и покажешь этой бледной английской поганке, какие мы шотландки женщины!

Спускаясь по ступенькам, Шона чувствовала себя неловко, как овца, наряженная в нижнюю юбку.

Уиллоу сшила себе новое выходное платье, но на этот случай дала его Шоне. Элегантные кружевные оборки, украшавшие рукава и подол платья из муслина с набивным рисунком, придавали ему очаровательный французский шарм. Высокую линию талии подчеркивала розовая лента. Но платье было еще не закончено. Носить его предполагалось с шемизеткой, чтобы прикрыть откровенно низкий вырез. И от Шоны потребовалось немалое мужество, чтобы надеть его в таком виде. Уиллоу сделала сестре прическу, собрав ее волосы на макушке и украсив узел цветами. Результат превзошел все ожидания.

Но из‑за этого Шона едва не опоздала на ужин.

Баннерман встретил ее в коридоре:

— Хозяева и гости в гостиной, мисс, пьют аперитив — Его губ коснулась мягкая улыбка. — Осмелюсь добавить, мисс Шона, что вы выглядите очаровательно.

Его похвала вызвала у нее улыбку, но в сердце закралась неясная тревога. Если ее старания не приведут к успеху, значит, нет никакой надежды. Срочность и важность миссии легли на нее тяжким бременем, и внутри все сжалось от напряжения, заставив Шону схватиться за живот.

— Я как раз собирался объявить ужин, — продолжил дворецкий, — но могу еще немного подождать.

Баннерман открыл дверь, пропуская ее вперед.

Шона обвела глазами комнату. Коналл сидел на диване и спокойно разговаривал с леди Вайолет. В темно‑синем фраке, в каком она его впервые увидела, он выглядел особенно красивым. При виде его у нее захватило дух.

Чувствовал ли он к ней то же самое, что и она к нему? Найдет ли ее привлекательнее нарядной леди Вайолет, которая затмевала ее в своем белом платье из органзы с красиво ниспадающими складками, подвязанном алой шелковой лентой? Не заставит ли его ее совсем не шотландский наряд хотя бы повернуть голову в ее сторону?

Коналл встал, и с ним взмыла ее надежда. Его лицо выразило удивление, и он почти улыбнулся.

— Шона, ты… — он запнулся, словно у него перехватило дыхание, — ты решила к нам присоединиться, — произнес он ради леди Вайолет совсем не то, что думал. И это вновь рассердило Шону.

— Ага, то есть да. Надеюсь, меня все еще хотят видеть за этим столом.

К ней подошел Стюарт и склонился над ее рукой.

— Несомненно. И позволю себе заметить, что сегодня вы выглядите сногсшибательно.

— Спасибо, Стюарт. Вы тоже сегодня хороши собой.

Леди Вайолет отвернулась. Ее безрадостные глаза влажно блеснули в мерцании огня.

Ослепительно сверкая бриллиантами на шее, к ней приблизилась герцогиня.

— Добрый вечер, мисс Шона. Я не имела представления, что Балленкрифф ужинает со своим управляющим.

— Ему нравится ежедневно выслушивать доклады о состоянии дел в его имении.

Герцогиня повернулась к Коналлу:

— Балленкрифф, этот доклад, он вам и сегодня потребуется?

Коналл не спускал с Шоны глаз.

— Он… исключительно важен для меня.

Темные глаза герцогини оценивающе скользнули по фигуре Шоны. Шона, хотя и была на несколько дюймов выше герцогини, последняя обладала способностью заставлять других людей чувствовать себя меньше в ее присутствии.

Дверь, щелкнув, открылась, и лакей объявил, что ужин подан. Соблюдая протокол, Коналл проводил герцогиню в столовую. Стюарт подал одну руку леди Вайолет, а вторую — Шоне. Шона не могла отвести взгляда от широкой спины Коналла. Он шел впереди, и она с болью в сердце думала, что он может навсегда уйти из ее жизни. Шона бросила ревнивый взгляд на леди Вайолет по другую сторону от Стюарта, готовая выцарапать ее красивые миндалевидные глаза, если обнаружит, что девушка тоже пялится на Коналла. Но к ее удивлению, леди Вайолет сосредоточила свое внимание на Стюарте.

Длинный стол красного дерева в столовой украшал новый сервиз из белого фарфора с голубой филигранью и золотой окантовкой, которого Шона раньше не видела. В сиянии свечей сверкали хрусталем гравированные бокалы. Теплые отблески пламени придавали голубым стенам красноватый оттенок, окрашивая комнату в фиолетовые тона.

— Я велел кухарке, — Коналл повернулся к герцогине, сидевшей по правую руку от него, — приготовить для вас вкусное шотландское угощение. Хотя порой ловлю себя на том, что скучаю по Англии. Должен признаться, что сам я предпочитаю продукты, выращенные в северном климате.

Герцогиня посмотрела на дочь, сидевшую слева от Коналла:

— Мы с Вайолет большую часть времени проводим в Лондоне. По окончании сезона отправимся развеяться в Бейсингхолл. Вам знаком Бекингемшир, Балленкрифф?

— Боюсь, что нет, — сказал он, пока лакей сервировал более изысканную версию супа коки‑лики[7]. — Наш дом в Лондоне служил нам местом проживания круглогодично. Я даже не бывал в Балленкриффе с тех пор, как уехал отсюда в возрасте пяти лет. Но теперь мне здесь даже нравится.

Коналл украдкой взглянул на Шону, чего никто не заметил.

За исключением герцогини.

— Тогда позвольте мне познакомить вас с домом, который в один прекрасный день станет вашим.

Пространное описание поместья Бейсингхолл герцогиня начала с огромных конюшен, где содержались призовые чистокровки, и закончила галереей с дарами английских монархов.

Шона тем временем разглядывала леди Вайолет. Ей хотелось возненавидеть девушку за прелестное платье из органзы, за исключительные рубины на шее, за призовых чистокровок. Даже за это скромное очарование, исходившее от всего ее безыскусного облика. Но ненависти не за что было зацепиться. Девушка была не виновата в том, что Господь наделил ее красотой и богатством. Делать из нее врага было все равно, что ненавидеть Уиллоу. Ни одна из них не была повинна в том, что привлекала мужские взгляды. Если кого и следовало винить, так это самого Коналла. Это он предал чувства Шоны. Он сделал предложение руки и сердца леди Вайолет. Это он заслужил ее недовольство.

Коки‑лики оказался выше всяких похвал. Ничего лучше Шона не пробовала. Но леди Вайолет лишь полоскала в супе ложку, перемещая с места на место кусочки курятины. Сначала Шона решила, что девушка делала это для видимости. Некоторые дамы стремились создавать у мужчин впечатление, что из опасения поправиться скорее съедят свои салфетки, чем то, что у них на тарелке. Но вскоре стало ясно, что суп леди Вайолет действительно не нравится.

На миг Шона сосредоточилась на том, что говорила герцогиня.

— Как видите, Балленкрифф, — продолжала аристократка, — было нетрудно сохранить собственность в наших руках, поскольку мой муж, Фредерик, умер interstat.

— Бедняга, — воскликнула Шона. — От старости, говорите.

Герцогиня ошеломленно моргнула и удивленно уставилась на нее:

— От старости что?

Стюарт расхохотался. Даже леди Вайолет прыснула в несъеденную салфетку.

Коналл с трудом сдержал смешок.

— Нет, Шона, interstat значит умереть, не оставив завещания.

— О, прошу прощения.

Шона ощутила, как у нее зарделись щеки, но почему‑то обрадовалась, что сумела развеселить грустную леди Вайолет.

Тем временем лакей подал на стол маринованного лосося на листьях тушеной капусты. От него исходил божественный аромат, и Шона с облегчением вздохнула, что можно переключиться. Но Вайолет изменилась в лице. Вид еды вызвал у нее явное отвращение. Прижав салфетку ко рту, она откинулась на стуле.

— Вам нехорошо? — спросила Шона.

— Нет, все в порядке, — ответила она нервно, и над ее верхней губой проступили капельки пота.

Шона не могла не заметить страданий девушки.

— Но это не так! У вас лицо позеленело. Может, лучше пойти и полежать немного?

— Думаю, я так и сделаю. Если вы меня извините, Балленкрифф? И с вашего разрешения, maman?

Коналл поднялся из‑за стола:

— Конечно. Я велю миссис Доэрти принести вам в комнату несколько свежих лимонов. Вдыхайте их запах, чтобы уменьшить эффект nausea gravidarum[8]. И еще пришлю вам клубничного пюре. Оно поможет успокоить желудок.

— Благодарю, — проговорила леди Вайолет и выбежала из комнаты.

Шону вдруг охватило усиливающееся с каждым мгновением чувство беспокойства, и она встала со стула:

— Я пойду с ней.

Джентльмены снова поднялись.

— Уверена, в этом нет необходимости, — объявила герцогиня.

— На самом деле, ваша светлость, — вставил Коналл, — думаю, что это значительно облегчило бы состояние леди Вайолет. Спасибо, Шона. Большое спасибо.

Желание помочь женщине, которая собиралась похитить у нее Коналла, не должно было возникнуть у Шоны. Но она не могла отделаться от стремления облегчить страдания любого человека. Коналл проводил ее кивком головы, и Шона направилась по коридору к лестнице, ведущей наверх, где располагались спальни для гостей.

Открыв дверь в комнату леди Вайолет, Шона увидела, что ее рвет в ночной горшок.

Схватив полотенце, Шона смочила его водой из кувшина на умывальнике и, присев рядом с Вайолет на кровать, принялась протирать мокрый от пота лоб девушки.

Когда приступ рвоты прошел, Вайолет откинулась на подушки. От ее красоты осталась лишь тень воспоминаний.

Шона протерла влажным полотенцем ее щеки, покрывшиеся красными пятнами.

— Теперь вам лучше?

Вайолет слабо кивнула.

— Что с вами? Съели что‑то несвежее?

— Нет. Вы очень добры. Мне скоро станет лучше.

— Я тоже так думаю. Вы похожи на кошку, проглотившую больную мышь.

Вайолет со стоном снова схватилась за ночной горшок.

— Прошу прощения, — извинилась Шона, проклиная свое бесчувствие. — Давайте поболтаем о приятных вещах.

Вайолет кивнула, измученная борьбой с приступом тошноты.

— Вы его любите, правда?

Рука Шоны застыла в воздухе.

— Что?

— Доктора Макьюэна. Вы любите его. Я вижу.

Эти миндалевидные глаза видели гораздо больше, чем хотелось Шоне. Ей показалось, будто кто‑то вгрызся в ее внутренности. Не доверяя своему голосу, Шона пожала плечами.

— Если это послужит вам хоть каким‑то утешением, мисс Шона, я не больше вашего хочу, чтобы эта свадьба состоялась. О, я в восторге от доктора Макьюэна… он добрый и очень красивый мужчина. Но мое сердце уже отдано другому.

— Правда? Кому?

Вайолет закрыла глаза.

— Брату Балленкриффа. Стюарту Макьюэну.

У Шоны подскочило сердце.

— Вы… любите Стюарта?

Глаза Вайолет затуманились.

— Всем сердцем. Хотя подозреваю, что он меня не любит.

Шона пришла в замешательство. С одной стороны, ее обрадовало известие, что Вайолет ей не соперница в любви Коналла. Но трагедия неразделенной любви Вайолет к Стюарту омрачала радость.

— Я и не догадывалась, что вы знали его раньше.

Вайолет вздохнула.

— Мы довольно хорошо знаем друг друга. С года моего дебюта в обществе. Мы встретились в опере. Он был такой ослепительный, такой очаровательный. И нетерпеливый. Он сразу подошел ко мне, не обращая внимания на моего сопровождающего. Словно, кроме нас двоих, на земле больше никого не существовало. И когда заговорил со мной, мне показалось, будто он заглянул в мою душу, а я — в его. И хотя он был об руку с дамой сомнительной репутации, я поняла, что он так же одинок, как и я. И всякий раз, когда мы встречались, сколько бы людей нас ни окружало, мы, казалось, понимали друг друга так, как никто не понимал.

По щеке Вайолет скатилась слеза, и Шона инстинктивно промокнула ее полотенцем.

У Вайолет задрожали губы.

— Спасибо, вы так добры. Я очень сожалею, что вынуждена принимать участие в этой ужасной несправедливости, устраиваемой моей матерью по отношению к Стюарту и доктору Макьюэну. И похоже, против вас. — Она накрыла руку Шоны своей. — Мне так стыдно за себя. Когда я увидела, как загорелось лицо Стюарта при вашем появлении в гостиной, мне захотелось вас возненавидеть. Это низко с моей стороны, и я прошу меня простить.

Если бы не трагичность ситуации, Шона посмеялась бы над иронией судьбы. Ведь она чувствовала к Вайолет то же самое.

— О, не стоит беспокоиться по поводу влюбленности в меня Стюарта, леди Вайолет. У него распутные глаза, но он не посмел бы ко мне и пальцем прикоснуться. А с нашей стороны глупо ненавидеть друг друга. Лучше было бы сразу отчекрыжить ему яйца.

Вайолет прыснула, но улыбка тут же исчезла с ее лица.

— Я думаю, он даже не подозревает, что расстраивает меня, когда смотрит на других женщин.

Шона попыталась представить их вместе.

— Я знаю, что вы питаете к нему нежность, но он ненасытный, как блудливый кот. Как можно отдать свое сердце мужчине, который бегает за каждой юбкой.

Вайолет приподнялась на локтях. В ее искренних глазах снова сверкнули слезы.

— Вы просто не понимаете его, мисс Шона. Никто его не понимает. Я знаю, что в нем скрывается замечательный человек. Я это вижу! Но в глубине души он думает, что недостоин любви — и в первую очередь своей собственной, — отсюда и неприятие любви других. Он препятствует собственному счастью тем, что ищет самоутверждения в страсти женщин. Мне очень неприятно, что он так низко себя ценит. Как может он в таком случае оценить любовь к той душе, которую презирает? Я молю только об одном, чтобы он позволил мне показать ему все то хорошее, что я вижу в нем. Тогда он станет тем человеком, которым должен быть.

Шона с удивлением вздохнула.

— Значит, вы испытываете к нему нечто большее, чем нежность.

— Совершенно верно, — пожала плечами Вайолет, поддаваясь улыбке. — Еще у меня слабость к мужчине с ямочками на щеках.

Девушки прыснули от смеха. В результате никто из них не слышал, как приоткрылась дверь. И не видел, как вошла герцогиня.

— По‑моему, ты уже чувствуешь себя лучше, — сказала она.

Радость тут же погасла на лице ее дочери.

— Не совсем, maman. Я только…

— Вайолет, пожалуйста, соберись и возвращайся за стол.

— Но maman, меня только что вырвало…

— Значит, в желудке больше ничего нет, чтобы тошнило. Пожалуйста, вернись к Балленкриффу за стол. Из‑за нас не подают десерт. Кажется, это что‑то шотландское под названием кранахан. Что бы это ни было, я надеюсь, что ты все съешь. Я сейчас приду.

— Да, maman.

Вайолет бросила на Шону извиняющийся взгляд и, поправив платье, выскользнула за дверь.

Шона тоже направилась к двери, но ее остановил непререкаемый голос герцогини.

— Мисс Шона, вы не позволите переговорить с вами с глазу на глаз?

Слова выражали просьбу, но тон, не оставлявший право выбора, не позволил Шоне отказаться. Она повернулась к герцогине.

— Будьте добры закрыть дверь.

Лишь услышав щелчок закрывшейся двери, герцогиня начала говорить:

— Простите меня за прямоту, но у меня нет желания толочь воду в ступе. У вас есть какие‑то планы, связанные с семьей Макьюэн?

— Планы?

Герцогиня закрыла глаза и перефразировала вопрос, как будто обращалась к малому ребенку:

— Позвольте мне быть еще прямолинейнее. Вы состоите в сексуальных отношениях с Коналлом Макьюэном?

Шона от изумления раскрыла рот:

— Ну вы и нахалка! Какое вам дело?

— Уверяю вас, самое непосредственное, раз моя единственная дочь собирается за него замуж. Я бы хотела знать, с какими людьми он общается. И какие женщины его окружают.

— В таком случае вам лучше задать этот вопрос ему.

Герцогиня улыбнулась:

— Думаю, что я уже получила ответ. — Сделав шаг вперед, она вплотную приблизила к Шоне лицо. — Вы уникальная женщина. В вас много силы, хотя ее и не разглядеть при полном отсутствии утонченности. Позвольте мне оказать вам большую услугу, чтобы в будущем избавить от страданий. Строго между нами, такого мужчину, как Коналл Макьюэн, интригуют женщины низкого происхождения, особенно те, которые доставляют ему удовольствие. Вы для него не больше чем игрушка. Трудно поверить, чтобы мужчина с его яркими внешними данными стал связываться с простой служанкой, если только не с целью поразвлечься. Поэтому советую вам поостеречься и не питать себя напрасными надеждами, что когда‑нибудь вы завоюете его сердце и станете в этом доме хозяйкой. Многие служанки попадались на эту удочку, порой подогреваемые самим господином, но оказывались у разбитого корыта, опозоренные и с разбитым сердцем. Возможно, ваша любовь и могла бы осуществиться, но этого не будет. Коналлу Макьюэну предназначено жениться на женщине высокого происхождения и достаточно состоятельной, а не какой‑то шотландской мисс, тем более если он подобрал ее на улице. Поэтому советую вам, если у вас имеются какие‑то виды на Коналла Макьюэна, раз и навсегда с ними распрощаться. Мы понимаем друг друга?

Шоне показалось, будто ее ударили в солнечное сплетение. Ее сердце громко стучало, как будто хотело заглушить ту правду, которая могла содержаться в словах герцогини. Все же Шона ничего не могла ответить, уверенно оспорить сказанное герцогиней.

Но одно Шона знала как непреложную истину.

— Когда я работала на ферме «Майлс‑Энд», у нас была одна очень гордая кобыла, которая считала, что чересчур хороша, чтобы тянуть плуг.

Герцогиня замерла в напряжении:

— И?

— От вас воняет, как от задницы той кобылы.

Глава 15

Триумф Шоны длился недолго.

Последнее слово осталось за герцогиней, хотя Шоны не было рядом, чтобы его услышать. Утром следующего дня дела заставили Шону выехать в поле, хотя ее не оставляла мысль о том, какую подлость могла планировать герцогиня касательно будущего Коналла.

Поднявшись на холм в южной части поместья, Шона вздохнула полной грудью. Насколько она помнила, два арендатора вели непрекращающийся спор относительно незаконного вторжения одного на территорию другого. Потратив несколько часов на выслушивание взаимных обвинений Грейди и Маккая, переживание старых страстей и споры о дюймах, Коналл решил возвести за свой счет каменную изгородь и отделить один участок земли от другого. Теперь Шоне надлежало проследить, чтобы его решение было исполнено.

Но пока она наблюдала, как наемный рабочий роет канаву под фундамент изгороди, мысли перенесли ее назад в библиотеку. Утром за завтраком Коналл обещал леди Вайолет показать в своей библиотеке какой‑то редкий том. Зная, что леди Вайолет не заинтересована в браке с Коналлом, Шона все же испытала укол ревности. Шоне этой книги он никогда не показывал.

Теперь она видела перед собой ясную картину, как будто все происходило у нее на глазах. Коналл ведет леди Вайолет в библиотеку, согретую утренним солнцем. Герцогиня следует за ними, но, желая укрепить их взаимное влечение, под благовидным предлогом незаметно удаляется из комнаты. Коналл поднимается по стремянке, чтобы достать пыльный фолиант с верхней полки, предоставляя леди Вайолет возможность оценить длину его ног в ботфортах, тонус мышц его бедер и крепких ягодиц.

Затем Коналл спускается вниз со старинной книгой о любви и соблазнении, и вместе они рассматривают иллюстрированные страницы. Из аккуратной прически Вайолет выбивается своевольная прядь и падает ей на лицо. Желая убрать ее, Коналл прикасается к леди Вайолет. Его прикосновение разжигает в ней желание, и она придвигается к нему. Ее рука ложится ему на грудь, когда он опускает голову, чтобы поцеловать ее в губы.

— Это мое!

Крик вернул ее к действительности. Шона подняла голову. Маккай кричал на землекопа, роющего траншею.

Грейди, сидевший до этого на стволе поваленного дерева на своей территории, вскочил с места, указывая пальцем на валун.

— Не слушай его! Хозяин уже согласился, что это становится частью моей собственности.

— Черта с два! Этот валун сотни лет был вехой на моей земле. На нем даже высечено мое имя. Видишь? «Маккай».

— Ха! Ты вчера его тут оставил.

— Какого черта вы опять начали? — приблизилась к ним Шона.

Маккай указал на Грейди:

— Ты только посмотри на этого хитреца. Ждет не дождется, когда господин уйдет, чтобы оттяпать себе чужое.

Грейди пригрозил соседу старческим кулаком:

— Это ты стараешься смошенничать! Хозяин сказал, что этот склон принадлежит мне, а мост через ручей — твой.

— Я не могу пасти скот на паршивом мосту. Мне нужна земля, и я ее получу!

Шона подбоченилась:

— Заткни свою коробочку, Маккай! И ты тоже Грейди. Мне обрыдли ваши препирательства. Вы как дети, дерущиеся из‑за игрушки.

— Игрушки? — воскликнул Маккай. — Валун на протяжении веков обозначал границу моей собственности.

Ее терпение лопнуло. Шона двинулась на Маккая, и он попятился, хотя имел внушительные размеры и существенно превосходил ее в весе.

— Отлично! Тебе нужен этот булыжник? Получи его! Хорнер, копай траншею, как я тебе говорила, а проклятый булыжник перекати на поле Маккая. Взгляни, Маккай! Видишь, он по‑прежнему обозначает границы твоей собственности!

На лице Грейди появилась торжествующая улыбка.

— А, Грейди? — произнесла она, глядя на него. — Поскольку ты становишься новым хозяином этой полоски в одну восьмую акра, я добавляю тебе к ежегодной ренте еще два шиллинга и шесть пенсов. Жду полного расчета в январе.

Шона рассерженно зашагала вниз по склону холма, оставив за собой мертвую тишину. Хотя она и положила конец извечному спору двух фермеров, чувствовала она себя как никогда несчастной. Жаль, что Коналла нельзя было поделить с такой же легкостью. По правде говоря, он не мог принадлежать им обеим: ей и леди Вайолет. Даже если бы Шона завоевала его, чтобы освободиться от ярма контрактов, ее это не устроило бы, если бы при этом она не завладела еще и его сердцем.

Как он владел ее.

К концу дня на Балленкрифф опустился густой туман.

Из окна детской Шона смотрела, как у подножия холма собирается густое белое марево. Туман обычно радовал ее. Мир терял свои очертания, хлопанье птичьих крыльев становилось приглушеннее, и время, казалось, останавливалось, пока водяная паутина опутывала все вокруг своими нитями. С этим накинутым на лицо небесным покрывалом можно было даже смотреть на солнце.

Но сегодня туман напомнил ей о том, каким неясным стало все вдруг. Ее будущее было так же туманно, как и серая завеса снаружи. Шона взглянула на призрачную луну, кривую и желтую, как зубы мистера Селдомриджа, и ее охватило чувство обреченности. С какой бы стороны она ни смотрела на свое будущее, счастья в нем для себя не видела.

Герцогиня времени даром не теряла. Из местного прихода пригласили на чай викария и сделали все необходимые приготовления, чтобы в воскресенье огласить в церкви имена вступающих в брак. Через два дня Коналл, леди Вайолет и герцогиня собирались отправиться в Бекингемшир, где в течение месяца должно было состояться венчание.

Шоне казалось, что она балансирует на краю глубокой пропасти и камни под ее ногами начинают ползти вниз.

В доме стояла странная тишина.

Миссис Доэрти зажигала в коридоре свечи, разгоняя в доме сгущавшиеся сумерки.

— Если ищешь хозяина, он в кабинете, — сказала она.

Шона удивленно подняла брови:

— Как вы узнали…

— Иди, — прошептала экономка, бросив на Шону понимающий взгляд. — Он сейчас один.

И вернулась к своим обязанностям, словно ничего не сказала.

Шона бесшумно приблизилась к кабинету. Ее мучило сознание великой потери. Ей столько всего хотелось сказать ему, но она не находила нужных слов.

Дверь была приоткрыта, и она заглянула внутрь. Коналл сидел поглощенный изучением книги, которую держал в руках, приблизив страницы к канделябру на столе. На его красивый профиль падал мягкий свет, и Шона застыла, очарованная его мужской красотой. Под скулами и лбом лежали темные тени. В каштановых волосах плясали золотистые искры света. Переливаясь и играя в волнах волос, они делали их похожими на теплый поток бегущей воды.

Шона перевела взгляд на страницу, которую он столь пристально изучал. Это был рисунок обнаженного женского тела.

В ее памяти тотчас оживились утренние образы, спровоцировавшие у нее чувство ревности. Древняя книга о любви и соблазнении и поцелуй Коналла и леди Вайолет над этим разделенным секретом. Только теперь, думая об этом, Шона больше не злилась. Теперь у нее просто защемило сердце.

— Разглядываем неприличные картинки? — произнесла она, с трудом придав своему голосу легкую игривость. — Ах ты, грязный распутник.

Он обернулся, и выражение его лица просветлело.

— Шона! Рад тебя видеть. Иди посиди со мной.

Она подчинилась и вдруг снова ощутила себя счастливой. Как это странно и опасно, что ее настроение зависит от состояния его души. Как будто его благорасположение могло управлять течением ее счастья.

Лицо Коналла приобрело озорное выражение.

— У меня для тебя есть сюрприз. Подожди здесь.

Шона проводила его глазами, когда он вышел за дверь, прикрыв ее за собой. Шона не знала, что он для нее приготовил. На свете была лишь одна вещь, способная навсегда поднять ее моральный дух. Остаться в Балленкриффе и стать его женой.

Взгляд Шоны упал на книгу на столе. Шона придвинула ее к себе и повернула в свою сторону. Выполненный одной линией рисунок изображал обнаженную женщину. Обнаженную беременную женщину.

Шона прочла название на обложке: «Практика терапевтической, хирургической и акушерской помощи женщинам». Шона еще раз взглянула на рисунок женщины с ребенком в животе. От рисунка лучами расходились линии с названиями частей ее тела на латинском языке.

Почему Коналл изучал этот том? Неужели это его собирался он утром показать леди Вайолет? Шона полистала страницы. В книге содержались сведения по лечению всех недомоганий и болезней, начиная от депрессии до меланхолии, истерии и несдержанности.

Шона услышала, как открылась дверь. Коналл заглянул внутрь и улыбнулся.

— Тут кое‑кто пришел поблагодарить тебя.

Он открыл дверь шире, и в помещение вбежал Декстер. На четырех здоровых лапах.

Почуяв Шону, он тут же радостно завизжал и вскинул лапы ей на колени, чтобы лизнуть в лицо.

Счастливая, что он окончательно поправился, Шона обняла пятнистые бока собаки. Тонкое повизгивание Декстера красноречиво свидетельствовало о переполнявшей собачье сердце радости.

— Я тоже счастлива тебя видеть! Твоя лапа теперь снова в порядке!

— Благодаря тебе, — усмехнулся Коналл. — Он обязан тебе жизнью. И своими здоровыми лапами.

— Это было самое малое, что могло сделать сострадательное сердце.

— Если это так, то мне бы очень хотелось увидеть, на что самое большое способно твое сердце.

Шона сдержанно улыбнулась:

— Женись на мне, и я покажу.

Коналл сел в кресло за столом.

— Шона, ты знаешь, с какой признательностью я отношусь к тебе. Меня бросает в дрожь при мысли, что сталось бы со мной, не будь у меня такого преданного друга, управляющего и… товарища. Я хочу, чтобы ты знала, как бы мне хотелось, чтобы все у нас сложилось иначе.

Она кивнула. Слова отчаяния застряли у нее в горле.

— Я знаю, что скоро день твоего рождения, но меня здесь не будет, чтобы отпраздновать его с тобой. Поэтому я хотел бы вручить тебе подарок заранее.

Он открыл ящик стола и вынул стопку бумаги. Взял верхний лист и посмотрел на него с выражением некоторой тревоги. Затем настороженно протянул ей. Шона взяла бумагу из его рук.

— Это пункты твоего продленного контракта об обучении, которые включил Хартопп, когда я взял тебя под опеку. Как видишь, здесь нет печати. Я так и не заверил их у приходских попечителей по призрению бедных. — Коналл вздохнул. — Я знаю, как высоко ты ценишь свою свободу, так что возьми ее. Я дарю тебе твою свободу. В двадцать первый день свого рождения вы обе свободны и можете уйти.

Свободны. Шона мечтала услышать это слово всю свою жизнь. Через несколько дней она станет свободной, независимой женщиной. Сможет пойти куда заблагорассудится, работать где нравится, делать что хочется. Она держала в руках билет, делающий свободной не только ее, но и Уиллоу. Этот момент должен был стать счастливейшим в ее жизни. Если бы не еще одно слово. Уйти.

— Конечно, — торопливо добавил он, — мне бы хотелось, чтобы ты осталась здесь, в Балленкриффе. Чтобы осталась… управляющей с достойным жалованьем. Видит Бог, ты это заслужила. И Уиллоу тоже. Она показала себя отличной нянькой для Эрика. И потому что… — он сделал паузу, — потому что я не представляю себе жизни без тебя.

Он не смог этого сказать. Не смог сказать, что любит ее. Но не потому ли, что не любил? Или потому, что знал, что любить ее было бы безнадежно?

Шона открыла рот, но не произнесла ни звука. До сего момента у нее не возникало трудностей с высказыванием своих мыслей. Ей очень хотелось сказать ему, что она чувствует, но, как и он, не могла этого выразить. Она не сомневалась в том, что он любит ее, но одной любви для такого человека, как Коналл, было бы мало. Ему нужна жена с деньгами, положением и красотой. А она ничего этого не могла ему предложить.

Нужно было отпустить его и позволить строить жизнь с леди Вайолет. Он дал ей ее свободу, и Шона должна была дать ему его.

Но Боже, она не могла. Слишком много любимых и близких она потеряла. И теперь не могла потерять еще одного.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Коналл с раздражением.

Дверь открыл Баннерман.

— Прошу прощения, сэр, но дамы спустились на ужин. Они ждут вас в гостиной.

— Очень хорошо. Окажите мне любезность, Баннерман, отведите Декстера в мою комнату.

— Безусловно, сэр.

При всем при том, что Баннерман не жаловал четвероногих животных, он выполнил поручение с апломбом.

Коналл протянул Шоне руку:

— Идем ужинать.

Шона посмотрела на протянутую руку и с болью в сердце подумала, что предложить ей руку он мог только так.

Не в силах больше выносить боль, она отвернулась. Шона всегда чутко реагировала на чужие страдания и с готовностью приходила на помощь. Но теперь страдало ее собственное сердце. Ее собственное сердце нуждалось в поддержке. Нужно было срочно что‑то делать.

Тут ее взгляд скользнул по книге на столе, и в голове промелькнула одна мысль. Отчаянная идея… в момент отчаяния. Время было для нее петлей на ее шее.

— Нет, спасибо. Я не буду сегодня ужинать. Хочу поделиться доброй вестью с Уиллоу. А ты иди.

Ей понадобилось все ее мужество, чтобы заглянуть Коналлу в глаза. Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

Это был чудесный поцелуй! При всей своей целомудренности этот поцелуй послужил ей прощальным утешением. Даже после того как за Коналлом закрылась дверь, след от поцелуя продолжал гореть на ее лице.

Пока одинокая слеза не смыла его.

Уходя, Шона сунула книгу под мышку.

Глава 16

— Вы не едите, сэр. Вам не нравится обед?

Коналл взглянул на леди Вайолет. Тень беспокойства затуманила ее прекрасные черты.

— Прошу прощения, — сказал он и положил вилку рядом с нетронутой тарелкой жареной баранины. — Похоже, сегодня у меня нет аппетита.

— Надеюсь, вы не заболели.

Он скользнул взглядом по пустому месту рядом с герцогиней, где должна была сидеть Шона.

— Нет, что вы, леди Вайолет. Просто сегодня я немного рассеянный. Благодарю за внимание. — Он решил сменить тему: — А вы? Дискомфорта больше не испытываете?

— Нет, сэр. Спасибо. С утра было небольшое недомогание, но потом все прошло.

Внезапно за дверью столовой послышался шум. Громкие голоса вперемешку с приглушенными. Наконец в дверь вошел Баннерман и плотно прикрыл ее за собой.

— В чем дело, Баннерман?

— Простите меня, сэр, но мисс Уиллоу срочно хочет вас видеть.

— Баннерман, я уже говорил вам раньше, что для мисс Уиллоу я всегда доступен. Пока она нянчит моего сына, она может видеть меня в любое время суток. Пусть немедленно войдет.

— Да, сэр.

Баннерман открыл дверь, и в столовую влетела запыхавшаяся Уиллоу.

— Что случилось, Уиллоу? — всполошился Коналл.

— Шона, сэр. Она упала. Боюсь, что она что‑то себе повредила.

Коналл вскочил со стула:

— Где она?

— В саду. Идемте быстрее!

Он бросился вон из столовой, даже не извинившись.

— Где Эрик? — спросил Коналл Уиллоу, спешившую следом.

— В детской. С ним миссис Доэрти.

Коналл направился в глубь дома и распахнул выходившие в сад французские двери. Темнота поглощала все вокруг, кроме вымощенной каменными плитами дорожки, которая вела через крошечный квадратный садик. На фоне сумеречного неба выделялись лишь силуэты окружавших его высоких кустов и живой изгороди.

— Где она?

— Там, — выдохнула подоспевшая сзади Уиллоу. — За рододендронами.

Коналл сбежал по ступенькам вниз и пересек дорожку. Сумерки окутали землю тенью, но он разглядел вдали на тропинке лежащую фигуру.

— Шона! — бросился к ней Коналл.

Шона приподнялась на руках.

— Я в порядке.

Он опустился рядом с ней на колени и обнял ее.

— Что случилось?

— Мы вышли погулять, — пояснила подошедшая Уиллоу. — Потом вдруг она упала.

— Что‑нибудь болит? — справился Коналл.

— Не уверена, но, кажется, я повредила ногу. Я не могу встать.

Уиллоу нервно сжала края накинутой на плечи шали.

— Она храбрится, бедняжка. Хотя только что кричала от боли.

На лицо Коналла легла печать озабоченности.

— Нужно отнести тебя в дом, чтобы я мог внимательно тебя осмотреть.

Он с легкостью подхватил ее на руки, торопливо направился по тропинке к дому и поднялся по ступенькам крыльца внутрь.

Минуту спустя они подошли к гостиной. Уиллоу открыла дверь, пропуская их вперед.

Коналл осторожно положил Шону на диван у камина. Шона поморщилась.

— Какая нога болит?

— Правая, — ответила она.

Коналл присел у ее ног и, аккуратно приподняв правую ступню, снял туфлю. Шона от боли застонала.

Он положил ее ногу к себе на бедро.

— Пальцы на ногах не онемели?

Шона покачала головой.

— Вот и хорошо. В голеностопе нет видимых деформаций… значит, ты ее не сломала. Скажи, если будет больно.

Он нажал пальцем на свод ее стопы.

— Ой! Черт подери, Коналл!

Он улыбнулся:

— Прости, а так?

Двумя пальцами он слегка сжал углубления щиколотки.

— А! — Она шлепнула его по плечу. — Ты нарочно надо мной издеваешься?

— О! — воскликнул он. — Бить доктора не полагается.

— Тогда перестань меня мучить!

Он снова улыбнулся:

— Ладно. Еще одно исследование. Сейчас я пошевелю твоей ногой, чтобы точно убедиться, что ничего не сломано. Постарайся в этот момент меня не ударить.

Он приподнял ее ногу и медленно покачал стопу вверх‑вниз.

Шона со стоном прикусила губу.

— Хорошо. Похоже, ты растянула связки щиколотки.

— До или после того, как ты ее потискал?

Коналл покачал головой:

— Жаль, что ты растянула ногу, а не язык.

Шона снова шлепнула его, вызвав у Коналла смешок.

— Ладно, дай осмотрю теперь твои кожные покровы. Сними чулок.

— Сам сними. Ты уже это проделывал.

Он бросил на нее косой взгляд:

— Шона, веди себя прилично!

— Мне больно сгибать ее. Имей сострадание.

Коналл покачал головой:

— Уиллоу? Не отвлечешь Баннермана от его обязанностей? Попроси, чтобы принес бинты.

— Уже бегу, сэр, — ответила Уиллоу.

— Ладно. Сейчас посмотрим на щиколотку более пристально.

Вскинув подол юбки Шоны до колена, Коналл заскользил рукой вверх по ее чулку, наслаждаясь твердыми контурами ноги. На середине бедра чулок заканчивался, оставляя обнаженной нежную, как у младенца, кожу. Не удержавшись, Коналл лениво покружил пальцем по внутренней поверхности ее бедра. Шона закрыла глаза, вспоминая ощущения испытанного экстаза. Поиграв с лентой подвязки, Коналл одной рукой ловко расстегнул державшую ее пуговку. Подушечки его пальцев пробежали по обнаженной коже над чулком и, описав полную окружность, заставили Шону издать вздох. Ее кожа была такой нежной, такой гладкой, что Коналл испытал прилив желания.

Он до сих пор помнил сладкий вкус ее девичьего мускуса и огонь ее желания. Много раз переживал он тот момент в караульном помещении, когда познакомил ее с новой формой наслаждения. Он очень хотел научить ее большему и дать ей всю полноту ощущений, слившись с ней телом. И всем телом познать все ощущения, которые получали пока лишь его пальцы.

Взявшись за край чулка, Коналл аккуратно спустил его вниз.

В этот момент открылась дверь, и в гостиную вошла герцогиня.

— Балленкрифф! Что все это значит?

Вернувшись из грез на землю, Коналл посмотрел на Шону глазами герцогини. Девушка сидела, откинувшись на диване с поднятым до колен подолом юбки, обнаженной икрой и скатанным до щиколотки чулком в его руке.

Он перевел взгляд на герцогиню.

— Я осматриваю голеностопный сустав мисс Шоны. Она только что его растянула. Что вы имели в виду, ваша милость?

— Балленкрифф, наверняка вы сознаете, что неприлично осматривать обнаженную ногу женщины, оставаясь в комнате с ней наедине?

— Я доктор, ваша светлость, и в том, что я делаю, нет ничего неприличного.

— Позвольте уточнить. Были доктором. Теперь вы землевладелец, титулованный джентльмен, сэр. Джентльмену не положено заниматься какой‑либо профессиональной деятельностью.

— Мадам, медицина больше, чем профессия. Это призвание, медицина требует огромного напряжения зрения и сил. Постигнув искусство медицины, я не могу не оказать помощь тому, кто в ней нуждается.

Герцогиня сжала губы.

— Бога ради, не могу понять, как такой образованный человек, как вы, проявляет подобную наивность. Неужели вы не видите, что эта плутовка просто пытается вас соблазнить, чтобы воспрепятствовать женитьбе на моей дочери?

— Как вы можете быть столь ограниченной? — вспылил Коналл. — Неужели для вас больше ничего не существует в этом мире, кроме свадьбы дочери?

— Безусловно, существует. И поэтому я делаю все, чтобы хитрые мошенницы вроде вашей «управляющей» не надеялись сорвать мои планы.

Под стоны Шоны Коналл убрал ее ногу со своих колен и встал.

— Мадам, меня оскорбляет ваша черствость. Будьте осторожны и не заходите далеко, иначе не будет никакой свадьбы.

— Если не будет свадьбы, сэр, это вы толкнете меня слишком далеко, и к чему это приведет, думаю, вы знаете не хуже меня.

Коналл заскрежетал зубами. Гнев затуманил ему глаза. Он снова взял Шону на руки, сожалея, что таким образом причиняет ей страдания.

— Боюсь, Шона, что гостиная не самое подходящее место для больничной палаты. Я отнесу вас в вашу комнату, где смогу позаботиться о вас без постороннего вмешательства и так, как сочту нужным.

Пока Коналл нес ее по лестнице в детскую, Шона буквально вцепилась в его шею. Выражение его лица было хмурым, но, естественно, не потому, что тяготила ноша.

— Все хорошо, Коналл?

— Все хорошо.

— Только мне так не кажется.

— Шона, — повторил он с раздражением, — у меня все в порядке. А вот ты у нас пострадавшая.

Она подумала, что из них двоих он пострадал больше, но промолчала. Они дошли до детской, где их встретила сидевшая с Эриком, как и сказала Уиллоу, миссис Доэрти.

— Боже! Что случилось? — всплеснула она руками, когда Коналл прошел мимо нее с Шоной на руках.

— Шона неудачно упала и повредила щиколотку. Принесите сюда свечи. — Коналл положил Шону на кровать. — Миссис Доэрти мне еще понадобятся кое‑какие медикаменты. Не будете ли вы так добры принести из кабинета коричневый баул?

— Нет, умоляю! — воскликнула Шона. — Сходите за ним сами, Коналл, я хочу облегчиться, и мне потребуется помощь миссис Доэрти.

Лицо Шоны омрачила тень озабоченности.

— Конечно, только постарайтесь не наступать на ногу. Я скоро вернусь.

Дождавшись, когда за Коналлом закроется дверь, Шона вскочила с постели.

— Вы принесли его? — спросила она у миссис Доэрти.

— Да, вот он. — Миссис Доэрти открыла ящик и достала оттуда миску, прикрытую тряпицей. — Свекольный сок, как ты и просила.

Шона подлетела к столу и схватила неиспользованное перо.

— Принесите мне книжку.

Пока Шона стаскивала с ноги чулок, миссис Доэрти вытащила из‑под кровати «Практику терапевтической, хирургической и акушерской помощи женщинам» и, положив на матрас, открыла на заложенной странице.

— Вот.

— Хорошо. Теперь посмотрим… На рисунке видно, что нога краснеет здесь, здесь и здесь. Давайте сюда свекольный сок!

Миссис Доэрти протянула ей миску. Шона обмакнула в сок перо и смазала внешнюю поверхность пятки. Еще немного покрасила верхнюю часть свода стопы. Свекольный сок тотчас впитался, и нога приобрела травмированный вид.

— Ну как? — справилась она у экономки.

— На мой взгляд, вполне убедительно. Думаешь, хозяин поверит?

— Очень на это надеюсь, — призналась Шона, обмахивая ногу, чтобы сок скорее высох. — Потому что если он женится на этой семейке снобов с имениями по всей Англии, можно не сомневаться, что про Балленкрифф он вскоре забудет.

Миссис Доэрти прикусила губу.

— Не дай Бог. Я не могу потерять это место.

— Да, мы все потеряем что‑то важное.

Экономка понимающе тронула Шону за плечо.

Шона вздохнула.

— Мне нужно побыть с ним еще какое‑то время. Я видела, как хорошо ухаживал он за собакой, и надеюсь, что за мной будет ухаживать не хуже. Если бы я могла удержать его здесь подольше, возможно, мне удалось бы заставить его изменить решение насчет леди Вайолет.

— Будем надеяться, что у тебя получится, — сказала миссис Доэрти. — Между прочим, ты знаешь, что ушиб к утру должен посинеть?

— Знаю, — сказала Шона. — У меня уже есть синие чернила. Можете не волноваться, я хорошо подсиню кожу.

— Шона, это я, — раздался из‑за двери голос Уиллоу.

Миссис Доэрти подошла к двери и впустила девушку.

Шона показала ей ногу:

— Как она тебе?

Глаза Уиллоу округлились.

— Выглядит, как будто и вправду больно!

Уиллоу положила на кровать бинты.

Шона прыснула.

— Можно будет несколько дней не выезжать в поле.

В дверь снова постучали.

— Я вернулся с медикаментами, — донесся из коридора голос Коналла. — Теперь можно войти?

— Минутку! — крикнула Шона, и улыбка сбежала с ее лица. — Эй! — шепотом позвала она. — Спрячьте книгу! И перо! Да побыстрее!

Женщины засуетились, а Шона разлеглась на кровати. Когда все было убрано, миссис Доэрти открыла дверь.

— Слава Богу, сэр. Она мучается от боли.

Коналл нахмурился и сердито посмотрел на Шону:

— Ты наступала на нее, да?

— Я… я… пришлось, — ответила Шона.

— Я так и знал, нужно было подождать, пока я не забинтую ее должным образом. Ладно, давай посмотрю.

Присев на край постели, Коналл принялся осматривать ногу. Три женщины затаили дыхание.

— Подай мне ту свечу на столе.

Шона исполнила его просьбу и замерла в ожидании. Он с недоумением разглядывал ее пятку, ставшую пунцовой, затем сравнил ее с другой ногой и покачал головой.

Сердце Шоны гулко забилось. Она даже не подумала, что будет делать, если ее обман вскроется.

— Травма очень серьезная, — проговорил он. — Связка либо сильно растянута, либо надорвана. Но я не понимаю, почему нет отека.

Он посмотрел на Шону, Шона посмотрела на Уиллоу, Уиллоу — на миссис Доэрти.

Миссис Доэрти пожала плечами:

— Бог его знает, сэр. Наверно, холодно на улице, поэтому нога и не отекла.

Он продолжал смотреть с недоумением.

— Возможно. Ладно, тепло в доме тоже не пойдет тебе на пользу. Что ж, тогда наложим должным образом повязку, ладно?

Шона смотрела, как он подходит к умывальнику и наливает из кувшина в тазик немного воды. Вид большого мужчины в детской комнате с миниатюрной мебелью действовал завораживающе. Коналл подошел к кровати Уиллоу, где лежал его чемоданчик, и открыл его. Шона с любопытством заглянула внутрь. На одной стороне чемоданчика имелось множество деревянных отделений, заполненных пузырьками и баночками всевозможных размеров. На другой стороне были закреплены странные металлические инструменты. Оставалось надеяться, что эти орудия пытки он не станет использовать.

Коналл вынул коричневый пузырек и вылил немного его содержимого в тазик с водой. Не обращая внимания на рукава и манжеты своей рубашки, он обмакнул в жидкость полотенце, отжал его, подошел к кровати Шоны и склонился с влажным полотенцем над ее ногой.

— Постойте! — воскликнула она, испугав его. — Какого дьявола вы собираетесь делать?

Его рука застыла в воздухе.

— Это совершенно безобидно. Немного воды в смеси со свинцовой примочкой.

Может, для кого‑то мокрое полотенце и безобидно, но для ее раскрашенной пятки станет катастрофой.

— Что за свинцовая примочка?

Коналл покачал головой:

— Это вяжущее средство поможет избежать отека.

— У меня нет никакого отека. Вы сами сказали.

— Это правда, но ткани голеностопа скоро воспалятся, и боль усилится.

— Не надо ничего делать, мне не нравится этот запах.

— Не будь ребенком. Это тебе поможет.

— Я же сказала, что не хочу.

— Хорошо, — смирился он. — Что предпочтешь: влажный компресс или горячий уксус? Это не столь эффективное средство, как свинцовая примочка, но все же помогает.

Но никакая жидкость не могла устроить Шону.

— Ничего не нужно. Только повязку. Декстеру это помогло. Поможет и мне.

— Шона, будешь спорить, мне придется привязать тебя к кровати.

Шона запаниковала:

— Н‑нет. Давай свое вонючее средство. Только я сама приложу его. Я боюсь щекотки, — добавила она, поводя плечом.

Коналл протянул ей полотенце:

— Пожалуйста, только хорошо обработай всю стопу.

Шона осторожно приложила полотенце к щиколотке, стараясь изо всех сил создать впечатление, что хорошо ее смачивает. Если ее покраснение побледнеет прежде, чем он наложит повязку, это будет катастрофа не только для нее, но и для Уиллоу и миссис Доэрти.

Затем Коналл взял бинт и начал бинтовать стопу, начав от основания пальцев.

— Не слишком туго?

Шона пожала плечами:

— Не очень приятно.

— Пальцы не немеют? Нельзя, чтобы повязка препятствовала нормальному кровообращению в стопе.

— Нет.

— Давай посмотрим.

Коналл поднес свечу ближе и надавил на ее палец у ногтя. Кожа побледнела, а затем быстро снова порозовела.

— Вроде не туго, но дай мне знать, если будут неметь пальцы.

Под пристальным наблюдением Шоны он взял второй бинт и, ловко обмотав стопу и щиколотку, надежно зафиксировал конечность. Третьей повязкой закрепил икру. Шоне нравилось прикосновение его рук к ее голой коже, и она пожалела, что не симулировала травму где‑нибудь на бедре.

— Ну вот, — подытожил Коналл, завязывая конец бинта. — Как себя чувствуешь?

— Лучше, — сказала она. — Спасибо.

Он улыбнулся:

— С тебя я не стану брать обычной платы. Теперь займемся остальными ранами. — Он взял ее руку и повернул ладонь вверх. С удивлением осмотрел ее вторую кисть. — Странно, что на твоих руках и коленях нет ни ссадин, ни царапин. Как же ты упала?

— О, — пробормотала она, давая работу мыслям. — Я упала на задницу. Она мягкая. Так что ничего не почувствовала.

— Понятно, — заметил он с улыбкой. — Очень важно держать ногу в приподнятом состоянии и не наступать на нее по меньшей мере дней семь. Уиллоу, пожалуйста, принеси подушки и подложи сестре под ногу. Я проведаю тебя утром.

— Не уходи. — Шона поймала его за руку и попыталась стереть с лица выражение отчаяния. — Не побудешь со мной немного?

Он добродушно улыбнулся:

— Конечно.

Подошел к стулу, взял его и придвинул к ее кровати.

— Миссис Доэрти, — начала Шона, — не принесете ли мне ужин? Я сознаю, что это хлопоты, так что попросите Уиллоу вам помочь. А мы присмотрим тем временем за спящим мальчиком.

Миссис Доэрти понимающе кивнула и закрыла за собой дверь детской.

Как только дверь за ней закрылась, Шона вдруг в замешательстве обнаружила, что не может найти подходящие слова. Ей столько всего хотелось сказать, что она не знала, с чего начать.

— Я не могу делать вид, что рада твоей женитьбе на леди Вайолет. Но вероятно, такой человек, как ты, должен выбрать в жены женщину благородного происхождения…

— Шона…

— …и леди Вайолет очень красивая…

Он рассеянно потер переносицу.

— …и я рада, что она такая милая девушка…

— Она любит Стюарта, — выпалил Коналл.

Шона округлила глаза:

— Ты знаешь?

— Конечно. Она не в большей степени хочет выходить за меня замуж, чем я жениться на ней.

— Тогда… зачем все это? — ужаснулась Шона.

— Ее светлость хочет, чтобы ее единственная дочь вышла замуж за человека с титулом.

— Но в Англии много титулованных мужчин. Почему ты?

Он тяжело вздохнул, и Шона увидела, как угнетает его создавшееся положение.

— У леди Вайолет будет от Стюарта ребенок. Похотливый самец лишил девушку девственности и оставил с животом. В результате герцогиня не в состоянии выносить даже его вида. И я ее понимаю. Она так ненавидит Стюарта, что скорее обречет дочь на вечный позор и бесчестье, позволив родить вне брака, чем согласится, чтобы Стюарт унаследовал герцогство Бейсингхолл.

Теперь Шона поняла, почему у бедняжки были проблемы с желудком. И мать совсем ее не жалела.

— Боже, эта женщина — бессердечная тварь!

— Да, и эта тварь обладает невероятной властью и в силу своей власти и влияния способна причинить огромный вред.

Коналл, похоже, знал, что говорит. Внезапно Шона ощутила скрытую боль его сердца, как будто услышала громкий крик.

— Герцогиня угрожала тебе в гостиной, да? Что она имела в виду, когда предупреждала, чтобы ты не толкал ее слишком далеко?

Коналл поставил локти на колени и уставился в пол. Шона мгновенно встревожилась. Она еще не видела, чтобы он так переживал, и в знак утешения погладила его по голове. Ее ладонь утонула в мягких волнах его волос, обвивавших кольцами ее пальцы.

— Я был с тобой не вполне честен, когда сказал, что моя жена умерла от родильной горячки. Правда далека от пристойности, и я был вынужден держать ее в секрете.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем он снова заговорил. Шона затаила дыхание.

— Моя жена была… убита.

Это слово вызвало в ее памяти страшные картины. Мертвые тела ее родных на кухонном полу. В ушах прозвучало эхо жутких криков — их и ее собственных.

— Как?

— Отравлена любовником.

Шона пыталась осознать то, что он только что сказал. Что было ужаснее: что жену Коналла убили или что она предала его?

Он поднял глаза с виноватым видом.

— Не знаю, как долго длилась их связь. Я часто отсутствовал. У меня была большая практика и множество пациентов, достаточно богатых… они требовали моего внимания. Кристина… была молодая женщина, не старше тебя сейчас. Вероятно, я пренебрегал ее потребностями. Я часто оставлял ее одну и… думаю, она решила, что не стоит проводить время в одиночестве.

Он потер ладони, словно хотел стереть с них невидимые пятна.

— Однажды пациент, которого я лечил, быстро поправился, и я вернулся домой на несколько дней раньше ожидаемого. И обнаружил их… в нашей постели… спящими в объятиях друг друга.

Он закрыл глаза, словно пытался прогнать воспоминания.

— Мне жаль, — сказала Шона, но Коналл покачал головой, отказываясь от утешения.

— Мало того что она наставила мне рога, — продолжал он, — так еще этот мерзавец не захотел от нее отказываться. Он сказал мне в достаточно определенных терминах, что я был не мужем, а сплошным разочарованием и что я недостоин ее. Еще он сказал, что Кристина поклялась ему в верности и они намерены бежать. Честно признаюсь тебе, что получил огромное удовольствие, когда избил его до полусмерти, прежде чем он успел выскочить из моего дома. Но Кристина… она даже не извинилась, что изменила мне. Напротив, она, кажется, даже обрадовалась, что ее связь вышла наружу. Мне следовало развестись с ней, но я не мог заставить себя сделать это. Я любил ее.

Несколько недель спустя она сказала мне, что беременна. Я не знал, что и думать. И она не могла сказать мне ничего определенного относительно того, чей это ребенок. Но она хотела сохранить семью… я тоже этого хотел. Она помирилась со мной и обещала быть верной. Я со своей стороны поклялся сделать ее счастливой. Мы договорились, что между нами не будет близости, пока мы не станем доверять друг другу.

Но этот человек не собирался с ней расставаться. То слал ей подарки, то писал злые, язвительные письма. Если бы она рассказала мне тогда об этом, я бы смог ее защитить. Но она скрывала от меня правду.

Спустя четыре дня после рождения Эрика ей доставили шоколад и пирожные. Записка с пожеланиями счастья не имела подписи. Она, должно быть, решила, что это прислал кто‑то из наших друзей или моих доброжелательных клиентов. Никто из нас не мог себе представить, что это посылка от него. Я нашел ее в постели, ее язык…

Лицо Коналла исказилось от боли, и голос оборвался.

Шона приподнялась на колени и, прильнув к нему всем телом, обняла за подрагивающие плечи. Хотя, наверно, этот жест не мог принести ему облегчения, потому что его боль шла изнутри, а не снаружи.

— Прости. Мне не следовало взваливать на тебя бремя этой правды, — сказал он.

— Напротив.

Шона готова была на все, лишь бы защитить Коналла. Никогда еще не испытывала она столь сильного инстинкта встать на защиту, как теперь. И могла сделать все, лишь бы он перестал страдать.

— Мы друзья. Ты должен делиться со мной своими печалями. Я пойму.

— Нет, — возразил он, вытирая ладонью глаза. — Я чувствую себя полным идиотом.

Она обняла его мокрое лицо.

— Послушай меня, Коналл Макьюэн. Печаль… она как разбитый стакан. Ее нельзя держать внутри, иначе она будет ранить тебя снова и снова. От нее нужно освободиться. Лучше с кем‑то, кто знает, что делать со всеми этими осколками.

В его покрасневших глазах все еще стояли слезы.

— Я говорю сыну, что большие мальчики не плачут. Но посмотри на меня.

— Слезы — это нечто особенное, Коналл. Это не признак слабости. Ни одно существо не умеет плакать. Слезы — это признак человечности.

Он кивнул в немой благодарности, не доверяя голосу, виновато опустил ее на постель и поправил под забинтованной ногой подушку.

— А что стало с ним? — спросила Шона. — С человеком, отравившим твою жену?

Прежде чем ответить, Коналл пересел на стул и тяжело вздохнул.

— Я отпустил его.

Глаза Шоны округлились.

— Ты что?

— Что еще я мог сделать? У меня не было доказательств его вины. А если бы и были, чем бы это помогло Кристине, если бы он предстал перед судом? Стало бы известно о ее измене. Ее имя было бы запятнано в глазах друзей, семьи, ее ребенка. Предъявив обвинения ее любовнику, я бы испортил Эрику будущее. Ведь я даже не уверен, что он мой сын. Сомнение в своем происхождении преследовало бы его всю жизнь. Поэтому человек, убивший Кристину, остался на свободе. Она поклялась принадлежать ему, и когда не смогла выполнить клятвы, он убил ее. С меня хватило потери Кристины, но отдавать ему всю свою семью я не собирался.

Разрозненные фрагменты стали складываться в голове Шоны в единую картину.

— Вот чем пригрозила тебе герцогиня? Предать гласности неверность твоей жены?

Коналл кивнул.

— И подвергнуть сомнению законность рождения моего сына.

Коналл и Шона повернулись к колыбели. Эрик безмятежно спал. Его полные розовые губки напоминали формой идеальную букву «о». Длинные загибающиеся вверх ресницы лежали полукружиями на пухлых щечках. Он тихо посапывал.

— Даже если он мне не родной, — продолжил Коналл, — я все равно его люблю.

Рассказ глубоко тронул Шону. Коналл и впрямь был особенным человеком.

— А как ее светлость узнала о любовнике твоей жены?

— Не знаю! — прорычал Коналл. — Она не говорит. Ей это не нужно. Если скажет, то, возможно, утратит власть надо мной. Здесь я могу лишь гадать. По поводу смерти Кристины проводилось дознание, но об отравлении не упоминалось. Я выступал в роли врача, и ни у кого не возникло сомнения, что Кристина умерла от родильной горячки. Более того, коронером был мой друг… Мы вместе изучали медицину. Возможно, он узнал правду о смерти Кристины, но скрыл ее ради меня. Возможно, герцогиня заплатила ему, чтобы выведать правду, чтобы лишить меня как медика доверия. Возможно, Стюарт до такой степени раздражал ее, что она решила сделать все, лишь бы доказать дочери, какая у нас омерзительная семья. — Коналл потер лоб. — Но у меня нет ничего, кроме предположений. Одно лишь я знаю со всей уверенностью, что герцогиня обладает невероятным могуществом, чтобы уничтожить нас. Если она предаст огласке то, что ей известно, это не только сделает Эрика незаконнорожденным в глазах общества, но и запятнает его память о матери, когда он станет достаточно взрослым, чтобы это понять.

Коналл взял руку Шоны.

— Как видишь, Шона, я женюсь на леди Вайолет не из‑за денег, а потому, что должен жениться. Понимаешь?

— Понимаю. — Она сжала его руку. — А как же твое счастье? Жениться на женщине, которая тебя не любит… не кажется ли тебе… что ты уже проходил этот путь с Кристиной?

— Это не имеет значения. Когда мужчина становится отцом, его собственное счастье уходит на второй план, на первом — счастье ребенка.

Как и женщина, которая его любит.

Коналл начал укладывать медикаменты назад в медицинский чемоданчик.

— Я поговорю с ее светлостью. Мы отложим нашу поездку на несколько дней, пока не буду уверен, что ты пошла на поправку.

Шона смотрела, как он собирает пузырьки и поправляет инструменты. Она добилась цели — задержать его около себя чуть подольше. Но в свете того, что он ей рассказал, дальнейшее представлялось теперь бессмысленным. Если он полюбит ее, их неизбежное расставание станет еще больнее. Даже если Шона добьется от него предложения руки и сердца, их свадьба будет стоить его ребенку будущего.

— Значит, ты женишься на леди Вайолет.

Он стоял, возвышаясь над ней. Но под тяжестью проблем его гордые плечи теперь ссутулились.

— Отдыхай. Я зайду к тебе утром.

Глава 17

Стюарт не сводил глаз с леди Вайолет, которая сидела на его лоснящейся черной кобыле Чарибдис. Вайолет прогуливала лошадь рысцой по обнесенному оградой выпасу. Солнце освещало ее идеально прямую спину и шляпку с пером.

Стюарт подпер рукой подбородок.

— Как она слушается узды?

— Потрясающе! — отозвалась девушка. Ее синяя амазонка безукоризненными фалдами лежала на лошадином крупе. — И она такая красивая.

«Вы обе красивые». Стюарт улыбнулся, поставив начищенный до блеска сапог на нижнюю ступеньку стремянки. О, как же он завидовал этому седлу. Он точно знал эти ощущения. Зад Вайолет являлся истинным произведением искусства, подтянутый и округлый. Эти тугие круглые ягодицы не только ласкали глаз, но и создавали ни с чем не сравнимые ощущения, когда он обнимал их руками или когда подпрыгивали на его бедрах.

Один вечер, тайно проведенный вдвоем. Это все, что у них было после трех лет обмена взглядами над бокалами с шампанским и кружения в танце. Все же их притворство сделало ожидание ее капитуляции еще слаще. В тот вечер она трепетала в его руках от желания любить, которое, однако, боялась исполнить. Он ласкал ее, медленно дразня и соблазняя, пока ее желание не заглушило ее страх. В заключение она стала активной участницей собственного обольщения. Она не просто подставляла ему грудь для поцелуев, но манила ею, покачивая у самых его губ. Она не только раздвигала перед ним ноги, но обвивала ими его талию. Первый раз во время акта любви боль помешала ей достичь наслаждения. Но он обнаружил, что ему куда приятнее видеть, как она купается в блаженстве от его ласк, чем просто скакать сверху, подмяв ее под себя.

Стюарт закрыл глаза, чтобы заново пережить волшебные ощущения. Из чувства скромности она оставила на себе сорочку, отороченную кружевом. Но ко второму разу сама отбросила ее прочь вместе с девичьей скромностью. Невероятно усердная ученица. А когда он попросил ее оседлать его, она продемонстрировала — нагая, — какой восхитительной была наездницей.

Стюарт снова открыл глаза, чтобы видеть, как она подпрыгивает в седле, представляя все секреты ее тела, скрытые под синей амазонкой. Вайолет выглядела царственно, сидя в женском седле, но в мужском она выглядела куда соблазнительнее.

Стюарт вздохнул. С того восхитительного дня он не переставал думать о ней. Но вдобавок к этой пытке он сознавал, что душой и телом желает лишь ее одну. Из всех женщин, которых он знал — а знал он их легион, — только Вайолет видела и принимала его таким, каким он был на самом деле, а не таким, каким старался казаться. Другие женщины смаковали его пороки, а некоторые даже пользовались ими. Вайолет, хотя и принимала его недостатки, но всегда думала о нем лучше. Она была теплая, очаровательная, нежная, и ему доставляла удовольствие ее компания не только в постели, но и в любом другом месте. Он вскинул брови в усмешке. А в тот вечер, кто кому сдался, еще стоило подумать.

Уголком глаза он уловил желтое пятно и повернулся, чтобы посмотреть, что это. По тропинке к выгону шла герцогиня с раскрытым над головой золотистым зонтиком от солнца и следующей по ее пятам горничной.

— Доброе утро, ваша светлость, — произнес он и низко поклонился.

— Доброе утро, — ответила она надменно. — Сделайте милость, ответьте, почему моя дочь здесь одна без присмотра и почему катается на лошади.

— Что ж, отвечу. Чарибдис — мой свадебный подарок леди Вайолет. — Стюарт переместил взгляд на лошадь и наездницу. — Вы только посмотрите на нее. Какие у нее длинные, стройные ноги. Какой изящный округлый круп. Какие мягкие, нежные губы. Ее просто невозможно не оседлать. Должен признаться, что поначалу она была немного строптивой, но после того как я обломал ее, лучшего создания для скачек мужчине и не сыскать.

— Прошу прощения! — Герцогиня Бейсингхолл, глядя на Стюарта, с трудом сдерживала ярость.

Стюарт в замешательстве наморщил лоб.

— О, понял! Как это неосмотрительно с моей стороны. Я, конечно же, имел в виду кобылу, а не вашу дочь.

Герцогиня недоверчиво взглянула на Стюарта и подала дочери сигнал зонтиком.

— Мистер Макьюэн, от имени своей дочери хотела бы поблагодарить вас за свадебный подарок. Но боюсь, мы должны его отклонить.

Стюарт был уязвлен.

— Но почему, ваша светлость? Чарибдис — самое прекрасное, что у меня есть, и я очень люблю эту лошадь. Но для меня нет большего удовольствия, чем подарить ее Вайолет.

— Думаю, мистер Макьюэн, что вы уже получили достаточно удовольствия за счет моей дочери.

Стюарт прищурился. В отличие от Коналла он не умел скрывать своих эмоций.

— Ваша светлость, вам лучше проявлять осторожность. Если не из уважения к тому факту, что мы все же станем родственниками, так хотя бы из соображения, что злость делает женщину чрезвычайно непривлекательной.

Герцогиня, однако, и глазом не моргнула.

— Мистер Макьюэн, я скорее сочту за члена своей семьи эту лошадь, чем вас. Не оскорбляйте меня, притворяясь, будто заботитесь о счастье моей дочери. Если бы это вас по‑настоящему заботило, вы бы в первую очередь добивались благосклонности моей дочери должным образом, а не как вор темной ночью. Вы запятнали честь моей дочери, после чего просите меня забыть о позоре, хотя свидетельство этого растет в ее животе. Родственник, нечего сказать! Вы меня совершенно не уважаете. Вы могли бы с таким же успехом набить деревянный ящик гниющими отбросами, обвязать ленточкой и поставить мне на колени, назвав благоуханным даром. Пожалуйста, попросите, мою дочь слезть с этого животного. Я не желаю больше общаться с вами.

Повернувшись в постели на бок, Шона рассеянно наблюдала за пылинками, кружившимися в луче струившегося в окно солнечного света. Танцуя, они мерцали на свету, но стоило лишь выскользнуть из луча, как они исчезали во мгле. Так и она.

Она пыталась настроить мысли на поиски Кэмрана. Мечты об их счастливом воссоединении всегда доставляли ей радость. Но не сейчас. Ее сердце стремилось к другому счастью, и потеря его затмевала все остальные эмоции.

В конце месяца Коналл должен был жениться на леди Вайолет. И тот факт, что ни один из них не хотел этого брака, служил ей малым утешением. Потому что не она, Шона, а Вайолет станет в конце концов его женой. Он будет улыбаться Вайолет, она будет держать его под руку и спать с ним в одной постели. Пусть сейчас Коналл не любит ее, но со временем поддастся ее чарам. Вайолет невозможно было не полюбить. И тогда она станет не только его женой, но и возлюбленной его сердца. Одинокая слеза скатилась по щеке Шоны на подушку.

В дверях детской появилась миссис Доэрти:

— Я принесла тебе чаю, цыпленок.

В ее голосе прозвучало материнское сочувствие.

Шона даже не повернулась к ней.

— Я ничего не хочу.

Миссис Доэрти поставила поднос на стол.

— Хозяин все утро порывался прийти взглянуть на твою щиколотку, а я его отвлекала. Не знаю, что еще ему говорить.

Шона должна была подняться, чтобы с помощью чернил состарить свой синяк. Но у нее не было ни желания, ни сил продолжать этот обман.

— Скажите ему, что отчекрыжила ее.

— Шона, будь благоразумной. Вставай. Если не подсинишь щиколотку, он поймет, что ты его одурачила. Тебе не нужны проблемы. И честно говоря, они не нужны ни мне, ни Уиллоу.

Ей было уже все равно. Как только карета увезет его в Англию, Шона покинет Балленкрифф вместе с Уиллоу.

Миссис Доэрти присела на край ее кровати.

— Ты же не хочешь, чтобы эта спесивая герцогиня думала, что оказалась права насчет тебя.

Нет, этого она не хотела. Герцогиня Бейсингхолл и так имела слишком большую власть над другими людьми. Давать ей еще больше власти Шона была не готова.

— У тебя есть еще один день с хозяином. Не валяйся в постели, когда можешь провести с ним эти последние драгоценные часы.

Еще один день. Но этого было мало. Того, что ей хотелось делать с Коналлом, хватило бы на тысячу жизней. Шона закрыла глаза. Когда‑то один день за несколько мгновений драматическим образом изменил ее жизнь. Значит, даже мгновения обладали властью. А у нее впереди был целый день этих мгновений.

Может, ее жизнь снова изменится.

Хотя бумаги на столе были аккуратно рассортированы и сложены, Коналл не мог на них сосредоточиться. Мог лишь думать, что это Шона рассортировала и сложила их.

Было нетрудно догадаться, что их вечерний разговор имел какое‑то отношение к тому, что сегодня утром его к ней не пустили. Он знал, что у нее болела не только нога, у нее болело сердце. Больше всего на свете ему хотелось ее утешить. Но он не мог дать ей то утешение, в котором она нуждалась.

Продолжать сидеть ему было невмоготу. Казалось, на него давят стены. Дважды в жизни он испытывал чувство, что вот‑вот совершит непоправимую ошибку. Первый раз, когда вернул себе одну женщину, и теперь, когда отталкивал другую.

Человек науки, он уповал на твердость доказательств и неопровержимую реальность фактов. На камне фактов всегда можно проложить тропу мысли или дела. Умом он сознавал, что поступает правильно, беря в жену Вайолет.

Но внутренний голос говорил совсем другое.

За последовавшим стуком в дверь в кабинет вошел Баннерман:

— Прошу прощения, сэр. Только что прибыли какие‑то люди.

Коналл раздраженно поджал губы.

— Баннерман, разве вы не видите, что я готовлюсь к отъезду?

— Прошу прощения, сэр, но джентльмены хотят видеть не вас, а мисс Шону и мисс Уиллоу.

— Вот как? — Брови Коналла сошлись на переносице. — Это арендаторы?

— Нет, сэр. Они представились как Маккалох и его сын Брэндаб. И, сэр, с ними мистер Хартопп.

В голове Коналла прозвучал сигнал тревоги.

— Какого черта ему здесь нужно?

— Не могу знать, сэр.

— Я выйду к ним. Но пока ничего не говорите дамам. А мужчинам скажите, что Шона не здорова.

— Прошу меня извинить, сэр, но они встретились в коридоре, когда мисс Шона спускалась вниз. Она проводила их в утреннюю гостиную. Я пришел предупредить вас об их присутствии.

— Проклятие! Какого дьявола эта женщина встала?

Но отказывается его видеть.

Он уронил папку на стол и вскочил со стула. Его вновь охватила обреченность, как в тот миг, когда он увидел любовника своей жены.

Коналл ринулся в утреннюю гостиную.

Глава 18

Стараясь унять все возрастающий страх, Коналл распахнул дверь в комнату.

При его появлении трое мужчин поднялись со своих мест. Старший из них был дородный малый с могучими плечами и грудью. Его каштановые волосы уже посеребрила седина, придавая его облику опытность и мудрость, которые светились в его глазах. Через плечо поверх пиджака у него висел такой же тартан в зеленую с красным клетку, как и у молодого человека, который был на голову выше отца, но имел похожее искушенное выражение лица. Оба были в килтах.

Старший из мужчин протянул Коналлу мясистую ладонь:

— Доброе утро, Балленкрифф. Я Маккалох из клана Маккалох.

— Как поживаете, сэр?

На мгновение уголки губ мужчины дрогнули.

— Позвольте представить вам моего сына, Брэндаба Маккалоха.

Пока он пожимал руку молодого человека, на Коналла смотрели гордые немигающие глаза.

— Хартоппа вы, кажется, уже знаете.

Коналл исподлобья взглянул на своего бывшего управляющего.

— Да, имели дело.

Хартопп, прежде чем сесть, поклонился. К его губам была приклеена странная улыбка.

Шона сидела на зачехленном стуле. Повязку с ноги она не сняла.

— Наконец‑то, доброе утро, Шона. Как вы спустились вниз, позвольте спросить?

— Осторожно.

— Вам следовало бы поберечь щиколотку. Я попрошу Баннермана, чтобы проводил вас наверх.

— Балленкрифф, — перебил его Маккалох, — с вашего позволения я бы хотел, чтобы мисс Шона осталась. То, что я собираюсь сказать, касается ее.

— Понятно, — произнес Коналл с чувством отвращения.

— И Уиллоу тоже. Она дома?

— Нет, к сожалению, — ответила Шона. — Она поехала в Торнхилл с маленьким мальчиком доктора Макьюэна забрать новую обувь, которую заказала для него.

Коналлу было неприятно посвящать людей в такие подробности своей личной жизни, как это сделала Шона.

— Пожалуйста, присаживайтесь, джентльмены, и скажите, чем я обязан неожиданному удовольствию вас видеть.

И снова уголки губ Маккалоха дрогнули, как будто он пытался сдержать смешок.

— Я сказал что‑то смешное, Маккалох? — осведомился Коналл.

— Э‑э‑э… нет. Простите меня. Я… не ожидал, что вы англичанин.

— Уверяю вас, сэр, — раздраженно заметил Коналл, — что я такой же шотландец, как и вы.

Скользнув взглядом по белому галстуку Коналла, парчовой жилетке, светло‑коричневым брюкам и черным сапогам, Маккалох расплылся в улыбке.

— Конечно. Только я почти не знаю шотландцев, которые добровольно станут наряжаться как англичанишки.

Его саркастическое замечание вызвало со стороны остальных мужчин усмешки.

Все в комнате, включая Коналла, были шотландцами, но почему‑то Коналл чувствовал себя среди них чужим.

— Вероятно, потому, что не в состоянии достаточно внятно формулировать свои мысли, чтобы сойти за англичан.

В глазах Маккалоха вспыхнули искры ярости, но он тут же их замаскировал.

— У вас быстрый ум, и мне нравится это в друзьях и союзниках. Можете называть меня Дункан.

Коналл тотчас насторожился:

— Вы поэтому приехали? В надежде, что мы станем союзниками?

— Да! И довольно скоро. — Он повернулся к Шоне: — Мисс Шона, скажу вам для начала, что знаю, что стало с вашей семьей. Соболезную по поводу потери. Джон и Фиона Макаслан были хорошими людьми, и мы вспоминаем их добрым словом.

Шона кивнула.

— Вы были ребенком, когда их убили, так что не могли этого знать. Но Джон Макаслан и я договорились. Когда вы станете совершеннолетними, одна из вас, двойняшек, должна выйти замуж за моего сына Брэндаба.

Коналл видел, как взгляд Шоны метнулся к красивому молодому человеку, сидевшему рядом с Дунканом. В нем чувствовались стальная твердость и природная гордость человека, сознающего, что он богат, влиятелен и хорош собой. Такой красивой женщине, как Шона, не составило бы труда полюбить такого мужчину.

— Постойте, — сказала она, — вы знали моих родителей?

— Конечно! — воскликнул Дункан. — Мы с вашим отцом были друзьями. В юности мы сражались бок о бок и хотели связать наши семьи брачными узами. Даже после того, как ваши родители были убиты, я намеревался выполнить наш договор. Но вы с Уиллоу сбежали, и мы потеряли ваши следы. Но Брэндаб все эти годы ждал свою названую невесту. Мы были очень рады, когда услышали от Хартоппа, что он вас нашел.

Брэндаб наклонился вперед, опираясь локтями на колени.

— Я сознаю, что для вас это неожиданность. Если бы ваши родители не умерли и вы бы выросли в Рейвенз‑Крейге, то за прошедшие двенадцать лет мы бы хорошо узнали друг друга. Потерянное время не возвратить, но мы можем начать все заново. — Брэндаб посмотрел на Коналла: — С вашего позволения, сэр, я бы хотел наведываться в Балленкрифф, чтобы ухаживать за дамами.

Коналла эта новость застигла врасплох, и он испытал чувство утраты. Умом он сознавал, что это не должно его касаться, поскольку сам он женится на леди Вайолет. Но мысль, что Шона будет принадлежать другому мужчине, его очень огорчила.

— Боюсь, это невозможно, сэр, поскольку я уезжаю в Англию.

— Вот как?

— Да, я женюсь.

— Поздравляю, — произнес Дункан.

Брэндаб нахмурился:

— А мисс Шона тоже уезжает?

— Нет, но она не может принимать гостей без надлежащего надзора для сохранения репутации. Это было бы неприлично.

Брэндаб и Дункан переглянулись. У Дункана на губах снова появилась улыбка, столь действовавшая Коналлу на нервы.

— У меня сложилось впечатление, что Шона и Уиллоу находятся у вас в услужении. Я признателен вашему стремлению опекать их, но девушки достигли совершеннолетия. Они вольны встречаться, с кем пожелают.

— Да, конечно, но я очень осторожен в вопросах, касающихся женской части моего персонала, — пояснил Коналл. — А эти девушки находятся у меня на обучении до достижения двадцати одного года. Таким образом, я отвечаю за их благополучие и формирование характера.

Брэндаб поморщился. Очевидно, он не привык, чтобы ему отказывали.

— Все же, я могу наносить визиты?

— Я дам вам знать.

Коналл встал, давая понять, что встреча закончена.

Шона остановила на нем взгляд. Ее глаза метали молнии.

— Может, сначала мне позволят ответить? В конце концов, разговор идет обо мне.

Если Коналлу иногда и хотелось, чтобы она придержала язык, то этот момент сейчас настал.

— Если в этом есть необходимость.

Шона сложила на коленях руки и обратилась к Дункану:

— Благодарю, что хотите выполнить договор, заключенный с моим отцом. Но теперь, когда его нет, договор не налагает на меня обязательств. Как вы сказали, я совершеннолетняя и могу выйти замуж за того, за кого пожелаю.

Дункан широко улыбнулся:

— Да, милая, можете. Но прежде чем откажете моему сыну, должны знать, что, став его женой, сделаетесь самой богатой женщиной в Росшире, Кромартишире и Инвернессшире, вместе взятых. Я владею сотнями тысяч акров земли. Хозяйствами, фермами… даже несколькими деревнями, носящими мое имя. Замки, кареты, платья… все, что угодно, будет в вашем распоряжении. А Брэндаб, — сказал Дункан, похлопав сына по спине, — только что получил место в Шотландском совете и будет одним из самых молодых людей, удостоенных такой чести. Поверьте моим словам, в ближайшие годы он станет одним из вождей Шотландии. К тому же он красив. Как и его отец.

В ответ на добродушную шутку Дункана Шона улыбнулась.

Но Коналлу шутка не понравилась.

— Я мог бы говорить о сыне без остановки, — продолжил Дункан. — Я горжусь им. Но мне бы хотелось, чтобы вы узнали его, как знаю его я. Чтобы приняли его ухаживания и узнали, какой хороший муж может из него получиться. — Дункан заговорщически наклонился вперед. — К тому же, девочка, ты из Северного нагорья, а не из низины. Это не твое место. Здесь все равно что в Северной Англии. Ты должна вернуться к сладким травам Россшира, к земле, что родила твоего отца и всех предков. Если не хочешь сделать это ради Брэндаба, сделай во имя памяти своего отца.

Коналл мог присягнуть на Библии архиепископа Кентерберийского, что все, произнесенное этим человеком, было ложью. Но опять же говорили не факты, а внутренний голос. И этот голос он только сейчас начинал понимать.

— Джентльмены, — вмешался Коналл, — как врач дамы, я должен потребовать, чтобы вы дали ей возможность отдохнуть. Вчера она неудачно упала, и я должен немедленно заняться ее травмой.

Дункан стрельнул в него испепеляющим взглядом:

— А не потому ли она упала, что перетрудилась? Женщины слишком нежные существа, чтобы служить в управляющих.

Шона не позволила Коналлу ответить:

— Это ложь! Я служу управляющей с момента увольнения Хартоппа и прекрасно справляюсь со своими обязанностями. Можете сами его спросить. Более того, некоторые из арендаторов с нами уже рассчитались, чего Хартопп никогда бы не смог добиться, несмотря на все свои угрозы и устрашения.

— Мои извинения, мисс Шона. Я не говорил, что вы не можете работать. Я хотел сказать, что такая леди, как вы, должна пользоваться богатством поместья, а не создавать его.

Брэндаб повернулся к Коналлу.

— Это напомнило мне кое‑что еще, о чем говорил нам мистер Хартопп. Он сказал, что ваше имение переживает тяжелые времена. Что предыдущий хозяин, ваш дядя Макрат, чуть не довел его до банкротства и после его смерти арендаторы были брошены на произвол судьбы.

Коналл испытал прилив гнева.

— Это неслыханно, Хартопп! Вы не имели права обсуждать мои дела с посторонними!

Брэндаб поднял руку, всем своим видом выражая самоуверенность, столь присущую людям чуть старше двадцати лет.

— Может, вас обрадует то, что он это сделал, милорд Балленкрифф. Потому что у меня есть предложение, которое, надеюсь, вас обрадует. Зная, что у вас нет опыта управления таким большим имением, я готов купить у вас эту землю.

— Что?

— Хартопп сказал, что это стоящее вложение для тех, кто знает, что с ним делать. В отличие от отца я предпочитаю не ограничивать свое проживание Северным нагорьем. Было бы неплохо иметь дом в Дамфрисшире. Когда я увидел Балленкрифф собственными глазами, он мне понравился. — Когда Коналл промолчал, Брэндаб продолжил: — И переживать за своих слуг вам тоже не придется. Я оставлю их всех. И ваших арендаторов. И ваших учениц, — добавил он, кивнув в сторону Шоны. — Назовите свою цену.

Дункан наклонился, поставив локоть на колено. От него веяло высокомерием.

— Это достаточно внятно, на ваш взгляд, сформулировано?

С каждым моментом подозрительность Коналла относительно намерений мужчин усиливалась. Он был готов биться об заклад, поставив на кон собственную жизнь, что эти люди затевают что‑то нехорошее. Но пока не мог догадаться об их мотивах. Как бы то ни было, он не мог избавиться от тошнотворного чувства, что непрошеные гости несли с собой беду.

— Балленкрифф не продается, джентльмены. Возможно, я еще не вполне познал все тонкости управления поместьем, но опыт, как известно, приходит с практикой. И я надеюсь, что со временем в этом преуспею. Если вдруг возникнет необходимость продать имение, я непременно вспомню о вас. — Коналл встал с кресла. — А теперь, если позволите, я бы хотел вернуться к делам насущным. Всего хорошего.

Дункан тоже поднялся с места.

— Жаль. Желаю вам счастливого пути, Балленкрифф. И наши поздравления с грядущим бракосочетанием. Мисс Шона, было приятно с вами познакомиться. Передайте наилучшие пожелания мисс Уиллоу.

Мужчины направились к двери, и Коналл почувствовал облегчение.

Внезапно Дункан обернулся:

— Еще один вопрос, мисс Шона. Кто из вас старше — вы или сестра?

Она пожала плечами:

— Уиллоу. Она родилась на три минуты раньше.

Дункан улыбнулся:

— Благодарю. Хорошего вам дня.

— Всего доброго.

Коналл поручил гостей заботам Баннермана. Тот вернул им шляпы и трости, после чего проводил.

Закрыв за визитерами дверь гостиной, Коналл не мог отделаться от охватившего его беспокойства.

— Шона, я тут подумал… может, вам с Уиллоу стоит поехать вместе с нами в Англию.

Она посмотрела на него с прищуром:

— Правда? Это приглашение на свадьбу, или мы останемся сидеть в карете, пока вы будете клясться друг другу в супружеской верности?

— Не стоит язвить. Я волнуюсь за вас. Эти люди, — он указал на пустую кушетку, — не те, за кого себя выдают. Готов биться об заклад. Не знаю их истинных намерений, но клянусь: ими двигают низменные мотивы.

— Почему? Потому что красавец Брэндаб Маккалох хочет на мне жениться?

— Да. — Но, осознав, как прозвучал его ответ, Коналл тут же воскликнул: — Нет! Я имел в виду…

— Итак! Ты считаешь небылицей то, что кто‑то пожелал взять меня в жены, да?

— Я совсем не это имел в виду…

— Мне стоило бы наподдать тебе как следует здоровой ногой. Сам собираешься жениться на красивой богатой женщине, но не допускаешь и мысли, что я тоже могу привлечь внимание симпатичного богатого мужчины. Тебе мало того, что все сладости на твоей тарелке, так еще завидуешь тому, что есть у меня!

Коналл поднял руки, как будто хотел защититься:

— Послушай меня…

Шона в гневе встала:

— Нет, ты послушай! Если думаешь, что я тут иссохну по тебе, то ошибаешься. Моя жизнь не закончится из‑за того, что ты решил пожертвовать своей. Вперед. Женись на леди Испорченной. И убедишься, что мне плевать.

Неожиданно для себя Коналл усмехнулся:

— Разве я говорил, что хочу этого от тебя? Я только прошу тебя не уступать ухаживаниям Брэндаба Маккалоха. Ему нужно от тебя совсем не то, что может льстить женщине. — Коналл начал мерить комнату шагами. — Маккалохи хотят заполучить тебя, чего бы это им ни стоило, поэтому и превозносят совершенства Брэндаба, взывают к твоей любви к отцу… даже не прочь купить тебя вместе с имением. Они на все готовы, лишь бы ты оказалась в их власти.

Шона поджала губы.

— Жаль, что ты на это не готов.

Ее слова резанули его по сердцу.

— Шона…

Она отвернулась, устремив взор в окно. Он подошел сзади и положил руки ей на плечи. Она дрожала.

Коналл провел ладонями вниз по ее рукам.

Ее кожа была гладкой, но холодной.

— Я ненавижу себя за то, что заставил тебя страдать. Надеюсь, что ты простишь меня. Потому что я тебя очень люблю.

Шона наклонила голову.

— Было время, когда я хотела услышать эти слова. Но теперь понимаю, что этого недостаточно. Слова любви стоят ровно столько, сколько весят, — ничего. Я хочу любви осязаемой, Коналл. Я хочу любви, на которую могу опереться.

Она была права. Он говорил искренне, но ему нечем было подкрепить правдивость своих слов.

А она того заслуживала.

Она заслуживала, чтобы ее любили и чтобы эта любовь была ей опорой.

Но Брэндаб Маккалох не даст ни того ни другого.

Коналл поцеловал ее в ухо.

— Однажды я докажу тебе это.

Глава 19

Стюарт прислонился спиной к стволу дерева и смотрел в долину внизу, где между крутыми берегами с журчанием неслась полноводная река.

— Что со мной? — крикнул он в безлюдное пространство.

Чарибдис повернула массивную голову в его сторону, посылая ему вопрошающий взгляд, после чего вновь переключила внимание на высокую траву, которую щипала.

Он чувствовал себя полным идиотом. Как мог он позволить этой медузе лишить себя собственного ребенка? Лишить себя будущего?

Он знал, что ответ на этот вопрос заключался не в герцогине. Он заключался в нем самом. У него не было ни денег, ни перспективы, ни силы воли, а только нескончаемая цепь пороков. Ей будет лучше с Коналлом. И ребенку тоже.

Его ребенок. Он только сейчас понял, почему Коналл принял решение согласиться с требованиями герцогини. Не было ничего важнее Эрика. Он готов был пожертвовать собственным счастьем во имя счастья Эрика, чтобы его сыну не пришлось страдать от ошибок отца. Теперь Стюарт понял, почему Коналл решил жениться на леди Вайолет. Не для того, чтобы спасти шкуру брата. Откровенно говоря, Стюарта это не удивило. Его шкура ничего не стоила.

После отъезда из Лондона он чувствовал себя переродившимся. Барахтаясь столько времени в грязи лондонских пороков, он начал терять себя. Он чувствовал себя опустошенным, как бутылка из‑под вина. Казалось, удовольствия Лондона доставляли ему куда меньше радости, чем он доставлял им. Очутившись вдали от прежней жизни, он получил возможность взглянуть на вещи под иным углом.

И на людей. После долгих раздумий он понял, что на свете есть только один человек, готовый заплатить два фартинга, чтобы спасти его несчастную шкуру. Только для одного человека на свете он сам заключал в себе целый мир.

— Ты не против, если я присоединюсь к тебе?

Он узнал голос тотчас, но его близость испугала его. Стюарт повернулся, поднеся руку к глазам, чтобы защититься от солнечного света.

Там в лучах позднего утреннего солнца стояла Вайолет. Красивая, как всегда. Ее темные волосы были убраны под розовую с зеленым шелковую шляпку. Легкое зеленое платье плотно облегало ее стройную фигуру. Она была похожа на редкостный цветок.

— Боже всевышний! — обронил он, вставая. — Я, наверно, вызвал тебя силой своей мысли.

Вайолет улыбнулась:

— Это радует мое сердце, потому что ты всегда в нем.

Стюарт ощутил, как его сердце учащенно забилось.

— А матери с тобой нет?

— Нет, она в постели, у нее мигрень.

«Укушенная, должно быть, одной из змей, которые растут у нее на голове вместо волос».

— Не хочешь присесть? — Стюарт огляделся по сторонам в поисках чего‑нибудь, на что она могла бы сесть, не запачкав своего красивого платья. Но у него был лишь его альбом для рисования. — Вот, садись сюда.

Стюарт положил альбом на мягкую траву, но Вайолет подняла его с земли.

— Что ты читаешь?

— Ничего, — ответил он, забирая альбом из ее рук. — Это мой альбом для рисования. Я мараю его время от времени.

— Можно взглянуть?

Его сердце гулко застучало, едва он взглянул в ее полные ожидания глаза. Ему было стыдно показывать ей эти страницы. Их следовало вырвать давным‑давно, но у него не хватало духа. А теперь они предстанут взгляду единственной женщины, которой он был небезразличен.

Стюарт кивнул. Она открыла твердую обложку и увидела первый лист.

И теперь внимательно рассматривала его с непроницаемым выражением лица. Что она чувствовала? Ужас? Стыд? Злость?

— Это…

Он затаил дыхание. Его совершенно не заботило, что думали о нем другие. Но эта женщина… ему было невероятно важно, что думала она. Если он утратит ее уважение, то может смело ставить на себе крест.

— …просто замечательно.

Стюарт с облегчением вздохнул. Она перевернула страницу, затем другую и еще — и каждый раз он переживал маленькую смерть ожидания.

— Стюарт, я себе не представляла, что ты такой талантливый.

Он покачал головой:

— У тебя, видимо, неверное представление о таланте.

— Я серьезно. Эти рисунки — шедевры.

От смущения он густо покраснел.

— Ты чересчур великодушна в своих похвалах.

Вайолет села на траву, ничуть не заботясь о своем наряде. Одну страницу она изучала слишком пристально, что заставило его изрядно понервничать.

— Кто она? — спросила Вайолет.

Он сел рядом с ней. На его лице отразилось чувство унижения.

— Одна из женщин, которую я когда‑то знал. Очень давно.

Вайолет провела пальчиком в перчатке по обнаженной груди женщины, которую та предлагала, выставив вперед как эротический дар. Женщина сидела, откинувшись на ручку кушетки. Ее рука свисала вниз вместе с ниспадающими волосами. Ее полуприкрытые глаза подернул туман желания. Полная нога, согнутая в колене, лежала поверх второй, практически скрывая от взгляда темные завитки волос внизу ее живота.

— Она очень чувственная.

Стюарт хорошо помнил эту женщину. Она служила горничной у благородной дамы. Он встретил ее в Ковент‑Гарден, когда она вместе с хозяйкой покупала ткань и ленты. Их связь была короткой, но запоминающейся. Теперь под пристальным вниманием Вайолет он понял, что секс с той женщиной был большой ошибкой. Слишком сильно отличалась она от Вайолет. Была слишком приземленной и отдавалась лишком свободно и торопливо, не думая ни о себе, ни о нем.

Вайолет перевернула страницу. Следующий рисунок изображал женщину в ванне с выступающей над водой грудью. Ее светлые волосы были распущены, а ноги — перекинуты через край ванны. Вода отбрасывала на ее округлые формы блики.

Стюарт покраснел, разрываемый между желанием услышать ее критические суждения и страхом вопроса о том, кто изображен на портрете.

— А это?

Стюарт ущипнул себя за переносицу.

— Вайолет…

— Для меня не секрет, что ты любишь красивых женщин. — Ее голос дрогнул, но это сказало Стюарту о многом. — Я не знала, что ты запечатлеваешь их в своем альбоме.

Он словно раскрыл перед ней все свои грехи. Ему было противно обнажать все это в свете дня, тем более перед женщиной, которую он любил.

— У меня была с ними связь, но они ничего для меня не значат.

Она подняла на него свои миндалевидные глаза. В них не было порицания. Но светилась боль. О, сколько в них было боли.

— Я тоже здесь есть?

Он хотел солгать ей. Так было бы легче. Но он уже многое показал из своего прошлого. Будет лучше сразу со всем покончить и обнажить перед ней всю полноту своего уродства. И если она возненавидит его, то будет за что.

Он взял у нее альбом и раскрыл на одной из последних заполненных страниц. Там был портрет Вайолет. Она сидела на коленях на кровати, с любовно выписанной нижней частью туловища с мягкими тенями и даже маленькими ямочками на пояснице. Он тонко изобразил нежный изгиб ее спины и грациозный ствол шеи со своевольным завитком волос, выскользнувшим из безупречной прически. Рядом с тонкой рукой виднелась нежная округлость груди с темным соском. Ее лицо было обращено к зрителю профилем, но стоило ему взглянуть на сидящий рядом оригинал, как он понял, что не уловил сходства.

— Не понимаю, — произнесла она. — Я никогда тебе не позировала.

— Другие тоже не позировали. Я всех рисовал по памяти. Тебя было очень легко запомнить. — Он перевернул страницу, показывая другие рисунки Вайолет. Ее озорные глаза. Ее улыбающееся лицо. Ее рука в перчатке с болтающимся ридикюлем, который был у нее в тот вечер в опере, когда они в первый раз встретились.

Она пролистала альбом до конца, но других женщин после нее не было. Она нашла лишь несколько набросков Чарибдис, после чего шли пустые страницы.

— Послушай, — начал он, — я знаю, что я никто. Осел в галстуке, ничего более. Ты заслуживаешь лучшего мужчину, чем я, не стану отрицать. Но я люблю тебя, Вайолет, и ничего не могу с собой поделать. Я знаю, что полюбил тебя с первого взгляда.

Он судорожно сглотнул, пытаясь выразить словами то, что думал после их близости.

— Никогда, даже в самых смелых фантазиях, я не представлял себе, что где‑то есть женщина для меня. И поскольку у меня не могло быть ее, я предпочел иметь всех. Понимаешь?

Его взгляд упал на альбом.

— Я сожалею, что встречался со всеми ними. — Он выхватил альбом из ее рук и вырвал листы с изображением Вайолет. Затем, размахнувшись, швырнул альбом в бурлящие воды. Он упал в реку со всплеском и пропал из виду, унесенный течением. Вайолет, опешив, прижала ладони ко рту.

Стюарт упал перед ней на колени.

— Я пачкал все, к чему прикасался. Но не перенес бы, если бы замарал и твою жизнь. Или его. — Он кивнул на ее живот. — Хотя я тебя и недостоин, я бы сделал все, чтобы стать твоим мужем. И быть отцом нашему ребенку. Я не перенесу, если ты станешь женой моего брата. И разумеется, не хочу, чтобы твоя мать воспринимала нашего ребенка как осквернение и оскорбление ее достоинства. Стань моей женой, Вайолет. Но тебе придется расстаться со своим домами, балами, шикарными друзьями. Клянусь, я найду себе респектабельную работу и буду преданным мужем и отцом, который нужен нашей семье. Выходи за меня. Твою мать наверняка хватит удар, но я переживу ее гнев. Возможно, со временем она меня простит. Но клянусь, ты никогда не пожалеешь, что стала моей женой. — Он протянул ей руку. — Ты дашь мне шанс?

* * *

Взмыленная лошадь с дико вытаращенными глазами неслась во весь опор через лес, подгоняемая ударами хлыста и детскими криками в карете.

Подкатив к дому, возничий натянул вожжи. Из‑под замерших копыт брызнул фонтан гальки. Схватив в охапку кричавшего ребенка, возничий взбежал по ступенькам крыльца с проворством, на какое были способны его стариковские ноги.

— Балленкрифф! Балленкрифф! — забарабанил он в дверь.

Дверь отворил встревоженный Баннерман. Под плач Эрика незнакомец пустился в бессвязные объяснения.

Услышав оглушительный рев сына, Коналл бросился к порогу и взял Эрика на руки. Его плач затих до всхлипов.

— Что, черт подери, происходит?

— Сэр… — начал тонкий как жердь человек. Его белые бакенбарды от волнения дрожали. — Меня зовут Кинкейд. В Торнхилле у меня мануфактурная лавка. Ко мне в магазин зашла барышня — высокая, со светлыми, как лен, волосами, очень хорошенькая. С ней был этот малыш. Пока она разглядывала ткани, в лавку вошли двое мужчин и начали с ней разговаривать. Она вроде не была с ними знакома. Я вышел из‑за прилавка… чтобы выставить их, если начнут к ней приставать. Они и вправду замыслили что‑то недоброе. На моих глазах они схватили ее за руку, затолкали в коляску и умчались, как будто за ними гнался сам дьявол.

Шона оттолкнула Баннермана в сторону и побледнела.

— Это моя сестра!

Кинкейд сделал паузу.

— О, мисс! Надо не иметь сердца, чтобы забрать женщину, оставив ребенка одного. Я бы никогда не узнал, чей он, если бы не она, сэр. Когда ее поволокли прочь, она выкрикнула ваше имя.

— Как они выглядели? — спросила Шона.

— О, я бы узнал их даже в темной комнате! Высокие, как дубы, оба. Один постарше, другой молодой. В одинаковых тартанах, в красно‑зеленую клетку. Горцы, как пить дать.

— В какую сторону они поехали? — осведомился Коналл.

— На север. Вверх по главной улице, милорд.

— О нет! — всхлипнула Шона, заливаясь слезами. — Уиллоу!

Коналл передал Эрика миссис Доэрти и обнял расстроенную Шону. Он никогда раньше не видел, чтобы она плакала, даже когда ей было очень плохо.

— Послушай, Шона. Они не могли уйти далеко. Мы найдем их. Не бойся.

Несмотря на бодрые заверения, он встревожился.

Коналл протянул старику руку:

— Мистер Кинкейд, спасибо, что привезли моего сына домой. Баннерман угостит вас и отблагодарит за труды, потом кто‑нибудь из конюхов отвезет вас обратно в Торнхилл.

Коналл проводил Шону в кабинет и налил ей стакан бренди, чтобы ей стало легче.

— Зачем, Коналл? Зачем они это сделали?

С нетронутым стаканом в руках она опустилась в кресло.

У Коналла было дурное предчувствие, что впереди их ждет какая‑то беда, и предчувствие это его не обмануло. Оставалось лишь сожалеть, что ценой тому стали слезы Шоны.

Коналл опустился в кресло рядом с ней.

— У меня были подозрения, что эти люди замышляют что‑то недоброе.

Глаза Шоны наполнились слезами.

— Но что им нужно от Уиллоу?

Коналл тяжело вздохнул. Ему не хотелось высказывать свои опасения, чтобы Шона снова не заплакала.

— Но ты же не думаешь… — Шона застыла, — о нет. Думаешь, они могут попытаться ее изнасиловать?

Ее черты исказились от ужаса.

— Успокойся, Шона. Нет, я не думаю, что они причинят ей какое‑то зло. Но уверен, что захотят подчинить ее своей воле. Скажи, у вас с Уиллоу есть какое‑то богатство?

Шона вытерла нос.

— Что ты имеешь в виду?

— Приданое, к примеру. Или какое‑то припрятанное сокровище?

— Конечно, нет! Если бы было, думаешь, нас взяли бы в приют для бедных?

— А что насчет земли? Ты как‑то упомянула, что твой отец владел небольшим поместьем. Забыл, как оно называлось.

— Рейвенз‑Крейг.

— Правильно. Что с ним стало после того, как родителей убили?

— Не знаю.

— Имущество слейтеров конфискуется. По‑видимому, Рейвенз‑Крейг перешел к вождю клана, Бьюкенену.

— Хм. Твоя догадка может быть ошибочной. Давай на минуту представим, что земля не была конфискована и не перешла в собственность Бьюкенена. Следовательно, до сих пор принадлежит наследникам твоего отца. Поскольку твои братья тоже убиты, то собственниками земли являются наследники следующей очереди.

Шона выпрямилась.

— То есть мы.

— Да. Точнее, старшая из вас двоих.

— Уиллоу. — Мокрые глаза Шоны округлились. — Неудивительно, что Маккалох интересовался, которая из нас родилась первой!

Губы Коналла вытянулись в тонкую линию.

— Если наши догадки верны, Маккалох постарается склонить Уиллоу выйти замуж за его сына. Если ему это удастся, все имущество жены перейдет в собственность мужа. Он хочет сделать Брэндаба новым владельцем Рейвенз‑Крейга.

— И я сама привела их к ней. Указала точно, где ее искать!

Шона зажмурила глаза, сдерживая поток слез.

Коналл убрал с ее мокрой щеки прилипшую прядь волос.

— Успокойся. Нет смысла себя упрекать. Давай рассуждать логически… куда они повезут ее. Может, в церковь, чтобы обвенчать?

— Это не Англия, Коналл! Любой беспринципный человек может объявить их законными мужем и женой. Здесь нет нужды оглашать имена жениха и невесты, здесь можно обойтись без церкви и даже без священника. Достаточно двух свидетелей… И согласия Уиллоу.

— Тогда они его не получат, верно?

Шона покачала головой:

— Уиллоу — трусиха и легко поддается влиянию. Они могут рассказать ей любую небылицу, и она поверит. Мне нужно найти ее. Пока не поздно.

В дверях появился Баннерман:

— Прошу прощения, сэр. Но ее светлость хочет поговорить с вами наедине.

— Не сейчас, Баннерман.

Баннерман замер в нерешительности.

— Что мне сказать ее светлости?

— Скажите что угодно, черт подери.

Дворецкий продолжал колебаться.

— Хорошо, сэр, — пробормотал он, закрывая двойные двери.

Когда Коналл вновь перевел взгляд на Шону, она уже начала разбинтовывать ногу.

— Не делай этого. Твоя щиколотка еще не зажила.

Она продолжала разматывать повязку.

— Начнем с того, что она и не болела. Я притворилась, что болит. — Ее щеки порозовели. — Чтобы удержать тебя.

Не обращая внимания на замешательство Коналла, Шона вскочила с кресла и прошла к его столу, повернув к себе резную шкатулка, подняла крышку и достала оттуда свой кинжал.

— Что ты делаешь?

— Собираюсь ее вернуть.

— Нет, Шона. Я не могу позволить тебе отправиться в погоню за Уиллоу. Ты попадешь в беду.

— Коналл, тебя это уже не касается. Это вопрос крови. Они забрали мою сестру. Мою красивую, мою совершенную сестру. Меня не волнует, зачем они это сделали. Я еду за ней. Я заставлю их вернуть ее, либо они об этом пожалеют.

— Что ты сделаешь? Попытаешься наделать в них дыр, пока они не перережут тебе горло? Отдай мне кинжал.

Шона сунула его за спину:

— Нет! Я говорила тебе, что могу за себя постоять. Занимайся своей свадьбой, а я должна найти сестру.

— Черт подери, Шона. — Коналл протянул руку. — Я сказал: отдай мне оружие.

— Прочь с дороги.

На этот раз кинжал перекочевал вперед, и теперь его острие было направлено в его сторону.

Он иронично вскинул бровь:

— Что ты собираешься сделать? Убить меня?

— Я не могу тебя убить. Я люблю тебя.

Веселое выражение на его лице померкло, и рука безвольно упала.

— Что?

Шона прикусила губу.

— Ты слышал. А теперь прочь с дороги.

На его губах заиграла улыбка.

— Я никогда не слышал, чтобы женщина признавалась в любви с кинжалом в руке.

У Шоны перехватило дыхание.

— Это любовь женщины, которая должна любить издалека. И она так велика, что я готова терпеть разлуку, Коналл Макьюэн, лишь бы ты был счастлив.

Коналл шагнул к ней. В ее глазах снова блеснули слезы. Он наклонил голову и прижался губами к ее губам.

Ее губы сначала слабо задрожали, потом ответили искренним, самозабвенным поцелуем, как будто этот поцелуй последний. Ее руки легли ему на шею, продолжая держать смертоносный клинок. Коналл обвил ее стан руками и привлек к себе. К своему сердцу, чтобы крепко сжать в объятиях.

Он томно и с удовольствием целовал ее губы. Они были солеными от слез, а язык — сладким от чая с медом. Шона была женщиной контрастов: осторожная и отважная, искушенная и наивная, опасная и совершенная. Страсть и возмездие.

Повернувшись кругом, Коналл подвел ее к креслу, усадил и опустился перед ней на колени.

— Дай мне нож, — попросил он и протянул руку.

Шона покачала головой:

— Он мне нужен, чтобы спасти Уиллоу.

— Шона, не упрямься.

— Ты не знаешь этих людей так, как знаю я, Коналл. Горцы — жестокие, не ведающие жалости люди. Их ничто не может остановить.

Коналл обхватил ладонью лезвие кинжала и сжал. Если она потянет его, то распорет ему ладонь.

— Кто живет с мечом, от меча и погибнет. Я не позволю, чтобы это случилось с тобой. Отпусти нож.

Глаза Шоны изучали его серьезное лицо. Ее хватка ослабла, и ладонь медленно разжалась.

— Ты доверяешь мне?

Она кивнула.

— Хорошо.

В дверь снова постучали.

Коналл недовольно заворчал:

— Что еще?

Дверь открылась. На пороге стояла герцогиня собственной персоной и смотрела на представшую ее взгляду сцену. Женщина застыла в неподвижности, поблескивая агатовыми бусинками, вшитыми в корсет ее платья из бордового шелка.

— Ваша милость, дайте нам еще несколько мгновений. Шона чрезвычайно огорчена.

Тонкая бровь герцогини взлетела к алебастровому лбу.

— Еще одна растянутая щиколотка?

Коналл поднялся:

— Замечание подобного рода ниже вас, мадам.

— А такого рода девушка ниже вас, сэр. Боже, вы вот‑вот женитесь на наследнице одного из богатейших герцогств Великобритании. Если вам нужна любовница, окажите мне сомнительную честь выбрать ее не среди отбросов скотного двора.

Коналл встал перед Шоной, словно хотел оградить от оскорблений герцогини.

— Вы далеко заходите, мадам! Как вы смеете оскорблять ее!

— Я просвещаю вас, сэр. Невооруженным глазом видно, что девица без ума от вас и изо всех сил старается расстроить ваш брак с моей дочерью.

— Если Шона без ума от меня, то, поверьте, для меня это большая честь.

— В самом деле, сэр? Имейте уважение к своему классу. Неужели вы ни во что не ставите благородство происхождения?

В лицо герцогини впился голубой огонь его взгляда.

— Единственное благородство, которое я признаю, — это благородство характера. А у Шоны Макаслан оно бьет через край. Мне изначально следовало искать такое благородство, а не то, что вы с такой неохотой мне предлагаете. — Коналл взял Шону за руку. — Должен с сожалением сообщить вам, что отказываюсь вступать в брак с леди Вайолет. Найдите себе другого дурачка, кому навяжете бедную девушку. А потом мстите мне. Делайте гадости. Только огорчать Шону я больше не стану. Счастье этой женщины для меня превыше собственного. И если брак со мной доставит ей хоть какую‑то радость, значит, и я буду счастлив.

— Коналл, — перебила его Шона, — думай, что говоришь. Я знаю, что с моей стороны было эгоистично стремиться заполучить тебя. Но я не могу позволить, чтобы из‑за меня пострадал Эрик.

— Я тоже не могу. И мы еще посмотрим, кто победит, защищая своего ребенка.

Герцогиня перевела взгляд с Коналла на Шону, затем обратно.

— Я не собираюсь обсуждать это в данный момент. Я пришла к вам, чтобы просить помочь найти мою дочь. Она, кажется, пошла утром прогуляться, но до сих пор не вернулась. Могу ли я просить вас распорядиться, чтобы ваши лакеи осмотрели окрестности?

Неистовый огонь в глазах Коналла сменился ровным горением.

— Нет.

— Нет? — Герцогиня округлила глаза.

— Я организую поисковый отряд для Уиллоу, которую похитили. Так что слуги будут заняты. Вы и сами можете обойти имение в поисках своей своевольной дочери. Или можете попросить о помощи Стюарта.

Герцогиня, оскорбленная, поджала губы и покинула кабинет.

— Ты отдаешь отчет своим действиям?

Коналл улыбнулся.

— Ага, — ответил он с шотландским акцентом. — Потому что люблю тебя, Шона Макаслан. И жениться хочу на тебе.

Он нежно поцеловал ее в губы.

Часы в коридоре пробили три. В открытую дверь постучала миссис Доэрти.

— Прошу прощения, сэр. Ваш брат просил меня передать вам это письмо. Но велел сделать это не раньше трех.

Коналл в недоумении открыл сложенный листок и прочел. На его лице заиграла едва заметная улыбка.

— Вот пройдоха. Ну и братец. И если что возьмет, то непременно тайком. Миссис Доэрти, пожалуйста, передайте ее светлости герцогине Бейсингхолл, что искать дочь в имении больше нет необходимости. Леди Вайолет тайно бежала с моим братом.

Лицо миссис Доэрти побледнело.

— О, сэр, герцогиня будет в шоке!

— Знаю, сожалею только, что сам этого не увижу, потому что брошу все силы на то, чтобы помешать одному браку. — Он взял Шону за руку. — И начать подготовку к другому.

Глава 20

Каких только страхов не натерпелась Уиллоу в карете.

Борясь с приступами тошноты, она тряслась в замкнутом пространстве коляски по ухабистым дорогам. Пейзаж за окном терял знакомые очертания. Хмурый день еще в большей степени запутывал. Даже если бы она смогла отправить записку с просьбой о помощи, то была бы не способна сказать, где находится.

Напрасно искала она какой‑нибудь дорожный знак, чтобы понять, в какой город они направляются. На глаза ей попадались лишь пастбища с немногочисленными стадами овец и отдельно стоявшие фермы. Глушь захолустья обещала смениться пустошью и безлюдьем.

Не поднимая головы, она исподлобья взглянула на похитивших ее людей. Из них Уиллоу знала лишь Хораса Хартоппа. Он был злобной личностью, и насколько она помнила, все время чернил Шону, чтобы придать себе значительности. Теперь же он отказывался с ней разговаривать и объяснить, зачем ее затолкали в карету и куда везут.

Двое других мужчин не произносили ни слова. Старший, Дункан, показался ей добродушным в мануфактурной лавке, но теперь выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Он был сильным — гораздо сильнее ее, — о чем красноречиво свидетельствовали его массивные руки и грудь. Молодого мужчину ей представили как его сына Брэндаба. Человека с такими густыми каштановыми волосами, умными синими глазами и широкими плечами она могла бы с легкостью счесть чрезвычайно привлекательным. Но как только он стиснул железной хваткой ее запястье и скользнул по ней бесстрастным взглядом, Уиллоу осознала, что это враг.

Эрик. Они заставили ее оставить испуганного малыша в лавке, как какой‑то ненужный сверток. И мальчик волновал ее куда больше, чем собственная судьба. Уиллоу не знала, был ли владелец лавки порядочным человеком, чтобы позаботиться о малыше и отвезти его домой. Расслышал ли он имя отца мальчика, когда она выкрикнула его из отъезжающей кареты.

В сотый раз казнила она себя за то, что отнеслась столь доверчиво к вниманию посторонних людей. Их дорогие килты и пиджаки вместе с галстуками из тонкого полотна не могли заронить в ее душу сомнение, что перед ней не знатные шотландские господа. Но теперь Уиллоу знала, что бандит, даже хорошо одетый, все равно бандит.

Она уже пережила нечто подобное много лет назад, когда была восьмилетней девочкой. Когда злые люди в окровавленных одеждах схватили ее и поставили на руку клеймо, перерезав прежде всю ее семью. И ни ее крики, ни сопротивление не смогли остановить все эти ужасы. Но тогда, как и теперь, уход в себя помог ей отгородиться, создать вокруг себя видимость безопасного пространства. Шону всегда огорчало отсутствие в ней храбрости. Но Уиллоу знала, что внутри у нее все спокойно и тихо и никакое зло ее там не достанет.

Но теперь зло окружало ее со всех сторон, и Шоны не было рядом, чтобы защитить ее. Оставалось лишь гадать, что с ней стало. Мужчины сказали, что Шону также похитили, и пригрозили убить, если Уиллоу откажется сделать то, что ей велят. Бедная Шона. Если ее схватили, значит, она наверняка пострадала, потому что не могла сдаться без боя.

— Когда я смогу увидеть Шону? — спросила Уиллоу вежливо, стараясь не вызвать гнева у своих похитителей.

— Как только мы закончим дело, — ответил молодой человек.

— Какое дело, милорд?

— Вы скоро узнаете.

Говор этих людей отличался от местного, но был ей знаком. Они были горцами, как и ее родители, выходцами из Северного нагорья. Цвета их тартана тоже показались ей знакомыми. Но такой расцветки она не встречала с тех пор, как поселилась в Дамфрисшире.

Карета тем временем свернула на узкую дорогу, почти заросшую кустарником, образующим с двух сторон живую изгородь. Продравшись сквозь торчащие ветки, они подкатили к скромному и довольно запущенному дому.

Карета остановилась, и Хартопп открыл дверцу.

— Мы приехали, милорд Маккалох. Добро пожаловать в мой дом.

Маккалох ступил на землю. Садик перед домом сильно зарос, сорняков в нем было больше, чем цветов. Иронично усмехнувшись, Маккалох просунул голову обратно в карету.

— Выходи, милая. Разомни ножки. У нас много работы.

Маккалох протянул ей руку, но при мысли к нему прикоснуться ей стало плохо, и Уиллоу вышла из кареты без посторонней помощи.

— Хм. Надеюсь, что вы быстро преодолеете эту неприязнь к нам, мисс Уиллоу. Вы ведь вот‑вот станете членом нашей семьи.

— Что?

Но объяснений она не получила. Молодой человек подтолкнул ее за локоть к входной двери.

После света дня в доме мистера Хартоппа оказалось совершенно темно, и глаза Уиллоу не сразу приспособились к темноте. В нос ей ударил сильный запах плесени, и Уиллоу пришло в голову, что только жаба могла чувствовать себя здесь как дома.

Хартопп проводил их в гостиную. Судя по виду, в ней давно не убирали. Сдув пыль с бокалов, он наполнил их содержимым из графина.

— Что ж, джентльмены, — произнес Хартопп весело, — все прошло не так, как мы планировали, но все же мы добились определенного успеха. Что вы говорите, когда пьете за победу?

— Победитель никогда не считает трофеи, пока благополучно не довезет их до замка, — ответил Дункан. — Вместо того чтобы поднимать тост за победу, лучше послал бы за кем‑то, кто проведет официальную церемонию.

Хартопп поставил бокал и бросился вон из комнаты.

— Милорды, — начала Уиллоу дрожащим от близости слез голосом, — пожалуйста, объясните, зачем вы привезли меня сюда.

Дункан уселся в кресле поудобнее.

— Как вы посмотрите на то, чтобы оставить прежнюю жизнь служанки и стать хозяйкой замка Рам‑Дройгион?

— Хозяйкой?

— Да. Мой сын Брэндаб хочет на вас жениться. Через несколько лет я сделаю его вождем клана Маккалохов, а вы будете его супругой. Что скажете на это?

Уиллоу перевела взгляд с Дункана на Брэндаба.

— Нет, благодарю, милорд. Меня вполне устраивает служба у лорда Балленкриффа.

Брэндаб раздраженно поднялся:

— Пока устраивает. У вас будут собственные слуги.

— Мне не нужны слуги. Я хочу домой.

Глаза Уиллоу наполнились слезами.

Брэндаб с отвращением закатил глаза к потолку и, осушив бокал, налил себе второй.

— В этом и состоит весь фокус. Вы можете сейчас поехать домой. К себе. Став женой моего сына, вы сможете вернуться в Рейвенз‑Крейг.

Уиллоу вытерла рукавом глаза.

— Что?

— Все верно. Мы предлагаем вам шанс вернуться в Рейвенз‑Крейг, на землю ваших родителей. Где вы росли. Вы сможете еще раз увидеть родные места, прогуляться по холмам и знать, что они принадлежат вам.

— Но как это возможно? Землю конфисковали и передали Бьюкенену, когда мой отец отказался вместе с кланом сражаться против Макбреев.

— Не совсем так. — Дункан откинулся в кресле. — Сражение действительно имело место. Ссора между Макбреями и Бьюкененами длилась так долго, что никто уже не помнил, с чего все началось. Но ваш отец был человеком миролюбивым, и, хотя Макасланы присягнули в верности Бьюкененам, он думал, что поспособствует примирению, если женит старшего сына на дочери Макбрея.

Уиллоу смутно припоминала девушку. У нее были мягкая улыбка и мечтательные глаза. Она помнила, с каким энтузиазмом отец говорил о браке. И естественно, помнила, как улыбался Хэмиш при упоминании имени его возлюбленной.

— Ваш отец попросил разрешения у Бьюкенена не участвовать в битве. Естественно, он не хотел драться с людьми, с которыми собирался в скором времени породниться. Но Бьюкенен отказал ему и потребовал, чтобы Джон доказал преданность своему вождю на поле брани. — Дункан сделал большой глоток из бокала. — Джон предпочел следовать своей совести, а не долгу. И это стало его концом.

Суровые слова, произнесенные в последний день жизни ее отца, навсегда врезались в память Уиллоу. Но она никогда не понимала их истинного значения.

— Так его убили люди Бьюкенена? Люди из его собственного клана?

— Да. Наверное, если бы Макбреи проиграли, отсутствие Джона осталось бы незамеченным. Его в общем‑то любили. Но Бьюкенены потерпели поражение, и вождь не простил Джону измены.

— Но почему моего отца не судили по справедливости? Он имел право привести факты в свою защиту. Как можно было убить его, прежде не заслушав?

— В вас говорит милосердие, Уиллоу. Если бы его судили судом вождя, то все равно бы казнили. И тогда его земля и все имущество перекочевали бы в казну Бьюкенена. А так никто не объявлял его предателем. Кроме людской молвы.

Голову Уиллоу переполняли вопросы, и каждый требовал немедленного ответа.

— Тогда как Рейвенз‑Крейг стал вашим?

Дункан и Брэндаб переглянулись, только они понимали, в чем дело.

— Имение не мое, а ваше, и вы передадите его мне. Вы следующая в очереди наследования.

— Хотите сказать, что мы с Шоной могли в любое время вернуться домой?

— В каком‑то смысле могли, — ответил Дункан. — Восьмилетние дети не в состоянии управлять столь большим имением, как Рейвенз‑Крейг. Тем более девчонки. К счастью для вас, ваш отец позаботился о том, чтобы оставить вас в хороших руках. Мы с Джоном Макасланом составили договор о том, что одна из его дочерей выйдет замуж за моего старшего сына.

Дункан распахнул клетчатый пиджак и вынул из внутреннего кармана пергамент. Развернул перед ней и протянул Уиллоу.

— Когда мы составили этот документ, вы были еще детьми. Но по достижению совершеннолетия Джон хотел, чтобы одна из вас вышла замуж за Брэндаба.

Уиллоу внимательно изучала договор об обручении. Она узнала руку отца и его печать. Это был подлинный документ. Ее отец обещал одну из своих дочерей‑двойняшек Брэндабу. Ту, которую Брэндаб выберет.

— Поэтому, когда ваш батюшка был убит, я хотел, чтобы мой человек Селдомридж взял вас под свою опеку и воспитывал до двенадцати лет, когда Брэндаб мог официально взять в жены одну из вас.

При одном упоминании этого имени Уиллоу снова захотела уйти в себя и замкнуться в безопасности одиночества. Мистер Селдомридж был очень жестоким человеком и никогда не проявлял к сестрам доброты. Лишь чудо помогло им сбежать от злодея и покинуть Северное нагорье.

Прошлые страхи рассеялись, оставив ее один на один с нынешним.

— Вы ошибаетесь, милорд. Рейвенз‑Крейг не может принадлежать мне. Собственность должна перейти к следующему ребенку мужского пола. Рейвенз‑Крейг станет собственностью моего младшего брата…

— Кэмрана? — произнес Дункан. — Кэмран Макаслан мертв.

Черные буквы на пергаменте у нее на коленях начали расплываться от подступивших к глазам слез. «Кэмран!» — хотелось крикнуть Уиллоу. Он был единственным из семьи, кто у них оставался. Надежда отыскать брата горела в них неугасимым огнем. А Дункан Маккалох погасил его одним своим дыханием.

— Как?

— Его разорвали дикие животные. Должен сказать с прискорбием.

В ее воображении на миг возникла сцена с кровью, когтями и клыками, но тут же исчезла.

Уиллоу посмотрела Дункану в лицо и не нашла в нем ни тени сострадания или жалости.

Она свернула пергамент и собрала все свое мужество.

— Прошу прощения, сэр, но у меня нет желания выходить замуж за вашего сына.

Лицо Дункана озарило выражение добродушия, и он всплеснул руками.

— Если хочешь, выходи за меня. Я свободен с тех пор, как моя жена скончалась. — Он с видом заговорщика наклонился вперед: — Признаться, я бы предпочел, чтобы ты выбрала в мужья меня. Когда мы с Джоном Макасланом подписывали наше соглашение, ты была костлявой малявкой с растрепанными волосами. Я никогда не думал, что ты станешь такой красавицей, Уиллоу Макаслан.

— Я не желаю выходить замуж ни за одного из вас.

— Тогда мы убьем тебя, а Брэндаб жениться на Шоне, — сказал Дункан все с той же улыбкой на губах. Не обращая внимания на ее испуганное выражение, он вырвал из ее рук пергамент. — Ты не хуже меня знаешь, что договор об обручении так же обязателен к исполнению, как и брачный. Единственная трудность состоит в том, что Джон Макаслан допустил неточность в словах. Если бы назвал имя, дело было бы решенным. Но нам важно, чтобы Брэндаб женился на старшей из вас, которая из вас двоих унаследует Рейвенз‑Крейг.

Уиллоу охватило отчаяние. Ей очень не хватало Шоны, чтобы подсказала, как поступить.

Было бы проще позволить им убить ее. Тогда кошмар по крайней мере кончился бы. Но тогда эти люди станут осаждать Шону, вынуждая на брак с ненавистным родом. И тогда кошмар начнется для Шоны.

Уиллоу не могла решить, что хуже, выйти замуж за дьявола или его сына. Любой из них превратит ее жизнь в вечный ад. Все же, кого из них следует ей сделать своим мужем? Своим человеком.

«Мой человек». В ее голове что‑то щелкнуло. Дункан упоминал что‑то, и это что‑то начало вырисовываться сквозь туман страха.

«Мой человек Селдомридж», — сказал он. Дункан говорил, что велел Селдомриджу воспитывать Шону и Уиллоу после смерти их родителей, пока не подрастут, чтобы выйти замуж за Брэндаба. Тогда почему он был там в тот день?

— Он ждал нас.

Седые брови Дункана сошлись на переносице.

— Прошу прощения?

— В тот день… в Рейвенз‑Крейге… мистер Селдомридж был там вместе с разъяренной толпой. Вы послали его туда за нами.

— У тебя хорошая память, детка. И что с того?

— Откуда вы знали, что в тот день мы с Шоной осиротеем?

Уголки его рта слегка опустились, и дыхание чуть заметно участилось.

— Это вы подослали толпу убить моих родителей, верно? — продолжала Уиллоу.

Брэндаб вышел вперед и схватил Уиллоу за локоть.

— Думай, что говоришь, женщина! Ты вообще знаешь, с кем разговариваешь?

От возмущения она ощутила прилив храбрости и вызывающе уставилась в глаза мужчины, пока он не отпустил ее.

— Я говорю с Дунканом, вождем клана Маккалох. С мужчиной, которому не пристало бояться дать ответ на простой вопрос женщины.

— Все в порядке, сын, — самодовольно бросил Дункан. — Мне нечего скрывать.

Он поднялся из кресла и плюхнулся рядом с ней на кушетку, затем придвинулся ближе, так что их колени соприкоснулись. Уиллоу потребовалась вся ее храбрость, чтобы посмотреть ему в лицо. Только сейчас она поняла, на что этот человек способен.

— Джон Макаслан сам выбрал свою судьбу и был обречен с того момента, как предал свой клан. И закончил бы так же, если бы был взят под стражу и предан суду. Смерть от рук палача клана или от рук своих соплеменников, не все ли равно? Только в одном случае все его имущество достается тебе, а в другом — перешло бы к Бьюкенену. Я всего лишь помог ему встретить тот конец, который устраивал бы тех, кто после него оставался. И ты должна быть мне благодарна за это.

От этого страшного открытия у Уиллоу закружилась голова.

— А что Хэмиш? Томас и Малькольм? И моя мать? Они тоже должны быть вам благодарны?

Дункан пожал плечами:

— Они стали… жертвой необходимости. Потому что ты, моя дорогая, теперь являешься владелицей Рейвенз‑Крейга. Эта земля должна была перейти в руки твоего старшего брата и его жены из Макбреев, а так она достанется тебе.

Уиллоу ощутила, как в ее груди вспыхнул огонь Шоны. Маккалох с давних пор положил глаз на владения ее отца. И когда ее отец впервые протянул руку дружбы этому человеку, то не догадывался, что этим рукопожатием с Дунканом Маккалохом подписал себе смертный приговор. Договор об обручении гарантировал Брэндабу законное обладание Уиллоу. Но Дункану следовало устранить всех сыновей, которые должны были бы унаследовать имущество раньше, чем она. И сделать это он должен был до того, как у них появятся дети. И тогда вместе с потерпевшими поражение Бьюкененами он устроил эту резню возмездия, уничтожив всех Макасланов, стоявших на его пути, кроме дочерей, с помощью которых планировал прибрать к рукам Рейвенз‑Крейг. А чтобы другие мужчины на них не заглядывались, заклеймил девочек позорным именем и отправил на воспитание до достижения брачного возраста, чтобы могли выйти замуж за единственного человека, который их возьмет, — его сына, который в один день получит жену и плодородные земли Россшира. Маккалох был хитрым и жестоким.

Но его план провалился. Он не рассчитывал, что они с Шоной сбегут. Не ожидал, что сестры достигнут двадцатилетия и станут достаточно самостоятельными, чтобы иметь собственное мнение. И сказать «нет».

Сначала ее плечи слегка задрожали, потом, ко всеобщему удивлению, Уиллоу запрокинула голову и расхохоталась.

— Все это время, — сказала она, смеясь в ладони, — я думала, что мы в чем‑то провинились, сотворили что‑то ужасное, что заслужили такую судьбу. Я пыталась себе представить, какой грех совершили мои родители. Или я сама. Но оказывается, ничего. А счастья нас лишил ты… заурядный вор.

Держась за бока, Уиллоу хохотала, раскачивалась от смеха из стороны в сторону. От ее смеха лица Дункана и Брэндаба исказились в отвращении.

— Она сошла с ума, — констатировал Брэндаб.

— Пока еще нет, — рявкнул Дункан и наотмашь ударил Уиллоу по лицу.

Но усмирить ее уже ничто не могло. Она вылезла из своей скорлупы. Безопасное место внутри вдруг стало слишком тесным для той Уиллоу, какой она стала.

В ответ она взмахнула кулаком и ударила Дункана в нос.

От удара его голова запрокинулась. От неожиданности он вскочил с кушетки и отошел от нее на безопасное расстояние.

Брэндаб подлетел к отцу на помощь. Из‑под прижатой к носу руки заструилась кровь.

Злая усмешка на губах девушки разъярила Брэндаба еще больше. Он схватил ее одной рукой за перед платья и рывком поднял, заставив встать на ноги, а вторую руку занес для удара.

— Какого черта здесь происходит? — заорал Хартопп.

Брэндаб замер. Уиллоу при виде его угрожающей позы даже не поморщилась. Напротив, вскинула голову, провоцируя его на агрессию.

— Милорд Маккалох, — продолжил Хартопп после того, как Брэндаб отпустил девушку, — у вас идет кровь.

— Конечно, идет, болван. Эта девчонка разбила мне нос! Принеси мне что‑нибудь унять кровотечение.

— Хорошо, сэр. Э‑э‑э… кстати, я отправил посыльного привести кого‑нибудь для проведения церемонии, как вы и просили. Здесь неподалеку живет местный секретарь городского совета. Он имеет опыт заключения брачных союзов. Я посулил ему вознаграждение, так что он скоро прибудет.

— Прекрасно! А теперь неси мне полотенце, да поживее!

Хартопп бросился вон из комнаты выполнять поручение.

Брэндаб встал рядом с Дунканом:

— Не волнуйся, отец. После церемонии я заставлю ее заплатить за то, что она с тобой сделала. Чему смеешься, девчонка?

Уиллоу не смогла скрыть усмешки.

— Никакой свадьбы не будет.

— Вот как? — стиснул зубы Брэндаб, раздувая ноздри.

— Да так. И не важно, сколько викариев или чиновников вы приведете. Свадьбы не будет.

— Ты не дашь своего согласия?

— Нет, — хихикнула она тихо.

Брэндаб кивнул и вдруг с молниеносной быстротой выхватил из‑под куртки кинжал и приставил острое блестящее лезвие к горлу девушки, схватив ее второй рукой за волосы.

— Тогда я перережу твою очаровательную глотку.

— Ты не можешь жениться на трупе. Давай убей меня. Я не выйду за тебя. Можешь и Шону убить, потому что она тоже не станет твоей женой. И Рейвенз‑Крейг тебе никогда не достанется. Не видать тебе его как своих ушей.

Брэндаб убрал клинок с шеи Уиллоу, оставив тонкий красный поблескивающий след, и поднес острие кинжала к ее левому глазу.

— Воздаю тебе должное за храбрость, слейтер. Но не думай, что будет по‑твоему. С тобой или без тебя я завладею Рейвенз‑Крейгом. И будет или нет…

Раздавшийся снаружи шум заставил его прерваться и напрячь слух. Повернув Уиллоу кругом, Брэндаб зажал ей ладонью рот, приблизился к окну и кончиком лезвия отодвинул занавеску в сторону.

— Это чиновник? — спросил Дункан.

— Нет. Это… Балленкрифф. С другой девчонкой.

Уиллоу под ладонью Брэндаба вздохнула с облегчением. Шона, слава Богу, не была пленницей Маккалохов и вряд ли станет ею.

В гостиную вернулся Хартопп с влажным носовым платком и протянул его Дункану.

— Предоставьте их мне, милорд, — сказал он. — Я отправлю их назад.

— Нет, — прорычал Дункан. — Приведи их сюда. А дальше я сам разберусь.

Уиллоу видела, как Дункан обнажил свой кинжал и прижался к стене у двери, устроившись в засаде.

Уиллоу слышала, как Коналл и Шона подошли к двери. Обменялись с Хартоппом словами, и шаги направились к гостиной. Уиллоу должна была предупредить их, дать знать, что попадут в западню.

Она попыталась крикнуть, что было силы, но из‑за прижатой к ее рту ладони выдавила из себя лишь сдавленный звук.

— Нет, Шона, нет! — услышала она тут же голос Коналла.

Но Шона, должно быть, вырвалась из его рук и вбежала в дверь. Дункан тотчас дернул ее в сторону и, прижав к себе, приставил к ее горлу нож.

Коналл влетел в комнату, но было уже поздно. Обеих женщин держали на острие кинжалов. А к нему сзади подошел с пистолетом в руке Хартопп.

Коналл поднял руки до уровня плеч.

— Что здесь происходит? Маккалох, объясните!

— Сегодня, Балленкрифф, день свадьбы моего сына. Вас не приглашали, но раз вы здесь, можете посмотреть на праздник.

— Я знаю, что вы пытаетесь сделать, — сказал Коналл, нервно поглядывая на женщин. — Но ничего не выйдет. Вы не можете заставить женщину под угрозой убийства выйти замуж.

— А я и не намерен, — объявил Брэндаб. — Уиллоу теперь будет очень послушной, правда, милая? В противном случае мой отец может отомстить твоей сестре за то, что ты напала на него. Разве не так?

Ощутив, как лезвие впивается ей в кожу, Шона вскрикнула. Ее гримаса боли заставила Коналла действовать. Он бросился на Дункана. Но Хартопп за его спиной поднял пистолет и с силой ударил Коналла рукояткой по затылку.

От удара Коналл рухнул на колени. Оглушенный, он зажмурился, пытаясь обрести равновесие. Шона при виде его страданий съежилась.

— Не делайте глупостей, Балленкрифф, — предупредил Дункан. — Это дело вас не касается.

Коналл провел рукой по затылку. Его пальцы окрасились кровью.

— Касается, когда ты посягаешь на жизнь моей невесты.

— Невесты? — От уголков глаз Дункана разбежались насмешливые морщинки. — Зачем, спрашивается, вам жениться на этой грубой трясогузке? У нее ничего нет, и вы это знаете. Ухаживая за другой, вы бы лучше себя обеспечили. Но увы, опоздали. Уиллоу уже занята.

— Отпусти их, Маккалох.

— Мы только начали. Можем устроить сразу два венчания. Ты женишься на своей трясогузке, а Брэндаб — на своей. И все будут счастливы. Что скажешь, Уиллоу?

Ее сердце наполнилось ужасом. Дункан грозил ее сестре ножом. Ее мысли путались, и она не могла предвидеть, что будет, если она скажет «да». Но точно знала, что будет, если ответит отказом.

— Если я стану женой Брэндаба, вы отпустите Шону и Коналла?

— Да. После церемонии, разумеется.

— Хорошо. Я дам согласие выйти замуж за Брэндаба.

— Нет! — закричала Шона, извиваясь в руках Дункана.

— Не волнуйся, Шона, — сказала Уиллоу. — Они успокоятся, как только получат Рейвенз‑Крейг.

Шона старалась держать голову как можно выше, чтобы уменьшить давление острия кинжала.

— Ты не должна выходить замуж за этого дьявола! Он разделается с тобой, как только ты станешь для него бесполезной!

По шее Шоны потекла струйка крови.

— Не дергайся, — предупредил ее Дункан, — не стоит мешать супружескому счастью своей сестры.

Уиллоу в страхе смотрела на Шону. Дункан держал ее на острие кинжала, как рыбу на крючке. И все ее старания вывернуться ничего хорошего не сулили. Победить злодеев в этом положении не представлялось возможным.

Уиллоу встретилась с сестрой глазами и на безмолвном языке сообщила Шоне о безвыходности их ситуации: «Бесполезно. Пусть возьмут меня. Живи своей жизнью. Пришло время нам расстаться».

— Постойте! — проговорила Шона, обращаясь как к сестре, так и к человеку, который держал ее. — Я знаю, как можно все уладить. Уиллоу отдаст вам Рейвенз‑Крейг. Здесь и сейчас. Он станет вашим.

— Просто так? — недоверчиво осведомился Дункан. — Даром?

— Да, — подтвердила Шона, не в состоянии скрыть дрожь в голосе. — Неужели вы думаете, что кто‑то из нас хочет жить в доме, где зарезали наших родителей? Это место перестало быть нам домом. Знай я, что ферма все еще принадлежит Уиллоу, давным‑давно сожгла бы ее дотла. Вы и вправду сделаете нам добро, если заберете ее у нас.

Давление ножа слегка ослабло, позволив Шоне опуститься с цыпочек.

— Хартопп… — продолжила Шона, сохраняя твердость, — он может составить бумагу, и Уиллоу ее подпишет. Она передаст вам Рейвенз‑Крейг. И ваш сын получит возможность жениться, на ком хочет.

— А что заставляет тебя думать, что он не хочет Уиллоу?

— Посмотрите на него, — ответила Шона. — Он молод и силен. Зачем ему холодная и робкая женщина в постели, которая к тому же кричит ночами от мучающих ее кошмаров? Пусть найдет себе жену, которая согреет его постель и зажжет в нем страсть.

— Вроде тебя? — Дункан сжал ее.

— Маккалох! — прорычал Коналл.

— Брэндаб обретет Рейвенз‑Крейг и свободу выбора жены. В ответ мы просим только отпустить нас всех. И прямо сейчас.

Дункан скосил на нее взгляд.

— Ты, должно быть, считаешь меня самым большим дураком о двух ногах. Я вас отпущу, а вы начнете против меня войну.

— Не прикидывайтесь глупым, — сказала Шона. — Войну, какую? У нас и людей‑то нет. Кто станет сражаться за дело изгоя? Никто не поддержит бунт отверженного. Даже если бы мы смогли собрать людей, готовых воевать с нами, сколько армий имеется в вашем распоряжении? Мы не хотим войны. Посмотрите на нас… мы пришли сюда без оружия. А жаль. — Последние слова она адресовала Коналлу.

Снаружи донесся стук кареты. Брэндаб выглянул в окно:

— Это секретарь городского совета. Что скажешь, отец? Но я бы предпочел не жениться на этой женщине. Не пойму никак, то ли она дурочка, то ли тронутая.

— Не то и не другое. Она хитрая. — Дункан чуть сильнее надавил на нож, заставив Шону поморщиться. — Они обе хитрые.

— Маккалох! — гаркнул с пола Коналл и, пошатываясь, поднялся на ноги. И хотя Хартопп ткнул ему в спину стволом пистолета, он продолжил: — Хватит. Отпустите Шону.

— А что ты мне за это дашь? Замок в Уэльсе? Дворец в Австралии?

— Ничего. Рейвенз‑Крейг принадлежит дамам, и они вольны делать с ним что хотят. Я ничего тебе не обещаю — за исключением бесконечных несчастий, если сделаешь меня своим врагом.

— Не угрожай горцам понапрасну, Балленкрифф. Мы этого не выносим.

— Горцы, — фыркнул Коналл. — Какими бы важными вы себя ни считали, Маккалох, Северное нагорье — всего лишь досадная мелкая песчинка для остальной Великобритании. И если бы не вспыхивающие там время от времени бунты, в Лондоне даже не знали бы о его существовании. Это аппендикс Соединенного Королевства, — хмыкнул Коналл.

— Какой надменный, — пророкотал Брэндаб, — как и все англичанишки. Попробуй сказать это в Инвернессе, и они сделают из твоих яиц хаггис[9].

— А ты, Брэндаб, трус, как все горцы. Способен каркать только в стае своих соплеменников, но у тебя не хватит духу один на один сразиться с равным тебе противником. Можешь только запугивать безоружных женщин. И то, после того как они сдались тебе.

— Если хочешь сразиться, англичанин, — Брэндаб указал на Коналла кинжалом, — мы готовы.

— Трое против одного? — усмехнулся Коналл. — Это не спортивно, старина.

— Нет, вдвоем, ты да я. Выбирай оружие.

— Прекрати, Брэндаб! — прикрикнул Дункан. — Он дразнит тебя, мой мальчик. Ты должен научиться держать себя в руках. Но в одном он прав. — Резким движением Дункан оттолкнул Шону к Коналлу. — Пусть не говорят, что горцы жестоко обращаются с женщинами.

Коналл не смог скрыть облегчения.

— Как ты? В порядке?

— Да, — ответила она.

Коналл развязал галстук и, сняв его, прижал к ее кровоточащей ране под подбородком.

— Хартопп, — продолжил Дункан, — дай мне пистолет и принеси на чем писать. Напишешь, что я тебе продиктую, а Уиллоу подпишет. После чего пригласим в дом этого чиновника из города, чтобы заверил.

Брэндаб толкнул Уиллоу к кушетке. Коналл тем временем занялся раной Шоны. Чтобы ему было удобно, она запрокинула голову, давая промокнуть кровь, и украдкой вынула из корсета кинжал.

Коналл смерил ее удивленным взглядом. Зачехленное оружие без перекрестья она с легкостью припрятала у себя на пышной груди и теперь незаметно сунула ему в руку. Коналл торопливо убрал его в сюртук.

— Садитесь, — приказал Дункан, указав на стулья пистолетом.

Хартопп вернулся с листом веленевой бумаги и чернилами. Сел на край стула и склонился над столом с пером в руке.

Дункан быстро отбарабанил текст документа, согласно которому Рейвенз‑Крейг переходил Брэндабу Маккалоху в вечное пользование. Хартопп послушно нацарапал слова на бумаге и промокнул расплывавшиеся строчки.

Брэндаб вышел в коридор за секретарем городского совета.

— Всем добрый день, — дружелюбно поздоровался вошедший.

У него были густые рыжие бакенбарды и клетчатый плед с заколкой, на которой имелась печать суда магистратов.

— Меня зовут Шон Фергусон. Я слышал, здесь намечается свадьба. Кто из вас счастливая пара?

Дункан, спрятавший пистолет за спину, обнял клерка.

— Вы не то слышали, мистер Фергусон. Мы готовим билль о продаже и хотели бы, чтобы вы заверили этот документ, если соблаговолите. А за труды мы вас непременно отблагодарим.

— А жаль, — произнес человек. — Я уже настроился услышать клятву супружеской верности. Люблю свадьбы. Я заключил сорок девять браков и надеялся наконец довести число до пятидесяти. Все же я буду счастлив помочь чем могу.

— Рад это слышать, мистер Фергусон. Это мисс Макаслан. Она хочет передать право собственности на свое имущество моему сыну. Вот документ. Прошу вас, прочтите и подпишите.

Чиновник пригладил бакенбарды.

— Хм. Минутку… здесь нет ошибки? Мисс Макаслан, вы отдаете земли даром?

Уиллоу прочистила горло.

— Видите ли…

— Это никуда не годная собственность, — перебил ее Дункан. — Едва ли дороже этой бумаги. Мы принимаем ее в порядке обмена.

— В порядке обмена на что?

— Погашения старого долга, — ответил он.

— Понятно. Что ж, мисс Макаслан, если у вас есть еще какое‑то имущество, от которого желаете избавиться, дайте мне знать. Эту цену я могу заплатить.

Он рассмеялся своей шутке, но его больше никто не поддержал. Чиновник вернул бумагу Уиллоу, и она поставила внизу свое имя. Следующим подписался Брэндаб, затем — мистер Фергусон и последним — Хартопп.

— Хорошо, — заключил мистер Фергусон. — Осталось скрепить документ соответствующей печатью в регистрационном офисе. Что обойдется вам не дороже пары шиллингов. После чего документ обретет законную силу.

— Спасибо, мистер Фергусон. Хартопп вознаградит вас за труды и проводит.

После ухода мистера Фергусона в комнате воцарилась тягостная тишина.

— Теперь я могу увезти дам домой? — нетерпеливо осведомился Коналл у Дункана.

— Да, — ответил тот. — Мы с ними закончили.

Коналл взял Шону и Уиллоу за руки и вывел за дверь.

Но когда они подходили к карете, голос за спиной остановил его:

— Но с тобой только начинаем.

Коналл обернулся, и Брэндаб нанес ему удар. Тяжелый.

Коналла отбросило назад, и он привалился к крупу одной из лошадей.

— Говоришь, я трус, да? — прорычал Брэндаб, взмахнув кулаками. — Посмотрим, как назовешь меня, когда будешь валяться на земле в луже своей крови и зубов.

Коналл выпрямился и поправил сюртук.

— Мне, конечно, следовало ожидать, что ты нападешь как бандит.

— Ну, давай покажи, на что ты способен!

— Коналл, умоляю, — разволновалась Шона. — Он нарочно дразнит тебя. Оставь его и поедем.

— Задира будет говорить в нем ровно столько, сколько позволит трусость. Садитесь в карету. Обе. Я скоро присоединюсь к вам.

— Коналл…

— Нет, Шона. Делай то, что я сказал.

Шона следом за сестрой нехотя поднялась в карету.

Коналл снял сюртук и бросил на кустарник. Шона в карете невольно ахнула. Кинжал остался там во внутреннем кармане. Другого оружия у Коналла не было.

Шона пришла в ужас. Брэндаб был дюйма[10] на четыре выше Коналла и стоуна[11] на три тяжелее. Он тоже сбросил пиджак, под которым оказалось тело, словно специально созданное творить физическое насилие. Широкие плечи, длинные руки и могучий торс.

Коналл в белой рубашке, шелковом жилете и светло‑коричневых бриджах выглядел стопроцентным англичанином. На его щеке от удара Брэндаба расплывалось красное пятно. Очевидно, он получил свой первый урок, что горцы дерутся нечестно. Горцы не соблюдали правил и дрались, чтобы побеждать.

Коналл шагнул навстречу противнику. Брэндаб замахнулся, целясь ему в голову, но Коналл увернулся. Брэндаб повторил замах, и Коналл снова пригнулся. Но Брэндаб ринулся вперед и в молниеносной последовательности дважды саданул его кулаками по голове.

От силы удара Коналл отлетел назад и приземлился на пятую точку. От страха за него Шона вскрикнула. Наверняка он испытал сильную боль, и Шона мысленно взмолилась, чтобы он признал поражение, пока его не искалечили. Брэндаб Маккалох, похоже, решил заставить страдать всех, кого она любила.

Но Коналл даже если и услышал ее немые мольбы, то пропустил их мимо ушей. Он поднялся на ноги и принял боевую стойку.

Лицо Брэндаба исказилось в убийственной улыбке, когда он снова пошел на Коналла в атаку и ударил сначала в челюсть, а потом в висок и рассек бровь.

— Ну давай, достань меня, жалкий цветочный англичанишка! У тебя, наверно, в жилах не кровь, а розовая водица. Ну давай, иди ко мне! Дерись как мужчина! Чего ждешь?

— Четыре, — произнес Коналл загадочно.

— Э?

— Четыре удара. Этого хватит, чтобы свалить тебя с ног.

Брэндаб запрокинул голову и рассмеялся.

Из дверей дома ему вторил смех разделивших радость Дункана и Хартоппа.

— Ты попробуй для начала нанести хотя бы один, — ухмыльнулся Дункан, подперев щеку рукой.

— Очень хорошо, — отозвался Коналл и вдруг опустил руки. — Иди сюда.

Шона в карете затаила дыхание. Что он делает?

Брэндаб прищурился и, зарычав, принял приглашение. Отвел назад кулак и со всей силы выбросил его вперед.

Время, казалось, остановилось, пока кувалда его кулака приближалась к лицу Коналла. А он стоял, беззащитный, в ожидании смертельного удара, как ягненок перед ножом мясника.

Но когда кулак Брэндаба почти поравнялся с лицом Коналла, тот пригнулся и выстрелил рукой вверх в подмышку своего противника.

Брэндаб взревел и согнулся пополам.

Коналл отскочил назад.

— В подмышке находится пучок плечевого сплетения нервов, и его травма гарантирует невыносимую боль в течение нескольких дней.

Разъяренный Брэндаб снова ринулся в атаку, но на этот раз с опущенным локтем, чтобы защитить поврежденное место. Таким образом, его ведущая рука в активных действиях больше не участвовала. Он взмахнул левой рукой, но Коналл отбил удар и, отступив в сторону, ударил противника по уху сложенной чашечкой ладонью.

Его противник закачался, теряя равновесие, и схватился за ухо.

— В твоем ухе только что лопнула барабанная перепонка. Дезориентация, звон в ушах и потеря слуха могут со временем пройти. Как доктор советую признать поражение и присесть. Пока не упал.

Брэндаб потряс головой, но не смог избавиться ни от боли, ни от головокружения. Он сделал несколько шагов навстречу Коналлу, но, казалось, никак не мог сфокусировать на нем взгляд.

— Ты очень трудный пациент, но, возможно, это поможет тебе последовать моему совету.

Коналл всадил кулак в боковую поверхность его бедра. Брэндаб завопил от боли, и у него подогнулись колени.

— Ушиб четырехглавой мышцы вызовет временный паралич этой мышцы и нестерпимую боль. Если не можешь стоять, то не можешь и драться. Прими свою несостоятельность и признай поражение как джентльмен.

Но Брэндаб, похоже, слышал лишь подстрекательства своего отца и Хартоппа. Он продолжал стоять. С подогнутой ногой и прижатым к боку локтем, которым прикрывал травмированное место, откуда боль распространялась по всему телу. На его лбу проступила испарина.

— Ни один паршивый англичанишка не победит меня, — сказал он, схватил Коналла за грудки, рванул на себя и нанес ему удар в солнечное сплетение, за которым последовали другие.

Брэндаб бил его в живот до тех пор, пока Коналл, не имея возможности вздохнуть, безвольно не повис на его руке. Тогда Брэндаб отпустил его, и Коналл рухнул на землю, хватая ртом воздух.

Брэндаб вдобавок лягнул его под ребра ногой. Согнувшись от боли, Коналл катался по траве.

Под торжествующие крики шотландцев на пороге дома Брэндаб вновь занес ногу для очередного удара.

Но на этот раз Коналл был к нему готов и, схватив противника за ступню, повернул. Корпус Брэндаба вынужден был повернуться в том же направлении. Потеряв опору, Брэндаб тоже рухнул, уткнувшись лицом в землю.

Разъяренный Коналл поднялся на колени.

— Ты сам на это напросился, — сказал он и нанес удар под номером четыре, по почкам.

Брэндаб выкрикнул что‑то нечленораздельное, но встать уже не смог. Он молотил кулаками землю, почти как ребенок в приступе истерики, борясь с невидимой болью, сотрясавшей все его тело.

Коналл встал на ноги, сорвал с кустов сюртук и накинул на плечи.

— Теперь мы с тобой покончили с этим делом, — сказал он Брэндабу, который сумел приподняться на четвереньки, как собака. — Никому не позволяй называть себя цветочным, когда начнешь мочиться розовой водицей.

— Балленкрифф!

Повернувшись на окрик, Коналл увидел, что Дункан поднял пистолет.

— Ты опозорил нас, Балленкрифф. А Маккалохи долго не живут в бесчестье.

Коналл взглянул в лицо человеку, отказывавшемуся проигрывать, чего бы это ему ни стоило. Быстрым движением он схватил Брэндаба за спутанные волосы и выхватил из кармана сюртука кинжал.

— Очень хорошо, — ответил Коналл. — Я покончу с бесчестьем прямо сейчас. Я перережу твоему сыну сонную артерию, и в течение нескольких секунд он умрет от потери крови. Или… — добавил он, переместив нож к его паху, — или перережу ему бедренную артерию, чтобы покончить с его мучениями еще быстрее. Или, может, предпочтешь, чтобы он перестал мучиться и я кастрировал его, прервав таким образом ваш злосчастный род раз и навсегда?

Брэндаб сопротивления не оказывал. Слишком сильно страдал он от боли, чтобы бояться за свою жизнь… или мужественность. После нанесенных Коналлом ударов он, вероятно, думал, что было бы лучше умереть.

Хартопп тронул Дункана за локоть:

— Не делайте этого, Маккалох. Балленкрифф победил в честном поединке. Пусть едет. Вы получили то, за чем приехали.

Бросив взгляд на Хартоппа, Дункан опустил оружие.

Коналл отпустил Брэндаба, и тот в агонии рухнул на землю.

— Только не попадайтесь мне на глаза южнее Глазго.

С этими словами он направился к карете. Из рассеченной брови сочилась струйка крови. Опасаясь, как бы Дункан не выстрелил ее возлюбленному в спину, Шона сверлила его глазами.

Коналл забрался на козлы и взмахнул поводьями. Лошади пришли в движение. Жилище Хартоппа вскоре скрылось из виду в зелени зарослей, они во весь опор неслись домой.

Глава 21

Едва коляска остановилась у господского дома Балленкриффа, Шона спрыгнула на землю.

— Коналл! Как ты?

Она взобралась к нему на козлы.

Корчась от боли, он прижимал руку к боку. Из брови над левым глазом продолжала сочиться кровь, а на щеке расплылся пурпурный синяк.

— Уиллоу, ступай в дом и позови кого‑нибудь на помощь. Ему трудно самостоятельно спуститься на землю.

Из дома тотчас выбежал и устремился к карете Баннерман в сопровождении двух лакеев, недавно вернувшихся из поисковой партии. Они сняли Коналла с козел и понесли в его комнату. Шона следовала за ними вверх по ступенькам. Ее не покидали тревожные мысли.

Коналла опустили на кровать, и слуга начал стаскивать с него сапоги.

— Мисс, вам не нужно здесь находиться, — сказал Баннерман.

— Тогда попробуйте меня выпроводить, — ответила она, не спуская глаз с лица Коналла.

— Мисс, я протестую. Я собираюсь раздеть хозяина. Он будет…

— Все в порядке, Баннерман, — выдавил из себя Коналл. — Мне понадобится помощь, а Шона в телесных делах не испытывает ни брезгливости, ни стыдливости. — Он шевельнулся на постели. — К тому же я знаю, что делает с вами вид крови. Меньше всего мне бы хотелось, чтобы вы сейчас рухнули на меня, потеряв сознание.

— Очень хорошо, сэр, — заключил дворецкий и бросил на Шону взгляд, полный благодарности.

— Лучше принесите мне из кабинета мой медицинский чемоданчик и поднос с бренди.

— Сию минуту, сэр.

Баннерман удалился.

Шона стояла рядом.

— Может, послать за доктором?

— Я сам доктор, — проворчал Коналл.

— За другим. — Она сердито поджала губы.

— Нет, я могу сам о себе позаботиться.

— Хм. Ладно, посмотрим. Взглянем сначала, что этот гад с тобой сделал.

Опустившись на кровати за спиной Коналла на колени, Шона осторожно стянула с него фрак и отбросила в сторону. И не смогла сдержать восхищения. Широкие плечи под пышными рукавами рубашки, плотно облегающий торс зеленый, с серебром, жилет. Думать, что элегантная одежда делает его более слабым противником, было бы ошибкой. Он одержал победу над заносчивым горцем в справедливом поединке. И хотя физически Брэндаб выглядел более устрашающим, настоящее оружие Коналла таилось в его голове.

Обняв его сзади, Шона начала расстегивать его жилетку. Тепло шелка на кончиках пальцев повергло ее чувства в смятение. Приблизившись лицом к его шее, она вдохнула его запах — разогретого сандалового дерева, — и ее пальцы задрожали, с трудом справляясь с простой работой. Ей хотелось поцеловать его, но она боялась, что причинит ему больше вреда, чем радости.

Кое‑как Шоне все же удалось справиться с заданием, хотя ее внимание в большей степени занимали твердые мышцы его живота, чем пуговицы. Чтобы снять жилет, Коналл отвел руки назад и застонал от боли.

— Прости. Еще одну вещь осталось снять.

Для облегчения выполнения этой задачи Коналл сам расстегнул две верхние пуговки рубашки.

— Приподними руки.

Она не видела его лица, но слышала стон. Поднять он смог лишь одну руку.

Едва Шона освободила его от рубашки, как Коналл упал на подушки и крепко зажмурил глаза, борясь с болью.

Шона пробежала взглядом по его нагой груди. Между двумя широкими мышечными прокладками груди пролегала глубокая борозда, идущая вниз от V‑образного углубления у основания шеи до пупка. Стройные ряды мышц по обе стороны от нее формировали живот.

Все тело Коналла было усеяно кровоподтеками. На боковой поверхности грудной клетки, куда Брэндаб бил его ногой, образовалось темно‑багровое пятно.

— Если хочешь, можешь уйти.

— А?

Шона поймала его взгляд.

— С моей стороны было несправедливо просить тебя остаться. Дамам не стоит смотреть на весь этот ужас.

Шона догадалась, что, вероятно, вся та боль, которую он испытывал, нашла отражение на ее лице.

— Я слеплена из более крутого теста.

Его губы тронула мягкая улыбка.

— Не сомневаюсь в этом.

— К тому же ты однажды обещал научить меня, как ухаживать за пострадавшими. Самое время начать, не правда ли?

— Похоже, что да, — вздохнул Коналл.

Баннерман вернулся с медицинским чемоданчиком и подносом. Одного мимолетного взгляда на пострадавшего хозяина хватило, чтобы над его верхней губой проступили капельки пота. Налив бренди в стакан, он поспешно удалился.

— Хорошо, — сказал Коналл, с трудом принимая сидячее положение. — Начнем сначала. Принеси мне зеркало и влажное полотенце.

Шона принесла то, что он просил, и теперь смотрела, как он промокает кровь, сочившуюся из разбитой брови.

— Проклятие! — Его лицо от досады покраснело. — Я полагал, что она меньше. Открой мой чемоданчик и достань баночку с надписью «Медный купорос».

Затем Коналл объяснил ей, как приготовить раствор — одну часть порошка смешать с четырьмя частями воды.

— Красивый цвет, — восхитилась Шона. — Голубой, как твои глаза. Что это?

— Кровоостанавливающее средство. Оно прижжет рану, остановит кровотечение.

Шона ощутила приступ дурноты. Прижжет рану? Как будто он еще не настрадался от боли?

Она смочила бинт голубой жидкостью.

— Сделай глубокий вдох.

И прижала ткань к ране. Коналл поморщился, с шумом втягивая в рот воздух сквозь стиснутые зубы.

— Тысяча проклятий! Надеюсь, что он разбил о мою голову свой кулак.

Шона промокнула излишки купороса с его лба и улыбнулась.

— Да, на мой взгляд, голова у тебя и впрямь твердая. Полагаю, что свой второй кулак он разбил о твою челюсть.

Коналл пошевелил челюстью и хмыкнул.

— Сомневаюсь, но мне до сих пор чертовски больно.

— Синяк уже почернел. Думаю, что в этом деле могу тебе помочь. Знаешь, лучшим средством от синяков является коровий навоз.

— Коровий навоз? — Коналл усмехнулся и тут же поморщился.

— Не смейся! Может, в Лондоне вы его и не используете, а здесь он в ходу.

Коналл сжал зубы, чтобы не рассмеяться, но ему это не удалось.

— Будешь продолжать смеяться, ущипну.

— Нет, прости, у меня и в мыслях не было над тобой смеяться.

— Хуже не станет, если попробуешь. Хочешь, я принесу тебе свежую коровью лепешку?

— Нет, но все же спасибо, — давясь от смеха, сказал Коналл.

Шона пожала плечами:

— Как угодно.

— Ладно, хорошо. Я попрошу тебя сделать для меня кое‑что еще. Положи ладонь мне на ребра, вот сюда.

Шона положила. Ей давно хотелось дотронуться до его тела, но все вышло не так, как она себе представляла. Его кожа была горячей, и даже легкое прикосновение заставило его поморщиться.

— Хорошо. А теперь я покашляю, а ты скажешь, не чувствуешь ли под пальцами крепитации, то есть хруста. Ты это сделаешь?

— Думаю, да.

Коналл сделал глубокий вдох и покашлял. Напряжение вызвало у него гримасу боли.

— Я ничего не чувствую, Коналл. Никакого хруста.

— Отлично. Значит, кости целы.

Он глотнул бренди и устало лег на спину.

Шоне было мучительно видеть его страдания.

— Я бы многое отдала, чтобы поменяться с тобой местами.

Он протянул к ней руку и провел пальцем по проколу под ее подбородком, оставленному острием кинжала Дункана.

— На твою долю и так выпало слишком много испытаний. Если бы я мог, забрал бы всю твою боль, чтобы ты перестала страдать.

У Шоны от прилива эмоций перехватило дыхание. Коналл взял в ладони ее лицо и поднес к своим губам. Шона сделала в этом поцелуе то, чего никогда в жизни не делала и не помышляла делать. Она сдалась.

Ее ладонь заскользила вниз по его плечам и мускулистой груди. Он был таким сильным телом и духом, и ей отчаянно хотелось слиться с этой силой.

— Ты проявил невероятную отвагу в этом поединке с Брэндабом Маккалохом. Я так гордилась тобой и твоими познаниями в том, как победить противника. Научишь меня всему тому, что знаешь?

— Только если пообещаешь не применять полученные знания на мне.

Шона прикусила губу.

— А что еще можно сделать, чтобы надолго причинить человеку мучительную боль?

— Познакомить с шотландкой, — усмехнулся Коналл.

От его насмешки она невольно разинула рот.

— Вот, оказывается, каковы твои истинные чувства?

Коналл весело хмыкнул, но тут же поморщился.

— Беру свои слова обратно. Я не в состоянии вести с тобой войну.

Шона скосила на него глаза.

— Очень хорошо. Извинения приняты.

— По поводу извинений, — громко заметил он. — Нам с тобой еще предстоит разобраться с твоей вчерашней ложью.

— С какой ложью?

— Спектаклем с растяжением связок, который ты передо мной разыгрывала вплоть до сегодняшнего утра.

— Ах это.

— Как только поправлюсь и встану с постели, быть тебе битой.

По ее лицу скользнула лукавая улыбка.

— А что заставляет тебя думать, что я выпущу тебя из постели?

Его лицо приняло сладострастное выражение.

— Господи, какая же ты все‑таки жестокая, раз способна так провоцировать раненого мужчину.

— Какая есть, — пожала плечами Шона.

— Может быть, но кое‑что в тебе я собираюсь изменить при первой же возможности.

Коналл приблизил ее лицо к своим губам.

— И что это? — спросила она, опаляя его своим дыханием.

— Твою фамилию.

Шесть недель спустя Шона и Коналл вновь оказались в его спальне, но уже как муж и жена.

Снизу до них все еще доносился шум веселья, на которое собрались отпраздновать их свадьбу арендаторы, друзья, бывшие клиенты. Стюарт и его молодая жена Вайолет поздравили счастливую пару, организовав свадебный завтрак для более трех сотен гостей. Хьюм и Иона тоже были среди приглашенных, которые заполнили бальный зал, а затем толпой выплеснулись в сад, присоединившись к зажигательному шотландскому танцу.

Коналл подошел к окну. На его высокую фигуру падали квадраты света, растекаясь по его широкой груди вниз к подпоясанному стану и килту на стройных бедрах.

Глядя на профиль мужа, Шона одобрительно улыбнулась. Теперь до самых кончиков ногтей он выглядел как истинный шотландец. Высокий, как воин, с широкими плечами метателя ствола[12] и твердыми ягодицами под сине‑зеленой клеткой тартана Макьюэнов. Коналл задернул занавеску, приглушая свет и шум внизу, и повернулся к ней.

Его массивная фигура темным силуэтом выделялась на фоне зашторенного окна. Шону окатила волна сексуального желания. Она с нетерпением ждала этого дня много недель, и вот теперь их брачная ночь наступила.

Она стояла в платье из небесно‑голубого шелка со струившимися вниз складкам. Грудь и подол платья украшали мелкие синие цветочки с изумрудно‑зелеными листиками, повторяя расцветку тартана ее мужа.

Муж. Никогда даже в самых смелых мечтах не представляла она себя чьей‑либо женой. Как будто одного ее необузданного характера было мало, чтобы отпугивать ухажеров, так еще клеймо изгоя на руке служило предупреждением мужчине, положившему на нее глаз.

Все же нашелся человек, который не только принял ее такой, какой она была, но оберегал, защищал и желал.

И она тоже его желала.

Сейчас.

И с твердой решимостью направилась к нему. Ей хотелось почувствовать тяжесть его тела. Прикоснуться к его лицу. Ощутить запах его волос.

Шона обвила его шею руками. О, она могла бы повиснуть на его могучих плечах, и он даже не ощутил бы ее веса. Она приблизила к нему губы, требуя настоящего поцелуя, не нежного «я‑люблю‑тебя» поцелуя, когда он делал ей предложение, ни легкого соприкосновения губ, скрепившего их супружеские клятвы верности, но поцелуя брачной ночи, уединенности спальни, поцелуя «возьми‑меня‑как‑девку‑из‑паба».

Его губы, полные и теплые, были совершенными. Она могла бы целовать их не переставая. Но еще один орган требовал внимания, и она хотела, чтобы он наконец сделал ее своей женщиной. Шона стояла, прижавшись к Коналлу грудью, и малейшее его движение щекотало ее соски, еще больше распаляя желание.

Тяжело дыша, он оторвался от нее.

— Не торопись, Шона. Я хочу довести тебя до такого состояния, чтобы ты была без ума от меня.

— Я уже без ума, — прошептала она. — Ну же. Дай мне этот пояс, — сказала она, взявшись за пряжку.

Но Коналл остановил ее руки.

— Нет, чтобы не просто была без ума, а без ума от меня. Сядь на минутку. Я хочу тебе кое‑что дать.

Коналл бросил на нее хитрый взгляд. Шона плюхнулась на кровать, и Коналл вытащил из ящика стола листок.

— Это мой первый подарок тебе. С днем рождения, жена.

Она улыбнулась. Ей исполнился двадцать один год. В полночь она получила свободу от ученического контракта, а в полдень вышла замуж. Двенадцать часов свободы — и снова под опеку Коналла Макьюэна, но теперь на всю жизнь.

Иона как‑то обмолвилась, что супружество — это другая форма рабства по контракту, но она ошибалась. Шона могла уйти от Балленкриффа хоть сию минуту и никогда не возвращаться. Любовь была той порабощающей силой. И Шона знала, что навеки связана с этим человеком без всякой надежды на освобождение.

Она развернула листок. Это было письмо.

«Многоуважаемому лорду Балленкриффу

Сэр…

В ответ на ваш запрос могу сообщить вам следующую информацию. Мальчика по имени Кэмран Слейтер тайком принесла в этот приход не назвавшая себя женщина из клана Маккалох. Она горячо утверждала, что ребенок будет убит ее соплеменниками, если оставить его на ее попечении.

После пребывания в приходском приюте под вымышленным именем мальчика отправили обучаться морскому делу в Королевский флот, где он и прослужил все эти годы. На момент последнего запроса, когда ему было семнадцать лет, он находился на борту корабля его величества «Львиное сердце», получившего предписание идти в Средиземном море, чтобы сразиться с флотом Наполеона.

Я оставил в приемной адмиралтейства просьбу уведомить мистера Слейтера о вашем желании устроить встречу молодого человека с остальными членами его семьи. Не сомневаюсь в том, что, когда его корабль прибудет в порт, он получит разрешение связаться с вами.

Шлю вам сердечные поздравления в связи с предстоящим бракосочетанием и желаю счастья вам и вашей невесте.

Искренне ваш,

Ян Ньютон, церковный староста».

Шону охватила безудержная радость.

— Кэмран жив!

В ее глазах блеснули слезы счастья.

— Да, моя милая. Трое адвокатов работали не покладая рук, чтобы выяснить, какая его постигла участь. Похоже, что Маккалох приказал убить Кэмрана вместе с остальными членами семьи. Но нужно не иметь сердца, чтобы убить пятилетнего ребенка, и, вероятно, тот, кто получил этот приказ, сжалился над мальчиком. Как это произошло, никто не знает, но Кэмран каким‑то образом оказался в сиротском приюте в Глазго, а все последующие годы находился на службе его величества.

Шона соскочила с постели и бросилась Коналлу на шею.

— Спасибо! Спасибо тебе, что нашел моего брата!

Он обнял ее.

— Я рад, что ты счастлива.

Само сознание, что ее брат жив, а не пал жертвой диких зверей, как говорил Маккалох, уже было хорошим поводом для радости. Но в скором времени молодой человек, которым стал их брат, узнает, что его разыскивают сестры и где их найти. Впервые в жизни ее надежда стала чем‑то твердым и осязаемым и очень скоро превратится в реальность.

— Спасибо, что подарил мне моего брата. Больше всего на свете я мечтала о двух вещах. Кэмран был одной из них.

— А вторая?

— Вторую я держу в руках.

От уголков глаз Коналла разбежались паутинки улыбки, и он нежно поцеловал Шону в губы.

Она погладила его по волосам.

— Как ты думаешь, когда Кэмран вернется домой, он сможет предъявить права собственности на Рейвенз‑Крейг?

— Ему придется драться с Брэндабом Маккалохом, чтобы вырвать земли из его рук. Из личного опыта знаю, что это будет задача не из легких. Но Рейвенз‑Крейг принадлежит ему по закону, и он вправе вернуть его. — Коналл освободился из объятий жены. — А второй подарок хочешь получить?

У нее загорелись глаза.

— Он не может быть лучше первого.

Продолговатая ямочка на его щеке углубилась.

— Все же, я чувствую, что и он тебе понравится.

Коналл опустил голову и прижался к ее губам в пылком поцелуе. Ощущение было божественным. Здесь и теперь Шона чувствовала себя в полной безопасности. Мир больше не казался ей полем брани. Мужчина, в чьих объятиях она находилась, завоевал его для нее.

Обняв ладонью его точеную скулу, она вернула поцелуй мужу со всей страстностью, на какую была способна.

Вскоре ее тело начало отвечать на своем языке. Его страсть разожгла в ней огонь желания. Его грудь была стеной непроницаемых мышц, заключившей ее в плен его объятий. Коналл обхватил ладонями ее ягодицы, и в ее лоне вспыхнул пожар. Следом за чем его язык, вторгшись ей в рот, требовал от нее немедленной капитуляции. Его тело, которое она прежде воспринимала как кокон брони, в котором чувствовала себя в безопасности, теперь, похоже, атаковало ее со всех сторон.

В ней разрасталась лоза наслаждения и, змеясь сквозь ее конечности, тянулась к нему. Ее колено, само собой приподнявшись, заскользило вверх по его килту, но платье помешало прогрессу.

— Возьми меня, Коналл. Прямо сейчас.

— Нет, — улыбнулся он томно.

— Почему нет? — простонала Шона.

— Это мой второй подарок тебе, — ответил он, проводив ее до честерфилдского дивана из коричневой кожи. — Ты узнаешь, сколько удовольствия способно получить твое тело.

Теперь ее лицо находилось на одном уровне с объектом ее вожделения. Она протянула руку к его споррану[13] из тисненой черной кожи с серебряной окантовкой, который при всей своей красоте отделял ее от мужского естества Коналла.

Он шлепнул ее по рукам:

— Не прикасаться до поры до времени.

— Но…

Шона надулась.

— Мне бы доставило большое удовольствие совокупиться с тобой, Шона. Но я хочу, чтобы ты получила большее. — Он вынул из ее прически заколки, и черные кудри рассыпались по ее плечам и спине. — Открой свои ощущения и приготовься воспринимать то, что я буду делать с тобой. Я хочу, чтобы ты всецело отдалась ощущениям.

От одной его близости у нее участилось дыхание. В то же время она не могла не признать, что от легкого прикосновения кончиков его пальцев к ее волосам по ее телу вниз растекалось наслаждение. Пока он расправлял ее волосы, они щекотали ее щеки и плечи.

Коналл опустился перед ней на колени, и она пожирала его голодным взглядом хищника. Протянув к нему руки, приблизила к себе, но он оттолкнулся.

— Что за упрямое создание!

— Я хочу тебя чувствовать, — заявила Шона. — Ты принадлежишь мне, и я имею право на то, что принадлежит мне.

— Все правильно, — сказал он, срывая со своей шеи галстук. — Ты сама на это напросилась. — Коналл принялся обматывать галстуком ее запястья. — Если думаешь, что я позволю тебе командовать мной в спальне, то тебя ждет суровый урок.

Шурша шелком, он завязал галстук на узел, пробуждая в ней смешанные чувства… и тайный восторг.

Сомкнув рот в мрачной решимости, он насаждал ей свою волю. Затем поднял над головой ее связанные руки и прижался губами к ее шее в горячем поцелуе. И она ощутила этот поцелуй не кожей, а глубже, голой плотью. От жаркого прикосновения его языка к нежному месту чуть пониже уха ее воля сопротивляться вмиг ослабла. Скользя вниз, его губы оставляли по пути легкие поцелуи. Достигнув обнаженной части ее груди, его танцующий язык лишил ее последних сил.

Слишком поздно она поняла, что он делал с ней то же самое, что делал с Маккалохом. Воспользовался своим знанием тела, чтобы одержать над ней победу. Только теперь побеждал не болью, а усладой.

И мукой. Шона чувствовала, как в ней разливается магма жара, заставляя изнывать от желания. Его рот тем временем переместился на ее грудь, все еще стиснутую корсажем подвенечного наряда.

— Пуговицы — сзади, Коналл. Протяни руку за спину…

— Платье останется на месте.

Что это за пытка такая? Ей хотелось сорвать с себя и с него все до последней нитки! Но может, англичане занимались любовью в одежде, она не знала. В таком случае ей придется научить его делать это, как горцы.

Пока Коналл ласкал ее грудь, она прокляла все эти тряпки, отделявшие ее от этой восхитительной ладони. Пока его пальцы танцевали на ее груди, он наблюдал за ее лицом. От прикосновения его ногтя к чувствительному соску она испытала невыразимое наслаждение, отозвавшееся эхом в лоне, и застонала. Коналл торжествующе улыбнулся и приник к соску губами.

Жар его губ она ощутила даже сквозь шелк платья и сорочку и тонула в этом переполнившем ее жаре. Но когда Коналл сомкнул вокруг плененного соска зубы, она больше не могла выносить этой муки.

— Коналл, умоляю, — промурлыкала Шона, прижимаясь к нему.

Он расплылся в улыбке и опустился вниз, чтобы снять с нее туфли. Подол ее элегантного голубого платья взлетел до пояса, обдав ее прохладой. Его губы продолжали сводить ее с ума, оставляя горячие поцелуи сначала на одной затянутой в чулок ноге, затем на другой. Он хотел заставить ее сосредоточиться на ощущениях, и это ему удалось. Для нее ничего не существовало в мире, кроме того, что он делал с ней.

Наконец Коналл вознаградил ее терпение, коснувшись языком ее женской сущности. У нее закружилась голова, и сознание целиком сконцентрировалось в одном месте, истекающем соком желания. Его опытные, ловкие пальцы довели Шону до такого состояния, что она забыла, где находится. Коналл, похоже, знал ее тело лучше, чем она сама. Он пробуждал в ней ощущения, о существовании которых она не подозревала.

Ее дыхание переросло в стоны, когда его язык принялся ритмичными движениями ласкать ее самую чувствительную точку. Удовольствие раскаленной добела магмой накрыло ее с ног до головы, распространяясь вверх к связанным запястьем. Она страстно хотела принадлежать ему. Ему, и никому больше.

И вдруг вместо жара дыхания она ощутила холод воздуха. Коналл, отпрянув назад, сидел на корточках. Ее полузакрытые глаза округлились.

— Не останавливайся, — простонала Шона. — Я готова для тебя, Коналл. Я хочу тебя. Только тебя.

Ее взгляд переместился вниз на его спорран. Спорран топорщился вверх под странным углом. Очевидно, Коналл тоже ее желал.

— Есть еще многое, что я хотел бы тебе показать. Давай ляжем в постель.

Она схватила его за рубашку и приблизила к себе его лицо.

— Коналл, если ты сейчас же не овладеешь мной, клянусь Богом, я лягну тебя в розовое местечко, и ни одному из нас не станет от этого легче.

Коналл прищурился:

— Не могу поверить, что женился на дикой кошке. Хорошо. Раз тебе нужно совокупление, ты его получишь.

Он встал, потянув ее за собой, затем бесцеремонно толкнул на коричневую кожу честерфилда. Грубо задрал ей юбку. Ее разгоряченное тело обдало прохладой.

Шона попыталась сесть, но связанные кисти ограничивали ее движения. За спиной она услышала, как щелкнула застежка его споррана, и он запустил сумку через комнату. Раздвинув ей ноги, он втиснулся между ними. Ее лоно пульсировало.

И тут она ощутила его прикосновение. Она просила, нет, приказала ему овладеть ею, а теперь испугалась. Вдруг будет больно.

Она слышала его затрудненное дыхание. Коналл старался держать себя в руках. Он обладал огромной силой и контролировал каждое свое движение, и Шона была ему за это благодарна. Коналл слегка продвинулся вперед, и Шона поморщилась. Но острой боли не ощутила. Она ощутила лишь удовольствие и растяжение. Он продолжал протискиваться дальше, и, казалось, конца этому никогда не будет.

Но вот он вошел в нее. Они оба тяжело и шумно дышали. Потом он начал осторожно двигаться, постепенно увеличивая скорость. Наполнив ее всю, он не оставил ни одного свободного дюйма. Ее лоно снова пробуждалось к жизни, распространяя по ее телу музыку наслаждения. Коналл продолжал над ней трудиться, как молот над наковальней, и она чувствовала себя в полной гармонии с теми ощущениями, что он в ней пробуждал. Его руки — на ее бедрах, его ноги — между ее ногами. И это было волшебно.

Она так сильно его хотела, что потеряла всякое терпение. И желание захлестнуло ее штормовой волной. Его движения не утоляли ее голод, а делали его еще острее. Одинокая нота в ее лоне вскоре разрослась до полнокровной гармонии и вознесла ее на вершину блаженства. Спазмы ее лона выжали из его плоти все наслаждение до последней капли. Не в силах больше выносить сладкую муку, он зарылся в нее и застонал от наслаждения.

Шона впитывала в себя как губка все тонкости этого необыкновенного опыта. Ее тело составляло единое целое с телом мужчины ее мечты, и она не могла дождаться мгновения, чтобы начать все сначала.

Коналл поднял Шону на ноги, но ее ноги не слушались, и от слабости она просто повисла на его руках.

Коналл поднял ее связанные запястья и распустил узел, повернув к себе ее руку, прижался в поцелуе к букве «S» ее клейма. Вскинув на нее вопросительный взгляд, послал безмолвное приглашение. Он был такой красивый, такой опасно умный. И принадлежал ей.

— Знаешь, что я люблю больше, чем мужчину в килте? — спросила она.

— Что?

На ее лице засияла улыбка.

— Мужчину без него.

Ее замечание вызвало у Коналла улыбку.

— В тебе нет ни капли скромности, верно? Что, спрашивается, я сделал такого, чтобы заслужить это?

— Не знаю. Давай вспомним все твои прегрешения по очереди.

Она поцеловала его, вытаскивая из‑за пояса килта полы его белой рубашки. Когда его обнаженная спина предстала ее взгляду, он отбросил рубашку в сторону. Голый по пояс, с широкими плечами и тонким станом, Коналл выглядел устрашающим шотландцем. Не хватало только оружия. За исключением, пожалуй, того, что имелось у него между ног. И оно принадлежало ей.

Шона расстегнула его ремень и застежку килта. Как же ей нравилось видеть выражение благоговейного восхищения на его лице. Он позволил ей распустить килт, и килт сполз вниз с его узких бедер. Она с удовольствием изучала скульптурные формы его тела, отчего ее желание вспыхнуло с новой силой.

— Ты красивый мужчина, Коналл Макьюэн. И я хочу отдаваться тебе каждую ночь до конца жизни.

Коналл поцеловал ее.

— Ты не представляешь себе, как приятно мне слышать эти слова от своей жены, — прошептал он.

Шона испытала жалость к нему. Первая жена Коналла покинула их постель задолго до того, как умерла, а он не заслуживал подобного предательства. В то утро Шона поклялась перед Богом никогда не причинить ему подобного зла, и она выполнит свою клятву.

Коналл расстегнул ее красивое шелковое платье, и оно сползло с ее плеч на пол. Расшнуровал сорочку, и она упала к ее ногам. Пока он раздевал ее, Шона чувствовала, как ее женское естество начинает снова наполняться теплом. Привстав на цыпочки, она поцеловала его в губы, ощутив на них свой вкус.

— В караульном домике ты обещал научить меня кое‑чему. Чему‑то, на что требовалось время. Помнишь?

Он провел пальцем по ее пухлым губам, и она могла поклясться, что ощутила шевеление его мужественности.

— Уверяю тебя, я ничего не забыл.

— Что ж, впереди у нас целая жизнь. Сколько времени это займет, как ты думаешь?

— Немного, — сказал он, и его зрачки потемнели от вожделения. Приподняв ее волосы, он приблизил губы к ее уху. — Я знаю одно местечко на твоем теле, которое заставит тебя кричать от удовольствия.

На ее лице мелькнула улыбка.

— Правда? Покажи.

К счастью, шум и веселье внизу заглушили все остальные звуки.

Примечания

1

Подушка (англ.).

2

Ива (англ.).

3

От слова slattern (англ.).

4

1 стоун равен 6,54 кг.

5

Вайолет — фиолетовый (англ.).

6

Дух женского пола в германской и кельтской мифологии.

7

Куриный суп с луком пореем.

8

Тошнота при беременности (лат.).

9

Национальное шотландское блюдо из ливера в рубце.

10

В одном дюйме — 2,54 см.

11

В одном стоуне — 6,35 кг.

12

Метание ствола дерева с обрубленными ветками — одно из национальных спортивных состязаний Шотландии.

13

Сумка, обычно меховая, неотъемлемая принадлежность шотландского мужского национального костюма.

Content

Мишель Маркос
Уроки влюбленного лорда

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания