Наталья Нестерова

Кошки-мышки

Инне Веремеенко, чье изящество и женская хрупкость таят подлинную мудрость

Глава первая

Князи — в грязи

На завистливый вопрос подруг: «Откуда берутся такие мужики?» — я честно отвечала:

— Они валяются на улице.

Своего мужа я действительно нашла на тротуаре. Вернее — на грязной тропинке. В прошлом столетии, десять лет назад, холодной осенью девяносто седьмого года.

Возвращалась поздно вечером. Дождь, слякоть, темнота. Узкая дорожка, по одну сторону глухая стена здания, по другую — ограда детского сада. Противное место, зато путь до дома сокращается на пятнадцать минут. Неожиданное препятствие: на земле сидит мужик. Спиной привалился в дому, ноги вытянул. Конечности у пьянчуги (а кто еще, как не в хлам пьяная зараза?) длиннющие, пятками упирается в забор. Не обойти, а перешагивать боязно. Вдруг очнется, сделает мне подсечку, повалит? Сейчас голова у него на грудь упала, похоже, дрыхнет. Но все равно страшно. Развелось алкоголиков! Ни пройти ни проехать.

Оглянулась назад: возвращаться? Ой, как не хочется. Дождь льет, ноги промокли, зонтик забыла, капюшон куртки не спасает. А почему, собственно, всякой пьяни бояться? Они наклюкаются, спят на дороге, а мы должны обходными путями колесить? Дудки!

— Эй, мужик! — пнула я ногой пьянчугу. — Костыли подбери.

Если он проявит агрессию, успею удрать. Человек, не стоящий на ногах, вряд ли бегает лучше меня.

Алкоголик пошевелился, но не ответил.

— Дай дорогу, говорю! — стукнула его носком ботинка посильнее.

— Что? — поднял голову.

Темно, лица не разглядеть. Только видно, что без шапки, голова как лысая, мокрыми волосами облеплена. Вскакивать не собирается.

— Позвольте мне, пожалуйста, пройти, — на всякий случай культурно попросила.

— Перешагивайте, считайте, что я мертвый, — почти внятно проговорил он и снова уронил голову.

Жалость во мне вспыхнула как спички в коробке, одна за другой, по нарастающей. Почему я сразу: пьянчуга, алкоголик? (Первая спичка.) А может, человеку плохо? (Вторая спичка.) Сердце, инфаркт, язва, ангина (Вся коробка занялась.)… Нет, ангина — из другой области. При ангине лежат в постели, под теплым одеялом, а не валяются на улице под дождем. Мужчина, кажется, не старый, а больной! Точно — сердце. У нас в классе был мальчишка, верста коломенская, чаще по больницам лежал, чем в школу ходил. Говорили — очень быстро растет, сердце не справляется. Этот тоже немалого роста. Вымахал, а сердце отказывает.

— Вам плохо? — присела я на корточки.

— Очень, — не поднимая головы, ответил.

— Сердце?

Он промычал. Можно расценить как согласие.

— Надо «скорую». Но сюда машина не подойдет, до проезжей части почти километр. Что же делать?

— Идите своей дорогой.

— А вы?

— А я буду умирать.

Спиртным от него, конечно, пахло (при пороке сердца водку глушить!). Но еще отчетливо улавливался запах дорого лосьона. При близком рассмотрении, хоть и в потемках, я отметила: молодой мужчина, лицо безошибочно указывает на то, что это не алкоголик запущенный, а вполне цивильный представитель сильного пола. Такого сильного, что на ногах не держится.

— Погодите умирать. У нас медицина передовая. А у вас таблеточки есть? В карманчике? Носите с собой? — Я беззастенчиво шарила по его карманам.

Вывалила содержимое на землю. Связка ключей, пачка сигарет, зажигалка, носовой платок, мелкие монеты — никаких тебе пилюлей. Внутренние карманы. Мужчины самое ценное кладут в те карманы, которых мы не имеем, — на внутренней стороне пиджаков. Расстегиваем ему куртку, ищем, обследуем…

— Девушка, вы меня грабите?

— Ой, дядечка! — В волнении я назвала его «дядечкой», хотя лет больному не намного больше, чем мне. — Вы только подождите бредить, ладно? Черт! Да где же ваши таблетки?

Пухлый бумажник, паспорт, еще какие-то бумаги. Ни намека на лекарства. Телефон сотовый. Престижная вещь, которую может себе позволить далеко не каждый. Как по нему звонить, чтобы сообщить родным о приступе? Нажимаем верхнюю кнопку, загорелся экран, мигнули слова «батарейка разряжена», экран погас. И сколько еще не давила я на кнопки, телефон оставался мертвым. Все у бедолаги разрядилось: и телефон, и сердце.

Продолжаю обыск. Лезу глубже, ведь на рубашке тоже есть карманчик. Может, он на груди хранит пилюли.

— Щекотно, — дернулся умирающий.

— Вам точно плохо? — настороженно спросила я, отстранившись.

— Хуже не бывает, — горько заверил он.

Наверное, перед концом, в агонии, всякое происходит. Я не медик! Учусь на третьем курсе экономического факультета университета, понятия не имею, как люди с жизнью прощаются. Если по кино судить, то должны слабеть. По кино судить — глупо, любой ребенок знает.

Затолкала его вещи в собственные карманы. Захватила его лицо ладонями, чтобы на меня смотрел прямо (щеки колкие, утром, наверное, брился):

— У нас два варианта. Слышите? Не теряйте сознания, пожалуйста! Дышите глубже. Или на проспект, — я дернула головой в сторону, откуда пришла, — и там вызываем «скорую» из телефона-автомата. Еще найди исправный, — тихо добавила я. — Или транспортирую вас к себе домой. Путь в два раза короче, и телефон точно работает. Кто принимает решение?

Больной безмолвствовал и смотрел на меня так, будто пришел его последний час и видит он перед собой Смерть, то есть даму в балахоне и с косой. Капюшон куртки, конечно, свалился мне на лоб, но косы-то у меня не было!

— Похоже, решение принимаю я.

— Мрак, — пробормотал сердечник. — Все, отключаюсь.

И действительно отключился. Глаза его закрылись, голова мгновенно потяжелела. У меня было ощущение, что держу в ладонях многокилограммовый арбуз.

— Стойте! — попросила я. — То есть сидите, но не умирайте. Господи! Люди, на помощь! Придите, кто-нибудь! Помогите!

Как же. Людей смыло дождем, унесло в тепленькие квартирки. А человек погибает у меня на руках. Почему у меня-то? Вечно не везет.

Себя потом пожалею. Он дышит? Еще дышит. Значит, потащили к своему дому, что надежнее.

У меня прабабушка на войне служила санитаркой. В восемнадцать лет фигура у бабушки была под стать моей — хрупкая, и рост ниже среднего.

— Бабуля, — спрашивала я в детстве, — как же ты раненых с поля боя таскала? А если он большой и толстый?

— Всякие бывали, — отвечала бабушка. — Легких мужиков не бывает. Один раз полковника эвакуировала. Он случайно на передовой оказался. Из штаба фронта, захотелось пороху понюхать. Сдурел от страха, когда бомбежка началась, не в ту сторону побежал. Ранило всего-то в ляжку, осколком. Наши ребята при таких ранениях сами ползли, а этот — ойкает и верещит. Делать нечего — поволокла. Больше центнера полковник, пузо — как у бегемота. И хоть бы, сволочь, здоровой ногой отталкивался, помогал. Нет, стонет и почему-то не матерится. А у меня последние жилы рвутся.

— Ты бросила бы его, бабушка!

— Раненого? — удивилась она. — И потом, в смысле, когда я его доставила… нет, еще через некоторое время… оказалось, что в штабе фронта он — голова, на троих помноженная.

— Как это?

— Головастый очень. Стратег… Или тактик? — с сомнением спросила сама себя бабушка. — В общем, операции мой бегемотик разрабатывал такие, что солдат берегли, а фрицам пороху давали. Не то что те, кто бойцов за дрова держал, а не за людей. Он-то мне, — с гордостью похвалилась бабушка, — потом два ящика американских продуктов прислал и к ордену представил.

Не знаю! Не представляю, как бабушка волокла своего полковника по кочкам и оврагам. Ордена мне не надо! Но, елки-моталки, как тяжелы мужчины! Я его по ровной дорожке протащила метров сто. Сначала за подмышки подхватив, потом за ворот куртки уцепившись… Согнулась в три погибели, сумка через плечо (как у настоящей санитарки), тяну изо всех сил, а двигаюсь с черепашьей скоростью. Так он у меня помрет, до медсанбата, тьфу ты, до больницы не добравшись.

Передышка. Распахнула его куртку, ухо к груди приложила. Сердце, кажется, бьется. Не понять, потому что мое собственное сердце подкатило к горлу и рвется наружу, барабанит в ушах.

В эту минуту мне отчаянно хотелось оказаться дома, в тепле и сухости. Сбросить с себя мокрую одежду, понежиться в теплой благоухающей ванне. Выбраться из нее, когда подруга Майка, потеряв терпение, заявит ультимативно:

— Кисни сколько хочешь, но четвертый раз блинчики я тебе разогревать не стану!

Мы с Майкой снимаем однокомнатную квартиру. Правильнее сказать: снимает Майкин папа, оплачивает. Мы из одного города, но прежде друг друга не знали. Майка училась в школе с английским уклоном, а я — в соседней с домом. Обе поступили в столичные вузы. Непостижимым образом Майкин папа меня вычислил, определенно навел справки о моем моральном облике, удовлетворился и предложил поселиться в однокомнатной квартире вместе с его драгоценной доченькой. Вначале я приняла это в штыки. Мама сказала: «Не торопись, осмотрись, за общежитие ведь тоже надо платить, а с деньгами у нас… сама знаешь». Майка оказалась потрясающей девчонкой. Родители ее баловали, баловали и почему-то не избаловали окончательно. Наверное, здоровую натуру нелегко испортить. Майка — пышечка, очень любит вкусно поесть. Страдает из-за своей фигуры, не попадающей под современные стандарты. Я говорю: «Ты вылитая Мерилин Монро» — и при этом не сильно кривлю душой. Но о Майке речь впереди. Пока же только замечу, что откармливать меня Майка считает своим святым долгом. Да и готовить ей нравится.

Ау, Майка! Где ты? В трехстах метрах и в недостижимой благодати. А я тут, с живым трупом, чтоб он сдох. Нет, нет! Пусть живет. Еще немного протянуть.

Точно полтонны весит… Тяжесть дикая. У мужчин, наверное, кости из свинца… мышцы из стали… вода в их теле заменена на ртуть… Кто сказал, что человек состоит на восемьдесят процентов из воды? Он не исследовал мужчин. Вдалеке, размыто за струями дождя, показалась фигура. Я вскочила и замахала руками:

— Мужчина! Женщина! Кто вы там? На помощь! Сюда! Ко мне! Спасайте!

Фигура, двигаясь неровно, покачиваясь, приблизилась. Оказалось — нетрезвый мужик. Конечно! Кто сейчас на улице остался? Алкоголики, больные алкоголики и я, несчастная.

— Пожалуйста, помогите! — взмолилась я. — Надо его донести до дома.

— Перебрал твой мужик?

Вдаваться в подробности: это-де не мой муж, а человек, нуждающийся в срочной медицинской помощи — мне представилось лишним. Начнутся расспросы, потеряем время, которое для больного на вес золота. Попросить мужика вызвать «скорую»? Уйдет и поминай как звали. Поэтому я кивнула: мол, да, муж надрался — и повторила просьбу.

— Лады, — согласился алкоголик номер два, — мужскую солидарность еще не отменили. А — так, все отменили: революционные праздники, совесть, бесплатную медицину. Водки, свободы и порнографии — завались, а радости нет.

— Может, понесем? — прервала я.

— Берем. Ты — за ноги, я — за плечи. Раз-два, подняли. Поехали.

Сердечника мы оторвали от земли сантиметров на пять. То есть практически волочили по лужам. Кроме того, моего нетрезвого помощника шатало из стороны в сторону. Он ковылял спиной по ходу, с «право-лево» у него было плохо. На мои «вправо» он дергался влево и наоборот. Несколько раз врезался в припаркованные автомобили и в стволы деревьев, падал и чертыхался. Мягко сказано — «чертыхался», вы понимаете. В итоге предложила развернуться: я тащу за ноги «мужа», двигаясь спиной вперед, а добрый алкоголик идет лицом.

Дело пошло быстрей. Промокла я насквозь. Верхнюю одежду промочил дождь, нижнюю — пот. У дверей подъезда, как только я их открыла, набрав код замка, и, подхватив ноги сердечника, собралась втиснуться в проем, добрый алкаш завопил:

— Нельзя ногами вперед! Так только покойников…

— Как? Уже?

— Разворачиваем. Я с головой твоего мужика вперед пойду. Заходи слева, в смысле — справа, крутись.

Наши круговращения напоминали суету бестолковых грузчиков, которые пытаются доставить негабаритный груз. Но «груз»-то был живой! Мы несколько минут менялись местами, при этом то вместе двигались влево, то одновременно вправо. Елозили телом несчастного по площадке у двери. Мои силы, физические и психические были на исходе. Дверь подъезда захлопывалась, я снова ее открывала. Казалось, этому кошмару не будет конца.

На счастье, из подъезда выходил мужчина с собакой.

— Друг, подсоби! — попросил его добрый алкоголик. — Видишь, мужик — вусмерть, а баба его бестолковая.

Возмущаться не приходилось. Я не баба, не бестолковая, мужик не мой. Но скорей бы все это кончилось. Просительно посмотрела на соседа:

— Очень вас прошу!

— Вы снимаете квартиру на втором этаже? — спросил он.

Трезвый. В мире еще встречаются трезвые мужчины.

— Да, — кивнула я — Пожалуйста! Тут обстоятельства, долго рассказывать, а время не терпит. Пожалуйста! Помогите внести больного человека в квартиру.

— Таким больным надо меньше пить.

— Вы даже не представляете, насколько правы!

— Подержите собаку, возьмите поводок, не дергайте. Айк, свои! Прогулка несколько откладывается, но, безусловно, состоится. Тебе придется повременить с отравлением естественных потребностей.

Он разговаривал с псом, словно тот имеет человеческое среднее образование. Я вела собаку и думала о том, как правильно говорить про естественные потребности: их отправляют или оправляют? Нужду естественную точно — справляют.

Со мной случается: в неподходящий момент начинаю размышлять о вдруг возникшем ребусе. И теперь, мокрая и взволнованная, с больным сердечником в придачу, правила русской стилистики мысленно вспоминаю, хотя никогда не была в них сильна.

Айку, беспородной, но очень симпатичной собаке, отчаянно хотелось на улицу. Однако он смиренно подчинился. Только вздохнул совсем по-человечьи, коротко заскулил. На мои причитания: «хорошая собачка, умная, добрая» — не обращал внимания. Собаки со средним и неполным высшим образованием к лести глухи.

Больного сердечника донесли в рекордные сроки, за каких-нибудь три минуты.

Майя открыла дверь на звонок и оторопело застыла. Два мужика держат за руки-ноги третьего, бесчувственного, рядом я с собакой.

— Посторонись, — велела я. — Вносите.

— Куда складировать? — спросил алкоголик.

На секунду я замешкалась. Майя спит на диванчике, я — на кресле-кровати. Укладывать на наши постели грязного, мокрого забулдыгу, хоть и насквозь больного? Перебьется.

— Тут кладите, в прихожей, к стеночке. Спасибо вам большое! Очень признательна! Всего доброго! До свидания!

Майя изумленно тыкала пальцем в длинное тело, занявшее весь коридорчик, и заикалась:

— Эт-то что? К-кто? Откуда?

— С улицы, — ответила я на последний вопрос. — Волокла его от детского садика. Из последних сил.

— Зачем? — округлила глаза Майя.

— Хватит вопросов. Быстро вызывай «скорую».

— Кому?

— Майка, очнись! Человек крайне болен, сердечный приступ.

— У этого приступ? — Теперь она тыкала двумя пальцами.

Валяющийся на нашем полу молодой человек умирающим не выглядел. Под ним растекалась куча грязной воды, да и весь он смотрелся как долго катавшийся по земле субъект. Что, впрочем, не далеко от истины.

— Да! У него порок сердца, быстро рос, видишь, вымахал…

— Ты давно его знаешь?

— Вообще не знаю! — взревела я. — Майка! Звони! Ноль-один, ноль-два или ноль-три — кто-то из них «Скорая помощь». Говори наш адрес, пусть мчатся.

Но Майка не сдвинулась с места и продолжала уточнять:

— Порок сердца? Уверена? У моего брата двоюродного порок был. Ногти синели и губы. А у этого нормального цвета. И харя самодовольная. Кто тебе сказал, что у него приступ?

— Никто, сама подумала.

Подкрадывалось осознание того, что сваляла большую дуру. Такую большую, что даже перед Майкой стыдно.

— Чем ты думала?

— Чем думала, то и получилось, — пробормотала я и принялась оправдываться. — Он говорил, что умирает, что сердце у него…

— Какое сердце, Лида? Посмотри на этого бугая. У него вместо сердца мотор тракторный.

Будто в подтверждение ее слов, молодой человек глубоко вздохнул, повернулся на бок, повозился, удобно устраиваясь. Нос его пришелся точно в обувную полку, еще точнее — в мои туфли. Он еще раз втянул воздух и… захрапел.

— Лида!

В моем имени, как его произнесла Майка, было все: возмущение, испуг, подозрение в сумасшествии, отчаяние и страстное желание услышать от меня внятное объяснение происходящему.

Что я могла ей сказать?

Если откровенно, буйное воображение и способность к самовнушению иногда приводят меня в состояние глубокой паники.

Однажды в детстве, сидя дома, безо всяких поводов, вдруг представила, что маму сбила машина. Мамочка умирает, окровавленную, ее везут в больницу… Последние вздохи — и мамы больше нет. «Скорая», минуя больницу, подкатывает к моргу… Никогда самой дорогой и любимой мамочки больше не будет рядом. Не утешит, не обнимет, не поругает, не посмеется над моими проделками — исчезнет. Буду жить с бабушкой, которая по утрам станет кормить ненавистной овсянкой, ходить на кладбище, где рядом с папиной и прабабушки могилками появится мамина… Отчетливо представила надгробный памятник, как кладу к нему цветочки… Горе захлестнуло меня. К тому времени, когда мама пришла с работы, я уже три часа бурно рыдала. И потом еще долго висела у нее на шее, твердя сквозь икоту: «Ты живая, живая!»

Отлично сдала экзамены в университет. За два дня до окончательных результатов умудрилась внушить себе, что не поступила. Куда мне, провинциалочке, против столичных абитуриентов, у которых и связи, и репетиторы, и взятки. Вернусь домой, пойду работать кондуктором в автобусе, если повезет — лаборанткой в мамин техникум. Учителя школьные расстроятся, а некоторые из подруг позлорадствуют: Лидка-то высоко взлететь хотела, да и приземлилась на пятую точку. Какие математические способности, какие победы на олимпиадах! Не задавалась бы, поступала бы в наш институт, как все. Москва ей кукиш показала, и правильно.

Я собрала вещички, чтобы ехать на вокзал покупать билет и отправляться домой. Завернула в институт, посмотреть на списки только из мазохистского желания сделать себе еще больнее. И даже когда читала в списке поступивших: «Красная Лидия Евгеньевна» — думала, что у меня есть полная тезка. Не такая уж частая у нас фамилия. И моей тезке тоже, наверное, доставалось: дразнили «красной, для быка (варианты: ежа, осла, слона) опасной».

Но потом, конечно, шарики и ролики встали у меня на место.

— Лида? — повторила вопросительно Майка.

— У меня бывает, — призналась я.

— Что бывает? Бомжей домой таскаешь?

— Не только. У меня развито воображение.

— В какую сторону развито?

— Чего пристала? Ошиблась нечаянно. Убить меня теперь? Давай его на лестничную клетку вытащим? Пусть под лестницей отсыпается. Хотя, — тут же я засомневалась, — сосед с собачкой увидит, решит, что мы подозрительные девицы, пожалуется хозяйке, она турнет нас с квартиры.

— Воображение у тебя в самом деле богатое. Лида, а если он очнется среди ночи, ограбит нас или чего хуже?

— О «чего хуже» не мечтай. Шутка. У меня все его документы. Не могу больше! Я мокрая, холодная, голодная, несчастная. Если немедленно не приму ванну, заболею воспалением легких, суставов, мозга.

— В мозге у тебя уже началось. Ладно, иди в ванну, я чай заварю и пюре с котлетами погрею. Ляжем спать — дверь в комнату диваном подопрем, а на кухне и в коридоре воровать особо нечего. Пусть дрыхнет твой алкаш.

Горячая вода, благоухающая пена, мое тело, погруженное в жидкость… Как мало человеку для маленького счастья надо. Желательно, чтобы в коридоре вашей квартиры не храпел неизвестно кто и звать никак. Впрочем, как приблуду зовут, я скоро узнала.

Пришла Майя, протянула мне чашку чая, села на край ванны и раскрыла чужой паспорт:

— Поляков Максим Георгиевич, семьдесят первого года рождения. Значит, двадцать шесть лет? Я бы больше дала, но, может, потому что пьяный и грязный. Не женат, во всяком случае, отметки не имеется.

— Мне чихать на его семейное положение.

— Москвич, — не обращая внимания на мои комментарии, листала паспорт Майя, — прописка постоянная, улица Русаковская, дом…, квартира… Где это?

— Кажется, в районе Сокольников. Майка, нехорошо рыться в чужих документах.

— А кого попало в дом приносить, хорошо? Молчи уж. Тут еще пропуск какой-то. На работу, наверное. Лидка, он старший менеджер в консалтинговой фирме. Круто.

— Никогда бы не подумала, что специалисты по консалтингу валяются на улице. Дернула меня нелегкая!

— А может, ты свою судьбу притарабанила? — мечтательно спросила Майка.

Как в воду глядела. Но тогда Майкины слова показались мне верхом абсурда. Еще не хватало мне женихов с газонов подбирать! Майка — неисправимый романтик. И я презрительно хмыкнула, покрутила пальцем у виска.

— Нет, Лида, правда! — продолжала Майка. — Я же его обследовала.

— Чего-чего?

— Внешне осмотрела. Лидка, он приличный. Хоть и грязный, но не бомж. Ботинки, брюки, рубашка, джемпер, куртка — все фирменное, дорогое.

— Как обстоит дело с его нижним бельем? Без заплат?

— Она еще надо мной издевается! Чья бы корова мычала. Знаешь, сколько стоит его бумажник? Сто долларов, не меньше, у моего папы такой. А в бумажнике…

— Давай присвоим?

Разнеженной, в благоухающей ванне, с чашкой ароматного чая в руках, теперь мне легко было потешаться.

— А что? — прихлебывала я чай. — Нешто не заработала? Не будь меня сердобольной, валялся бы под дождем, простудился насквозь. А сейчас — верх комфорта, спит в тепле, вдыхает терпкий аромат нашей обуви. Сколько возьмем? По таксе. Такса — по нашему усмотрению. Оставь мелочишку на проезд в метро, остальное экспроприируй. Купишь себе сумку новую, а я зимние сапоги справлю. И еще микроволновку приобретем, чтобы не было хлопот с разогреванием ужина для меня. Как там, кстати, пюре и котлеты? Съем все, тарелку оближу. Майечка, куколка, покормишь?

— Ой, Лида! — поднялась моя подруга. — Я тебя иногда не понимаю. То есть периодически часто не понимаю. Два года знаю, а ты по-прежнему сюрпризы преподносишь. То простая как валенок, неприспособленная к жизни, то знания обнаруживаешь, которыми только нобелевские лауреаты владеют. Вроде генома человека. Помнишь? Ты мне рассказывала-объясняла, а у меня только собственная мысль в памяти осталась: какая Лидка умная! С другой стороны, найти дуру, которая пьяного мужика к себе домой тащит…

— Есть хочу! — завопила я и поболтала ногами, на Майю полетели брызги. — Хватит песочить. Голодному человеку психоанализ противопоказан.

— Не брызгайся! Как ребенок, честное слово! Иди, ужинай, я все разогрела. И вытирайся своим, голубым полотенцем, а не моим розовым. Тысячу раз тебе говорила: мое — розовое, твое — голубое. Она еще и дальтоник, неряха, параноидальная личность, — бурчала Майя, выходя. — За что люблю, если моими полотенцами вытирается?

Тело, храпящее в нашей прихожей, не вызывало у меня ничего, кроме презрения и раздражения. Приятно ли видеть свидетельство собственной глупости?

Майка сняла с него ботинки, подложила под голову подушку и укрыла пледом. С определенной точки зрения, проявила о Максиме заботы не меньше, чем я.

Как рассказывал потом Максим, его намеренно отравили, только обчистить не успели. У него были неприятности и настроение хуже не придумаешь. В чисто мужской манере он решил поправить состояние духа. Зашел в бар, опрокинул несколько рюмок коньяку. Не помогло. Заглянул в другой бар, еще принял. Так шел по улице и заглядывал в каждое питейное заведение. О том, что может надраться в стельку, не беспокоился. Сильный, мол, на спиртное, цистерну на грудь примет — и хоть бы хны. В состоянии «хны» он приземлился в каком-то ресторане. Прилипла девица: угости фирменным здешним коктейлем, чего тебе, жалко? И сам попробуй, забойная вещь. Максим и заказал коктейли. И уже после нескольких глотков почувствовал — творится неладное. Его хваленая система обмена-распада алкоголя резко сломалась. Перед глазами поплыло, стены закачались. Тут, на его удачу, в ресторане что-то произошло: милиция нагрянула или бандиты. Девица исчезла, народ забегал. Собрав остатки воли в кулак, Максим побрел к выходу. Далее — черная дыра. Как далеко он ушел от того ресторана, где свалился — ничего не помнит.

Утром очнулся, поняв наконец, что его беспокоит в полусне-полубреду: невероятно давние, заиленные годами и годами младенческие ощущения. Влажное тепло, исходящее от одежды, неприятное и уютное одновременно. Не хватает только голоса мамы: «А кто у нас намочил штанишки? Опять Максинька не попросился на горшок».

«Под себя сходил, что ли? — подумал Максим. — Здравствуй, детство! Кто видел позор?»

Открыл глаза: совершенно незнакомая обстановка. Темные дыры чего-то, напоминающего… Да это же дамские туфли! Откуда? Что-то в ухо тычется. Вытащил, навел резкость, рассмотрел: каблук-шпилька.

Где я? Что вчера было? Помню бар, еще бар, коньяк, еще коньяк… Завязываю пить! …Бар-шлюха-коктейль… А дальше? Мрак беспамятства.

Спокойно. Оглядываюсь. Кажется, прихожая. Точно — чужая. С одной стороны — полка для обуви, с другой — стена, оклеенная дешевыми обоями. Под головой подушка в цветастой наволочке. Уже неплохо. Тот, кто дал узнику подушку, не станет его варить в котле со смолой. И пледом укрыт. Спасибо, конечно, за парниковый эффект. Прислушиваемся, принюхиваемся. Нет, ребята, под себя не сходил-таки, но близок. Срочно и немедленно требуется облегчиться. Если тут имеется прихожая с обувной полкой, то и туалет обязан быть. Остальное — потом.

Встали. Упали. Опять встали и опять упали. Значит, на четвереньках. Держимся. Двигаемся.

Грохот в прихожей услышала Майка. Она чутко спит, а мне — хоть из пушек стреляй. Над нашей с мамой квартирой жил рок-музыкант, репетировавший по ночам.

Выскакивает Майка, халатик поверх ночнушки, и видит: ползет наш алкоголик в сторону кухни на четвереньках, мычит и поскуливает, как человек, которому срочно нужно по-маленькому.

Дочапал до места, две двери. Голову к Майке повернул:

— Где туалет?

— Правая дверь.

— Спасибо.

Из туалета он вышел, покачиваясь, но на двух ногах.

— Руки помыть? — вежливо спросила Майя. — Соседняя дверь, ванная.

Ему бы, конечно, не руки мыть, а всего себя полностью. И одежду с засохшей грязью чистить и чистить.

Максим рассказывал, что в зеркале ванной узнал себя с трудом. Подставил голову под холодную воду и долго держал. Кое-как, ладонью, смыл грязь с одежды.

Возвращение в жизнь, в цивилизацию. Захотелось сделать что-то обрядово культурное, ритуальное, каждодневное. Он выдавил на палец зубную пасту и почистил зубы.

В это время Майя сидела на кухне и терзалась: поить чаем алкоголика или обойдется? Ход ее мыслей был странен и одновременно логичен. Пришелец будет пить чай, есть бутерброды. А колбасы и сыра осталось всего ничего. Лида уйдет в институт без завтрака. Она, то есть я, Лида, и так кандидатка на язву желудка.

За подсчетами кружочков колбасы и пластинок сыра (чайник она все-таки поставила) Майя совсем забыла, что у нас находятся документы и деньги приблуды.

Когда он появился из ванны, относительно облагороженный, Майка спросила:

— Чаю или денег на такси?

Максим чувствовал, что подкатывает новый этап испытаний. Несколько минут, после холодной воды на затылок, чувствовал себя сносно, зубы — сноб — чистил. А сейчас мутит, тошнит и дурно до невозможности.

— Деньги, — просипел он. — Пожалуйста! Быстро!

Майка протянула ему купюры.

Разбираться: где я, что за девушка, почему тут оказался, ругаться или благодарить, что-либо выяснять — он не мог. Бежать.

Бежать, когда желудок подкатил к горлу, ноги вихляются, руки трясутся, в голове туман — очень непросто. Повиснув на перилах, скользя вниз, Максим кое-как спустился, вышел на улицу. Куда? За угол. Тут и выворотило. Спазмы, судороги сопровождались громкими и отчаянно несимпатичными звуками… Люди на работу идут… Шарахаются презрительно… Правильно, я бы и сам на их месте… Теперь я никогда не посмотрю косо на человека, прилюдно извергающего продукты отравления.

Ответ на вопрос викторины: «Кто наш постоянный друг и враг?» — «Будильник». Спаситель и мучитель. Мы проспим, опоздаем, потеряем знания, шансы, упустим возможности без будильника. И в то же время будильник — вражина, который лишает сладкого сна, грез, вырывает из теплой постели и заставляет теплые ножки спускать на холодный пол.

Проклиная будильник (стойкий, уж я бью по нему отчаянно), выбредаю в места общего пользования. Тяну носом: пахнет горячими бутербродами — Майка на посту. Сейчас быстро помыться и выполнить утренний ритуал: Майя впихивает в меня завтрак, я кочевряжусь.

О том, что накануне притащила домой хорошо одетого алкоголика, спросонья начисто забыла. И, уже стоя под душем, подумала: «Откуда в прихожей грязные пятна?» Да, я же вчера…

Сократив процедуру утреннего умывания, выскочила из ванны:

— Майка, а где этот… которого я нечаянно…?

— Ушел. Лида! Садись и кушай. Вот чай, обязательно два бутерброда. Лида, если у тебя откроется язва…

— Сам убрался?

— В общем-то сам. Но сначала он здесь ползал. Лидка, ты спишь как убитая!

— В каком смысле — ползал?

— На четвереньках. Но когда встал на ноги! Лида, он задевал макушкой потолок. Это гигант! Супермен.

— По порядку событий. Почему ползал?

— Не спрашивала. Ползет человек, интересуется, где туалет, значит — надо.

— Дальше.

— В ванной мылся. А у нас колбасы сто грамм и сыра чуть-чуть!

Надо знать Майю. Логика в ее словах обязательно присутствует, только требуется раскопать.

— Колбаса отдельно, мужик сам по себе. Что ты с ним проделала?

— Мне было жалко колбасы, которая для тебя, и я дала ему деньги на такси.

— Великолепно! Майка, ты гений! Я тебя обожаю. Деньги отдам со стипендии.

— Их навалом. Его денег. И документы. Лида, каюсь, я забыла все это ему вернуть.

— Ерунда. Деньги — в общий котел. Документы — в мусоропровод. Забыли, как страшный сон. Аврал! На лекцию опаздываю. Все, умчалась.

Майя училась в коммерческом вузе. У них там вольница. Главное — плату вносить вовремя. А то, что на первых лекциях по утрам сидело полтора человека, деканат не волновало. У нас, бюджетных студентов, — другая история. Прогулы без уважительных причин могли рассматриваться как прямая дорожка к отчислению. Кроме того, дисциплины мы постигали информационно емкие, пропусти два часа лекций — на следующие приходишь баран-бараном. Чтобы догнать, надо в библиотеке сидеть до закрытия.

Вычеркнуть из памяти поступок нелепый, глупый и стыдный — естественно для любого человека. Я не исключение. Забыла бы, как тащила мнимого больного, и никогда не вспоминала.

Майя. Любимая дорогая подруга. Она сыграла в моей судьбе главную роль.

Майку мучило, что у нас остались чужие документы и бумажник. В справочной, по фамилии и адресу, выяснила телефон Максима и позвонила.

Максим тогда еще думал, что обокрали его в баре, и звонит девица, что подсунула отраву. Станет шантажировать, за документы деньги требовать.

Поэтому когда Майя вежливо поздоровалась и спросила, не хочет ли он забрать вещи, Максим с ходу и грубо заявил:

— Слушай меня, путана! Ничего более ты не слупишь. Отдай документы по-хорошему. Или найду тебя. Из-под земли достану, разберу на молекулы и развею по ветру. Поняла?

— Поняла, — обиженно сказала Майя, — что вы невоспитанный, неблагодарный, извините, хам. Его Лида от детского садика волокла, надрывалась, спал у нас, я еще подушку подсунула, деньги на такси дала…

— Погодите-погодите! Вы та самая девушка, в квартире которой я неизвестно как оказался?

— Очень даже известно. Вас Лида принесла, на улице в грязи подобрала, думала — умираете. А вы!

— Извините! Простите! У меня провалы в памяти. Идиотская история. Значит, меня подобрала некая Лида и…

— Потому что у нее бабушка была санитаркой во время войны, — оправдала мои действия Майя.

— Какой войны? Впрочем, не важно. Черт! Представляю, каково бедной девушке было меня тащить.

— На последнем этапе ей помогли двое мужчин, — честно донесла Майка.

— Так, я приблизительно восстановил картину. Диктуйте адрес. Могу к вам подъехать вечером?

Майка, секретчица, ничего мне не сказала. Только упорно отказывалась идти в кино, хотя накануне мы собирались.

Максим заявился эффектно. Два роскошных букета держал под мышками, а в руках большие пластиковые пакеты, из которых торчали горлышки бутылок, коробки конфет, зеленая верхушка ананаса, гроздь бананов…

Когда этот Дед Мороз предстал на нашем пороге, я растерялась, хотя и узнала его мгновенно.

— Примите с благодарностью! С моей, — уточнил Максим, — великой благодарностью. Можно пройти?

Он поставил на пол сумки и вручил нам цветы.

— Конечно, заходите. — Майка не отрывала взгляда от продуктовых наборов. — Ой, сколько вкуснятины! Это все нам?

— Естественно. Скромная попытка выразить вам признательность.

«Ничего скромного, — подумала я, когда на свет полезли банки с икрой, крабами, батоны сырокопченой колбасы, сыр и дорогая рыба. — Барский размах. Почти как бабушкин полковник».

Такого изобилия у нас не было, даже когда приезжали Майкины родители.

— Может, взять за правило, — смущенно проговорила я, — по вечерам собирать на улицах падших субъектов? Так, глядишь, и прокормимся.

Максим рассмеялся и посмотрел на меня внимательно.

Я задрала голову и тоже на него посмотрела.

С этого все и началось…

Глава вторая

Слабости сильных женщин

Пропускаю десять лет. Ведь пишут в романах: «С тех пор прошло десять лет». Хотя как читателя подобные пропуски меня всегда возмущали: неужели за целое десятилетие не нашлось событий, достойных упоминания? Герои под наркозом, что ли, пребывали?

Отчасти — под наркозом. Десять лет не прошли, а промелькнули, пронеслись, просвистели.

Событий, радостных и печальных, открытий, эмоциональных и профессиональных, слез, смеха, ликования, уныния, мелких и крупных ссор, бурных и тихих примирений — всего в моей жизни было в норме. Без перехлеста, но и без скудости.

Дай мне волю, я бы, конечно, живописала наш роман с Максимом, трясущиеся поджилки накануне знакомства с его родителями, свадьбу, постоянную тревогу: мне так хорошо с ним, как не бывает и быть не может. Леденящий страх, который сопровождает только большое счастье: вдруг, оно кончится? Но по сути, в моих переживаниях, как я сейчас понимаю, нет ничего особенного. Сия чаша не минула любую женщину, встретившую своего истинного избранника и соединившуюся с ним.

Тревоги постепенно рассосались и совершенно исчезли, когда родился сын Георгий, Гошка. Начался абсолютно новый жизненный этап, с другими страхами, заботами, радостями. Словно в волшебной сказке: была Лида Полякова (в девичестве — Красная), подающий большие надежды менеджер крупной дилерской компании, прошла через роддом, стала истовой матерью, которой чихать на карьеру. Как Иван в сказке: искупался в кипящем котле — стал царевичем. Чувства, открытия, которые нам подарил сынишка, поистине царские.

Когда Гошке исполнилось три года, мы отдали его в детский сад. Требовалось отдать, потому что ему страстно не хватало общения, бросался на детей во время прогулок и клянчил: «Поиграем вместе?» Имелись проблемы и у меня. Настолько сосредоточилась на ребенке, что потеряла интерес к окружающему. Невольная изоляция сделала Гошку исключительным объектом применения моих недюжинных сил, моей вселенной. И что творится за границами этой вселенной, меня не волновало. Я походила на заключенного, который получает удовольствие от сидения за решеткой. Хотя, конечно, сравнивать маленького ребенка с тюрьмой, кощунственно.

Я вышла на работу. Уже в другую фирму, помельче. Зато быстро взлетела по служебной лестнице. Тут моих заслуг пятьдесят на пятьдесят. Природные математические способности обеспечили родители. Неразбериху в логистике нашей фирмы через несколько месяцев я выстроила в железную схему, и уже никакой пройдоха не мог стырить ящик-другой продукции.

Возможно, вы не знаете, чем занимается дистрибьюторская фирма. Если очень грубо и просто, то мы стоим между производителями товаров и магазинными сетями. Помогаем одним пристроить свою продукцию, другим — пополнять ассортимент. На разнице в ценах получаем очень-очень хорошую прибыль.

Охмурить, соблазнить закупщиков (это профессиональный жаргон: мы — продажники, они — закупщики) никакие логарифмы не помогут. Нужно уметь разговаривать с людьми, убеждать цифрами, фактами и личным обаянием. Тем более, когда предмет твоей деятельности — бытовая химия, от стиральных порошков до средств ухода за обувью.

Мое обаяние не подкачало. Хотя перестала производить впечатление девушки, которую хочется накормить. «Что-то очень естественное, натуральное, доверительное» — не мои слова, суммированные цитаты, — сквозит в моем облике.

Да и верно! Если найдется партнер, который заявит, будто я его обманула или слова не сдержала, — плюньте ему в лицо.

Ныне я с клиентами, кроме очень крупных, не общаюсь, потому как — заместитель генерального директора фирмы. У меня в подчинении три менеджера, шесть торговых представителей, плюс мерчендайзеры и начальники складов. За то время, что я работаю, наши обороты выросли в тридцать раз. Моя зарплата чуть меньше — раз в десять.

Максим по-прежнему занимается консалтинговыми услугами. Его заработки гораздо выше моих.

Мы — молодая семья, хорошо обеспеченная, добившаяся всего исключительно благодаря личным стараниям. Ни богатеньких пап-мам, ни активов, украденных у государства, в нашем прошлом нет.

Трехкомнатная квартира, за которую недавно расплатились, дача (от Москвы далековато, но удобства в доме), две импортные машины, отдыхаем за границей, в рестораны ходим, одеты с иголочки.

Словом, все в нашей жизни было замечательно, пока…

Минуточку. Я ведь про Майку не рассказала.

Она два раза была замужем и родила двоих деток. Майка прекрасная мать, но сын и дочь с ней не живут. Майкиным родителям, когда родился старший, Игорек, пятидесяти не исполнилось. Примчались в Москву, внука в охапку: вам надо жизнь устраивать, у нас малыш получит отличный уход. Игорек при бабушке с дедушкой как сыр в масле катается. А у Майкиных родителей новый счастливый период наступил, и смысл бытия появился. Дедушкины загулы и подозрительные командировки в одночасье прекратились, мчался с работы домой внука купать. Бабушка опять, как в молодости, стала командиршей в доме, распоряжения и суждения которой — истина в последней инстанции. Майка тосковала, но не могла забрать у родителей их отраду.

Она развелась и через некоторое время снова вышла замуж. О ее супругах ничего хорошего, как, впрочем, и плохого, сказать не могу. Типичные представители мужского племени, которым на первом этапе хочется женского тепла, ласки, понимания, уюта. Всего этого у Майки с лихвой. Но на втором этапе оказывается, что постоянная любовь, ласка, участие начинают надоедать, потом — досаждать. И хочется перчика, остренького в отношениях, а не пресного беспросветного поклонения.

Мужья Майку бросали. Я их понимаю, но простить не могу. Майка уникальная женщина, которой при рождении не отпустили ни грана кокетства, или лукавства, или злобы, или вздорности. Она не умеет обижаться, всегда оправдывает поступки людей, которые ей дороги. У нее нет гордости в общепринятом понимании. На нее можно орать и стирать ее словесно в порошок, она будет смотреть на вас сочувственно: тебе, бедняжке, сейчас, наверное, очень плохо, коль беснуешься, дай пожалею. Речь идет о близких, конечно.

Меня саму Майка нередко доводила до белого каленья, что уж говорить о мужьях, которые сбегали от нее к беспутным бабам. Правда, бывшие супруги периодически возникают в ее квартире: поплакаться, отмыться, отъесться, перья просушить, гребень взбить. Чтобы снова кукарекать на стороне.

Во втором браке Майка родила дочь Веронику. Я думала: уж теперь отогреется ее материнское сердце. Не получилось. Бабушка с дедушкой тут как тут: ребенку нужен воздух, фрукты и постоянный уход, который только мы можем обеспечить. Майка безропотно отдала ребенка. Как же, маму с папой лишить радости. А себя лишать — сколько угодно. Видеть детей раз в три месяца, выслушивать от родителей, какие, мол, они герои-подвижники, согласно кивать, благодарить, потом дома, в Москве, плакать от тоски. С трепетом покупать детские вещички, чтобы потом услышать: «Есть у Игорька уже зимняя куртка, зачем тратилась, а Верочке розовый цвет не идет, у нее щечки бледные».

Меня подобное положение дел, естественно, бесило.

— Твои родители эгоисты, — кипятилась я. — Нарожали бы сами выводок, были бы у тебя братики и сестрички. Как славно сложилось бы твое детство. Нет! В свое время мама на аборты бегала с полного согласия папочки. А теперь отыгрываются, неизрасходованный запас родительской энергии в ход пустили. Разве ты не можешь поднять детей? Что, у тебя квартиры нет, зарплата нищенская, стирать-готовить не умеешь? Да если бы и были проблемы, пусть помогут материально, а не калечат тебе жизнь. В конце концов, если сильно чадолюбивые, пусть сирот пригреют. Сколько тебе собственных детей ждать? Пока маму с папой инсульты-инфаркты разобьют?

— Тьфу, тьфу, не приведи Бог!

— Меня поражает: они с чистой совестью, еще и с гордостью, увезли твоих детей, в их головы даже не приходит мысль, что лишили тебя большого счастья.

— Но ведь ничего не поделаешь, — вздыхает Майка.

— Да почему «не поделаешь»? — еще больше накаляюсь я. — Забери детей, и все дела.

— Лида, как я могу лишить маму и папу счастливой жизни? — обреченно спрашивает Майя.

И вариантов ответа на этот вопрос для нее не существует.

Майкину ситуацию я не раз обсуждала со своим мужем. Требовалось выплеснуть гневные эмоции, которыми, из жалости, не добивала подругу. Обычно, выслушав мои сентенции, Максим заявлял:

— Нужно исходить не с позиции блага для Майи или ее родителей, а с точки зрения интересов детей. Где, с кем малышам лучше?

— Им хорошо у бабушки с дедушкой, признаю. Я ведь навещала их, когда у мамы была. Но хорошо не значит правильно. Они вырастят Майку номер два и номер три — безвольных, не подготовленных к жизненным трудностям личностей, которые при любых испытаниях закрывают глаза, падают на спину и трясут лапками.

— А я думал, ты любишь свою подругу.

— Безумно люблю. Что не отрицает объективного взгляда на недостатки ее характера.

— Кстати, о воспитании характера. Ты говоришь разумно, но как только дело касается Гошки, твой разум буксует. Пойми, мальчишка должен испытывать, пробовать свою силу, в том числе и физическую, и если он дерется, то это вовсе не значит, что из него вырастет бандит. Я, например, в детстве обожал драться.

— А хвосты соседским кошкам ты скотчем связывал?

— Как это?

— Проконсультируйся у сына. Берутся две кошки, их хвосты соединяются и забинтовываются липкой лентой, отпускаются. Кошки рвутся в разные стороны, ревут, мяучат истошно. Восхищенные, в кавычках, соседки выбегают, ловят своих кошек, при этом тоже вопят… Чего ты смеешься? Очень весело, когда твоего сына будут живодером звать? Не сбивай меня с темы. Мы говорили о Майке и ее детях.

— Обсуждение бессмысленно. Ситуация не изменится, потому что партнеры не способны к ее перемене. Майка безвольна, ее родители считают себя благодетелями и отгоняют от себя мысли о том, что лишают дочь нормального женского счастья.

— Ага. Еще говорят: она же приезжает часто.

— Далее. Собственно — все, кроме уточнения: надо ждать, время покажет.

— А пока?

— Лидочка! Хочу заметить: это типично женская манера — мусолить проблему, из которой сегодня не выбраться. Прогнозов на завтра можно сочинить десятки, и не факт, что события станут развиваться по одному из них…

В этом месте я с возмущением перебиваю мужа. И обвиняю, во-первых, в гендерном снобизме: что за штамп «типично женская манера»? Во-вторых, требую не разговаривать со мной, как с кризисным менеджером, которому предстоит спасать очередную фирму. Наш дом не офис Максима!

Но в чем я не могу обвинить мужа, так это в плохом отношении к Майке. Макс ее обожает, смотрит на нее ласково. Много лет тому назад я даже ревновала ласковость его взгляда на Майку. И успокаивала себя мыслью: «Так океанический гигант, кит-кашалот, например, улыбается мелкому пресноводному карасику».

События, о которых пойдет речь, развернулись удивительно теплой, золотой, багрянцевой осенью две тысячи седьмого года. Нет, ошибаюсь. Ведь с Назаром я познакомилась еще летом, до отпуска.

Это были переговоры двух специалистов. Назар — руководитель отдела сети зарубежных гипермаркетов. Я хотела продвинуть продукцию своих производителей на выгодные торговые площадки. Что с успехом и сделала. В дальнейших свиданиях необходимости не было. По штатным обязанностям наши подчиненные должны обеспечивать соблюдение контрактов, заключать следующие, отслеживать исполнение, организовывать рекламные акции в гипермаркетах и прочее. Но мы с Назаром оставили эти функции за собой.

Можно было бы прибегнуть к отговоркам: так получилось, само собой сложилось. Только неправда. Заинтересованность в общении мы почувствовали с первой встречи.

Помнится, чтобы настроить партнера на благодушный лад, я рассказала анекдот про глупую покупательницу, которая искала стиральный порошок с увлажняющим эффектом. Поскольку мы, продажники и закупщики, целиком и полностью зависим от кошельков и вкусов покупателей, то обожаем анекдоты про идиотов в магазине. Назар подхватил тему и рассказал о мужике, который искал на полках зубную пасту под названием «Же». Ему объясняли, что такой марки не существует. Дядька потребовал, чтобы пришел менеджер, заведующий секцией. Все в один голос: нет такого бренда. Тогда дядька набрал по сотовому телефону номер жены:

— Люся! Объясни им, какой мы пастой зубы чистим. — И гордо передал трубку.

Оказалось, что жена утром показала ему пустой тюбик и сказала:

— Купи такую же пасту.

Вот он и требовал «Же» пасту.

Когда подписывали договор, я заметила:

— Редкая у вас фамилия — Каун.

— Откровенно говоря, мой дедушка украинец родился с фамилией Кавун, что в переводе означает арбуз. Перебравшись в столицу, дедуля решил отбросить букву «в» для благозвучности.

— А моя девичья фамилия Красная. И представляете, у нас в университетской группе был парень по фамилии Синий и девушка Белая. Нас прозвали Флажками — от российского бело-сине-красного флага. Так и говорили: первыми пойдут сдавать зачет Флажки.

— У вас хотя бы нет проблем с ударением. Меня же называют то Ка$уном, то Кау$ном. По правилам ударение ставится там, где выбрал носитель фамилии. У нас дома дебаты. Сын считает, что лучше Кау$н, а дочери хочется на английский лад Ка$ун.

— Сколько лет вашим детям?

— Десять и восемь.

— А моему Гошке скоро пять.

Мы еще некоторое время поболтали на посторонние темы. С Назаром очень приятно общаться, говорить, рассказывать, слушать его, продолжать тему, начинать новую.

Он совершенно не похож на арбуз: ни круглых щек, ни бочкообразной фигуры. Среднего роста, поджарый, с лицом на первый взгляд невыразительным, обыкновенным. Но вторым взглядом замечаешь добрые с лукавинкой глаза, правильные черты, мужественность облика. Причем его мужественность отлична от Максимовой. На моего мужа глянешь и сразу ясно: крепость, скала, мощь, уверенность и сила, кулаки чугунные, бицепсы пудовые. Не зли — прикончит мизинцем. Заговорит Максим — и вы обнаруживаете, что гору плоти венчает голова светлая, с умом изощренным и парадоксальным.

Не сравниваю! Упаси Бог! То есть невольно сравниваю. Но все положительное — в пользу мужа. Просто Максим открыт сразу и ясно. А Назар как волшебный кукольный домик, в котором при каждой встрече обнаруживается новая симпатичная комнатка.

Третью или четвертую встречу, по предложению Назара, мы провели в ресторане. Что крамольного? Пообедать и заодно производственные проблемы обсудить. Вошло в привычку: два раза в неделю обедаю с Назаром. Разговор о служебных делах становится все короче, приятное общение — все длиннее. Постепенно ушли рассказы о супругах. Хотя на первых порах я по привычке через слово вставляла «мой муж думает… считает… полагает… шутит…, Максим сделал интересное наблюдение… оригинальное заключение… удивительный вывод…». Назар говорил о жене как о женщине, которая полностью соответствует его идеалам матери и хозяйки дома.

На обсуждение наших семейных дел не накладывался запрет, просто перестало быть интересным. Появились темы, которые хотелось продолжить при новом свидании. Общение приятных друг другу людей — всегда построение виртуального мира, в котором живут только эти двое. Багаж сказанного, собственные словечки и термины, шутки, намеки, постоянные «помнишь, ты говорила…» или «ты был абсолютно прав, когда…» — все это мир двоих, в котором посторонним не место.

Максим не знал о моих с Назаром полуслужебных свиданиях. Но у нас и не принято отчитываться о каждом шаге. Если бы вечерами рассказывали обо всех встречах и переговорах, не осталось бы времени для семейного общения. Хотя я часто просила у мужа совета по тем или иным проблемам. Без его мудрой головы моя карьера не столь бы реактивно неслась.

Еще месяц назад я была бы готова поклясться самым святым, вплоть до здоровья мамы, что у меня нет мыслей об измене мужу. Конкретно-крамольные, они отсутствовали. Мне только хотелось видеться с Назаром, обсуждать книги, спектакли, фильмы, сплетничать о тех, кто стоит по карьерной лестнице над нами, жаловаться на подчиненных и находить поддержку в том, что инициативный умный сотрудник — еще большая редкость, чем мудрый начальник.

Не помню, упустила тот момент, когда перестала мысленно разговаривать с Максимом — пересказывать ему события дня, компенсировать его физическое отсутствие внутренними диалогами. Кажется, это произошло, когда родился Гошка. Но хорошо помню, как стала вести немые беседы с Назаром.

Ехала в офис после очередного «служебного обеда», затормозила на светофоре, увидела, как переходит улицу женщина с сумкой-тележкой. Колесо у сумки вдруг отвалилось, покатилось под колеса машин. Женщина заметалась, зажегся зеленый свет, она торопливо потащила искалеченную тележку к тротуару. Гипермаркеты Назара сейчас берут на продажу немецкие сумки-тележки. Подсказать рекламный ход: тетенька по виду среднего достатка, можно — с вязаной мохеровой стародавней шапкой на голове, переворачивает на глазах у публики тележку, показывает на колеса: «Они не отвалятся никогда!»

Сюжет не прошел, но внутри меня появилась копилка с заготовками для бесед с Назаром. Я ждала встреч, потому что страстно желала поделиться с ним идеями, наблюдениями, рассказать анекдот, попросить совет.

Да, правда! Моим советчиком стал Назар. Не потому, что он умнее Максима, а потому что знает специфику моей работы не теоретически, а изнутри.

Кстати, советы мне нужны не для прямого следования им. Чтобы принять решение, мне необходимо пересказать кому-нибудь очень умному суть проблемы, услышать уточняющие вопросы и ответить на них. Почти физически ощущаю, как в этот момент мой мозг начинает гудеть и выходит на полную интеллектуальную мощность. Он сам найдет ответ, который не обязательно совпадет с рекомендацией.

Пробовала использовать в роли подобного стимулятора Майку. Бесполезно. Ей надо все объяснять от ребра Адама, разжевывать каждый профессиональный термин, чтобы в итоге услышать:

— Не знаю, Лида, что и сказать. Только «мерчендайзинг» мне кажется ужасным словом, почти ругательством. Вы что, не можете по-русски изъясняться?

Но с другой стороны, Майка — незаменимый слушатель моих монологов по проблемам семейным, бытовым, личным. Пока Майка охает, ахает, смотрит на меня с трогательной любовью, хлопает ресницами, я успеваю сообразить: Максимову тетю Дашу из Питера, которая живет у нас третью неделю и постоянно указывает, критикует, поучает, надо свести с Виктором Петровичем, вдовцом, соседом по даче, залпом купить им театральные билеты на пять дней вперед. Пусть Виктор Петрович жалуется на свою гипертонию и на козявку, которая пожирает его уникальный виноград. Тетя Даша будет проявлять участие. Ее хлебом не корми, только дай поучаствовать в чужой жизни.

Назар мне очень нравился, меня влекло к нему, ожидала следующей встречи, заготавливала мысли, продумывала наряд, макияж, прическу. И при этом не считала, что веду себя порочно или недозволенно. Мы ведь даже дежурных поцелуйчиков в воздух или в щечку при встрече-прощании себе не позволяли. А нынче все мало-мальски знакомые только и лобызаются.

Первый удар обрушился в самый интимный момент — нашей близости, моей рутинной ночной близости с Максимом. Я представила (нечаянно, подсознательно), что на месте мужа — Назар. И получила громадное чувственное ускорение. Будто все мои ощущения какой-то неведомой силой удесятерили.

Кто был виновником небывалого чувственного взрыва, я осознала, когда все кончилось. И пережила всплеск вины, раскаяния, ужаса. Напрочь забыла, что говорила мужу, когда мы только ступили на тропу амурных утех:

— Ерунду пишут в книжках, будто женщину после акта любви требуется приголубить, обнять и тэ пэ. Если акт удался, то ее следует оставить в покое. Мне хочется наслаждаться послевкусием, парить на своем облачке в сладком одиночестве. И твои объятия мне сейчас… Нет, не то чтобы совсем противны… Но — мимо кассы. Если женщина ничего не получила от близости, тогда — конечно, хоть поцелуй ее за терпение.

Хочу подчеркнуть: мои ощущения, пристрастия и заморочки — только мои. Это не пропись правил сексуальных отношений. Каждой женщине — свое. Я пишу о собственной жизни. Найдете время — пишите о своей.

Возвращаюсь к темной ночи, когда я, потная, взмыленная, с прерывистым дыханием и легкой судорогой в ногах, перекатилась по постели на сторону мужа, обняла его за шею, прилипла к груди, заикаясь твердила:

— Ты у меня! Ты у меня! Единственный. Только ты! Мне с тобой! Только с тобой хорошо…

— Д-е-л-а, — медленно, нараспев проговорил Максим. — Конечно, я у тебя единственный. Но если сейчас не ослабишь хватку, то задушишь единственного, — последнее слово Макс произнес, почему-то хмыкнув. — Расслабься. Вот так, хорошо. Слезы? Ты плачешь? Лида, скажи мне откровенно, только откровенно! Почему ты плачешь? Очень важно, чтобы ты сказала правду.

Возможно, существуют женщины, которые способны в подобную минуту признаться, что видели на месте мужа коллегу по работе, соседа, друга детства пропойцу-бомжа, президента Америки или рок-звезду, Буратино или Чебурашку, Фауста или Гёте, кентавра или Конька-Горбунка. Не исключено, что потом, погрузившись в дебри доморощенно психоанализа, обменявшись эротическими бреднями, супруги обретут новую степень взаимопонимания. Пусть живут долго и счастливо, копаясь во взаимных фантазиях.

Говорю только о себе. Плохо ли, хорошо ли, но к числу откровенных до стеклянной прозрачности женщин я не принадлежу. Сказать любимому мужу, что ты не способен меня удовлетворить, как Вася, сантехник, или Пал Палыч, начальник? Извините!

Никаких сантехников и начальников не имелось. Только Назар. Все равно это будет удар — удар по самой уязвимой точке мужского самолюбия.

Калечить родного мужа из-за собственной прихоти (или похоти)? Нет, уж лучше выкрутиться с помощью вранья.

— Лида, говори! — шептал мне в ухо Максим. — Пожалуйста, говори!

Слезы высохли. Решение не признаваться окаменело.

— Уй! — отстранилась я, воткнула палец в ухо и потрясла. — Не щекотись!

Далее нужно было сказать что-нибудь смешное. Для разрядки. Мы с Максимом всегда сбиваем пафос момента юмором и шуткой.

Когда он предложил мне выйти за него замуж, то написал шутливый «брачный договор». Читала его и хохотала, и плакала от счастья. Но когда пришел Максим, притворно официально, нехотя сказала:

— Поскольку на большинство вопросов ответ «да», вынуждена принять ваше предложение.

— Да здравствует статистика! — подхватил меня Максим.

Кружил по комнате. При этом не исключено, что догадывался: мое «да» созрело через месяц после нашего первого общения и далее принялось расти ударными темпами.

А может, не ведал, не догадывался. Не знаю. Теперь я ничего не знаю. Мы с Максимом откровенны, но не до изнанки. Трудно пояснить.

Представьте себя деревом. У вас есть ствол, ветви, веточки и листья. Посторонние люди срывают листья (общаются), видят ветви, то есть складывают о вас мнение. Но под землей дерево имеет не меньшую систему, чем над почвой. Заглянуть в темноту мы пускаем немногих. Кто-то оголяет свои корешки быстро и с радостью. Майка, например. Ее мужики вырывают с корнем, сажают в горшок и через некоторое время забывают поливать — лень, надоело, прискучило.

Максим знал мои корни, но не все, как выяснилось. Боковые побеги ускользнули от его внимания. И теперь мне нужно срочно брякнуть что-нибудь веселое и остроумное. Чувствую: Макс напрягся, мышцы стальные, голос звучит ровно и ласково, но усилия к нейтральности тона прикладывает, как чует мой тренированный на его интонации слух. Что-то заподозрил. Хотя, объективно, мог бы гордиться, доведя супругу до визга экстаза.

Итак, соврать быстро, достоверно и трепетно. На помощь приходит давний детский страх — боязнь маминой смерти.

Слезы (уж теперь не разобрать, по какой причине, скорее — по совокупности причин) потекли легко, вновь и благостно.

— Максинька! — хлюпала я. — Представила, что ты умер… И у нас в последний раз… Больше никогда… и чтобы запомнить… О, мой ненаглядный!

— Что ж, — сказал Максим и погладил меня по голове, — вполне убедительно. Только не рассказывай, как мысленно хоронила маму, а следом мужа.

Взял меня двумя руками за плечи и отложил в сторону — голова пришлась точно на подушку. В этом было что-то напоминающее перекладывание ненужной вещи. Но сил анализировать жесты Максима у меня не имелось.

— Спи, а я — водички попить. — Он встал с кровати.

— Проверь Гошку, укрой, если одеяло сбросил.

— Конечно. Спи.

И я быстро уснула. С сознанием отпущения грехов. Самоотпущения. Главное ведь себя оправдать, а до Бога далеко, и некогда ему на всякую мелочь разбрасываться.

Глава третья

За двумя зайцами

Выяснение отношений с Назаром я спровоцировала сама, хоть и не планировала. Подслушала болтовню двух молоденьких сотрудниц — в туалете. Где еще, как не в сортирной кабинке, получишь интересную информацию.

Девушки мыли руки и прихорашивались перед зеркалом.

— Нашей Леди сегодня после обеда не будет. — (Это обо мне.) — У нее встреча с Кауном.

— Как думаешь, они спят, любовники?

— Вряд ли. Если бы у меня был такой муж, как у Лидии, я обходила бы всех мужиков большой стороной.

— Но и Каун классный мужик.

— Согласна. Вроде ничего особенного, а шарма с переливом.

— Говорят, он бабник, каких поискать.

Тут, заинтригованная, я замерла, тихо задрала вверх коленки, чтобы в щель под дверью не увидели мои туфли.

Вторая девушка озвучила вопрос, который крутился у меня на языке:

— Кто говорит?

— Светка из пиарслужбы, у нее приятельница с Кауном работает. Он ни одной смазливой юбки не пропускает.

«Юбки смазливыми не бывают, — мысленно поправила я, — только лица. Чертовы сплетницы!»

— Все мужики сволочи, — перекрикивая шум электрической сушилки, — заключила первая девушка.

— Не так хорошо с ними, — поддержала вторая, — как плохо без них.

Они, мои подчиненные пигалицы, еще и философствуют!

— Давай, как наша слиняет, — (опять обо мне), — прошвырнемся по бутикам? Может, где скидки объявили.

Ушли, хлопнула дверь. Я выбралась из укрытия. Подошла к раковине, посмотрела на себя в зеркало. Физиономия собственницы, которой минуту назад объявили о разорении.

Открываем воду, плещем на руки жидкое мыло. Все — медленно, чтобы успокоиться. Какое мне, собственно, дело, изменяет Назар жене или хранит верность? Пусть он будет бабником в квадрате, кубе, в десятой степени… Нет, клокочет обида, не унять. Сушим руки, не торопясь, до остановки автомата. Как обычно не действуем — остатки влаги по платью не размазываем. Остановилась, замолкла сушилка, а мы ее снова включаем, давим на кнопку…

Уже лучше. По крайней мере на лице удалось восстановить деловое официальное выражение. Можно двигать в офис.

Перед отъездом на встречу с Назаром обеим сплетницам я задала работы под завязку и сроки указала: через два часа приеду, отчитаетесь.

По бутикам шнырять в служебное время — разбаловались! Хотя я прекрасно знала, что в мое отсутствие работа в конторе теряет скорость, вплоть до полного торможения. Сама такой была: если начальник далеко, а поручение до завтра терпит, то самое время заняться личными делами.

Наука руководить — это серьезная и отдельная тема. Вернусь к ней, если повод появится.

А пока — ехала на встречу с Назаром, и силы, убеждающей разум, не хватало, чтобы выкинуть из головы пошлые слухи.

Так подруга моей мамы, тетя Наташа, милая пожилая одинокая женщина, похоронив свою любимую кошку, каялась:

— Знаю, что вам уже надоела разговорами о Милочке. Простите. Но Милочка обладала удивительной душевной организацией…

И мы в тридцать пятый раз слушали, как Милочка справляла нужду в унитаз, чувствовала, какой сустав у тети Наташи болит, на него ложилась и грела.

Назар — это даже не кошка. Кот! Котяра! Я и не подозревала, что запрыгивает на каждую встречную…

— Ледок? У тебя все в порядке? — спросил Назар в ресторане, когда мы сделали заказ.

Он меня так звал — Ледок. Я не противилась. В том, что твое имя переиначивают на ласковый лад, есть что-то интимное и приятное.

Назар в свое время попросил разрешения звать меня по-своему:

— Тебе не будет обидно? Не Льдина, а Ледок — тонкий, прозрачный, но крепкий и чистый?

Я благодушно улыбнулась и сказала, что меня устраивают любые варианты моего имени, кроме Лидуха. Потому что так меня дразнил хулиганствующий соседский мальчишка: «Лидуха — четыре уха». О том, что пацан регулярно норовил подловить меня в темном углу и отыскать лишние уши, я умолчала.

Только добавила:

— Он отбывает срок в колонии. Без моей помощи, — подняла ладони в жесте исключения участия. — За ограбление пивного ларька.

— Приятно иметь дело с женщиной уникальной биографии, — улыбнулся Назар.

Официант принес мне солянку, Назару — украинский борщ.

Тетя Наташа, та самая, с кошкой, диетолог в пансионате для руководящих работников министерства финансов, с детства мне внушала: «Никогда не бери в местах общественного питания солянку! В нее кладут испортившиеся продукты: тухлую колбасу, позеленевшие сосиски и прочие гадости». Но я люблю солянку из отбросов. Хоть тресни! И у меня совершенно не получается сотворить это кулинарное чудо на собственной кухне. Сколько ни пыталась.

Назар, как правило, заказывает борщ. И каждый раз поясняет его недостатки. Хохол, москвич в третьем поколении, а борщ для него — кулинарная святыня.

— Чесноку не доложили, — сообщил Назар, отправив первую ложку в рот, — и уксуса плеснули для кислоты. А кислинку в настоящем борще делает морс. В России морсом называют холодный фруктовый компот, а на Украине — это соус на основе помидоров. Моя бабушка до сих пор морс летом заготавливает и присылает нам. Считает, что без ее морса наши борщи — помои. Кстати, когда бабушка приезжала в Москву, я повел ее в ресторан, заказал щи, бабуля хотела устроить скандал. Мол, проходимцы недоваренный борщ за сумасшедшие деньги втюхивают — ни тебе свеклы, ни морса, ни заправки. Еле удержал. Объяснил, что русские щи такие и есть по рецепту. Бабуля сказала, — тут Назар перешел на украинский: — «Москали супу доварыты нэ можуть, а ще нам указують, як жыты».

Назар рассуждал о морсах и борщах, я водила ложкой в горшочке с солянкой. Какие борщи, морсы, бабушки, когда у меня звенит внутри от возмущения!

Но заговорила я на служебные темы:

— Стиральный порошок «ХХХ» мы позиционировали неправильно. Как замечательное средство для стирки цветного белья. При этом расфасовка от пяти до семи килограммов в пакете. Хозяйке покупать пять килограмм только для цветного белья не рационально, ведь придется еще приобрести порошок для белого белья. А это деньги, плюс место, дополнительных тридцать квадратных сантиметров в маленькой ванной или на малогабаритной кухне, где стоит стиральная машина. Логичней «ХХХ» представить универсальным средством, которое отбелит белое и вернет краски цветному.

Попутно и честно замечу: нас не волновало, может ли «ХХХ» выполнять заявленные функции. Думайте и решайте сами. Если вы не зомбированы рекламой, обладаете знанием химии в объеме средней школы, то легко поймете, что химических средств отбеливания существует лишь два: хлор и перекись водорода. Пропорции рассчитать несложно. При скудости бюджета легко можете за три рубля стирать белье с тем же эффектом, что при дорогих средствах. И я тоже могу, но покупаю известные бренды. Идти в аптеку, приобретать перекись, смешивать ее с хозяйственным мылом (гениальное изобретение!) и так далее — мне недосуг. Как, очевидно, и вам.

Назар согласился с моими доводами, и мы быстро набросали схему ребрендинга (это когда вам втюхивают старый товар в новой упаковке).

И вернулись к личному общению.

— Солянка оставляет желать? — глядя на мои ковыряния ложкой, спросил Назар. — Вообще солянка…

— Знаю. Делается из отбросов, испорченных продуктов. Но у меня, очевидно, низменные вкусы и грубые пристрастия.

Произнесла это со смешком (старалась), однако Назар легко уловил посторонние нотки в моем голосе.

— Ледок! «Низменные», «грубые», пошлые, вульгарные — эти термины, а также: общепринятые, обычные, для всех привычные — тебе не подходят совершенно. Ты — уникальная женщина, редчайшая. Среди полевых трав выросшая роза. Неведомыми ветрами занесло семечко, и из него выросла чудесная роза.

— Спасибо. Милый комплимент. Выдает в тебе опытного бабника.

— Кого? — поперхнулся последней ложкой борща Назар.

Подошел официант, убрал горшочки: Назаров до дна выхлебанный и мой чуть тронутый. Тут же подскочил второй официант, поставил блюда со свиной отбивной для Назара и рыбным филе без гарнира для меня.

Мы даже не посмотрели на тарелки.

— Ледок, ты назвала меня бабником?

— Только повторила, что несет о тебе народная слава. Ошибается?

Хотела говорить отстраненно и безучастно, но, скорее всего, не получилось.

Назар ответил не сразу, после продолжительной паузы, во время которой я успела десять раз мысленно обозвать себя идиоткой.

— Народная слава не ошибается, — сказал Назар.

Горько, оказывается, бывает не только на языке, но и за грудиной, где отсутствуют вкусовые рецепторы. Именно там я чувствовала ядовитое бульканье. Впрочем, ведь говорят: горько на сердце. Да чего мне горько-то? Какое мне дело, сколько у Назара было любовниц? Он мне не муж, не сват, не брат, не объект для улучшения нравственности. Пусть у него будут эскадроны баб, дивизии воздыхательниц, полки любовниц. Мне-то что?.. Ничего. Всех его бывших — к расстрелу!

— Л-е-дд-ок! — перекатывая мое имя на языке как сладкий леденец, произнес Назар.

И при этом смотрел на меня с обожанием такой мощи, которую не способен выдать прожженный бабник. Хоть вы меня четвертуйте — не способен! В противном случае придется признать, что он умственно отсталый.

У моей мамы есть подруга, которая в пятьдесят лет родила дебила. Ванька — тихий, добрый и славный. Но любит только бабочек. Когда их видит летом, трясется от счастья. А зимой целыми днями трогательно гладит стекло рамочек, под которыми пришпиленные бабочки. Мы Ваньке дарим исключительно бабочек за стеклом.

— Спасибо! — надтреснутым голосом проговорил Назар.

— За что?

— За твою реакцию.

Если вам не удалось держать эмоции в узде, нужно объяснить их посторонними причинами — элементарное правило бизнес-общения.

— Ты смотришь на меня столь трепетно, что напомнил знакомого дебила.

— Не надо, Ледок, — отмахнулся Назар. — Мы оба знаем приемчики нейро-лингвистического программирования. Они не работают с по-настоящему дорогими людьми.

Не кстати или, напротив, очень кстати, подошел официант и поинтересовался: не нравятся горячие блюда, ведь не едите? Мы посмотрели удивленно. О каких блюдах идет речь?

Официанта мы попросили нас не беспокоить и подходить, когда дадим знак.

— Ледок, я расскажу тебе то, в чем не признавался никому в жизни. Сие не есть страшные тайны, но выворачиваться наружу не в моих правилах.

Назар замолчал. Я не торопила. Через несколько секунд он продолжил:

— Считается, что период гиперсексуальности начинается в юности. У меня он с пеленок. Я влюблялся еще до детского сада. Родные посмеивались надо мной, и я научился прятать свои чувства. Девочки, девушки, женщины меня завораживали. В них было волшебство, сказка, они дарили ощущения, от которых вибрировала каждая клетка моего тела. Я рос смышленым и быстро понял, что главное в амурных делах — не бегать за девчонкой, а подстроить так, чтобы она сама тебя добивалась. В средней школе я был известным ловеласом, очередь из девочек, желающих получить меня, выстраивалась. Что-то вроде переходящего приза на конкурсе красоты. Хоть месяц-другой, но посидеть на королевском троне.

— Мальчишки тебя не били?

— Нет, — помотал головой Назар, — завидовали. Сам кому угодно мог накостылять. В свободное от тисканья в подъездах время занимался спортом, борьбой. Лилю я встретил, когда мне было семнадцать лет. Ей — тридцать. Она была женой моего дядюшки, с которым общались мало, потому как дипломат, сноб и вообще неприятная личность. По его службе они в Брюсселе пребывали, а тогда в отпуск приехали. Я увидел Лилю и пропал. Сногсшибательно красива — это, ладно. Мало ли симпатичных девчонок. Но все они — как полевые цветы без запаха, фото из книжки «Растения Среднерусской возвышенности». Лиля — вне каталогов, классификаций, ярлыков и календарей цветения. Она казалась вечно прекрасной. Как роза — свернется бутончиком или распустит лепестки — постоянно прекрасна.

«Меня он тоже с розой сравнивал, — ревниво подумала я. — Хоть бы названия цветов менял».

— Влюбился, заболел Лилей со страшной силой. Примитивные амурные школьные уловки тут не проходили. Но остановить меня не смог бы и танк. Я сам был танком, который желал либо взять высоту, либо погибнуть. Опускаю подробности, но в итоге Лиля стала моей женой, расписались, когда мне восемнадцать исполнилось. Родня была шокирована: пусть я, пацан, ополоумевший от гормонов, но Лиля! Отказаться от роскошной жизни, от светских связей, от денег, поездок, автомобилей и прочего, прочего… Ради мальчишки, который на десять лет ее младше?

— Очевидно, Лиля тебя очень любила.

— Конечно. И не в прошедшем времени — любила, а и сейчас тоже. Как и я ее.

— Тогда почему «бабник»?

— Не торопи. Лиля со мной вынесла нищету, безденежье и прочие прелести, которые дарит муж-студент, хоть он и вкалывает вечерами на трех работах. Лиля хотела детей. Если бы она хотела ужей, змей, удавов, я ограбил бы серпентарий. Дети — пожалуйста. Плодимся и рожаем. Мои дети выросли в чужом бельишке — знакомые отдавали тряпки, которые собственным детям уже не годились. Родители, конечно, сняли бойкот, когда сын родился, помогали. Но все равно нам лихо пришлось. Однажды… интимная деталь, но я тебе расскажу. Однажды Лиля мне говорит: «Прокладки женские, без них можно обойтись, ведь наши мамы обходились. Лучше на сэкономленные деньги купим тебе ботинки». Представляешь? Это женщина, которая с детства привыкла к роскоши! Отказывает себе в прокладках ради ботинок для меня! Как бы ни сложилась моя жизнь, что бы в ней ни приключилось, Лилю и детей я не оставлю ни-ко-гда.

«А бабник-то при чем?» — снова хотелось спросить мне. И очевидно, мой нетерпеливый вопрос легко прочитался на лице.

Назар на него ответил:

— Жене я изменил через полгода после свадьбы. Сокурсницу тра… в смысле — с одной студенткой переспал. Честно — казнился. Но недолго. — Назар улыбнулся своей фирменной донжуановской улыбочкой. — Дальше пошло-поехало. Понимаю, звучит нелепо: не могу устоять перед женской красотой, но это факт и та самая моя страшная тайна. Женщины — мой наркотик, и я отдаю себе отчет, что наркоман. Но еще не придумали больниц, где лечат от…

— Похоти.

— Можно и так сказать. Но за редким исключением со всеми своими… подругами я нахожусь в прекрасных отношениях и благодарен им за минуты близости.

— Лиля знает о твоих похождениях?

— Ни боже мой! Ей в голову не могло прийти, что, работая как вол, выматываясь как собака, помогая ей с детьми и по хозяйству, я еще и на стороне промышляю. Такое редкий мужик выдюжит, — не без хвастовства сказал Назар. — А я справляюсь. Хотя если честно, в последние годы обороты снизил.

Он гордился своей распущенностью! Рассказывал мне и плавился от самолюбования. Доморощенные Казановы всегда вызывали у меня брезгливость. Летают по бабам как мухи по помойкам, заразу переносят. Но к Назару я отвращения почему-то не испытывала. И злилась не столько на него, гуляку, сколько на себя — за отсутствие здоровой реакции.

Взмахнув рукой, подозвала официанта. Попросила убрать остывшую рыбу и принести кофе. Назар тоже не притронулся к мясу и заказал чай.

Смотрел на меня внимательно-грустно, как смотрят, наверное, на человека, которого выбрали в исповедники, а этот человек не грехи отпускает — возмущается.

— Шокировал тебя, Ледок, — не спросил, констатировал Назар. — Но подумай: зачем мне было темные стороны своей натуры оголять перед тобой.

— Действительно: зачем?

— Потому что ты в моей жизни — встреча необыкновенная. Без ложной скромности: я знаю женщин. Но ты! Перечеркиваешь все мои знания. Ты — открытие, которого я не только не ждал, но и не подозревал о его возможности.

— Мерси. Уж что-что, а комплименты говорить ты научился.

— Лида! — с болью проговорил Назар и потер лицо ладонями, словно к нему прилипли мои последние слова и надо их счистить. — Лида! — повторил он. — Неужели ты не понимаешь, я все рассказал, потому что не хочу дурить тебе голову, лукавить, обманывать, вселять ложные надежды.

— О каких надеждах речь? — встрепенулась я.

Назар накрыл мою руку своей и легонько сжал:

— Ты мне безумно нравишься. Думаю о тебе постоянно. Только не говори, что равнодушна ко мне. Не поверю. Ты каждый день красивее, чем вчера. А это верный признак влюбленности.

— Чьей?

— Моей — безусловно. Но и ты переменилась. Игнатов из Роспотребнадзора, помнишь его?

— Заикается и мычит? Хотя специалист грамотный, с ним только письменно можно общаться, устно Игнатова не понять.

— Потому что матерится через слово, что при дамах непозволительно, вот и остается одно заикание с мычанием.

— При чем тут Игнатов?

— Недавно виделись, и он сказал мне, перевожу с матерно-заикательного на литературный, что ты всегда была интересной женщиной, а в последнее время стала совершенно обворожительной. Игнатов предположил, что ты завела любовника.

Я вспыхнула, польщенная и возмущенная:

— Бред! У меня нет любовника.

— Но мы на верном пути…

— Назар!

— Тихо, тихо! — снова накрыл мою руку. — Не надо кричать. Мы ничего преступного не делаем. И не дети, чтобы играть в кошки-мышки. Лида, давай признаем: ты нравишься мне, я нравлюсь тебе, нас тянет друг к другу со страшной силой. Но мы несвободны. Семьи, дети, супруги — мы повязаны крепко и пока неспособны эти узы порвать.

«Пока… Оставил-таки лазейку», — подумала я.

— Но почему мы должны наступать на горло собственным чувствам? Нашим близким будет легче, если мы превратимся в страдающих меланхоликов?

«Вот так соблазняют честных женщин, — пронеслось у меня в голове. — Ничего страшного, даже приятно, волнительно, щекочет нервы».

— Не тороплю тебя, — говорил Назар, — подумай над моим предложением.

«Каким предложением? — хотелось воскликнуть мне. — Снять квартирку с большой кроватью, на которую перенесем наши свидания?»

И далее буйная фантазия рисовала, как мчусь в рабочее время к любовнику. Принимаю душ после акта близости…

Про необходимость душа мне рассказывала одна из Флажков, Лиля Белая, замужняя женщина крайне легкого поведения. Она говорила: выдает запах чужого парфюма. Вы же елозили тело по телу, запах остается. Хочешь узнать, изменяет ли тебе муж, обнюхай его вечером, когда пришел с работы. Только профессионалы знают, что нужно помыться, хотя времени обычно тык-впритык.

Каюсь, несколько раз я Максима обнюхивала. Старалась делать это незаметно, а получалось неуклюже. «Путом пахнет?» — напрягался муж. Он не переносил скотский запах несвежих подмышек. И человек, от которого несло путом, мгновенно записывался Максимом в вонючки. Хотя внешне, конечно, Максим никак не проявлял своей брезгливости.

— Горю! — Назар посмотрел на часы. — Еще две встречи, а вечером сегодня важный футбол, наши играют с Англией.

Так легко: объяснение в любви, предложение вступить в тайную связь, а следом деловые встречи и футбол. Обижаться глупо. Время делового человека спрессовано жестко. Сама торопливо говорю в телефонную трубку маме: «Лекарство высылаю. Береги себя! Обнимаю, целую!» А ей хотелось рассказать про гипертонический криз, каких страхов натерпелась ночью, как приехала «скорая», как вели себя врачи. Но мне некогда, надо еще умудриться вырвать полтора часа, заскочить в аптеку, потом в курьерскую фирму, которая доставит лекарство уже завтра.

Назар расплатился по счету. Мы поднялись и пошли к выходу. Назар положил мне руку на талию, как бы по необходимости — рулить между столиками. От его руки шло тепло, способное превратить в безвольную куклу гордую женщину.

Состоянию моему подходило слово «лихорадка». Удобный термин. Лихорадка — это и герпес на губе, и высокая температура, и кризис в экономике, на бирже, и трясущиеся руки, и клацающие зубы, и сумбур в голове. Последнее — точно про меня. Но все-таки приехала в офис. Затребовала отчет у двух сплетниц, которые, задери их нелегкая, втянули меня в объяснения с Назаром. Работа была выполнена на «четыре с минусом», но я нашла, к чему придраться, и выставила им по «двойке», велела завтра переделать.

Затягивала время, листала бумаги, плохо понимая, что в них написано. Страшно ехать домой, увидеть Максима. Хотя он и не мог знать про мои шуры-муры, было стыдно. Страх и стыд — сочетание неприятное, но подперченное игрой с опасностью, азартом. На чашах весов перспектива больших удовольствий и возможность роковой потери. Удовольствия всегда перевешивают.

Как назло, сегодня Максим придет рано. Футбол. Наши с кем? С Францией? Нет, с Англией, кажется. Подожду еще немного, пробок на дорогах не будет, народ прилипнет к телевизорам. А после матча не исключены беспорядки. Вот еще дело: позвонить родителям Максима. Они живут недалеко от Лужников, пусть не выходят из дома за хлебом, например, когда толпа хлынет со стадиона. Проявила заботу, ее оценили, поблагодарили за беспокойство.

Анна Петровна и Георгий Сергеевич прекрасные люди. Вместе с замечательным мужем мне достались чуткие, умные, деликатные свекровь и свекор. У нас полная гармония. Только умалишенная способна разрушить эту гармонию. Из маленького зеркальца пудреницы, когда я красила губы, на меня смотрела вполне умалишенная особа. Делать нечего, надо ехать домой.

Матч уже начался, когда я вошла в квартиру. Максим и Гошка сидели на диване. На маленьком столике перед ними стояли бутерброды (вместо нормального ужина, который обязана приготовить хорошая жена и мать), высокий стакан с пивом для Максима и такой же стакан с яблочным соком для Гошки. Сок не магазинный, а свежевыжатый. Еще один пунктик Максима: поить нас натуральными соками. Аптечные витамины считает вредными, поскольку они препятствуют усвоению организмом витаминов из продуктов. Купил соковыжималку, пропускает через нее фрукты и овощи, экспериментирует на жене и сыне. Если вам предложат мультисок из томатов, сельдерея, петрушки, винограда и свеклы, не соглашайтесь — пойло. Мы с Гошкой отстояли право пить сок односоставный — если томатный, то томатный, если грушевый, то грушевый, тыквенный так тыквенный.

Сидят на диване рядом. Мои самые дорогие и любимые. Гошка, я знаю, к футболу относится без восторга, мал еще. Но рядом с папой, который поясняет, комментирует:

— Как ведет, как ведет! Отличная передача! Мазила! Ребята, бегаем, а не спим! Угловой. Гошка, ты усек, почему угловой?

— Сек, — отвечает Гошка, подыгрывая отцу. — Папа, есть полузащитник, а есть полунападающий?

— Они все сейчас… ох, елки, какой пас!.. полунападающие… на треть нападающие… на четверть… ну, давай, родной, давай!

— Давай! — вторит Гошка.

Опустившись в кресло напротив, я наблюдала за ними, умилялась. И все-таки мысли мои были далеко: за тридевять земель, в другом конце Москвы, где так же с сыном у телевизора сидит человек, который внес в мою душу большое смятение.

По причине сумбура в голове, я допустила глупые промашки.

Мяч закатился в ворота, и я захлопала в ладошки:

— Ура! Гол!

Мой деланый восторг должен был потонуть в воплях Максима. Когда наши забивают, он беснуется как юный марал.

Теперь же я кричала в недоуменной тишине.

— Мама! Это нашим забили. — На Гошкином лице была детская обида, которая случается, когда авторитетные взрослые выставляют себя глупыми.

— Ах, нашим? Какая неприятность. Но ничего. Какая минута матча? Первый, второй тайм? Мы еще им покажем. Обязательно выйдем в финал… полуфинал… четверть…?

— Если выиграем, — спокойно сказал Максим, — то останемся в чемпионате Европы. Раз десять тебе объяснял.

— Ага, Европы, я помню. Смотрите, смотрите! — переключила их внимание на телевизор. — Бегут к воротам противника, голевая ситуация.

— Это наши ворота, — отвернулся к экрану Максим.

— Пойду сделаю чего-нибудь вкусненького, — поднялась я и ушла на кухню, где можно было предаться своим мыслям и не изображать спортивного фаната.

Пока в микроволновке потрескивал попкорн, пока выкладывала на галеты паштет, икру, плавленый сыр, я думала о Назаре. Не решала, вступать ли мне с ним в близкие отношения, а мечтала, как хорошо было бы вступить. Женское сознание причудливо: изменить — ни за что! Но мысленно рисовать картинки этой самой измены — ой, как сладко! За тайные мечты еще никого не казнили.

Российские футболисты не подкачали, забили два мяча в ворота противника. При этом Максим вопил и так бил по столу руками, что сыпался из вазы попкорн и скакали на блюде галеты. Гошка прыгал на диване, заваливался на спину и дрыгал ногами. На меня внимания не обращали, что было кстати.

Уложила сына спать и юркнула в ванную. Отсидеться, отмокнуть в теплой ароматной воде, продолжить мечтания, двадцатый раз вспомнить каждое слово Назара…

Максим вошел с бокалом вина в одной руке и стаканом пива — в другой. Вино протянул мне, уселся на край ванны.

— Празднуем победу над англичанами? — отхлебнула я.

Муж, казалось, не слышал меня. И смотрел… отстраненно, как на чужую.

Но при этом симпатичную, что подтвердили его дальнейшие слова:

— Лида, ты чертовски обворожительная женщина.

Когда вам два раза на день говорят подобные комплименты, причем сначала потенциальный любовник, а потом старый муж, то жизнь обязательно покажется сахаром.

Я замурлыкала от удовольствия.

Рано радовалась.

— Лида, я пришел сообщить тебе пренеприятное известие.

— К нам едет ревизор? Тетя Даша из Питера?

— В том числе. Лида, я ухожу.

— Стелить новое белье?

— Ухожу от тебя. К другой женщине.

«Что? Как? Почему? За что?» — естественные вопросы не застряли у меня в горле, они даже не сформировались в моем мозгу, окутанном пышным облаком мечтаний о Назаре. Я только хлопала глазами, пытаясь понять смысл слов мужа. Смысл не прояснялся.

Максим хмыкнул, отпил из своего стакана и упрекнул:

— Только удивилась, не испугалась.

— А мне следовало пойти на дно? — огрызнулась я почему-то. — Тут мелко.

— Ну, плавай! — похлопал меня по мокрому плечу и продолжил упреки. — Ты никогда не задумывалась над тем, что тогда, в ночь, когда мы познакомились, когда волокла меня… что заставило меня надраться в хлам.

— А что заставило?

— Отвечаю: я был страстно влюблен в одну девушку. Она предпочла мне другого. Заливал горе. Ты меня подхватила. Ни о чем не жалею. Но я снова встретил ее, мою главную любовь. Ухожу к ней.

Сравнение человеческого мозга с компьютером очень популярно, почти штамп. Но — точный, и я к нему прибегну. Память компьютера, самого совершенного, имеет пределы. Вы можете поместить в него бездну информации, а без дна все-таки не бывает. Как картинки в компьютере съедают громадный объем памяти, так наши эмоции парализуют ум. Там, где поместится собрание сочинений Льва Николаевича Толстого, с трудом войдут заурядные фото с пикника. Если твой мозг перегружен эмоциями, в него с трудом втиснется новая информация.

Бросает муж, уходит к стародавней любви… к черту лысому… Он, что? Серьезно?

— Ты серьезно? — спросила я и залпом допила вино.

При этом не выказала никаких признаков страшной трагедии. Как при рутинной бытовой ситуации. Вроде: «Ты серьезно хочешь надеть голубой галстук к желтой рубашке? Как украинский националист?»

— Серьезно, — шумно выдохнул Максим. — Водичка остыла, — поболтал рукой в ванне, — подолью тебе горячей.

Открыл кран, забрал у меня фужер и вышел вон.

Когда температура воды приблизилась к закипанию, я очнулась. Выключила воду, стукнув по крану пальцами ноги.

Было очень жарко внутри, снаружи — всюду. Лихорадка продолжала терзать меня, лишала возможности осмыслить происходящее.

Да и что осмысливать? Максима? Назара?

Вскочила, поскользнулась, едва удержалась, перевалилась через бортик ванны, ноги разъехались на мокром полу. Точно пьяная.

Я трезвая! Как стеклышко! Просто в голове моей перегруз и конфликт эмоций-информаций.

Закутанная в махровый халат мужа, который в спешке накинула, я застала его укладывающим тряпки в чемодан.

— Максим! Что ты творишь? Нельзя…

Бросилась к нему, но наступила на полу халата, упала. Свалилась бесформенной грудой на пороге спальни.

Максим подошел медленно, без суеты. Поднял меня, отнес, положил на мой край постели. Продолжил собирать чемодан.

Далее — о моих чувствах откровенно, как на божьем суде. Сидело! Маленькой, тонкой и глубокой занозой сидело во мне подлое облегчение: муж уходит, сам изменщик, значит, могу поддаться своим чувствам без моральных терзаний и рефлексии.

С другой стороны, повторюсь, в голове моей черти плясали. Хорошее от плохого, праведное от грешного, справедливое от подлого я отличить не могла.

Когда закрылась за мужем дверь, я пыталась вспомнить подобающую ситуации народную мудрость. Вспомнила: утро вечера мудренее.

Все! Компьютер сдох. Отключаюсь…

— Где папа? — спросил утром Гошка.

— Уехал в срочную командировку.

— А кто овка?

— Чего?

— Командир — овка. Папа командир. А кто овка?

— Сама бы хотела знать. Быстро! Пей сок, позавтракаешь в детсаду. Опаздываем.

— Зубы.

— Что — зубы?

— Ты зубы не накрасила.

Это Гошка про губную помаду. Мой сын отлично выговаривает «р» — результат моих логопедических усилий. Когда я с ним сидела три года, была совершенно истовой матерью. Из тех, что падают в обморок, если ребенок в три года задач с логарифмами не решает.

Максим протестовал: прекрати из моего нормального сына делать искусственного вундеркинда. Рожай второго ребенка, а Гошка пойдет в народ, то есть в детский сад. Против второго ребенка я не протестую. Только не так скоро, пока не забылись жуткие страхи о самочувствии младенца. Мне все время казалось, что с ним что-то не так, на грани смерти или в начале серьезной болезни. Терзала педиатра ночными звонками, он приходил к нам чуть ли не ежедневно. Педиатр у нас коммерческий, из частной клиники, гонорары достойные. Врачи из районной поликлиники быстро меня послали: «Мамочка! Не морочьте нам голову глупостями! Вызывайте врача, когда у ребенка температура». Как будто он без температуры не может погибнуть.

Везла Гошку в детсад. Опять-таки Максима идея: детский коллектив, где Гошка должен закреплять навыки общения (допускается — кулаками!), а не няня, которая целыми днями будет с ним мыльные оперы по телевизору смотреть.

Сын, пристегнутый в своем креслице сзади, что-то мне рассказывал. Не прислушивалась, но разговор поддерживала. Для этого требовалось только периодически вставлять: «Да что ты?.. Как интересно!.. А дальше что?.. И как развивались события?»

Мы подъехали к садику, выходили из машины, когда я по молчанию Гошки поняла, что не в струю реагировала.

— Сынок?

— Мама, у тебя все дома?

— Чего-чего? Откуда подобные выражения?

— От Петьки. Я тебя спросил, почему девочки любят плакать, а ты мне про события.

Девочки! А вдруг мой сын вроде Назара? Увлечен, оглушен женским полом. И вся дальнейшая его жизнь превратится в череду томлений и разврата.

— Георгий! — присела я, чтобы смотреть сыну прямо в лицо. — Скажи мне честно! Тебе нравятся девочки, девушки, женщины? Они тебя влекут?

— Куда влекут?

— В общем. Что ты чувствуешь? Ты их всех любишь?

— Нет, — помотал сын головой, — я их чувствовать не люблю.

Час от часу не легче! А вдруг у Гошки неправильная ориентация? Ой, горе!

— Сыночек, Гошенька, почему тебе не нравятся девочки? Они хорошие…

— Они ревут.

— Плачут? Да, случается.

— И еще глупые.

— Что правда, то правда, — невольно и совершенно непедагогично согласилась я. — Но придет время, и ты женишься, как делают все нормальные мужчины?

— Женюсь, — быстро, хоть и без энтузиазма согласился Гошка. — Ты же, мама, умрешь, а кто будет кушать готовить и стирать?

— Аргумент, — поднялась я. — Хотелось бы, правда, пожить подольше. Если ты не возражаешь.

— Не возражаю, — великодушно позволил сын.

Вот что значит — мальчик! Для меня самым страшным кошмаром детства был страх маминой смерти, до сих пор не растаял. А сын легко рассуждает о моей кончине.

Мы открыли дверь, Гошка поцеловал меня в щечку и побежал по лестнице вверх. Еще несколько секунд я стояла в небольшом тамбуре. Конечно, сын любит меня глубоко, искренне. Но у него уже начинает формироваться мужская логика: все бабы — дуры и необходимый элемент домоводства.

— Позвольте пройти?

Меня вернула к действительности другая мама, которая привела свою дочь в сад.

Она напутствовала свое чадо:

— Если станут отбирать у тебя куклу, громко заплачь и позови воспитательницу.

— А можно сначала щипаться и кусаться?

— Можно, — позволила добрая мама.

«Вот и прививай тут сыну, — подумала я, — уважение к слабому полу».

Глава четвертая

История Франции

Бизнес, а тем паче общение с Максимом, научили меня любую проблему, которая не поддается сразу, расчленять на мелкие составляющие. И обдумывать каждый сектор. По сумме ответов, положительных или отрицательных, по совокупности, следует принимать решение.

У меня две составляющие: Назар и Максим. К Назару отчаянно влечет. Он прямо и недвусмысленно предложил выбирать: быть его любовницей или не быть. Свобода воли. Но принять решение я не способна. Мне хочется «быть», но одновременно «не быть». Почти как Гамлету.

Максим ушел от меня. Бред, не верю. В это невозможно поверить, как, например, в заявление мамы, будто она отказывается от меня. Может мама в один прекрасный день заявить: «Теперь ты не моя дочь. У меня будет другая девочка»? Не может мама сморозить подобное! И Максим не может. Но ведь сказал!

Мне остро требуется проговорить вслух свои терзания. Психоаналитика не имеется, зато есть Майка. Да и зачем психоаналитик, когда любимая подруга по первому свистку откликается.

Майка, которой я позвонила по дороге на работу, легко согласилась пообедать со мной. И сказала, что я буквально на секунды опередила, она сама хотела увидеться, собиралась звонить.

По логике вещей, имея в голове кавардак, я должна была служебные дела пустить под откос. Но, напротив, до встречи с Майей, я трудилась вдохновенно и производительно. Сотрудники, зараженные моей энергией, бегали, писали, звонили, утрясали. От компьютера — ко мне, от меня — к своему компьютеру. Мы были командой, которая ринулась на штурмы крепостей, не сдававшихся долгое время. Впереди, естественно, я — со знаменем в руках и боевым кличем в глотке.

— Отпад! — сказал в половине второго пополудни Игорь, компьютерный гений и никчемный переговорщик. — Когда Леди, пардон, когда вы, Лидия, начинаете стрелять на поражение, у нас все — в яблочко. За три часа мы заключили два контракта и четыре договора о намерениях. Стахановцы. Кто они, кстати?

— Стаханов — фамилия. Был такой ударник социалистического труда, шахтер. Четырнадцать норм угля выдал в смену.

— Если норму возможно перекрыть на порядок, — заметил Игорек, — то с нормой явно не все в порядке.

— Намек понят. Требуется пересмотреть вашу производственную нагрузку.

По офису прокатился возмущенный гул. Кто-то запустил в Игоря бумажным снарядом. Но лица у всех были устало-довольные, как и бывает после отличной работы.

Одного взгляда на Майку, сидящую за столиком у окна, было достаточно, чтобы понять: моим проблемам сегодня отказ.

— Ты влюбилась, — не здороваясь, опустилась я на стул.

У всех женщин, у меня в том числе, когда приходит сильное чувство, заметно улучшается внешность. Но Майка хорошеет до полного преображения. Была упитанная женщина, с лицом добрым, но вялым, с глазами красивыми, но сонными. Стала — аппетитная красотка, с румянцем во всю щеку, игривыми глазками, улыбкой на пухленьких губах.

— Лидочка, здравствуй! Да, влюбилась. Как ты догадалась?

— Об этом знают все посетители данного ресторана. А также прохожие на улице, мимо которых ты шла, пассажиры в метро, с которыми ты ехала.

— Не понимаю, кто им сказал?

— Твоя физиономия и даже, — нарисовала в воздухе гитару, — формы. От них на версту шибает сексуальностью.

— Из-за кофточки? Слишком откровенное декольте?

— Кофточка ни при чем. Кто на сей раз?

Меня злил очевидный и вынужденный отказ «психотерапевта» услышать мою исповедь. Отказ, который я себе, а не Майка мне установила. Терзать счастливую подругу своими горестями? Это все равно, что прийти к ней на свадьбу и нудно-печально рассказывать про похороны.

И все-таки я не удержалась от ехидства:

— Кто нынче? На какие амбразуры бросаешь свое роскошное тело? Его бросила жена, не может расстаться с мамочкой-собственницей, талант стихотворца не признан, скульптора не оценили? Режет по мрамору или по дереву?

— Он ни по чему не режет. Ты его увидишь, — со счастливым придыханием произнесла Майка.

— Где? — удивилась я.

— Вот… уже…

Тут она зарделась, еще больше похорошела, хотя «больше» взялось черт знает откуда, минуту назад я думала, что Майка на пике любовной формы. Майка устремила взгляд к входу в зал ресторана, задышала мелко и трепетно. Мне показалось, обеденный гул притих, все подавились, получив невидимый удар, остановили жующие челюсти, уставились на Майку, которая медленно поднималась, посылая взглядом любовь великой мощи.

Оглянувшись, я увидела, что по проходу между столиками к нам направляется среднестатистический мужик. Все в нем было средненьким — рост, лицо, одежда псевдо-фирменная. Единственный плюс: он смотрел на Майку с таким же щенячьим восторгом, как и она на него. Будто натянули между ними невидимую нить… Что там нить! Поле! Между ними было поле невероятного притяжения.

Спокойно. Мы это уже видели. Два раза. Имелось поле, в котором посторонних било электричеством и выталкивало на обочину. Больше на обочину я не выпрыгну. Хватит.

Первый Майкин муж звался Стас, второй — Влад. Разные имена, но мы с Максимом их постоянно путали. Владислав и Станислав — очень похоже. В результате Максим стал их звать коллективно Владостас.

Роюсь в вещах прошлой осенью:

— Макс, где твоя зимняя куртка? Завтра обещали минус десять.

— Куртка ту-ту. Майке отдал. Владостас к ней приполз. Все до исподнего пропил. Мы его приодели.

Они «приодели»! Я бушевала, кипятилась, сыпала на их, подпольщиков, головы проклятия. Но! Боже мой! Если вы не испытали, как родной муж и любимая подруга конспирируют за вашей спиной, то вы не знаете счастья союза, которому и имени-то нет. Как назовете громадное удовольствие, когда ваш муж и подруга имеют честные благородные секреты?

— Лида, познакомься! Это Саша.

Он хорошо держался. Смею быть уверенной, что под моим, бизнесом отработанным критическим взглядом легко стушеваться. Хотя у них, конечно, любовь — лучшая защита от психологических атак.

— Значит, Саша? — смотрела я на него снизу вверх. — Мое имя, вам, надеюсь…

— Давно известно, — слегка поклонился. — Наслышан. Можно присесть?

— Естественно.

Он сразу взял правильный тон: открытое желание понравиться без грубой лести. Уже плюс. Но и Владостасы с первого взгляда — милые душки. А как у него с прошлой семейной жизнью? Не мальчик, скольким алименты платит? И чего, вообще, от Майки ему надо?

На последний вопрос ответ лежал на поверхности, стоило только посмотреть на Майку и Сашу. Рядом сидят и тихо вибрируют от желания слиться в пламенных объятиях. Очень заметно. Неужели, когда я с Назаром, тоже заметно? Ведь Назар с ходу заявил: «Я тебе нравлюсь».

Сейчас на повестке дня не мои амуры, Майкины.

Сама ли я захватила право благословлять подругу, или она мне передоверила, но я чувствовала ответственность за Майку и хотела выковырить подноготную Саши.

Не получилось. Мы сделали заказ. Попросив, как водится, солянку, я пробормотала:

— Надеюсь, их повара зовут не Екатерина Медичи и она не отравит меня.

— Дурная слава Екатерины Медичи, — возразил Саша, — только исторические сплетни. Ее называли Черной Королевой, Мадам Гадюкой, Аптекаршей — это лишь самые невинные выражения. Будто соревновались, кто больший ушат грязи на нее выльет.

— А на самом дела Медичи была тихим ангелом? — хмыкнула я.

— Нет. Просто талантливой дочерью своего времени, когда изящество смешивалось с варварством, порок не только легко извинялся, но и прославлялся. Добродетель считалась уделом женщин низших сословий или дурнушек. Истинная Екатерина и отдаленно не напоминала людоедку, какой ее рисуют. Она, конечно, обладала холодным трезвым умом, великолепным самообладанием, расчетливостью, потрясающим терпением. Ведь не зря говорят: гений — это долгое терпение.

Саша оказался замечательным рассказчиком. Мы с Майкой, технари по образованию, не отличали Марию Антуанетту от мадам Помпадур, королеву Марго от Анны Австрийской. Для нас Франция отождествлялась с занимательными романами Дюма. А реальная история была не менее увлекательной, чем фантазии романиста. Спонтанная лекция Саши это доказала. Мы заслушались. Официанты приносили еду, убирали тарелки.

Саша останавливался:

— Не утомил вас?

Мы с Майкой мотали головами и просили продолжать.

Биография девочки, которая двадцати дней от роду осталась сиротой, которую пригрел дядюшка, он же одновременно папа Римский, которую после смерти опекуна хотели прикончить — эта история жизни нас с Майкой покорила.

Саша говорил гладко, умно, его фразы были длинными и выверенными по каждому слову, как бывает у институтских преподавателей, год из года оттачивающих одну и ту же лекцию. В моем пересказе, возможно, многое потеряется. Да и необходимость пересказа сомнительна, к моей судьбе Медичи отношения не имеет. Но уж очень хочется поделиться. Не каждый день тебе открывается история удивительной женщины.

Екатерина Медичибыла смышлена, исключительно умна, поэтому и выжила. В четырнадцать лет вышла замуж за наследника французского престола. Наверное, думала, что все горести позади, мечтала о счастливой жизни. В итоге — физиономией об асфальт. Хотя асфальта у них, конечно, еще не было. Кого Екатерина Медичи должна была обязательно отравить, так это любовницу мужа, Генриха II, — Диану де Пуатье. Женщина вечной молодости, Диана, была старше Генриха на двадцать лет и вертела им как хотела. Долгие годы Екатерина смиренно терпела соперницу. Положение Екатерины усложнялось и тем, что у нее десять лет не было детей. Она лечилась — пила жуткое пойло на основе ослиной мочи, прикладывала к животу омерзительные смеси из навоза и червей. Пока врач не подсказал королю, в какой позе надо зачинать наследников. И Екатерина одного за другим произвела на свет десятерых. (В том числе трех будущих королей.) Но это ничего не изменило. Генрих был околдован старушкой Дианой и прочно сидел под каблуком у хитрой блудницы до самой смерти. А погиб он на турнире. Противник неловко вонзил копье в позолоченное забрало Генриха. Щепки вошли в глаз короля. Умер в страшных муках через несколько дней. Нотрдамский астролог Мишель, туманно предсказавший эту гибель, тут же переименовал себя в Нострадамуса и зажил припеваючи. Диана, которая, по логике, заслуживала страшной мести, благополучно отправилась в изгнание. А терпеливая Екатерина стала править в качестве регентши при малолетних сыновьях.

Она не была красавицей. Наверное, страдала из-за этого, какой женщине не хочется быть прекрасной. Но Екатерина не опускала руки, не отчаивалась — напрягала ум. Очень много сделала для того, что сейчас называют гламуром. Ввела в обиход высокие каблуки, корсет, делавший талию тонкой, а бюст пышным, алый блеск для губ, нижнее белье, то есть панталоны. И хотя старалась для себя — скрыть маленький рост, подчеркнуть красивую грудь, не мучиться при скачках на лошадях, ведь прежде у женщин под юбкой было голое тело, — самой Екатерине уловки не помогли завоевать любовь мужа. Однако придворные по достоинству оценили ее ноу-хау. Она строила замки и парки, покровительствовала искусствам и парфюмерии, внедряла изящество манер и вещей. Наконец — научила французов пользоваться вилкой во время обеда.

Екатерина на полную катушку использовала то, чем сама не обладала, — женскую обворожительность. Создала «Летучий эскадрон» — сначала семьдесят, потом двести красавиц, обольстительниц, вышколенных в искусстве лишать мужчин рассудка. Японским гейшам и не снились подвиги этих девиц из благородных семей. Выносливые в скачках и на охоте, нежные в постели, бойкие на язык, кокетливые и остроумные, знающие поэзию и музыку, а еще лучше знающие, как увлечь мужчину, лишить его воли, а потом демонстрировать свою мнимую слабость, из-за которой мужчина становится на дыбы и мчится крушить обидчиков, — они делали европейскую политику под управлением опытного дирижера — Екатерины Медичи. Не самую консервативную и глупую политику, заметим. Екатерина подкладывала «бойцов эскадрона» под нужных особ — банкиров, дипломатов, полководцев, вельмож, принцев крови, даже под епископов. Хорошо просчитывала, кто на кого западет. Собирала информацию и проталкивала свои идеи. По сути, Медичи была первой бандершей, управительницей публичного дома, в котором за ту или иную плату женщины отдают себя посетителям.

Екатерина устраивала браки своих дочерей с венценосными особами, наставляла сыновей-правителей. И все — хитро, чтобы те не заподозрили ее воли, а думали, что действуют по своему разумению. И еще интересовалась астрономией, химией, математикой и ботаникой, иностранными языками, магией и токсикологией.

Эта великая женщина прожила блестящую и очень трудную жизнь. А род Валуа, для которого она столько сделала, угас. Ее дети не дали потомства.

— Совсем вас заболтал, — улыбнулся Саша.

Майка шмыгнула носом — жалко Екатерину Медичи, чьи дети оказались пустоцветами.

Во время рассказа Саши я чувствовала острый интерес, забытый, который случался во время лекций в университете, когда преподаватель речами, логикой, интонацией вырывает тебя из действительности и заставляет нестись по лабиринтам неведомых и увлекательных знаний.

Саша, конечно, вузовский преподаватель, специалист по французской истории. Уже неплохо. Владостасы были непризнанными художником и скульптором. С другой стороны, преподаватель — это клубящиеся вокруг студентки, аспирантки. Легкая добыча для такого краснобая.

Нам принесли чай. С трудом я вернула себя на рельсы обязанностей: беречь Майку.

И тут Майка некстати спросила:

— Лида, как Максим, Гоша?

Очень кстати! Совершенно забыла! Я хлопнула себя по лбу: ведь сегодня Гошка уезжает с родителями Макса в Испанию. Надолго уезжает, до Нового года. Приятель свекра, добрый олигарх, предоставил виллу в их полное распоряжение. Грех не воспользоваться, хотя поначалу я не соглашалась расстаться с Гошкой на столь длительный срок. А потом смирилась, будто бы поддалась уговорам. Никто не догадался, что перемена моих настроений связана с неожиданными романтическими отношениями, с Назаром. Дети и любовники, пусть платонические, плохо сочетаются.

— Так, горю, тороплюсь, опаздываю, — давила я на кнопки сотового телефона, звонила мужу, другой рукой тыкала в Сашу. — Объясняю просто, доходчиво, конкретно. Если вы заморочите голову Майке, используете в корыстных целях, то берегитесь. Я не Екатерина Медичи! Отравлю, расчленю, скальп сдеру…

Последние фразы я проговорила в трубку, Макс неожиданно быстро ответил:

— Лида? Ты? Какая Медичи? Чей скальп?

— Майкин, то есть Сашин. Не важно, потом расскажу. Макс, ведь Гошка сегодня улетает в Испанию.

— И?

— Обещала ему купить рюкзачок и сачок для ловли бабочек. Макс, сын не верит, что в это время года все бабочки спят, окукливаются. Или наоборот, раскукливаются. Вообще тема с бабочками мне не по душе. Есть один знакомый дебил…

— Ты не могла бы поконкретнее?

— Сачков днем с огнем не найти, все Интернет-магазины проверила. Но я договорилась с портнихой, отвезла ей твой подсак, она из него сделает.

Максиму понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить: его подсак для ловли крупной рыбы уплыл к моей портнихе.

— Что ты предлагаешь?

— Кровь из носа, нужно заскочить в офис, подписать бумаги, там партнеры ждут. Наверное, уже опились кофе, из ушей коричневым капает. Потом в универмаг за рюкзачком и к портнихе.

— Далее?

— Забери Гошку из сада, а? И оплати до конца года, будто мы, в смысле Гошка, ходит. Получится?

— Где ты сейчас находишься?

— В кафе. С Майкой и одним… одним историком.

— Хорошо, заберу Гошку. Учти, нам нужно выйти из дома не позже восьми. На дорогах дикие пробки. С родителями встречаемся в аэропорту.

— Я — пулей! Целую, пока!

Договаривала я уже стоя. Саша и Майка тоже поднялись.

Майка спрашивала меня взглядом: как тебе он? Саша тоже интересовался: и как я вам?

— Еще посмотрим, — не стала их обнадеживать.

И рванула к выходу.

Глава пятая

Дегустация супов

Вчерашнее заявление Максима о том, что он уходит к другой женщине, должно было разнести меня в клочья, вызвать инсульт, инфаркт, паралич дыхания и органов движения. Однако не вызвало и не разнесло. Я просто вычеркнула слова мужа из памяти, как неудачную шутку.

Почему? У меня до сих пор нет ответа на этот вопрос. Назар? Но как бы ни была я им увлечена, тысяча Назаров меркнут от страха потери самого дорого и важного. Страха-то и не было.

Замечала: умные люди способны делать из мухи слона, за невинной фразой увидеть обидный смысл, раздуть, расчесать, насочинять сорок бочек арестантов. Вернуть их на стезю здравого смысла из пучины рефлексии бывает крайне сложно. Хотя потом удивляются: что это на меня нашло? И те же самые люди, когда случается настоящая трагедия или взбухает сложнейшая проблема, проявляют спокойствие, выдержку и волю. Иными словами: крохотное зерно раздора может дать глубокие корни, справиться с ним тяжело. А выкорчевать лес — запросто.

Возможно, сие связано с периодами гормональных всплесков или, напротив, пробуксовкой эндокринной системы? Не знаю. Я не биолог но, как всякий дилетантски образованный человек, ищу ответы в смутно знакомой области.

Что бы там ни было, я заняла позицию: живем по-прежнему, я ничего не слышала, ты, Максим, ничего не говорил.

Мы собирали Гошку в поездку. Традиционная суматоха. Максим упаковывает чемодан под мои наставления. Руковожу процессом и одновременно пишу инструкции на случай болезни Гошки.

На чистом листе бумаги каждый вероятный недуг с новой строчки: «Если пойдут сопли прозрачные, промывать… если сопли позеленеют, закапывать… если температура до тридцати восьми… если выше тридцати восьми и трех… если запор… если понос…»

Пишу каждый раз, когда расстаюсь с сыном, наставления своей маме или родителям Максима, вручаю аптечку. Казалось бы, чего проще: напечатай на компьютере один раз инструкции по лечению малыша, вноси дополнения. Не могу! Это как заклеймить моего чадушку хронически больным. Снова и снова пишу.

Время поджимает, Максим кипит:

— Зачем ему две пижамы?

— Голубенькую обязательно! — не поднимая головы, командую. — Бабушка подарила, ей приятно внука в ней видеть. А фиолетовая с начесом, тепленькая, вдруг в доме холодно ночами. Не забудь спортивный костюмчик и джинсовый комбинезон.

— Где этот чертов костюмчик?

— Вторая полка снизу.

Гошка мгновенно подхватывает ненормативную лексику отца:

— Заползай, чертов пистолет!

Гошка впервые имеет собственный рюкзак, в который разрешено впихнуть столько игрушек, сколько влезет.

— Не чертыхайся, Гошка! Папа нечаянно плохое слово сказал, — воспитываю, не отрываясь от писанины.

— А я еще одно плохое слово знаю! — гордо заявляет сын.

Мы с Максимом замираем и поворачиваемся к ребенку.

— Какое слово? — грозно требует Макс.

Из моих уст вырывается блеяние, которое при небольшом напряжении ума можно расценить как предупреждение: не заставляй повторять дурные выражения, быстрее забудет.

Гошка упивается моментом. Мама и папа, секунду назад страшно занятые, теперь смотрят на него внимательно.

— Пундак! — произносит эффектно Гошка. И поясняет, не дождавшись взрыва эмоций: — Это глупый человек, который пукает на утреннике, когда все песню поют. Как Вася.

Максим соображает быстрее меня:

— Похоже, созвучно. Употреблять не рекомендую. И если через пять минут мы не выйдем из квартиры, то будем пундаками. А бабушка с дедушкой, которые уже сидят в аэропорту…

— Все, все, на выход, — подскакиваю и тут же хватаюсь за голову. — Про жаропонижающие свечи забыла написать!

— Лида!!!

Знаю это выражение лица. Максим на пределе. Но с другой стороны, ничего нового. Такое с ним бывало неоднократно.

Максим с трудом берет себя в руки. Да, его руки. Потянулись ко мне, точно хотел удушить.

Руки упали, и он произнес со сдержанным клокотанием:

— Как вставлять в задницу Гошке жаропонижающие свечи, наши родители прекрасно знают. Ты сотню раз им объясняла: на спинке, потом ягодички сомкнуть, чтобы не выскочило.

Мы толкались в прихожей: Гошка с рюкзаком, Максим с чемоданом, я — с нервной суетой.

— Прощайтесь! — велит Макс.

— Гошенька, сыночек любимый, — бухнулась я на колени, обняла малыша, — драгоценный мой!

Стиснула его тельце. Не в полную силу, чтобы не испугать. Мне всегда хотелось сжать его до полного во мне растворения.

И тут, в тесной прихожей, Максим произнес странное. Внимательно глядя на меня, изрек:

— Как мать, ты пока еще не пропала.

Открыл дверь, вышли на лестничную площадку.

— Какая «мать»? — рванула я за ними к лифту. — Куда «пропала»?

Ответом был срежет в шахте лифта, сомкнувшего дверцы и поехавшего вниз.

Искать смысл в том, что произнес Максим, мне было недосуг. Кровиночка моя, сыночек, Гошенька, ненаглядный, драгоценный — уезжает…

Вернулась в пустую квартиру, с разбросанными вещами, со следами поспешных сборов. Тихо, безлюдно, изо всех углов — тоска.

Расставание с Гошкой для меня сродни бескровной ампутации. Мою голову или сердце отрезали и увезли. Как прикажете существовать без головы или сердца?

Умом-то понимаю: сыну будет очень хорошо с моей мамой на юге или с другой бабушкой и единственным дедушкой на даче. Наберется сил, витаминов, солнца, воздуха. За ним будут смотреть родные, которые на постоянной телефонной связи со мной. И все-таки меня корежит. Ампутация хоть бескровная, но болезненная. Мне становится себя жалко до слез, которые бегут сначала маленькими ручейками, потом бурными.

Обычно меня приводит в чувство Максим. Сидит рядом на диване, обнимает, слушает мой бред. Терпения у него хватает минут на пятнадцать.

Потом говорит:

— Так рыдаешь, словно сына потеряли, а не к бабушке он уехал.

— Типун тебе на язык! — возмущаюсь я, и слезы быстро просыхают. — Не могу жить без маленького! Совсем не могу.

— Старайся. У тебя, кстати, еще муж имеется. И он придумал занятие, которое при Гошке невозможно. Впрочем, занятие старое, но кое-какие новые нюансы сейчас осуществим… Сколько застежек! Это платье не из коллекции одежды для монастырей? Или для защиты от маньяков? Пока насильник разберется с крючками и кнопками, пыл улетучится. Не хихикай, помогай.

Рыдать в отсутствие мужа не хотелось. Я не актриса, чтобы репетировать. Вернется Максим, тогда и выступлю. Пока надо убрать в квартире и приготовить ужин.

Через некоторое время я позвонила Максиму:

— Как Гошка себя ведет? Дорожная обстановка?

— Гошка ведет себя отлично. Трафик терпимый.

— Что хочешь на ужин: рыбу или мясо?

Муж помолчал немного, а потом спросил:

— Как у тебя с памятью? Забыла вчерашний разговор?

— Да… но…

— Из аэропорта, после регистрации, позвоним.

И отключился.

Я тут же набрала его снова — «недоступен».

До глубокой ночи безуспешно терзала телефон — Макс был недоступен.

О благополучной посадке в самолет мне сообщила свекровь.

— Не знаете, куда поехал Максим? — закинула я удочку.

— Разве не домой? — удивилась она.

— Да, конечно, пробки на дорогах, а телефон у него, наверное, разрядился.

О том, что телефон можно зарядить в машине, свекровь могла и не знать.

И все-таки паника тогда меня не охватила. Я упорно отодвигала от себя мысль о том, что муж ушел всерьез и навсегда.

Так мамина коллега, когда ей онкологи сказали: «Родинка у вас на животе плохая, злокачественная» — не поверила. И твердила: «У меня эта родинка с детства». В итоге операцию не сделали, женщина умерла от меланомы.

Если уж совсем откровенно, то, укладываясь в осиротевшую супружескую постель, я думала не о Максиме, все решала, как мне быть с Назаром.

Утром меня разбудил не будильник, а звонок в дверь. За порогом стояла тетя Даша из Питера. Вот уж кого мне сейчас не хватало! Впрочем, ее всегда хватало через край. Могла бы останавливаться у своего брата, моего свекра. Нет! Тете Даше нравилось у нас гостить. Мол, в семье племянника она заряжается молодой энергией. А то, что высасывала из нас эту энергию киловаттами, оставалось за скобками.

— Здравствуй, милая! — расцеловала меня тетя Даша. — Поезд рано прибывал, не стала вас просить встретить.

«Спасибо хоть на этом», — подумала я и пригласила ее завтракать.

На вопрос, где Гошка, Максим, мне отвечать не пришлось.

— Гошка укатил с дедом и бабкой в Испанию, Максим в командировке, — высказала осведомленность тебя Даша.

И принялась талдычить о своих делах. В целом, они сводились к затяжной склоке с жэком по поводу начисления квартплаты и отношений с Виктором Петровичем. С тем самым, с которым дернула меня нелегкая тетю Дашу познакомить. Теперь будет на свидания в Москву мотаться.

Похоже, бухгалтеров в жэке тетушка затерроризировала, и они ошибались постоянно. Так случается: где более всего страшишься прокола, он обязательно произойдет.

— Насчитали мне в октябре расход горячей воды шестьдесят три кубометра. Представляешь? — Тетя жевала бутерброды и рассказывала. — Прихожу к ним, сую в нос жировку — это по-старому, теперь счет называется. У меня говорю, солдатского полка на постое не было, чтобы круглыми сутками мылись, и бассейна в квартире не имеется, как на третьем этаже у Ваньки. Рос мальчишка, я его с пеленок знаю, бандит бандитом, а сейчас на катафалках разъезжает.

— На чем? — поразилась я.

— Машины у него — точно покойников перевозить. И еще с охраной. Но охрана, — признала тетушка, — не лишняя. Отогнали от подъезда шпану. Ванькин бассейн, гарантию даю, рухнет на голову Вере Семеновне со второго этажа. Поплывет она со своим кошками. Зачем, сколько раз ей говорила, тебе пять кошек? Лучше бы внуков нянчила…

Тетю Дашу относило в сторону, но после лирических отступлений возвращало к главной теме — про жэковских идиотов.

Слушала я вполуха, большую часть монолога пропустила. Включила внимание, только когда речь зашла о Викторе Петровиче.

— У нас не такие большие пенсии, чтобы просаживать их на междугородних разговорах. Подсказали мне: купи карточку, по ней в двадцать раз дешевле. Я купила, шифр… нет, код… правильно? Ну как на лотереях аферистов прежде было: зачистите монеткой, выиграйте автомобиль…

— Да, пин-код.

— Зачистила. А там инструкции меленько-меленько написаны, в лупу не вижу, не то что через очки плюс четыре. Как в песне про ботик.

— Какой ботик?

— Была такая песня, славная, но несколько нецензурных слов, которые потом на «что ж вы» заменили.

Видя мое недоумение, тетя Даша спела. Не рискую повторить, слова без мелодии сохнут. В песне шла речь о ботике, который затопил большой иностранный корабль. Ботику поставили памятник, на котором меленько написали: «… (что ж вы) ботик затопили?»

— Звоню я по номеру на карточке. И ошибаюсь постоянно с цифрами, потому что у них «шесть» от «восемь» и «три» от «пять» не отличишь. Часа два звонила. Один раз попала… Не приведи Господь! Я же, когда трубку сняли, — как наметила, с ходу: «Что ж вы ботик затопили?» Так и спросила. Они мне: «Это крематорий». И все-таки достала этих лотерейщиков, высказала им. Какие «звездочки» нажмите на телефоне и «решетки»? У меня аппарат с советским гербом, покойному мужу для связи со Смольным устанавливали. Буквы с цифрами имеются, а звездочки отсутствуют. Они мне: тональный режим, тональный режим, перейдите в тональный режим. Нашлись революционеры, режим их не устраивает!

В итоге, как я понимаю, компании Интернет-телефонии было проще открыть тете Даше кредит, чем вести с ней глупые разбирательства. Теперь тетя Даша приезжает раз в месяц в офис, платит сто рублей и разговаривает с Виктором Петровичем, сколько хочет. Соединяют ее операторы, тетя Даша знает их по голосам, хотя в глаза не видела. Естественно, лезет не в свои дела: «Вера? Почему сегодня дежурите, вы же вчера были? Маша заболела? А что с ней? Ногу вывихнула? Капустный лист! Вера, посоветуйте Машеньке распарить капусту и положить на сустав. Доктора не скажут, им бы только деньги слупить, потому что — все купленные фармацевтическими гигантами, вчера по телевизору передавали. Капуста три копейки стоит, а ей за тысячу рублей мазь пропишут. Ну соединяйте меня с Виктором Петровичем. Уже встал, наверное. И перепелиные яйца от холестерина опять забыл выпить натощак…»

Виктора Петровича тетя Даша взяла в серьезный оборот. У меня сложилось впечатление, что он теперь вдыхает-выдыхает под тетушкиным руководством. К счастью или к ужасу, не знаю.

После трех часов болтовни тети Даши я осоловела, хотя пыталась не вслушиваться. Но с таким же успехом желаешь остаться сухой под бурным водопадом.

Выходила из подъезда, садилась в машину, а в голове звенело: жэк, Виктор Петрович, телефон с гербом, перепелиные яйца… И так будет… Сколько будет? Надолго она заявилась? Принесла нелегкая!

Хотела янтарные бусы надеть и забыла. Бусы отлично подходят к кашемировой зеленой водолазке. Сегодня встречаюсь с Назаром, продумывала наряд, из-за тетушки упустила важную деталь.

Все утро сотовый телефон Максима был недоступен. И по служебному никто не отвечал. Шли гудки, включался автоответчик, красивым баритоном моего мужа предлагал оставить сообщение. Я их оставила, наверное, штук десять. Первые наговаривала спокойным ласковым голосом, последние — на грани раздражения. Позвонила его офис-менеджеру, она сообщила, что Максим на переговорах, когда освободится, неизвестно. Обычное дело, успокаивала я себя, нечего горячку пороть. Уже выходя из кабинета, чтобы ехать на свидание с Назаром, последний раз набрала мужа. Максим наконец ответил.

— Что происходит? — с ходу выпалила я. — Ты не ночуешь дома…

— Лида, извини, тороплюсь. Ведь я все тебе объяснил.

— Как это «все»? Ничего ты не объяснил. Так просто сделать мне, нам с Гошкой, ручкой? И даже толком не поговорить?

— С Гошкой себя не объединяй. А долгие проводы — лишние слезы. Еще раз извини, люди ждут.

Его люди ждут! А я не человек? Больше, чем просто человек — жена.

Не вяжется! Происходящее совершенно не вяжется с характером Максима. Он может проявить агрессию, но только к личностям, ведущим себя антисоциально. Когда мы еще пользовались общественным транспортом, он выкидывал на улицу матерящихся пьяниц. Легко: за грудки — и в открытую дверь автобуса. Женщины-пассажирки смотрели на моего мужа с восхищением, на меня — с завистью. Однажды в метро сквернословящим подросткам Максим велел заткнуться. Они пошли на него стеной, драться.

— Котята! — ухмыльнулся Максим. — Не связывайтесь со взрослым дядей. А то будет вот так…

Схватил ближайших мальчишек за шиворот, развернул лицами друг к другу и крепко стукнул лбами, потом бросил их на остальных. Те попадали. Правда, поднимать с пола и выбрасывать хулиганов в открытую дверь на станции Максиму помогали другие осмелевшие мужики.

Кроме привычки физически расправляться с дебоширами, Максим имеет обыкновение угрожать собачникам, которые выгуливают своих грозных питомцев без намордника или спускают с поводка. «Если ваш пес, — предупреждает Максим, — подойдет к моему ребенку на сто метров, то он покойник. А вы получите судимость, обещаю». Максим рискованно, хоть и умело, водит машину, терпеть не может очередей, но никогда не попрется без очереди, в обход женщин и стариков. Его воротит от хамства продавцов или мелких чиновников, но расправляется с ними Максим, не грубя, а иезуитски насмехаясь. Сотруднице жилищного комитета, которая мотала нам нервы, оформляя документы на новую квартиру, вынуждала несколько раз являться, Максим заявил: «Женщина с таким ангельским лицом, могла бы видеть у своих ног штабеля поклонников. Люди выходили бы от вас, шли в храм, ставили свечки за ваше здравие. А вы превращаете клиентов в фурий. Не страшно, что много свечек поставлено за ваш упокой?» Насчет ангельского лица Максим сильно преувеличил. У бюрократки была вполне заурядная внешность. Но стоило видеть, как после слов Максима вытянулась ее физиономия.

По складу души, уж я-то знаю точно, Максим неспособен к жестоким действиям по отношению с сирым, убогим, женщинам, детям, животным… За исключением собак, особенно бродячих, которых он страшится после телевизионной передачи, показавшей детей без лица, скальпа, глаз, ушей — пострадавших от собак. Макс тогда встал с дивана, налил себе конька, опрокинул рюмку и сказал: «Я, конечно, не Достоевский. Но слеза ребенка, уж не говоря о скальпе, не стоит жизни тысячи псов». И принялся воспитывать окрестных собачников, и добился, чтобы дикую стаю, обитавшую около универсама, ликвидировали.

Понятно, что Гошка и я — особая статья для Максима. Резать по живому, бездумно ранить, обижать нас, перемениться с ночи на утро, внезапно? Это не про Максима. Однако случилось.

Посмотреть на ситуацию издалека, отстраненно. Будто мы — заурядная семья, которую только жена считает уникальной, а на самом деле: те же ложки-плошки — обыденные составляющие. Видали мы пары, которые до и после свадьбы плавились от счастья, а через несколько лет супруги превращались в лютых врагов. Вместо слюны у них начинала вырабатываться серная кислота, которой они брызгали друг на друга и заодно на окружающих. Скандальные разводы, горы упреков, ненависть клокочущая. И это после не столь далекого блаженства фантастической любви.

Чем Максим лучше Антона, который проводил утром жену на работу, чмокнул в щечку, потом собрал вещички и отбыл к другой даме, по телефону вечером сообщив о перемене обстановки? Или взять Сергея, производившего впечатление подкаблучника. Ушел на сторону и не вернулся. Или…

— Ледок? — окликнул меня Назар. — Как обычно? Тебе солянку, мне борщ? Что на второе?

— Рыбное филе и овощи-гриль, — заказала я официанту.

— Мне котлеты по-киевски, — поросил Назар, — и картофельное пюре на сливках. Проследите, молодой человек: на сливках, а не на молоке.

Когда официант ушел, Назар сжал мою руку:

— Ледок, ты сегодня восхитительна.

— Может, потому, что от меня, кажется, ушел муж?

Ляпнула. Не собиралась. Так получилось, вырвалось.

— О! — сочувственно скривился Назар и похлопал меня по руке. — Какая неприятность! А почему? Надеюсь, ты не стала ему рассказывать обо мне, о нас?

— Конечно, не рассказывала.

Меня даже передернуло от этого предположения. И то, что Назар явно сдрейфил, осталось смазанным, мимолетным.

Он утешал, говорил, что все еще наладится, что мне не стоит раньше времени отчаиваться. И еще он снял квартиру для нас, симпатичная, однокомнатная, в центре, у Патриарших прудов. Знакомый дипломат (из бывших приятелей его жены, что ли?) отъезжает в Нью-Йорк на полгода…

— Ты снял квартирку? За деньги? Или тебе подвернулась? — неожиданно спросила я (для себя неожиданно: какие тут, при этом вихре эмоций, поиски логических неувязок).

— Это принципиально? — вопросом на вопрос ответил Назар и улыбнулся.

Что-что, а улыбаться он умеет. Разом отметает глупые сомнения собеседника, подозрения в коварстве, поиске выгоды и прочие сомнительные подоплеки. Если человек улыбается, как Назар, он берет вас в плен и сулит радость общения.

Назару принесли борщ, мне — солянку. Несколько минут мы молча хлебали.

«Опять не вяжется!» — трещало у меня в голове. С Максимом неразбериха. И Назар… Отреагировал на мое спонтанное признание об уходе мужа недостойно. А как должен был отреагировать? С ходу предложить руку и сердце? Но ведь заранее предупреждал, что никогда не разведется. И все же… все же… Чувствую «не то», а объяснить не могу. Признать, что окружают меня неблагородные мужчины? «Окружают» — сильно сказано. Их всего два. И оба не выдерживают проверки на мужское достоинство? Сомнительно. Значит, со мной неполадки? Но ничего предосудительного, подлого я не сделала пока. Оговорка по Фрейду — «пока».

— Квартира освободится только через две недели, — говорил Назар. Спокойно говорил, точно я давно согласилась в этой квартирке прелюбодействовать. — Как раз успею со своими охломонами смотаться в Чехию на осенние каникулы.

Для деловых людей ежегодный отпуск давно не составляет двадцать четыре календарных дня подряд. Они не могут себе позволить бросить бизнес надолго. Отдых дробят — на недели, пятидневки, прихватывают к выходным понедельник или пятницу. В итоге, набирается почти два месяца, проведенных на Канарах, Мальдивах, во Флоренции, Словении, Турции и прочих Испаниях, включая подмосковные или суздальские пансионаты. Ритм отдыха для тех, кто имеет детей, подчиняется школьному расписанию. И в осенние каникулы застать многих не удается. У меня самой три соглашения горят, надо успеть подписать договоры, пока официальные лица не умотали с чадушками за кордон или в ближнее Подмосковье. Потом будет короткий и суматошный период до Нового года, когда все озабочены подарками. Следом десять дней всероссийской гулянки. После нее народ в злом похмелье и, мучаясь изжогой от длительного переедания-перепивания, бывает хмур, устал и неадекватен, прежние договоренности летят в тартарары.

— В правильный украинский борщ, — вытер салфеткой губы Назар, — надо толочь старое сало с чесноком. А в этот, — отодвинул пустую тарелку, — плюхнули растительное масло.

«Дегустатор, — подумала я. — Сколько можно о борщах твердить?»

Назар мгновенно почувствовал зарождающуюся во мне досаду.

— Надоел тебе с борщами? Извини. Это от волнения. Когда тебя вижу, глупею со страшной силой, несу ерунду. Чувствую себя пацаном, который первый раз влюбился, дрожит от нетерпения, живет от свидания к свиданию…

Чего-чего, а мальчишеского трепета за Назаром никогда не наблюдалось. Он походил скорее на холеного кота с мягкими повадками, спрятанными когтями, умеющего под ласковое мурлыканье получить то, чего в драке не добьешься.

Назар мурлыкал про свою любовь, про меня, неподражаемую, очаровательную, влекущую… И добился успеха: облитая тонной словестного меда, я засахарилась почти насквозь. Но покажите мне женщину, которую воротит от любовных признаний и комплиментов, текущих из уст приятного мужчины? Если такая и существует, то страдает хроническим несварением души.

Меня даже не покоробило, что Назар поцеловал меня на прощание не на улице, а после гардероба, в маленьком тамбуре, чтобы никто не видел. Из ресторана мы вышли как отобедавшие деловые люди, помахали друг другу ручкой и разошлись по машинам.

Глава шестая

Наша тетя

В офисе я просидела до десяти вечера. Спешить некуда и не к кому. Гошка уехал, муж задурил, слушать трескотню тети Даши не хотелось. Разгребла завалы бумаг, нашла у себя в столе документы, за пропажу которых песочила подчиненных, составила четкий рабочий план следующие дни для себя и для сотрудников. Написала два списка: первый — люди, которых нужно по бизнес-этикету поздравить на Новый год; второй — родные и близкие, которым надо купить хорошие подарки.

Первый список из двадцати персон выглядит как табель о рангах. Сидорова, Петрову, Иванова… — поздравить лично, вручить небольшие, но ценные и оригинальные подарки (дать Варе задание подобрать сувениры, она мастерица в эти делах, хотя в остальном — дубина дубиной). Игнатовой, Гершману… — заказать красивые новогодние корзины. Федорову, Козлову… — отправить с курьером по бутылке виски и коробке конфет, плюс наши календари и фирменные сувениры. В конце списка перечень фамилий людей, которых достаточно поздравить по электронной почте.

Предновогодняя деловая Москва уж который год превращается в форменное сумасшествие — явное доказательство того, что жить стали лучше. Носятся курьеры, у дверей солидных учреждений выстраиваются очереди желающих засвидетельствовать почтение и вручить его материальное воплощение. Под прошлый Новый год я застряла в пробке у Минфина и сорок минут наблюдала, как идут и идут посланцы с пакетами, корзинами, коробками. На следующий день пробка затормозила меня у Газпрома. Та же картина — череда дарителей, хвост на тридцать метров растянулся, пропускной способности вестибюля не хватает.

И наш собственный офис будет завален «приветами» от коллег и партнеров. На каждого сотрудника придется по десятку календарей, ежедневников и прочей продукции с фирменной символикой, вроде ручек, термометров, брелоков, зонтиков. Компании, лепящие на китайские товары корпоративную символику, в ноябре гудят от перенапряжения. Поэтому я заказываю фирменные сувениры летом, чтобы не стоять перед ними молитвенно, не просить уложиться в сроки, а иметь возможность проверить качество и добиться хорошего исполнения. За мной закрепилась слава партнера, который преподнесет на Новый год не заурядную подборку из шариковой ручки и еженедельника, а нечто оригинальное. По справедливости, слава эта должна принадлежать Варе, чья фантазия безгранична. Но такова манера начальников: приписывать себе достоинства подчиненных.

Варя внушила мне, что тридцать процентов привлекательности подарка — в его упаковке.

— Японцы и другие корейцы, — закатывала Варя глаза, — так заворачивают! Ленточка, маленький сухой цветочек — улет, загляденье! Совершенно другой класс! Изящество, вкус, настроение.

— Зачем нам корейские настроения? — бурчала я. — Хватит с нас сырой рыбы, которую трескаем, что те японцы. Они-то на островах, вокруг океан, все свежее, а мы сухопутные, — меня передернуло. Вспомнила, как после роллов, поглощенных в японском ресторане, одну предновогоднюю ночь провела в обнимку с унитазом.

Однако вкусу и знаниям Вари я доверяла, с ее выбором согласилась. Последние полгода Варя, которой по штату положено стиральными порошками заниматься, не меньше двух месяцев провела вне офиса, моталась по городу, искала коробки-упаковки, ленточки, цветочки, прочую ерунду. Дважды вынудила меня поднять стоимость корпоративных сувениров.

— Как семь рублей за метр ленточки? — возмущалась я.

— Меньше не бывает! — оправдывалась Варя. — Все пропахала, на Черкизовском рынке покупаю, договорилась с оптовиком. Лида! Честно! Дешевле не найдем. И платить нужно налом.

— Под монастырь меня подведешь, чтоб в тюрьму не садиться. Где я нал возьму? Из собственного кармана?

— А вы проведите как акцию по продвижению зубной пасты для детей или как затраты на фокус-группу.

— Больно грамотная! Все-то вы знаете: сколько у меня на продвижение, сколько на маркетинг.

— Завтра в шесть утра встречаемся с оптовиком, — тупит взор Варя. — Если сорвется, придется покупать по десять рублей за метр.

— Ладно. Вот деньги. Пиши расписку. Что ты калякаешь? Какие ленты? Пиши: получено на оплату бизнес-ланча с младшими продавцами секций моющих средств…

Итогом бурной Вариной деятельности стали наборы игральных принадлежностей: карты, домино, шашки, шахматы, бочонки лото. Все это лежало в углублениях бархатной коробки, сверху закрытой пластиковой крышкой, замысловато перевязанной лентой, в узел которой воткнут сухой цветочек. Меня особенно умилил мешочек для лото. Его свернули розочкой, будто кремовый бутон на торте. Наш фирменный знак находился в верхнем углу крышки и был почти незаметен. Варя говорила, что выпирают свое название компании отсталые. Подарили вы человеку футболку, на которой поперек груди крупно: «Промсвязьконсалтинг». Куда ее человек наденет? Только навоз на даче разгружать. А требуется: 1) угадать использование подарка по назначению; 2) дать человеку возможность переподарить сувенир и при этом чувствовать себя щедрым королем. Известен случай, когда одна риэлтерская фирма взяла слоган «Нас рекомендуют друзьям», заказали футболки, нарядили в них сотрудников. Особенно хороши были девушки, у которых поперек груди: «Нас рекомендуют друзьям».

Про «переподарить» твердил и наш компьютерный гений Игорек. Глядя на горы пакетов с выпивкой и шоколадными наборами, качал головой:

— Лишние хлопоты, системная ошибка. Вы, Лидия, могли бы сохранить время и силы, пересылая свои подарки тем, кому покупаете то же самое. Хотите, сделаю специальную программу прихода-расхода подарков?

— Спасибо, не надо! Уже проходили. Районный педиатр за то, что мы помогли ее внучке репетитора найти, подарила нам ларец с шоколадом. Потом я ларец вручила зав. детсадом. Она вылупилась: «Ой, я точно это дарила Марьванне, доктору. Вот и уголок слегка помят». Не знала, куда от стыда деться.

— Круговорот конфет в природе, — философски заметил Игорек. — Но если программа толковая, то вероятность ошибки ничтожна.

— Ага, и писать эту программу ты будешь две недели, остальная работа побоку? Вас медом не корми, дай посторонними глупостями позаниматься.

Но в свое оправдание скажу, что фирменных подарков заказываю с лихвой, под сурдинку, якобы для партнеров. По три набора игральных получат сотрудники, которым тоже многих поздравить надо.

Звездный час Вари, когда все бросают работу и под ее руководством пакуют подарки, мои ребята обожают. Это похоже на школьную радость: сегодня вместо физики переставляем книги в библиотеке. Мне и самой хочется присоединиться к веселому субботнику, да чин не позволяет. Не хватало Варе на меня орать: «К синей ленточке бордовый цветок! Сколько повторять?»

Материнские чувства, сострадательность личным проблемам сотрудников я давлю в себе нещадно. Могу наорать, ледяным обращением заморозить, выставить за дверь своего кабинета, гарантировать увольнение, высмеять, заставить трудиться в выходные дни. Но за глаза меня почему-то называют не «Мымрой», а «Леди». Слышала, как говорят по телефону: «Наша Леди спуску не дает. Но если что-то архиважное — все к ней».

Что правда, то правда. Выручала глубокой ночью Игорька из милиции, когда его заграбастали по подозрению в распространении наркотиков. Требовала, чтобы травматологи в больнице показали мне рентгеновский снимок Настиной ноги. В рентгенах костей, естественно, не смыслю ни бельмеса. Но ведь врачи, под мое сосредоточенное пыхтение, признали: операция прошла неудачно, необходимо повторное хирургическое вмешательство, иначе останется хромота. Сейчас Настя скачет козочкой, помнить забыла, как шлепнулась на катке.

Со мной работает молодежь, поэтому неприятности случаются с ними, как правило, ночью. И мчусь на выручку я вместе с мужем. Точнее — вылетаю первой, Максим вызванивает Майку, чтобы контролировала спящего Гошку, потом следом едет на такси. Адреса не меняются: либо отделение милиции, либо больница.

Максим входит эффектно: застывает на пороге, весь из себя большой, элегантный и страшно деловой. Окидывает взглядом и безошибочно выбирает главного. Здоровается, представляется, протягивает карточку, в которой он значится как помощник и советник депутата Госдумы. Что истинная правда. Как и то, что у Максима карточек — на все случаи жизни. Есть даже «Почетный снайпер ФСБ». Когда я пыталась выведать у мужа, существуют ли подобные звания в действительности, Максим картинно оскорбился:

— Меня, перворазрядника по стрельбе, заподозрить в подлоге?

— Ты же футболом занимался!

— Что не мешало мне время от времени постреливать.

«Снайпера» Максим предъявляет в крайних случаях. И еще говорит, что современные люди перестали доверять своим глазам и ушам, что напечатанные типографским способом титулы действуют на них магически. Небольшая картонка с российским флагом способна сделать больше, чем разумные аргументы.

Далее, в милиции, Максим просит представиться официальных лиц.

Вредно уточняет и приказывает мне:

— Лидия Евгеньевна, запишите. Майор Соколов Владимир Александрович. Также присутствует дежурный сержант… ваши фамилия-имя-отчество? Или (в больнице): доктор Сердюков Павел Никитич. Лидия Евгеньевна, — это мне, склонившейся над блокнотом, — не Никитович, а Никитич, верно? Дежурный врач. А должность? Заведующий отделением, заместитель заведующего? Просто врач третьей категории?

Переписанные официальные лица ведут себя не в пример тому, как полчаса назад, когда орали, где меня видели с моим подозрением на аппендицит у Наташи, или утверждением, что Петр в аварии невиновен.

Но не совсем уж я от мужа зависимая. Бывало — сама разруливала ситуацию, предварительно взяв на перо милиционеров и докторов.

Тогда Максим входил, мгновенно понимал суть положения, барски-устало вздыхал, вручал карточку «Члена совета Хельсинкского соглашения по правам человека», зевал — вполне натурально, потому что, вырванный из теплой постели, отчаянно желал спать, — говорил, что ждет меня в машине.

На обратном пути домой, сидя за рулем, Максим критиковал меня за ошибки в руководстве фирмой. Мол, относятся ко мне как к палочке-выручалочке, приучать сотрудников к семейно-кастовым отношениям — чистая азиатчина. Они должны знать и соблюдать дистанцию.

— Знают они, — оправдывалась я. — Только в самой безысходной ситуации обращаются.

— У Наташи заболело в животе — это безысходная ситуация?

— Даже анализа крови не сделали, когда привезли по «скорой»! А у Наташи дедушка умер от перитонита, вызванного воспалением аппендикса. Наследственность!

— Дедушка преставился лет этак сорок назад, в каких-нибудь степях Забайкалья.

Можно только поражаться интуиции Максима. Он только слегка ошибся географически: Наташин предок был целинником, умер без врачебной помощи в казахстанских степях. С тех пор для Натальиной бабушки не было большего страха, чем аппендицит. Бабушка и подняла тревогу, из-за которой мы с Максимом не выспались.

Но сколько ни журил бы меня Максим за неправильный стиль руководства, для него, как и для меня, главным мерилом человеческого достоинства оставалась способность броситься на помощь ближнему… дальнему… любому слабому, униженному, страдающему. Если мы будем иметь возможность, но перестанем помогать друг другу из-за лени, по расчету, из-за мелочных обид, из-за желания выспаться — то создадим мир, в котором станет противно жить самим, и главное, — нашим детям.

Другое дело, что я всегда шла напролом, с открытым забралом, как по-честному. Максим же действовал, исходя из конкретной социально-политической ситуации, со своими карточками стрелка, помощника депутата и поборника прав человека. Он всегда был умнее меня. Зато я — искреннее в проявлении натуральных чувств. Кажется, за это и любил.

Почему сказала в прошедшем времени — «любил»? Нет, в настоящем — любит! Если по-иному, то повешусь. Не хочется. Отчаянно не хочется кончать жизнь на люстре в большой комнате. Самоубийцы всегда казались мне читателями, раньше времени отбросившими книгу. Будоражащее и завлекательное — на последующих страницах, потерпите. Писатель долго раскачивался и все хитросплетения сюжета впереди.

Во втором списке Максим на первом месте. Хочу купить ему горные лыжи, ботинки и костюм. Все это у Макса имелось, да позаимствовал Майкин Владостас, оправляясь на горный курорт. А там якобы украли снаряжение. Пропил, наверное. Гошка давно мечтает об игрушечной железной дороге с паровозиками, но я противилась: разложить эту дорогу с рельсами, стрелками, станциями, семафорами — в комнате станет возможным передвигаться только по стеночке. С другой стороны, Новый год — праздник, когда сбываются мечты. Железную дорогу, в конце концов, можно потом к бабушке с дедушкой перевезти. Подарить Майке хороший комплекс для ухода за лицом? Не оценит. Кроме того, Майка активно поддерживает отечественного производителя. Утверждает, что благодаря дешевым российским кремам у нее нет морщин. Но благодарить надо жирок, который прячется у нее под щечками.

Люблю делать подарки. Покупать их в спешке, примчаться в магазин, и быстро по прилавкам: это маме, это сыну, свекрови, подруге… — мне кажется недостойно тех, кто тебе дорог. Хотя, конечно, всеобщее затоваривание привело к тому, что настоящей радости, сюрприза уже не получается. А раньше, бывало, вулкан страстей переживаешь, получив долгожданную вещь.

Помню, мама купила мне вожделенные кроссовки. Я в них лезгинку по комнате отплясывала, потом другие танцы народов мира, включая дикие пляски африканцев. Падала на диван, задирала ноги, болтала ими в воздухе, любовалась кроссовками. Хотелось лечь в них спать. Теперь и бриллиантовые дорогущие серьги, подаренные на день свадьбы мужем, вечером сняла: колются, спать неудобно.

Тетя Даша явилась домой еще позже меня, заметно усталая.

Рухнула на стул в кухне:

— Нет сил даже помыться.

— Как говорит Гошка: я вчера помылся за сегодня.

— Это юмор мальчика?

— Вроде того. Гошка никак не может понять, почему нельзя вычистить зубы на неделю вперед.

— Зубные протезы также требуют постоянного ухода.

— Передам ему, — сказала я и мысленно посмеялась.

У Гошки молочные зубы еще не выпали, ему до протезов расти и жить, жить. А Максу пришлось поставить имплантаты. Два месяца ходил к протезисту. И рассказывал-то обтекаемо: протезист сказал, протезист обещал…

Как-то спрашиваю:

— Сколько лет дядьке-протезисту?

— Она, собственно, не дядька.

— Протезист женского пола? — поперхнулась я чаем, который в тот момент пила. — И ты молчал? Молоденькая, конечно? Наваливается на тебя торсом, чтобы глубже бормашиной просверлить? А у самой халатик на груди расстегнут, сиськи наружу? По$том не несло? Французскими духами?

Максим, с опухшей после стоматологических манипуляций щекой, проталкивающий в рот Гошкину овсянку — единственную пищу, которую способен был поглотить, смотрел на меня… С насмешливой любовью. Как ни странно это сочетание слов: «насмешка» и «любовь» — к взглядам мужа на меня подходит более всего.

Да! Я ревнива. Перманентно и в развитии. Сначала, видя вокруг десятки красоток не мне чета, мучилась комплексом неполноценности. Максим был просто обязан бросить меня и уйти к этой, той, пятой, десятой, сотой девушке с голливудской внешностью. Потом возникло чувство собственницы. Зачем ему столь мужественно и ласково улыбаться Маше, Глаше, Стеше? И даже Майке? Проживут без его улыбок. Все его улыбки — мои! А также: шутки, жесты, умные речи, пошлые анекдоты… — все мое! Не отдам! Кто здесь вертится? Пошла прочь, зараза!

Ревность моя столь необъятна, что при реальном поводе — заявлении Максима об уходе — ее замкнуло. Так, наверное, человек, не умеющий плавать, оказавшись в пучине, судорожно трепыхается, держится на поверхности, но по-прежнему не верит, что научился плавать.

Относительно протезисток и прочих дамочек, имеющих дело с мужским телом, — разве я не знаю! Видела собственными глазами, сидела в кресле, ждала, когда освободится мастер-парикмахер Клара. Она обслуживала дядьку, имеющего, по жаргону парикмахеров, прическу — «озеро в лесу». Это когда лысина на макушке, а вокруг редкие волосики. Уж он Клару по своим чахлой растительности загонял: то слева порежь, то справа выступает. Клара вокруг него тридцать минут вертелась (и припадала жарким торсом), по волоску филировала.

Сев, наконец, в кресло, я возмутилась:

— Клара, он явный извращенец. Прилюдно млеет, плавится от ваших прикосновений. Эротика в парикмахерской! Сюжет для порнухи. Клара, почему вы терпите?

— Во-первых, он чаевые оставляет большие. Во-вторых, жалко.

— Конечно, если вам тоже доставляет удовольствие…

— Ни боже мой!

— Но вы же отдаете отчет?

— Отдаю. Наверное, жена холодная или по возрасту парализованная. А мне, кроме гада-мужа, никто не требуется. Оставляем стрижку, подравниваем? Или новый силуэт?

Максим, конечно, не извращенец, чтобы в кресле стоматолога, с открытым ртом, с бормашиной в дупле зуба, млеть и блаженствовать. И стричься он не любит. Но с другой стороны, Макс не каменный, чтобы уж вовсе не реагировать на женскую грудь в опасной близости. Словом, протезисток и парикмахерш я бы штрафовала за сексуальные провокации на рабочем месте.

— Лида! Лида! Ты меня слушаешь?

— Конечно, слушаю.

— Я тебе рассказывала, — подозрительно посмотрела на меня тетя Даша, — что в московских дэзах такой же бардак, как в питерских.

— Да, да. Виктору Петровичу положены льготы, а их не учитывают в квартплате.

Хотя я и не слушала тетю Дашу, эту информацию легко вытащила из внутреннего диктофона. Мы теперь устроены как электронная техника. Мысленно нажал кнопку перемотки, и в голове прозвучали последние слова собеседника. Зачем нам роботы? Мы сами скоро в них превратимся. Об этом тоже говорили с Максимом… Стоп, не отвлекаться! Тетя Даша взирает на меня с готовностью обидеться на невнимание. А это добрых сорок минут: сначала она будет говорить про то, что стара, глупа, но заслуживает…, потом я примусь оправдываться и разубеждать ее.

Сагу о льготах по квартплате, вырванных с боем у чиновников, я выслушала, изображая активное внимание. И сетования на неготовность квартиры Виктора Петровича к зиме (окна не заклеены) поддержала.

— Клейкая лента с поролоном стоит пятьдесят рублей метр! — возмущалась тетя Даша.

— Безобразие. Ленточки на подарки, если оптом на Черкизовском, и то дешевле.

— Что?

— Это я о своем, не отвлекайтесь.

Украдкой посмотрела на часы: еще пятнадцать минут, а потом сошлюсь на головную боль.

— Так вот, — продолжала тетя Даша, — я им, в магазине, показала кузькину мать. В прошлом году было по двадцать рублей метр, а теперь больше, чем в два раза повысили. Наживаются на климате.

— Как при этом вел себя Виктор Петрович?

— Никак не вел. Стоял рядом и твердил: «Дашенька, не надо. Дашенька, пойдем». Но я не из робких. Потребовала завмага. Пришла пигалица, вроде тебя начальница…, — тетя Даша осеклась и поправилась, — в том смысле, что по возрасту подходите. — Мы, говорит, пенсионерам можем скидку сделать. Вы пенсионерка?

Тут тетя Даша выдержала эффектную паузу, посмотрела на меня с затаенной гордостью:

— Представляешь? Как будто можно сомневаться, что десять лет пенсионерка.

— Вы прекрасно выглядите.

— Продали нам по тридцать пять рублей метр, — подытожила тетя Даша. — Без меня с Виктора Петровича содрали бы лишние триста рублей.

— Немало, — покачала я головой, оценивая копеечную сумму.

— При его пенсии!

— Тетя Даша, вы влюблены в Виктора Петровича?

Мой естественный, хотя неделикатный вопрос, вызвал горячий протест.

— При чем здесь любовь? Мы не юнцы, чтобы кругом видеть только секс. Нормальное участие одного человека в делах другого. Странно, если это вызывает у тебя удивление.

— Конечно, простите! Но женская психология…

— Ничем от мужской не отличается, — перебила тетя Даша. — Психология — наука, а не сортир, чтобы на «М» и «Ж» делиться.

— Интересная мысль.

— Учись, пока я жива. Спасибо тебе, дорогая!

— За что?

— Слушала мою болтовню, а у меня и силы возникли.

«Еще силы?» — испугалась я.

Но тетя Даша меня успокоила:

— Силы, чтобы помыться. Завтра в котором часу встаешь?

— В семь.

— Разбужу.

Кроме увлечения скидками, льготами тетя Даша еще обожает поднимать людей утром с постели. Почему-то считает, что проспим самое главное. Тетя Даша легко заменяет будильник. Только ей не треснешь по башке, чтобы не зудела.

Вытаскивает из постели Гошку:

— Марш чистить зубы. Детский сад — это твоя работа, служба. Опаздывать нельзя. При Сталине за опоздание в тюрьму сажали.

— Лучше в тюрьму, — хныкает Гошка, — там еще поспать.

Затем тетя Даша тарабанит в нашу спальню:

— Максим! Лида! Целуетесь, наверное? На часы-то смотрите! Ускоряйтесь, у вас осталось семь минут. А если без дела дрыхнете, то немедленно вставайте!

— Как же я люблю свою тетушку! — потягивается Максим, когда «без дела дрыхнем».

— Мы не слышим эту цербершу, — бормочет мне на ухо, когда «при деле». — Спокойно, Лидочка, не волнуйся, не напрягайся. Тетушка не войдет, остатки разума у нее сохранились.

Пока тетя Даша занимала ванную, я размышляла: не предложить ли ей машину с водителем? Ведь тяжело мотаться по городу, в метро, троллейбусах, автобусах в их с Виктором Петровичем возрасте. Максим может организовать транспортировку стариков. А у меня появится реальный повод завести разговор о нуждах его же тетушки.

— Спасибо! — отмела мои услуги тетя Даша. — Я там, в ванной, свои панталоны стиранные на полотенцесушитель повесила, ничего? Мужиков в доме нет. А машину не надо. Мы на кладбище с утра поедем. Виктор Петрович осенью на могиле жены не побывал. Виноград на даче укутывал. Ребенок, честное слово! Какой виноград, когда могилка не убрана? Весной Максим давал машину с водителем… Как-то непроникновенно.

— Как-как? — не поняла я.

— Сухо, без чувств. Привез нас водитель на кладбище. За полчаса управились, с дорогой — за час. Будто по обязанности отбыли. Уж лучше по-старому: встречаемся в метро, едем до конечной, садимся на автобус до кладбища. Не понимаешь? Все это время мы об умершем человеке думаем, вспоминаем. Хотя мне вспоминать-то нечего, не знала ее. Но думаю, хорошая была женщина, коль Виктор Петрович на ней женился. Разве покойнице не будет приятно, когда посторонние о ней скорбят?

— Безусловно, приятно, ведь в могиле, наверное, тоска смертная — в точном значении слова.

— Не насмехайся! — осадила меня тетя Даша. — Ты, Лида, не теряла родных. Дай Бог, чтобы как можно дольше не пришлось.

— Только заботилась о вашем комфорте. Автомобиль, а не метро. Удобства, а не толкотня.

— В тебе, — неопределенно покрутила пальцами в воздухе тетя Даша, — появилось что-то новое… изменилась… Лида, ты аборта не делала?

— Нет. Вам показалось.

— Может, и показалось. Хватит разговоров, заболтала ты меня. Иду спать. Утром, не волнуйся, как обещала, разбужу.

Да я и не волновалась, а кто кого заболтал — еще вопрос.

Глава седьмая

Подарки и «подарочки»

Утром следующего дня раздался телефонный звонок:

— Лида? Это Саша. Мне нужно срочно с вами поговорить.

«Какой Саша? — лихорадочно думала я, здороваясь. — Из мэрии? Из налоговой? Заместитель генерального компании „Миг“? Еще Саша, лысый и толстый, есть в соседнем офисе. Саша из банка, из фитнес-центра? У Макса есть друг детства Сашок».

— Срочно? — переспросила я, по-прежнему не узнавая голоса. — Что-то произошло?

— Лида, это Саша, который с Майей. Помните, она нас в кафе познакомила?

— Естественно, я вас узнала. Что все-таки случилось?

— Не по телефону. Можете уделить мне полчаса?

Мысленно пробежав по грядущему плотному рабочему графику, я предложила:

— Три варианта. В одиннадцать — у меня в офисе. В три дня — кафе недалеко от моей работы. После восьми — где вам удобно.

— Подъеду к одиннадцати. Куда?

— Скажите, — продиктовав адрес, спросила я с тревогой, — с Майкой все в порядке? Жива-здорова?

— Вполне. До встречи, Лида.

«Начинается, — подумала я. — Рано спекся учитель истории. Владостасы два-три года выдерживали Майку. И почему они всегда выбирают меня в арбитры? Почему я обязана копаться в их грязном белье? Потому, — ответила сама себе, — что никому другому я бы Майкино исподнее не доверила».

Саша приехал минута в минуту. Он был одет в толстую стеганную куртку, а на голове — летняя бейсболка. Разделся и предстал в костюме с галстуком, на ногах — белые кроссовки. Со вкусом у него, как видно, — швах. Впрочем, преподавателям, ученым и просто гениям можно извинить отсутствие порядка в наряде. Но чего я прощать ему не намерена — так это критики Майки под видом собственных недостатков. Слышала уже песни на тему «Она, конечно ангел, а я несовершенен…». Коль несовершенен, то и нечего было голову морочить девушке. Теперь тебе хочется смыться красиво, чтобы Майка еще и виноватой оказалась. Самое обидное: она действительно всегда считала себя виновницей развода.

Словом, настрой у меня был боевой и решительный, поэтому после первых Сашиных слов, растерялась.

— Дело в том, Лида, что я водитель.

— Куда водитель? — глупо спросила я.

— Правильней сказать не «куда», а «чего».

— Чего? — послушно повторила я.

— Автобуса.

— Какого автобуса? Ничего не понимаю.

— Я работаю водителем автобуса.

— А зачем говорили, что преподаватель?

— Не говорил, просто не отрицал. Выслушайте меня.

Из дальнейшего рассказа стало ясно, что Саша работает водителем экскурсионного автобуса. Возит туристов во Францию. Давно возит, пять лет. Слушая экскурсоводов, невольно заучил их тексты. Потом сам заинтересовался историей, принялся читать книги. Он не хвастается, что знает больше, чем некоторые экскурсоводы. Которые, помимо прочего, нередко путают места, личностей, годы правления королей. Так, например, могут сказать, что Мольер написал «Мещанина во дворянстве» и «Господина де Пурсоньяка» в замке Шенонсо, хотя на самом деле драматург творил в замке Шамбор. Замки долины Луары — удивительны…

Тут его опять могло снести на французскую историю, поэтому я перебила и сказала, что про замки — в следующий раз.

— Случайно получилось, — каялся Саша, — что Майя приняла меня за ученого, преподавателя истории.

«Ничего случайного, — подумалось мне, — на эти грабли любая наступит, сама грешна».

— А дальше пошло-поехало, — продолжал Саша. — Одно вранье тянет за собой другое. Ухожу в рейс, Майечка спрашивает: «У тебя командировка во Францию?» Бурчу в ответ как бы положительно. Я по характеру не лжец, а тут увяз по уши. Вчера на техобслуживание нужно было машину ставить. Знаете, что Майе сказал? Тьфу, попутала нелегкая! У меня, говорю, заседание кафедры. Финиш! Врать любимой женщине!

«Любимой — это хорошо, — отметила я. — И бросать ее, судя по всему, он не собирается. Майке чихать на профессию избранника, был бы человек хороший. Но успокаивать Сашу раньше времени не стоит».

— Отвратительно, — скривилась я. — Отвратительно начинать отношения с лукавства.

— И я о том же! Помогите, Лида, посоветуйте. Как мне перед Майей открыться? Она очень обидится?

«Совершенно не обидится. И сказать надо прямым текстом: я водитель автобуса. Разве шофер не может быть историком-любителем?»

— Саша! Хочу, чтобы вы мне ответили на ряд вопросов.

— Готов.

— Алименты платите?

— Да. У меня сын от первого брака, Сережка, одиннадцать лет. Если не в командировке, беру его каждые выходные. Майя знает.

— Почему с женой разошлись?

— В двух словах не сказать. Но если обтекаемо — не сошлись характерами.

— Она замучила вас своим вниманием, заботой, вечной покладистостью, готовностью стоять на задних лапках?

— Ничего подобного! — удивился Саша. — Таня, первая жена, считает себя очень красивой. Мечтала быть моделью или поп-звездой. Не получилось, вышла замуж за шофера. И все виноваты, и на жизнь обижена, и в вечной депрессии, из которой ее надо вытаскивать. А если не вытаскиваешь, закатит истерику. Смотрит телевизор, там певицы или актрисы, Таня зубами скрипит от зависти: почему им повезло, а ей — нет, она не хуже смотрелась бы, лучше пела, танцевала, одевалась. Меня называла идиотом и неудачником.

— Сколько терпели?

— Десять лет.

— И как вырваться удалось?

— Сам удивляюсь. Пить стал. Только хуже стало — Сережка видел, пугался меня пьяного. Потом как взрыв: или режу сейчас, или погибну. И все бросил: пить, курить, жену. Вам покажется странным, но мое хобби — увлечение историей — здорово поддержало. Я не один такой, не уникум. В библиотеке познакомился с мужиком, фанатом «Слова о полку Игореве». Он литературоведов за пояс затыкает. Ходит на научные конференции, задает каверзные вопросы, уличает докторов и кандидатов в невежестве. А сам простой инженер-электрик.

«Чего только в жизни не бывает, — подумала я. — Так, глядишь, пекари станут любителями-аптекарями, а синоптики музыкальными критиками. Важно правильно выбрать Гошке профессию. То есть он самостоятельно, конечно, должен выбрать, чтобы потом не мучиться».

Пока же самое выгодное занятие с точки зрения нашего сыночка — сдача бутылок. Во время прогулок видел, как бомжи бутылки по парку собирают, заставил отца проследить их путь до пункта приема стеклотары. И восхитился:

— Хорошая работа! Погулял и денежки получил.

Максим, отец называется, Гошку не разубеждал. Напротив, сказал, что есть и другие легкие занятия. Чистить карманы прохожим, например. Две минуты — и ты богач.

От таких антипедагогических рассуждений меня чуть к потолку не подбросило:

— Ты чему ребенка учишь?

— Гошка, чему я тебя учу? — повернулся к сыну Макс.

— Не доверять первым воспоминаниям! — отчеканил малыш.

Мои брови полезли вверх от удивления.

— Впечатлениям, — поправил Максим сына.

— Но говорить-то о них можно? — попросил завоспитанный ребенок.

— Можно, — благодушно позволил отец.

Тряхнув головой, продолжила допрос Саши.

— Как вы относитесь к Майе?

— Не думал…

— Зрасьте!

— Не думал, что когда-нибудь встречу подобную женщину. Она совершенно уникальная, теперь таких не делают. Хотя в средневековой Франции, на фоне поголовной распущенности, были…

— О Франции — в следующий раз. О Майе. У вас серьезные намерения?

— Я очень люблю ее. А намерения… В смысле — женитьба?

— Нет! — замахала я руками. — Не про женитьбу речь. Третий раз замуж! Это спорт какой-то безумный. Хватит ей штампов в паспорте.

— Тогда что, Лида, вы имеете в виду?

И я не нашла слов. Как объяснить, что нельзя Майку травмировать, издеваться над ее добротой, сулить ей надежды и предавать, завлекать и бросать? А какую женщину можно? Да и кто на этапе влюбленности подозревает в себе черствость?

— Хорошо помню, что вы, Лида, сказали в кафе, когда мы познакомились. Вы пообещали меня отравить, расчленить и скальп содрать, если плохо с Майечкой поступлю.

— Все верно.

— Поэтому к вам и обратился. Готов немедленно отдать свой скальп, только помогите, подскажите, как выпутаться из клубка лжи.

В «переговорную комнату», где мы беседовали с Сашей, уже несколько раз заглядывала офис-менеджер: меня просили к телефону важные лица. Но я отмахивалась: подойти не могу.

Открыв дверь очередной раз, секретарша сказала:

— От Кулакова шестой раз звонят. Скажите только, вы подтверждаете встречу?

— Подтверждаю. Скажи, что еду, застряла в пробке, в туннеле, связи нет.

— Врать нехорошо, — заметил Саша, когда девушка ушла.

— Кто бы говорил! — поднялась я.

— Лида?

— К сожалению, мне надо спешить.

— Лида?

Смотрел на меня снизу вверх, замерев просительно.

И хотя я приняла решение почти в самом начале разговора, выдала его с неохотой, будто принципами поступаюсь:

— Так и быть. Поговорю с Майкой. Задача не из легких. Как внушить женщине, что мужчина, обманывающий ее в самом медовом периоде, не станет врать в дальнейшем?

— Это архисложно. Попробуете хотя бы подготовить ее? — встал Саша.

— Рискну. Но вы помните…

— Да, да! Скальп по первому требованию.

На улицу мы выходили вместе. Предложила Саше подвести его. Поскользнулась, подвернулся каблук, чуть не грохнулась, Саша меня подхватил. Довел до машины, обнимая за талию, спрашивая заботливо, не больно ли наступать, нет ли растяжения. Усадил в машину, от «подвести» отказался с благодарностью.

Мне показалось, что мелькнул Максим. Или мужчина очень на него похожий. Шмыгнул за угол газетного киоска.

Начинается! Будет мне мерещиться на каждом шагу. Так было до свадьбы: отыскивала взглядом прохожих, напоминающих моего любимого. Максим признавался, что и с ним происходит подобное: ищет в женских лицах мои черты. И когда не отыскивает, записывает встречных в девушки-дурнушки.

У меня есть ключи от Майкиной квартиры, и приехать к ней я могу в любое время дня и ночи, не предупреждая. Это как маму навестить. Ведь вы не спрашиваете маму, удобно ли ей с вами встретиться. Мама есть мама, ей всегда удобно.

Позвонила Майке с дороги только потому, что подруга расстраивается, не приготовив для меня вкусный ужин. А поесть очень хочется, с утра только кофе пью.

— Майка! Привет! Я на пути к тебе, через двадцать минут подгребу.

— Лидочка? Через двадцать минут? — почему-то запаниковала Майка. — Ой, убрать все не успею.

Чего убирать? В ее квартире всегда музейные порядок и чистота.

— У тебя Саша? Не помешает, хотя лучше отправь его прогуляться. Майка, я голодна как тысяча китайцев. Зажарь мне барана целиком, ладно? У тебя, конечно, припасен… Баран! Козел! — заорала я на водителя, который грубо подрезал меня. — Майка, давай организуем общество по кастрации тех, кто хамит на дорогах. Чтобы не размножались.

— Всех не перекастрируешь, — торопливо сказала Майка. — И население сильно уменьшится. Жду! Пока!

Вместо двадцати минут, из-за пробок, добиралась час. Но ужин у Майки почему-то не был готов. В духовке шкворчало мясо, на плите булькала картошка, Майка орудовала ножом, шинкуя овощи на салат.

— Лидочка, потерпи, десять минут — и садимся за стол.

— Долго возишься. Коэффициент шустрости понизился? Майка, возьму твою бордовую шаль напонос?

Мы так в юности говорили: дай сумочку (туфли, браслет и т. д.) напонос, то есть поносить.

Я направилась к шкафу, в котором Майка хранит одежду. Подруга неожиданно бросилась следом. Опередила меня, почти оттолкнула, прижалась спиной к дверцам.

Размахивая рукой с ножом, затараторила:

— Не надо! Нельзя! Не открывай! Сама тебе потом достану.

— Майка, осторожно! Ты отхватишь себе ухо или мне нос. Опусти нож. Что у тебя там? Все скелеты в твоих шкафах я знаю по косточкам.

— Там другое… особенное… тебе лучше не видеть.

Майя краснела по любым поводам и выразительно: сначала появлялись два розовых пятнышка на щеках, потом они растекались, багровели, заливали лицо и шею. Краска могла уйти с ее физиономии так же быстро, как появилась. И только румянец оставался, который Майку очень красил. Недаром у русских красавиц обязательная характеристика внешности — румянец.

Бывало, приходила моя подруга домой, и я угадывала:

— В подъезде целовалась. Щечки пышут. Нет? К тебе снова приставали в транспорте подростки или молодящиеся дядечки. Майка, ты сокрушительно действуешь на мужских особей от пятнадцати до восемнадцати и от сорока до семидесяти. Но если в пенсионном возрасте он щупает девиц в метро, то следует признать особенности протекания старческого слабоумия. Мозг усыхает, а мошонка бурлит. Что касается подростков…

— Мне просто очень хотелось в туалет. А с крыш течет, журчит. Я боялась оскандалиться, не под кустом же садиться. Пусти, не стой на дороге! Добежала, а ты с версиями…

Справившись, Майка говорила:

— За мной мама так не смотрела, как ты. Контролируешь каждый вздох.

— Скромная плата за постой, оплаченный твоим батюшкой, и хорошее питание, которое ты мне обеспечиваешь.

Нужно признать: мой присмотр за Майкой не удался. Ее замужества тому свидетельства. У меня, понятно, есть эгоистическое оправдание: сама в кипении страстей пребывала, когда Майка с кем попало снюхивалась. С другой стороны, могла бы оторваться от Макса и внимательно рассмотреть Владостасов, плеснуть на них кислотой, чтобы в осадок выпали. А теперь данность: настрогали Майке детей, от биологических папаш никуда не денешься. Хотя детишки получились замечательные. Крестников, Игорька и Веронику, я люблю как своих собственных.

Несколько секунд мы стояли друг против друга у шкафа: пунцовеющая Майка и я, обескураженная от вида подруги с ножом, охраняющей дурацкий шкаф.

— Там новогодние подарки! — наконец я нашла объяснение странному поведению подруги. — Мне подарок?

— В том числе, — ответила Майя.

И краснота, только растекшаяся по ее щекам и шее, стала сходить.

— Не женщина, — очередной раз я восхитилась метаморфозам Майкиного лица, — а лакмусовая бумажка. Тебя можно использовать вместо детектора лжи. Майка, что ты мне приготовила? Скажи! А я намекну про свой подарок.

Мы ежегодно портили друг другу новогодние сюрпризы. Детская неудержимость: если знаешь, в каком ящичке стола покоится подарок, то разве удержишься ящичек не выдвинуть?

У Майки тоже был свой список людей, которых следует поздравить. Но, в отличие от моего предновогоднего табеля о рангах, у Майки, кроме коллег по работе и соседей, фигурировали мелкие сошки. Как-то: дворник-таджик, потому что в снегопад или гололедицу первым делом чистит ступени подъезда, чтобы народ не падал; продавщица из ближайшего продуктового магазина, которую муж бьет, и она регулярно с фингалом то под левым, то под правым глазом; юная прыщавая операционистка по коммунальным платежам в банке — ее, мол, юноши не любят; врачи, жэковские диспетчеры и слесари, уборщица подъезда… И еще длинный перечень малознакомых и по сути бесполезных личностей. Ведь Майка, покупавшая два мешка дешевых сувениров, никакой корысти, одаривая кого попало, не извлекала.

Когда я впервые прошлась по ее списку, Майка пояснила, кто стоит за сокращениями: «дв. Са-д» (дворник Саид), «сб. дев. пр.» (сбербанк, девушка прыщавая), «м. контр. язв.» (контролерша в метро, страдающая язвой)…

— Зачем они тебе сдались? — спросила я. — Какой от них прок?

— Никакого, — пожала плечами Майка. — Просто им будет приятно.

— И что такое «Д. д»? Три тысячи рублей?

Против других сокращений значились суммы от сорока до ста рублей.

— Детский дом, — пояснила Майка. — Покупаю игрушки сиротам.

И посмотрела на меня робко-выжидательно.

— Участвую, — ответила я на немой вопрос. — Сколько?

— Сколько не жалко.

— Прекрати! Так спрашивать нечестно. Жалко на сирот много не бывает. Конкретно?

— Пятьсот долларов? — пробормотала Майка.

— Тысяча. Бери.

Так, с помощью подруги несколько лет участвую в благотворительности. Очень удобно: деньги отдала и никаких хлопот. Майка носится по рынкам, закупает игрушки, а я чувствую себя щедрой дарительницей.

Мы обе понимаем, что брошенным детям нужны не плюшевые зайцы и куклы, а внимание, то есть наше время. Мое время расписано по минутам. А Майка, лишенная собственных детей, пыталась в детдоме после работы вечерами с детишками возиться. Но директор попросила Майку не приходить. Вместо того чтобы играть в казаки-разбойники или в дочки-матери, Майка рыдала, глядя на брошенных детей. Они подхватывали — и стоял всеобщий рев. Директор детдома сказала, что для занятий с их детьми требуется воля: отбросить сантименты и вести себя так, словно это обычные малыши. Воли у Майки отродясь не было, а сантиментов выше крыши.

— Скажи, — канючила я, — намекни, что ты мне приготовила?

— Не проси. В этом году — без подсказок.

— Хочешь, про свой подарок расскажу? Это требуется каждой женщине, но не каждая может себе позволить столь дорогое.

— Белье?

— Нет.

— Сумочка?

— Мимо.

— Лида, женщине требуется столько всего и желательно недешевого, что перечислять буду до утра. А мясо сгорит. Чувствуешь, запах пошел?

— Беги, спасай.

— Ты первая.

Майка с поста не ушла и погнала меня на кухню, с ножом наперевес. Что же она мне купила?

Подкрепившись, то есть с аппетитом умяв большую порцию мяса, картофеля, салата, на вопрос Майки: чай или кофе — я попросила слабительного. Такие порции — гарантия прибавки в весе.

Майка приняла мое пожелание за чистую монету:

— Есть китайский чай для похудения, слабит реактивно. Заварить?

— С ума сошла? Ведь завтра на работу. Майка! У тебя на физиономии нечто… — покрутила я пальцами в воздухе, — нечто заговорщическое. Но из тебя секретчица как из бегемота балерина.

— Разве я поправилась? Наоборот, похудела, — мямлила Майка.

— Похорошела, помолодела, постройнела — все есть. А что скрываешь?

У Майки забегали глаза, порозовели щечки. Неужели, кроме Саши, мнимого преподавателя французской истории, появился еще один кандидат на ее роскошное тело и щедрую душу?

— Смотри мне в глаза, Майка! У тебя завелся второй кавалер?

Вопрос подействовал на подругу как ушат холодной воды: процесс покраснения остановился.

— Как ты можешь такое думать? — возмущенно спросила Майка, глядя прямо на меня.

— Тогда колись. Без пыток. Я сытая и добрая, хотя злая и безумная.

— Да, понимаю… Лида, ты участвуешь, как раньше, в подарках для детдомовцев?

— Естественно. В чем проблема?

— Видишь ли, московские детдома завалены игрушками, одеждой и прочим. В столице много богатых людей…

— Которые, вроде меня, легко отстегивают денежки.

— Да, примерно. В провинции совершенно другая картина, — быстро заговорила Майка. — Там не компьютеры требуются и сотовые телефоны, а элементарные варежки — дети их теряют, да и мокрые, высохнуть не успевают.

— Дети высохнуть?

— Варежки! Та всегда была умная и…

— Глупая. Дальше.

— У нас на работе женщина, родом из Семипалатинской области, едет на родину в эти каникулы, говорит, в их детдомах страшная картина, не хватает элементарного.

— Семипалатинск — это где?

— Разве важно? Бывший СССР.

— Майка, что требуется?

— Женщина согласна взять вещи для сирот, багаж.

— И?

— Надо оплатить багаж, во-первых. А во-вторых, купить необходимое.

— Книжки детские обязательно. Если у ребенка есть тяга к знаниям, то без книжек ему не развить потенции.

— Хорошо, и книжки куплю. Лида?

— Да?

— Что ты меня мучаешь?

— А ты попробуй, зараза: сколько мне не жалко?

— Лидочка, я ведь не для себя!

— Сумма?

— У меня все посчитано и записано, — выкладывала Майка передо мной листочки. — В двух вариантах, для младшей и средней группы, или только для младшей…

— Обе группы, — сказала я, не гладя на ее каракули с чумовыми сокращениями.

— Две тысячи евро, — выдохнула Майка. — В Москве до вокзала Саша доставит, а в Семипалатинске такси недорого…

— Уговорила, плачу.

Плакал мой новый полушубок из рыси, который хотела купить в конце сезона. Но чего стоит благотворительность, если она вам ничего не стоит?

— Кстати, о Саше. Майка, ау?

Подруга что-то чиркала на своих листочках:

— Да, да…

— Твои бухгалтерские способности да на пользу…

— Обществу? Ведь так и есть. Ты чего-то хотела?

— Чаю без слабительного. И поговорить о Саше.

— Правой рукой достаешь из шкафчика пакетики с чаем, под левой рукой чайник и чашка, сама, сама, сама… не маленькая.

— Майка!

— Да-а-а…

— Или ты со мной общаешься, или семипалатинскому детдому не видать моих кровных.

— Общаюсь. — Майка по-ученически сложила руки поверх листочков. — Да?

Ее мысли, конечно, были в далеком детдоме. Поэтому на запевы времени не стоило тратить. Быка — за рога.

— Саша очень симпатичный мужчина. Но, Майка, он вовсе не вузовский работник, а водитель автобуса экскурсионного. Что не исключает и не умаляет его потрясающих знаний французской…

На полуслове замолчала. Потому что Майка не выказывала ни капли удивления.

— Знаю, — кивнула моя подруга.

— Откуда?

— Видела его документы.

— Какие документы?

— Обычные, из кармана.

— Майка! Ты шаришь по чужим карманам?

— Так получилось.

Еще не полностью растворившийся румянец стал снова наливаться.

— Не оправдывайся. Это у тебя в крови. Помнишь, выворачивала карманы пьяного Максима? Хотя почему бы в самом деле не проверить документы мужика, с которым спишь.

— Я не проверяла специально! Так получилось. Саша был в ванной. Зазвонил его сотовый телефон. Вдруг что-нибудь срочное? Телефон в кармане, хотела достать и отнести ему, а там удостоверение и пропуск.

— Ладно, ладно, не красней. И твоя реакция?

— Мне было стыдно.

— Я не про то, что нехорошо чужие карманы обыскивать, а про специальность Саши.

— Специальность не имеет никакого значения.

— Вот и я ему твердила.

— Вы встречались?

— Приезжал ко мне сегодня в офис. Плакал на моей груди, промочил кофту насквозь.

— Лида, я тебя уже много раз просила: когда преувеличиваешь, заранее предупреждай. Саша действительно плакал?

— Фигурально. Похоже, очень переживает из-за того, что его социальный статус ошибочно завышен. Кажется, он неплохой мужик и от тебя без ума. А ты, Майка?

— Мне страшно. Мне все время страшно.

— Чего? Не понимаю. Ты его любишь?

— Очень. Стараюсь — меньше. Как ты говорила: не стелись, держи дистанцию, оставайся загадочной. Не могу я загадочной на дистанции! Значит, опять случится как с Владиком и Стасиком. Мне страшно, не переживу. Саша — исключительный, особенный, уникальный. Если он меня бросит… — захлюпала Майка.

— Погоди! Саша тебя бросать не собирается. Напротив, страстно желает.

— Но ведь ты знаешь мои ужасные недостатки, сколько раз про них твердила. А я ничего с собой поделать не могу! И все время думаю: бросит меня… через сколько? Через полгода, год, два или — месяц, неделю?

— Дура! — воскликнула я.

— Знаю, — ответила Майя.

Хотя обозвала я не подругу, а себя. Надо же так заморочить Майке голову, чтобы отравить блаженное время начала любви! Благими намерениями вымощена дорога в ад, как известно. Свою дорогу прокладывать — одна статья. Вольному воля. Но другого — близкого, любимого — толкать в отчаяние, предрекать несчастья! За это надо кастрировать, как лихачей на дорогах.

— Ой, Лидуся! У тебя такое лицо сделалось! — всполошилась Майка.

— Женщин кастрируют? — сдавленным голосом спросила я.

— О чем ты? Наверное. Да, точно. У одной женщины в нашей конторе был рак, удалили матку и придатки. Называлось операция кастрации. Лида, говори со мной просто и по-человечески!

— Согласна. Кастрируй меня.

— Чего?

— Готова понести любое наказание, лишь бы ты забыла мои чудовищно глупые измышления. Майка! Живи на полную катушку! Радуйся, счастливлей… не так, как по-русски? Радость — радоваться. Счастье — счастливлеться… И слова-то не придумали! Бытие у нас!

Мне настолько хотелось облегчить, скрасить Майкину жизнь, что взбрело действовать от противного. Майка всегда забывала о своих горестях, когда у меня возникали проблемы. Она, уникальный человек, драгоценная подруга, странным образом лечится от собственных невзгод моими трудностями.

— Майка, от меня, кажется, Максим ушел, — протянула голосом, пропела жалостно, проблеяла.

И она снова удивила меня. Майка должна была всплеснуть руками, заохать, закудахтать, запричитать. Испугаться, паниковать, успокаивать, разубеждать, суетиться, нести околесицу, трястись, вибрировать зримо.

Вместо этого подруга отвернулась, уставилась в угол и полувопросительно произнесла:

— Возможно, у Максима был повод.

— Чего-чего? Что ты несешь? Смотри на меня! Почему все время глаза отводишь?

Майка нехотя повернулась.

— Говори! — потребовала я.

— Что?

— Что знаешь.

— Откуда мне знать, если ты не делилась своими… обстоятельствами.

Вихрь мыслей, предположений, догадок, версий завьюжил у меня в голове. Открутившись, вынес логичное заключение:

— Ты виделась с Максом? Не отрицай! Вижу по твоему лицу. И не покраснела. Что говорил мой муж? Четко! По словам цитируй.

Майка снова отвернула голову и пробормотала:

— Почему я должна тебе выкладывать…

— Потому что десять минут назад я тебе искренне рассказала про визит Саши. Потому что ты моя подруга. Потому что речь идет о самом для меня важном.

— Важном, правда? — с надеждой и радостью посмотрела на меня Майка.

— Умоляю тебя! Часто я тебя умоляла? Говори, колись! Майка, ты мне подруга или хвост собачий? Давай, тебе помогу. Вы увиделись. Макс начал разговор обо мне.

— Это я начала.

— Хорошо. Но ведь он говорил? Что говорил? Майка, задери тебя черти! Максу кажется… Что кажется?

— Что у тебя завелся другой. Нет, «завелся» — это про мыша.

— Царица небесная! «Мыша» — это кто?

— Зверьки, мыши, не знаешь, что ли? У нас дома было. Мама от папы требовала: изведи мыша. Папа поставил мышеловку, он поймался. Такой хорошенький! Серенький, маленький и мордочка как на картинке из детской книжки.

— Изверг! Майка, ты изверг женского рода. Про мышей мне рассказываешь, когда Максу кажется… Что? Майка?

— Будто ты имеешь отношения с другим мужчиной, — выпалила как под пыткой Майка.

И тут я познала, что такое настоящий страх. Не ночной, гипотетический — вдруг с моим сыном (мамой, мужем) случится ужасное: попадут под машину, будут украдены, ограблены, ранены, их жизнь повиснет на волоске. Воображаемые несчастья, от которых покрываешься холодным потом, не можешь заснуть, утром кажутся досадным приступом больного воображения. Но сейчас страх имел основания и повод.

Будто мне в позвоночник вогнали большущий шприц с замораживающим раствором. Спина заледенела, от нее щупальца потянулись, сковали ноги и руки, перехватили горло. Глаза выдавливало из черепа (лед, как известно, расширяется). И вся я, с перепугу, была как мгновенно замороженная курица.

— Ой, Лидочка! Что с тобой? Глаза твои! Сейчас выкатятся. Не волнуйся! Ведь это неправда? Правда неправда?

— Правда, — с трудом выдавила я.

— У тебя есть любовник? — ахнула Майка.

— Дура! — проскрипела я ледяным горлом. — Правда — неправда.

— Скажи мне по-человечески! Да или нет?

— Нет! Тысячу раз — нет!

— Я так и думала, — обрадовалась Майка. — И Максу говорила.

— Но Макс…

— Убежден в обратном.

— Факты? Какие факты и доказательства он приводил?

— Лида, если ты не виновата, почему так переживаешь? По идее, тебе следовало возмутиться, а ты испугалась. А я Максу обещала…

Что Майка наобещала Максу, значения не имело, а мне срочно требовалось размориться.

— Горячего чаю!

— При чем тут…

— Дай мне горячего чаю, хоть кипятка, немедленно. Иначе остаток жизни проведу в холодильнике.

— Опять ты странно выражаешься.

Но Майка подхватилась, включила чайник, в котором было на донышке. Быстро закипел, подруга налила мне чай. Обхватив чашку двумя руками, я хлебала огненный напиток. Обжигало язык и небо, но я глотала.

— Лида, у тебя руки трясутся, ходуном ходят.

— А ты как думала? — поставила я чашку. — Огорошила, я чуть сознание не потеряла. От тебя муж не уходил…

Тут я вспомнила, что Майку как раз мужья и бросали.

Поправилась:

— Не уходили из-за глупых, надуманных подозрений. Очень тебя прошу! Как не просила никогда в жизни. Передай мне, по возможности точно, слова Макса касательно его подозрений.

— Я бы — с радостью! — прижала Майка руки к груди. — Только слов не было. Сказал, что предполагает. С усмешечкой, ты знаешь.

О! Я как никто знала его усмешки. И то, что Макс не может быть слабым, ищущим сочувствия. Это не игра, не поза, не насилие над собой: мол, я всегда железно крепкий. Макс такой и есть, без ржавчины, без разъеденных комплексами и рефлексией дыр в самолюбии. Он себя любит, точнее — уважает. И вариант: она его за муки полюбила — не про Макса. Свои муки он ликвидирует самостоятельно.

Макс выказывает слабость в единственной ситуации — когда болеет. На него не действует спиртное, но удивительным образом проявляется повышенная гриппозная температура. Максим раскисает, становится придурочно нежным, сентиментальным. Если у мужа появляется блаженная улыбка, жалобный прищур глаз, я бросаюсь за градусником. Однажды пришла домой: он лежит на диване, смотрит телевизор, там поет Зыкина, протяжно тянет: «Течет река Волга, а мне семнадцать лет…» И Максим… Что бы вы думали? Плачет! Слезы пускает от умиления. Впервые увидела его плачущим. Испугалась: «У тебя, наверное, за сорок!» Почти так и оказалось: тридцать девять и три.

А у Гошки верный признак болезни — отказ от еды. У нашего сыночка аппетит вечно голодного волчонка. И если он отодвигает от себя тарелку с макаронами по-флотски — заболевает. Я хватаюсь за голову: завтра важные переговоры, а Гошка сляжет. Звоню свекрови, прошу приехать. Она уже не удивляется моему сумбуру: Гошка не кушает, не могли бы вы завтра с ним посидеть?

— Майя! — Я зло насупилась. — Ни за что не поверю, будто ты не выспрашивала у Макса. Небось охала-ахала, причитала и просила подробностей.

— Конечно, просила. Только Макс ничего не сказал.

— Так-таки ничего?

— Почти, не про тебя.

— А про кого?! — едва сдерживаясь, выкрикнула я.

— Про меня.

— Ты-то здесь при чем?

— Вот и Макс сказал: «Майечка, детка, неужели ты думаешь, что стану грузить тебя своими болезненными домыслами?»

— Ага! «Болезненными» и «домыслами» — значит, не на сто процентов уверен, переживает и сомневается.

Майка заплакала. Вроде ни с того ни с сего. Побежали по щечкам ручейки, она их вытирала ладошками.

— Чего ревешь-то?

— Как вы со мной! Я вас люблю больше жизни. После детей, мамы и папы — больше жизни. А вы! Что Макс, что ты: недомолвки сплошные. Не доверяете мне, — хлюпала Майка. — Как малохольной. Такая и есть, да?

— Запрещенный прием! — протянула я подруге бумажную салфетку. — Нечестно переводить стрелки на себя, когда у нас крыши снесло и неизвестно, где ловить и обратно устанавливать. Кроме того, не прибедняйся, у тебя есть Саша, честный и искренний.

— Как же! Искренний! Шофер, а говорил, что преподаватель.

— Он никогда подобного не говорил!

Остаток вечера я провела, утешая Майку.

Трепетные, эмоционально раскрытые, с оголенными нервами люди — сущие вампиры. Требуют постоянного участия и обсуждения их проблем, отсасывают ваши духовные силы. Вампиров я стараюсь избегать. Но Майка — особая статья. Она вампир страдающий, да и любимый, да и сознающий свои недостатки. Майку я готова утешать с утра до вечера… Последнее замечание — конечно, сильное преувеличение. Но уделить подруге полчаса времени — запросто. Живописуя Сашины достоинства, сама в них убеждалась с каждой минутой.

Глава восьмая

Шоковая терапия

По дороге домой я терзала телефон, чтобы добиться Максима. Хотя первого ответа: «недоступен» — достаточно, чтобы понять бесполезность вызовов каждые три секунды. При этом я вела машину на приличной скорости, несколько раз чуть не создала аварийную ситуацию. Определенно — заработала пожелание кастрации от других водителей.

Подмывало позвонить родителям Макса в Испанию, выяснить, сколько раз общались сегодня с Максом, что он говорил, не намекал ли, где обитает. Но будить родителей поздней ночью — только пугать.

Разбудила я тетю Дашу, которая закрылась на засов, и открыть дверь своим ключом я не могла, пришлось звонить.

На тете Даше была старенькая, но чистенькая ситцевая ночная рубашка. На голове — бигуди. Это какая мука на них спать!

— Извините, что потревожила. У подруги была, да и работы много.

Тетушка протяжно зевнула и неожиданно потребовала:

— Дыхни!

— Что?

— Дыхни, говорю. Пила? У моей подруги невестка так спилась: все на работе торчала. Навкалываются, а вечерами поддают, стресс снимают. Головы вам надо поснимать.

Послушно дыхнув в нос тетушке, я подумала, что последнее время меня только и подозревают в пороках: то в прелюбодеянии, то в пьянстве. А если бы мы с Майкой по фужеру вина выпили? Запрещается взрослым женщинам? На правеж их?

Но вместо возмущения почему-то оправдывалась:

— Я ведь за рулем.

Будто не води я машину, надиралась бы ежевечерне.

Это была первая бессонная ночь. Хотя обстоятельства и события последнего времени должны были лишить меня покоя раньше. Ворочалась с боку на бок, вела мысленные беседы с Максом. То обвиняла его в глупых подозрениях, то оправдывалась, то покаянно лебезила, то гневно возмущалась. Макс же во всех сценариях вел себя одинаково: быстро признавал свою ошибку, каялся, прижимал меня к груди и обещал, что больше не будет.

У него детская привычка говорить: я больше не буду! Кокнет дорогую вазу и хлопает глазами:

— Прости, больше не буду.

— Точно не будешь? Это уже пятая ваза!

— Конечно, не буду, коль вазы кончились.

Утюжил брюки от нового костюма и спалил.

— Какая неприятность! Но я больше не буду.

Купили еще один костюм, Макс опять прожег брюки.

— Ты же обещал, что больше не будешь!

— Про первые брюки обещал, а не про эти.

Я взрываюсь:

— Ты специально вредительствуешь! Если моешь вазу после цветов, или кувшин после сока, или блюдо после заливного, обязательно разобьешь. Потому что не любишь мыть крупные стеклянные предметы. У тебя пунктик, — кручу пальцем у виска. — Также ненавидишь гладить брюки. Ходил бы тогда в юбках! Думаешь, не понимаю, чего добиваешься? Чтобы домашнюю работу, которая тебе претит, делала я. Но если так дальше пойдет? Завтра тебе разонравится мусор выносить, послезавтра — гвозди прибивать или люстры вешать. Я должна буду взять молоток и полезть на стремянку?

В отличие от меня Макс — само шкодливое благодушие.

Мечтательно тянет:

— О! Увидеть тебя с гвоздями во рту, с молотком в руках, карабкающейся по стремянке, желательно — в мини-юбке… Как, наверное, эротично…

— Макс! Первым делом молоток приземлится на твою башку!

— Очень испугался, — притворно округлил глаза. — Но что, милая, я могу поделать?

— Хотя бы пообещай… — начала и тут же заткнулась.

— Легко! Обещаю: я больше не буду.

Отвлекаясь на воспоминания, елозя под одеялом, я в пух и прах разбила нелепые домыслы мужа. При этом, чего греха таить, думы о Назаре не исчезли. Он тоже присутствовал в моем полусне-полубреде. Стоял в сторонке, сочувственно улыбался. С великим сожалением разводил руками: что же поделать, Ледок? Люблю тебя больше жизни. Но моя жизнь принадлежит не мне. Я восхищалась его благородством и честью. Разве не достоин восхищения мужчина, который жертвует своими чувствами ради семейного долга? При этом мне хотелось, чтобы Назар меня утешил, приголубил, обнял, поцеловал… пусть не по настоящему…

А какие варианты «не настоящего»? Мы ведь не школьники, укрывшиеся за матами в спортзале, чтобы впервые познать прелесть поцелуйчиков. Об этом я думать не буду — не хочется, не время, не за чем. Одно бесспорно: Назар — воплощение мужественности, Максим был абсолютным воплощением, а теперь подпортился.

К утру меня пронзила, как иглой в мозг вошла, мысль: а если Максима, как Назара, увлечет другая женщина? Что там «если»? Он мне прямым текстом сказал!

Меня бросило в жар, рывком села на кровати. Нет, нет и нет! Глупости! Во-первых, глупо Максиму отвлекаться на сторону, когда рядом прекрасная жена. (А кто поначалу мучился, что недостойна его?) Во-вторых… читай «во-первых». И далее только «во-первых»? Не годится. Думай! Перечень можно продолжить? Вполне. Макс хоть и обещает по поводу бытового ущерба — «не буду» — регулярно нарушает. Но мой муж человек слова, каких поискать. Если серьезно дал слово, то не нарушит на дыбе, под пытками. Мне все его друзья говорили: «От Макса трудно добиться клятвы. Но если поклялся — скала!»

Перед свадьбой Максим мне сказал:

— Знала бы ты, как мне брачные вериги напяливать не хочется.

— Так не женись, — обиделась я.

— Не ценишь жертвы. Только ради тебя. Пред алтарем, который, правда, выглядит письменным столом, а священник — сладкоречивая тетка, — я дам слово, которое не нарушу никогда. Сяду в клетку и проведу в ней оставшуюся жизнь.

— Никто не неволит, — продолжала дуться я.

— Неволит чувство, — щелкнул меня по носу.

— Любви ко мне? — оттаяла я.

— И любви тоже.

— А чего же еще? — снова насупилась.

— Что такую смешную девчонку заграбастает другой проходимец.

— Обращаю внимание: ты назвал себя проходимцем. И насчет клетки мне не нравится. Вовсе не собираюсь тебя держать как льва в зоопарке.

— Да и не получилось бы. Забудь про зоопарк. Клетка не снаружи, а внутри меня. И она желанна.

— Тогда почему рефлексируешь?

— Уж и поныть брачующемуся нельзя? — сменил серьезный тон на дурашливый. — Кто жениха пожалеет? Все почему-то только поздравляют. Включая тех, для кого брак хуже геенны огненной.

Что могло заставить Макса нарушить данное слово? Ничего не могло… Кроме… кроме глупого подозрения в моей измене. Точно! И он решил действовать по схеме: бей первым, Фреди!

Рухнув на подушку, найдя правильный, как мне казалось, ответ, я успокоилась. Да и устала от ночных диалогов. Только задремала, как друг-враг будильник заставил подниматься.

Бессонная ночь никого не красит.

— Видок у тебя, — сказала тетя Даша, которая уже сидела на кухне и прихлебывала чай.

«На себя посмотрите, — хотелось ответить, — престарелая помпадурша в бигудях».

Но я только поздоровалась:

— Доброе утро!

— Доброе! Садись, ешь кашу. — Она пододвинула мне тарелку с овсянкой.

— Спасибо, но я ее с детства не перевариваю. И утром только кофе пью.

— Язву хочешь заработать? Ну давай, — взяла ложку, зачерпнула кашу и стала тыкать мне в рот: — за папу, за маму, за мужа…

Отшатнувшись, я замотала головой:

— И не пытайтесь! В меня даже любимые бабушки не могли втолкнуть овсянку.

— Ладно, — неожиданно быстро смирилась с поражением тетя Даша. — У меня к тебе дело. Свяжись с троллейбусным парком и узнай, по какой цене водителям троллейбусов выдают проездные билеты.

— Каких троллейбусов? — не поняла я.

— Обычных, рогатых, номер маршрута значения, думаю, не имеет, но мы ехали на четырнадцатом.

— Зачем вам?

Тетя Даша покачала головой, вздохнула тяжело, словно я была тупой ученицей, которой приходится все разжевывать.

— Вчера мы с Виктором Петровичем ехали на троллейбусе. Он, как пенсионер и москвич, бесплатно. А мне не положено, потому что питерская пенсионерка. Безобразие! Российский пенсионер и в Африке пенсионер. Это безобразие номер один. Мне пришлось покупать билет у водителя. За двадцать пять рублей! В киоске на остановке билет стоит семнадцать. Это безобразие номер два. Едем-едем, вдруг он тормозит, выскакивает, подбегает к киоску…

— Кто?

— Да водитель же! Купил целую стопку билетов. Безобразие номер три.

Я таращила на тетушку глаза в бессильной попытке понять действия водителя и, главное, при чем здесь я.

— Не догоняешь, как говорит мой внук Вася. Хороший мальчик, упитанный. Водитель почем купил проездные? По семнадцать. За сколько продал? За двадцать пять. С каждого пассажира восемь рублей навара.

— И вы хотите, чтобы я…

— Связалась с парком, выяснила порядок выдачи водителям билетов.

— А дальше?

— Наверняка вскроются нарушения.

— И?

— Будем разоблачать.

— Тетя Даша! — заикалась я от возмущения. — Вы… что… думаете? Мне… делать… больше… нечего? Кроме как выводить на чистую воду прощелыг-водителей троллейбусов? Я, по-вашему, глупостями занимаюсь?

Резко поднялась и пошла из кухни. Возможно, тетя Даша услышала мои последние слова, хотя я процедила их сквозь зубы:

— Сон на бигудях вызывает тягу к подвигам.

Тетушка обиделась. Сидела, надувшись, пока я собиралась на работу, сновала из ванной в комнату. Но у стариков, как у детей, память на обиды короткая.

Выползла в прихожую, где я надевала пальто.

— Только узнай факты, — попросила тетушка, — а потом я напишу в газету или позвоню на радио. Я часто на радио звоню.

— Ваша гражданская позиция, — чмокнула я ее в щеку, — достойна восхищения. Не закрывайте, пожалуйста, вечером дверь на засов.

На юбилей фирмы хозтоваров «Ларчик» я не пошла бы, если бы не возможность увидеть там Назара. «Ларчик» был дохлой лошадью. Менеджерскую байку о дохлой лошади мне рассказал Максим.

Любой индеец знает: если вы обнаружили, что скачете на дохлой лошади, то следует с нее спрыгнуть. В бизнесе подчас другие стратегии. Умные головы предлагают выход из кризиса, а «наездник» следует их советам. Покупает более суровую плеть, создает комитет по изучению лошади, организует посещение других организаций, чтобы перенять опыт скачек на дохлых лошадях, нанимает специалистов по диете для дохлых лошадей, приобретает других дохлых лошадей для упряжки и так далее. Специалисты по дохлым лошадям получают неплохие деньги, пока скелет кобылы не рассыплется на кости.

Хозяин «Ларчика» когда-то начинал очень хорошо, а нынче уже пять магазинов закрыл, его региональная сеть не сегодня завтра рухнет. Из последних сил владелец «Ларчика» не дает себя поглотить конкурентам, и напрасно, потеряет оставшееся. Для создания бизнеса, первого рывка требуются одни навыки, способности, умения, талант, для длительного процветания бизнеса — другие. Владелец «Ларчика» первыми обладал, а вторых не имел. Свою дохлую лошадь принимал за резвого скакуна, который чуть захромал.

По тому, сколько народу пришло и бродило у скудно по нынешним купеческим временам накрытых столов, можно было судить, что на «Ларчике» поставили крест. Из журналистов — второстепенные, ни строчки не напишут, заявились поесть и выпить на дармовщину. Из первых лиц отрасли, чиновников — никого. Мелкие сошки снуют в полупустом зале. На серьезных мероприятиях они — только фон для солидных персон. И «среднего класса», вроде меня, негусто. Те, кто пришел, имеют конкретную цель, никак не связанную с желанием выразить почтение Ларчику (прозвище хозяина «Ларчика»). Перекинуться сплетнями с коллегами, прощупать почву под ногами у конкурентов, разведать, не хотят ли кого из специалистов переманить на бульшую зарплату и высокую должность — мало ли поводов. Только у меня он не имел ничего общего с работой. Мне хотелось увидеть Назара. Он начинал в «Ларчике». Вовремя учуял, что «конь» подает признаки дохлости, и перепрыгнул в другую компанию. «Ларчик слишком просто открывается», — говорил мне Назар. Но по-человечески был признателен первому учителю и благодетелю от бизнеса. Не прийти Назар не мог.

Он вошел в банкетный зал, троекратно облобызался с Ларчиком и его домочадцами, пожимал руки, хлопал по плечам оставшихся верными менеджеров, широко улыбался. И его улыбка, далекая и не мне адресованная, заставила мое сердце колотиться часто-часто.

Какой мужчина! Только появился и… Забыты ночные тревоги, дневные дела… К чему суетиться, если тебе хорошо только от вида этого человека?

С бокалом белого вина в руке я находилась в стратегически правильной позиции: в кружке коллег по бизнесу, но и слегка в отдалении. Как бы слушала парня, который рассказывал очередную менеджерскую байку, полуулыбалась, что можно было принять за мою реакцию на анекдот. И заставляла себя не таращиться на Назара. Посмотрела на него пять секунд, перевела взгляд на рассказчика, на других гостей… Теперь можно… можно опять посмотреть на него, почувствовать очередные сладостные толчки крови.

Назар отыскал меня глазами. И хотя был плотно окружен людьми, умудрился послать взглядом привет любви, двинуть губами, точно целуя воздух. Кого ему хотелось поцеловать, я отлично знала. И подобное знание кружит голову лучше шампанского.

— Флажок, привет!

Лиля Белая, моя однокашница по университету, подошла незамеченной, обняла, обдала запахом каких-то редких, незнакомых мне духов.

— Привет, Флажок! — искренне обрадовалась я.

Лиля, Паша Синий и я были теми самыми Флажками, о которых уже упоминала.

С Лилей мы тесно дружили до моего замужества и недолго после. Лиля и ее муж, как вы догадываетесь, Паша Синий, представляли собой удивительную пару. Остроумные, веселые, заводные, бесшабашные, бездетные — они были способны любое скучное застолье превратить в нескончаемый хохот. Народ не уставал каламбурить по поводу того, как Белая стала Синей. Узнав, что Лиля фамилию не сменила, образованный народ вспоминал Стендаля, который не успел написать роман про синее и белое. У самих Лили и Павла имелось множество потешных историй, связанных с их фамилиями. Чего стоил только первый случай, когда заведующая загсом спросила Лилю: «Товарищ, простите, госпожа Белая, вы будете Синей или не будете?»

Мне нравилась история про командировку.

Лиля и Павел (она по керамике и кафелю специалист, он — по сантехнике) приехали в провинциальный городок, поселились в гостинице, законно, как муж и жена. Среди ночи — милицейская облава, отлавливают проституток, которые совершенно замучили постояльцев.

Барабанят в дверь, Лиля и Паша выскакивают в чем мать родила, прикрывшись, как экраном, одной простынкой на двоих. За порогом стоит усталый капитан. Потребовал документы. Флажки в коконе простыни допрыгали до комнаты, принесли паспорта. До штампа регистрации брака капитан недолистнул.

— Сволочи! — выругался. — Вы уже по цвету подбираетесь!

Я могла бы рассказать еще немало из репертуара Флажков, но — в другой раз.

Нашу дружбу с Лилей придушил Максим. Он Флажков не выносил. Потому что Павел в мужской компании хвастался своими успехами на стороне, а Лиля, в женском обществе или просто в отсутствие мужа, трындела о мимолетных любовниках.

— От них дурно пахнет, — кривился Максим.

— Разве? Грязными подмышками? — удивлялась я, помня отвращение мужа к запаху многодневного пота.

— Грязной моралью. Блудят направо и налево, а потом, наверное, друг с другом опытом делятся. — Максим брезгливо скривился.

— Но Флажки такие забавные, с ними весело. Сегодня все хохотали до колик, а Майка чуть лицом в салат не упала.

— Твоя подруга, — медленно проговорил Макс, — наша Майечка, особа исключительного целомудрия, несмотря на многомужство. Разве ты не замечала? Странно. За смехом Майи кроется страх не соответствовать остальным продвинутым персонам.

— Максим! О ком мы говорим: о Флажках или о Майке?

— Мы всегда говорим о тебе.

— Как-как?

— И кучка. Знаешь детскую приговорку: «Как, как — и кучка». Сине-Белые дермецом нашпигованы под завязку.

— Они незаурядные, интересные люди! — пыталась возражать я.

— Большие корабли! — насмешливо развел руки в стороны Максим. — Большим кораблям — большое плавание. Но пусть они своими винтами взбивают воду подальше от моего личного судна.

— Флажки веселые, потешные! — упорствовала я.

— Правильно, — соглашался Макс. — Но Флажков веселей клоуны в цирке. Часто в цирк не ходят. И свою семью превращать в арену для паяцев, извини, не готов.

В разных вариантах этот разговор не единожды повторялся, и в итоге мы перестали общаться с Флажками. Максим отсек их от меня, да и от Майки тоже.

Мы с Лилей мило болтали, перемывали косточки знакомым, сошлись во мнении, что «Ларчик» на ладан дышит.

Назар произносил тост. Мне можно было смотреть на него, не таясь. Говорил он проникновенно, точно выдержав дозы фамильярности, почтения и легкой иронии. Закончил, отсалютовал фужером с вином, бросил на меня взгляд. Пригубив напиток, я задержала фужер у лица, чтобы скрыть от Лили свою реакцию на этого человека.

— Классный мужик, — сказала она. — В постели — виртуоз. У меня с ним было. С ходу покорил своей особенной, ненормальной мужской честностью. До того, как мы в постельку завалились, сказал, что я ему нравлюсь безумно, но связан по рукам и ногам. У него жена старше на десять или пятнадцать лет. Ушла к Назару не то от министра, не то от замминистра. Наплодила детей. Теперь он всех тянет — жену-старуху и выводок последышей. — Лиля хохотнула и продолжила: — Я, конечно, растаяла, на сироп изошла. А через некоторое время перекинулась словцом с одной бабой, которая в Назара по уши втрескалась. И та мне по секрету, представь, говорит, какой он благородный, пожилая супруга, дети, и далее по тексту тра-ля-ля. Вот ухарь! — скорее с восхищением, чем с осуждением рассмеялась Лиля. — Там еще тема одна была, как жена Назара на прокладках экономила, чтобы ему ботинки фирменные купить. Слово в слово что мне, что той бабе рассказывал.

Прокладки меня добили. Ай, да Назар! Ай, да знаток женской психологии! Ловко: загнуть про интимные дамские штучки, и любовницу покорить, и претензии отсечь.

Все мои внутренние силы уходили на то, чтобы держать безучастное выражение лица, не показать, какие чувства переполняют. Это было очень трудно. Потому что сердце, минуту назад бившееся часто, радостно и приятно, затухало, пока вовсе не остановилось. Изображать равнодушие с мертвым сердцем, когда не хватает воздуха, и тебе хочется рухнуть в обмороке и при этом разрыдаться, завыть так, что стекла лопнут — никому не пожелаю.

Но я все-таки сообразила, что скрыть свое состояние можно только безудержной болтовней. И заговорила о том, что первое пришло на ум, — про махинации водителей троллейбусов.

Мне казалось, что мой язык едва ворочается, что слова резиново тянутся, выползая через паузы. А на самом деле я строчила пулеметно, потому Лиля меня остановила.

— Погоди, не тарахти, не успеваю. Почему разнервничалась? И разве ты пользуешься общественным транспортом?

— Случается, но про билеты мне рассказала тетушка Максима. О! Что за особа!

И я принялась лихорадочно живописать эксцентричную тетю Дашу, до которой Лиле совершенно не было дела. Теперь я уже слышала, что речь моя тороплива до крайности, что проглатываю слова, повторяюсь, хихикаю над несмешным, но остановиться не могла. От тети Даши почему-то перешла к Французской истории и торопливо поведала о летучем эскадроне Медичи.

Лилю я уболтала, ей стало скучно со мной. Лиля поглядывала за мою спину, помахала кому-то рукой, давая понять, что сейчас подойдет.

— Мы тоже любим отдыхать во Франции, — на полуслове оборвала меня Лиля. — Пока! Привет Максиму! — приложилась к моей щеке своей щекой. — Увидимся!

Все, свободна. Теперь главное — добраться до выхода, не столкнувшись с Назаром, не встретившись с ним взглядом. Запас актерских способностей на исходе. С Назаром мне наверняка не удастся мило поболтать о Екатерине Медичи. Чего доброго, обрушу на него прилюдно град плаксивых упреков. Или, того лучше, шандарахну по роже близстоящей бутылкой или блюдом с валованами.

Отлично, добралась до гардероба. Быстро найти номерок. Куда подевался? Спокойно, номерок я обычно кладу в наружный карманчик сумки. Где карманчик, крутила я сумку. Не сходи с ума, это у красной сумки наружные карманы, а сегодня взяла черную, к сапогам из тонкой лайки подходит. Вырядилась, идиотка!

На глазах у изумленного гардеробщика перевернула сумку и вывалила содержимое, принялась лихорадочно копаться в своих вещах. Сколько ерунды таскаю!

— Вот же номерок, — показал мне гардеробщик. — Торопитесь?

— Очень! Спасибо! — заталкивала я обратно нужно-ненужные мелочи.

Пальто я не надела, схватила в охапку, рванула на улицу.

Точно улепетывая с места преступления, запрыгнула в машину. Почти не контролируя дорожную обстановку, вылетела со стоянки, на магистраль. И, только промчавшись полкилометра, сообразила, что в подобном состоянии вести машину опасно. Не хватало в аварию попасть. Много чести Назару, чтобы я из-за него калечила автомобиль или собственное тело.

Затормозила у обочины.

Одна, никто меня не видит. Можно предаться… Чему мне предаваться? Прислушалась к сердцу, оно по-прежнему не билось. Пощупала пульс — колотится. Бывает же: сердце стоит, а пульс наличествует…

Я жива, уже хорошо. Хотя как можно остаться в живых, когда разъедает невероятный стыд, вперемешку с ужасом? Так кислотно-стыдно мне не было никогда. Не требуется напрягать воображение, чтобы понять мою ситуацию. Пристроилась в конец длинной очереди Назаровых любовниц. Кто последний? Я — за вами. Кто там за плечо трогает? Теперь я — последняя, вы — за мной. Куда без очереди прешься? Он вам уже пропел балладу про старенькую жену и детей? А про ботинки вместо прокладок? То-то же! А мне — пропел, значит, я раньше вас должна в его койке побывать.

Но ведь не факт, что согласилась бы на утехи с Назаром, пищал голос-защитник. А другой, трезвый и суровый, клеймил: факт, факт! Ты стояла в полушаге от грехопадения. Кстати, Назар говорил, что уезжает на каникулы с семьей. Забыла, приперлась на банкет. И он тут как тут. Очередной раз соврал. Наверное, в очереди накопилось много претенденток, которых требовалось быстренько оприходовать.

В окошко машины постучали. Повернула голову: милиционер с жезлом. Опустила стекло.

— И долго вы собираетесь тут стоять? Знак не видите?

Очевидно, у меня было столь убитое лицо, что страж дорожного движения сменил гнев на милость.

— Вам плохо?

— Очень.

— «Скорую» вызвать?

— Нет, спасибо.

— Лекарство есть?

— Уже приняла.

— Ладно.

Милиционер отошел, я подняла стекло.

Горькое лекарство — это Лильки Белой откровения. Дай бог ей здоровья! Спасла меня. Пусть живут с мужем, как им заблагорассудится. Лилькин блуд меня уберег от роковой ошибки.

Сейчас броситься бы на грудь Майке, поплакаться, рассказать… Что рассказать? Как влюбилась в доморощенного Казанову и едва не потеряла самого лучшего мужчину на свете?

Максим! Счастье мое, свет и радость! Прости, не суди строго, ведь по-взрослому я тебе не изменила. Не могу без тебя жить — всегда, а в данную минуту особенно.

Набрала номер сотового телефона мужа — недоступен. По рабочему секретарша ответила, что Максим Георгиевич на встрече.

Я позвонила приятелю и коллеге мужа:

— Илья? Это Лида. Передай, пожалуйста, Максиму, что я умираю.

— Что? Как? Лида?

Но я нажала на «отбой».

Максим позвонил через полминуты.

— Где ты?

— Не знаю.

— Отвечай на вопросы. Ты в помещении, на улице, в машине?

— В машине.

— Едешь или стоишь?

— Стою. Милиционер разрешил.

— Была авария?

— Нет. Максим, любимый, мне очень плохо, у меня не работает сердце.

— Не придумывай, — возразил муж, — коль разговариваешь, значит, работает. В каком точно месте ты находишься?

— Понятия не имею.

— Спроси милиционера.

Максим, как всегда в сложной ситуации, был точен, лаконичен и строг.

Выйдя из машины, я протянула трубку телефона постовому:

— Объясните, пожалуйста, моему мужу, где мы находимся.

Милиционер продиктовал адрес.

Когда я снова взяла трубку, Максим рассуждал вслух:

— На машине мне туда добираться по пробкам верных два часа. Поеду на метро. Так! Сиди в машине и жди, с места не трогайся.

— Хорошо. Милый мой, дорогой, как я тебя…

— Сигналы аварийной остановки включи, — перебил муж и дал «отбой».

Пока ждала Максима, я думала о том, что моя влюбленность в Назара прорастала медленно, крепла постепенно, а зачахла вмиг, за считаные минуты погибла. Не просто разлюбила, в противоположность меня швырнуло — в отвращение. Сразу после Лилькиных слов хотелось убить Назара. Подвернись он мне под руку — прикончила бы. А сейчас чувствую лишь рвотную брезгливость, как к порочному грязному существу, источающему зловоние, насквозь прогнившему, изрыгающему гнойный смрад.

Данные ощущения — верное свидетельство того, что мое чувство к Назару было лишь вывихом. Настоящая любовь — это перелом, а не вывих. Сии мудрые заключения принадлежат не мне, а моей маме. Однажды слышала, как мама утешала подругу, от которой ушел муж. Я тайно подслушивала.

Мама говорила про вывих и перелом. Истинная любовь — перелом жизни, судьбы, сознания. А вывих — это увлечение, легкое ранение, заживает и без специальной врачебной помощи. Крушение настоящей любви — боль, которая рассасывается долго и мучительно. Вывих-увлечение проходит быстро, надо только набраться терпения. Мама вела к тому, что у подруги был вывих-увлечение, а не перелом — роковая любовь. И уговаривала подругу потерпеть, пройдет. А замужество, штамп в паспорте — вовсе не диагноз и не истина в последней инстанции.

Кстати, другой раз и другой подруге (я опять подслушивала) мама втолковывала противоположное: коль ты мужняя жена, храни верность, как бы ни тянуло в сторону. Рассуждения о вывихах и переломах в маминой речи, правда, тоже присутствовали.

Максим открыл дверь автомобиля и сел рядом со мной. Не успел слова сказать. Меня прорвало. Мельком глянула на мужа, прекрасного до остановки дыхания, упала ему на грудь и разрыдалась так, словно получила точное известие о конце света.

Вряд ли существует мужское сердце, способное не растопиться под горячим водопадом женских слез. Мое собственное сердце, наконец, заколотилось в учащенном ритме. Стенала и рыдала я — будь здоров! Как выплескивала гадость, которой нечаянно наглоталась. И при этом умудрялась твердить одно и то же.

— Не могу, не могу без тебя…

Вой, слезы градом и снова:

— Без тебя не могу, не могу, не могу…

Секундный вздох, набрала воздуха и опять:

— Не могу, не могу, не могу…

Так истерила-убивалась, что милиционер услышал, постучал в окно. Максим опустил стекло.

— С вашей женой все в порядке? — спросил добрый постовой.

— Да, спасибо! — ответил Макс.

И при этом! При этом поглаживал меня по спине, бормотал что-то ласковое, уткнувшись в мою макушку.

То был момент истинного счастья. Выплакаться на груди любимого мужчины — громадное удовольствие. Согретой теплом его рук, почувствовать себя великой драгоценностью. Драгоценностями не швыряются. Значит, и будущее мое лучезарно. А пока порыдаем всласть, коль все трудности позади.

Рано радовалась. Плакала и радовалась — звучит абсурдно. Но Макс как-то сказал: «Что в женщине не абсурд, то скучная рутина».

Водный запас у меня не кончился, минут на пять еще хватило бы.

Макс не выдержал, захватил меня за плечи, отстранил:

— Успокойся! Ты уже выдала годовую норму осадков.

Зеркало заднего вида мы сбили. И в нем мельком я увидела себя. Физиономия! Дорогая косметика, которой положено сидеть на месте даже при глубоководном погружении, после рыданий и елозанья по Максовой куртке растерлась по лицу жуткими мазками. Черная тушь для ресниц, пудра, румяна, губная помада — все это смешалось на щеках, на подбородке, на лбу, будто я клюкнулась носом в палитру безумного художника. Но грязный вид меня не расстроил. Напротив, чумазая, я выглядела трогательно.

И Максим смотрел на меня… Когда писатели пишут про свет из глаз, они конечно, перебарщивают, поскольку глаза все-таки не лампочки. Что же тогда лилось из добрых, ласковых глаз Максима? Не знаю. Но от того, как он смотрел на меня, становилось невыносимо хорошо. Продолжая всхлипывать, я радостно заурчала, голосовые связки принялись издавать булькающе-счастливые вибрации.

Что последует дальше, было ясно. Сейчас Максим поцелует меня — долго, протяжно, вкусно, чарующе. И это слияние окончательно уничтожит нашу нелепую размолвку. Потом муж нехотя оторвется от моих губ, постарается за шутками скрыть охватившее его волнение, достанет влажные салфетки и будет вытирать мое лицо. Возможна другая последовательность — сначала салфетки, потом поцелуи.

Моим мечтам-прогнозам не суждено было сбыться. Максим пристально и любовно смотрел на меня, но вдруг бровь его дернулась, слегка нахмурился.

Он спросил:

— Меня гложут смутные сомнения, как говаривал Иван Васильевич. Ты убивалась по мне или другой повод имелся?

Что-то выдало меня, подтвердило догадку мужа. Хотя, казалось, кроме безграничной любви к Максиму, у меня других чувств не осталось.

Он склонил голову, посмотрел на часы. И когда поднял глаза, у него было уже совершенно другое лицо. Рабочее, служебное, лицо человека, которому досаждают с глупостями, когда требуется сосредоточиться на серьезных проблемах.

— Через полчаса у меня важное совещание, — сказал Макс. — Я попросил бы тебя…

— Погоди! Ты не понял, ошибся! У меня никого нет! Ничего не было! Ты напридумывал!

Он пожал плечами, как бы недоумевая бурным эмоциям по ничтожным поводам.

— Майка рассказала про твои подозрения. Они нелепы, они…

— Девочки! Вы вольны фантазировать на любую тему. Но! На будущее: Лида, я попросил бы не врать про свои несчастья, не беспокоить моих коллег и не срывать меня с места. Когда тебе очередной раз взбредет в голову на пустом месте устраивать истерику, вспомни сказку про пастушка. Он кричал: «Волки! Волки!», и всем надоело прибегать. Когда явились настоящие волки, они пастушка скушали. Ясно выражаюсь?

— Максим! — простонала я. — Давай все забудем? Давай как прежде?

— У тебя пробелы в памяти. Забыла, что я ушел к другой женщине?

— Ты не мог! — не то воскликнула, не то прошипела я. — Ты дал слово. Ты никогда не нарушаешь данного слова.

Максим пожал плечами: мол, всякое случается.

Усмехнулся:

— И на старуху бывает проруха. Давай поменяемся местами.

Стать на место другого человека: противника, компаньона, начальника — Максим предлагал нередко. Чтобы я поняла мотивы, которые движут человеком.

Поэтому затараторила:

— На твоем месте я проявила бы элементарную жалость и сочувствие к жене, которая в тебе души не чает…

— Поменяемся местами в автомобиле, — перебил Максим. — Я сяду за руль, отвезу тебя.

Он вышел из машины, обошел ее, открыл мою дверцу. Ничего не оставалось, как вываливаться.

— Порядок? — спросил милиционер, когда я проходила мимо.

— Нет, ужасный беспорядок.

— Ага, по вашему лицу видно.

— Домой или в офис? — спросил Максим, заводя мотор.

— Родной мой, послушай…

— Домой или в офис? — зло повторил Максим. — При отсутствии ответа на вопрос я выхожу из машины.

— В офис.

— Приведи себя в порядок. Ты похожа на индейца, дорвавшегося до красок.

— Максимушка…

— И заткнись!

Если Максим просит заткнуться, надо молчать. Это касается не только моего мужа, любого мужчины. Когда мужчина более не может слышать женских стенаний, он их действительно не может слышать. Но наша извечная ошибка — продолжать моросить, доказывать свою правоту или навязывать участие. Много раз наблюдала у Майки. Ее Владостас хворает, а при болезнях, как зверь в логове, предпочитает отлежаться в берлоге, в тишине и спокойствии. Но Майка знай свое: Владик тебе грелку дать? Владик, попей горячего молочка. Владик, я тебя шерстяным пледом укрою. Владик, давай температуру померяем. На каждое ее выступление муж рычит: оставь меня, уйди. Но Майка не унимается: Владик… Владик… Владик… И больному Владику хочется, чтобы она сгинула на веки вечные. И если бы в этот момент кто-нибудь Майку прибил, Владик сказал бы ему спасибо.

Одно дело знать правила, другое — следовать им.

Глядя в маленькое зеркальце, вытирая лицо салфетками, несмотря на требование заткнуться, несколько попыток достучаться до мужа я еще совершила. Чем, понятно, разозлила его еще больше.

Даже последний спасительный прием: разговор о сыне — не принес успеха.

— Разговаривал с ними сегодня дважды, — отрезал Максим. — Все в порядке. Замолкни!

Глава девятая

Сон на бигудях

Подъехав к моему офису, не выключая мотор, Максим вышел из машины, с лязгом захлопнул за собой дверь, не попрощался. Видела, как он голосовал на дороге, остановился старенький «жигуленок», Максим сел в него и умчался.

Бессонная ли ночь, стресс ли, пережитый на банкете «Ларчика», рыдания, предательство мужа, а скорее, совокупность всех этих замечательных событий привела к тому, что я совершенно обессилела. Меня даже не трясло в ужасе от ухода мужа. У меня просто не было сил для переживаний. Будто выскребли до тонкой корочки мои тело и душу, ничего не осталось. За надувной оболочкой — воздушная пустота. Ткни иголкой — сдуюсь, поддай коленом — улечу в небо.

Противное ощущение. Когда тебе ничего не хочется, ничего не волнует, не желается, не грезится и не беспокоит, то ты представляешь собой живой труп.

И все-таки одно желание у меня было — уснуть. Заснуть и не проснуться. Или, что привлекательнее, проснуться и найти прежнее положение вещей. Чем черт не шутит? И за что Богу на меня сердиться?

Откинув спинку кресла, я свернулась калачиком, накрылась пальто и отбыла к Морфею.

Разбудил меня стук в окно. Спросонья показалось, что нервничает давешний милиционер, уставший охранять меня.

И, нажимая на кнопку, чтоб опустить стекло, бормотала:

— Уезжаю, уезжаю, не волнуйтесь.

Но это была мой менеджер Катя, а не постовой.

— Уезжаете, Лида? Ой, а там вас люди ждут. Переговоры на семнадцать назначили, уже пять десять. Ой, а наши все говорят, что вы в машине спите. Ой, правда. Ой, а что у вас с лицом? Заболели?

Как всякая деловая женщина постоянно пребывающая при параде, без макияжа я выглядела хворой. Тут заболеешь. Никакой косметикой не скрыть горя. Но попытаться надо.

— Хватит ойкать. Иди, успокой партнеров, скажи: скоро буду.

Подручными средствами — теми, что имелись в косметичке для корректировки макияжа в течение дня, принялась маскировать печали.

Затренькал сотовый телефон. Высветился номер Назара. Перебьется, жмем кнопку «отбоя». Всего неотвеченных двенадцать вызовов. Не слышала, спала как убитая. Соответствует истине — я и есть убитая. Из двенадцати десять вызовов от Назара. Пошел бы ты, борщеед лживый, куда подальше! За прокладками!

Лучшие средства от депрессии — новая любовь или активная работа. Это вам всякий мало-мальски образованный человек скажет, это писано-переписано в каждой популярной книжке по психологии.

Новая любовь у меня уже была. Чтоб она сгорела! Старая, главная, любовь уплывает неизвестно куда. Стоп! Не будем сейчас об этом думать. Зато интересной работы никто меня не лишал. Ей и предадимся.

Что с лицом? Ниже среднего, но лучше, чем пять минут назад. Теперь — волосы. Меняю проборчик, был слева, делаем посередине, зачесываем за уши, прилизываем… Чем бы закрепить? Ни лака для волос, ни геля для укладки в моей машине не имеется. Очень плохо! Сделай выводы и вози с собой мусс-пенку для волос. Есть водичка сладкая газированная, польем.

Новая прическа способна кардинально изменить лицо, и уже никто не заметит синяков под глазами, осунувшихся щек, унылой складки рта. Всё спишут на неудачную прическу.

Готова. Выключила мотор, вышла из машины, нажала на кнопку сигнализации. Размялась: присела, руки в стороны раз-два, потянулась. Главным физическим упражнением йоги считают потягивание. Правильно считают, йоги молодцы, тянемся-тянемся…

— Простите, у вас все в порядке?

Спросил мужчина, только что вышедший из припаркованной машины. Сколько добрых людей в Москве! Деваться некуда.

— Благодарю. Меня сегодня целый день только и спрашивают, в порядке ли я. Хотя лишь упражнения йоги выполняю.

У мужика зажегся интерес в глазах, который бывает, когда женщина развернуто отвечает на невинный вопрос, как бы не отрицая дальнейшего общения.

— О! Йога — это здорово! Вам туда? — кивнул он на офисное задание. — Мне в «Стройгермес».

— Третий этаж, от лифта налево, — указала ему путь.

Мой офис находился на пятом этаже. К входу мы пошли вместе. И мужик, не вспомню, как выглядел, но пытался меня клеить, у лифта свидание предлагал…

Если у вас жизнь перевернулась, пошла кувырком, если у вас газированной апельсиновой водой политы волосы, бросил муж, потенциальный любовник оказался прожженным ловеласом и дальнейшее существование во мраке… Если при этом легко вызываете интерес встречного-поперечного, наверное, не все потеряно.

Вряд ли сотрудники догадывались, что в последние дни приступы служебного рвения их начальницы связаны с личными проблемами. Ведь у женщин, как правило, все валится из рук, когда случаются трагедии. У некоторых, вроде Майки, вообще паралич сознания наблюдается. Загружать себя работой в период стресса — скорее мужская черта. В этом плане сильный пол ближе к животным. Волк или заяц, почуяв опасность, должны мчаться, убегать со всех ног, иначе погибнут. Следовательно, я недалеко ушла от природы. Если сложу лапки, позволю горьким мыслям кипеть и булькать, они взорвут мою голову. Поэтому, как бешеная ехидна, сама вертелась и подчиненным задала темп на пределе возможностей.

Услышала, как Игорек пробурчал:

— Наверное, у Леди предменструальный синдром.

Подскочила к его столу:

— Не угадал! Это у тебя синдром хронического тунеядства. Когда я просила сводку по отбеливателям подготовить? Полчаса назад. И где она?

— В компьютере, — огрызнулся Игорь. — Раньше эту сводку целый день…

— Раньше курица яйцом была.

— Не понял?

— Засиженное яйцо всегда болтун.

Пословица была не по теме. Так моя бабушка говорила об избалованных детях. Но скорее всего, Игорь не знал, что болтун — это не только любитель языком чесать, но и тухлое яйцо.

Пока Игорь искал взаимосвязь слов «яйцо» и «болтун», я прикрикнула:

— Работай, стахановец!

И повернулась к офис-менеджеру Кате:

— Срочно выясни, кто в троллейбусном парке заведует проездными билетами, которые продают водители. Имя, телефон.

— Зачем? — удивилась Катя. — Разве мы с ними сотрудничаем?

Тут я от души наоралась: ну, и работнички! Такие умные, что сажай завтра в парламент. Вопросы задают, рассуждают. А тут не парламент! Начальник сказал — хвост в зубы и беги выполнять, а не мудрствуй. Взяли под козырек — и вперед. Разбаловались, рассупонились, разленились, развратились, пользуясь моей добротой.

Сказать, что я кого-либо напугала, в дрожь вогнала, — было бы преувеличением. На меня смотрели скорее с удивленной обидой, чем со страхом.

Когда шла с гордо задранной головой в свой кабинет, они даже не посчитали нужным приглушить голоса.

— Диагноз меняется, — сказал Игорек. — Это критические дни.

— Прическа неудачная, — выдвинул кто-то из девушек свою версию. — Плохая стрижка делает из женщины фурию.

Я не показала виду, что услышала.

Прическа действительно кошмарная. А дни не просто критические — абсолютно трагические.

В половине девятого замученных сотрудников пришлось отпустить. Их дома ждут родные и близкие. А меня — тетя Даша с троллейбусными билетами.

Позвонила Майке:

— Приеду к тебе?

— Извини, — зашептала она в трубку, — мы сейчас у Сашиной мамы, знакомимся.

— И как его мама?

— Чэдная. А завтра Саша представит меня своему сыну. Как ты думаешь, что мне надеть?

— Сразишь пацана, если напялишь, например, хоккейную форму.

— Лидочка, ты злишься?

Естественно, меня разбирала досада из-за невозможности скоротать вечер с подругой, заночевать у нее.

— Не выдумывай, — ответила я. — И не дрейфь. Для нормальных людей ты — подарок, каких поискать. А не нормальные у нас уже были. Майка, ты в последнее время не видела Макса, не общалась?

— Нет, — после заминки ответили подруга. — Извини, чай зовут пить.

Тете Даше я с ходу заявила:

— На проездных билетах, которые водители продают в транспорте, должна быть указана соответствующая сумма.

— Да? Хорошо, спасибо!

Похоже, тетушку уже не заботила оплата проезда в московском транспорте. Но что-то другое явно беспокоило: лихорадочный румянец на щеках, запах валерьянки. Нервно перебирает бигуди на голове, теребит кружева ночной рубашки, выглядывающей в разрез халата.

— Что-то случилось? — спросила я, усаживаясь против нее за столик на кухне.

— Ты пришла с улицы и даже не помыла руки, — напомнила тетя Даша, хотя ее распирало желание поделиться со мной какой-то информацией.

Переодеваясь, принимая душ, втирая лосьон для тела, постукивая на висках гелем для век, массируя лицо ночным кремом, я тянула время. Что еще подкинет тетя Даша? Какие могут быть проблемы у женщины, которая спит на металлических трубочках? Надеюсь, ей не пришло в голову навести порядок в громадной, неповоротливой, косной организации под названием «Почта России». Хотя в этом случае тетя Даша сослужила бы обществу большую службу.

Когда я пришла на кухню, уселась напротив тетушки, она, исчерпав, очевидно, терпение, выпалила:

— Виктор Петрович сделал мне предложение!

У нее был такой вид, будто она сообщила, что у ее приятеля выросло третье ухо.

Мне следовало, наверное, всплеснуть руками, изобразить крайнее удивление или иные острые эмоции. Нет их у меня.

Только пожала плечами:

— Это был лишь вопрос времени.

— Как-как?

— И кучка. Простите. Тетя Даша, вы проявили столько участия в делах Виктора Петровича, что он, как честный человек…

— Ты что же думаешь? Будто я с корыстной целью? Да ему, как отставному военному, положена дополнительная площадь, а он за излишки платит пятьсот рублей в месяц в течение семи лет!

Московские коммунальщики, держитесь, на вас идет тетя Даша.

— Бросьте оправдываться, — махнула я рукой. — Маскировка может быть любой: дружеское участие, товарищеская помощь, — а суть неизменна. Если отношения мужчины и женщины нерабочие, внеслужебные, то рано или поздно они подкатят к амурным.

Почему сию здравую мысль не сказала самой себе на заре свиданий с Назаром?

Тетя Даша выглядела оскорбленной в лучших чувствах.

Старики, вспомнила я рассуждения Максима, как дети: у них есть только черное и белое.

Муж где-то вычитал теорию, призывающую воспитывать ребенка на черно-белом, остальные цвета вводить постепенно. В Америке приверженцы этой теории выпускают соответствующие детские игрушки, белье и одежду. Спит у вас ребенок на черной наволочке, на белой простыне и под черным пододеяльником, а потом вы ему — зеленую плюшевую жабу преподносите утром. Замечательно! Ребенок зеленое освоил. На завтра или через неделю — красного попугая вводите в оборот.

Мне эта теория черно-белого кино казалось очень подходящей для дебилов. А Гошку хотелось окружать буйством красок.

Когда ползающий сынишка, оставив без внимания ворох ярких игрушек, упорно, на четвереньках, двигал к белой стене и пытался выдернуть из розетки черную вилку, Макс торжествовал: «Что и требовалось доказать!»

Аналогично с детским восприятием людей: есть хорошие и плохие, красные и белые, наши и фашисты.

Перевалив за шестьдесят, по мнению Макса, человек возвращается в детство, утрачивая способность воспринимать сложность характеров. Старики безоппеляционно записывают одних людей в хороших, других — в плохие. Спорить бесполезно, потому что старики полагают, будто имеют патент на абсолютную истину. Патент называется «мой жизненный опыт».

— Я о тебе, Лида, была лучшего мнения, — сказала тетя Даша и тут же поправилась, — то есть что ты была обо мне лучшего мнения.

— Извините, плохо выразилась. Давайте останемся при наших хороших мнениях.

Далее я принялась убеждать тетушку в том, как прекрасно и замечательно все обстоит. Виктор Петрович тихий, благородный и достойный. Без тети Даши он пропадет, а ей предоставляется возможность не только продлить годы жизни милейшему Виктору Петровичу, но и сделать эти годы счастливыми.

Хотела прибавить, что и у самой тети Даши заманчивые перспективы активной деятельности, благотворно, как известно, влияющей на сердечно-сосудистую систему. Но вовремя заткнулась: подозрение в эгоистических интересах могли только отпугнуть тетушку.

Слушая меня, она хорошела и молодела на глазах. Почти как Майка. Вот подлость: все замуж выходят, одна я на пороге развода.

Успех моих речей был абсолютным.

— Мне нечего надеть на бракосочетание, — промямлила тетя Даша.

Как и Майку перед встречей с возможным пасынком, тетушку волновали глупости. Хотя сама я костюму придаю громадное значение. Стильное платье — половина успеха.

— Если женщине нечего надеть, значит, у нее нет ничего нового. Если мужчине нечего надеть, значит — нет ничего чистого.

Это я слышала по телевизору, эстрадная клоунесса говорила. Но мысль настолько точная, что, скорее всего, принадлежит кому-то более умному, чем авторы реприз.

От волнения тетушка перепутала свой пол и сказала, что ее гардероб всегда чистый. Я заверила ее: купим такой костюмчик, что все остальные невесты от зависти проглотят фаты.

— На один выход покупать обновку не разумно.

— Это будет вещь — и в пир, и мир, и в добрые люди.

— Есть еще один момент… ситуация, — мямлила тетя Даша.

Смущение, в котором она пребыла последние полчаса, было столь не свойственно тете Даше, что бедняга выглядела почти больной.

— Смелее, — подбодрила я.

— Виктору Петровичу семьдесят два года.

— Возраст мужского расцвета.

— Да, но некоторые, ты знаешь, и до восьмидесяти сохраняют… могут… хотят… Даже детей рожают!

— Тетя Даша, вы боитесь забеременеть? — поразилась я.

— Глупости! У меня и климакс-то давно закончился. Но вдруг он, Виктор Петрович… возжелает? Сегодня подсчитала: с мужчиной последний раз в этом смысле я вступала в отношения в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. Тридцать один год назад!

Изо всех сил я старалась не расхохотаться, кусала губы, хмурила брови.

Тетя Даша поняла по-своему мимические корчи на моем лице:

— Согласна, что проблема?

— Еще какая. А вам хочется… ну, вступить в отношения?

— Совершенно не хочется, — призналась тетушка. — Если только… целоваться слегка, но дальше…

— Проблема, — заключила я с умным видом. — А Виктор Петрович, он пытался? Домогался?

— Как тебе не стыдно спрашивать? — возмутилась тетушка.

— Вы сами завели разговор, — напомнила я. — Так что Виктор Петрович? Бьет из него потенция?

— Из него бьет гипертония, а врачи толком лекарство не могут подобрать.

— Чего тогда переживать? Есть такой анекдот, — вспомнила я. — Поженились старички. Легли спать, он протягивает руку, она своей рукой ее пожимает. Уснули. Следующую ночь он протягивает руку, она пожимает. Заснули. На третью он протянул руку, а жена говорит: «Извини, дорогой, но у меня сегодня очень болит голова!»

Смеялась в одиночестве. Тетя Даша юмора не оценила. Я постаралась настроиться на серьезный лад.

— Тетя Дашенька, мне кажется, вам нужно просто поговорить с Виктором Петровичем, обсудить этот аспект. Возможно, его также мучают сомнения: вдруг вы захотите пылких ночей и жарких совокуплений. А он… — развела я руки в стороны.

— Обсуждать такое? — ужаснулась тетя Даша.

Прелесть наши старички! Хотят пожениться, а про такое боятся говорить. Что это? Целомудрие? Ханжество? Или просто другое поколение?

— А если Виктору, — (уже без отчества!), — твой анекдот расскажу? — вслух рассуждала тетя Даша.

— Отличный ход, — одобрила я. — Лучший способ донести собственные проблемы — вложить их в уста других людей.

— Как там было? Немолодые люди заключили брак, и в первую брачную ночь жена сказала мужу…

— Ничего не сказала, он протянул руку…

Повторила я раз пять, пока тетя Даша не запомнила текст. Тупой пересказ одного и того же навеял на меня дремоту.

Казалось — доберусь до подушки, усну богатырским сном. День-то выдался изматывающий.

Но легла в постель — сна как не бывало.

Демоны сомнений, горечи и отчаяния тут же захватили меня и принялись терзать. Предыдущая бессонная ночь была легкой разминкой по сравнению с метаниями по лабиринтам беспросветного ужаса.

О Назаре я не думала. Когда возникал на периферии сознания бледным призраком, легко отгоняла его: пошел вон, грязный пес! Бабушка говорила: «С собакой ляжешь — с блохами встанешь». Счастье, что не легла и срамных насекомых не нахваталась. Считать дурным фильмом, нечаянно принятым за произведение искусства.

Как и многому другому полезному, отгонять стыдливые воспоминания меня научила мама. Однажды я страшно оскандалилась. Мне было двенадцать лет, самый трепетный возраст. На дне рождении подруги вместе со смехом из меня вырвался кишечный газ — с треском пропукала заливистую трель. Ребята упали от хохота. Я выскочила вон, мчалась по улице с одной только мыслью: после такого позора жить нельзя, надо прыгать с обрыва в реку, тонуть, погибать. Однако ноги меня несли в противоположную сторону — к маминому техникуму, где она преподавала вечерникам. Я ворвалась в аудиторию со слезами и воплями, бросилась на шею маме. Студенты заинтересованно завозились, некоторые привстали.

Прижимая меня к себе, из-за моего плеча мама строго велела:

— Все на места! Открыли тетради. Самостоятельная работа…

Мама вывела меня из аудитории (практически вынесла), приволокла в чуланчик под лестницей, где хранились ведра и швабры уборщицы. Заставила все рассказать. Сквозь икания, всхлипы, заверения в необходимости умереть, погибнуть, я поведала о своем позоре.

— Это не конец света, — сказала мама.

— Самый концовый конец, — сквозь икания возразила я. — Давай переедем в другой город? Ни за что больше не пойду в школу… Завтра… меня все увидят… скажут… будут смеяться…

— Но ведь действительно смешно получилось. И ты не единственная, с кем подобное произошло. Великий американский президент Рузвельт, заканчивая важную речь, в которой объявлял о вступлении Америки во Вторую мировую войну, на словах «Да здравствует Америка!» выдал такой залп, что репортеры уронили фотоаппараты.

Забегая вперед, скажу, что про Рузвельта мама выдумала, сказала, что с ходу на ум пришло. Ничего подобного с Рузвельтом никогда не случалось, я потом специально выясняла. Но в тот момент, в чулане под лестницей, оскандалившийся президент меня очень поддержал.

Из чулана мама привела меня в учительскую и оставила до конца занятий. А когда шли домой, говорила о том, что единственный способ избавиться от мук мнимого позора — не раздувать его, а еще лучше — выставить на всеобщее обозрение, нарядив в другие одежки. Если я стану клеймить себя, терзаться воспоминаниями, то определенно превращусь в посмешище. Издеваются над теми, кто позволяет унижать себя. В глазах у жертв коллективных насмехательств — постоянное ожидание следующего выпада. Ты, Лида, хочешь, чтобы в твоих глазах навечно застыл страх униженного и оскорбленного существа?

Конечно, я не хотела. И на следующий день путь в школу был для меня жутко трудным. Собрав волю в кулак, вошла в класс, и не успели ребята напомнить мне о скандале, как я весело спросила:

— Здорово я напукала вчера? Не хуже Рузвельта.

Семейное ложе — моя любимая кровать с дорогущим ортопедическим матрасом, прекрасным постельным бельем и невесомым, но теплыми одеялом — казалось, жалила меня со всех сторон. Я ворочалась с боку на бок, перекатывалась по камням, то мерзла, то полыхала огнем.

Пять лет назад, когда мы покупали эту кровать и белье, я сказала Максиму:

— Полжизни проводим в постели. С финансами сейчас напряженно, но все-таки купим самое качественное и дорогое.

— Я бы даже сказал, — согласился Максим, — что в кровати мы проводим лучшие полжизни. Хотя как число пружин в матрасе влияет на качество секса, затрудняюсь определить.

— Только не предлагай навалить стог сена в спальне…

— Интересная идея! Ты у меня прирожденный дизайнер и такой экономный…

Мы весело болтали в магазине, а когда привезли кровать, в наших интимных играх долго присутствовала тема испытаний матраса на специальные нагрузки.

И все это в прошлом? Мне остались только воспоминания и ледяная постель? (От холода скрючивает ноги и руки.) А Максим где-то, на другой кровати, с другой женщиной… (Жар, пламя, скинуть одеяло, утереть пот.)

Изо льда в пламень — долгие часы, стрелки будильника еле тащатся, звонка не дождаться.

Невыносимо. Хватит пыток. Встать, пойти на кухню, сварить кофе, почитать интересную книгу или зайти в Интернет, со свежими анекдотами познакомиться.

Забавные анекдоты, как и бестселлеры, показались мне скучнее проповедей чужой ханжеской религии.

Проснувшаяся утром тетя Даша застала меня с фломастерами. В детской Гошкиной раскраске я заштриховывала героев сказки про Золотую Рыбку. Репка, Теремок, диснеевские персонажи были уже разрисованы. Все они окрасились в мрачные сине-фиолетово-бордовые тона.

Кстати, рекомендую. Если у вас сна ни в одном глазу, если не можете читать, а время надо убить, заодно пригасить вредные мысли-терзания, детские раскраски — неплохое средство. Фантазия неограниченна, Василисе Прекрасной можно пририсовать черные усы, а Микки-Маусу добавить гротескные гениталии. Главное — не забыть спрятать ваше творчество от ребенка.

— Лида, ты рисуешь? — удивилась тетя Даша. — Для Гоши?

— Для себя, аутотренинг.

Тетушка неожиданно кивнула:

— Чтобы собраться с мыслями? Понимаю. Мой муж, царство ему небесное, в носу ковырял, хотя был главным конструктором. Чего удивляешься? Была у него такая привычка с детства. Закроется в кабинете, козявку из ноздри выколупает, на пальце она прилипнет, муж рассматривает. На третьей-четвертой козявке рождается изобретение. У него семнадцать патентов было, заслуженный изобретатель СССР.

— Шестьдесят восемь козявок, — невольно посчитала я. — А вы с патентов сейчас что-то имеете?

— Где там, — махнула рукой тетя Даша.

— Ну, вы даете! Сражаетесь с коммунальщиками, следите за водителями троллейбусов, а серьезный доход прошляпили? Что стоит наследство оформить? И куда смотрит ваша дочь Ирина?

— Она смотрит людям в рот, потому что по профессии лор-врач. Лида, кашку сварить? — Тетушка явно не хотела обсуждать тему наследства.

— Уже готова, на плите ваша овсянка. Чай заварен, вот бутерброды, — сняла я салфетку с тарелки. — Нет, объясните мне! Зачем считать копейки, когда есть возможность тысячами распоряжаться?

Тетушка положила себе кашу в тарелку, бухнула масла, помешала и только потом ответила:

— Недостойно.

— Что? Кого недостойно? Если внятно?

«Внятно» — словечко из арсенала Максима. С помощью просьбы внятно объяснить свою позицию Макс умеет направить беседу в нужное русло, расставить точки над «и», вытащить на свет истинные мотивы.

О племяннике тетушка и вспомнила:

— Хоть бы Максим к Новому году из командировки вернулся. Крутится как уж на сковородке.

— Откуда вы знаете?

— Каждый день звонит, — пожала плечами тетя Даша.

— Да? Правда?

Тетя Даша посмотрела на меня подозрительно:

— Что тебя удивляет? Ведь по вашей просьбе я сюда приехала. А не замуж выходить.

— Как-как?

— И кучка.

— Конечно, детская поговорка. А внятно?

— Лида, я думаю, костюм надо купить в нейтральных тонах.

— Максим говорил про костюм?

— Нет, это ты хотела купить мне костюм на бракосочетание. Но, думаю, сама осилю. У меня отложено на похороны. Конечно, глупо. Разве дочь не похоронит…

— Да, да, похороним… Ой, простите! Тетя Даша!

— Не следует покупать белый костюм, как у молодой невесты. Но и черный, траурный, не годится. Пестрое я не люблю. Может, светло-бежевый?

— Оригинальное решение. Тетя Даша, а Максим?

— Что Максим?

— Просил вас приехать, пока он… в командировке?

— Да. И что тебя удивляет? Гошка — в Испании, Максим — в командировке, ты скучаешь, я тебе помогаю. Хотя кашу ты не ешь. Может, хоть ложечку?

— Да, спасибо!

Не заметила, как рот открыла, и тетя Даша втолкнула в меня овсянку.

Отрава! Куда ее?

— Глотай, глотай! — командовала тетушка.

Пришлось проглотить. Быстро запить кофе, зажевать бутербродом, остановить попытки каши вырваться обратно. И этой гадостью я кормлю ребенка!

— Тетя Даша, когда Максим снова позвонит, скажете, что я страшно без него тоскую, места себе не нахожу, извелась, похудела, с лица спала.

— Сама скажи, — удивилась тетушка. — И с лицом у тебя все в порядке.

— Что, вам трудно? Когда посторонний говорит, звучит особенно достоверно. И ведь это чистая правда! — воскликнула я.

Моя горячность вызвала у тетушки подозрение. Пришлось перевести разговор на другую тему.

— Уже сообщили Максу, что Виктор Петрович сделал вам предложение?

Тетушка легко поддалась:

— Кроме тебя, никто не знает. Да и что люди подумают? На седьмом десятке под венец собралась. Ночь не спала, переживала.

На самом деле, всю ночь тетушка храпела, я отчетливо слышала. Но разубеждать невесту, конечно, не стала.

— За вас порадуются: и дети, и внуки, и родные, и подруги, — заверила я.

— Насчет подруг сомневаюсь. Скажут: и охота тебе за ним горшки выносить?

— Какие горшки?

— Сколько нам осталось. А мужики не живучие. Свалится с инсультом или инфарктом, ухаживай за ним.

— Вы этого боитесь?

— Нисколько.

— Тогда все в порядке. За родным и любимым горшки выносить русские женщины, в отличие от француженок и прочих американок, никогда не страшились.

— Лида, — похвалила меня тетушка, — ты правильная женщина. Я всегда говорила: Максиму повезло с женой.

— Спасибо. Кстати. Тетя Даша, скажите мне, давно любопытство мучает, так, праздное, чисто женская любознательность: у Макса до меня была девушка, он ее страстно любил, как девушку звали?

— Которую имеешь в виду?

Тетушка осеклась. Но я изобразила на лице всепонимающую улыбку.

— До меня Макс, естественно, не в монастыре постился. Но у меня-то был первым мужчиной, — (тетушка благосклонно улыбнулась), — и хочется знать, что его привлекало в других девушках. Для того чтобы соответствовать его пристрастиям.

— Мой племянник пристрастий в браке иметь не может!

— Да, конечно. И все-таки, тетушка Дашечка, — лебезила я, — мучает меня сознание несоответствия…

— Выбрось из головы, — перебила тетушка. — Ты полностью соответствуешь. Вся родня тебя обожает.

Далее не пришлось актерствовать. Совершенно искренне расстроившись, я закрыла лицо руками, всхлипнула.

— Глупая девчонка, — смилостивилась тетя Даша, — уж если тебе хочется знать. Из въедливых была Таня… Иванова?.. Козлова?.. Петрова! Точно — Таня Петрова. Вертихвостка. Полгода, наверное, с Максом у них крутилось. Врать не стану — красивая, как с обложки. Но — холодная, мраморная, без души. Была у меня в молодости такая подружка. В любой компании мужиков околдовывала, только на нее и пялились…

Про подружку я не слушала.

Итак: некая Таня Петрова задействовала мину, которую давно под Максима подложила и мою семью в руины превращает.

Тетя Даша закончила живописать несчастья былой красавицы в виде бездетности, отсутствия жилплощади, выросших на носу бородавок и прочих прелестей.

Покивав, будто слушала, я вернула тетушку к своим проблемам:

— Кто кого бросил? Таня Максима или он — Таню?

— По-хорошему, Макс должен был разглядеть у вертихвостки подлую натуру. Не успел. Таня замуж за иностранца вышла. Как мы с твоей свекровью догадываемся — неожиданно. Двойную политику вела: и с Максом крутила, и на стороне промышляла. Но все — к лучшему. Женился на тебе…

— А Таня?

— За границу съехала. Не то в Германию, не то в Бельгию. Подробностей не помню. Но с точки зрения того, что ты спросила, про женские особенности, могу отметить, что Таня все время «Да?» спрашивала.

— У кого?

— У всех. Манера у нее была такая. Физиономия отсутствующая. Что говоришь — Тане плевать. Но периодически, чтобы беседу поддержать, к месту и не к месту, в паузах, спрашивает: «Да?» На распев, вот так… «Да-а-а?» — проблеяла тетя Даша.

У тетушки получилось не куртуазно, но я хорошо представляла, сколько разных интонаций способна вложить в короткое слово настоящая кокетка. Вопросительное «да?» может звучать издевательски, равнодушно, а может — чарующе и призывно.

Глава десятая

Частный детектив

Зачем мне имя разлучницы, внятно объяснить я не смогла бы. Не выяснять же с ней отношения, не выцарапывать глаза (ох, как хотелось бы!), не умолять вернуть мужа, не нанимать киллера (привлекательная идея). Но если женщина не хочет увидеть ту, что увела супруга, значит, женщина либо гордости несусветной, либо развод ей на руку. Хотя никому вид победившей любовницы еще не принес радости. Одна моя приятельница рассказывала гордо и взахлеб:

— Видела гадину. Страшна как смертный грех. Старая, толстая, неряшливая.

«Чем гордишься? — думала я. — Если муж от тебя, стройной и молодой, ушел к толстой и старой, то с тобой, голубушка, что-то сильно не в порядке».

Другую подругу сорокалетний муж поменял на малолетнюю профурсетку. Тоже радости мало, когда тебя списывают в отвал.

И все-таки я должна была найти Таню Петрову. Найти — и точка. В мотивах разберемся позднее. То, что девушка вышла замуж и отбыла в Европу, еще ни о чем не говорит. Десять с лишним лет назад выскакивали за каких попало иностранцев, лишь бы съехать в красивую жизнь. А сейчас у нас бытие наладилось, и потянулись брачные эмигрантки обратно. Спешат, пока товарный вид не испортился. Там у нее был скупой клерк, а здесь имеется возможность олигарха захомутать или, на крайний случай, успешного топ-менеджера с приличным окладом.

Русские девушки ценятся за границей. Но, на счастье, импортные невесты еще не распробовали, что собой представляют русские мужчины с их удалью, богатырским размахом, щедростью, куражом и бытовой невзыскательностью. Распробуют — устроят охоту. Придется заградотряды формировать.

До Нового года оставалось несколько дней. Праздничный марафон отсылки-присылки подарков набирал обороты. Трудовые заботы отъехали на задний план. В конторах и офисах не производственные проблемы обсуждали, а тонкости новорожденного этикета в обмене поздравлениями. Две головных боли: первая — не забыть бы кого-то нужного поздравить; вторая — отдариться по чину, не принижая, но и не перехлестывая.

Мое лихорадочное погружение в работу в моменты душевных кризисов было неуместно. Да и кроме дури руководящей — надуманных поручений (кажется, грешила этим в последние дни) ничем загрузить своих сотрудников я не могла. Плюс имелась личная проблема, которую требовалось разрешить.

За стенами моего кабинета, представляющего собой десять квадратных метров, отгороженных от большой общей комнаты мутными пластиковыми панелями, кипела жизнь. Что-то хлопало, тренькали телефоны, вспыхивал смех. Пусть работают, в смысле: делают, что хотят. Мне не до них.

Для поисков Тани Петровой я решила нанять частного детектива. Не самой же бегать по Москве. Прекрасно понимаю: тот образ частного сыщика, который представлен в сериалах, с реальностью не имеет ничего общего. В кино они все удачливые супермены с переизбытком гражданской ответственности и каменной мужественности. Кино и есть кино.

Вопрос: как мне найти стоящего и не киношного детектива? Обычно, если требуется сантехник, маляр, стоматолог, электрик, косметолог, няня ребенку, домработница и прочие носители жизненно важных профессий, мы поступаем старым как мир способом: опрашиваем друзей и знакомых. Рекомендацию людей, которым доверяешь, не заменит никакая рекламу.

Но я не могла звонить по долам и весям, спрашивая: «У вас нет на примете надежного частного детектива? Мне за мужем надо проследить».

Еще один путь, современный, — искать в Интернете. Солидная фирма, как правило, имеет хороший сайт. Этим я и занималась — рыскала по сайтам. Пропускала услуги по установлению чистоплотности и кредитной способности возможных партнеров, выяснению родителями, не наркоман ли отпрыск. Только семейные проблемы с подозрениями в неверности.

Начиталась! Все они, частные детективы — лучшие сотрудники МВД, ФСБ, ГРУ. Но! Бывшие. Ушли в отставку по возрасту или погнались за длинным рублем. Имеют собственную агентурную сеть, базы данных и контакты в следственных подразделениях. Чего мне решительно не хотелось бы — так это попасть самой или Макса запихнуть в базы данных.

Раздувание щек, намеки на тайные методы, особые приемы меня не убеждали. Бросьте, ребята! Как говорит Макс, туманные уверения в секретной мощи обычно — мыльный пузырь. Человечество давно придумало все, что могло придумать, и новое — это хорошо забытое… вы знаете. У каждого поколения есть свои больно бьющие по лбу грабли, которым тысяча лет. Поэтому когда я читала на сайте сравнение частного детектива с поваром: он-де может назвать ингредиенты блюда, но повторить вам не удастся, потому что не знаете, как с продуктами колдовать, — я только усмехалась. Тоже мне, секреты! Разговорить, очаровать, подкупить, наконец, — дворничиху, соседку, подругу жены — и качай информацию, сколько влезет. Аналогично с неверным мужем. У того имеются сослуживцы, шофер, охранники в офисе, консьержка в доме, школьный приятель — неудачник и приставала, вредная теща или заброшенная мама. Отдельная статья — специальные технические средства подслушивания и подглядывания, за высокую плату.

Не заметила, как уснула. Вторая бессонная ночь даром не проходит.

Разбудили меня странные звуки.

Перед столом маячит Варя, главная по подаркам. Натужно, ненатурально кашляет. Я открыла глаза и через две секунды осознала, как выгляжу. Правая рука — на компьютерной мышке. По спинке кресла я сползла так, что ноги в стену уперлись. Голова свалилась на плечо. Рот пересох, но в его левом уголке явно влага ощущается, слюна течет по подбородку. Хороша начальница!

— Ну, я не знаю! — От кашля Варвара перешла к стенаниям и упрекам. — Вчера вы в машине спали, все знают. Сегодня — на рабочем месте. И никаких указаний! В ответственный момент!

Двигая по креслу ягодицами назад и вверх, я приняла исходное положение руководителя.

— Какие проблемы? — ладошкой вытерла подбородок.

— Их навалом! Не знаю, что делать.

— Внятно и по списку.

— Курьерская фирма, с которой заключили договор еще в августе, захлебывается от заказов. Требует или повышения цен, или не гарантирует доставки наших подарков. У них сейчас цена триста рублей ездка, а мы по двести летом сторговались.

— Берешь бланк искового заявления, заполняешь. Потерянную выгоду, моральный ущерб поставь два миллиона рублей, чтобы их мозги проветрились. Отошли им по факсу, по электронке, с припиской, что будет заказное письмо.

Опять-таки Макс научил. Исковое заявление, которое получает ваш недобросовестный партнер, — еще не приглашение в суд. Но в юридических тонкостях мало кто разбирается. Исковое заявление — страшилка, на многих отлично действующая.

— Что еще горит? — спросила я.

Варя сказала, что приехали лично меня поздравить три мужика, назвала их по именам. Один — коллега из конкурирующей фирмы, другой — важная персона из крупного торгового центра, третий — чиновник из районной администрации. Сидят в переговорной. Кофе, коньяк, бутерброды, маленькие пирожные, конечно, поданы. Мужики выпивают и закусывают. Беседуют, но на часы посматривают. Уже двадцать минут я «задерживаюсь». Еще сколько?

— Иду, — поднялась я. И неожиданно спросила: — Как выгляжу?

— Нос попудрить, — быстро ответила Варя, — и улыбку надеть.

Толковым советам надо следовать. Они, советы, сокращают путь к искомому. Не раз говаривал Максим. У меня на каждую собственную мысль по три мужниных.

В переговорную вошла с напудренным лицом, с улыбкой извиняющейся и очаровательной. Это было не трудно. Бизнес тренирует и воспитывает не хуже армии. И в бизнесе, и в армии — военные действия. Чтобы хорошо служить, надо знать устав, чтобы победить — надо мыслить стратегически. Стоит ли говорить, кому принадлежит это заключение? Все тот же Максим. Куда ни кинь.

Выслушав поздравления и гипертрофированные комплименты, я выдала ответные пожелания, сделала вид, что пью шампанское, налегала на кофе.

Подвыпившие мужчины (скорее всего, визит ко мне был не первым сегодня, и везде прикладывались) смотрели на меня игриво. Служебные романы провоцируют не женщины, как многие считают, а принявшие на грудь в служебные часы или во время корпоративных вечеринок мужики. С другой стороны, если хмельной мужчина глух к зову плоти, то ему прямая дорога к сексопатологу. Мы тоже не святые. Зачем творчески улучшать собственное лицо и тело, коль зритель отсутствует? Кто станет наводить дорогой макияж перед мытьем посуды или пропалыванием грядок?

Каждый раз, отправляясь на встречу с Назаром, я продумывала наряд, тщательно наводила макияж. И это доставляло мне удовольствие, потому что самое интригующее в любовном свидании — ожидание и предчувствие свидания.

Я млела и трепетала, хотела понравиться ничтожеству, которое чуть не превратило мою судьбу в пошлый сериал.

Назар звонил трижды. Говорил о любви, рассказывал про квартирку для наших свиданий, которая вот-вот будет готова…

Имеете полное право меня осудить: не осекла его, не сказала, что отношения закончены, не открыла, что знаю его гнилую суть, не выплеснула отвращение, гадливость и ненависть — только бурчала неразборчиво про занятость и невозможность сейчас разговаривать.

Не все мамины уроки я усвоила. Она считает желание мстить низменным чувством. Вслед за Львом Николаевичем Толстым. И нравственная высота: после удара по правой щеке, подставлять левую — мне недоступна. Потому что не только мама меня воспитывала, учили жизни дворовые и школьные стаи. В них, если хочешь выжить, не оказаться на третьестепенных ролях, надо демонстрировать зубы и кулаки, а то и пускать их в ход. Один раз позволил кому-нибудь тебя укусить — завтра пятеро вцепятся. Поэтому Назар будет наказан, хоть вы меня убейте.

Как во мне вмещалось громадное, судьбоносное желание вернуть мужа и низменное — отомстить Назару, не знаю. Но одно без другого — как суп без соли. Тот же борщ, который еще долго, наверное, не смогу даже видеть.

Поскольку ни один сайт компаний, занимающихся частным сыском, меня не удовлетворил, а обращаться к знакомым было немыслимо, я решила поддаться воле судьбы, то есть интуиции.

Максим, который считает всякие астрологические и прочие ненаучные предсказания полнейшей ерундой, все-таки признает роль интуиции. Правда, с оговорками. Если балерина с бухты-барахты решит играть на бирже, основываясь в выборе акций только на своих капризах и предчувствиях, то наверняка проиграет. Если же биржевой маклер руководствуется интуицией, то выигрыш возможен. Сумма знаний маклера — неосознанный двигатель его интуиции.

По пути из переговорной в свой кабинет я прихватила газету бесплатных объявлений, которую кто-то оставил у вешалки.

Открываем раздел «Услуги», ищем. Есть. Лаконичное объявление: «Услуги частного детектива. Конфиденциально…» и телефон.

Набираю номер.

— Да? — отвечает хриплый мужской голос.

Уже плохо. В порядочной фирме в первую очередь с тобой поздороваются и представятся. Но я-то интуитивно действую.

— Добрый день! Это — по объявлению. Мне нужен частный детектив.

— Слушаю вас.

— Это не телефонный разговор. Необходима личная встреча. И сегодня, если вам нужен клиент, — с нажимом произнесла.

— А завтра?

— Завтра по моему заданию будет работать другой детектив.

— Ладно, куда мне ехать?

— Вам — никуда. Диктуйте адрес, сама приеду в ваш офис. Но для начала не мешало бы представиться.

Пауза.

— Алло? — позвала я.

— Представляйтесь, — ответил детектив.

— Лидия Евгеньевна. Вас зовут?

— Гаврилов.

Опять пауза.

— Господин Гаврилов, у вас имеется имя-отчество?

— Иван Николаевич.

Офис детектива Гаврилова находился у черта на куличках, в спальном районе. Проезд в частоколе панельных многоэтажек знали только местные обыватели. Пришлось три раза останавливаться, спрашивать дорогу. Да и сам офис располагался на пятом этаже жилого дома. Иными словами, это была обычная квартира.

Моя интуиция давно пищала: «Ошиблась, извини! Разворачивайся и отправляйся обратно. Глупо искать тут мастеров сыска».

На вид Ивану Николаевичу Гаврилову было под шестьдесят. С учетом того, что от него несло перегаром, а мешки под глазами, красные прожилки на щеках явно свидетельствовали — алкоголик — на самом деле, наверное, лет сорок с хвостиком. Он встретил меня в помятом костюме, несвежей рубашке, при галстуке, который, похоже, служил и салфеткой. Костюм дополняли стоптанные шлепанцы.

Мужчин, при галстуке расхаживающих в комнатных тапочках, надо сажать на пятнадцать суток как хулиганов, за оскорбление хорошего вкуса. Но при такой постановке вопроса Гаврилов не вылезал бы из тюрьмы.

— Проходите, — пригласил он. — У меня не очень убрано, ремонт начинается.

Как же! Ремонтом здесь и не пахло, только застарелой грязью. Линолеум в прихожей с прошлого года, наверное, не мылся.

— Иван Николаевич, — спросила я, не двигаясь и не снимая пальто, — у вас есть лицензия?

Сейчас он заюлит, а я буду иметь повод убраться из этой грязной берлоги.

— Есть лицензия, как не быть, покажу, — говорил Иван Петрович и совершал странные пассы вокруг меня.

Сразу не поняла, зачем он поднимает руки, будто приголубить меня хочет, не знает, с какой стороны обнять.

— Пальтишко снимите?

Он изображал готовность принять у дамы пальто! Галант. Ладно, давайте пообщаемся.

Иван Николаевич провел меня в комнату, обстановку которой можно было бы назвать спартанской, чтобы не употреблять слово «бедная». Письменный стол, диван, два стула. Темные портьеры задернуты и за ними что-то топорщится. Гаврилов, догадалась я, перед приходом клиентки смахнул вещи со стола, с дивана, сгреб с пола и спрятал за шторой. Чисто мужская смекалка.

— Присаживайтесь, — указал он стул, обошел стол и сел на другой стул.

Получилось некое подобие официальной рассадки: начальник и подчиненный, власть имущий и проситель. Только начальник выглядел несолидно. Руки Иван Николаевич положил на стол, мял пальцы, словно они онемели.

При всех отрицательных сигналах, при всех свидетельствах того, что человек катится вниз, если уже не валяется в пропасти, при грязи и несвежем запахе в квартире, при тапочках и галстуке в одном наряде — при всем этом Иван Николаевич вызывал у меня симпатию. У него было простое и очень доброе русское лицо. Такую внешность хорошо иметь учителю труда в школе, к которому мальчишки потянутся, а он их руки золотыми сделает. И в то же время в печальных глазах Ивана Николаевича светился ум: мол, я понимаю, как выгляжу, какое впечатление произвожу, но оправдываться не стану.

— Какой у вас опыт работы? — спросила я.

— Большой.

— А точнее?

— Зачем вам? Ведь наговорить я могу сорок бочек арестантов, проверить вам не удастся. Что у вас стряслось, Лидия Евгеньевна?

— Погодите. Прежде чем доверить вам совершенно конфиденциальное дело, я должна убедиться в вашей надежности. Только честно: сколько времени вы не работаете?

— Восемь месяцев, — быстро ответил Гаврилов.

— Почему?

— Личные обстоятельства.

Отвел глаза, чуть повернул голову, уставился в пустой угол, хотя до этого смотрел прямо и спокойно. У него слегка раздувались ноздри, подергивались щеки, — так выглядит человек, борющийся с подступившими слезами.

— Иван Николаевич, что произошло восемь месяцев назад? — требовательно спросила я.

Почему-то подумала (привет интуиции), что Гаврилов, наверное, кого-нибудь укокошил случайно и мучается. Человек с таким глазами даже если бандита пристрелит, исстрадается.

— Жена умерла, — с трудом, через силу выдавил Иван Николаевич.

— О! Примите соболезнования.

— Спасибо. Давайте перейдем к делу.

— А дети у вас есть?

— Нет. У меня никого нет и не было, кроме жены. Лидия Евгеньевна, я не нуждаюсь в утешениях и не хотел бы обсуждать свою личную жизнь. Вы ведь не за этим сюда прибыли.

— Покажите фотографии.

— Что? — опешил Гаврилов.

— Покажите фотографии, ваши и жены. Чаю не нальете? Или кофе?

Пришлось его уламывать, уговаривать, настаивать. И даже прямо стыдить: вы свои печали в водке топите — вижу, а с симпатичной женщиной разделить не хотите. Конечно, если считаете меня несимпатичной…

Николай Иванович сопротивлялся, но недолго. И чаю мне принес, и заявил, что я вполне симпатичная, и семейные альбомы достал — из свалки вещей за портьерой.

Почему я, имея собственных проблем под завязку, прониклась участием к Гаврилову?

Во-первых, его лицо и глаза. Что там учитель труда в школе! Гаврилову работать бы диктором, ведущим на телевидении: сотни тысяч соотечественников, глядя на экран телевизора, избавились бы от комплексов, депрессий и подумали о том, что мир неплох, коль в нем такие люди, как Гаврилов, способные все понять, простить, помиловать. Не поп, не священник, а благость исходит.

Для меня мужской эталон — Максим. Но Макс, конечно, не для утешения невротиков. Его умно говорящая физиономия на экране телевизора была бы интересна людям успешным и мыслящим неординарно, а для рефлексирующих особ стала бы дополнительным провокатором неврозов.

Во-вторых, я отодвинула личные горести, заставила Ивана Николаевича выговориться, по той простой причине, которую и формулировать не стоит, ведь поднимаем мы упавшую на улице старушку, переводим через дорогу слепого, ищем потерявшемуся ребенку маму и совершаем прочие попутно-добрые поступки.

Жена Ивана Николаевича была миловидной женщиной, чьи приятные черты рассмотришь только на крупном плане, но в толпе не заметишь. Она с детства страдала заболеванием крови. Врачи строго-настрого запретили иметь детей. Их вынашивание спалило бы и без того скудные эритроциты. Но Света, так звали жену Ивана Николаевича, мечтала о детях, даже ценой собственной жизни хотела дать свет ребенку Ивана Николаевича. Несколько раз скрывала беременность, он обнаруживал, буквально на аркане вез в больницу, на аборт. Возвращался домой, в пустую квартиру, где выл от горя, от мучительного выбора: или любимая жена, или втайне желаемый ребенок.

— Тогда и начали пить? — спросила я.

— Тогда и закрепилось, — подтвердил Иван Николаевич. — Ведь на работе постоянно поддавали, стресс снимали.

— Вы совершенно не похожи на матерого следователя, или фээсбэшника, или сотрудника прочих силовых структур. Не чувствуется в вас профессионального цинизма. Как занесло в органы?

— Детская мечта, — улыбнулся Иван Николаевич. — Хотел стать героем, который ловит и наказывает преступников. Жесткости и нахрапистости мне действительно не хватало. Но, без ложной скромности, другим брал — аналитикой, упорством, терпением.

— А ваше звание?

— Ушел в отставку полковником.

— Настоящий полковник, — вдруг проговорила я, — пьющий полковник.

— Есть такой грех, — кивнул Иван Николаевич. — Жена спиртного в рот не брала, а когда поняла, что у меня далеко зашло, сказала: с тобой на пару буду выпивать. Думал — шутит или отвадить хочет. А она во всем хотела со мной рядом быть, даже в пороке. Ей очень плохо было от двух рюмок вина, «скорую» вызывали. Костоломы в белых халатах сквозь зубы презрительно цедили: «Женщина, с вашим анамнезом еще и пьянствовать!» Бросил я пить, до самой Светиной смерти. Она умирала тихо, без мучений, или не показывала, угасала, как свеча догорала. Как ушла Света, меня сорвало, вы видите.

— Вижу. Вас ничто не держит на плаву. Буйки, якорьки пропали, можно в пучину погружаться. Это предательство.

— Простите? — поразился Иван Николаевич. — Кого я предаю?

— Светлану, жену. Наверняка она не хотела вас за собой утянуть. А желала вам земной жизни, достойной и успешной. С реализацией детских мечтаний, как бы наивно это ни звучало. А вы! Мебель-то куда подевали? — показала я на темные пятна в окружении выгоревших обоев. Раньше здесь явно стояли шкафы и висели картины.

— Продал, пенсии не хватало.

— На выпивку, — попеняла я.

— Странная ситуация. Приходит женщина, — Иван Николаевич говорил обо мне в третьем лице, — мгновенно и правильно оценивает ситуацию… ну, то, что я на супермена не тяну совершенно. Хотя, Лидия Евгеньевна, я после пенсии в трех агентствах консультировал, могу дать адреса, они рекомендации предоставят. Не требуется? Я даже толком объяснить не могу, почему адрес вам свой дал. Интуиция? Верите в интуицию?

Я не разжимала рта, потому что Ивана Николаевича в данный момент перебивать не следовало, покрутила руками: мол, интуиция — материя спорная, может, иметь место, а может, не иметь, как жизнь на Марсе.

И тут Иван Николаевич почти слово в слово повторил Максима:

— Единственная интуиция, которая имеет доверие, это интуиция профессионалов в их профессиональных делах. Но и она бывает спорной. Итак, приходит женщина, у которой, очевидно, серьезные проблемы, но она смотрит фотографии моей умершей жены и слушает мою исповедь. Редко бываю на улице. Может, с небес напустили ангелов для утешения гибнущих?

Он улыбнулся. Кажется, я живописала улыбку Назара? Или нет? Если живописала, забудьте. (Максим, конечно, тоже улыбается, но без шарма, как улыбалась бы статуя Геркулеса.)

И без того доброе, хотя и красно-припухшее от возлияний, лицо Ивана Николаевича обрело выражение… слов не подберу… как будто ты думаешь, что гармонии в жизни нет и быть не может, потому что ты страдаешь, какая тут гармония, когда у тебя — швах… а потом видишь это лицо, улыбку — и понимаешь, что есть радость: чистый ветер, морозные узоры, весенние листочки, смех детей и восторг скачущих по газонам щенков, звездопад ночью, который замечаешь в щелку штор после истомы любви, радостный вздох мамы, которая узнала, что станет бабушкой, а потом такой же счастливый всплеск у свекрови, и облегчение, когда родила твоя подруга (Майка), у которой младенец обязательно пойдет задом наперед, и еще десятки, сотни, тысячи ощущений, которые не перечислить, но ради которых стоит жить.

— Кто из нас походит на ангела, — невольно улыбнулась в ответ, — еще вопрос.

Не спешите обвинять меня в излишнем пафосе. То, что есть люди, которым генетика подарила обворожительно-святую улыбку, мы с Максимом обсуждали. Насчитали трех актрис (из мировых известных), двух престарелых актеров, у которых улыбка в молодости (в старых фильмах) была сексуальной, если не сказать похотливой, а превратилась в понимающе-мудрую. Конечно, на телеэкране (а где еще калейдоскоп лиц?) иногда мелькали другие генетические носители чудесного дара. Крайне редко. Наши люди обычно каменеют перед телекамерой, как кролики перед удавом.

И утверждение, что улыбка — зеркало души, я бы подвергла сомнению. Макс, хотя часто шутит, улыбается… уже говорила, будто мраморный. Саму меня улыбка старит лет на десять. Широко раздвигаю губы, демонстрирую все коренные зубы, включая золотую коронку на зубе мудрости, покрываюсь быстрыми овражками морщин от бровей до подбородка. Косметолог мне заявила: при такой мимике вам трудно будет избежать роковых складок и заломов, надо ставить ботокс, который парализует мышцы. Поставила (уколы по физиономии сделали). Лицо сделалось гладеньким как яйцо.

Макс потребовал:

— Чтобы первый и последний раз уродовалась! Ты похожа на куклу, у тебя гримасы Арлекино.

— Но врач сказала, что через пять лет стану морщинистой! — отчаянно сопротивлялась я.

— Передай ей, что твои морщинки я рассматриваю как личное достояние и заслугу остроумного супруга.

И вот теперь мои перспективы замечательны: морщины углубляются, а Макс ушел.

У меня не было уверенности, что падший ангел Гаврилов способен помочь мне в розысках любовницы мужа. В то, что мастерство не пропьешь, верят только алкоголики. Пропить можно все, включая честь, достоинство и большую любовь. Но все-таки рассказала Ивану Николаевичу, зачем мне понадобился частный детектив. Ожидала, что Гаврилов справедливо укажет: крайне сложно, долго и почти нереально найти женщину с нередким именем Тяня Петрова, возраста от тридцати до сорока, то ли вышедшей замуж за иностранца, то ли вернувшейся из-за границы, не исключено — уже с другой фамилией. Конечно, можно зайти с другого бока — проследить за Максимом, выяснить, где он ошивается.

— Лидия Евгеньевна, простите за бестактный вопрос, но зачем вам все это нужно?

— Хочу заглянуть этой гадине в глаза.

— Ничего приятного там не увидите.

— Иван Николаевич, вы отказываетесь?

— Почему же… берусь, — замялся он, — вот только проблема финансирования. Нужно прибегнуть в помощи бывших коллег, они по старой памяти для меня все сделают, но и сами… друзья… они же начальники, не сидят за компьютерами с базами данных… а сидят люди, которые подрабатывают внеслужебно…

— Ясно, — достала я кошелек, — сколько?

— Мне еще фотоаппаратуру выкупить из ломбарда, — почесал затылок.

— Здесь тысяча долларов. Хватит?

— Что вы, — замахал руками, — зачем так много?

— Ай-я-яй, Иван Николаевич! Частный детектив — это бизнесмен. Хорошему бизнесмену много не бывает, только мало. Я познакомилась с расценками: за скрытое наблюдение за объектом пешком и на автотранспорте в течение суток доходит до восьмисот долларов. А вам не один день потребуется. Это, — ткнула в стопку купюр, — аванс.

— Лидия Евгеньевна, женское любопытство дорого обходится, но пользоваться вашей слабостью я не намерен.

— Дайте слово, что не пропьете деньги.

— Обещаю, клянусь.

— Во мне еще остались крупинки романтизма, и мужскому слову я верю. Не дайте превратиться в пессимистку.

Глава одиннадцатая

Яйца для оливье

Следующие дни в моей памяти слепились в разноцветный пластилиновый комок. Будто ребенок, которому надоело лепить зайчиков и мишек, смешал все брусочки в одну серо-буро-малиновую массу. Хотя время тянулось очень медленно, световой день был бесконечен, сумерки тягомотными, ночи — кошмарными.

Ночами я не спала. Кровать, знавшая счастливые утехи, источала воспоминания как радиацию. Вот перед глазами картина: утром, по будильнику, просыпаюсь, забрасываю на Макса ногу, чтобы перекатиться, задерживаюсь, эротично-хулигански елозю бедрами по его чреслам… Сначала у Макса пробуждается активность главного мужского органа, потом раздается плотоядное рычание, глаза закрыты, но руки уже тянутся обнять меня…

Быстренько вскакиваю:

— Кофе будет готов через пять минут.

— К черту кофе! Вернись! — взлохмаченный и возбужденный, он машет руками. — В койку, проказница! Немедленно!

У двери я показываю ему язык, мчусь в ванную…

Иногда Максу удавалось быстро поймать меня, притащить в постель. Иногда начатое завершалось в ванной…

Однажды за подобными играми нас в коридоре застукал Гошка, топавший в туалет.

Уставился на папу без трусов, поразился:

— Какой большой писюн у тебя вырос!

Максим схватил с вешалки красную фетровую шляпу, которую у нас забыла тетя Даша, прикрылся. Выглядел до того потешно, что меня скорчило от смеха.

Гошка забыл, что ему в туалет надо, стал выспрашивать, отчего писюн вырастает, всегда ли при этом женщины смеются, и может ли это случится с ним самим.

Подобными историями наш радиоактивный матрас был насквозь пропитан. Истерзанная воспоминаниями, я вставала ни свет ни заря, предавалась детским играм. Когда раскраски кончились, составляла пазлы, собирала картинки из кубиков, строила средневековый замок из элементов конструктора, который прежде нам никак не поддавался, и Макс говорил: «Это придумал снедаемый честолюбием, провалившийся в архитектурный институт мизантроп». Замок выстроила за две бессонные ночи.

Тетю Дашу по утрам ждал заваренный чай и каша. Она говорила, что всегда знала, какая я замечательная хозяйка. А распустех, которые дрыхнут до полудня и держат семью на сухомятке, надо отстреливать. Похвалы были незаслуженны, я первая получила бы пулю. Когда сидела с Гошкой, мы спали до десяти, по выходным и сейчас валяемся в постели, пока голод не поднимет. В будни до работы муж получает лишь чашку кофе, сын завтракает в саду. Несмотря на утреннюю сексуальную игривость, спросонья, после трели врага-будильника, мне обычно свет не мил.

Во мне союзничают противоположности. Например, горькая обида на мужа и острое желание вернуть его.

Недостаток отдыха компенсировался днем. Неукротимая сонливость наваливалась после обеда. То, закрывшись в кабинете, проваливалась в короткий, но глубокий сон, то припарковывала машину и спала, свалившись на кресло пассажира. На приеме, стоя с фужером вина, почувствовала, что отключусь через секунду, засну, как лошадь, стоя. Ушла в туалет, заперлась в кабинке, опустила крышку унитаза, села, положила сумку на колени, поверх голову…

Как-то читала в научно-популярном журнале про волны мозга, фиксируемые энцефалограммой во время сна. Есть волны альфа и бета. Смысл: для отдыха важна… не помню, какая из них. Мол, вы можете проспать двенадцать часов, но если не возникла альфа (или бета), будете чувствовать себя разбитым, не отдохнувшим. И напротив, пятнадцать минут дремы при альфе (или бете) гарантируют хорошее самочувствие. Я не поверила: статья ошибочная, враки, десять часов сладкого сна ничто заменить не может.

Теперь признаю: в статье было верно рассказано. Так существовать можно: хватануть альфу (или бету) на несколько минут днем в каком попало месте. Другое дело, согласитесь вы складывать по ночам детские кубики, а днем кунять или дрыхнуть в общественном туалете?

С Майкой мы не виделись, только перезванивались. У подруги все складывалось замечательно, роман с Сашей ускоренно катил к загсу. Счастливые люди — эгоисты, Майка ни разу не поинтересовалась, как у меня на душе. С другой стороны, она заслужила и заслуживала большую порцию счастья. И я не имела права портить ей малину своей постной физиономией.

— Саша хочет забрать детей! — радостно сообщала мне Майка.

— Каких детей?

— Моих, Игорька и Веронику. Привезти от мамы с папой. Саша говорит, что дети должны воспитываться с нами, а бабушку с дедушкой навещать в каникулы.

— Саша молодец.

— Ага. После Нового года едем к моим. Я трясусь, а Саша говорит: все возьму на себя.

«Саша говорит…» — Майка произносила каждую минуту. У меня на языке вертелось саркастическое: «Оказывается, Саша говорит не только про французскую историю?» Но вслух я выражала только радость за подругу. Наше общение свелось к тому, что Майка рассказывала про благородные порывы Саши, а я периодически, собрав остатки энтузиазма, восклицала: «Здорово!», «Прекрасно!», «Рада за тебя!».

Тетя Даша, еще одна невеста, тоже витала в матримониальных мечтаниях. Въедливая, дотошная, способная чиновников довести до нервного тика, в преддверии замужества тетушка выказывала удивительную робость. Ей казалось, что выступит перед родными посмешищем.

Пришлось брать дело в свои руки. Прервав очередной приступ стенаний, когда тетя Даша, позвякивая бигудями, снова завела песнь про то, что ее осудят, я взяла телефон и набрала номер свекрови.

Поздоровалась, справилась о самочувствии, о Гошке и прямо сказала:

— У нас новость. Тетя Даша выходит замуж за Виктора Петровича.

— Наконец-то, — хохотнула свекровь, — мы уж думали, поматросит и бросит.

— Что? Что она говорит? — шепотом спрашивала красная от волнения тетушка.

— Передаю трубку невесте. Днем позвоню с Гошкой пообщаться. Целую! — попрощалась я.

Они говорили минут пятнадцать. И все это время тетушка делилась сомнениями, а свекровь разубеждала, лила бальзам на мнимые раны.

Пока тетя Даша не остыла, я вторым номером выдала звонок ее дочери.

— Привет, Ира! У вас все в порядке? Сейчас мама сообщит важное известие.

И передала трубку тетушке. Она принялась мямлить, говорить про свой преклонный возраст. Словом, хорошенько напугала дочь, так и не решившись сказать о предстоящей свадебке.

Я опять забрала трубку, из которой сыпались панические вопросы Иры:

— Мама! Скажи мне честно! Ты была у врача? Что нашли? О, господи, говори же!

— Это Лида. Успокойся. У твоей мамы нашли бурный всплеск гормонов удовольствия.

— Каких-каких гормонов?

— Тетя Даша выходит замуж за Виктора Петровича.

— Это понятно, а что у нее со здоровьем?

Интересное дело, всем, кроме тетушки, было заранее известно, чем кончится тимуровская забота о Викторе Петровиче. Но заподозрить в интригах и кокетстве тетю Дашу невозможно. Прямолинейная и в лоб говорящая, она к ним совершенно не способна. А ведь считается, что за всякой дружбой с мужчиной женщина прячет корыстные цели.

Ирина полчаса убеждала маму, что все только рады ее замужеству. Взяла на себя обязательство оповестить подруг тетушки, уверила, что все позвонят с поздравлениями. И потребовала, чтобы тетя Даша ежедневно измеряла давление, себе и Виктору Петровичу.

Когда тетя Даша положила трубку, я спросила ее:

— А вы любите Виктора Петровича?

— В каком смысле?

— Не в плотском, этот аспект мы уже обсуждали. Душевно, сердечно?

Тетушка задумалась, точно ей впервые в голову пришло, что замуж надо выходить по любви, и ответила со свойственной ей честностью.

— Я полюбила его не сразу.

— Когда же?

Почему-то я думала, что скажет: когда наводила справедливость в жэке, или когда хватала за руку водителя троллейбуса, когда выводила в квартире Виктора Петровича тараканов…

Не угадала.

— Моя любовь началась, когда он сделал мне предложение.

— Быстро расцвела, — невольно усмехнулась я.

А тетушка тут же насторожилась:

— Ты полагаешь? По-твоему, надо подождать, не торопиться, проверить свои чувства?

— Ни в коем случае! Чего вам ждать? — (инсультов, инфарктов?) — Быка за рога — и в загс. Про рога — фигура речи. Не станете же вы изменять Виктору Петровичу.

— Лида, как такое могло прийти тебе в голову? — возмутилась тетушка. — Я даже мужу не изменяла.

— «Даже» — ключевое слово. Я пошутила, не нервничайте.

Круговерть новогодних подарков набрала максимальные обороты к двадцать восьмому декабря и пошла на убыль. Если бы не похоронное настроение, я ликовала бы, получив столько презентов, в том числе от персон, которые стоят много выше меня.

В две тысячи седьмом году выходные начинались с тридцатого декабря и длились по седьмое января. Двадцать девятого в большинстве мелких контор, они же офисы, гуляют на службе. Конечно, можно пойти в ресторан, за полмесяца заказав столик, но ничто не сравнится с душевностью застолья там, где обычно вкалываешь как лошадь. Помпезные банкеты хороши в больших фирмах, им деваться некуда.

Как-то я совершила попытку сводить свою команду в ресторан отмечать наступающий Новый год. Официально, холодно, не сердечно. Другое дело — сдвинуть столы, уставить их снедью, приготовленной дома, выпить-закусить и предаться играм-конкурсам, которые заготовил компьютерный гений Игорек. И чего он прозябает в нашей конторе? Наверняка в кого-то влюблен. Не в Варю ли? Она как раз стол организует (кто какие блюда готовит) и декорацию помещения, после которой в январе половину документов не найти.

Кажется, в позапрошлом году случилось. Запарка у меня была нешуточная: сломался грузовик, не довез товар в супермаркет, телефон раскалился, генеральный по супермаркетам грозит дела с нами не иметь. Я клиентов успокаиваю, на водителя ору: «Хоть на себе тащи!» И тут в кабинет вплывает Варя:

— У нас проблема.

— Какая еще? — холодею.

— Кто будет яйца для оливье варить? Самое вкусное оливье, меня мама с детства приучила, которое смешивается и заправляется непосредственно перед употреблением.

Сначала я онемела, а потом завопила:

— Яйца для оливье? Мама приучила? Уйди с моих глаз! Покалечу!

С тех пор в нашей команде попутная мелкая проблема стала называться «яйца для оливье».

Максим, которому, естественно, рассказала, тоже взял на вооружение. И если ему казалось, что отвлекаются на частности, говорил: «Это ерунда, яйца для оливье, сварить может любой».

Мстительный подарок Назару я преподнесла-таки.

Он позвонил, продиктовал адрес квартирки, назначил время. Говорил, воркуя и самодовольно, как с девушкой, созревшей на сто процентов. Где были мои уши раньше? Что за фильтры в них воткнула? А глаза? Как они не рассмотрели этого битого молью Казановы?

— Еду, — пообещала Назару, стараясь придать голосу истому. На самом деле хотелось послать его, вспомнив бранную лексику, которой плохо владею. — Но сначала тебя ждет сюрприз, подарок. Прими его, пожалуйста!

— У меня тоже для тебя новогодний подарок, — медленно произнес Назар.

Определенно: никакого подарка не имелось, быстро соображал: что бы купить по дороге.

Я же рванула в аптеку рядом с моей работой, где, на счастье, не было очереди.

Сгорая от стыда, но подпитываясь ненавистью и желанием отмстить прохиндею-донжуану, сказала:

— Мне нужны презервативы, много, любые, штук триста. Лучше — полная коробка.

Думала, что девушка-провизор посмотрит на меня с презрением, решит, что я — хозяйка борделя.

Но девушка неожиданно понятливо кивнула:

— В экспедицию едете? Минутку, со склада принесу.

И тут я вспомнила, как Максим рассказывал, что в студенческие годы подрабатывал в геологическом отряде. Образцы пород лучше всего сохранялись в резиновых контрацептивах. Приехали в сибирскую глухомань, пришли в сельпо, скупили все презервативы, которые местный народ не жаловал и которые пылились в сарае-кладовой несколько лет. По селам тут же понесся слух: москвичи нагрянули, гондоны скупили, берегите девок.

— Благодарю! — Уже совершенно с другим выражением лица приняла я коробку и расплатилась. — Нам предстоит, — зачем-то соврала, — ответственная разведка недр.

По дороге в офис купила новогоднюю открытку.

В своем кабинете, не долго думая, написала:

Назар!

Поздравляю тебя с Новым годом!

Благодарю за незабываемые ощущения, которыми обязана встречам с тобой.

Надеюсь, мой подарок станет полезным в твоей многотрудной деятельности.

В Новом году желаю тебе творческих успехов. Если конкретнее — сменить пластинку: в Москве осталось мало женщин, которые не слышали про старую жену и малолетних детей.

Лида

Варваре отдала коробку с распоряжением:

— Упаковать по высшему разряду.

— Для женщины?

— Для мужчины.

— У нас кончились серо-серебристые ленты и маки искусственные.

— Не заводи мне тут про яйца для оливье! Упаковать достойно. Мне тебя учить? Сдери, если фантазии не хватает, обертку с каких-либо моих помпезных подарков. И чтобы через сорок минут эта вещь была по вот этому адресу доставлена, — протянула листок.

— Лидия Евгеньевна! Лида!

— Найти курьера? — разводила руками Варя. — Сегодня?

— Без паники! Придумай что-нибудь. У тебя ведь Новый год — звездный час, период творческой активности.

— Но я не могу! — простонала Варя.

— Что там? — подошел Игорек. — Срочно отвезти? Давайте я? На такси, но с Варей? — поставил условие.

— Езжайте, — махнула я рукой.

Уверена, что с Назаром мы больше о личном беседовать не будем. При встречах раскланяемся официально, рутинными служебными делами займутся подчиненные, нам же — только бумаги подписать. Назар не тот человек, который выясняет отношения с грубо нахамившей ему дамой. Зачем? Это ведь не мужику спустить обиду. С бабы — как с ребенка или с придурка — взятки гладки. На место грубиянки найдется другая, покладистая. Назар забудет меня быстрее, чем я — его. Таких, как я у него, — эскадрон, длинная очередь через запятую. А у меня он был болезненным вывихом и горьким уроком — не лезь туда, где травма обеспечена.

С корпоративной вечеринки, как всякий мало-мальски умный начальник, обычно я уходила не дожидаясь наступления момента, когда сотрудники начнут проявлять признаки опьянения. Да и ребятам без меня вольготнее, веселее. В этом году я решила убраться еще раньше, после первого главного тоста. Как ни прятала свои печали, только слепой мог не заметить, что на душе у меня кошки скребут. Многие слышали, что я постоянно названиваю Гошке, и народ нашел объяснение моему хмурому виду — мол, сыночек мой заболел, отсюда и тревоги.

— Дорогие друзья! — встала я с одноразовым пластиковым, но очень изящным фужером шампанского (наверняка Варвара раздобыла). — Уходящий год для нашей команды был очень успешным. Благодаря вашему профессионализму, здоровому трудовому азарту и, естественно, моему чуткому руководству, мы вышли на уровень, о котором не мечтали год назад…

Далее я перечислила каждого поименно, вспомнила успехи, забавные ошибки, преувеличила достижения, расписала достоинства. Это я-то думала, что приукрашаю, но каждый полагал, что слышит объективную оценку своего труда.

— Следующий, две тысячи восьмой год не обещает быть простым. Мы с вами набрали темп, который нельзя терять. К счастью, российский народ живет все лучше и лучше, потому стирает, чистит зубы, выводит пятна все больше. От вас потребуется много усилий, чтобы россияне пользовались именно нашей продукцией. Для этого будут и стимулы. — Выдержала паузу. — Ваши оклады повышаются на двадцать пять процентов!

Что я ожидала? Заулыбаются, «ура»-кнут, радостно переглянутся, захлопают. Извините, не на каждой фирме такие прибавки жалования! И чего мне стоило их выбить!

Но моя команда безмолвствовала. Смотрели напряженно, насупившись.

— Вы чего? — спросила я. — Не рады? Во, даете, друзья! Избаловала вас. Игорь, сформулируй, почему коллектив вместо ликования впал в ступор?

— А чего Игорь? Как что — так сразу Игорь…

— Потому что ты самый умный, — сказала Варя. — Формулируй.

— Запев-то какой был? — поднял на меня глаза Игорь. — Цитирую: «Потребуется много усилий». Четверть оклада не хрюк поросячий. Может, со своими веревками приходить?

Это из старого советского анекдота, мне Максим рассказывал. Социологи решили проверить уровень терпимости трудового коллектива. Уменьшили зарплату на половину — все проглотили, срезали еще на треть, потом вовсе ликвидировали оклады — народ смиренно вкалывает. Рабочий день сделали двадцатичасовым — ходят на производство как миленькие. Наконец сказали: завтра всех будем вешать. Тут тянется рука, вопрос: «Со своими веревками приходить?»

В наше время этот анекдот трансформировался в менеджерскую мудрость — пока народ не думает о веревках, надо закручивать гайки.

— Идея с веревками греет мое сердце, — усмехнулась я. — На самом деле, имела в виду только: не сбавляйте оборотов, друзья! Вы заслужили поощрение, которого я добилась, — не удержалась-таки от похвальбы. — Но если вам деньги не нужны…

— Нужны!

— Очень!

— Здорово!

— Класс!

Они вопили как резаные, вскочили, сдвинули фужеры, которые издавали не хрустальный звон, а пластиково-равнодушный стук. Но это никого не смутило и даже вызвало чей-то призыв: «Качать Лиду!»

— Нет! Все по местам! — испугалась я. — Не прикасайтесь ко мне! Выпили! «Ура!» — дружно.

Как они кричали! В соседних офисах подумали… Подумали, что им серьезно прибавили зарплату…

Останься еще на час, я услышала бы тосты за мое здоровье, за мои организаторские способности, за мои руководящие качества. И эти слова были бы столь же искренни, как мои восхваления каждого в главном тосте.

Тут нет лукавства, притворства или хитрой политики. По большому счету, нет и вранья.

Максим говорит: у нас суровая культура общения и мало поводов сказать человеку добрые слова, которые он заслуживает. Без повода хвалебные речи воспринимаются нами чистым лукавством. Так мы устроены благодаря суровой отечественной истории. А всякий достойный человек заслуживает услышать оценку более высокую, чем заработал. Это как путевка в дальнейшую праведную жизнь: меня считают добрым — буду творить добро; называют умным — стану напрягать мозги. Поводов для комплиментов раз-два и обчелся: день рождения (лучше — юбилей) и Новый год.

Конечно, лучше всего говорят о человеке, когда его закопали или сожгли — на его поминках. Только он не слышит. Поэтому не стесняйся, призывал Макс, в отведенные нашими традициями моменты, воздать по существующим и гипотетическим заслугам. Мы традиционно боимся громких слов, превосходных степеней и чрезмерного возвеличивания. Того, кто ругает, считаем умным, а кто хвалит, тот якобы глуповат. Но тлетворное влияние Запада, где норма — дежурная улыбка и ритуальная вежливость — заметно ощущается. Доброе слово, учил Макс, не лицемерие, а души прекрасные порывы.

Следуя заветам мужа, в Новый год и дни рождения сотрудников я давала волю лучшей стороне своей души, произносила тосты один хвалебнее другого. А в обычные дни от меня доброго слова не дождешься. Скупая положительная оценка — не большее. Мне платили тем же. Если бы кто-то из ребят вздумал петь мне дифирамбы вне отведенного времени, я расценила бы это как наглую лесть. Зато как только ни превозносили мои выдающиеся качества во время застолий.

В этом году хвалебных тостов я не услышала, кулинарных произведений не отпробовала. Ссылаясь на срочные обстоятельства, ушла из-за стола, а потом уехала из конторы. Хотя податься мне было некуда. Даром, что приятелей — навалом. Нынче они, предновогодне возбужденные, отдарившиеся и получившие служебные подарки, в предвкушении домашних сюрпризов, которые сотворят сами или получат, мне не компания. У них пир, а у меня — чума.

Самое отвратительное — предвкушение одинокой встречи Нового года. Любимый праздник станет жирной точкой краха моей судьбы. Есть два места, в которых я не прочь оказаться — Испания, где сын отдыхает, и родной дом, где мама.

И в том, и в другом варианте придется врать, почему праздную без Максима. Правду говорить у меня еще смелости не набиралось. Да и не получилось уехать. Достать билеты на самолет в Испанию на последние числа декабря могли, наверное, только члены правительства. А как добираться до местечка, где отдыхают Гошка с бабушкой и дедушкой?

Мама, когда я позвонила двадцать шестого, сказала, что поддалась уговорам своей подруги отмечать встречу Нового года в Суздале. А третьего января приедет в Москву. «Надеюсь, — спросила мама, — Гоша уже вернется из заграничного вояжа?»

Как ни была моя мама совершенна, все-таки ревновала внука к моей свекрови — к «той бабушке», с которой Гошка чаще общался.

Тупик.

Впервые в доме не наряжена елка и праздником не пахнет.

Тетя Даша в новом, купленном мною костюмчике будет встречать Новый год с Виктором Петровичем и его сестрой. Хотя сестре жениха восемьдесят три года и, если не отвести ее вовремя в туалет, то сестрица надует в трусы, тетушка нервничает и собирается — расточительство какое! — оправиться в парикмахерскую, а не использовать реликтовые бигуди.

Для Майки, определенно, празднование Нового года — своя череда приятных волнений. Саша, его мама, Сашин сын или двоюродные братья-сестры — где, как не за новогодним столом, всем им сдружиться.

Надо отдать должное моей подруге. Звонила каждый день и после ставших традиционными: «Саша говорит…» — интересовалась:

— Где Новый год встречаешь?

— Дома, естественно. С Максимом.

— Конечно. А с нами не хочешь… не хотите?

— Спасибо, но тебе самое время цементировать родственные связи.

Другой вариант сочиняю:

— Едем с Максом в загородный особняк его начальника. Соберется цвет общества, который будет развлекать эстрадная звезда.

— Звезда? — переспрашивает Майка.

— Прости, отключаюсь, важный звонок.

Назавтра другая ложь:

— Моя мама в Суздаль отправилась, мы с Максом нагрянем, устроим ей новогодний сюрприз.

— Так далеко сюрприз? — удивлялась Майка.

Каждый день я выдавала новую версию, и Майку даже не насторожило их обилие.

За пять предновогодних дней она мне надоела. Счастливые тембры ее голоска только в память о нашей славной и бесшабашной юности не позволяли мне отрезать: «Оставь меня в покое! Счастлива? И радуйся! Перестань звонить и вынуждать меня врать. Знаю: откроется правда — бросишься соболезновать, выручать. Спасибо, не надо!»

Мне и в самом деле не помогло бы участие любимой подруги. Потому что нужно быть последней эгоисткой, чтобы лишить подругу личных радостей в угоду твоим горестям.

Глава двенадцатая

Стекловата

Тридцатое и тридцать первое я провела на диване перед телевизором. Приказала себе звонить Гошке не чаще чем через три часа, постоянно смотрела на часы, стрелки едва тащились, не выдерживая, сокращала условленный срок на десять — пятнадцать минут. Чтобы как-то оправдать свою назойливость, предложила Гошке играть в загадки. Я загадываю, через три часа звоню, он говорит отгадку. После обеда тридцать первого Гошка решительно воспротивился:

— Мне надоели твои загадки, все равно их дедушка отгадывает. Хочу в свои игры играть. А бабушка говорит, что ты ее контрактируешь.

— Ничего подобного, никого я не контролирую. Просто скучаю без тебя. Ты меня любишь, сыночек?

— Люблю, но не звони до завтра.

Сын своего отца.

Телевизор я смотрела, потому что в нем мелькали картинки и звучала музыка. В иное время, в ином состоянии меня стошнило бы от одних и тех же лиц на всех каналах, от бесконечных переодеваний мужчин в женщин, от потока пошлых реприз. Моя мама называет развлекательные передачи на телевидении принудительным юмором. И артисты вроде бы талантливые, и стараются, но вульгарностью отдает почти каждый номер. Дурной вкус, шутки ниже талии, кривляния — и так из года в год. Их ругают в прессе, издеваются в Интернете, плюются, а они знай себе принудительно шутят. Заговор, не иначе. Но заговор должен быть против кого-то и ради чего-то. Может, американская разведка сочиняет тексты нашим юмористам? СССР разрушили, а теперь у них задача превратить россиян в олигофренов?

Известно, что телевидение служит потаканию желаниям зевак и лежебок, эксплуатации ротозейства. Но я не относилась ни к одному из этих типов. Вообще ни к какому не относилась. В моей голове начался процесс распада и образования вакуума. Конечно, знаю, что вакуум — это пустота. Но моя пустота была плотно забита, утрамбована стекловатой. Конечно, можно было бы вырвать себя из ступора с помощью физической активности. Например, затеять генеральную уборку в квартире. Но было уже лень. Момент, когда суета помогает справиться со стрессом, был упущен.

Единственное, на что меня хватило, разыскать давний листочек — шутливый «брачный договор», который много лет назад подсунул мне Макс.

Лидия Евгеньевна Красная (далее — «невеста») выходит замуж за Полякова Максима Георгиевича (далее — «жених»), руководствуясь следующими аргументами.

П.1 Главное качество жениха — скромность. Он всегда помнит, что

п.1.1 хорош собой;

п.1.2 умен;

п.1.3 остроумен;

п.1.4 здоров;

п.1.5 приятен в общении;

п.1.6 чадолюбив;

п.1.7 мало пьет;

п.1.8 много ест;

п.1.9 не храпит;

п.1.10 часто моется;

п.1.11 редко ругается нецензурно.

П.2 Права и обязанности жениха

п.2.1 изредка мыть посуду;

п.2.2 иногда выносить мусорное ведро;

п.2.3 проводить не более получаса в магазинах;

п.2.4. не смотреть сериалы;

п.2.5 не читать дамских романов;

п.2.6 не сморкаться в рукав.

П.3 Права и обязанности невесты

п.3.1 любить жениха;

п.3.2 очень любить жениха;

п.3.3 любить страстно, безумно, горячо;

п.3.4 любить по первому требованию (если позволяют условия уединения)

….

Не дочитав, я отбросила «Договор». Писанина Макса не вызвала у меня ни слез умиления, ни улыбки. А когда-то скакала, кружилась, хохотала, захлебывалась от счастья. Что спрашивать со студентки. Сейчас через мои руки проходят сотни договоров с пунктами и подпунктами, бюрократическая, хоть и необходимая рутина.

Написать Максу «Договор о расторжении брака»? И каждым пунктом-подпунктом: «Как ты мог, бессовестный?!» Нет, лень.

О частном детективе Гаврилове я не вспоминала, хотя именно Иван Николаевич вырвал меня из пучины тупой покорности судьбе.

На звонки я не отвечала. Но когда высветилось на экране сотового телефона: «Вызывает детектив Гаврилов», — на остатках любопытства нажала кнопку «Принять».

— Лидия Евгеньевна? С наступающим!

— Спасибо.

— Извините, может, не вовремя, но работу закончил, могу отчитаться.

— Стоит ли? — спросила равнодушно.

— Лидия Евгеньевна? С вами все в порядке?

— Более чем. В голове стекловата, на сердце камень, осталось вылить на себя ведро цемента и превращусь в памятник… надгробный.

— Пьете?

— Нет. Это вы, счастливчик, вам водка помогает, у меня после спиртного башка раскалывается. Да и треснула бы, не велика беда, только квартиру жалко, в ней еще сыну жить.

— У вас депрессия, — констатировал Гаврилов.

— Помноженная на хандру, возведенная в степень бесконечности.

Иван Николаевич шумно набрал воздуха, я слышала, ведь у сотовых телефонов отличные микрофоны, и сказал решительно:

— Немедленно ко мне! Адрес, как проехать, помните?

— Зачем? — вяло отозвалась.

— За тем, что сообщу сведения, которые вашу депрессию выдернут с корнем. Приедете? — спросил он требовательно.

И я представила его лицо, поразившее меня своей генетической мужской добротой, а сейчас, после старания говорить с расклеившейся дамочкой, напрягшееся в ожидании ответа.

Что я теряю? У телевизора киснуть или на другой конец Москвы прокатиться?

— Правильно, — согласился Иван Николаевич, точно подслушав мои мысли. — Выбор невелик, но выбор есть. Пока есть выбор, — продолжал он, — проблема только кажется тупиком. Если человек ушел, умер… его нет, как нет моей жены, тогда настоящий тупик. Лидия Евгеньевна, ваш супруг жив и здоров, и я доведу до вашего сведения преинтереснейшие известия. Ну? Поднялась и двинула? — перешел он на «ты».

— Ладно, ждите, приеду.

Переодеваться, конечно, не стала. На мне были старенькие джинсы, еще студенческие, любимые, с прорехами не искусственными, как модно, а натуральными. Плюс футболка, она же ночная рубашка. Удобно: встала утром, джинсы натянула — не холодно, вечером джинсы сняла — и спать, то есть в бессоннице ворочаться.

Поверх накинула норковый полушубок. Если гаишник остановит, то не примет за бомжиху, угнавшую дорогой автомобиль.

Трассы Москвы за несколько часов до Нового года не забиты, но и не пустынны. Авто мчатся нервно. Почти физически чувствуешь, что в них сидят люди, которые торопятся к праздничному столу, или спешат докупить необходимые продукты, или переодеться перед банкетом, или забросить детей бабушкам, или иные поводы отсрочили желанный миг поднять бокал за уходящий год.

Почти у дома Ивана Николаевича увидела аварию: торопливцы тюкнулись — не страшно, крыло у одного помято, у другого бампер сплющен. Никто не пострадал, водители вышли, друг на друга — с матюками. Им еще инспектора дожидаться. С Новым годом, друзья! Утешайтесь: эта история войдет в ваши семейные легенды и будет рассказана множество раз в будущем.

— О! Вы приехали! — счастливо выдохнул Иван Николаевич, открыв мне дверь. — Уж боялся, не соберетесь.

Какое лицо у детектива! Ему жрецом состоять бы при храме для заблудших личностей. Встречал бы на пороге, протягивал руки, улыбался, и начинался бы новый отсчет времени для грешника. Мир праху жены Ивана Николаевича, достойная была, наверное, женщина, коль ценой собственной жизни хотела забросить в будущее его гены. А он не понял, тащил бедняжку на аборты.

Позволив Ивану Николаевичу снять с меня полушубок, не обращая внимания на то, какое впечатление произведет на него мой наряд, протопала в комнату.

Сколько перемен! Во-первых, сам Иван Николаевич в костюме и при ботинках. Никаких тебе стоптанных шлепанцев в ансамбле с галстуком. Во-вторых, комната преобразилась, мебелью пополнилась. Стенка шкафов, картины, телевизор на тумбе — точно вернулись на старое насиженное место преданные вещи.

— Имущество выкупили? — спросила я.

— Да… в общем-то… Я соседке отдавал за бесценок, она хранила, мне на пропитье ссужала… Замечательная женщина, соседка моя… Света, жена покойная, с ней дружила… После вашего визита… не хотел бы рельсы на себя переводить… словом, пробую наладить существование.

Никакими сверхъестественными способностями я не обладаю, экстрасенса из меня не получится. Но и не требовалось колдовать, чтобы понять: у Гаврилова и соседки закручивается роман.

Как сговорились все! Даже отставной полковник спецслужб, он же частный детектив, пьющий вдовец туда же.

Одна я… как щепка в проруби. Вот ударит мороз, замурует меня в лед… Так и надо.

— Иван Николаевич, — плюхнулась в кресло, — вы хотели сообщить мне что-то чрезвычайно интересное.

— Не столько «чрезвычайное» и «сообщить», — сел напротив, — сколько вырвать вас из пучины депрессии.

— Привет! — возмутилась я. — За три часа до Нового года сюда примчалась, чтобы услышать о том, что вы ничего не накопали?

— Новый год, скорее всего, Лидия Евгеньевна, вы встречали бы в грустном одиночестве. А сообщить могу вам немало. Другой вопрос: способны ли вы адекватно воспринять информацию?

— Вы начинайте излагать, а способна ли я на адекватную реакцию, узнаем по ходу дела.

— Разумно, — согласился Иван Николаевич.

Он достал из ящика стола папку, раскрыл, водрузил на нос очки, взял в руки первый листок:

— Искомая Татьяна Владимировна Петрова, семидесятого года рождения действительно вышла замуж за гражданина Фридриха Ганса Кауфмана. Брак зарегистрирован тринадцатого ноября тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Ныне проживает в Дюссельдорфе… адрес имеется в деле. Выяснить удалось по причине сохранения Татьяной Владимировной российского гражданства, что было, очевидно, продиктовано стремлением получить наследство в виде квартиры на Чистых Прудах. Благодаря чему, собственно, и получены данные сведения. Ныне указанная гражданка Петрова, по мужу Кауфман, владеет квартирой своей бабушки, семьдесят квадратных метров, полученной на правах наследства…

Тринадцатого ноября тысяча девятьсот девяносто седьмого в темном переулке я подобрала пьяного Максима. И стоило гражданке Петровой-Кауфман явиться за наследством, Максим поплыл на волне юношеских воспоминаний. Взыграли старые дрожжи, юношеские мечты, нереализованные стремления…

— Значит, они спелись месяц назад, когда Танька примчалась квартиру оформлять? — перебила я Ивана Николаевича.

Он посмотрел на меня удивленно поверх очков:

— Вы не слушали? Я ведь подчеркнул: гражданка Петрова-Кауфман вступила в права наследства три года назад, и с тех пор не посещала Российскую Федерацию… легальными путями, — добавил он после паузы. — И предположить, что благополучная бюргерша станет тайно шмыгать через границу, маловероятно. Квартиру на Чистых Прудах, не проверяли, но скорее всего — сдает. Еще вероятнее — каким-нибудь австрийско-немецким средней руки клеркам из иностранных фирм.

— Тогда к кому слинял мой муж Максим?

— Это вторая часть задания командования.

Иван Николаевич улыбнулся, как бы говоря, что «командование» — это я.

Теперь его прекрасные улыбки на меня не действовали. Стекловата в голове подвергалась тепловому воздействию. Не зря ведь говорят: интерес греет. Острые стеклянные иглы начали плавиться, образуя в плотной вате лабиринты, по которым с трудом, но пробирался здравый смысл.

— Лидия Евгеньевна, хотел бы вас предупредить, что удовольствия…

— Бросьте! — нетерпеливо перебила я. — Вам шпионить за деньги — можно. А для меня узнать, что подсмотрели — дурной тон?

Иван Николаевич сморщился, как болезненно кривятся люди, вдруг разочаровавшиеся в собеседнике. Он думал, я ангел, а оказалось — циничная торговка.

— Только хотел сказать, Лидия Евгеньевна, что, если моральный уровень человека, от детективных забав далекого, находится выше плинтуса, то смотреть на результаты наших трудов бывает неприятно.

Он стал выкладывать в ряд фото. Семь штук. Видеть их действительно противно, чувствуешь себя мерзавкой, которая в замочную скважину подглядывает. И в то же время — крайне любопытно. С интересом подобного рода копаются в грязном белье.

Но о всякой морали я мгновенно забыла. На всех фото Максим был с женщинами. С разными. Целовался. Не страстно впившись в губы, а прикладываясь к щечке. С одной — в ресторане, с другой — на улице, с третьей — у машины… На лице у него улыбочка, радостно-похотливая…

Мне вдруг не хватило воздуха, он не втекал в легкие, потому что горло стиснул спазм. Максим — бабник? Как Назар? Обманывал меня всю жизнь? Жена Назара тоже не ведает о кобелиных похождениях мужа. Да и мало ли знаю таких Назаров при слепо-глухих женах? Но никогда! Никогда представить не могла, что сама числюсь в отряде хронически обманываемых жен.

— Кто они? — просипела и закашлялась.

— За столь короткий срок выяснить невозможно, да и не требуется.

Иван Николаевич выложил на стол новые фото. Максим входит в подъезд с покупками магазинными и выходит из подъезда с портфельчиком.

У меня стали отмирать ноги и руки, мышцы налились свинцовой тяжестью…

— Ваш муж последние недели, как, осторожно допросив соседей, удалось выяснить, проживает по адресу: проспект Андропова…

Из-за недостатка кислорода и парализованных конечностей я должна была умереть или, по меньшей мере, свалиться в обморок. Но я вскочила на ноги и бешено заколотила по столу кулаками.

— Нет! Нет! Не верю! Неправда! Нет! — вопила я во всю глотку, а в паузах между «Нет!» выла как раненая волчица.

Иван Николаевич испугался, подскочил ко мне:

— Успокойтесь! О, не ожидал! Какая острая реакция.

Захватил мои руки, пытался усадить. Я извернулась и стала дубасить детектива — била, не разбирая куда. Мы примерно одинакового роста, поэтому несколько раз я сильно вмазала ему по лицу. Мои удары были ощутимы, Иван Николаевич после каждого крякал.

Наконец он справился со мной: зашел со спины, прижал мои руки к туловищу и очень крепко обнял. Со стороны мы, наверное, в этот момент, смотрелись нежной парочкой — он ее прижал к себе, воркует на ухо:

— Тихо, девочка, тихо! Все хорошо. Успокаиваемся, дышим глубоко. Ну: вдох, выдох. Молодец. Еще раз: вдох, выдох.

Такая парочка вполне могла бы существовать, сойди девушка с ума, а партнер владей приемами захвата буйно помешанных.

— Тихо, тихо! — дул мне в ухо теплый голос Гаврилова. — Расслабляемся и дышим, дышим.

Сколько времени потребовалось Ивану Николаевичу, чтобы утихомирить меня, не знаю. Но в какой-то момент до меня дошла абсурдность положения.

— Отпустите! — попросила я.

— Драться не будем? — спросил меня Иван Николаевич ласково, как чик-чирикнутую.

— Не будем.

Он подвел меня к дивану и осторожно усадил. Лицо Ивана Николаевича пунцовело, то ли от волнения, то ли после моего рукоприкладства. Хорошенькое дело — избила полковника.

— Принести вам воды? Чаю, кофе? Валерьянки? — все с тем же участием спросил Иван Николаевич.

— Яду.

— Понял, несу.

Прежде чем выйти из комнаты, опасливо оглянулся, не проявляю ли признаков бешенства.

Для описания моего состояния, казалось бы, трудно найти слова. Но так уже бывало. Давно, на секунды, но бывало.

В школе мы забавлялись: обхватывают тебя за талию, сильно раскручивают, а потом резко тормозят и давят ниже ребер, на диафрагму. Падаешь, теряя на несколько секунд сознание, или пребываешь в полуобмороке. Игры эти опасные и дурацкие, потому что мозг человеческий не наковальня, по которой можно колотить без вреда. Но игры такие были. В момент полуобморока или выхода из обморока действительность искажается. Она точно отплывает от тебя, и видишь ее, слышишь звуки как бы со стороны, как воспринимал бы нашу жизнь инопланетянин, скрытый в невидимой капсуле. Возможно, это ощущения, которые переживают наркоманы. Не знаю, наркотиков, даже легких, никогда не пробовала. Но есть стойкое убеждение: губительны подобные глюки — они тебя, человека, превратят в мутно-зелененького человечка с планеты под названием шизофрения.

Поэтому до прихода Ивана Николаевича, спасая свою психику, я твердила вслух:

— Остаюсь, не уплываю, возвращаюсь, сижу, смотрю, думаю и потому существую… ни фига не существую…удержать шарики на роликах, все предали, а ты фениксом возродишься… может быть… зачем?.. кто феникса видел?.. и как ему было заново по старым граблям прыгать?.. рассуждаю на отвлеченные темы — уже прогресс… о чем, бишь?.. гожусь ли я в фениксы…

— В фениксы? — переспросил Иван Николаевич, войдя в комнату. — Отличная аналогия! Вот, выпейте.

Коричневую жидкость в пузатом хрустальном фужере я выпила залпом.

Задержала дыхание и шумно выдохнула.

— Как? — спросил Иван Николаевич.

— Ниже среднего. Коньяк не французский.

— В вашем положении еще привередничать, — попенял Гаврилов. — Помогло? Я у соседки взял. Она стол к Новому году накрывает, времени осталось-то всего ничего. Приглашаю вас, Лидия Евгеньевна, за старый год…

— Прекратите разговаривать со мной как с умалишенной! И знаете, от вашего паршивого коньяка мне легче стало. Может, спиться? Еще нальете?

— Не советую. Лидия Евгеньевна, адрес на проспекте Андропова…

— Там живет моя лучшая, любимая, ненаглядная подруга.

— Майя Сергеевна Хромова?

— Да.

— Она не замужем?

— Нет.

— Вы умная женщина, говорю без реверансов, поэтому воспримите вдумчиво. Опыт расследования семейных склок у меня лично небольшой, но прежде чем прийти в фирму частного сыска, изучил вопрос. Привычка: не могу на новом поприще трудиться, пока теоретически не подготовился. Так вот: незамужняя подруга, которая увела супруга, ныне по статистике уступает только модельной диве, хотя в прошлом секретарши…

— Иван Николаевич! Майка не могла. Понимаете? Не мо-г-ла, — по буквам произнесла я. — В противном случае, нужно признать всеобщую подлость: мужа, подруги, потом и до матери докатимся. Кроме того, у Майки, наконец, появился достойный мужчина, специалист по французской истории, одновременно водитель экскурсионных автобусов.

— Странное сочетание. Наводит на мысль о спланированной акции отвлечения противника. Лидия Евгеньевна, с вами происходит то, что случается со всякой женщиной, обманутой супругом и коварной подругой.

— Вы не понимаете, — поднялась я. — Это вся моя жизнь последние десять лет. Это нельзя зачеркнуть легким движением руки. Если бы вы узнали, что Света, мир праху вашей жены, крутит направо и налево с другими мужиками, что у вас рога потолок царапают?

— Невозможно! Куда вы собрались? К ним поедете? Напрасно, только боли себе прибавите. Давайте-ка, в соседнюю квартиру, за праздничный стол…

— Спасибо! Извините за фингал, лед приложите.

— Лидия Евгеньевна, не стоит вам ехать к ним.

— Иначе умру.

По дороге к Майкиному дому на проспекте Андропова меня остановил гаишник, попросил выйти из машины. Вдохнул то, что я, голодавшая который день, выдохнула, и с удовольствием предложил пройти тест на алкоголь.

Их можно понять: в новогоднюю ночь дежурить обидно. А тут развлечение: повезем дамочку в трубку дуть.

Куртки с неоновыми полосами, в которые гаишников одели, на ощупь как скользкая резина. Но я ухватила его за грудки цепко, рванула к себе, смотрела глаза в глаза.

— Ты человек или робот с жезлом? Если человек, должен меня отпустить. За любые деньги или просто из милосердия. У меня лучшая подруга якобы мужа увела. Не верю! Понял? Не верю! — тряхнула изо всех сил.

— Женщина, отпустите! — вырвался милиционер.

— Никуда я с тобой не поеду, а врежусь в ближайший столб, покончу собой. Усек? Или через несколько минут узнаю правду. В желудке у меня рюмка коньяка, которую дали вместо лекарства.

Наверное, вид у меня был отчаянный, потому что гаишник спросил:

— Далеко ехать?

— Метров семьсот.

— Стоять на месте! — приказал милиционер.

Сел в мою машину на водительское кресло. Завел мотор и отогнал машину в тупичок. Вышел, хлопнул дверью, включил пиликнувшую охранную сигнализацию.

Подойдя ко мне, отдал сумочку, ключи и сказал:

— Довезем.

Их машина, спрятавшись от участников движения, стояла в тени деревьев.

Приглашая меня в автомобиль и сам устраиваясь, гаишник сказал напарнику:

— Петя, надо даме помочь.

— Надо так надо, — спокойно ответил Петя и закрыл портативный компьютер, на котором раскладывал пасьянс.

Только ленивый не ругал наших гаишников. Они, конечно, взяточники. Поборы на дорогах для них привычное занятие. Но, скажите мне, какой американский или немецкий гаишник отпустил бы пьяную, нервную даму без штрафа? И взялся бы везти ее к месту возможной бытовой драки?

Максим говорит, что наша буйно цветущая коррупция и лихоимство в качестве морального равновесия, на другой чаше весов, имеют противоречащие законам человеколюбие и сострадание.

Мой муж много чего наговорил, а я всему верила.

Глава тринадцатая

Поздравление Президента

К Майкиному подъезду я подкатила на милицейской машине с мигалками на крыше. Заплатить милиционерам не жалко, но стоит ли портить благой поступок несколькими купюрами? Раздумывать было некогда, поэтому спросила прямо:

— Что-либо вам должна?

— Иди уж, отелла в юбке, — перегнувшись через меня, дернул за рычажок и раскрыл дверь гаишник.

А второй, Петя, сказал на прощание:

— С Новым годом!

— Спасибо, ребята! Пусть вам повезет!

Они не уехали, пока я не вошла в парадное. В Майкину квартиру не звонила, имелись ключи. Майка живет на третьем этаже. Ступеньки, которые я преодолевала, были сродни дороге на Голгофу.

Перед дверью застыла. Вдруг возник вопрос: «А зачем ты хочешь испортить праздник любимой подруге и не менее любимому мужу? В прошлом любимым».

И тут в соседней квартире грохнул мощный хохот: женские, детские, мужские голоса, сливаясь и резонируя, взорвались, покатились радостным цунами, чуть дверь не вышибли.

Все счастливы, одна я — не пришей кобыле хвост? Врете! Живой не дамся, меня не растоптать.

Давила на кнопку звонка, пока не выскочила Майка.

Одета во что-то фиолетовое, обильно усыпанное блестками. Прическа «магазинная» (так прежде мы называли результат усилий парикмахерш), макияж — парадный. И ничуточки: ни грана, ни штриха, ни намека — на раскаяние, сожаление или проглоченный позор.

Счастливая морда. Тянет меня в квартиру, целует, обдает запахом духов, которые я подарила ей в прошлый Новый год, стаскивает с меня полушубок и при этом восклицает, повторяясь и «а»-кая.

— А я говорила, говорила. А они не верили, сомневались. А ты приехала, а ты приехала. А как я волновалась, никто не знал, а все видели. Ой, Лидусенька, а я верила, а ты не подвела, а как я боялась! А у нас — как на похоронах. Саша давно просит за старый год выпить, а я не разрешала без тебя, а год уже кончается. Лидочка, прости меня, но я Максу обещала молчать. А он жил у меня все это время. А ты пришла, помнишь, хотела шаль напонос из шкафа достать, а я только-только успела вещи туда Макса затолкать.

— Почему он здесь жил?

— Потому что говорил, будто тебе надо выбор сделать.

— Какой выбор?

— Между ним и еще… другим… Но, Лидуся, я как могла, каждый день, доказывала Максу, что любовника у тебя нет.

— Обманщики!

— Мы хотели как лучше, Макс хотел.

— В кошки-мышки со мной играли!

Правда открылась внезапно. Ликования, однако, я не испытывала. Только пустоту, вакуум. Был вакуум плотный, из стекловаты, стал вакуум, сквозняком продуваемый.

Тут нет ничего удивительного для того, кто хоть раз испытал осуществление мечты. У меня бывало в сессию, на экзаменах в университете. Зубрю, зубрю, головы от учебников не поднимаю. Чем больше зубрю, тем лучше понимаю, что охватить предмет полностью невозможно, что завалить меня — пустяковое дело. На экзамен иду, как на закланье. Получаю пятерку, выхожу из аудитории — на душе пустота, вовсе не радость. Если чего-то страстно хочешь, когда получаешь, не ликуешь, а переживаешь странное бессилие.

Оттолкнув Майку, я прошла в комнату.

Елка в огоньках, праздничный стол с пирамидами салатов и блюдами с заливным, с хрустальными фужерами, еще Майкиной бабушки, приданое на первую свадьбу, которые выставляются только по особым поводам — все это я отметила боковым зрением, мельком. Декорации спектакля. Я сейчас вам устрою представление!

Бессилие победителя таит гигантский потенциал.

Максим. Собственной персоной. Без пиджака, но в сорочке с галстуком.

Господи! До чего же он прекрасен, мой муж! Не смотреть, не отвлекаться, не расслаблять грозную физиономию!

Тут и Саша, водитель, историк, черт его разберет, привстал, здоровается, спрашивает:

— Теперь-то выпить можно?

Но главное и потрясающее: МАМА! Моя мама здесь!

Про грозную физиономию мгновенно забыто. Я неслась через препятствия, через стулья и кресла, чтобы броситься на шею маме.

Она приняла меня в объятия, которых теплее, уютнее, разумнее и сердечнее быть не может. Что стану делать, когда мама умрет? Кому на грудь брошусь?

Я не плакала с той встречи с Максимом, когда мы сидели в моей машине, в день, когда мне открылась сущность Назара.

А тут я разрыдалась! Прорвало.

— Сюрприз удался, что и говорить, — растерянно сказала мама.

Если женскую душу представить себе пашней, которую накапливаемые страхи, подозрения и ужасы, как зной, вынуждают рассыхаться и трескаться, то слезы — лучшее спасение для пашни, она же женская натура.

Сие заключение принадлежит Максиму.

— У меня не осталось своих мыслей! — рыдала я на груди у мамы. — Только его заключения. Мамочка, он меня бросил! Ушел к другой, я умираю!

Это было сильным преувеличением. Но должна же я выплакать свои ошибочные страдания.

Мама, конечно, потрясена была сильнейше. Но моя мама никогда не проявляла, не выплескивала негативных эмоций. И меня учила: если рвется из тебя доброе и положительное, обязательно дай ему волю, похвали человека даже за крохотный успех. Если прут жалобы, упреки, подступила желчь и хочется ее выплюнуть — дави, не позволяй себе превратиться в сквалыжную злую бабу.

И сейчас, на мои стенания: «Умира-а-ю-ю!» — мама, чье тело, как я чувствовала, напряглось струной, отреагировала трезво:

— Не умираешь, успокойся! И почему в Новый год так одета? Старые джинсы, затрапезная майка…

— А что я?! — воскликнула подруга, приняв майку-футболку на свой счет.

Наверное, мама взмахом брови велела Майке замолкнуть.

В свое время я долго тренировалась перед зеркалом, но мне так и не удалось отработать мимику мамы: дернуть уголком рта вместо насмешливой тирады, закатить глаза (попробуй их закати перед зеркалом), как бы напоминая, что слышала речи двадцать пять раз. И самое классное: взмах брови — как бритвой, отсекающий досужие помыслы.

У меня не выходит. Наверное, отцовские гены мешают. Но я остаюсь единственной дочерью потрясающей женщины.

— Бросил! — стенала я, пропустив мимо ушей попытку переключить мое внимание. — Меня Макс бросил! Сам сказал. К другой ушел… К Майке! — вредно добавила я.

Мама стояла лицом к Максиму. И, отвечая на ее немой вопрос, он отрицательно замотал головой, вытаращил как бы удивленно глаза, развел руки в стороны: мол, что несет, не понимаю, за мной греха нет. Все эти гримасы я как в зеркале видела в темном окне.

На стекло были прилеплены снежинки, вырезанные из белой бумаги. Майка их кроит и лепит каждый год, потому что когда-то так встречала Новый год ее бабушка.

— Ты жил здесь! Не отпирайся! Спал! — упрекала я отражение в окне.

— Жил, — в один голос подтвердили Майка, Саша и Максим.

— Спал на кухне, — уточнил мой муж. — И мешал ребятам отчаянно.

— Да не то чтобы… — неуверенно возразила Майка.

— До Нового года полчаса, — напомнил Саша. — Мы проводим старый, наконец? Давайте выпьем, а потом продолжите разбор полетов?

— Наливай, — махнул рукой Максим.

Они собирались праздновать, выпивать, когда я рыдаю! Точно я больная на голову, хотя любимая и дорогая, но сильно торможу в развитии и относиться ко мне серьезно не стоит.

Я вытерла ладошкой щеки, отстранилась от мамы, но обращалась исключительно к ней:

— Мама! Он мне сам сказал, русским по белому, то есть черным по русскому…

— Русским языком, черным по белому. — Мама помогла мне справиться с идиомами.

— Да! Именно! Мамочка, он мне в глаза, нахально и цинично, заявил: ухожу, потому что люблю другую женщину. Скажи, что неправда? — не поворачиваясь к Максиму, завела руку за спину и ткнула в него пальцем.

В этой руке тут же оказался фужер с вином. Максим не отпускал мою кисть, тянул, заставил повернуться к столу и присоединиться к сдвинутым в центре фужерам.

— За старый год! — провозгласил тост Саша. — Пусть все хорошее, что было, перетечет в Новый год, а плохое сгинет!

Насилие Максима продолжалось: фужер поднес к моим губам, заставил отхлебнуть.

— А теперь салаты накладывайте, заветрились уже, наверное, и заливное почти растаяло, — угощала Майка, когда все выпили.

И меня, с моими страстями и горестями, опять задвигали в сторону. Будто закуски важнее моих бед.

— Как вы смеете жрать?! — воскликнула я. — Когда я в муках?

— Очень есть хочется, — ответил Саша, наваливая в свою тарелку гору еды. — Второй час сидим, от запахов нутро свело.

— Всем на меня плевать! — еще громче вскричала я.

— Тише! — дернула бровью мама. — Перестань вопить. Ты выглядишь карикатурно.

Еще один приемчик. Мама, а вслед за ней Майка и Максим, зная, что я панически боюсь плохо выглядеть, могли подобным замечанием добиться своего.

Максим, например, говорил:

— Когда стенаешь по поводу разбитой вазы, похожа на Бабу-Бабариху.

— Очередной кокнутой вазы! А какая внешность у Бабарихи?

— В базарно-торговом стиле.

Пока я пытаюсь мысленно представить составляющие этого стиля, муж обнимает меня, уверяет, что не все потеряно, что «больше не будет», и мне предоставляется возможность в постельке доказать, что я не на рынке ошиваюсь.

Мама, когда в последних классах школы я наряжалась под первую красавицу из десятого «А», спрашивала:

— Это сейчас модно? Уверена? На мой взгляд, с ядовитыми тенями на веках и челкой, как загнутые сосульки, ты изображаешь пародию на приму провинциального театра.

И я шла умываться, и причесываться по-старому.

Майка, когда после ее разводов я клеймила Владостасов на чем свет стоит, бормотала:

— Ой, Лидуся, ты сейчас точь-в-точь — моя мама, когда папу песочит.

У Майкиной мамы много достоинств, но быть похожей на нее? Извините.

Теперь приемчик не действовал. Во что одета, я прекрасно помнила. Волосы не мыты три дня. Лицо, неудобренное кремами, после соленых потеков слез, напоминает, очевидно, красно-пятнистую шелушащуюся свинячью харю. Нос раздулся, глаза воспаленные… Словом, хуже быть не может, поэтому не пытайтесь поймать меня на старую удочку.

В сознании собственного уродства было даже какое-то мозахистское удовольствие: я отвратительна, поэтому могу творить, говорить, что взбредет.

— Да, мамочка! — с надрывной обидой произнесла я. — Не только выгляжу карикатурно, но вся моя жизнь, оказывается, — принудительный юмор.

— Максим? — повернулась она к моему мужу.

— Сейчас, секунду!

Говорил с набитым ртом. Не отпускал мою руку, крепко держал. И в то же время большой общей сервировочной ложкой черпал салат и оправлял себе в рот.

— Вкусно, Майка! — похвалил он. — Для меня Новый год без оливье…

— Что для меня без снежинок? — показала Майка на окна.

Кроме меня и мужа, все уже сидели. Мы торчали как свечи.

Максим торопливо заглатывал салат. Майка улыбалась, польщенная оценкой ее кулинарных способностей. Саша молотил из тарелки будто беспризорник. Мама ничего себе не положила.

Ее спина была — стрункой. Аристократические позы в нашем роду, крестьянско-пролетарском, не водились. Но мама когда-то, в юности, по книжкам, выработала правильную осанку и умение сидеть в мягком кресле, располагающем к вольной позе, — на краешке и с ровнехонькой спиной. Она считает, что человек — это то, что он сам из себя сделал. Одни по жизни сутуло ковыляют, а у других осанка и манеры настоящих леди. Причем антураж, публика не главное: девушка для себя должна в первую очередь цену иметь, а потом — для остальных.

Максим, когда узнал, что моя мама из очень простой семьи, удивился и сказал: «Если в провинции рождаются, здравствуют, самовоспитываются такие женщины, то НАТО нам не страшно». Пролил мне бальзам на сердце. Можно любить человека, но не гордиться им. Но гордиться тем, кого любишь, — счастье другого, высшего уровня.

Я принадлежу к поколению, которое с пеленок одето в джинсы. Если на тебе брюки, а не кринолины с тюрнюрами, то большого значения не имеет: разошлись ли твои коленки, подсунула ли ты под стул ноги. Но мама стояла твердо. И постоянно требовала: «Не сутулься!», «Сиди ровно!» «Расправь плечи, не горбься!»

Они ели. Жадно и торопливо. Все, кроме мамы. Она смотрела то на меня, то на Максима. Под ее взглядом я расправила плечи, выгнула грудь колесом, шею вытянула на максимальную длину сухожилий, подбородок задрала кверху. Пусть выгляжу нищенкой, зато у меня гордая стать. Маме спасибо.

К ней и обратилась:

— Поехали домой, нам здесь делать нечего!

Мои слова прозвучали бы твердо, если бы не шмыгнула носом, из которого продолжали литься остатки слез.

— Не-не-е! — возразил Максим, вернул ложку в салатник, помахал рукой, призывая маму оставаться на месте.

— Отпусти меня! — попыталась я вырваться, но муж держал крепко.

— Минуточку! — быстро глотая, попросил Максим. — Всем оставаться на местах. Мы сейчас обсудим кое-что и вернемся.

И поволок меня на кухню.

— Обсуждай, — сказала я, когда муж усадил меня на табуретку, добавила издевательски: — «кое-что». — И тут же выпалила: — Подлец!

— С некоторыми оговорками принимается. Скажем, на четверть подлец, вынужденный.

— Бабник! Донжуан, Казанова и похотливый козел!

— О, какие термины! Женщины мне нравятся, никогда не отрицал.

— Подлец в квадрате.

— Может, перестанем упражняться в арифметике? Я тебе никогда не изменял, а до Нового года меньше получаса. Доказательств моей вины у тебя…

— Навалом! — вскочила я с места и рванула к двери.

— Куда? — схватил меня Максим.

— За сумочкой.

Пулей слетав в прихожую, я вернулась и стала выкладывать фото на стол:

— Вот, пожалуйста, еще, еще, и еще. Везде целуешься, пол-Москвы облобызал.

— Качество снимков оставляете желать, — с брезгливым интересом рассматривал фото Максим. — Раскошелилась на частного детектива? Дорого берут?

— Скидку предоставили, не обеднела. Внимание отвлекаешь, разговор переводишь, оправдания придумываешь, а конкретно сказать…

— Ты мне не даешь слова вставить!

Наконец стал нервничать, повысил голос. С той минуты, как я пришла, когда рыдала, с лица Максима не сходила благодушная улыбочка. Мол, наша девочка по пустякам расстраивается. Бушевать, когда объект твоих горестей сохраняет насмешливое спокойствие, — удовольствие ниже среднего. Но я добилась-таки своего: Максим стиснул зубы, нахмурил брови.

— После всего… после этого, — трясла я фотографиями, — развожусь с тобой! Немедленно!

— Дура! — гаркнул Максим. — Разводится она!

Тут дверь кухни приоткрылась, и Майка запищала:

— Гуся! Гуся!

— Какого черта, Майка? — повернулся к ней Макс. — Какого «гуся»?

— Гуся в духовке надо спасать, сгорит. Можно плиту выключить?

— Валяй, — позволил Макс.

Она шмыгнула в кухню, нарядная, фиолетовая в блестках, залепетала:

— Где же мои прихватки? Куда подевались?

— Майка! — дружно и нетерпеливо воскликнули мы.

— Мешаю, да? Пусть, но все равно скажу! Если ты, Лида, разведешься с Максимом, то ты мне больше не подруга, заявляю откровенно. А если ты, Макс, бросишь Лиду, то… я тебя застрелю… у моего папы есть пистолет.

Выпалила, сама испугалась сказанному, но мужественно набрала полные легкие воздуха и вытаращила глаза.

Последний и единственный раз я видела бесхарактерную и мягкую Майку в неожиданном героическом порыве, когда мы учились на втором курсе. Поздним вечером в подземном переходе нас взяли в кольцо хулиганы: «Позабавимся, красотки?»

Мы испугались отчаянно. Я лихорадочно думала, как буду отбивать себя и Майку. «Ногой — в пах гадам» — это понятно. Но сколько две моих ноги успеют поразить мишеней? Почему мы не сороконожки? Я ждала, что Майка примется канючить, уговаривать подонков нас не обижать, призывать их к хорошим манерам.

Вместо этого Майка вдруг шагнула вперед, я оказалась у нее за спиной. Майка открыла рот и заверещала так, что едва не оглушила. И пока катилось эхо в каменной трубе, все стояли, парализованные зудом в ушах.

А потом Майка заговорила. Голос ее дребезжал, неестественно вибрировал, но поэтому, возможно, не оставлял сомнений: эта припадочная говорит правду.

— Только троньте нас! Мало не покажется. Мой папа-прокурор обязательно вас отыщет, посадит в камеры, где вас до гланд оприходуют. И ваши мамы-папы-братья-сестры в стороне не останутся. Хотите им жизнь испортить? Получите по полной программе!

Нас отпустили. Мы тихо, мелко перебирая ногами, выскользнули из кольца бандитов, затем на большой скорости бежали до дома.

Когда влетели в квартиру, захлопнули дверь, провернули ключ, засовы задвинули, едва отдышавшись, я выпалила:

— Майка! Ты боец.

— Нет, — покачала головой подруга. — Если бы тебя не было, я бы заранее, до изнасилования, от страха умерла.

— Но ты сыпала фразочками! «До гланд оприходуют», «по полной программе».

— Я иногда слышала, как папа по телефону говорит. Лида, у тебя рано не стало отца.

— Ну и что? Твой батя, кстати, вовсе не прокурор.

— И все-таки отец — это защита, которую постоянно чувствуешь.

Подобные чувства мне действительно были неведомы. Мама никогда не делала из скоропостижного почившего папы идола.

Максим знал о случае в переходе. Поэтому, как и я, догадался, что Майка находится в крайне редком героическом состоянии. Ее, не привычную к декларации угроз и ультиматумов, застывшую в страхе собственной смелости, было отчаянно жалко.

— Майка! — воскликнула я так, словно подруга следующий шаг сделает в пропасть.

— Майечка! — позвал Максим. — Смотри на меня. Волноваться не надо. Мы же с Лидой не идиоты?

— Вы самые лучшие… кроме Саши.

— Молодец. Майечка, в чем проблема?

— Вы разводитесь, я подслушала.

— Нет, милая. Проблема в том, что мы с Лидой не успеем до Нового года помириться. Как сказал твой Саша, тащить в новый год старые проблемы не следует.

— Саша умный.

— Кто бы спорил, — кивнул Максим. — Утка горит, — потянул носом.

— Гусь, — поправила Майка.

— Хоть кабан! — сорвавшись, заорал Максим. — Выключай плиту и убирайся отсюда к чертовой матери!

Майя повернула вентиль и пробормотала:

— Кстати о матери. Твоя мама, Лида, сидит за столом, ничего не ест, изо всех сил делает вид, будто все нормально. На самом деле, жутко нервничает. Моя мама давно бы всех по стенке выстроила, допросила и ясность навела.

— Что ж ты со своей мамы пример не берешь? — ехидно спросила я.

— Мамы у всех разные, — теряя терпение, сказал Максим, — каждому персональная, безгрешная, милее которой не существует. Девочки, не обсудить ли вам своих мам в другой раз?

В приоткрытую дверь показался Саша:

— Конечно, извиняюсь. Но до Нового года пятнадцать минут.

— Нам в этом доме дадут спокойно поговорить?! — рыкнул Макс.

Я была уверена, что семью мою опасность миновала, что Максим меня не бросил. Поэтому чувствовала себя хозяйкой положения. И предмет нашего разговора был настолько серьезен, что комкать его обсуждение было глупо. Но для всех нас бой новогодних курантов — сакральный момент, пропустить который недопустимо. Хотя однажды мы с Максом отравились, и встреча Нового года прошла в туалете на унитазе, на котором по очереди восседали.

Очевидно, муж тоже вспомнил тот случай, потому что сказал, когда мы остались одни:

— Теперь понос не в кишечнике, а в головах. Молчи! Смотри! Слушай.

Забрал у меня фото, стал по одному выкладывать на стол, называя женщин:

— Зам. префекта, глава департамента Минфина, коллега из консалтинговой фирмы, а этих трех ты прекрасно знаешь, видела на корпоративных вечеринках в моей фирме. Узнаешь? Марина, Ольга, Светлана.

— И со всеми ты целуешься.

— А к тебе мужики не прикладываются, здороваясь и прощаясь? Думаешь, мне приятно видеть, как они лезут к тебе? Но раз пошла такая мода, ничего не поделаешь.

— Таня Петрова!

— Что Таня Петрова? — удивился Максим.

— Твоя пылкая любовь. Когда она тебя бросила, ты надрался, валялся на улице, я тебя подобрала.

— Верно. Не понадобилось и десяти лет, чтобы ты задалась вопросом, что вынудило меня наклюкаться до бесчувствия. Хорошо, хоть на смертном одре не спросила.

— Типун тебе на язык! До сих пор ее любишь?

— И думать забыл.

— А я все ФСБ на ноги подняла, чтобы выяснить, что эта Таня живет в Дурсель… Друсель…

— Дюссельдорфе? Да-а-? — улыбался Максим.

— Нечего скалиться! Все равно твоя улыбка в подметки не годится улыбке Гаврилова.

— Кто такой Гаврилов? — мгновенно нахмурился Максим.

— Частный детектив, спивавшийся, но одумавшийся.

— Что тебя с ним связывает?

— Твои похождения. Ладно, не каменей. У Гаврилова, похоже, с соседкой закручивается. Тетя Даша выходит за Виктора Петровича, Майка — за Сашу. Все кругом женятся. Одна я — брошенка?

— Сильное преувеличение.

— Ты мне говорил, что уходишь к другой?

— Говорил.

— А сам не уходил?

— Нет.

— Тогда почему врал?

— Первый разумный вопрос. Тебя волновало, к кому я ушел, вместо того, чтобы задуматься: почему ушел.

— А почему?

— Потому что ты влюбилась! Ты! Ходила с блаженным лицом, юлила вокруг меня, ласковой-ласковой стала… тьфу! — передернулся Максим. — Гошку ни в какую не хотела отпускать в Испанию на два с лишним месяца. «Как я без своего мальчика!» — передразнил Максим. — На смерть стояла. А потом — бац! С ночи на утро — пусть едет. Конечно, ребенок мешает шуры-муры крутить. А я? Перебьюсь? Мне рога к лицу? Спасибо, дорогая жена! Если я слово дал, то можно со мной как с тряпкой половой? Ноги вытерла и пошла дальше? Кукиш!

И он действительно показал мне кукиш. Ткнул в нос дулю, как называют на нашей с Майкой родине кукиш. В детстве мы спрашивали того, кто зарывался: «А дулю не хочешь?»

Я хотела Максима. Пусть каждый день в нос мне кукиш-дулю тычет, только не переживает так, как в данную минуту.

Желая выплеснуть свои чувства, я почему-то утратила способность артикулировать слова и только проблеяла:

— Э-э-э…

— Заткнись! — велел Максим. — Молчи, пока муж недоговорил. Ведь я все перепробовал: от постельных доблестей до блеска остроумия, от попытки вернуть тебя с помощью тревоги о сыне до изображения холодного безразличия. Плевала ты на мою холодность! Ты на все плевала, кроме этого…

Максим не мог подобрать приличного слова. Но потом нашел такие выражения, что хуже матерных.

— Он юбочник! Венерический слизняк! Грудью дорогу себе проложил. Грудью баб, которых пользовал. Разве это мужик? Член ходячий, хрен собачий… У-у-у! — задохнулся от накопленной ненависти Максим.

Потряс кулаками в воздухе и продолжил, изо всех сил стараясь держать себя в руках:

— Проще простого было накостылять твоему воздыхателю. С удовольствием! С большой радостью! Сломать ему хребет, ноги-руки, оторвать член и отдать на съедение бродячим псам. Но! Нельзя. Во жизнь! Нельзя, потому что ты первая бросилась бы соболезновать покалеченному, травмированному бедняжке. Бульончики бы ему в больницу носила, да? Носила бы, я знаю. Что это за семья, в которой муж шпионит за женой, а она нанимает частных детективов? Отвечай, я тебя спрашиваю.

— Хо-о-орошая семья, — у меня, наконец, восстановилась способность соединять звуки в слова, — на-наша.

На кухню вошла мама:

— Сейчас президент будет поздравлять.

Мы ее не услышали.

— Ты знал про Назара, — пробормотала я как ни странно — с облегчением.

Словно у меня какое-то время тому назад вырос хвост, я скрывала отвратительный изъян, а муж знал, но молчал, берег мою тайну.

— Естественно, знал. Скажи спасибо, что у вас до койки не дошло.

— Не дошло, Максимчик!

— Ага, теперь ты лебезишь, — муж мгновенно учуял перемены в моих интонациях.

Подтянулись Майка и Саша, который держал поднос с фужерами с шампанским.

Мне так хотелось подчеркнуть свою непорочность, что едва все не испортила.

— У нас ничего-ничего не было! — твердила я. — Клянусь! Ты мне веришь? И на Новый год я подарила ему триста штук презервативов…

Выпалила, испугалась.

Звук пропал — все застыли на секунду, которая показалась мне длиннее суток.

Саша закашлялся, фужеры стукались.

— О, господи! — пробормотала мама.

— Так у тебя все-таки любовник? — воскликнула бестолковая Майка.

Максим ничего не говорил, просто смотрел на меня. Так, наверное, смотрит мужественный человек на дуло пистолета, который через секунду выстрелит.

— Идиотка! — рявкнула я на Майку. — Говорю же — ничего, кроме борщей и солянки, между мной и Назаром не было! Я честная женщина. Мамочка, клянусь твоим и Гошкиным здоровьем! Честная!

— Максим, я верю, — подала голос Майка и дернула моего застывшего мужа за руку.

— Что там французский двор, — сказал Саша. Передал Майе поднос, протиснулся к маленькому телевизору на подоконнике, включил. — Дюма отдыхает.

— Подарок издевательский, — оправдывалась я. — Ну, прости меня! Мне хотелось отомстить, иррационально хотелось, за свои же собственные заблуждения. Мама, ты говорила, что месть — признак слабости, а не силы духа. Максим, ты считаешь ненависть признаком низкой духовной организации. Вы все такие совершенные! Одна я недоразвитая!

— И я тоже, — пробормотала Майка.

— В конце концов! — обрела я силу духа. — Ты мне врал!

— Но и ты меня обманывала, — парировал Макс.

— Да, но я — первая!

Постичь мое заявление было непросто, все замерли, соображая.

Первым откликнулся Макс:

— Сбои в логике случаются даже у самой потрясающей и удивительной женщины всех времен и народов.

— Это у кого? — вскинулась я.

— У тебя.

— Спасибо! — тихо сказала мама.

Майка издала не то стон, не то всхлип.

— Твои комплексы неполноценности, — повернулся к ней Макс, — порождены неосознанием превосходства над основной частью населения.

— А то! — гордо подтвердил Саша.

— Не поняла, — улыбнулась Майка, — но: спасибо, Максимчик!

— И все его благодарили, — ревниво вставила я.

— Помолчи! — велела мама.

Зажегся экран телевизора. Президент Путин на фоне сказочно красивой зимней Кремлевской стены, заснеженных елей обращался к нам:

— Сегодня мне хочется сказать вам особые слова и, провожая уходящий год, сердечно поблагодарить за все, что мы вместе сделали…

— Что вы сделали? — перебила я Президента. — Вы играли со мной в кошки-мышки! Вы меня дрессировали! Максим скрывался у Майки…

— Ой, как трудно было не проговориться, — призналась подруга. — Если бы не Саша, давно бы разболтала.

Президент продолжал:

— Мы видим, как год от года набирает силу и укрепляется Россия…

— Я укрепляюсь в мысли… — снова перебила я Президента, но не успела договорить.

— «Мысли» — ключевое слово, — нетерпеливо сказал Максим. — Твои мысли…

— Требуют санитарной обработки, — в свою очередь, перебила мама, которой было совершенно не свойственно вклиниваться в чужую речь.

— Что тогда говорить обо мне? — как всегда пришла на помощь Майка.

— Тебе о тебе буду говорить я! — сказал Саша и принялся раздавать фужеры.

— Славно, — одобрила мама, рассматривая поверх бокала меня и Майку.

— Мелодраматический сериал, в который Лида, не без моей помощи, превратила нашу жизнь, закончился, — принимая фужер, сказал Максим.

— А я женюсь, — улыбнулся Саша, протягивая шампанское мне и Майке.

Мама проговорила тихо-тихо, как молилась, только я услышала, потому что рядом стояла:

— Будьте счастливы, дети!

— Давайте дослушаем, — попросила Майка. — Президент все-таки.

Путин, конечно, подозревать не мог, что в маленькой московской квартире слушают его с особым чувством: с осознанием ошибок и надеждой на их неповторение, с верой в грядущую жизнь, которая обязательно подбросит новые испытания, и пройти их надо, не уронив достоинства.

Новый год — это редкий момент истины, когда пафос уместен.

— Пожелаем друг другу новых успехов, — говорил Президент, — и, конечно, поднимем бокалы за здоровье и счастье наших родных и близких, за тех, кого ценим и бережем больше всего на свете, кому отдаем наше тепло и с кем хотим быть рядом. Пусть самые заветные мечты сбудутся. Счастья вам, дорогие друзья! С Новым годом!

Забили куранты. Мы сдвинули фужеры с общим, как выдох, счастливым:

— Ура! С Новым годом!

Февраль 2008 г.

Content

Наталья Нестерова
Кошки-мышки

Глава первая Князи — в грязи

Глава вторая Слабости сильных женщин

Глава третья За двумя зайцами

Глава четвертая История Франции

Глава пятая Дегустация супов

Глава шестая Наша тетя

Глава седьмая Подарки и «подарочки»

Глава восьмая Шоковая терапия

Глава девятая Сон на бигудях

Глава десятая Частный детектив

Глава одиннадцатая Яйца для оливье

Глава двенадцатая Стекловата

Глава тринадцатая Поздравление Президента