Наталья Нестерова

О любви

(Сборник)

Позвони в мою дверь

Памяти моей мамы Нестеровой Александры Семеновны

Любые совпадения с реальными людьми, компаниями, событиями являются случайными

Часть первая

СОСЕД

Глава 1

Звонок Зина не слышала. Он ей снился. Какой-то идиот давил на кнопку в два часа ночи.

— Тише, — увещевала его Зина во сне. — Если разбудите Ваню, он захнычет, а Саня тут же отзовется ревом. А я спать хочу! Боже, как я хочу спать!

Звонок не умолкал. Зина встала и босиком потопала в прихожую. Она припала к дверному глазку, но ничего не увидела. Потом сообразила, что забыла открыть глаз. С трудом разлепила веки: на площадке, округленный маленькими линзами глазка, стоял толстый мужик. Зина узнала нового соседа. Она открыла дверь и уловила от покачнувшегося визитера винно-одеколонный дух. Он оторвал руку от звонка, потерял равновесие и едва не тюкнулся в Зину.

— Тише, — пробормотала она.

— Добрый вечер, то есть ночь. Извините за беспокойство, — громко и весело пророкотал сосед.

— Тише, — поздоровалась Зина.

— Можно у вас одолжить телевизор?

— Тише! — Других слов Зина не помнила.

Она развернулась и пошла в комнату. Ее не удивила просьба, сейчас ее ничто не могло удивить.

За возможность поспать она отдала бы не только телевизор, но и пылесос, сервант, годы жизни и душу.

Сосед запутался в пеленках, которые сушились по всей квартире на веревках.

— О, черт, где вы тут?

— Здесь, тише. — Зина ткнула пальцем в угол на телевизор. — Вот.

— Спасибо, я завтра обязательно верну.

— Тише.

— У вас дырочка на рубашке, — пьяно пролепетал сосед.

Он игриво пощекотал Зинину спину, забравшись пальцем в прореху.

— Тише…

«Действительно, забыла зашить, — подумала Зина — Вдруг он уронит телевизор? Только этого не хватало». Она отстранилась и еще раз показала в угол:

— Вот телевизор, только тише, пожалуйста.

— Для первого знакомства наше общение исключительно плодотворно. — Сосед даже не пытался понизить голос.

— Тихо. — Зина умоляюще приложила палец к губам.

Сосед обхватил телевизор и потянул на себя, не отсоединив провода. Два кабеля, электрический и антенный, натянулись, оборвались и поволоклись по полу. Зина пошла в прихожую. У входной двери стояла прогулочная коляска близнецов, загораживая проход. Чтобы помочь выбраться из квартиры человеку с большой ношей, нужно было совершить маневр: отодвинуть коляску, стать в угол, задвинуть коляску, открыть дверь. Проделывая эти манипуляции, Зина свободной рукой сняла с лица чертыхающегося соседа мокрую распашонку, которую он по дороге подцепил с веревки.

— Тише, тише, — шептала Зина.

— Ваш словарный запас меня потряс, — сказал сосед на прощание.

Захлопнув дверь, Зина вернулась в спальню. Впереди еще по меньшей мере четыре часа сна — роскошь! На секунду она задержалась у детской кроватки. Ваня и Саня лежали на спине, ручки согнуты в локтях и подняты вверх, словно по команде «сдаемся». Сердце у Зины сладко сжалось и кувыркнулось — оно научилось этим кульбитам весной девяносто первого года, когда родились мальчики.

* * *

На следующее утро, увидев сиротливое пятно пыли на тумбочке для телевизора, Зина обозвала себя дурой. А если бы он с ножом пришел? Изнасиловал ее? Нет, таких, как она, не насилуют. Зина почему-то была уверена, что над человеком, усталым до отупения, нельзя надругаться.

— Утащить среди ночи телевизор, — сказала она вслух. — Бедный какой, своего нет.

Назвать толстяка бедным можно было только с издевкой. По информации соседей, он купил однокомнатную квартиру за шестьдесят тысяч долларов, ремонт ему делали югославские рабочие, мебель вся новенькая, разъезжает на иностранном автомобиле.

Словом, вряд ли считает каждую копейку. В отличие от Зины. Она в последнее время питается только картошкой и макаронами. Малышам пока достаточно двух яблок в день. Но скоро понадобится больше фруктов и надо будет отлучать их от груди.

Мужу не выдают зарплату четыре месяца.

Чужое вальяжное благополучие рядом с собственной нуждой Зину не раздражало, у нее не было времени задумываться о подобной несправедливости. Она вспоминала о соседе, только когда за стеной гремела музыка или слышался громкий женский смех, да злилась из-за долгого ремонта: запах лаков и красок витал на ее балконе и туда нельзя было вынести малышей.

Никогда прежде Зина не смотрела так часто на часы. Теперь циферблат припечатался к ее сознанию как переводная картинка к пасхальному яйцу.

Раньше часы показывали время: семь утра, час дня.

Теперь сигналили: кормление, стирка, прогулка, снова кормление, утюжка, приготовление еды, кормление, уборка, купание, кормление. Две строгие стрелочки руководили ее жизнью, и Зине казалось, что с утра они бегут веселее и быстрее, к ночи — передвигаются медленно и тяжело, как ее усталое тело. Она трудилась не на износ, износ давно кончился. Но ради своих малышей она бы делала тупую, примитивную, в песок утекающую работу и на четвереньках.

Зина услышала призывное чмоканье, подошла к кроватке. Саня и Ваня скатились на середину и лупили друг друга ладошками.

— Это кто тут дерется? — притворно строго спросила Зина.

Она подняла Ваню и отложила в сторону.

— Кто зачинщик? Опять ты, Санечка? — Зина распеленала его. — Ах, он еще и мокрый! И ты тоже? — Зина сняла пеленки с Вани. — Очень хорошо, общественный туалет устроили и деретесь. Ну, я вам сейчас покажу!

Она щекотала и массировала их пухленькие тельца, целовала их и смеялась вместе с ними.

Ни вечером, ни на следующий день, ни через неделю сосед телевизор не вернул Зина с отвращением думала о том, что придется самой идти к этому нахалу и алкоголику, но все откладывала Однажды они столкнулись на лестничной клетке Сосед болтал какую-то чепуху и ни словом не обмолвился о ее телевизоре. Подобная беспардонность — хоть бы извинился, что вещь задерживает, — настолько изумила Зину, что она не нашлась что сказать.

* * *

Петров проспал и опаздывал на важные переговоры. Лифт не работал. Спускаясь по лестнице, он рассчитывал: если на Садовом кольце не будет пробки, может успеть или опоздает на пять минут. Пять минут они подождут.

На первом этаже у лифта стояла девушка с широкой коляской для близнецов.

Петров сначала не узнал Зину. У нее было незапоминающееся лицо — никаких дефектов, но и никакого шарма. Взгляду не за что зацепиться. Сейчас она хмуро трясла коляску, в которой плакали младенцы.

Соседка, вспомнил Петров. Кажется, у нее не в порядке с головой. Два дня назад столкнулся с ней у мусоропровода, и она уставилась на него так, словно он обещал на ней жениться и не сдержал слово. Петров весело заметил, что, мол, не верит в приметы насчет пустых ведер. Но соседка не отреагировала и продолжала пялиться. Тогда он растянул губы в самой обворожительной из своих улыбок. Дамочка скривилась так, словно он выругался. Чокнутая, решил Петров, надо держаться от нее подальше.

Зина уже полчаса маячила у лифта. Они вернулись с прогулки и оказались отрезанными от квартиры — добраться на пятый этаж можно было только на лифте. На сетчатом днище коляски лежали продукты, купленные на рынке у метро: капуста, картофель, молоко, яблоки — добрых десять килограммов. Кормление задерживалось, и привыкшие к четкому режиму малыши протестовали дружным плачем. Она ругала себя за то, что решила погулять по бульвару. С улицы уходить не хотелось — стояли последние теплые дни бабьего лета.

— Вы не поможете мне подняться в квартиру? — попросила Зина.

Она говорила в спину Петрову. Поздоровавшись, он протиснулся мимо коляски и быстро прошмыгнул к двери подъезда. Не успел. Услышав просьбу, он сморщился, но, когда разворачивался, изобразил на лице скорбь и раскаяние.

— Честное слово, страшно спешу, извините. — Петров развел руки в стороны и жалостливо улыбнулся.

Многодетная мать различать улыбки решительно не умела. На глазах заблестели слезы, и она отвернулась.

«Плохой дядя оставляет в беде несчастных младенцев и их плачущую мать-шизофреничку, — мысленно чертыхнулся Петров. — Пропади ты пропадом».

Он подошел к коляске:

— Как мы будем транспортироваться?

— Я возьму Ваню и Саню, — обрадовалась Зина, — а вы коляску, только она тяжелая. Если бросить здесь, обязательно стащат, несмотря на замок в парадном.

«А на другую у меня денег нет», — добавила она про себя.

«Голубушка, — подумал Петров, — мне дешевле тебе новую купить, чем пропустить сегодняшнюю встречу. Надо же — Ваня и Саня, вот деревня».

Коляска действительно была очень тяжелой и неудобной. Добравшись до пятого этажа, Петров решил, что без душа и смены рубашки ему теперь не обойтись.

Зина открыла дверь, и Петров увидел веревки с разноцветными пеленками, ползунками и прочей детской одежонкой. Что-то в этой картине было знакомое. Наверное, видел в каком-нибудь итальянском фильме, где взбалмошная жена в окружении оравы вопящих ребятишек устраивает сцены мужу-ловеласу.

Петров посмотрел на часы: если позвонить прямо сейчас, возможно, успеет перенести встречу, потом заскочит домой и переоденется.

— Где у вас телефон? — спросил он. — Можно я позвоню?

— На кухне и в большой комнате, — сказала Зина. — Спасибо, что помогли. Дверь потом захлопните.

Она прошла в спальню, села на диван, расстегнула блузку и вытерла влажной салфеткой грудь — плохо, конечно, что не помылась в ванной, но там бродит сосед, а дети уже сипят от крика.

Зина приспособилась кормить обоих сыновей одновременно. Полулежа на диване, она подкладывала под спины детей подушки и устраивала их валетиком у своей груди. Когда родная сестра Валентина впервые увидела их в этой позе, невольно сморщилась:

— Как свиноматка.

— Ничего ты не понимаешь, — ответила Зина.

Восемнадцатилетняя Валя не понимала, как можно радоваться тому, что твое тело превратилось в молочную фабрику, а сама ты больше напоминаешь животное, чем человека Утверждение Зины, что кормление — единственный в жизни физический контакт матери и ребенка — есть суть материнства, оставалось для Вали абстракцией.

Петров стоял в проеме двери и наблюдал, как два пухлых сосунка, положив ручонки на небольшую, но крепко налитую грудь, исступленно втягивают в себя молоко. Их мать что-то ворковала, целовала то одну, то другую макушку. Лицо у нее было счастливо-отрешенное.

«Ясно, почему художников всегда тянуло писать материнство, — подумал Петров. — И никто, похоже, не добился успеха. Не догадывались дать в руки кормящей матери двух младенцев».

— Левый, кажется, халтурит, — сказал Петров вслух.

Зина подняла голову. Она не испугалась и не смутилась.

Сосед видит в ней сейчас дойную корову. Пусть, пусть усмехается, сытый купчина.

— Как там мой телевизор? — спросила Зина. — Не мелькает изображение? Звук не пропадает?

— Так это ваш? — воскликнул Петров. — Хоть убейте, не мог вспомнить, откуда он у меня взялся. Мы футбол хотели посмотреть, а мой телик накрылся.

— А мой?

— Ваш в порядке. Значит, вы столько времени на меня злитесь? Ведь сами не пришли, не попросили обратно.

— Ждала, когда придете за холодильником, чтоб уж вместе забирать. Только в следующий раз, когда вам понадобится бытовая техника, не ломитесь ко мне среди ночи, дождитесь утра.

— Договорились.

Петров продолжал посмеиваться, но Зине было не до смеха: нужно было заканчивать кормление.

Зина быстро убрала грудь.

— По-моему, вы спешили, — намекнула она.

— И продолжаю, — ответил Петров.

Но вместо того чтобы удалиться, подошел ближе и стал наблюдать за тем, как Зина меняет пеленки малышам. Он успел заметить, что соски у нее странного ярко-розового цвета. До крови, что ли, дети ранят мать? Он не стал уточнять интимные подробности, кивнув на детей, спросил другое:

— Вы их различаете?

Каждый, кто видел близнецов, задавал Зине этот глупый вопрос. На ее взгляд, Ваня и Саня были совершенно разные.

— Различаю, привязываю тряпочки. — Она кивнула на забинтованный пальчик Вани.

Ванечка поранился, засунув пальчик в треснувшую пластмассовую игрушку.

— Ага, — хмыкнул Петров, — по утрам решаете: сегодня это Саня — и бинтуете.

— Наоборот.

— Ясно, на следующий день наоборот.

Кажется, сосед был настолько глуп, что принял ее слова всерьез.

Зина разогнулась, потерла рукой ноющую поясницу, собрала мокрые пеленки и пошла в ванную.

— Почему вы не пользуетесь памперсами? — спросил сосед.

«Потому что у меня нет денег на них», — мысленно ответила Зина.

— Считаю их вредными, — сказала она вслух. — Памперсы — это же постоянный компресс. Яички у мальчиков перегреваются, могут воспалиться, потом детей у них не будет.

Эти аргументы она вычитала во время беременности в одном журнале. В статье их как раз опровергали.

— Сейчас самое время заботиться о потомстве Вани и Сани, — усмехнулся Петров. — Как вас зовут?

— Зина.

— Редкое имя, какое-то деревенское. Меня кличут Петров.

— А вам с именем так не повезло, что произносить его стесняетесь?

— Верно. — Петров опять улыбнулся. — Меня зовут Павлом. Народ имеет обыкновение использовать вариант Паша, а он мне не нравится. Потому что напоминает уборщицу тетю Пашу из нашей школы. У меня с ней не сложились отношения.

— Вы, наверное, брали у нее швабры и забывали вернуть.

— Да принесу я ваш телевизор, вечером принесу. А с головой у вас, кажется, все в порядке, — сказал Петров, прощаясь.

— Не могу сказать то же самое о вашей, — тихо ответила Зина уже в закрытую дверь.

Краем уха она услышала характерную возню и пошла разнимать драчунов.

* * *

Петров окончил мехмат МГУ. В дипломе его специальность называлась «математик». Лет с шестнадцати его страстью, хобби, смыслом жизни, его наркотиком были компьютеры. Он сам их собирал, настраивал, ремонтировал, осваивал новинки. У них была замечательная компания. Нищие, голодные, слегка сумасшедшие приверженцы дела, в котором мало кто тогда смыслил, они были своего рода сектой, которую никак не тревожили ни застой, ни перестройка. В конце 80-х годов, когда компьютеризация страны набрала ход, их знания приобрели большую значимость и цену вполне материальную. Компания распалась, все растеклись по фирмам и кооперативам. Нет, не все. Кто-то не смог поменять жизнь богемную на конторскую, пропал, сгинул, спился. Петров не пропал. Ныне он был вице-президентом большой фирмы, которая выпускала компьютеры, держала сеть магазинов, разрабатывала программы. За пять лет он из полунищего младшего научного сотрудника превратился в преуспевающего бизнесмена.

На работе Петров слыл бабником. Ему было тридцать лет, он был не женат, с легкостью распространителя бесплатной рекламы делал женщинам комплименты, а его секретарша Леночка обладала внешностью супермодели.

Когда два года назад менеджер по кадрам прислал Леночку к Петрову, он со вздохом подумал, что забавная репутация дамского угодника сослужила ему плохую службу.

— С вашими данными, — сказал он тогда Лене, — бессмысленно работать, быть умной и вообще мыслить. Вы можете ходить по миру и собирать деньги за то, что на вас смотрят. По десятибалльной системе я бы вам выставил девять с половиной — ну чтобы хоть мизер оставить для идеала. Мне же требуется рабочая лошадь, а не выставочный образец. Экстерьер моего секретаря ровным счетом ничего не значит в сумасшедшей и, смею вас уверить, очень напряженной работе. Если вы сможете трудиться на пять с половиной, я буду рад и доволен. Но если ниже… Леночка, отправляйтесь лучше в Дом моделей. Подиум без вас рыдает. Таковы условия.

Ее ответ продемонстрировал некое наличие интеллекта:

— Согласна. Пять с половиной, и вы без моего позволения под юбку ко мне не полезете.

— О, этот пункт я упустил, — усмехнулся Петров.

— Шесть с половиной — и без домогательств, — торговалась девушка.

— По рукам, — рассмеялся Петров и напомнил: — Без вашего согласия. Не хотите сегодня со мной поужинать? Нет? Значит, в следующий раз. Испытательный срок два месяца.

За два года Леночка добралась до семибалльного уровня.

Странно было предположить, но она умела работать и действовала с четкостью метронома и ловкостью карманника.

Петрова (да и саму Леночку, иначе зачем бы она так наряжалась) забавляло, как реагируют на нее новички. В юбке, которая больше напоминала набедренную повязку, с длиннющими ногами, львиной гривой золотистых кудряшек и красиво-порочным лицом, она походила на девицу легкого поведения, случайно перепутавшую панель с канцелярским столиком. Когда народ слышал ее змеиные колкости и сталкивался с въедливостью записной бюрократки, то переживал легкий психологический шок. В настроении недоуменной растерянности посетители оказывались в кабинете Петрова и невольно становились шелковыми.

Несколько раз Петрову совершенно серьезно предлагали Леночку продать, сулили большие деньги, если уговорит ее перейти в другую фирму. Он отшучивался — мол, у них заключено особое трудовое соглашение и вторая часть его пока не выполнена. Однажды он в самом деле провел разведку боем: после какого-то банкета заманил ее в кабинет и пытался поцеловать. Пощечина, которую она ему отвесила (не тыльной стороной ладони, а наотмашь, как надоедливой мухе), была весьма болезненна. Поглаживая щеку, Петров мрачно буркнул:

— Теперь я должен изречь: за эту оплеуху я уважаю тебя еще больше. Ну уважаю, и что? Куда ты денешь это уважение? На стенку в рамочке повесишь?

Леночка не сочла нужным ему отвечать. Она презрительно осмотрела его с ног до головы, пожала плечами и вышла, вызывающе покачивая бедрами. Следующий рабочий день они начали как ни в чем не бывало.

Петров не был влюблен в Леночку, но считал бы себя последним дураком, если бы не добивался такой красавицы.

* * *

Около восьми вечера Петров включил в кабинете телевизор и вспомнил о другом — том, который нужно вернуть соседке.

— Лен, ты еще не ушла? — нажал он кнопку переговорного устройства.

— Ушла.

— Тогда вернись. У тебя рабочий день ненормирован. Мне нужна игрушка для младенцев.

— У вас появились дети?

— Боже упаси, с ума сошла. Я своих топлю сразу по рождении.

— Почему для младенцев во множественном числе? Детский дом?

— Вроде того, два человечка.

— Близнецы?

— Верно. Сообрази что-нибудь оригинальное.

— Сто долларов, и деньги вперед.

— Ты выражаешься как продажная женщина.

— Порассуждайте на эту тему подольше, «Детский мир» закрывается через пятнадцать минут.

* * *

Если бы сосед не принес телевизор вечером, Зина бы не удивилась. Петров был существом из другой жизни, где благоухают одеколонами, ходят на работу и в рестораны, хронически высыпаются, читают книги и смотрят кино. В той жизни — Зина из нее давно выпала — можно давать обещания и не выполнять их, забывать, опаздывать, не обращать внимания на мелочи — и трагедии не произойдет.

В Зинином мирке упусти она что-нибудь, не сделай вовремя — случится нехорошее, пострадают дети.

Не выстирала она пеленки — не во что их переодеть, не искупала — появились опрелости. Стрелки часов строго контролировали ее обязанности и за нарушение режима карали дополнительной работой и лишением сна.

Кроме того, телевизор она смотрела редко. Если выдавалось время, включала его, но через три минуты засыпала, то же самое происходило с книгами: полстраницы — и задремала.

Петров телевизор принес. И вместе с ним большую яркую коробку.

Зина была одета в застиранный ситцевый халатик.

— Дырка на рукаве, — вежливо указал ей Петров. — О, теперь я вспомнил, что действительно был у вас.

«Он решит, что я неряха, вечно в прорехах, — подумала Зина. — Ну и пусть, плевать, у меня времени на себя нет».

— Что это? — Она указала на коробку.

— Подарок.

— Мне не нужны никакие подарки.

— Вам, — Петров мысленно вставил «такой неряхе», — я бы не стал делать подарки. Это Ване и Сане.

— Все равно.

— Все равно мы посмотрим, что придумали братья-капиталисты. — Петров распечатал коробку и начал вынимать из нее пластиковые детали.

Он провозился полчаса, собирая конструкцию.

Зина невольно включилась и стала ему помогать.

Игрушка напоминала по форме люстру, с которой свешивались на веревочках забавные маленькие зверьки. Люстра вращалась каруселью, тихо играла музыка, и в круговых движениях фигурок было что-то завораживающее. Разноцветных зверюшек на карусели можно было менять, специальный пульт регулировал скорость вращения и громкость музыки.

— Здорово! — признала Зина.

— Ничего подобного не видел, — согласился Петров. — Во времена моего младенчества такого не было.

— Спасибо. Мне жутко неловко, это, наверное, стоит кучу денег.

— Наверное, но мне досталось бесплатно, подарил зарубежный партнер.

«Зачем я это? — Петров удивился своему вранью, но быстро нашел ему объяснение: — Не хочу, чтобы она расценила игрушку как знак особой доверительности и протоптала дорожку к моей квартире со своими проблемами. Или благородный вариант: избавил ее от неловкой признательности».

— Он решил, что у меня есть дети. Зина, я похож на человека, у которого есть дети?

— Нет, — не задумываясь, ответила Зина.

— Теперь надо установить эту штуку над кроваткой, — сказал он. — Сами справитесь или помочь?

— Справлюсь, — сказала Зина, но лицо ее изображало большое сомнение.

— Ладно уж, — усмехнулся Петров, — пошли доведем до конца.

В спальне они склонились над малышами.

— Кто сегодня Ваня? — спросил Петров.

Теперь Зина не обиделась на вопрос.

— Они же совершенно разные, — тихо проговорила она — Посмотрите: у Сани личико шире, носик более вздернутый и бровки повыше. А у Вани губки пухленькие. Видите?

— Вижу, — опять соврал Петров, — очень отличаются. Не хотите переложить их на диван? Я боюсь разбудить.

Зина переносила детей и думала о том, что сосед вовсе не толстяк, как ей показалось вначале. Просто широкий, коренастый. Похоже, очень сильный. Здоровяк, кирпичи о макушку, наверное, разбивает. У него очень подвижное лицо, каждую фразу сопровождает новой гримасой. Писать портреты таких людей — мучение для художника.

«Девица невзрачная только на первый взгляд, — рассуждал Петров, прилаживая кронштейн к кровати. — Вполне милая усталая мордашка. Только веет от нее тупым равнодушием к себе. Давно подобного не встречал. Женщина с выключенными глазами. Хотя если Таисию или Леночку заставить вот так одной кувыркаться, еще неизвестно, как бы они выглядели. Кстати, почему одной? Где доблестный отец-производитель?»

— Зина, вы не замужем?

— Почему? Замужем, конечно. Игорь офицер, подводник, сейчас в плавании, еще два месяца его не будет.

— К тому же слепой и глухой?

— Что? — Зина удивленно округлила глаза.

— Не знаете такой шутки? Идеальный муж слепой, глухой и капитан дальнего плавания.

Зина пожала плечами.

С юмором у нее явно нелады, решил Петров. «Понимаю этого капитана, — думал он, — мне бы на его месте тоже захотелось лечь на дно. И правильно я всю жизнь чурался брачных пут. Ходить среди пеленок, слышать вопли, видеть полутень вместо женщины — кошмар. Хотя бросить вот так любимого человека? Не знаю. Их дела».

— Жалованье военным не задерживают? — спросил Петров.

— Нет, все в порядке, — соврала в свою очередь Зина. — Вы карусель пока не вешайте, а то мальчики не заснут. Я утром сама доделаю. Еще раз спасибо.

Выходя из ее квартиры, ныряя под пеленками, Петров вежливо предложил:

— Если что-нибудь понадобится, приходите. Правда, я поздно возвращаюсь.

— Спасибо, мне сестра и бабушка помогают, справляемся.

* * *

Сестра Зины Валентина училась на втором курсе юридической академии на вечернем отделении, днем работала в прокуратуре делопроизводителем.

Пять лет назад, после гибели родителей, в большую трехкомнатную квартиру на Чистых прудах к внучкам переехала бабушка Оля. Последнее время она много болела. Поэтому перед рождением близнецов решили, что Вале с бабулей лучше жить в бабушкиной однокомнатной.

Валя очень любила старшую сестру, обожала племянников, но уделять им много времени не могла. Она разрывалась между работой, учебой и бабушкой, которая уже редко вставала с постели. Зина понимала, что у сестры, по сути, тоже появился на руках ребенок и его надо было кормить, купать, лечить, развлекать беседами. И если Зина в награду за свои усилия получала радость от общения с растущими сыновьями, то Валя видела только, как тает дорогой человек.

Иногда Зина мечтала о том, как жили бы они с мамой и папой, не случись той авиакатастрофы. И в счастливую повесть, которую она мысленно сочиняла, почему-то трудно было втиснуть ее бурный роман в Севастополе с курсантом Игорем, беременность и скоротечное замужество. А вот Ваня и Саня вписывались хорошо. Мама и папа не могли нарадоваться внукам и брали на себя большинство забот.

Только после рождения сыновей Зину перестали мучить ночные кошмары, когда она слышала зовущий голос мамы: «Доченька!» — или папин: «Зинка-корзинка!». Впрочем, теперь она вообще редко видела сны.

* * *

В Нью-Йорке Петров купил подарки Ване и Сане не потому, что помнил о них или хотел сделать приятное Зине. Он как раз напрочь забыл о соседях: не сталкивался с ними почти два месяца, плача за стеной не слышал, так как имел обыкновение включать музыку сразу по прибытии домой и утром, едва проснувшись.

Потапыч, Миша Потапов, приятель и коллега, с которым Петров поехал в командировку, недавно стал дедом. Свою дочь, как говорил Петров, Потапыч родил в детском саду и там же оставил на попечение государства. Она пошла по стопам родителей и в девятнадцать лет родила девочку. Сорокалетний Потапыч и его жена весь неизрасходованный родительский запас обрушили на внучку Анечку, которую им с удовольствием подсунули молодые.

В большом универсальном магазине они бродили три часа, и Потапыч скупал товары для своей любимицы в таких количествах, что на таможне, уверял Петров, их примут за челноков.

Мысль прихватить что-нибудь для близнецов пришла Петрову, когда они добрались до отдела детского трикотажа.

Петров сделал покупку за компанию, хотя ему больше хотелось за компанию удавиться или удавить Потапыча. Петров купил две вязаные пестрые шапочки с помпонами, их упаковали в яркий пакет и еще в придачу дали две маленькие мягкие игрушки.

* * *

Зина открыла Петрову дверь и тут же побежала в ванную.

— Проходите, мы купаемся, извините, — проговорила она на ходу.

Петров остался с пакетами в прихожей. «Как дурак, — подумал он. — Скажу, что зайду позже. Нет, минутное дело, отдам и привет».

— Можно? — Он приоткрыл дверь ванной.

— Проходите, — разрешила Зина.

В наполненной на треть ванне Ваня с Саней сидели в окружении игрушек и колотили ладошками по воде.

— О, как ребята выросли. Богатыри.

— Правда? — Зина довольно улыбнулась. — А я вот не замечаю, только тяжеленные стали.

Они услышали звонок телефона. Зина просительно посмотрела на Петрова:

— Наверное, сестра. Бабушке сегодня вызывали врача. Вы не побудете здесь три минуты?

— Никаких проблем.

— Спасибо, главное, смотрите, чтобы они не утонули.

Зина вышла, а Петров присел на корточки и положил локти на бортик ванны.

— Ну что, орлы? Куда плывем?

Один из малышей подхватил игрушку и запустил ею в Петрова Попал прямо в глаз.

— Ты что буянишь? Как тебя? Саня? Ваня?

И тут же получил от второго удар в другой глаз.

— Ребята, прекратите хулиганить! Давайте лучше гули-гули.

Близнецы ответили дружными шлепками ручек по воде.

Через секунду в ход пошли и их ножки. Петрова забрызгало по пояс. Он поднялся.

— Вы просто специалисты по мокрым делам.

Вдруг один из малышей так высоко поднял ножки, что спина откинулась назад и затылком он плюхнулся в воду. Петров бросился к нему и быстро вытащил Тут же тем же манером ушел под воду второй. Петров достал и этого.

— Спокойно! Дети подводника утонуть не могут, — уговаривал он прежде всего себя, потому что оцепенел от страха за детишек.

Петров держал малышей за плечи, они явно пытались заплакать, но пока только чихали и выплевывали воду. Испуг у Петрова не проходил. Вдруг он слишком крепко сжимает им плечи, еще синяки останутся? Но близнецы корчились у него в руках, попки их скользили по дну ванны, и они снова норовили нырнуть.

— Ребята, давайте жить дружно, — бормотал Петров. — Возьмите себя в руки! Кто это пытается плакать? А где у нас равновесие? А где у нас игрушечки? — елейно просипел он.

Вопрос неожиданно заинтересовал не то Ваню, не то Саню. Он взял резиновую рыбку и протянул ее. Петров руки не убрал, дар он принял зубами. Второй малыш тоже протянул игрушку — пластмассового зайца. Петров выплюнул рыбку и закусил зайца.

— Хорошие детки, — прогундосил он, не разжимая зубов. — Чем еще дядю покормите?

Когда вернулась Зина, у них царила полная идиллия: во рту Петрова уже по третьему кругу побывали все игрушки. Особенно ему не понравился красный кубик, который никак не удавалось захватить зубами. Ребятам его шлепанье губами, напротив, пришлось по душе. Они по очереди толкали в него этот кубик и весело хохотали.

— Я вас не задержала? Спасибо большое, вы меня очень выручили. Вообще-то они очень спокойные, но иногда шалят.

— На редкость тихие дети, — сказал Петров, поднимаясь.

Зина не почувствовала его иронии, но Петров все-таки извинился:

— Да нет, правда, симпатичные ребята.

— А почему вы мокрый? Они вас забрызгали!

— Ничего подобного, это я сам.

Зина рассмеялась: Петров сказал это как мальчишка, который выгораживает приятелей. Мокрое и слегка растерянное лицо соседа впервые показалось ей симпатичным.

— Вы что-то хотели? — спросила Зина — Ванечка, не балуйся.

Она забрала у Ванечки синего крокодильчика, которого тот пытался засунуть брату в рот. Петров понимал недовольство Сани: крокодил горчил.

— Я был в командировке и привез вашим малышам сувениры — там, в прихожей, пакеты.

— Зачем? Спасибо, конечно, большое. Если вам что-нибудь будет нужно, не стесняйтесь и обращайтесь к нам. Я ведь целыми днями дома.

Выходя из квартиры соседки, Петров улыбался. Здорово он струхнул, когда ребята вздумали тонуть. И как ловко они заставили его плясать под свою дудочку!

* * *

Предложением Зины Петров воспользовался через несколько дней. Утром он занес ей ключ от своей квартиры и попросил отдать его симпатичной даме по имени Таисия.

Когда Зина в семь вечера открыла дверь на звонок и увидела Таисию, она почувствовала себя размытым черно-белым снимком какой-то полевой травки напротив цветного фото пламенеющей розы.

У Таисии были гладкие и блестящие черные волосы до плеч, большие продолговатые глаза, фарфоровая кожа и пухлые, подкрашенные алой помадой губы. Из-под воротника розового кожаного пальто двумя элегантными полосами на грудь спускался белый шарф.

Они общались секунд двадцать: поздоровались, Зина отдала ключ, попрощались. Из этого времени одна секунда потребовалось Таисии, чтобы оценить соседку Павла — замарашка Вспыхнувшее в ее глазах любопытство тут же погасло и сменилось равнодушным презрением, нисколько не скрываемым.

Зина вернулась в комнату и подошла к зеркалу. Сколько месяцев она в него не смотрелась? Конечно, по утрам и перед выходом на улицу причесывалась. Но вопросом «Как я выгляжу?» — очень давно не задавалась. Может быть, сделать стрижку? Нет, дорого, и хвостик на затылке удобнее, никаких укладок. Она посмотрела на свои руки. Пальцы от стирки покраснели и распухли, ногти с детским маникюром, то есть коротко стриженные.

— Игорек, но ведь ты все равно меня любишь? — спросила она вслух.

Отражение в зеркале могло претендовать только на любовь слабовидящего мужчины, если у него украсть очки. С таким лицом только в очереди стоять да у корыта со стиркой.

— Ни-чи-во, — сказала Зина по слогам, отходя от зеркала. Подумаешь, Таисия. Лицо с обложки. Кукла. Кукол с черными волосами не бывает. Зина вздохнула и повторила: — Ни-чи-во! Вот мы вырастим, кренделей на голове накрутим, ногти накрасим и на шпилечках запрыгаем.

* * *

Таисии исполнилось сорок пять лет, но даже самые злобные завистники не могли дать ей больше тридцати. Муж Таисии был президентом крупного банка. Несмотря на экстравагантную красоту банкирши, мужики подваливать к ней опасались, берегли головы. Петров не побоялся. Они познакомились на банкете в ресторане «Националь».

Улучив минутку, он подошел к ней и заговорил просительным тоном тяжелобольного:

— У меня очень слабые мышцы шеи. Народ крепится и старается на вас не пялиться, а я не могу. Я еще не окривел? Ведь у вас добрая душа? Вы не хотите, чтобы у меня развился печальный дефект? Вас будет мучить совесть, если вы не протянете руку страждущему.

Крепость сдалась на удивление легко.

— И где я могу вас подлечить?

Лишаться жизни Петрову все же не хотелось, показываться в ресторанах с банкиршей он не собирался.

— У меня дома вполне госпитальная обстановка.

— Позвоните, — обронила Таисия и отошла.

Занятая светской жизнью и заботами о своей внешности, Таисия выкраивала для Петрова одно-два свидания в месяц.

* * *

Если сложить все время, которое Зина провела с Игорем за полтора года замужества, то получится чуть больше трех месяцев. Прошлым летом они познакомились в Севастополе, куда Зина приехала с подругой на каникулы после третьего курса художественного училища. Ей казалось потом, что в Игоря она влюбилась с первого взгляда, как только увидела на пляже в Херсонесе. Да в него и нельзя было не влюбиться. Внешности его могли бы позавидовать голливудские актеры: высокий, стройный, черты лица правильные — ни штриха не требуется, чтобы добавить мужского обаяния.

В Москве, обнаружив, что беременна, Зина вначале испугалась. Но постепенно ошеломляющая мысль обернулась предвкушением чуда. Чудо сотворили они с Игорем. Зина позвонила в Севастополь и сообщила Игорю новость уже в восторженном настроении. Ее не обидела его растерянность и отсутствие бурной радости, она помнила свои недавние страхи. Это пройдет, знала она. Любовь Игоря тоже усилится от сознания предстоящего отцовства. Разве не удивительно — появится человек, сотканный из их клеточек!

Медовый месяц съежился до десяти дней — Игорь спешил в Североморск, куда получил распределение. Он тогда все время с удивлением рассматривал ее плоский живот и спрашивал, не ошиблись ли врачи. Начало семейной жизни омрачало решительное неприятие родителями Игоря его женитьбы. Они и на свадьбу не приехали. Игорь ушел в долгий поход, приехал на неделю уже после рождения близнецов, а затем на месяц в отпуск летом.

Зина отчаянно скучала без мужа, но насладиться его присутствием мешали заботы, связанные с детьми. На Игоря в последние приезды сваливались обязанности няни, Зининой помощницы. К вечеру они оба выматывались, и на душевное общение, о котором так мечтала Зина, не хватало сил. Разговоры в основном касались главной проблемы: где взять денег и как распределить те крохи, что получал Игорь.

* * *

Наступил октябрь, холодный и дождливый.

У Зины не было теплой обуви, и она гуляла с детьми в стареньких кроссовках. Совершенно не думала, что может простудиться, заболеть. Нелепо и предположить — кто же тогда позаботится о детях? И все-таки она заболела. Началось с першения в горле, потом добавился кашель, озноб.

Как назло, близнецы тоже плохо чувствовали себя, отказывались есть, капризничали и много плакали. Зина сбилась с ног, успокаивая их. Дважды после тяжелых ночей она вызывала детского врача, но та велела больше вызовов не делать.

— У них режутся зубки, все нормально.

— Знаете, ночью они так кричали! Мне страшно стало.

— Так у всех. Вы сами заболели? Наденьте марлевую маску, чтобы детей не заразить.

В третью бессонную ночь Зина стала терять чувство реальности. То она обнаружила себя спящей на стуле и едва не выронила детей, которых держала на руках, то не помнила, где ванная, и никак не могла попасть в нужную дверь. Когда она услышала запах гари и увидела, что зачем-то включила утюг, испугалась и решила позвонить сестре.

И тут же зазвонил телефон.

— Зиночка, — плакала на том конце Валя, — бабушке очень плохо. Я вызвала «скорую», ее отвозят в больницу, мы сейчас едем.

— Очень хорошо, поцелуй их.

— Кого «их»?

— Поцелуй тебя и бабулю.

— Зина, с тобой все в порядке? Что ты делала?

— Я спала. Я очень устала. Ты мне позвони потом.

Комната стала медленно кружиться и оплавляться, словно карамельная. Зина услышала, как снова заплакали дети, но пошла не к ним, а к входной двери.

Петров, сонный, в трусах, открыл дверь на непрерывный звонок и не узнал Зину. Лицо ее закрывала белая марлевая маска, глаза закрыты.

— Чего надо? — грубо спросил он.

— Надо что-то делать, — пробормотала Зина и стала медленно оседать.

Он едва успел ее подхватить.

— Зина? Что с вами?

Она висела в его руках бесчувственной куклой.

Петров взял соседку на руки и отнес в комнату, положил на постель, с которой только что вскочил.

Он понятия не имел, как надо обращаться с обморочными женщинами.

— Зина, очнитесь, — тормошил он ее. — Хотите воды?

Петров сбегал на кухню, принес стакан воды и побрызгал ей на лицо. Безрезультатно. Он вытирал с нее воду и почувствовал пальцами горячую кожу.

— Я вызову «скорую», — сказал он. — Вы вся горите.

— Дети и бабуля — это сейчас самое важное, — прошептала Зина, не открывая глаз. — Им плохо.

— Что? Что вы сказали?

Но она опять отключилась. Дети? Наверное, что-то случилось с близнецами. Петров представил себе пухлых карапузов Саню и Ваню. А почему нет? На его глазах они едва не утонули. Но тут он услышал плач за стеной и облегченно вздохнул — по крайней мере живы.

Петров быстро натянул спортивные штаны, майку и побежал в квартиру соседки.

Ваня с Саней плакали так исступленно, что казалось, еще один вздох — и они замолкнут навсегда. Петров не помнил, когда он последний раз слышал детский плач, но этот дуэт нагнал на него страху больше, чем Зинин обморок.

— Тише, ребята. Все хорошо, все спокойно, — уговаривал он их.

Петров брал близнецов на руки по очереди, но они плакали еще сильнее, корчились, вырывались.

Через пять минут Петров почувствовал, что больше не может этого выдержать: голова звенела, словно собиралась взорваться.

— Молчать! — рявкнул Петров. — Вы не можете затихнуть, чтобы я обдумал ситуацию? Вот так. Взяли по игрушке в руки и мирно их грызем.

Выходя из комнаты, он еще погрозил близнецам:

— Чтоб мне!

Со «Скорой помощью» у Петрова были связаны очень неприятные воспоминания. На тренировке он поранил ногу, приехали бравые ребята, вкололи ему укол от столбняка, а заодно запустили вирус гепатита. Потом он месяц провалялся в больнице и уже не вернулся в секцию тяжелой атлетики.

Петров набрал номер Потапыча:

— Старик, мне нужен детский врач.

— Тебе нужно проспаться, — буркнул сонный Потапыч.

— Это ты приди в себя. Есть у вас хороший врач?

— Есть. Козлов Александр Владимирович. Когда у Анечки появилась сыпь, мы…

— Ты можешь его попросить приехать ко мне? — перебил его Петров.

— У тебя гости?

— Вроде того.

— Не знаю, поедет ли он среди ночи.

— Сколько он берет?

— Пятьдесят долларов за визит.

— Начинай со ста, только пусть прибудет.

— Я слышу, как ребеночек плачет.

Дети действительно опять заплакали.

— Потапыч, если он заартачится, поезжай к нему, свяжи и доставь сюда. Ты понял?

Петров не услышал ответа, потому что бросил трубку и помчался к малышам.

Второй заход был уже легче. Теперь Петрову не казалось, что через минуту они помрут. Он сумел поменять мокрые ползунки, напоил водой из бутылочки, все время разговаривал с ними, даже песни пел. Он взял одного на руки, крепко прижал к груди и стал укачивать, пресекая попытки вырваться. Потом сообразил, что их лучше разлучить, чтобы не заводили друг друга. Он вышел в другую комнату и затряс малыша с новой силой. Кажется, мальчик отключился. Петров положил его на диван и пошел за вторым. Этого он тоже утряс, опустил в кроватку, сходил за первым и положил рядом — побоялся, что, проснувшись, малыш может скатиться с дивана. Теперь навестить мамашу.

Спала соседка или пребывала в обмороке — он определить не мог. Она часто дышала, на щеках пунцевел румянец. Петров дотронулся до ее лба Горячий. Что делать дальше?

— Зина, очнись! — пытался он растолкать ее. — Зина, открой глаза. Черт подери, да приди ты в себя!

С таким же успехом он мог будить манекен. Похоже, она не очнется, даже если резать ее на части.

Позвонили в дверь. Петров пошел открывать — здоровый детина, выше Петрова на голову, с ручищами коновала.

— Я врач Козлов.

— Ага, — умно ответил Петров.

— Вы просили меня приехать. Где ребенок?

Козлов пребывал в большом раздражении. Его подняли среди ночи, позади сутки дежурства. А теперь он стоит перед мужиком, который держит его на пороге и хлопает глазами.

Петров думал о том, что этот бугай сейчас разбудит детей, а успокаивать не будет. А если он, Петров, снова устроит им укачивание — сотрясение мозга ребятишкам гарантировано.

— Послушай, — Петров сразу начал на «ты», — они только уснули. Может, чуть позже или вообще…

— Что «вообще»? Какого лешего я тащился через всю Москву в три часа ночи? Ребенок болен или нет?

— Их двое, близнецы. Пошли.

Козлов шагнул ему навстречу.

— Не сюда, туда. — Петров показал на квартиру соседей.

Врач мыл руки и задавал Петрову вопросы:

— Что с детьми?

— Они орут.

— Температура есть?

— Не знаю.

— Сколько им лет?

— Не знаю, месяцев десять.

— Что они сегодня ели?

— Не знаю.

— Стул был?

— Наверно, то есть не знаю.

Козлов выразительно посмотрел на Петрова. Тот не успел ничего объяснить, врач пошел в комнату, склонился над детьми.

— Карточки дайте.

«Ну, Потапов, сволочь, — разозлился Петров, — экстрасенса прислал. Сейчас по фотографии диагноз будет устанавливать. Убью сумасшедшего деда».

— Извините, не знаю, где хранится фотоальбом, — процедил Петров.

— То, что вы вообще мало знаете, я уже понял. Мне нужны медицинские карточки детей.

— А! А где их хранят?

Козлов, ничего не ответив, стал осматривать комнату. На стеллаже лежали стопки ползунков, пеленок, распашонок, выше — бутылочки, скляночки, какие-то кремы, на самом верху обнаружились карточки.

— Так, значит, зубки режутся, — проговорил он, читая записи, — посмотрим, посмотрим… Памперсами не пользуетесь? — Козлов показал на кучу мокрых штанишек.

— У нас от них яички перегреваются.

— У кого это «у нас»? — удивленно спросил Козлов.

— У нас — это у Вани и у Сани, — сказал Петров и указал на близнецов.

— Так, значит, яички. Больше ничего не перегревается?

Козлов явно издевался.

— Послушай, — зашипел Петров, — я тебе объясню ситуацию. Я их сосед. Ясно? Сосед. Среди ночи их мать позвонила ко мне в дверь и тут же свалилась в обморок. Она, между прочим, до сих пор там бесчувственная лежит. Дети орут. Я чуть с ума не сошел. Попросил друга найти хорошего врача. — Последние слова Петров проговорил с ехидцей. — Что я неправильно сделал?

— Все правильно, — потеплел Козлов. — Извини, мужик. Ну, давай-ка посмотрим этих молодцов.

Козлов действовал очень ловко. Он достал одного младенца и положил на столик. Толстые большие пальцы нежно мяли животик малыша, а когда врач перевернул младенца на спинку, его грудка уютно поместилась в медвежьей лапе. При этом что-то приговаривал, задавал вопросы и сам же на них отвечал.

— Замечательно здоровый парень, — заключил он и передал сонно вякающего младенца Петрову. — Поноси его немного.

Козлов устроил мальчика на груди Петрова так, что головка оказалась у Петрова на плече, одну руку Петрова врач завел под попу малыша, а другую положил на спинку. Младенец оказался припечатанным к Петрову как осьминожка. Петров чувствовал легкое тепло ребенка, его молочно-кисловатый запах. В том, как ребенок прильнул к нему, было столько беспомощной доверчивости, что у Петрова возникла странная мысль: если бы сейчас кто-то покусился на мальчика, он бы перегрыз обидчику глотку.

Козлов осмотрел второго мальчика, тоже взял его на руки, и они ходили по комнате, тихо переговариваясь и укачивая младенцев.

— Я согласен с тем, — сказал Козлов, — что дети беспокоились из-за режущихся зубок. Десны у них распухли, но в остальном все в норме. Можно им, конечно, сделать укольчики, анальгин с димедролом, но я бы не стал. Мне кажется, что до утра они проспят спокойно.

Петрова едва не передернуло, когда он представил, как в малышей всаживают иглы.

— Не надо никаких уколов, — сказал он.

— Вот и я так думаю. Всё, клади. Где их мама?

Петров, обрадованный тем, что дети не погибнут, забыл о Зине. «Еще одна морока», — подумал он и расстался то ли с Ваней, то ли с Саней почти с сожалением.

Зина лежала в той же позе. Козлов склонился над ней, раздвинул веки и посмотрел, как реагируют на свет зрачки, потом посчитал пульс.

— Это не обморок, — сказал он. — Ты температуру мерил? Нет? Достань градусник из моей сумки.

Козлов расстегнул блузку на Зининой груди и неожиданно выругался:

— Ёшкин корень! Она что, до сих пор их кормит?

— Понятия не имею, — пожал плечами Петров.

Козлов ловко снял с бесчувственной женщины джинсы, блузку и лифчик. Петрова поразило ее почти детское, как у подростка, тело. Неужели это тело могло произвести на свет таких здоровых пацанов? Могло. И даже их выкормить — на сосках виднелись белые капельки молока. Это не вызвало у Петрова отвращения. Наверное, потому, что грудь была потрясающе красива.

— Ну-ка, давай посадим ее, — сказал Козлов, убирая раковинку фонендоскопа от Зины.

Петров держал ее за плечи, врач прикладывал фонендоскоп к спине.

— Все, клади обратно, — сказал Козлов. — Скверно. По-моему, воспаление легких. Надо бы в больницу.

Петров плохо знал Зину, но почему-то был уверен, что уехать от детей она не согласится. Он поделился своими сомнениями с Козловым.

— У нее есть родственники? Кто-нибудь, кто ухаживал бы за ними?

— Понятия не имею. Кажется, есть сестра и бабушка. Муж лег на дно. В том смысле, что он моряк и сейчас в плавании.

— Судя по записям в карточках, близнецы дают жару уже дня три. Она просто обессилела плюс болезнь, температура тридцать девять и восемь. Скверно. Элементарная логика подсказывает, что ей просто некого было позвать на помощь.

«Надеюсь, логика тебе не подсказывает, — подумал Петров, — что единственное спасение — я, сосед». Но вслух он ничего не сказал.

— Но сейчас главное не это, — продолжал рассуждать Козлов. — Главное — сцедить молоко. Она, видно, пропустила кормление. Температура, возможно, вирус — мастит обеспечен. Придется потом резать грудь, операция, боль страшная и все такое прочее. Неси два стакана и помой руки. Будем сцеживать.

Петров не очень хорошо понял ход мысли доктора, но ему стало жаль Зину, чью замечательную грудь мог изуродовать скальпель хирурга. Он отправился на кухню и принес два стакана для коктейлей.

Козлов усадил Зину на край тахты, укрыл ей ноги одеялом, сам устроился так, что одно Зинино плечо опиралось на его грудь. Петрова он заставил сесть рядом с Зиной и поддерживать другое ее плечо.

— Смотри, — командовал педиатр, — вот так нажимаешь на сосок и сцеживаешь молоко. В две руки мы быстрее управимся.

— Быстрее? — ошеломленно переспросил Петров.

Он попробовал повторить действия врача, пальцы его дрожали.

— Соски у нее необычного цвета — розовые, — отметил Козлов. — Красиво, как у рембрандтовской Данаи.

— Самое время о живописи поговорить. Черт, все равно не выходит.

Наконец Петров приспособился, и его стакан тоже стал наполняться.

— Нет, у меня, конечно, богатая фантазия, — бормотал Петров, — но чтобы с этим органом такое проделывать…

— Ты думаешь, я специалист? Это второй раз в жизни. В первый раз я вот так женился.

— Что ты «вот так»? — не понял Петров.

— Подрабатывал на «скорой». Приезжаем по вызову. Мать с ребенком. Только мы вошли, она бултых в обморок. Ребенку три месяца. Мы ее привели в чувство, никакого диагноза, кроме переутомления, я поставить не мог. Идем к соседям — присмотрите, мол. Но там пьянь сплошная. Звоним на станцию — помощь оказали, говорят, уезжайте. Плюнул я на все и остался. Кажется, на всю жизнь. Так что ты берегись. А со «скорой» меня поперли.

«Бред! — подумал Петров. — Рождественская сказочка».

— Ну, я-то с морячком тягаться не смею, — сказал он. — Слушай, помнишь у Мопассана рассказ: едут в купе мужик и кормящая мать, поезд запаздывает, молоко у нее убегает, и он выручает страдалицу, заменив младенца?

— Самое время о литературе поговорить, да поздно вспомнил. Мы уже закончили. Но у тебя еще будет возможность — утром, часов в семь, надо снова сцедить. И так четыре раза в день. Молоко поставишь в холодильник. Утром его надо прокипятить и дать детям.

Петров не нашелся что сказать.

Они уложили Зину на кровать, и Козлов принялся ковыряться в своем саквояже, доставать шприцы, бутылочки.

— Она очень истощена, — вздохнул врач. — Сейчас мало кто кормит, а до девяти месяцев — вообще редкость. Питается, видно, неважно, опять-таки болезнь. Ей бы витамины поколоть, глюкозу и прочее.

— Где я буду искать ее родственников? Послушай, у тебя есть кто-нибудь, сиделка или как там? Мне завтра, то есть сегодня, на работу нужно кровь из носу.

Козлов не отвечал. Он наполнил шприц, повернул Зину на бок, спустил ей трусики и всадил укол в ягодицу. Петров не мог не отметить, что ягодицы у соседки такие же крепенькие, как у младенцев, только покрупнее.

— У меня есть, — сказал Козлов задумчиво. — Наша старшая медсестра, Тамара Ивановна, недавно ушла на пенсию. Надежна, как Эверест, и подрабатывает по уходу за младенцами. Но это стоит денег.

— Деньги — не проблема.

— Для тебя, может быть, и не проблема, а для этой девчушки, — Козлов кивнул на Зину, — очень даже проблема.

— Сколько она берет, Тамара Ивановна?

— Обычно за одного ребенка пять долларов в день. А тут близнецы и мать, — с сомнением проговорил врач.

— Ты можешь ее уговорить?

— А ты потом потребуешь деньги с соседей?

— Слушай, — обиделся Петров, — нас с тобой вроде объединяет такое дело — по стакану сцедили, а ты ко мне как к сволочи.

— Извини, — улыбнулся Козлов. — Значит, так. Врача мамаше завтра можешь вызвать? Нет? Тогда я сам. Рецепты на антибиотики и прочее я оставлю. Тамара Ивановна схему знает.

— Так она приедет?

— Если жива, то мне не откажет. Еще… Впрочем, я лучше ей самой все и расскажу. На всякий случай мой телефон тоже оставлю.

Пока доктор писал, Петров слонялся по комнате, не зная, чем заняться.

— Выпить не хочешь? — спросил он.

— В четыре утра?

— Действительно, слишком поздно. Или слишком рано? Сколько я тебе должен?

— Купи на все памперсы малышам.

— Не дури. Ты же тащился сюда, проторчал два часа.

— Значит, удвой гонорар и купи на все.

Петров проводил врача и искренне его поблагодарил:

— Ты отличный мужик, Козлов.

— Ты, Петров, тоже вроде ничего.

* * *

Перед Петровым встала проблема: где ночевать. Поразмыслив, он решил, что Зина вряд ли заплачет и описается, а близнецы вполне могут. Он пошел в квартиру соседей и улегся на Зинину кровать. Но три часа до звонка будильника только беспокойно ворочался. Ему все казалось, что малыши сейчас проснутся и заплачут или, наоборот, перестанут дышать. Петров вставал, подходил к кроватке, прислушивался, проверял сухость штанов и снова ложился.

В восемь пришла Тамара Ивановна. Петров обрадовался этой невысокой плотной женщине со строгим лицом, словно посланнице Небес. Он показал медсестре, где находятся дети и их мать, договорился об оплате и ринулся в душ.

Надевая костюм и поглядывая на спящую Зину, он думал о том, что вот его участие в делах этого семейства и закончено. Если Зина не заразна, то ее можно перенести домой: и Тамаре Ивановне будет удобнее, и ему.

Петров зашел в соседскую квартиру попрощаться. Тамара Ивановна переодевала близнецов.

— У них зубки режутся, — сообщил Петров.

— Уже прорезались, — буркнула Тамара Ивановна.

Петров подошел и посмотрел. Действительно, на деснах близнецов появились маленькие белые пятнышки.

— У детей нет еды, — не глядя на Петрова, проговорила Тамара Ивановна.

— Я забыл вам сказать. У меня в холодильнике молоко, его надо…

— Не надо им молока от больной, еще и с антибиотиками. Немного возьму, чтобы резко не переходить, а вы купите детское питание.

— Ага, я купите. Доктор Козлов сказал…

— Много он понимает, этот доктор. Будете детей голодом морить — я уйду. И где памперсы? Я стирать не обязана.

— Детей голодом морить не будем, — медленно проговорил Петров, едва сдерживая раздражение. Рассказывать о вредности памперсов он больше не хотел. — Скажите точно, что купить и где это продают.

Пришлось ехать в гастроном на Мясницкую.

Петров сложил баночки и коробочки в пакет, уже подойдя к машине, чертыхнулся и вернулся за памперсами.

— Теперь я могу быть свободен? — приторно вежливо спросил он дома, передавая покупки Тамаре Ивановне.

Старуха ничего не ответила, отвернулась и ушла.

За что, интересно, она его невзлюбила?

* * *

В кабинете президента компании, Юры Ровенского, стоял длинный ониксовый стол с кожаными креслами вокруг, у окон в кадках росли деревца, пол устилал толстый ковер. Здесь проходили их совещания и переговоры. Эта обстановка разительно отличалась от прокуренного зала пивной с народным названием «У брата» на улице Александра Ульянова. Именно там пять лет назад зародилась идея создать фирму по сборке компьютеров. Первые проекты писались на бумажках, залитых пивом и с жирными пятнами от вяленого леща. Теперь перед ними лежали стильные папки с текстами, отпечатанными на лазерном принтере.

В конце 80-х годов многие ринулись заполнять пустующую нишу — привозили в Россию компьютеры из-за рубежа или собирали их на месте. Но многие так же быстро сошли с дистанции. Самые легкие и скорые деньги делались тогда на финансовых пирамидах. Именно они утянули с компьютерного рынка главных конкурентов петровской фирмы «Класс». Название возникло от модного словечка, которым выражали наивысшую похвалу.

Петров и Ровенский заняли жесткую позицию: первые пять лет вся прибыль шла на расширение производства и организацию сети продаж Они не ездили по экзотическим курортам, не покупали шикарных автомобилей, жили в коммуналках, и мало кто догадывался, что они ворочали большими деньгами. И только когда «Класс» вышел на такие позиции, что подвинуть его уже никто не мог, фирма и ее руководители перешли на другой качественный уровень: переехали в современный офис, открыли личные счета в банках, уселись в автомобили последних марок.

Сегодняшнее совещание в определенной мере тоже было судьбоносным — определяли дальнейшую стратегию. Проще говоря — во что вкладывать деньги.

«Класс», как и другие крупные компьютерные фирмы, сам деталей не производил, закупал их в странах Юго-Восточной Азии и в Ирландии. Построить заводы по выпуску микросхем нечего было и мечтать — для этого требовалось две сотни миллионов долларов. Но делать первые шаги в этом направлении, по мнению Петрова, следовало: выпуск корпусов для компьютеров оправдал бы себя уже через шесть лет.

* * *

— Мы растекаемся лужей, — говорил он на совещании, — вместо того чтобы стать хорошим озером. Подвернулись попутные выгодные контракты с мебелью — организовали «Класс-мебель», «Класс-авто» тоже постепенно расширяется. Из тридцати пяти филиалов в тридцати чем только не занимаются: и медикаментами, и спортивным инвентарем. Осталось только памперсы производить.

— Или свиноферму открыть, — поддержал его Потапыч. — Звучит: «Класс-свинина». Нас в школе учили — экстенсивный путь плохо. Надо зреть и копать в корень. Ты, Юра, — он обратился к Ровенскому, — предлагаешь открыть учебный центр. А зачем? Зачем садиться в последний поезд, когда первые уже давно ушли и набирают скорость? Конечно, прибыль это принесет, и деньги обернутся быстро. И покатим мы по утоптанной тропе, когда надо рубить свою просеку.

Но остальные их точку зрения не разделяли. В том числе и Ровенский. Журавль в небе — это красиво, синица в руках — надежно.

* * *

С Юрой Ровенским Петров учился в математическом интернате при МГУ. С тех пор они и дружили. Петров всегда был умнее Юры: быстрее и оригинальнее решал задачи в школе, больше книжек читал и разбирался в вещах, о которых Ровенский имел смутное представление. Производство наладить, коллектив сплотить и внушить трудовой энтузиазм у Петрова тоже получалось лучше. Но он безоговорочно признавал, что именно Юрка должен управлять фирмой. У Петрова не было бронированности и целеустремленности Ровенского. Юра не шел по жизни, а пёр как танк. Он не обращал внимания на то, что кого-то случайно задавил или обидел, не комплексовал по поводу друзей-неудачников. Я тебе предложил работу — ты не справился, чего же ты хочешь? Юра уволил секретаршу за то, что она выслала машину встречать его не в тот аэропорт и Ровенский проторчал там лишний час. Леночка однажды подвесила петровский компьютер, и он два дня потратил, чтобы восстановить стертую информацию. Лене он задал перцу, но уволить ее ему даже в голову не пришло.

* * *

Все явно склонялись ко второму проекту. Ровенский посматривал на Петрова с удивлением — не ожидал, что тот легко сдастся. Петрову напрягаться было лень. То ли давала себя знать суматошная ночь, то ли вообще у него азарта поубавилось. Вначале карьера бизнесмена его отчаянно увлекала. От мысли: завтра делаю вот это — и у нас в кармане десять тысяч баксов — он хмелел как от вина. Но потом он уже столько раз задыхался победителем на финише, что прелесть новизны пропала, тужиться и доказывать свою правоту не хотелось.

Леночка и секретарша Ровенского принесли кофе.

— Подожди минуточку, — задержал Петров Лену.

Он взял листок и написал «Позвони по моему домашнему телефону или последние цифры 23. Должна подойти Тамара Ивановна. Спроси: 1. Как дела? 2. Сцедила ли она Зине молоко? 3. Не надо ли чего-нибудь?»

Через несколько минут Лена вернулась и положила перед Петровым записку: «Тамара Ивановна просила передать: 1. Без советов от сопливых она обойдется. 2. Укол надо делать в девять вечера, к этому времени ты должен привезти лекарства. 3. Нет еды».

Утром, кроме молочных смесей, Петров купил пять видов детского питания, по три баночки каждого. Неужели близнецы пятнадцать банок слопали? Ну и аппетиты!

Снова вошла Леночка, склонилась к Петрову, и мужские глаза дружно нацелились на ее ножки.

— Звонит педиатр, то есть детский врач, хочет с тобой поговорить. Что сказать? — прошептала Лена на ухо Петрову.

— Я на минутку. — Петров бросился к дверям.

Почему ему все время кажется, что с малышами произошло что-то ужасное?

Козлов был абсолютно спокоен, даже весел.

— Не знаю твоего домашнего телефона, соседкин тоже забыл записать. Как они там?

— Я уходил, все было нормально. Зубки прорезались. Представляешь, у одного на верхней челюсти, а у другого на нижней.

— Бывает. — Козлов записал телефоны и спросил: — Ты молоко утром сцедил?

— Сцедил.

— Не захлебнулся? — хохотнул Козлов и повесил трубку.

Петров достойно ответить не успел. Леночка смотрела на шефа с удивлением и любопытством.

— Если бы я тебе рассказал, — ухмыльнулся Петров, — ты бы неделю смеялась.

* * *

Зина пришла в себя от мокрого холода. До этого она пребывала в кошмарном горячем забытьи — превратилась в песчаного червя, двигалась по пустыне, зарывалась в раскаленные горы, населенные подземными чудовищами. И вот теперь ее вырвали наружу, голую и беззащитную. Она не узнавала комнату, в которой находилась, не знала женщину, которая склонилась над ней и обтирала мокрой салфеткой.

— Где я? — спросила Зина.

— Дома, где же еще, — ответила Тамара Ивановна.

«Дома» — хорошее спокойное слово, только оно не вяжется с Зиниными ощущениями. Ей нужно что-то вспомнить, что-то важное, о чем нельзя забывать. Она вспомнила.

— Дети! — Зина попыталась подняться. — Ванечка и Санечка.

— Лежи. — Тамара Ивановна придавила ее к подушке. — Все с твоими детьми в порядке. Спят чистые и накормленные. Зубки прорезались.

Зина закрыла глаза. Этой женщине можно верить, у нее такие сильные и ласковые руки. Что-то она говорит? Ругает Зину за то, что связалась с подлым мужиком. Нет, слов не понять, они размазываются. Как хорошо, что нет больше того горячего песка и безобразных чудовищ. Можно немного поспать. Вот он уже, сон. Красивая поляна с цветами. Ромашки. Мама плела им из ромашек веночки.

* * *

В аптеке Петров присвистнул, когда ему назвали стоимость лекарств и медикаментов, выписанных Козловым. Болеть нынче дорого. По дороге в кассу он увидел на витрине странный прибор — стеклянный граммофончик, сразу под ним углубление, на другом конце резиновая груша «Для сцеживания молока», — прочитал Петров.

— Средства малой автоматизации, — пробормотал он и купил две штуки.

Детского питания теперь он приобрел семь видов и по десять баночек, запаянных в полиэтиленовую упаковку — больше ему было не унести.

Петров позвонил в соседскую дверь, не заходя к себе. Ему открыла насупленная и недовольная Тамара Ивановна.

— Как дела? — спросил Петров, пройдя за ней на кухню.

Тамара Ивановна не отвечала, молча разбирала лекарства Петров повторил свой вопрос, и она опять его проигнорировала.

— Я что-либо сделал не так? — Петрова стала раздражать эта игра в молчанку.

Тамара Ивановна вдруг развернулась и закричала:

— Ах ты, хрен моржовый! Ты до чего женщину довел? Она же впроголодь живет. Три картофелины нашла и пачку вермишели! Дети ее высосали всю, в чем только душа держится. А сам жируешь, как блин масленый блестишь! Где твоя совесть?

Петров онемел от этих упреков. Какого черта Козлов ничего не объяснил медсестре? Впроголодь живет… Фу ты, гадство какое! Он почувствовал щемящую жалость к девочке-женщине Зине и ее близнецам.

Он стал в ответ кричать на Тамару Ивановну: обиделся на несправедливые обвинения, да и жалость к нищим соседям ему была нужна как новый зуб мудрости.

— Что вы на меня орете? Я им кто? Муж? Отец? Брат, сват? Я им никто! Сосед! Целые сутки занимаюсь их делами, ночь не спал — и здрасте! — я же виноват, что их папаша уплыл.

«Сейчас развернется и хлопнет дверью, — мелькнуло у него в голове. — Что я тогда буду делать?»

— Скажите четко, — он поубавил пыл, — какие именно продукты надо купить. Я съезжу в магазин.

На лице Тамары Ивановны отразилась целая гамма чувств. Во-первых, она не ожидала такого поворота вещей, и ей стало неловко за то, что обрушилась на неповинного человека, во-вторых, запас приготовленных оскорблений еще не исчерпался, и она как собачка после разбега должна была резко тормозить и сдерживать инерцию, в-третьих, она лихорадочно придумывала предлог, чтобы не извиняться. Предлог не заставил себя долго ждать — захныкали дети.

— Иду, иду, мои лапочки, — пропела Тамара Ивановна и отправилась в спальню.

— Давайте не будем ссориться, — двинулся за ней Петров. — Я погорячился, извините. Так что нужно купить?

— Так всё. Мясо, рыбу, фрукты и овощи. Творог обязательно. Как у бедняжки зубы только не высыпались.

— Почему они должны были высыпаться? — удивился Петров.

— Молоко кальций из организма вытягивает. Косточки теперь, наверное, у нее хрупкие, как соломинки.

— До моего прихода, надеюсь, обойдется без переломов, — сказал Петров и ушел.

Он созвонился с директором универсама, в котором сотрудники «Класса» отоваривались с заднего хода. В самом магазине — шаром покати и длиннющие очереди за колбасой и молоком.

— Свадьба? — кивнул на его покупки директор.

— Вроде того.

— Я и вижу — лицо у тебя счастливое.

Петрову смертельно хотелось спать, вообще свалиться и забыться.

Продукты ему упаковали в четыре коробки. Их надо было тащить до машины, потом до лифта, потом до квартиры. Наверное, профессиональная болезнь филантропов — радикулит.

— Тамара Ивановна, вы разберете все это?

— Конечно, голубчик. Я ужин приготовила — курицу у тебя нашла и картошку пожарила. Придешь?

Теперь Тамара Ивановна была сама кротость.

— Спасибо, с удовольствием. Как насчет рюмашки?

— Я не буду, а тебе, может, и следует. Ты пьющий? — спросила она подозрительно.

— Умеренно. Я пойду умоюсь и принесу коньяк.

Зина услышала, как вошел Петров, и открыла глаза. В комнате мягко стелился свет галогенного торшера.

— Привет, Зинаида.

— Здравствуйте, Павел.

— Если ты мне будешь выкать, я вспомню, сколько мне лет. Никто не знает, что десять лет назад семьдесят стукнуло.

Петров говорил не глядя на Зину. Он доставал из шкафа чистую майку и спортивные штаны.

— Я хотела уйти к себе, но Тамара Ивановна не позволила Зина понимала: надо поблагодарить соседа. Но удивительным образом никакой особой благодарности к нему не испытывала. Если растрескавшейся земле нужен дождь, то не важно, пригнал тучу северный или южный ветер, она будет просто впитывать влагу.

— Как ты себя чувствуешь? — Петров изучающе посмотрел на нее.

Желтенькая ночная рубашка в кружевах. В его постель залетела девочка-подросток из пионерского лагеря.

— Я себя не чувствую. Это кто-то другой.

— Есть хочешь?

— Нет, меня Тамара Ивановна бульоном кормила. Из вашей… твоей курицы.

— Тогда я тоже пойду подкреплюсь. Тебе ничего не нужно?

— Ты мальчиков видел?

— Видел, — соврал Петров. — Отлично выглядят…

Он хотел еще что-нибудь приврать, но Зина закрыла глаза и уснула.

«Кафка по мне плачет, — думал Петров. — Полнейший сюрреализм».

Он сидел на чужой кухне, поглощал ужин, приготовленный женщиной, о существовании которой еще вчера не подозревал, и обсуждал семейные дела посторонних людей.

— Звонила Валентина, сестра Зины, — делилась Тамара Ивановна, — бабушку их положили в больницу. Валя взяла отпуск и ухаживает за ней. И правильно, кому старуха там нужна. Чуть не углядел — и пролежни.

Петров не знал, что такое пролежни. Тамара Ивановна ему подробно объяснила.

— Я купил приборы для сцеживания молока. Вы видели?

— Не нужны они. Я грудь Зине перевязала.

— В каком смысле?

— Чтобы молоко перегорело. Куда ей еще кормить?

— Но Козлов этого не говорил.

— Много он понимает. Нет, конечно, детский врач он очень знающий.

— Тамара Ивановна, нужно еще что-нибудь Зине, детям?

— Одежонки у них маловато, застиранная вся. Уже ползунки стала надставлять, они ведь растут. Нет у тебя знакомых, у которых младенцы подросли?

— Есть, завтра спрошу. Ничего, если я вам не буду помогать с посудой? Честно говоря, засыпаю на лету.

— Да что ты, что ты! — замахала руками Тамара Ивановна. — Разве мужское это дело.

— То-то я им лет двадцать занимаюсь.

Дома Петров посмотрел на спящую Зину, представил: чтобы добыть из кладовки раскладушку, надо вытащить лыжи, велосипед и еще кучу всяких вещей.

— Дудки! — заявил он вслух. — Я не кусаюсь и истощенных женщин не насилую. Неистощенные сегодня тоже могут не беспокоиться.

Он достал подушку, плед и лег рядом с Зиной.

Не просыпаясь, она вдруг повернулась к нему, положила голову на плечо и обняла за шею. Петров почувствовал, как к нему прижалась плоская забинтованная грудь соседки.

Проклиная себя, он убрал Зинину руку и осторожно встал. Побрел к телефону.

— Козлов? Это Петров.

— Петров? Это Козлов.

— Доктор, проснись, мне надо задать тебе вопрос.

— Армянское радио отвечает.

— Перестань храпеть в трубку. Тамара Ивановна перевязала грудь.

— Зачем? Что у нее с грудью?

— Да не у нее. Она Зине перевязала, чтобы молоко перегорело.

— Подожди, я сейчас врублюсь. Так. Если у нее пневмония, то надо, чтобы легкие хорошо вентилировались. Поэтому все сдавливания — это плохо. Что сказала Маша Новикова?

— Какая еще Маша?

— Терапевт. Она должна была к вам заехать, я просил.

— Ни о какой терапевтше не слышал. Так что мне делать? Разбинтовывать?

— Нет, не надо. Из двух и более зол это, наверное… Оставь все, как есть. Завтра терапевт ее посмотрит. Ты лекарства купил, уколы делаете?

— Делаем. Пока.

Он положил трубку, пока проснувшийся Козлов не успел вспомнить о любви Петрова к литературе.

* * *

На следующий день Петров по телефону договорился с Людмилой, женой Потапыча, что после работы подъедет и заберет чемодан с детскими вещами.

Потом позвонила Тамара Ивановна.

— Докторша вчера приходила к Зинаиде и не попала в дом. Когда домофоны устанавливали, у Зины ста пятидесяти рублей не было, поэтому ей переговорник не поставили, только ключ дали. К ней если кто приходит, звонит соседке внизу, та открывает. А я откуда знала?

— Но сегодня доктор в квартиру попала? Хорошо.

— Я этим мастерам позвонила, они теперь триста за установку хотят.

— Намек понял. Пусть делают.

Вечером Петров привез детскую одежду.

— Богато ребенка содержали, — оценила Тамара Ивановна. — А платья-то зачем? У нас же мальчики.

— Пол уточнить я не сообразил. Как Зина?

— Нервничает. Ты бы ее успокоил, что, мол, не обеднеешь от трат.

В квартире Петрова витал непривычный запах — лекарств и женщины.

— Здравствуй, Зинаида. Как самочувствие?

— Здравствуйте. Я понимаю, что это полное безобразие — мое присутствие здесь и все ваши хлопоты.

— Во-первых, пока ты была в бессознательном состоянии, мы перешли на «ты» и вообще страшно сблизились. Во-вторых, если ты такая понятливая, то убери с лица кислое выражение и не порть мне настроение. О, слезы. По какому вопросу?

— Я два дня детей не видела. Тамара Ивановна… — Зина не договорила и уткнулась в подушку.

Петров пошел разбираться с медсестрой.

— Пневмония бывает вирусная, — заявила Тамара Ивановна. — Три дня карантина положено.

— Но ведь она, пока не свалилась, была с детьми. Что, если мы ей издали их покажем? Дайте-ка мне эти платья потаповской внучки.

Зина увидела детей и рассмеялась. Ваня и Саня, наряженные в розовое и белое платья, с кружевными чепчиками на голове, смотрелись на руках у Петрова необыкновенно потешно.

— Они же мальчики! — хихикала Зина.

— Как? — изумился Петров. — С чего ты взяла? Как определяли? Да те ли это дети?

— Те, те, — кивнула Зина, — только подросли. Дайте мне их, пожалуйста.

Близнецы, увидав протянутые мамины руки, ответили встречным порывом.

— Нельзя, братцы, — остановил их Петров, — у вашей мамы карантин. Пошли купаться, там уже и воду напустили.

Тамара Ивановна от помощи в купании младенцев отказывалась, но Петров уверял ее, что Саня и Ваня имеют тенденцию к потопляемости, поэтому торчал в ванной. Они поиграли в знакомую игру «Съешь крокодильчика», потом Петров отнес вымытых и переодетых детей в комнату.

Ужинал дома с Зиной. Петров накрыл журнальный столик у Зининой тахты, сам сел в кресло перед телевизором. На середине кровавого боевика Зина мирно уснула Ее присутствие не раздражало Петрова — словно он завел ласкового котенка, и с его появлением все в доме стало по-другому, но не хуже. Правда, котенок не выселил бы хозяина на раскладушку…

Следующим вечером Зина решительно велела перевести ее домой. Тамара Ивановна устроила ей постель на диване в большой комнате, сама переночевала с малышами в детской.

* * *

Зина смогла помогать медсестре только через десять дней.

Тамара Ивановна прожила у Зины три недели.

Петров приходил почти каждый вечер, играл с малышами, развлекал разговорами Зину и Тамару Ивановну. На полчаса-час он окунался в атмосферу семейной жизни и должен был признать, что удушливой она ему не казалась.

Тамара Ивановна тихой сапой подталкивала его на решение материальных проблем соседки. Он не возражал, только посмеивался над простодушным лукавством пожилой женщины.

— Вот манежа нет, — вздыхала Тамара Ивановна, словно говоря сама с собой. — Так было бы хорошо — посади туда детей и живи спокойно. Двоим-то в кроватке тесно, а по полу дует, да и уползают они. Но где Зине на манеж денег взять?

На следующий день Петров приносил манеж.

— Уже неделю дети на улице не были, — сокрушалась Тамара Ивановна. — Конечно, разве я могу их в этой коляске возить? Вывалятся они, большие уже. Им нужна другая, с креслицами. Я видела, для близнецов спаренные делают. Дорогие, поди.

Петров покупал коляску.

Когда Зина поняла, кто раскручивает соседа на подарки, она настрого запретила Тамаре Ивановне подстрекать его, даже пригрозила, что вернет все обратно.

— Да что ты ломаешься? — уговаривала ее Тамара Ивановна. — У него же денег куры не клюют. В субботу дружки приходили в карты играть, так деньгами весь стол был завален. А ты нуждаешься.

— Это его деньги, и я ни в чем не нуждаюсь. Тамара Ивановна, вы бы на моем месте копейки чужой не взяли. Я же вижу, что вы за человек.

Тамара Ивановна, которая договаривалась только ухаживать за детьми и больной, готовила еду Зине и Петрову, стирала и убирала в двух квартирах. Она была настоящей труженицей — не присаживалась ни на минуту, пока была работа, которую она не должна, а могла сделать. У себя в семье она стала главной кормилицей: дочь уволили по сокращению с завода, зять пьянствовал, внуки учились в техникуме.

* * *

— С чего ты решила, что я безвозмездные подарки делаю? — Петров изобразил не только изумление, но и легкую обиду, когда Зина попросила его не покупать им больше вещи и продукты. — Я, Зиночка, бизнесмен. А где ты видела бизнесмена, который швыряет деньги на ветер?

— Правда? — обрадовалась Зина. — Значит, ты как бы нам в долг даешь?

— Что значит «как бы»? Ты меня пугаешь. Я начну думать, что ошибся с вложением денег.

Петров слегка выпил, актерствовать под хмельком он любил, и получалось у него неплохо. Но Зина все-таки подозревала, что он дурачится.

— Я совершенно серьезно. — Она внимательно заглядывала ему в глаза.

— Здесь шутки кончаются. Деньги-то немалые, — строго сказал Петров. — У меня, кстати, все траты зафиксированы.

Петров достал записную книжку, помахал ею в воздухе и быстро убрал, чтобы Зина не вздумала ее посмотреть.

— Я не смогу в ближайшее время с тобой рассчитаться, во всяком случае полностью. Приедет Игорь…

— Минуточку, — остановил ее Петров, — давай выясним отношения. Я на тебя и твоего мужа совершенно не рассчитываю. Мои должники — это Ваня и Саня. В старости, когда я буду дряхл, немощен и разорен, они мне принесут денежки на блюдечке из голубой каемочки.

— С голубой каемочкой, — поправила его Зина и улыбнулась. — Очень хорошо. А то я, знаешь, какой-то содержанкой себя чувствовала.

Теперь усмехнулся Петров. Содержанка! Уморила! Знала бы она, во что они обходятся, содержанки! Сегодня он присутствовал при телефонном разговоре молоденькой певички Анфисы, которую раскручивали на телевидении, и Ровенского.

— Юрик! — верещал голос Анфисы из динамика громкой связи. — Я хочу кофточку купить!

— Почем нынче кофточки? — довольно улыбаясь, спросил Ровенский.

— Пришли мне с водителем две тысячи баксов, постараюсь уложиться. А вечером идем лобстеров кушать, я помню, милый.

* * *

Но когда через несколько дней Зина показала бумагу — ее обязательство за детей, Петрову стало противно. Он читал: «Я, Зинаида Олеговна Бойко, паспорт серия… номер… проживающая… действуя за моих несовершеннолетних детей, Александра и Ивана, составляю настоящую расписку о том, что мои сыновья, Александр и Иван, по достижении совершеннолетия обязуются вернуть Петрову Павлу Георгиевичу три тысячи долларов США за помощь, оказанную мне при воспитании моих сыновей…»

— Это Валя по моей просьбе сделала, — говорила Зина, пока он читал. — Как только смогу выходить на улицу, заверю у нотариуса. Ты, пожалуйста, подпиши вот здесь: «С условием расписки согласен».

— Откуда взялась сумма? — поинтересовался Петров.

— Павел, я умею считать деньги.

Зина видела, что он старается скрыть неприятное впечатление, которое произвела на него бумага. В самом деле, человеку доставляло удовольствие делать добрые дела, а тут ему говорят: в отдаленном будущем получите за них денежки.

Зина забрала листок, двумя руками взяла его руку:

— Павлик, если бы не ты, мы бы, наверное, погибли. Я уж точно была к этому близка. Тут даже всякие слова благодарности теряют смысл. Ты нас просто спас.

Она поднесла его руку к губам и поцеловала.

Петров на секунду застыл. Он пережил мгновенную смену чувств. Вместо раздражения, даже брезгливости — растерянность и теплота. Перед ним стояла не замученная мать семейства, не болезненная девочка-подросток, а женщина. Очень симпатичная, надо признать, женщина.

Теперь он взял легкие Зинины руки, поднес к своим губам и по очереди поцеловал.

— На самом деле это я отогрелся рядом с вами. С тобой, — не удержался он от заигрывания.

Петров смотрел на нее ласково и чуть насмешливо. Зину позабавила столь быстрая смена его настроения, и ей были приятны знаки внимания, от которых она успела отвыкнуть.

— По-моему, — она заговорщически улыбалась, — получилось ну очень патетично.

— Готов уронить слезу, — подстроился под ее тон Петров.

— Ужин готов, я хотела спросить… — Вошедшая Тамара Ивановна осеклась, увидев их стоящими близко друг к другу.

— Голоден как волк. — Петров отпустил Зинины руки. — А после ужина я вам кое-что покажу.

Несколько дней назад, играя с детьми, он обратил внимание, что они легко показывают или берут ту игрушку, которую он просит. Больше всего Ваня и Саня по-прежнему любили красный кубик и по-прежнему считали его съедобным Петров вместе с манежем купил им кубики с буквами и теперь хотел показать Зине и Тамаре Ивановне потрясающее, с его точки зрения, открытие.

— Зинаида, дети твои гениальны, вундеркинды и все такое прочее, — заявил он. — Демонстрирую.

Петров выложил на краю ковра ряд цветных кубиков, среди которых было два с буквами «А». Детей он поставил на четвереньках на другом конце ковра и скомандовал:

— Где же у нас буква «А»? Кто первый принесет ее дяде, Ваня или Саня?

Малыши споро заработали коленками и руками, доползли до кубиков и точно выбрали «А».

— Ты их читать научил? — поразилась Тамара Ивановна Зина рассмеялась, подхватила детей и поцеловала.

— Ага, вы думаете, — говорил Петров, глядя на нее, — что кубики с буквами так отличаются по размеру и цвету от остальных, что выделить их не составляет труда? Ошибаетесь. Эксперимент усложняем.

Он выложил ряд кубиков с буквами.

— Теперь все одинаковые, все с буквами, верно? Ваня, Саня, где наша любимая буква «А»?

Малыши доползли до ряда и точно выбрали нужную букву. Зина поразилась. Тамара Ивановна всплеснула руками:

— Ты что же детей мучаешь? Им еще всю жизнь учиться, пусть хоть сейчас отдохнут.

— Тамара Ивановна, с вашей педагогической установкой я не согласен. Губить таланты не позволим. Между прочим, сейчас мы в процессе освоения буквы «М». Номер пока отработан не полностью, но продемонстрировать можем.

* * *

Петров удивлялся тому, как привязался к малышам. Он никогда не был особенно чадолюбив. С двенадцатилетним племянником Димкой он виделся раз в год, когда приезжал к своим в Омск. В промежутках между визитами на родину о племяннике почти не вспоминал. Дети приятелей большого умиления у него не вызывали. Поиграть с ними, ответить на вопросы, поговорить о жизни, пошутить он был не против, если это случалось не часто.

Саня и Ваня неожиданно растревожили в его душе новую область под названием умиление, вползли в нее и прочно обосновались. Петров думал о близнецах, когда ехал в машине, на работе, дома. Он невольно улыбался, вспоминая, как накануне они научились снимать штанишки: дергали друг друга за лямки на плечах, становились на четвереньки и быстро сучили ножками, пока не съезжали ползунки. Потом, довольные, смотрели на взрослых, разводили ручки в стороны с восклицанием вроде «Опа!». Еще Ваня и Саня устраивали потешные певческие дуэты: тянули на распев слоги «ба-на-ва-па», каждый свою партию, и периодически с громким шлепком захлопывали рты ладошками.

Петров удивлялся тому, что когда-то они казались ему совершенно одинаковыми, теперь он был полностью согласен с Зиной — лица у детей разные. Он уже не страшился брать их на руки. Подбрасывал их к потолку, кружил по комнате, изображая самолет. Самолет то падал, то набирал высоту, то выделывал замысловатые петли. И все это сопровождалось веселым гиканьем детей и бурными воплями самого Петрова.

Он уходил от них с желанием увидеть завтра их пытливые глазенки, придумать новую забаву, услышать заливистый смех, от которого душа словно умывалась.

— Знаешь, я была не права, — как-то сказала Зина.

— В чем? — спросил Петров. — Стоп, остановка. На пути салун. Надо выпить по рюмочке рома.

Малыши сидели у него верхом на коленках, скакали и изображали ковбоев.

— В том, что ты не похож на человека, имеющего детей. Павел, тебе надо завести семью и родить малышей. Из тебя получится замечательный отец.

— Зиночка, где я найду такую красивую, такую славную женщину и мать, как ты? С дырками на платье и других предметах туалета?

— Где у меня дырки? Я с перепугу даже все петли зашила. А ты цены себе не знаешь. Твоя жена будет счастливой женщиной.

— Если мне понадобятся письменные рекомендации, — отшутился Павел, — обещай, что ты мне их выдашь.

Можно изредка посещать цирк или театр. Бегать по кругу стадиона тоже полезно. Но превращать свою жизнь в аттракцион, уподобляться белке в колесе — на это Петров был не согласен.

После памятного обмена лобызанием рук в общении Павла и Зины появились новые мотивы. Петров говорил Зине полукомплименты-полунасмешки. Она воспринимала их с полупризнательностью и притворной обидой. Они подтрунивали друг над другом, не опасаясь насмешливого флирта — тылы оставались надежными. В их отношениях не было цветаевской высокой эмоциональности — «спасибо вам, что вы больны не мной», — скорее уж насмешливое пушкинское — «от делать нечего друзья».

Когда Зина окончательно выздоровела, распрощались с Тамарой Ивановной. Петров стал реже приходить к соседям, но раз-два в неделю к ним заглядывал Зина и малыши ему радовались.

Глава 2

Игорь нагрянул неожиданно. Он не стал звонить из Североморска, когда их лодка пришла на базу, — хотел сделать сюрприз.

Зина повисла у него на шее и боялась отпустить, словно он мог раствориться в воздухе.

— Вот моя любимая женушка, — целовал ее муж. — А где мои замечательные сыновья?

— Пойдем, — потянула его в комнату Зина, — нет, разденься, конечно. Ты сейчас скажешь, как они выросли. Знаешь, у нас столько всякого было!

Она говорила и говорила, не могла остановиться. Много дней она мысленно разговаривала с мужем, пересказывала свои заботы, делилась планами.

И теперь, когда он наконец приехал, Зина обрушила на него поток пережитого. Она рассказывала, как росли дети, как появлялись у них новые жесты и привычки, как она болела и как нуждалась. Едва ли не в каждой фразе Зина упоминала соседа, который помог в одном, сделал другое и третье.

— Я вас обязательно познакомлю. Он замечательный человек. Если бы не Павел! Как мы бы выкрутились?

Игорю не по душе был восторг, с которым жена говорила о постороннем мужике. Кроме того, она вообще не спрашивала о его делах, о тяжелом походе, о товарищах. Зина заметила, что Игорь слушает ее вполуха и на лице его легкое недовольство.

— Что же я все болтаю? — остановила она себя. — Это от радости. Ох, как я соскучилась, Игорек. Мы теперь замечательно заживем, мы теперь все вместе.

* * *

Игорь к факту своего отцовства относился с гордостью. Так же он гордился бы хорошим мотоциклом или катером. «У меня двое сыновей!» — звучит, черт подери. Но, в отличие от мотоцикла, детьми лучше хвастаться на расстоянии. Младенцы вблизи — это маленькие крикливые создания, которые ежеминутно требуют внимания и заботы. Они желают, чтобы жизнь твоя уходила в песок, чтобы ты стал тупым механизмом по их обслуживанию. Сходить в магазин, покормить, искупать, посадить на горшок, переодеть, вынести на улицу, уложить спать — этому не было конца.

Близнецы превратили Зину в робота с часовым заводом. В глазах жены Игорь видел тревогу и беспокойство за детей. О том, что он тоже нуждается в заботе и веселом отдыхе, жена не задумывалась.

Одно из приятных составляющих их недолгого брака — Зинино восторженное восхищение мужем — почти сошло на нет. Чтобы снова запрыгали в ее глазах искорки, надо было применять силу — обнимать, ласкать ее. И оттаивала она не так, как прежде, не сразу. Он целовал жену и чувствовал, что она планирует расходы, или думает, что приготовить детям на ужин, или вспоминает, повесила ли белье сушиться.

* * *

Через несколько дней после приезда мужа Зина пригласила Петрова вечером на чай. Игорь избавился от настороженного отношения к соседу, когда Зина показала ему расписку. Ничего не сказав жене, он только ухмыльнулся, но про себя отметил положительные моменты. Во-первых, формальности были соблюдены и платить долги в скором времени не придется. Во-вторых, этот богатый мужик выставил себя крохобором (младенцам деньги под проценты!), а жмотов Игорь презирал.

Они сидели на кухне. Петров слушал рассказы Игоря о службе, задавал вопросы. Зина впервые видела соседа спокойным и серьезным. Он бывал усталым, замотанным, чаще — насмешливым и дурашливым. А вот такой — корректно вежливый — он на работе, наверное. Сейчас Петров выглядел старше своих тридцати, солидный интеллигентный дяденька. Павел не острил, не говорил Зине забавных комплиментов. От ее попыток внести в разговор доверительность и дружескую теплоту мягко уходил, переводя разговор на другое, на то, что интересно Игорю.

— Помнишь, как Ваня забрался под стол, заснул там и мы не могли его найти? — спрашивала Зина. — А как мы анализы в баночки собирали?

— Да, помню, — кивал Петров. — Игорь, гигантские доки, вырубленные в скалах для подводных лодок в Мурманске, действительно взорвали по требованию американцев? Или это газетная утка?

Зине было досадно, что она не может показать мужу настоящего Петрова А обоим мужчинам претили ее старания смешать их в дружеско-семейную кучу.

Игорю Петров показался скучным чинушей. Конечно, он богат, сыт, наверное, умен, но выполз этот старик из душных кабинетов, куда Игоря не заманишь ни за какие деньги.

Петрова разговор с морячком совсем не занимал. Несколько лет назад, чтобы отмазать молодых сотрудников от армии, они с военными заключили негласное соглашение, оборудовали электроникой несколько установок во Владивостоке. Петров летал туда, познакомился с руководством Дальневосточного флота, ему показали много интересного. Рассказы же Игоря — байки штафирки.

Под началом Петрова работало много сверстников Игоря. Пять — десять лет разницы, а другое поколение. Ребята раскованны, весь мир для них был открыт, понятен и интересен, да что там мир — Вселенная! Они не знали «железных занавесов» ни на границе государства, ни в своем сознании. Они легко впитывали знания, осваивали новые технологии, играючи покрывали расстояния, которые Петров в свое время преодолевал с мокрыми подмышками. Впрочем, то были, конечно, лучшие представители двадцатилетних. А Игорь к ним не относится.

«Провинциальный петушок, — оценил его Петров. — Носится по двору, гребешок от ветра трепыхается. Но смазлив. Бабам, наверное, нравится. Вон как Зина расцвела с его приездом».

* * *

Петров не подал виду, но его поразила перемена, происшедшая с Зиной. Она и так была недурна собой, а теперь стала просто красавицей.

Однажды маленькая сестра Петрова вылила на себя флакон маминых духов. И как ее ни мыли, она ходила окруженная пахучим облаком и тянула за собой шлейф «Ландыша серебристого». С Зиной произошло нечто подобное. Вокруг нее Петров ощущал ауру счастья и любви. Повезло ныряльщику. Петров не мог припомнить, чтобы факт его собственного присутствия превращал какую-нибудь женщину в излучатель любовной энергии.

«Как тебе Игорь? Правда, замечательный?» — спрашивала его Зина взглядом. Петров слегка кивал и глазами соглашался: «Нормальный мужик».

«Нормальная серость, — думал он про себя. — Еще пять минут посижу, и можно сматываться».

Заплакали дети, и Зина принесла их на кухню.

Увидев Петрова, Ваня потянулся к нему, обнял за шею и ласково прижался. Саня тоже полез на руки к Петрову. Отцу они внимания не оказывали.

Впервые за весь вечер лицо Петрова оживилось.

Он соскучился без близнецов. Вместе они исполнили скачку ковбоев, потом песню «Про капусту».

Петров пел строчку:

— Облетели листья, тра-та-та-та-та…

Дети вместе с ним тарабанили ложками по столу.

— Отцвела капуста, тра-та-та-та-та… Стучим, братцы. Навсегда увяло половое чувство, тра-та-та-та-та.

У малышей получалось в такт почти каждый раз.

— Теперь, орлы, пришло время! По старой привычке, обчистить дяде карманы.

Он оттопырил карманы брюк, малыши запустили туда ручки и вытащили по леденцу на палочке.

— Если наши дети вырастут блатными воришками, — улыбаясь, сказала Зина, — в этом будет твоя вина.

— А если их посадят, — подхватил Игорь, — кто же тебе долг отдаст?

Петров не ответил и глаза не поднял. В его взгляде Игорь мог бы легко прочитать себе характеристику, укладывающуюся в одно емкое, хотя и нецензурное слово.

* * *

В фирме «Класс», по примеру зарубежных партнеров, в конце года устраивали каникулы. Отдыхали от католического до православного Рождества, с двадцать пятого декабря по восьмое января. Петров уехал к родным в Омск, собирался встретить с ними Новый год, а потом махнуть на горнолыжный курорт в Альпах.

Зина планировала веселую встречу Нового года.

Она сделала пестрые колпачки для сыновей, маску Деда Мороза с бородой из ваты для Игоря и корону, обклеенную елочной мишурой, себе. Но Валя попросила отпустить ее на новогоднюю ночь в молодежную компанию. О том, чтобы отказать ей, не могло быть и речи: молоденькая девушка и так вела образ жизни затворницы и сиделки. Зина с детьми и мужем поехали к бабушке.

Более тоскливой встречи Нового года в жизни Игоря не было. В одной комнате с малышами и больной старухой — даже телевизор громче не включить.

Он представлял, как веселятся сейчас ребята в офицерском общежитии. Там никто не считает, сколько рюмок ты выпил, там не хнычут дети и не стонут прикованные к постели инвалиды. Зина, успокаивая детей, прилегла к ним на краешек дивана и уснула, а ему даже некуда было приткнуться.

Игорь сидел на кухне с сигаретой, допивал вино и мрачно размышлял о том, что жизнь загнала его в ловушку. К его любви к Зине с самого начала примешивалось чувство гордости — его выбрала столичная девушка, тонкая, аристократичная, с загадочным налетом благородного воспитания. К тому же — художница, у нее дома несколько толстых папок набиты акварельными этюдами. Но при близком рассмотрении Зина оказалась в общем-то обыкновенной. Несовременной — ей и в голову не пришло сделать аборт, когда она нелепо залетела. Потащила его в ЗАГС. А что ему оставалось? Хотя, с другой стороны, Москва, столица… Мама уговаривала: ты не признавай, что твой ребенок. Но Игорь не захотел быть подлецом и стал отцом — в рифму получилось. Вино кончилось. Получилось — кончилось, опять складно. Нет, ну почему он должен за свое благородство страдать? Зинка повесила на него семейные цепи и ждет, что он с восторгом будет их таскать. А жить когда? Приятель, азербайджанец, говорит, что их женщины знают свое место. Надо Зинку тоже поставить…

Игорь заснул, положив голову на кухонный стол.

Они стали ссориться. Мелко, неприятно, самое обидное — из-за денег. Каждый раз, отправляясь в магазин, Игорь делал покупки, которые подрывали и без того скудный бюджет.

— Зачем ты купил импортные яблоки? — возмущалась Зина. — Я же тебе говорила, у метро молдавские, в два раза дешевле.

— Полгода фруктов не видел и столько же не увижу, могу себе позволить не есть гнилье?

— Разве ты не детям фрукты принес? Между прочим, я тоже себе во всем отказываю. Игорь, опять вино? У нас осталось всего триста рублей. Как мы будем без тебя жить?

— Моя зарплата за три месяца в твоем распоряжении.

— Но ее же нет! И неизвестно, когда выплатят, а у нас столько дыр!

«Как он не понимает, — поражалась Зина. — Детям нужно купить одежду на весну. У меня нет сапог. А если я снова заболею? А детское питание?»

«Хорошо ей рассуждать, — злился Игорь, — сидит тут в тепле, в трехкомнатной квартире со всеми удобствами. Не представляет, вернее, представить не хочет, каково провести несколько месяцев в закупоренной лодке. Мне хочется пожить по-человечески. Я ей не нянька и не подавальщик. Знала бы, как другие ребята время на берегу проводят».

— Займи деньги под мою зарплату, — предлагал Игорь.

— У кого? Почему ты не можешь попросить у своих родителей?

— Не трогай их.

Родители Игоря считали, что их единственного сына окрутила столичная финтифлюшка, и ничего не хотели слышать ни о Зине, ни о внуках. Они были сравнительно молоды и взваливать на себя проблемы новой семьи не хотели — еще хорошо помнили такие же собственные. Игорь не передавал жене характеристики, которыми ее награждали. Зина недоумевала:

— Но это же наши родители, дедушка с бабушкой! Почему они нас бросили? Я не понимаю.

— Ты многого не понимаешь!

— А ты? Понимаешь, что нас ждет впереди?

Они не заметили, как, обмениваясь упреками, повысили голос, едва не кричали. Зина опомнилась первой и расстроилась до слез. Что с ними происходит? Куда подевалась легкость и теплота в их отношениях? Откуда лезут раздражение, брань, обиды?

— Игорек, милый, родной! Что с нами происходит?

— Вот ты и подумай, что с тобой происходит. Какая из тебя офицерская жена и верный товарищ!

* * *

Значит, она плохая жена. А думала: очень хорошая, ведь она любит его. Так бывало с этюдами. Напишет пейзаж — кажется, красиво, талантливо, а преподаватель потом найдет двадцать пять ошибок: и в композиции, и в подборе красок, и в пропорциях. Тройка с минусом и никаких восторгов.

Игорь постоянно в дурном расположении духа.

Она пилит его, как зануда, не может понять его отношения к жизни. Муж обеспечивает семью, на нем масса обязанностей и забот, а она пальцем не пошевелила, чтобы скрасить его отпуск. Они ни разу не были в кино или в театре, даже на выставку не сходили. Единственный раз выбрались из дому на Новый год к бабушке, и там она заснула, бросив Игоря одного на кухне.

Надо устроить вечеринку, решила Зина Черт с ними, с деньгами. Игорь любит застолье, веселые компании.

Он действительно обрадовался ее предложению. Хорошо, что Зина перестала жадничать и вбуравливать в него бесконечные «надо» — одумалась наконец.

Они обсуждали, кого пригласить, — получилось больше десятка людей, что купить — решили не скупиться на закуски и напитки, отнести в ломбард украшения Зининой мамы и на эти деньги кутнуть.

Но тут, как назло, приболели дети. Сначала у Сани, потом у Вани потекли из носов прозрачные ручейки, поднялась температура, малыши все время просились на руки.

Досада, с которой переживал рухнувшие планы Игорь, поразила Зину — он обижался на детей! Смотрел на них как на постылых, брал на руки с раздражением, не отзывался сразу на плач, а выжидал долгую паузу, потом нехотя вставал от телевизора и брел в детскую.

«Это мне только кажется, — убеждала себя Зина, — он их любит еще больше, чем я, ведь он отец. Просто устал от домашней круговерти. Я привыкла, а ему тяжело. Вот и не отдохнул, бедный, после похода».

— Давай все-таки позовем гостей, — убеждала она мужа — Пригласим на ужин Петрова и его девушку. Видел бы ты ее — потрясающе красивая.

— Как хочешь, — пожал плечами Игорь.

У него не было приятелей в Москве. Только знакомые — те, с кем он общался на собственной свадьбе, друзья Зины. Невозможность куда-нибудь и к кому-нибудь податься более всего омрачала жизнь Игоря в столице.

* * *

Петров выглядел отлично.

— Отдохнувший, загоревший, — отметила Зина. — Можешь рекламировать маргарин на телевидении.

— Благодарствую. Спасибо, что не памперсы.

Петров зашел к соседям через несколько дней после отпуска, принес подарок малышам — детский конструктор. Он купил им еще два симпатичных стеганых комбинезона, стилизованных под горнолыжные костюмы, — не удержался. Видимо, подхватил от Потапыча манию закупки детских вещей. Но костюмчики решил отдать после отъезда Игоря. Участие Петрова в делах этой семьи могло выглядеть навязчивым. На месте Игоря он бы давно послал всех благодетелей к чертовой бабушке, и дорогу обратно они забыли бы на всю оставшуюся жизнь.

— Ты не хвораешь? — спросил он Зину.

Ее любовная аура заметно потускнела, если не сказать потухла. Между бровями появилась морщинка. Морячок, судя по всему, оказался не на высоте. Или наоборот — на такой высоте, что замучил женщину любовными утехами до тоски во взоре.

— Дети немного приболели, — ответила Зина, — а со мной порядок Павел, мы хотели пригласить тебя на ужин.

— О нет, извини. Сейчас столько работы, что не вырваться. Ты Козлову звонила? Он смотрел ребят?

— Я вызывала участкового врача. У них небольшая простуда. Игорь долго гулял с ними, а был сильный ветер.

«Твоему Игорю я бы даже собаку не доверил выгуливать», — подумал Петров.

— Я тебя очень прошу, — Зина взяла его за руку, — приходи, пожалуйста, со своей девушкой в пятницу. Понимаешь, мы сидим дома как сычи. Хотели друзей пригласить, но вот дети заболели. Нет, — смутилась Зина, — ты не подумай, что я тебя только поэтому приглашаю. Просто дети тебя любят и раздражать, мешать не будут. Может быть, тебе удобнее в субботу?

«Все-таки не на высоте оказался морячок», — заключил Петров.

Его совершенно не радовала перспектива провести вечер в обществе надежды русского флота.

Но Зина смотрела просительно и не отпускала руку, пока он не ответил.

— Давай договоримся так. Если получится, мы придем, если не сможем, ты не обижайся, ладно?

Петров был уверен, что Леночка — больше ему звать было некого, не Таисию же приглашать — откажется, и тогда он позвонит Зине, сошлется на неотложные дела. Его совесть будет спокойна, а время не убито даром.

* * *

Но Леночка с удовольствием согласилась пойти с ним в гости, чем привела Петрова в изумление.

— Это далеко не светский раут, — пытался он запугать девушку.

— Конечно, я понимаю, молодая семья, маленькие дети. Соседи, говоришь?

— Да. Надо поддерживать отношения, чтобы тараканов под дверь не запустили. Хотя…

— Петров, ты меня пригласил?

— Пригласил.

— Почему теперь хвостом задний ход расчищаешь?

— Ничего подобного.

— Ты думал, откажусь? А теперь не знаешь, что со мной делать?

Петров внутренне поразился ее проницательности, но виду не подал:

— Что ты! Я онемел от счастья. Надо какие-то подарки купить. У тебя есть идеи?

— У меня есть вдохновение. Обожаю делать подарки, особенно когда плачу за них не из своего кармана.

* * *

Передвигаясь с Леночкой по улицам и в магазинах, Петров чувствовал себя партнером в фигурном катании. Народ пялился на его спутницу и только через некоторое время обращал внимание на него — кто, мол, там осуществляет поддержки? Его забавляли взгляды — от завистливых до недоуменных, — которыми его награждали.

В отделе игрушек «Детского мира» его настроение улучшилось. Похоже, он приобрел новое хобби. Они долго спорили, на чем остановиться. Лена предлагала купить двух огромных рыжих львов.

— Большие игрушки — это прелесть, — убеждала она. — Я в детстве о таких мечтала. Дети будут по ним ползать, забираться в гриву, в уши, может быть, даже под хвост заглядывать. Давай сами посмотрим. Отлично, никакого натурализма.

— Глупости, — возражал Петров, — ворса надерут и забьют себе глаза и нос. Кроме того, львы из искусственного меха, от разрядов статического электричества Ваню и Саню будет подбрасывать. Животные полкомнаты займут. Надо купить железную дорогу с паровозами.

— Ты читать умеешь? Здесь же ясно сказано: «Детям от семи лет». И пять квадратных метров — не полкомнаты?

В итоге они сошлись на двух лошадках-качалках. Купили еще большой букет цветов, коробку в виде ларца с фигурным шоколадом и бутылку виски.

Увидев в дверях Лену рядом с загруженным лошадьми Петровым, Зина на секунду оторопела. Она ждала Таисию. Но вместо яркой брюнетки прибыла не менее яркая блондинка.

Когда все перезнакомились, Зина шепнула Петрову:

— Ты девушек выбираешь в шахматном порядке: черненькая, беленькая?

— Точно, — так же тихо ответил он, — если когда-нибудь собьюсь, поправь меня, напомни о системе.

Петров впервые видел Зину не в халатике, не в ночной рубашке или в джинсах. На ней было строгое темно-зеленое платье, очень простое — глухой ворот, длинные узкие рукава, чуть расклешенная юбка до середины икр — никаких складочек, оборочек или других портняжных ухищрений. Но в этой простоте было столько изящества, так выгодно оно подчеркивало стройную фигуру, что Петров подумал «С ней тоже можно выходить на лед».

«Классное платье, — оценила мысленно Леночка, — но я бы надела небольшое ожерелье».

Зина носила с платьем мамины жемчужные бусы. Сейчас они поселились в ломбарде.

Русые волосы, уложенные мягкими короткими волнами (Зина сделала стрижку), и легкий макияж высветили, подчеркнули ее глаза — зеленые, близкие по тону к цвету платья.

— Что вам предложить в качестве аперитива? — спросила Зина.

Увидев Лену, Игорь напрочь забыл об обязанностях хозяина: подобные девицы не ходят по улицам, не ездят в общественном транспорте и уж тем более не приходят запросто в гости. Они царствуют на экранах телевизоров, на обложках журналов, на эстрадных сценах. Высокая, почти одного с ним роста и на полголовы выше Петрова. Что она нашла в этом приземистом индюке? Деньги… Лицо у Леночки — икнуть и задохнуться. Ноги растут от подмышек, пальцы тонкие, длинные. Она, чертовка, наверняка ими такое выделывать умеет…

— Можно я сразу покажу Леночке детей? — попросил Петров.

— Конечно, только не тряси и не кувыркай их, — ответила Зина. — Они еще не совсем здоровы. Идите в детскую, а мы с Игорем тут закончим.

Через несколько минут она принесла две бутылочки с молоком.

— Ты умеешь кормить детей? — без особой надежды спросил Петров Леночку, когда Зина вышла. — Посиди тихо, я сам справлюсь.

— Представь себе, умею. Сестра на двенадцать лет меня младше. Благодаря ей у меня было счастливое детство.

Леночка действительно ловко управлялась с малышами. Дети заснули у них на руках.

Зина накрыла круглый стол в углу большой комнаты белой кружевной скатертью до пола. Сверху постелила красную квадратную салфетку.

— Как в лучших домах, — оценила Леночка.

У цветов, которые принесли гости, Зина отрезала длинные ножки и соорудила изящную композицию в низкой продолговатой вазе. Ваза красовалась в центре стола, по бокам — два маленьких подсвечника с витыми свечами. Старинная посуда и хрусталь, серебряные приборы, туго накрахмаленные салфетки, заправленные в кольца, — Петров едва не сказал, что надо было предупредить, он надел бы фрак.

В комнате, где вечно трепыхались мокрые пеленки, умели, оказывается, создавать изысканную обстановку. А ветошь затюканной многодетной матери скрывала выпускницу пансиона благородных девиц. Вот только мужа она себе выбрала не в пажеском корпусе.

Игорь справился с оторопью, которую вызвала у него гостья, в той степени, чтобы не демонстрировать восхищение слишком явно. Но и Леночка, и Петров видели, как он возбужден. Даже когда он не смотрел на сидящую рядом девушку, его ухо локатором прощупывало пространство слева. Жена ничего не замечала.

Случись мировой чемпионат по скоростному витью веревок из мужиков, Леночке не было бы равных. Петров знал, как умеет она лукавыми взглядами из-под приспущенных ресниц, кокетливыми улыбочками и ужимками довести мужика до белого каления. А потом опрокидывать на него ушат ледяной воды: что это вы, сударь, вообразили? Подберите слюни и купите другой одеколон — куриным пометом разит.

Петров с удовольствием бы посмотрел, как она проделает садистский фортель с Игорем. И испортит вечер Зине.

Он обнял Леночку за плечи, прижал к себе, поцеловал в висок и тихо приказал:

— Когти не выпускать!

— Ах, милый, — проворковала Леночка, — ты изомнешь мне прическу.

Со стороны это выглядело прилюдной нежностью влюбленных. Игорь тихо скрипнул зубами. Зина удержала ревнивый вздох.

Разговор шел о детях. Тема вполне устраивала Петрова, так как Зина о своих малышах могла говорить бесконечно. Леночка вспомнила смешные истории из бытности няньки при младшей сестре. Только Игорь скучал. Он пытался блеснуть остроумием, рассказывая о службе на подводной лодке. Но большинство забавных происшествий не годились для женских ушей, да и рассказчик из него был неважный.

Гости деликатно улыбались там, где Игорь ожидал гомерического хохота.

— Скажите, Игорь, психологический синдром моряка все переживают? — спросила Леночка. — Не знаете, что это такое?

Леночка пояснила на примере своего двоюродного брата. Он служит в торговом флоте и сходит на берег два раза в год. Сорит деньгами, кутит, одаривает подарками — словом, превращает жизнь в феерический праздник. Родственники его обожают, а жена собирается на развод подавать. Кузен привык, что на судне все делается само собой, по режиму и без напряжения с его стороны: обед подадут, посуду помоют, палубу надраят, кино вечером покажут. Из года в год его обязанности во время вахты неизменны и потому необременительны. А на берегу — гудеж и веселье.

«Как рецидивист после тюрьмы и сорванной кассы», — подумал Петров.

— Жена, — рассказывала Лена, — естественно, хочет, чтобы он проявлял хоть толику инициативы и сноровки. Но для него вызвать сантехника из ЖЭКа — проблема, в очереди за картошкой отстоять — проблема, ходить с какими-то бумагами по инстанциям — вообще катастрофа. Он просто разучился разговаривать с людьми. Он даже городского транспорта избегает, потому что не знает, как проезд оплачивать, боится оконфузиться. Вот такой синдромчик, — заключила Леночка.

— Это уж слишком, — хмыкнул Игорь, — конечно, отвыкаешь от штатской жизни, но чтобы таким беспомощным себя чувствовать, я не знаю.

— Я знаю, — рассмеялась Зина — У меня точно эта болезнь. За год настолько выключилась из человеческих отношений, что, когда пришла пособие на детей оформлять, чиновники меня в два счета затюкали, я даже разревелась в коридоре.

— Ничего, — успокоил ее Игорь, — походишь по кабинетам, быстро восстановишься.

«Ну ты-то горазд жену тренировать», — подумал Петров.

Заговорили о жизни военных, о том, как несладко переезжать с места на место, трудно получить квартиру, найти женам работу.

— В Североморске я могу весь срок прослужить, — сообщил Игорь. — Меня там обстановка устраивает. Конечно, площадь не дают. Но ведь мы можем эту квартиру продать, а в Мурманске, например, купить. Еще и останется.

«Ах ты, альфонс недоделанный! — мысленно возмутился Петров. — Квартира тебе понадобилась! Для тебя она квартира, а для Зины — дом ее родителей. На косяке дверей до сих пор зарубки, рост дочерей отмечали. Неужели Зина пойдет на это? Нет, не похоже».

Зина, опустив голову, ковыряла вилкой в тарелке.

Она впервые слышала о планах Игоря на квартиру: очевидно, идея пришла ему в голову недавно. Потом она объяснит мужу, что не может продать дом, где жила с папой и мамой. Эта квартира — часть ее самой и должна стать родной для детей. Игорь поторопился, он поймет, не будет настаивать.

— Давайте потанцуем, — предложила Зина.

Игорь с готовностью вскочил из-за стола и пошел ставить кассету.

— Мы ребят не разбудим? — озабоченно спросил Петров.

— Если разбудим, — поддержала хозяйку Леночка, — ты пойдешь их укачивать. По-моему, у тебя здорово получается.

Петров с улыбкой наблюдал, как соблазнительно двигаются в быстром танце гибкие фигуры девушек. Игорь не мог отвести взгляда от Леночки. В сравнении с Зиной она танцевала более раскованно, в круговых покачиваниях бедрами, на которые она положила растопыренные пальцы, было что-то от шоу стриптизерши. Короткая узкая юбка Леночки ползла вверх, и, когда казалось, что еще миллиметр и восхищенные зрители увидят трусики, Леночка медленно сдвигала подол вниз на три сантиметра. Через минуту она повторяла это движение, вызывавшее у Игоря нервное сглатывание.

Заиграла медленная музыка. Петров пригласил Леночку.

— Не жалеешь, что пришла сюда? — спросил он, поглаживая ее спину.

— Напротив, должна тебя поблагодарить. Петров, не волнуйся, я буду себя хорошо вести.

— Я волнуюсь только о том, что ты не захочешь попробовать, какой замечательный кофе я варю по утрам.

Началась другая песня, и они обменялись партнерами.

Зина задала Петрову тот же вопрос, что и он Леночке.

— Если ты не жалеешь, что нас пригласила, то все отлично. Зина, сколько ты весишь? У меня такое ощущение, что тебя можно поднять одним мизинцем.

— Поэтому ты едва дотрагиваешься до меня? — рассмеялась Зина. — Павел, во мне пятьдесят килограммов костей, мяса и глупых мыслей.

— Представляю твои глупые мысли. Знала бы ты, что мне лезет в голову.

— Знаю. Ты ревнуешь Леночку. И совершенно напрасно, Игорь не ловелас.

Петров быстро посмотрел на соседнюю пару. Леночка, как и обещала, вела себя прилично: между ней и Игорем можно было просунуть ладонь… ребром.

— То, что он верный муж, видно невооруженным глазом. Но главное, ты, Зинаида, за ним как за каменной стеной.

Петров надеялся, что иронии в его голосе она не услышала.

* * *

Леночка осталась у Петрова. Все было хорошо, даже прекрасно. Но проснулся Петров рано и в самом скверном расположении духа. Он злился из-за того, что никак не мог отогнать от себя мысль: «Водолаз за стеной настрогает Зине еще одного ребенка. Тогда у нее точно все зубы вывалятся».

— Да пусть хоть облысеет! — сказал он вслух, стоя под острыми струями душа. — Какое мне дело?

«С чего я привязался к чужому семейству, — спрашивал себя Петров. — Наверное, пробили биологические часы. Надо жениться, рожать детей. Прямо сейчас займусь этим с Леночкой. Нет, не займусь. Японский городовой, совершенно не хочется. Я превращаюсь в старого приживальщика. К чертям собачьим! Стянуть с голой Леночки одеяло — и все станет на свои места».

Но Петров пошел не в комнату, а на кухню — готовить завтрак.

Они сидели за маленьким обеденным столом.

Леночка убрала пышные волосы в пучок на макушке, смыла косметику. В белой рубашке Петрова она смотрелась по-домашнему мило и уютно. Петров изо всех сил старался не показать своего плохого настроения. Он шутил, кормил ее с ложечки.

— Петров, женись на мне, — вдруг сказала Леночка. — Я тебе рожу таких же замечательных близнецов.

Вначале он решил, что она дурачится, хотел было ответить ироничным согласием, но потом увидел ее глаза, настороженные, застывшие в ожидании, вспомнил ее ночное бормотание — все серьезно. Он растерялся и не мог выдавить из себя ни слова. Кажется, он даже уставился на Леночку с пошлым испугом.

— Ладно, — махнула она рукой, — не дрейфь, я пошутила.

Он видел, как трудно дались ей эти слова. Глаза наполнились слезами, она встала и пошла в ванную, закрылась там.

— Леночка, — царапался Петров в дверь. — Открой. Ты обиделась на меня? Ну извини, пожалуйста. Нам надо все обсудить. Открой дверь. Глупая девочка, ты там плачешь? Я не могу выносить женских слез. Я готов жениться на всякой плачущей женщине от восемнадцати до семидесяти лет. Лен, тебе уже исполнилось восемнадцать? А семьдесят? Ну не обижайся, вылезай оттуда.

— Убирайся к черту! — донеслось из-за двери.

— А где я, по-твоему, нахожусь? Ладно, я жду тебя на кухне, стою на коленях в углу. Ты меня долго не продержишь?

Леночка вернулась через несколько минут. Волосы у нее были мокрые и свисали длинными пружинками.

— У тебя отвратительный шампунь, — сказала она — А фен есть?

— Есть. Леночка…

Она остановила его, накрыв его губы ладонью.

Петров хотел взять ее руку, поцеловать, но она быстро убрала ее.

— Молчи, ни слова, — велела Леночка, — я не могу говорить, вернее, не могу над этим посмеяться. Пока не могу.

«О чем же мы будем беседовать? — подумал Петров. — Вот так положение».

Тему для разговора нашла Леночка, самую неожиданную.

— Ты любишь ее, — заявила она.

— Кого «ее»? — не понял Петров.

— Зину.

— Что за чепуха! — Он рассмеялся. — С чего ты взяла?

— Ты, Петров, на нее смотришь.

— Ага, смотрю. Это аргумент.

— Я знаю все твои взгляды. Ты можешь смотреть на женщину как на пустое место. И на ту же самую женщину через пять минут — так, что ей захочется пощупать платье — не забыла ли она его надеть. Иногда кажется, что твой взгляд сопровождается треском расстегивающихся штанов.

— Ну и язычок у тебя! Им можно бриться.

— Петров, ты смотришь на Зину с нежностью. Тебе хочется защитить ее от всего мира, вырыть окоп и никого не подпускать. Словно она какое-то хрупкое сооружение.

— Глупейшие фантазии.

Леночка его не слушала.

— Но, Петров, — в ее голосе появились ядовитые нотки, — ты ведешь себя непорядочно. Помнишь, мы вышли на кухню покурить и я протянула Зине пачку сигарет? Ты выхватил у нее сигарету и выбросил. Ты предъявил права на женщину, когда рядом стоял ее муж! Как это называется?

— Она умирала у меня на руках! Естественное человеческое участие.

— Естественное? — усмехнулась Леночка. — Выходит, завоевать твое сердце можно только на больничной койке? Не знала раньше.

— Еще узнаешь. Леночка, мы с тобой в начале большого пути.

— Не береди! С одной Зиной я бы, возможно, еще и справилась. Но Зина плюс Ваня и Саня — не осилить. Ты очень к ним привязался. Я не ожидала от тебя чадолюбия. Ты различаешь их, когда родной отец в них путается.

— Но они же совершенно разные!

— Они похожи как два помидора. Дети тебя любят, а ты рядом с ними становишься просто другим человеком. И оттираешь родного отца Неужели не замечаешь?

— Главное, что не замечает он. Впрочем, неудивительно: он полный кретин.

— Он совершенно нормальный парень. Даже очень симпатичный. Я бы посмотрела на тебя в двадцать три года с двумя младенцами на шее.

— Они на шее у его жены. И я, во всяком случае, не стал бы искать еще местечко на этой шее для себя самого. Все, хватит дурацких разговоров. Иди сюда.

Петров потянул Леночку за руку, усадил к себе на колени. Он взялся за пуговицы рубашки на ее груди, хотел их расстегнуть. Леночка отвела его руки, потом стала тихонько водить подушечками пальцев по его лицу, как бы разглаживая морщинки.

— Если бы ты знал, как мне жаль, как я ей завидую. Не вздумай! — сказала она, почувствовав толчок под бедрами. — Я Христа ради не живу и обмылки не собираю. Постельные утехи отменяются. И смени одеколон — тухлым луком отдает. Где у тебя фен? — спросила она, вставая.

* * *

В жизни Петрова уже была любовь. Большая и светлая — как грипп, тиф или проказа. Иссыхая от страсти, он стал скучным, печальным, тупым — больным. Он не мог учиться, читать, смотреть кино, ходить спокойно по улицам — он мог только мечтать об объекте своей любви.

Анна Королева училась в театральном институте, ее родители тоже были артистами. Второкурсник Петров составлял свиту будущей звезды. Аня к нему особых чувств не питала, но держала на поводке.

Петров торчал под ее окнами, провожал с репетиций, немым болваном сидел у них дома. Он видел, что Анины родители редкостно необразованные люди.

Им даже не удавалось талантливо изрекать умные мысли, которые они заучивали для ролей. В семье в основном сплетничали или обсуждали тряпки и всякое материальное барахло. Но это были Анины родители и известные артисты — значит, они были почти святыми. Петров унижался до роли мальчика на побегушках, за один ласковый взгляд, за редкие поцелуи в подъезде готов был верным псом сторожить дверь. Поощрения случались редко, и большей частью он пребывал в мутно-болезненном состоянии.

Выручил Юрка Ровенский. Ничтоже сумняшеся затащил Аню в постель. Петров чудом не убил тогда приятеля и таким же чудом сам остался жить, не покинул мир добровольно. Теперь он с благодарностью назначил бы Ровенскому пожизненную пенсию, если бы тот нуждался.

У Ани Королевой произошли какие-то сбои с обменом веществ: она чудовищно растолстела.

Вздумай Петров сейчас обхватить ее талию, руки бы не сомкнулись, пришлось бы бегать, как вокруг каменной бабы. Подбородок у Ани лежал на груди и венчал пирамиду из жирных бубликов и баранок, в которую превратилось ее тело. Она изредка снималась в кино, играла противных сварливых теток. Однажды Петров столкнулся с ней в гостях у общих знакомых. Манеры у Ани остались прежними — первой красавицы и крушительницы мужских сердец. Ее наряд, ужимки, вульгарное кокетство вызывали неловкость и жалость.

Грешно радоваться чужим несчастьям, но Петров считал, что Аню раздуло в наказание за его поруганные чувства. Когда он видел, как выступает по телевидению ее отец, из которого пытались слепить совесть нации, он только посмеивался. Королев был исключительно хорош в ролях генералов-отцов, родных, благородных милиционеров и исторических государственных деятелей. Теперь он изображал скорбь и боль за народ в образе мудрого пострадавшего интеллигента. На самом деле, Петров это знал точно, Аниного папашу более волновало, какой галстук выбрать к рубашке, пригласят ли его на правительственную дачу декламировать стихи и не потекла ли после ремонта крыша на собственной даче. Но Королеву следовало отдать должное — когда он забывал слова, паузу держал мастерски.

* * *

И теперь Петрову хотят сказать, что его вновь посетило нечто большое и светлое? Новая Аня Королева? Э нет, господа хорошие. Он уже не юноша, вступающий в жизнь, и к садомазохизму не расположен.

У него выработался свой стиль отношений с женщинами. Веселый амурный азарт конкистадора он не променяет на тупую депрессию рогоносца. Пусть его романы длятся недолго, зато еще ни одна женщина не пожелала ему прибавки в весе.

* * *

В ночь перед отъездом мужа у Зины началась истерика. Далеко за полночь они лежали обнявшись, Игорь уже засыпал, а Зина вдруг начала плакать.

— Малыш, что с тобой? — удивился Игорь.

— Ты уезжаешь, я опять останусь одна…

Игорь уговаривал ее, целовал, приносил воду, но Зина плакала все сильнее. Она захлебывалась рыданиями, и его попытки остановить извержение слез приводили к тому, что она заходилась еще больше.

Наконец Игорю надоело. Ничего, поплачет и замолкнет. Все женщины плачут. Он отвернулся и заснул.

Зина встала с кровати и пошла на кухню. Сняла с крючка пахнущее кастрюлями полотенце и уткнулась в него. В голову приходили тысячи причин для слез, и каждая вызывала новый приступ рыданий. Нет денег, на что она будет жить? Ей не во что одеться, чтобы выйти на улицу. Бабушка, последний родной человек из взрослых, совсем ослабла. За квартиру и за свет не платили почти год. Давно пора делать ремонт, она живет среди облупившейся краски и осыпающегося кафеля.

Опять тараканы появились…

«Мы уедем в Мурманск, там летом белые ночи», — пыталась успокоить себя Зина. И тут же вспоминала, что зимой там черные дни, и снова начинала плакать.

Горькие мысли ручейками впадали в большую глубокую реку — Игорь, муж…

Почему он никогда не привезет детям подарка, даже грошовой погремушки? Он купил себе красивый свитер и джинсы, а у Зины одежда вся штопана-перештопана. Он возится с детьми будто по обязанности. Его раздражают домашние проблемы. Но куда от них деться? А она сама? Готова ли слушать Игоря, обсуждать его проблемы? Нет, не готова. Ей хочется другого общения и других разговоров. Пусть не о детях! О книгах, о театре, о живописи — о том, что хоть на миг вернет ее к прежней жизни.

Почему Павел с легкостью и удовольствием делает им подарки? Он состоятельный человек. Но Зина уверена, будь он беден, все равно бы придумал, как доставить им радость. Павлу не скучно с детьми, она ни разу не видела, чтобы он отдал их с гримасой усталости. Конечно, соседу не приходится сидеть с ними столько, сколько Игорю. Но ведь и Зине они не надоедают! Павел обладает поразительной эрудицией и не стесняется признаваться в том, чего не знает. Павел может утешить шуткой, каламбуром, а то и резким окриком.

Павел. Павел, Павел. Петров. Вот что самое пошлое и ужасное. Она думает о постороннем мужчине, она сравнивает его с собственным мужем. Она дрянная женщина, плохая жена, никудышная мать.

Она ревнует Павла к его красоткам, не имея на то никакого права. Преступление для порядочной женщины.

* * *

Петров обещал подвезти Игоря на вокзал. Когда он зашел к ним утром и увидел Зинино лицо, брови его поползли вверх.

— На маскараде ты можешь изображать пареную свеклу без костюма.

— Не твое дело, — огрызнулась Зина. — От тебя муж никогда не уезжал.

— И слава богу. От меня, к счастью, даже жена никогда не уезжала. Игорь, ты готов? Я буду ждать в машине.

Зина обняла мужа. Она прижалась к нему изо всех сил, будто пыталась напитаться его любовью или, напротив, отдать свою энергию, извиниться, защитить.

«Петров будет нервничать, — подумал Игорь. — Вдруг она опять начнет реветь?»

— Все хорошо, — отрывал он от себя жену.

Зина держалась цепко.

— Я приеду при первой возможности. Поход через два месяца, обязательно вырвусь до этого. Ну все, неудобно, человек ждет. А ты подумай насчет квартиры, ладно? Наведи тут справки.

Зина разжала руки. Зачем он опять об этом, да еще при расставании? Она смотрела на мужа и ждала каких-то других слов. Он взялся за ручку двери.

— Ты любишь меня? — спросила Зина.

— Конечно, — быстро ответил Игорь, чмокнул ее в щеку и вышел.

* * *

Они ехали молча. Петров не считал нужным вести светскую беседу — обойдется лейтенант.

Игорь думал о жене и детях. Он оставляет их в трудном положении. «Но что я могу сделать?» Этот вопрос Игорь всегда задавал себе в ситуациях, которые требовали от него решительных поступков. И означал вопрос не «что именно я должен сделать?», а «я ведь ничего не могу сделать!».

Игорь давно усвоил простую истину — все проблемы способны разрешиться без его участия. Худо-бедно, хорошо ли, плохо ли, но все в жизни как-то устраивалось. И если ему не хотелось проявлять активность, тратить силы и время — то он и не напрягался. В школе преподаватели и родители постоянно твердили, что надо учиться лучше и троечнику не поступить в вуз. Игорь пальцем не пошевелил, чтобы поднять успеваемость. Закончил школу, отец повез его в Севастополь и с помощью старого приятеля затолкнул в военно-морское училище. Выходит, правильно Игорь не насиловал себя, не корпел над учебниками.

Он не виноват, что жалованье не выплачивают. В таком положении полстраны, не одна Зина. И он здорово придумал с квартирой. С этими деньгами они бы несколько лет горя не знали. Выход есть, решать должна Зина. Не хочет — пусть сама и расхлебывает.

— Паша, — прервал он молчание. — Зина скоро должна получить мою зарплату. А пока, в общем, у нас напряженка. Ты ей тут не мог бы одолжить немного?

— Без проблем.

— Вот спасибо! — Игорь вздохнул с облегчением.

Сбросив с души камешек, Игорь и думать забыл о семейных проблемах. Его мысли унеслись вперед, к жизни, которая ждала его в Мурманске.

Через несколько дней туда должна приехать мама.

Кажется, он забыл взять фотографии сыновей, чтобы передать родителям. Они до сих пор не видели своих внуков. В конце концов, так ли велика его, Игоря, вина в том, что он стал отцом? «Он не хотел быть подлецом и стал отцом», — пропел он мысленно. Интересно, привезет ли мама деньги, можно ли будет у нее одолжить? Противно сидеть на мели и считать каждую копейку. До приезда мамы можно будет занять у ребят, тогда ей точно придется раскошелиться — она не любит, когда ее сын ходит в должниках.

Они подъехали к вокзалу, Петров затормозил.

— Счастливого пути, — сказал он и протянул руку для прощания.

— Спасибо, что подвез. Передавай Леночке привет. — Игорь почувствовал, что Петров почти не вложил силы в рукопожатие.

— Непременно, — ухмыльнулся Петров. — Ты произвел на нее неизгладимое впечатление.

— Правда? — радостно вспыхнул Игорь.

— Чистая правда, — подтвердил Петров и мысленно обозвал Игоря нецензурным словом, которое у него намертво приклеилось к Зининому мужу.

* * *

Вернувшись домой поздно вечером и увидев свет в окнах соседки, Петров решил заглянуть к ней, движимый исключительно чувством сострадания к детям — проверить, жива ли их трепетная мамаша, не корчится ли в судорогах от горя, расставшись со своим выдающимся супругом.

Зина была жива, только очень бледная. Лицо у нее вытянулось, заострилось.

— Хорошо, что ты зашел, — сказала она. — Дети уже спят. Выпей со мной чаю, ладно? Тоска ужасная, никак не могу взять себя в руки.

Петров кивнул и пошел вслед за ней на кухню.

Он стоял в проеме двери и смотрел, как Зина накрывает на стол Неожиданно он подошел к ней, обнял худенькие плечи и прижал ее спину к своей груди. Он почувствовал, как испуганно напряглось ее тело. Петров развернул Зину, несколько секунд внимательно смотрел ей в глаза, потом обнял одной рукой за талию, другой за шею. Едва касаясь губами, он по очереди поцеловал ее глаза Снова посмотрел на нее, Зина век не поднимала.

Он прижался губами к ее губам. Зина не вскинула руки ни чтобы оттолкнуть его, ни чтобы прижаться. Она не сжала губы, защищаясь от поцелуя, но и не шевельнула ими ответно.

Петров оторвался от нее с трудом, словно губы оказались намазаны клеем. Зина смотрела в пол.

«Не хочет показать мне, как ей противно», — подумал Петров.

«Только бы он не увидел, как мне хорошо», — подумала Зина.

Она повела плечами, освобождаясь от его объятий, отошла к окну и выглянула на улицу.

Кошмар! Поцелуй постороннего мужчины — и ее словно пропитали с головы до ног сладким вином. Был сухой кекс, полили ромом — получилась ром-баба. Баба — правильное слово! Пошлая баба!

— Зинаида! — Петров старался, чтобы его слова звучали насмешливо, но голос был предательски низким. — Надеюсь, ты не относишься к тем женщинам, которые из дружеского лобзания делают далеко идущие выводы?

— Не отношусь. Но если ты еще раз…

— Не волнуйся. В мои привычки вовсе не входят подобные методы утешения одиноких жен. Нет, если ты, конечно, попросишь…

— Не попрошу, а ты…

— А я сейчас пойду домой, и чай мне твой не нужен. Завтра зайду, и мы обсудим кое-какие проблемы материального плана. Я обещал твоему мужу взять над вами шефство. Пока.

Хотя предыдущая ночь была бессонной, Зина ворочалась в постели и не могла заснуть. Не могла она и убрать с лица счастливую улыбку. Несколько часов назад она умирала от горя, а сейчас никак не унять радостного возбуждения. Теперь она уже не казалась себе пошлой бабой. Ведь никакого продолжения не было, и они вполне культурно объяснились. Она вспоминала, как Павел обнял ее, как сладко сжалось сердце, как вкусно он целовал ее губы. Кажется, она удержалась и не ответила ему. Какие уютные у него руки! И в каждом движении чувствуется сила, которую он сдерживает и только малую часть переплавляет в нежность.

Нет ничего страшного в том, что она думает о чужом мужчине, убеждала себя Зина. Это как лекарство — лекарство от ее тоски по Игорю. Она подумает, помечтает о Павле еще немножко, чтобы не страдать от разлуки с мужем.

* * *

Петров уходил на работу в девять утра, возвращался после десяти вечера. В субботу он проводил на фирме полдня, потом ехал в спортивный клуб. Все воскресенье, если не шел в гости или не отдыхал после субботних гостей, он валялся на диване с книжкой, смотрел боевики по телевизору, готовил себе вкусную еду.

В эту субботу, играя в теннис, плавая в бассейне и парясь в сауне, Петров размышлял о том, как помочь Зине. Просто ссудить деньгами — не выход. Да и как он это сделает? Придет и скажет: «Вот тебе сумма, а ты мне расписочку черкани от имени Сани и Вани». Или еще лучше: «Возьми деньги и давай с тобой целоваться, мне очень понравилось». Бред.

Человек должен зарабатывать деньги, а не становиться иждивенцем у богатого дяди. Масса дружков юности и детства пытались тянуть из Петрова деньги под сумасшедшие проекты, а то и без оных. Петрову понадобилось некоторое время, чтобы понять — в их глазах он тугой денежный мешок, а впитанные с детства принципы равноправия делают вполне справедливым регулярное запускание рук в этот мешок. Когда он стал отказывать, появились обиды и послышался злобный шепот за спиной.

Совсем по-другому сложилось в семье сестры Татьяны. Ее муж Андрей потерял работу, точнее заработок: машиностроительный завод пыхтел, не закрывался, но денег работникам не платил. Петров предложил ребятам помощь — ежемесячное довольствие. Андрей тогда рассудил здраво:

— И сколько ты нам будешь алименты присылать? До следующей перестройки? Лучше займи денег, чтобы я открыл автомастерскую. Стану на ноги — отдам.

Мастерская прогорела, несмотря на то, что Андрей работал круглые сутки. Рэкет, налоги, должники, которые искренне клялись заплатить, а потом разводили руками, — словом, Андрей едва сумел прикрыть дело без того, чтобы самому не остаться в минусе.

Тогда Петров организовал в Омске открытие магазина по продаже компьютеров их фирмы. К сожалению, Андрей относился к тем людям, для которых освоить компьютеры даже на примитивно пользовательском уровне оказывалось непосильной задачей. Но тут подключилась Татьяна, она взяла на себя технические проблемы и постепенно смогла вести толковые разговоры с покупателями и давать консультации. Петров только усмехался, когда она, используя семейное положение, звонила ему и кричала в трубку:

— Что вы нам шлете всякое старье? Считаете, в провинции одни чайники?

Андрей занимался хозяйственными делами в магазине, номинально числился директором, и ребята постепенно становились на ноги. Петров встречался с ними на Новый год и искренне радовался, что в глазах сестры и зятя пропало выражение придавленных жизнью неудачников.

Но что придумать для матери двоих маленьких детей, которая весь день крутится как белка в колесе?

Выходя из клуба, он увидел лоток, где торговали воздушными шариками и маленькими баллончиками с каким-то легким газом. Петрову пришла в голову забавная идея.

* * *

В воскресенье после обеда он наполнил шарики газом и затолкнул их в комбинезоны, которые купил Ване и Сане. Получились две куклы с растопыренными руками и ногами. Петров взял их на руки так, как берут детей, и позвонил в соседнюю дверь.

— Зинаида, я к тебе с гостями. Примешь? Это мои племянники. Возьми их, пожалуйста, такие тяжелые ребята.

— О, как замечательно! — воскликнула Зина и протянула руки.

Она почти дотронулась до «детей», когда Петров разжал руки и куклы медленно поплыли к потолку.

От неожиданности Зина пронзительно взвизгнула и подпрыгнула, пытаясь схватить «племянников».

— Забыл тебя предупредить — они немного летательные. Черт, надо было веревку привязать. Как теперь их достать? У тебя стремянка есть?

— Павел, шутки у тебя… Такие шутки, я не знаю… — Зина стояла задрав голову и оторопело смотрела на плавающие комбинезоны.

Петров от души смеялся, глядя на ее растерянное лицо.

Наконец Зина тоже прыснула и расхохоталась.

Они достали кукол, привязали к ним веревки.

Ване и Сане надувные костюмчики очень понравились. Более всего — отпускать веревочку и заставлять Петрова их доставать. Наконец он привязал «племянников» к ножке стола.

— Какие красивые костюмы, — отметила Зина.

— Ване с Саней тоже, по-моему, понравились.

— Но, Павел… ты нам делаешь столько подарков, что это…

— Зинаида, давай разберемся раз и навсегда. Ты любишь делать подарки? Любишь. Значит, мы оба знаем, что делать подарки не менее, а может, и более приятно, чем их получать. Ты сама говорила, что мне пора обзаводиться собственными детьми. Но пока достойная кандидатка на роль их матери на горизонте не появилась, не запрещай мне избавляться от комплексов с помощью Вани и Сани. Тебя же я не одариваю?

Кроме того, траты эти не составляют и сотой доли моих доходов. Как составят — я буду осмотрительнее. Я вообще жутко прижимистый тип.

— Ты миллионер?

Больше всего Зину обрадовало то, что Петров жениться не собирается.

— Инфляция многих сделала миллионерами, — ушел от ответа Петров. — Костюмчики ребятам подойдут?

— Ты даже себе не представляешь, как они кстати. В тех шапочках, что ты подарил, — размечталась Зина, — да на колясочке импортной… Павел, их могут украсть.

— Береги детей, Зинаида, мне недосуг искать другое семейство для реализации своих комплексов. Чаем напоишь в знак глубокой и искренней благодарности?

Петров расспрашивал Зину о навыках, которые она успела приобрести до того, как стать матерью. Зина ушла в академический отпуск с последнего курса училища прикладной живописи. Она неплохо разбиралась в народных промыслах, но в будущем хотела заняться компьютерной графикой. С ее точки зрения, эта область была одной из самых перспективных. Зина прослушала специальный курс, сделала несколько работ до отпуска, но за неимением компьютера совершенствоваться не могла.

Петров ухватился за первый вариант. У него есть приятель Гришка Ганбегян, редкий пройдоха и прирожденный аферист. Когда-то Петров подрабатывал в Гришкиной команде имитаторов. В маленькой однокомнатной квартире Ганбегян организовал цех по производству африканских и индейских масок. Трое резчиков выстругивали из чурок чудища, Петров вымачивал их в морилке, чтобы они походили на изделия из красного дерева, подсушивал в духовке.

Потом набирал на электрической печатной машинке с латинским алфавитом ценники — придумывал божкам имена. Людям со знанием английского и твердыми моральными принципами лучше было бы те имена не читать. Гришка приклеивал ценники и отвозил товар в комиссионные магазины и к рыночным барыгам.

На вырученные деньги Петров покупал микросхемы и собирал компьютеры. Вскоре сборка ЭВМ стала основным способом зарабатывания денег, и с Гришкой он расстался. Но слышал, что, когда начался матрешечно-ложечный бум, Григорий занял прочные позиции на Арбате и в Измайлове.

Петров пообещал Зине найти Ганбегяна и узнать, не сможет ли она работать у него как художник-надомник.

* * *

Прошла почти неделя. Петров не появлялся и не звонил. Ложась спать, Зина выглядывала в окно — его машины не было. Хотя жениться Петров не собирается, вечера и ночи проводил вне дома. У блондинки и брюнетки по очереди?

Деньги кончались. От бабушкиной пенсии, которую привезла Валя, остались копейки. Через десять дней надо выкупать или перезакладывать мамины украшения в ломбарде. Зина нашла на антресолях три белые деревянные заготовки для ложек и раскрасила их. Краски у нее были, на лак пришлось потратиться. В пятницу утром она позвонила Петрову.

— Здравствуй, Павел. Я тебя отвлеку на минутку. Помнишь, ты говорил о приятеле, который торгует изделиями якобы народных промыслов? Я сделала несколько образцов. Ты ему не покажешь?

Несколько секунд Петров молчал.

— Зинуля, у нас сейчас новая серия запускается. Мы работаем круглые сутки.

— Ой, извини, пожалуйста, что я пристаю со своими заботами.

— Ты не поняла. Это я, свинья, забыл о тебе. Что ты, говоришь, приготовила? Ложки? Вынеси мне их на порог — ладно? Я уже убегаю.

Зина вышла на площадку. Петров закрывал дверь.

— Где ложки? — спросил он. — На какую цену мне ориентироваться?

— Не знаю. Вот эту я сделала в стиле хохломы, эту — в обобщенно народном, скажем так. А эту — сама придумала орнамент, она несколько оригинальная.

— Понятно. Сколько оно стоит?

— Я не знаю…

— Зинаида, мне некогда антимонии разводить, тороплюсь. Клади их ко мне в портфель и говори цену.

— Если за хохломскую и народную по триста рублей, а за оригинальную пятьсот, я была бы довольна.

— Понятно. Пока Вечером заскочу. — Петров дружески подмигнул и пошел к лифту.

Вечером он не пришел. И машины его под окнами не было допоздна. Рано утром Зина вставала к детям — машина появилась, но, когда малыши проснулись окончательно, снова исчезла Каждую свободную минуту Зина подходила к окну, бросалась на телефонные звонки — все напрасно. Петров о ней забыл.

Он пришел поздно вечером, когда она почти убедила себя не ждать и не питать глупых надежд. В руках Павел держал пластиковый пакет с деревянными заготовками.

— Все в порядке, Зинаида. За народный стиль сторговался по пять сотен, — Петров потряс пакетом, — за авторскую работу — по тысяче.

Зина хлопнула в ладоши от радости, издала боевой клич, подпрыгнула на месте и исполнила вращение вроде балетного фуэте. Затем подскочила к Петрову, чмокнула его в щеку, выхватила заготовки и прошлась с ними по комнате сначала в лезгинке, а потом перешла на танец с кастаньетами.

Улыбающийся Петров наблюдал за ней, думая о том, что не ошибся. Хороший работодатель по сравнению со щедрым благодетелем — как заработок и милостыня, как радостный вопль и низкий поклон. Петров бы не возражал, если бы следующим номером танцевальной программы стал танец живота.

Но Зина ударила несколько раз ложками, прислушалась, еще постучала Подошла к столу, включила лампу и стала внимательно рассматривать заготовки.

— Павел, ничего не понимаю. Твой Григорий назначил очень высокую цену. За пятьсот рублей раскрашенные ложки можно купить в любом магазине.

— Он теперь отправляет товар за границу. В каждой стране я видел в аэропорту киоски с нашими ложками, матрешками, самоварами и платками. Цены аховые. Его рук дело.

— Хорошо. Но почему он прислал такой материал? Сырое дерево! И береза! Через полгода они высохнут и растрескаются.

— Да? Бородатый обманщик! Я тебе говорил, Гришка по натуре аферист. Хлебом не корми — дай кого-нибудь надуть.

— Значит, он может потом не выплатить деньги? — расстроилась Зина.

— Вот на этот счет можешь не волноваться. Меня он не проведет.

— Тогда мы сделаем вот что, — снова воодушевилась Зина — Я попрошу завтра Валю посидеть с детьми, а сама съезжу на рынок и выберу хороший товар.

— Я тебя отвезу.

— Что ты! Зачем?

— Не спорь. Но не раньше двенадцати — часу дня. Пошел отсыпаться. Если начнется атомная война — передай, что я заранее сдаюсь.

* * *

Зина плохо разбиралась в автомобилях. Обычно, едва захлопывалась дверца, Зине казалось, что ее усадили в жестяную банку на колесах, шумную, дребезжащую и опасную. В машине Петрова ощущения были совсем иные. Удобные сиденья, обтянутые велюром и кожей, стильная приборная доска с дисплеем маленького компьютера, ковер на полу и под цвет ему ткань, которой затянут потолок, — уют и комфорт. Машина двигалась без подпрыгиваний, словно скользила по гладкой поверхности, легко набирала скорость и мягко ее гасила, при обгонах описывала плавные полуокружности.

— Чудная машина, — сказала Зина, — автомобиль двадцать первого века.

— Всего лишь прошлого года, — ответил Петров, — но мне она тоже нравится. Я люблю водить.

— Но почему мы так возвышаемся над всеми? — спросила Зина. — Павел, у тебя комплекс начальника, нравится смотреть сверху вниз?

— Это не самый ужасный из моих недостатков. Машина называется джип. У нее повышенная проходимость, дорожный просвет большой, поэтому подвеска высокая.

Зина не стала уточнять, где в Москве труднопроходимые участки.

* * *

Петров терпеть не мог магазины. Рынки с их толчеей, мельканием лиц торговцев и покупателей — вдвойне. Стоял трескучий мороз, а у Петрова не было зимней шапки. Ее вообще не было — не требовалась при перемещениях от автомобиля к зданиям, как и зимние сапоги. Он бродил за Зиной по рынку и чувствовал, что уши у него остекленели, собираются треснуть и отвалиться. Обморожение ног также гарантировано. Он купил первую попавшуюся шапку — кроликовый треух. В дорогой темно-коричневой канадской дубленке и в рыжей дешевой ушанке он выглядел так, будто раздевал народ по дороге.

Зина внимательно изучила ассортимент деревянных изделий, их рисунки, технику письма. Потом долго выбирала заготовки. Возвращалась к тем торговцам, у которых уже побывала, придирчиво перебирала каждую деревяшку, копалась в мешках. Чтобы рассмотреть ложку, она снимала тоненькие перчатки, и пальцы ее побелели от холода. Она грела их в карманах, но у следующего прилавка снова снимала перчатки. Петров не мог видеть этого издевательства над нежными конечностями и купил Зине пуховые варежки. Близнецам он подыскал деревянную игрушку: два медведя на подставке дрались, если одновременно двигать штыри под станиной. Зина резонно заметила, что в руках Вани и Сани медведи проживут не более часа. По мнению Петрова, удовольствие того стоило.

Когда они сели в машину, у Петрова ноги ломило от холода, а Зина не могла унять озноб. Петров включил печку на полную мощность.

— Как же они целый день на таком морозе? — клацала Зина зубами.

— Они водку пьют. Нам тоже пора этим заняться. Зина, я голоден как волк.

— Валя щи сварит. Вегетарианские.

— Вегетарианские, чудно. Зина, один из моих многочисленных недостатков — обжорство. Я люблю вкусно и много есть, особенно по выходным. Мы сейчас едем в ресторан. Возражения не принимаются. Должен я получить компенсацию за три часа гуляний по морозу да на рынке? Как ты относишься к китайской кухне?

— Никогда не пробовала. Правда, что они едят ласточкины гнезда?

— Не слышал, но попробуем заказать. Согрелась? Тогда перестань дрожать, не могу этого видеть. Хочется тебя… положить тебя в мотор.

* * *

Птичьих гнезд в меню «Пекина» в тот день не было, но Петров заказывал одно блюдо за другим.

Ему нравилась восточная еда, и он хотел, чтобы Зина попробовала одно, другое и третье. Он действительно обладал завидным аппетитом, с удовольствием поглощал королевские креветки в тесте, отправлял в рот кусочки свинины в красной корочке, поливал пряным соусом брокколи. Зина не могла осилить и малой доли того, что стояло на столе. Порции были такими громадными, что одного блюда с лихвой хватило бы ее семье на день пропитания.

— Перестать с жадностью смотреть на тарелки и сожалеть, что ты не верблюд, — сказал Петров. — Все, что не доедим, нам упакуют в контейнеры и отдадут с собой.

Зина оглядывалась по сторонам — ее не покидало ощущение, что она пролезла через экран в кинотеатре и оказалась в другой жизни. Веселые, хорошо одетые люди, звон бокалов и тихий стук приборов, приглушенные голоса, смех — атмосфера сытого довольства. Нет, скорее это возвращение в забытое прошлое — папа любил водить их в рестораны.

Только теперь она чувствовала себя не балованной девчонкой в нарядном платьице, а забредшим с улицы гадким утенком. Потертые джинсы, старенький свитер, потрескавшиеся сапожки с оторванной подошвой — чужая на празднике жизни.

— Зинаида, тебе говорили, что ты очень красивая женщина? Очень красивая, — заявил Павел.

Конечно, он захмелел от выпитого вина. Да что там от вина! Количество еды, которое он поглотил, должно было отогнать всю кровь от мозгов и притянуть к желудку. Но Зина благодарно улыбнулась:

— Мне говорили, чтобы я не выслушивала подобных заявлений от прожорливых мужчин.

— А как же популярная мысль о том, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок?

— Ты собираешься объясниться в любви здешнему повару? Но вдруг он мужчина?

— Чуть не совершил промашку. Пойду выясню, а ты сиди смирно.

Пока Петрова не было, принесли счет. Зина приоткрыла папку, в которой он лежал, посмотрела в нижнюю строчку длинного столбца цифр. Ей стало дурно.

Первое, что пришло в голову, — у Павла не хватит денег, и сейчас разгорится скандал. Она видела его бумажник, когда он расплачивался на рынке, нет там пухлой пачки банкнотов. Не хранит же он деньги в носках!

Петров вернулся. Он спокойно посмотрел счет, взял ручку и стал что-то писать в конце столбика цифр.

— Что ты делаешь? — напряженно спросила Зина.

— Приписываю чаевые.

— Сколько это?

— До десяти процентов.

Он вложил в папку со счетом пластиковую кредитную карточку и отдал официанту.

Значит, все правильно. Он может позволить себе спустить в ресторане за один обед больше, чем Игорь получает в месяц. Они считают копейки, ссорятся из-за денег, а кто-то, Петров например, швыряет огромные суммы на ветер.

«Почему она так надулась? — удивился Петров. — Неужели мои слова о ее красоте такая уж непозволительная вольность?»

Они подошли к гардеробу. Подавая Зине пальто, Петров углядел на подкладке протертую дырочку.

— О! — сказал он. — Узнаю тебя, Зинаида, по прорехам.

Зину его шутливое замечание обидело еще пуще.

— Не все имеют средства, чтобы менять наряды, когда захочется, и даже по мере необходимости, — тихо и зло сказала она.

— Ясно, — кивнул Петров, — в нас заговорила классовая ненависть. Пошли.

Он слегка прижал ее локоть и повел к выходу.

В машине Петров завел мотор, но с места не трогался. Какое-то время они сидели молча, потом Петров заговорил:

— Все, чего я достиг, Зина, моя материальная независимость — результат тяжкого труда. В четырнадцать лет я приехал в Москву и поступил в интернат при МГУ. С шестнадцати, с первого курса университета, мне пришлось самому зарабатывать на жизнь. Пятнадцать лет я горбачусь без продыха. У меня были периоды, когда я месяцами не видел белого света, в прямом смысле слова, не видел дня и солнца, не выходил на улицу. Правда, никто меня не неволил, и работать я люблю. Настоящий мужик вообще, на мой взгляд, должен вкалывать на полную катушку — это его половой признак. Я не наваривал деньги на биржах и пирамидах. И не потому, что такой уж чистоплюй, просто мне это не интересно. Все, что я сделал, можно потрогать руками и попробовать на зуб. И мне это приятно, черт подери! Зина, я наголодался и нануждался в юности выше крыши. Знаешь, у меня несколько лет были только одни штаны, которые я носил и в пир, и в мир, и в добрые люди.

Петров рассказал, как однажды зимой он жил на даче у знакомых. Он постирал и вывесил на улице свои единственные джинсы. И они пропали. Невероятно — в пустом строящемся дачном поселке, где, кроме него, никого не было, брюки стащили ночью с веревки. В домике у хозяев не было никакой одежды. Петров выскакивал на улицу за дровами, обмотавшись пледом. Он ждал, что в выходные приедут друзья, но выпало много снега, потом ударили морозы, электрички застряли, и никто его не навестил.

Через неделю кончилась еда. Еще три дня он топил снег, пил только чай и дописывал компьютерную программу. Кстати, одну из своих самых удачных.

Из пледа Петров выкроил штаны, скрепил швы проволокой, потому что ни ниток, ни иголок не нашел. Положил компьютер в сумку и потопал к станции. По дороге одна из проволочек потерялась, запасную он захватить не догадался В электричке и потом в метро народ пялился на его синие пролетарские ноги, торчащие из клетчатых штанов.

— Зинаида, я веду с тобой душещипательные беседы только по одной причине. Я терял в последние годы друзей лишь потому, что вырвался вперед, а они отрабатывают шаг на месте и простить мне этого не могут. Из стариков со мной остались, пожалуй, только Потапыч и его Людмила Тебя потерять мне бы не хотелось. Ты же общаешься со мной, а не с моим кошельком. Какое тебе до него дело? Я понимаю, ты трудишься от зари до зари и не получаешь за это ни копейки. Но у тебя есть другое — тебе возвращают любовь дети и муж Верно? Тоже немалого стоит. Ну так что? Будешь терзаться и пыхтеть по поводу социальной несправедливости или поедем домой?

— Поедем домой. Понимаешь, когда я увидела сумму в счете, мне дурно стало. Люди в месяц столько не проживают.

— Ай-ай-ай! — Петров тронул машину с места. — Зинаида, тебя плохо воспитали. Копаться в чужих бумагах! Чего доброго, начнешь мою почту вскрывать.

— Меня не интересует твоя любовная переписка.

— Вот это правильно! Береги свою нравственность и моральный облик, Зинаида. Судочки с едой забери, угостишь Валентину. Меня целый день дома не бывает, пропадет только.

* * *

Валентину Петров видел несколько раз, и отношения у них не сложились. В глубине души Петров полагал, что за его героические усилия все Зинины родственники обязаны любить его безоговорочно и распахивать объятия при первом появлении. Валя, очень миловидная стройная девушка, смотрела на него настороженно, словно в ожидании подвоха. На его шутки реагировала натужной улыбкой, а в глазах не исчезал вопрос: «Что вы тут делаете и по какому праву влезли в жизнь моей сестры?» Отвечать ей Петров не собирался, он и себе на эти вопросы не мог ответить.

* * *

Сочетать приятное с полезным — это расхожее выражение точно определяло Зинин труд по росписи ложек. Полезно — потому что она зарабатывала деньги. Приятно — потому что вернулась к любимым краскам и кистям, эскизам и рисункам. Зина до предела спрессовала график домашних обязанностей, поставила за правило работать утром, пока дети не проснулись, в обед, когда они отдыхают, и вечером, уложив их спать. Стрелки часов теперь бежали веселее, трижды в день отмеряя время для занятий живописью. На прогулке, готовя обед, стирая белье, она обдумывала сюжеты и орнаменты. Отправлялась спать, закрывала глаза, и перед глазами мелькали ложки, ложки, ложки.

Петров регулярно забирал готовые изделия и приносил деньги. Он приходил каждый выходной, заглядывал среди недели. Иногда они проводили вместе целый вечер, он уходил за полночь.

Это походило на семейную жизнь. Зина работала за большим столом, Петров возился с детьми на ковре или болтал с ней, наблюдая за движением кисти. Зина могла пробормотать, что пора детям ужинать, вот она закончит фон и пойдет их накормит. Петров предлагал ей работать дальше и шел на кухню сам. Он приносил газеты и журналы, читал вслух заинтересовавшие его статьи.

Они часто вместе ужинали. Но Петров не признавал ее стряпню вроде блинчиков, смазанных маргарином и посыпанных сахаром. Он покупал готовые блюда в ресторанах и разогревал их в микроволновой печи. Или готовил сам: отбивные в палец толщиной, цыплят табака, рыбу в кляре, салаты.

Ему нравилось хлопотать у плиты, готовил он вкусно, но всегда ошибался в количествах. Словно рука у него поставлена не на холостяцкий рацион, а на полковую кухню. Холодильник у Зины заполнялся остатками их вечерних трапез, которые, естественно, превращались в ее дневное меню.

У Зины никогда не было такого друга, как Петров. Общение со школьными и институтскими подружками — только репетиция настоящей дружбы. Павел был прекрасным артистичным рассказчиком.

И в то же время он умел слушать, задавал точные вопросы, когда она не могла верно выразить мысль. Он спускал ее на землю в глупых фантазиях, посмеивался над ее упадническими настроениями, расхваливал ее ложки с беззастенчивостью опытного подхалима.

Они постоянно обнаруживали, что смотрят на вещи одинаково, что в головы им приходят одни и те же мысли.

* * *

— Гляжу я на Ваню и Саню, — говорил Петров, — и никак не могу себе представить, что обычно рождается один ребенок. Скучно, должно быть, однобоко. Ребята здорово дополняют друг друга. Они и разные, и в то же время едины. В Древней Греции был знаменитый математик — Никомах, очень головастый дяденька. Никомах, как и Пифагор, увлекался мистикой, приписывал числам магическое значение. Он утверждал, что единица — это и не число вовсе, а так, начало всего. Первое настоящее число — два. Оно исток неравенства, противоречия, оно есть мнение, ибо во мнении встречаются истина с ложью, оно есть жизнь. Прав был старик, как ты полагаешь?

— Прав. Я прихожу в детскую поликлинику и ловлю себя на том, что с сожалением смотрю на родителей с одним младенцем. И знаешь, совершенно не понимаю разговоров о любимых и нелюбимых детях. По-моему, это вранье. Нельзя родительскую любовь разделить, как нельзя жить с половиной головы. Нас папа называл: моя любимая старшая дочь и моя любимая младшая дочь. Ты мне иногда его очень напоминаешь.

— Доченька! — воскликнул Петров. — Что-то я плохо представляю, как бы я тебя родил в восемь лет. Нет, конечно, если бы поднатужился…

— Ты не понял. Я хочу сказать, что рядом с тобой часто испытываю то же чувство, что было с папой. Он ведь нас не ласкал никогда, вечно подтрунивал. Но это была каменная стена. Мы чувствовали защищенность постоянно, даже когда его не было рядом.

«Голубушка, — подумал Петров, — я готов ласкать тебя с утра до вечера, еще лучше — с вечера до утра. Но знаю: стоит мне руки распустить — получу по морде и буду выставлен за дверь».

— А Игорь? — спросил он.

— Игорь? Он другой. То есть он замечательный, я его очень люблю. Но слабый, наверное. Это не недостаток, черта характера. Его надо собирать в кучку, организовывать. Он все куда-то растекается и требует внимания почти как ребенок. Но ты же знаешь, что женщинам нравится делать из мужей младенцев и опекать их.

— Как тебя угораздило в него влюбиться? Я не иронизирую, просто хочу услышать твою историю любви.

— Как? Не знаю. Быстро. Поехала в Севастополь с подругой к ее родственникам. Рисовала в Херсонесе этюд, она загорала, подошли ребята, мы познакомились. Потом вечером встретились, потом снова встретились. — Зина задумалась и добавила: — После гибели родителей это был первый светлый ветерок.

«Ох, далеко же он тебя унес», — подумал Петров.

— Ох и далеко он меня унес, — сказала Зина.

* * *

Зина и Валя крайне редко говорили о родителях после их трагической гибели. На сестер никогда не нападали дикие звери, их не кусали собаки, но внезапный уход из жизни самых дорогих людей был похож именно на атаку дикого клыкастого зверя. Он набросился из-за угла, испугал до немого шока, больно укусил и скрылся. Рваная рана долго кровоточила, потом затянулась пленкой. Любое прикосновение к ней вызывало боль. Лучше — не трогать, не бередить, не касаться, не вспоминать.

У бабушки, напротив, память о сыне и невестке была неразрывно связана с разговорами о них, воспоминаниями, просматриванием старых архивов. Внучки отвечали ей односложно, терпели молча Но когда Зина заметила, что Валю после этих разговоров ночью терзают кошмары — сестра просыпалась в слезах и долго не могла остановить рыдания, — Зина поговорила с бабулей. Та все поняла Она лишилась моральной поддержки, успокоения, но ради внучек была готова на любые жертвы. Память о родителях стала у девочек запретной областью, куда они не пускали не только посторонних, но даже друг друга.

Петров стал первым человеком, с которым Зина заговорила о папе и маме. Почему-то именно ему захотелось рассказать о том, какие они были замечательные: веселые, умные, добрые. Зина достала семейный фотоальбом, к которому пять лет никто не притрагивался, свои детские рисунки с шутливыми папиными комментариями. Зинин отец был архитектором, очень хорошим архитектором, он получил много премий, в том числе и Государственную. Зина показывала фотографии зданий, построенных по его проектам Мама не работала, воспитывала дочек. Она неплохо рисовала, в сравнении с Зиной — великолепно. Зининых талантов, может быть, и хватает для росписи ложек, но в целом, надо признаться, ее акварельки не более чем хобби.

Папа и мама летели в Бразилию на всемирный конгресс зодчих. Самолет упал в океан, у них даже могилы нет на земле.

Петров рассматривал фотографии и молча слушал Он не догадывался, что проник в запретную область. Перепады в Зининых интонациях — она то смеялась, рассказывая о своих детских проказах, то глотала слезы, вспоминая дни и месяцы после гибели родителей, — ему казались естественными. Как еще нормальный человек может говорить о трагедии с родными?

* * *

В начале марта приехал Игорь.

Петров не появлялся у соседей. Он чувствовал себя приблудным котом. Хозяйка подкармливает его в отсутствие мужа, а когда тот приходит с работы, котяра убегает со двора, сидит невдалеке и ждет своего часа.

Зина не хотела делать тайны из своей дружбы с Петровым. Да, чужой мужчина ходит к ней в дом, ведет задушевные беседы и играет с детьми. Со стороны их отношения могли показаться двойственными и подозрительными. Но Игорь не сторонний человек, и она двойной игры не ведет. Напротив, она стремится к тому, чтобы муж стал для Петрова таким же другом, как и она.

Зина несколько раз заговаривала с мужем о соседе, но Игоря лишь интересовало, сколько зарабатывает Петров, во что обошлась ему машина и другие подробности из жизни новых русских. Зина мало об этом знала, а пересказывание мыслей и замечаний Петрова по разным отвлеченным темам оставляло Игоря равнодушным.

Муж настаивал на продаже квартиры, даже позвонил в контору по продаже недвижимости, пригласил агента для оценки. Сумма, которую ему назвали, вскружила голову. Сто десять тысяч долларов! Это решение всех проблем! Он приехал без копейки и с массой долгов. Пока Зина не заводила речи о деньгах, но объяснение неизбежно. Игорь заранее злился, предвидя ее упреки.

Зина пыталась мирно и спокойно объяснить Игорю, что идея с продажей квартиры не самая удачная. Квартира принадлежит не только ей, но и Вале. Уехать из тихого центра — разумно ли это? Вряд ли они смогут когда-нибудь получить подобное жилье и, соответственно, оставить детям.

— Очень многое в моей жизни, — говорила Зина, — связано с этими стенами. Когда мы с Валей были маленькими, мама и папа…

— Вале достаточно той квартиры, что останется после бабушки, — перебивал Игорь ненужные воспоминания. — Зачем заглядывать вперед, когда проблемы стоят сегодня? Если так не хочется расставаться с Москвой, можно купить однокомнатную и не выписываться. Плюс квартира в Мурманске и еще солидная сумма на жизнь. Должно же когда-то все устроиться, и военным, как прежде, будут платить нормальную зарплату. А пока будем жить на квартирные деньги.

Продажа квартиры стала для Игоря навязчивой идеей. Его бесило то, что Зина не поддерживает его энтузиазма. Вначале талдычила идиотские доводы против, а потом стала просто уклоняться от разговоров.

Накопившееся раздражение вырвалось в последний день перед отъездом. Зина опять ходила с потерянным видом, говорила о том, как будет скучать без него, что сейчас особенно нужно, чтобы он был рядом. Но не забыла спросить:

— Игорек, а сколько денег ты нам оставишь? Скоро весна, нужно многое купить. Ложки, конечно, выручают, но я посчитала…

— Бухгалтер ты никудышный. Копейки складывать умеешь, а когда настоящие деньги в руки плывут, ушами хлопаешь.

— Ты опять о квартире? Мы же договорились: я посоветуюсь с бабушкой и Валей.

— Чего с ними советоваться? У тебя своя семья. Подумаешь, девчонка сопливая и выжившая из ума старуха.

— Не говори так о моих родных! Они не сделали тебе ничего плохого. Я ведь не обижаюсь, что твои родители совершенно нами не интересуются. Пожалуйста, не кури в комнате, я же просила.

Игорь со злостью загасил сигарету.

— Не кури, не ходи, не трогай — я здесь посторонний, бедный родственник. Только деньги из меня тянешь — вечно слышу: «Дай, дай, дай!»

— Что ты говоришь? — поразилась Зина. — Дым в комнату к детям затягивает. Я деньги у тебя требую? Но ведь для детей, не на мои капризы.

— Какая разница? Один черт.

— Боже мой, можно подумать, дети для тебя — постылая обуза.

— Между прочим, я не просил тебя их рожать.

— Их? — ошеломленно повторила Зина. — Не просил? Ты хочешь сказать, что облагодетельствовал нас? Жертву совершил?

— Не строй из себя кисейную барышню. Я что, от вас отказываюсь? — Игорь почти кричал. — Раскинь своими куриными мозгами и слушай, когда тебе дело говорят.

— Дело, — Зина тоже повысила голос, — это продать дом моих родителей и содержать тебя? Ты один тратишь больше, чем мы втроем.

— А, вот ты как! Считаешь? Да я бы без вас сейчас жил припеваючи и горя не знал. Ты просто неблагодарная…

— Игорь, что мы делаем? Что мы говорим? Какой-то кошмар! — первой опомнилась Зина.

— Убирайся к дьяволу!

Игорь ушел курить на кухню.

Они не разговаривали до ночи. Игорь постелил себе на диване в большой комнате.

Зина лежала без сна, переживала случившееся. Странно, но слез не было, только горькая обида Зина не позволяла ей распухнуть и обрасти множеством печальных дополнений. Как бы в этой ситуации поступила мама? Однажды, придя из школы, Зина увидела маму с заплаканными глазами. Мама сказала, что от лука. Но когда заговорили о папе, у нее вырвалось: он бывает несправедлив. Они с сестрой догадывались, когда у родителей случались ссоры, по их хмурым лицам, по манере говорить скупо и корректно. Но заканчивались размолвки всегда одинаково: подарками, цветами, маминым смехом, походом в ресторан.

Мама, наверное, сказала бы: ты должна охранять свою семью. Муж уезжает надолго. Нельзя расставаться со злым сердцем. Ты можешь не уступать в главном, но умей дарить мужчине тепло и ласку. Ты уже знаешь, как это делается. Вставай и иди!

Зина встала и пошла в большую комнату. Она забралась к Игорю под одеяло, обняла за шею. Прошение о помиловании — так расценил Игорь ее ласки. Все-таки Зинка влюблена в него как кошка Приятно сознавать, хотя любовные утехи с женой в последнее время стали казаться пресноватыми.

Утром он уехал.

* * *

Зина увидела в окно, что Петров ставил машину на привычное место под деревьями. Через несколько минут она позвонила ему.

— Павел, не хочешь со мной чай испить? У меня есть печенье и прескверное настроение.

— Муж отбыл — и ты корчишься в рыданиях?

— Не бойся, не рыдаю. Ты придешь?

— Только вместе с копченой курицей и картофельным пюре, они доходят в печке. Я буду жевать, а ты мне плакаться на жизнь.

Павел ел так вкусно, что у Зины тоже разыгрался аппетит, и она к нему присоединилась.

— На сколько уехал Игорь? — спросил Петров.

— На два месяца. Знаешь, мы поссорились, совершенно мерзко поссорились.

— Милые бранятся, только тешатся. До рукоприкладства дело не дошло?

— Как ты можешь такое говорить! — возмутилась Зина.

— Исключительно исходя из личного печального опыта.

— А! Так ты все-таки был женат! Проговорился! — оживилась Зина. — И ты истязал жену, злодей?

— Нет, голубушка, я никогда не был женат. И твоя буйная фантазия меркнет пред тем, что случилось в действительности. После университета я снимал комнату на Остоженке. Старые барские квартиры разделили фанерными перегородками, утром все здороваются через стены. Однажды слышу: сосед за стеной жену колошматит. Никто не вмешивается, и меня предупреждали, что, мол, занятие это у них привычное, не реагируй. Но вдруг она как завизжит: «Не бери топор, Коля!» Я вскочил и бросился к ним. Комнатки маленькие, развернуться негде. Колю я некрепко приложил, но он упал и сломал руку. «Скорая», гипс и все такое прочее. К ночи они угомонились, и слышу — любовью мои соседи занимаются, кровать трещит как мачта в бурю. С тех пор, Зинаида, я свято верю в поговорку про «милые бранятся». Дело времени — утешатся.

«Я попал в точку, — подумал Петров. — Ишь, улыбается весело. Или смущенно? Глаза опустила, не разберешь. Благородный ты человек, Павлик. Утешил девушку напоминанием о любовных забавах с мужем. Хотя больше всего тебе хочется перекрыть кислород ее водолазу».

Зина улыбалась, представляя Павла, слышащего за стенкой треск чужой кровати и проклинающего свое донкихотство. Она не поднимала глаз, чтобы Павел не увидел в них горечь: конфликты с Игорем при помощи любви не разрешались. Точно замазывание трещин краской. Краска высохнет — трещины снова наружу.

— Муж настаивает на том, чтобы продать квартиру, — выдавила Зина.

— Не в моих правилах вмешиваться в чужие дела, но недвижимость во все времена была лучшим способом вложения денег. Не говоря уж о моральных аспектах.

— Вот видишь, ты понимаешь, а он…

— Зинаида, я не буду обсуждать с тобой недостатки твоего мужа Я знаю их лучше тебя, — едва не вырвалось у Петрова — Расценивай это как проявление мужской солидарности, — сказал он. — Послушай, Восьмое марта попадает на воскресенье, понедельник сделали нерабочим днем Потапыч с Людмилой приглашают меня на дачу. Давай возьмем малышей и рванем вместе? Оттепели, похоже, не будет. Зима в этом году кончится в июне.

«Можно попросить у Вали полушубок, — подумала Зина — А на сапожки из комиссионки у меня хватит».

— Нет, Павел, неудобно, притащишь с собой ораву. Потом, они могут подумать, что я… мы…

— Когда Потаповы видят детей, мыслительные способности у них отключаются. Боишься сплетен?

— Нет, но твоя репутация…

— О, моя репутация! Она заслуживает пера великого сказителя. Не беспокойся о пустяках. Надо купить специальные сиденья в машину для детей, я видел в каталоге.

— Какие сиденья? Что ты выдумываешь? Ради одной поездки! Ничего, не расползутся, — сдалась Зина.

— ГАИ запрещает перевозить младенцев без детских кресел, — соврал Петров.

* * *

Специальные креслица установили на заднем сиденье. Зина заняла место рядом с Петровым Она все время оглядывалась — как там ребята Ване и Сане восседать на маленьких стульчиках и даже быть пристегнутыми понравилось — они болтали ногами и выражали одобрение выкрикиванием слогов: «Во-напа-да! Ко-ту-гу-ку!»

Петров слегка нервничал: ценных пассажиров вез. Он вел машину аккуратненько, а не в привычной рискованной манере и, когда какой-нибудь автомобиль совершал на дороге опасный вираж, тихо ругался. Вот и сейчас он в очередной раз обозвал подрезавшего их лихача козлом.

— Совсем забыла. Звонил доктор Козлов, — вспомнила Зина. — Я не очень хорошо поняла, о чем он вел речь, передаю дословно. Козлов сказал, что получил приглашение в Данию на всемирные соревнования дояров. Последнее слово я специально уточнила. Именно дояров. Он спрашивал, оплатишь ли ты ему проезд.

— Перебьется, — довольно усмехнулся Петров. — Видишь ли, у него такое хобби — дойка. Я случайно узнал, что есть соревнования международные, послал заявку от имени Козлова.

— Дойка коров? — уточнила Зина.

— Не только, — замялся Петров, — я бы сказал шире — млекопитающих.

— Потрясающе, никогда бы не подумала! Врач, педиатр — и вдруг доение.

— А как я-то был поражен, ты бы знала! Один раз даже участвовал в самом процессе.

— Как интересно, расскажи.

— Зиночка, пусть Козлов рассказывает, не хочу отбирать у него лавры победителя.

— Козлов что, из деревни?

— Из самой дремучей. Зина, обращаю твое внимание: москвичи давно бы выродились, не поступай в столицу здоровая кровь из провинции, наша кровь.

— Ох эти лимитчики, — манерно проговорила Зина, подражая столичным дамам, — ну все заполонили.

— Сейчас высажу и потопаешь на своих тонких ножках по родному пейзажу обратно. А мы, лимита, поедем природой наслаждаться. Верно, ребята? — Петров посмотрел в зеркало заднего вида на мальчиков.

Саня и Ваня ответили дружным: «Гу!»

— Нет, я с вами, — притворно испугалась Зина и стала оправдываться: — Какие мы коренные москвичи? Папа из тамбовской деревни, мама родилась в Казани. Только мы с сестрой немножко из столицы.

— Ладно, принимаем тебя в нашу компанию. Твои родители приехали сюда учиться?

— Это в общем-то грустная история. У моего дедушки Саши, папиного отца, был брат-близнец Иван. Они жили в деревне с чудным названием Вшивка. Ну что ты смеешься? От слова «вшить» — деревня вклинивалась между двумя большими селами. Моя девичья фамилия, кстати, Вшитова. Так вот, близнецы Ваня и Саня были на селе личностями приметными. Их все уважали, любили и побаивались. Бабушка Оля рассказывала, что им еще и шестнадцати не было, но если случалось что-нибудь на селе: пожар, драка, бык бешеный срывался — бежали за близнецами. Они вернулись с войны весной сорок шестого. В деревне голод. Бабушка Оля говорит, Ваня и Саня увидели пухнущих от голода детишек, вскрыли колхозный амбар и раздали людям хлеб. Через месяц их арестовали, не помогли и военные награды. Когда их забирали, они своим женам велели не оставаться в деревне, а ехать в Москву. Две беременные женщины одни, без документов, пошли в столицу пешком. Добирались восемь месяцев, как раз к сроку. Поразительно, но схватки у них начались одновременно. Корчась от боли, они бродили по Москве и спрашивали, где находится больница Наконец нашли госпиталь. Бабушка Оля родила моего папу, а жена и ребенок Вани погибли. Меня назвали Зиной в память о ней. Я своих сыновей тоже, как ты понимаешь, назвала в честь их прадедушек. Мне кажется, папе было бы приятно.

— А что? — согласился Петров. — Отличные имена — Иван и Александр, для своих — Ваня и Саня. Саня! — гаркнул он. — Прекрати немедленно!

Санечка запустил в ветровое стекло мячик, который, отскочив, попал Петрову в лоб. От неожиданности он чуть не нажал на тормоз.

— Почему ты думаешь, что это Саня? — спросила Зина, оборачиваясь к детям.

— Потому что Саня при броске забирает вправо, а Ваня влево. Дай им журналы из бардачка. Пусть почитают.

— «Компьютерра», — прочитала Зина на обложке. — Как раз по нашему развитию.

Она смотрела, как с забавной сосредоточенностью ее сыновья перелистывают страницы, и думала о том, что Петров относится к ним, как к родным детям. Баловать можно и чужих детей, но только на родных можно повысить голос, слегка шлепнуть, наказывая, проявить твердость при капризах. Постепенно и незаметно Павел взял на себя отцовские функции. Хорошо это или плохо? Для детей — определенно хорошо. Об остальном можно пока не задумываться.

Потапыч, ожидала Зина, будет напоминать фигурой доктора Козлова. Но друг Петрова оказался худым и маленьким. Рядом со своей полноватой женой Людмилой он смотрелся щупленьким.

Смущение первых минут знакомства помогли преодолеть дети. Зину расспрашивали, сколько им месяцев, ходят ли они.

— Скоро будет одиннадцать, — отвечала она. — Они так ловко ползают, что кажется, им никогда не захочется становиться на ноги.

— А я говорю Зине, что это глупые страхи, — вставил Петров. — Пока еще никто, во всяком случае из знакомых мне людей, не остался на четвереньках.

Он взял тон, которым мужья передают друзьям глупые замечания своих жен, ища поддержки и вводя в курс семейных споров.

Людмила и Потапыч переглянулись. Петров их предупредил «Со мной приедет многодетная мать. Женщина порядочная во всех отношениях. Поэтому никаких инсинуаций и дурацких намеков. Ее горячо любимый муж военный и в данный момент отсутствует. Я осуществляю над Зининым семейством тимуровское шефство».

— Наша Анюта пошла после года, — делилась Людмила. — Она пошла, а мы потеряли покой — глаз да глаз нужен.

Полуторагодовалая Анюта крутилась тут же. Она обрадовалась появлению близнецов и теперь мешала их раздевать, помогая снимать комбинезоны. Потапыч смотрел на внучку с обожанием: его радовало все, что вызывало у малышки восторг. Поэтому Ваня и Саня пришлись ему по душе. У Людмилы нерастраченного материнства хватило бы на ясельную группу — она отстранила Зину и стала показывать детям игрушки в уголке, который им выделили подальше от сквозняков.

— Вы не хотите на лыжах покататься? — предложила Людмила.

— На лыжах? — обрадовалась Зина, но потом посмотрела на своих мальчиков и отрицательно покачала головой. — Нет, спасибо, вы идите, а я за детьми присмотрю.

— Мы и не собирались, — сказала Людмила. — О детях беспокоишься? — Она сразу и легко перешла на «ты». — Не тревожься, мы с Потаповым справимся. У них аллергия на какие-нибудь продукты есть? После обеда спят? Сами засыпают или надо укачивать?

— Аллергии нет, — ответил Петров за Зину, которая все еще пребывала в смущении, — засыпают сами, но Потапыч может, конечно, для тренировки поносить их с полчаса. Зинаида, пошли кататься. Где мои лыжи? Зине подойдут лыжи и ботинки вашей дочери. И куртку ей дайте.

Зине, наверное, больше всего в Петрове нравилась его способность брать на себя ответственность, принимать решения и ставить ее перед фактом. Это происходило в тех ситуациях, когда ей было неудобно поступить так, как действовал в итоге Петров.

Навязать своих детей чужим людям — верх бестактности. Но очень хочется на лыжах пробежаться.

* * *

Рядом с дачей Потаповых находился лес, который называли Круглый. Строго говоря, по форме он представлял собой трапецию, нарисованную нетвердой рукой, но все маршруты — за грибами летом и на лыжах зимой — проходили по тропинке в пяти метрах от края леса, начинались и заканчивались в одном месте, поэтому возникало ощущение, будто идешь по кругу.

Зина вошла в лес и замерла. Накануне выпало много снега, а с утра грело яркое солнце. Тонкая ледяная корочка на белых поверхностях блестела свадебной парчой. Словно миллионы бриллиантов положили под каток, сделали из них марлевую сетку с частыми ячейками и набросили ткань на все вокруг.

Громадные ели держали на разведенных лапах ватные слои снега. Они напоминали танцоров, застывших в чинном менуэте. На тонких ветвях березок снег лежал прямыми столбиками, подчеркивая рисунок крон.

— Как красиво! — восхитилась Зина — Я не была за городом два года, а зимой и того больше. Забыла, что существует такая красотища. А тихо! У нас была дача, мы очень любили туда приезжать, но пришлось ее продать, когда бабушке делали операцию на сердце.

Петров присел на корточки и проверил крепления на ее лыжах.

— Помогло? — спросил он.

— Что? — не поняла Зина.

— Операция.

Зина не сразу сообразила, потому что говорила автоматически, словно сама себе. Любовалась природой.

— Не очень, — вздохнула она.

— Так, — распорядился Петров, — я обновляю лыжню, ты идешь следом.

Он хотел посмотреть, как ходит на лыжах Зина, и в зависимости от ее спортивной формы выбрать маршрут: идти по большому кругу или срезать путь по центру леса, где была проселочная дорога.

Зина споро и технично перебирала ногами. Петров решил, что большой круг она осилит. Он перестал оглядываться на Зину, приноровился к скольжению, вошел в ритм и побежал вперед, наращивая скорость.

Павел остановился у длинного подъема на горку. Зина сильно отстала. Когда она подъехала, Петров посмотрел на нее и пожалел, что решился идти по большому кругу. Зина тяжело дышала, румянец на щеках пропал.

— Запыхалась? — спросил он. — Давай отдохнем.

— Чуть-чуть, — согласилась Зина, — я немного отвыкла.

Подул ветер. Он приятно холодил лицо Павла. И мог надуть разгоряченной Зине очередную пневмонию.

— Застегни куртку! — велел Павел.

Он забрал у Зины лыжные палки и соединил их со своими. Надел на плечи петли, а Зине велел держать кольца ее палок. Зина оказалась на буксире.

— Стой спокойно и наслаждайся природой, — сказал Петров и поехал в гору.

Вытянув руки, Зина скользила по лыжне, не прикладывая никаких усилий. Она крутила во все стороны головой, громко восхищалась природой, подтрунивала над Петровым, который привык бурлаком ходить с девушками на лыжах. Она спела ему несколько песенок, попробовала сама двигать ногами, но этим только мешала Петрову, и он ей запретил шевелиться. Наконец Зина стала проситься с буксира, уверяла, что уже отдохнула и вполне может идти сама. Петров решил подняться на гору и там отцепить Зину, дальше дорога шла под откос.

Зина нетерпеливо дергала за палки. Петров прикрикнул на нее, тогда она бросила палки, но не удержалась, упала и скатилась вниз.

— Ты ничего, надеюсь, не сломала? — подъехал к ней Петров. — Сейчас проверю.

Зина отстегнула лыжи, встала на ноги, отряхнулась по-собачьи. Потом она вдруг взмахнула руками и сделала переворот на месте. От неожиданности Петров вытаращил глаза. Но Зина на этом не успокоилась — снова крутанулась в воздухе и приземлилась на шпагат.

— Ой, Павлик, родненький! — запищала она. — Что это со мной? Дай мне руку, помоги, пожалуйста.

«Три перелома и букет растяжений», — мысленно чертыхнулся Петров.

Палки пострадавшей он протянуть не мог, потому что бросил их невдалеке. Петров отстегнул лыжи, сделал два шага и потянулся к Зине. Когда они почти соприкоснулись пальцами, она быстро отдернула руки, подтянула ноги и откатилась в сторону.

Петров потерял равновесие и свалился вниз.

— Боже мой! — сказала Зина уже другим тоном. — Какой-то падший мужчина тут валяется.

— Ну, погоди, — пригрозил Петров, поднимаясь на ноги, — сейчас ты у меня получишь!

Зина взвизгнула и пустилась наутек. Снегу в овраге было по колено, и, как высоко ни задирала она ноги, Петров настиг ее в несколько шагов. Он подхватил беглянку на руки, закружил на месте и швырнул на снег. Зина с хрустом пробила ледяную корочку, приземлилась и замерла, широко раскинув руки.

«А вдруг там пенек?» — испугался Петров.

Он подошел к Зине и присел на корточки:

— Ты жива?

Зина не отвечала, она смотрела вверх. Петров взял ее за кончик носа и поводил из стороны в сторону.

— Небо, — сказала Зина, — какое красивое небо и облака. В городе не бывает такого неба, только переменная облачность.

Петров смотрел не на небо, он смотрел на Зину. Едва сдержал себя — так хотелось ее поцеловать.

— М-м-м-мужчину падшего я тебе сейчас покажу, — не то простонал, не то промычал Петров.

Он сложил Зине руки на груди, перевернул ее и подтолкнул с горки.

Зина рулоном скатилась вниз. Быстро вскочила на ноги, погрозила Петрову кулаком и показала язык. Она хотела подняться на горку с чинным и независимым лицом, но на середине подъема поскользнулась и остальную часть пути проделала на четвереньках.

Она уже забралась на край оврага, когда Петров остановил ее, перевернул на спину и снова спустил с горки.

Зина несколько раз на четвереньках совершала восхождение, но как только подползала к вершине, рядом оказывался Петров, брал ее за ворот куртки, переворачивал и толкал вниз. Зина шумно возмущалась и весело хохотала. За несколько скольжений она прокатала плотную дорожку. Петров требовал, чтобы Зина извинилась за обидную характеристику.

Его не устраивали компромиссы: «полупадший», «почти не падший», «наполовину падший», «падший много лет назад» — она снова и снова ехала вниз.

— Ну хорошо. — Зина стояла скрестив руки и смотрела на Петрова снизу вверх. — Может быть, ты еще не падший мужчина, но я уже совершенно мокрая женщина. Теперь я заработаю воспаление легких. — Она подняла глаза к небу. — Болеть приду на твою площадь, так привычнее, в твоей квартире и помру.

— Дудки, — сказал Петров, — мне хватило одной твоей болезни. Держи руку.

Когда Петров почти вытащил Зину наверх, она выдернула у него руки, плюхнулась на снег и дернула его за ноги. Петров полетел в овраг через ее голову. Он на животе проделал тот спуск, который раскатала Зина спиной и ягодицами.

Еще не встав на ноги, она оглянулась:

— Павлик, как называется упражнение, которое ты выполняешь? Я занималась гимнастикой, но такого не припомню. Скольжение пузом по наклонной?

После этого заявления она быстро пристегнула лыжи и побежала вперед. Петров догнал ее, погрозил пальцем, обошел и стал прокладывать лыжню.

* * *

Дома на вопрос Потаповых, как покатались, Зина ответила, что не помнит, когда последний раз было так хорошо. Петров заставил Зину переодеться. У нее не было запасной одежды. Выдали спортивный костюм Людмилы, в котором гостья чуть не утонула.

— Какая же я толстая, — вздохнула Людмила, глядя на Зину.

— Ничего подобного, — возразил Петров. — Зина тощая, а ты женщина в полном расцвете. Я вот думаю, что ты нашла в этом шклявом субъекте?

— Ты думай в другую сторону, — ответил за жену Потапыч, — и вообще занимайся более привычными для тебя вещами. Думает он… Ты бы еще балетом занялся.

У них была своего рода игра: Петров нахваливал Людмилу и уговаривал ее бросить Потапыча и выйти замуж за него. Потапыч изображал ревнивого мужа.

— Зиночка, — вкрадчиво сказал Потапов, — для полного сугрева вам надо выпить мой фирменный напиток, глинтвейн. Это горячее вино с капелькой водки и пряностями, набор которых — мой личный, пока незапатентованный секрет.

Петров и Людмила знали, что многолетние эксперименты Потапова привели к тому, что водка на восемьдесят процентов вытеснила из напитка вино. А пряности он добавлял методом сложения — все, что были в доме, плюс новые, которые скупались во всех командировках. Однажды Потапыч даже положил в глинтвейн лавровый лист и соль. Пить было невозможно — так называемый глинтвейн напоминал суп, в который влили спирт.

— От этого можно умереть, — честно сказал Петров, подавая Зине стакан, — но заболеть точно нельзя.

Она немного отхлебнула и почувствовала, что проглотила ароматические лезвия. Потапов гордо смотрел на нее, наивно ожидал похвалы. Зина выдавила улыбку, сказала, что напиток великолепный. Мужественно влила в себя весь стакан. Последние капли глинтвейна лишили ее голову последних капель ясности, а ноги стойкости. Зина хотела подняться, но тут же снова рухнула на диван.

— Дти, — пролепетала она заплетающимся языком, — мне надо их накрмить и улжить. Ой, батюшки, что это со мной?

— Сегодня глинтвейн удался, — сказал довольный Потапов. — Главное в нашем деле — испытание на чистых людях, светлых натурах. На Петрове экспериментировать бессмысленно. Зиночка, приезжайте к нам почаще. Каков эффект! Может, еще рюмашку?

Зина отрицательно затрясла головой. Комната запрыгала перед глазами. Зина с трудом сфокусировала испуганный взгляд на Петрове.

— Ничего не случится с твоими детьми, — сказал он. — Пойдем-ка я тебя уложу.

Он подал Зине руку, и она схватилась за нее как утопающий за канат. Зина хотела извиниться перед Потаповыми, открыла рот, но вместо слов вырвался громкий «ик».

В комнате, которую отвели Зине с детьми, Петров посадил ее на тахту, присел на корточки, стал расшнуровывать ей кроссовки.

— Палик, знаешь, что я думаю? — хихикнула Зина — Нет, я не буду говорить, потому что я пьяная. Ой, как смешно! А здорово мы сегодня покатались?

— Здорово. Давай я сниму с тебя свитер.

— Еще чего! Я сама, — возмутилась Зина.

Она перекрестила руки, взялась за край свитера на талии и потянула вверх. В следующую секунду стала валиться на бок. Петров придержал ее и помог стянуть свитер. Одновременно слезла и футболка.

— Не смотри, — велела Зина, пытаясь вывернуть и надеть футболку.

— Не смотрю, — согласился Петров, наблюдая за ее попытками просунуть голову в рукав.

Он отобрал у нее футболку, разобрался, где зад-перед.

— Я сама! — твердила Зина и мешала ему.

— Конечно, сама, — вторил Петров, натягивая футболку ей на голову. — Ты уже большая девочка. Не маши рукой, давай ее сюда, толкай. Где другая рука? Не ерзай! Большая девочка, а напилась как сапожник.

— Вдрызг! — согласилась Зина, — Но первый раз в жизни. Что дальше? — Глаза у нее закрывались.

— Дальше снимаем с тебя штаны.

— Зачем?

— Я бы тебе ответил, голубушка…

— Зови меня просто — дорогая… А штаны снимать не бум.

— Почему?

— Потому что под ними ни… ни… ничего нет. Все суши… суши… суши — это блюдо японской кухни. Вопрос из кроссворда, хи-хи. Все шушится.

Зина повалилась на подушку.

— Тогда конечно, — буркнул Петров.

Он положил ее ноги на кровать, укрыл пледом.

Зина заснула мгновенно. Петров стоял рядом и смотрел на нее. Вспомнил, как однажды оказался с ней в одной постели, как она прижалась к нему забинтованной грудью. Лучше бы она ее не разбинтовывала, а единственными чувствами Петрова по отношению к этой женщине остались жалость и сострадание. Теперь ему самому впору жаловаться и напрашиваться на сострадание.

Он стал на колени и положил голову на Зинину подушку. Он привык к тому, что, приближаясь к лицу женщины, он вдыхает сладкий и томный аромат духов. От Зины духами не пахло. Винный дух глинтвейна смешивался с лесным — немножко хвои и запах чистого снега.

— Палик… — пробормотала Зина.

— Что, милая? — Он прикоснулся губами к ее щеке.

— Я тебя не люблю, — четко сказала Зина и отвернулась к стене.

Петров на секунду замер, потом медленно встал.

— Знаю, — пробормотал он. — Я круглый дурак и старый осел.

В пьяном сне все было просто, ясно и совсем не так, как в жизни. Зина любила Петрова, но пришел Игорь, стал предъявлять права Зине было почему-то не жалко мужа и совсем не совестно. Она с легкостью заявила Игорю: «Я тебя не люблю». Игорь растворился, а они с Петровым закружились в зимнем лесу. Никто не говорил ей, что она поступает бесчестно по отношению к мужу, мужа этого вообще не существовало. Никто не напоминал, что Павел друг ей, а не любовник, что у него батальон девиц, не чета ей, Зине. Петров любил только ее.

* * *

Петров вышел из комнаты и попросил у Потапыча глинтвейна. Тот попытался сострить: нервишки шалят у нашего донжуана, но, увидев злое выражение лица Петрова, заткнулся и молча протянул стакан.

Людмила усадила детей за маленький столик и кормила всех по очереди. Ее внучка, подражая малышам, тоже отказывалась есть кашу самостоятельно.

— Ванечка, Санечка, а теперь Анечка, — приговаривала Людмила.

— Наоборот, — хмуро поправил ее Петров, — Санечка, а потом Ванечка.

Ему хотелось напиться вдребезги, но он не мог себе этого позволить: надо уложить детей.

* * *

На следующий день, Восьмого марта, приехали дочь Потаповых Маша и ее муж Сергей. Зина на удивление быстро с ними сошлась. За завтраком, во время уборки в доме и подготовки к пикнику на улице Зина непринужденно болтала с ребятами. Петрова в свои беседы они не приглашали, оттерли к старшему поколению.

Потапыч улучил минутку и отвел Петрова в сторону:

— Хватит злиться, не порть женщинам праздник.

— Кто злится? И с чего бы мне злиться?

— Не знаю с чего. Но ты выглядишь так, словно в карманах у тебя заряженные пистолеты. Сними палец с курка Лучше всего — отправляйся колоть дрова для мангала Говорят, помогает. Помнишь фильм «Укрощение строптивого»? Там Челентано по ночам дрова колол. Пока не женился, — хохотнул Потапыч.

Петров послал Потапыча не далеко, но энергично. И пошел колоть дрова.

Он уже нарубил столько дров, что их хватило бы Потаповым до осени, когда пришла Зина. Она стала укладывать поленницу.

— Павел, не обижайся, — попросила она.

— Глупости! — буркнул Павел и так ударил по полену, что топор ушел на пол-лезвия в колоду.

— Я же вижу. Конечно, — вздохнула Зина, — я заслуживаю осуждения. Привез меня к друзьям, я бросила на них детей, потом безобразно напилась. Мне очень стыдно.

Отлетевшая из-под топора щепка врезалась Зине в лицо. Она испуганно ойкнула и закрыла рукой щеку. Меньше всего Петрову хотелось сейчас прикасаться к Зине и рассматривать ее раны.

— Покажи, — велел он, подходя.

— Все в порядке. Видишь, ты меня уже наказал. Хорошо, что не потребовал глаз отдать.

Ссадина была небольшая и почти не кровоточила.

— Ступай в дом, пусть Людмила обработает рану.

— Хорошим детям всегда целуют, где больно. — Зина подставила щеку.

— Обойдешься, алкоголичка. — Петров отвернул ее от себя и шлепнул рукой ниже спины.

— Простил? — оглянулась Зина.

У нее было такое виноватое выражение лица, что Петров невольно рассмеялся.

Мужчины жарили шашлыки, накрывали на стол Дамы отпускали ироничные замечания по поводу их суетливости. Потапов и Сережа ходили в дом то за солью, то за перцем, то за вином, которое все медленно потягивали, — и никак не могли принести всё разом. Дети с сосредоточенным упорством забирались на небольшую ледяную горку, которую Потапыч сделал во дворе для внучки, и с радостным визгом с нее съезжали.

Скамейки вокруг стола на открытой веранде застелили пледами, чтобы не холодно было сидеть. Зина держала на коленях Ваню, а Саня примостился у Петрова. Анечка, во всем подражая близнецам, впала в младенчество — требовала, чтобы папа взял ее на руки, отказывалась говорить слова, которые знала, и, как близнецы, выкрикивала слоги. Потапыч заявил, что не ожидал от внучки позорной зависимости от мужиков. Надо их почаще собирать, чтобы Анечка научилась ставить пацанов на место.

Шашлык удался, тосты за здоровье женщин звучали один витиеватее другого. Перешли к вручению подарков. Самый большой набор оказался у Потапова. Он подарил жене золотые сережки с изумрудами, дочери микрокомпьютер, внучке ботиночки, в подошвы которых были встроены маленькие лампочки и пищалки. Для Зины у него тоже был подарок — косынка из натурального шелка. Сережа вручил жене и теще по флакону духов.

Петров накануне, в пятницу, заезжал до работы в ЦУМ, где в ювелирном отделе купил часики для Зины и брошь в виде лягушки для Леночки. Секретарша Петрова коллекционировала лягушат — игрушки, картинки и прочее. Брошь он вручил Леночке вечером, поцеловать в щечку его не допустили. Зина свои часы потеряла, и в доме из действующих остались только старинные напольные с боем. Больше ему подарки делать было некому. Таисия уже несколько месяцев не звонила.

Зине часы очень понравились — маленький корпус и тонкая ажурная цепочка смотрелись на руке по-девичьи изящно.

— Какая прелесть! — воскликнула она, рассматривая свою руку. — И совсем как золотые.

Маша крякнула и открыла рот. Петров тут же сунул ей в рот петрушку. Она прекрасно знала, из чего сделаны эти часики…

— Ты мало зелени ешь, Маруся. И мама твоя, — он строго посмотрел на Людмилу, — как бы малокровие не заработала. Впрочем, с таким мужем и до инвалидности недалеко.

Болтовней Петров скрывал свое смущение. Он покупал подарки из золота не потому, что хотел произвести впечатление на соседку и секретаршу, а потому, что это был беспроигрышный вариант, не требующий хождений по магазинам. Ему только сейчас пришло в голову, что от золотых часов Зина может отказаться. Приличная женщина от постороннего мужчины дорогих презентов не принимает. Кроме того, в отличие от Потапова, ему и в голову не пришло купить какие-то сувениры остальным дамам.

Неожиданно выручила Зина. Она достала из пакета, который прятала под столом, две большие, с экран телевизора, разделочные доски. На одной сценки вроде комиксов изображали похождения маленького бородатого домового. Он прятался под столом и воровал с него продукты, пел песни, когда хозяева спали, перерезал шнуры у настольных ламп, таскал вино из бара. Его поймали и выпороли по замечательно розовой заднице. На последнем рисунке, подперев щеку рукой, домовой качал люльку с орущим ребенком. На второй доске в нескольких оконцах были нарисованы сцены из сказок.

Доски произвели фурор и были признаны лучшими подарками. Людмила тут же принялась экзаменовать внучку — просила показать на своей доске Серого Волка, Красную Шапочку и Буратино.

«Две недели Зининой работы, — прикинул Петров, — ну, дает, миллионерша».

Вечером парились в бане. Первыми женщины. Когда они пришли, раскрасневшиеся и слегка осоловелые, Людмила пожаловалась:

— Я девочкам делала массаж. Они под моими руками мялись как резиновые и трещали, словно вместо костей у них одни хрящи. А потом они вдвоем стали меня массировать. И что ты думаешь, Потапов? Они не могли вдавить мои телеса, как будто я…

— Полированный стол, — подсказал Потапов.

— Людочка! — вскричал Петров. — Твои рассказы будят во мне зверя. Немедленно бросай своего циника! Мы обвенчаемся в церкви!

— Это я циник? — возмутился Потапов. — Он к моей жене прилюдно пристает, а я циник. Иди баню проветривай, а то рога обломаю.

— Рогов у меня по положению быть не может. А вот у тебя… Правда, Людмилочка?

Петров ей подмигивал, прижимал руки к груди и изображал страдание. Людмила смеялась. Шутки Петрова помогали ей переживать горькие мысли о своем возрасте, который она остро ощущала рядом с молоденькими Зиной и Машей. Потапыч запустил в Петрова диванной подушкой. Тот ловко ее поймал.

— Нет, я пойду, конечно, — вздохнул Петров, — даже в баню. Проветривать. Но этот разговор не окончен.

От второй подушки он увернулся, и она врезалась в косяк двери.

Баня стояла метрах в ста от дома. Из парной мужчины выскакивали на улицу и обтирались снегом. Женщины подглядывали из-за занавесок. Несмотря на сумерки, они рассмотрели, что у Потапова узковаты плечи, а у Петрова ноги коротковаты в сравнении с туловищем. К фигуре Сережи придраться не смогли.

После ужина Потапыч, Людмила, Петров и Сережа играли в покер. Маша сидела рядом с мужем, тесно к нему прижавшись. Зина рядом с Петровым. Она к нему не прислонялась, но натурально изображала огорчение, когда у него были хорошие карты, или тайную радость, когда карты никуда не годились. Петров блефовал напропалую. Иногда Зина меняла тактику и актерствовала в точном соответствии с набором петровских карт. Народ терялся и проигрывал. В итоге Петров основательно почистил карманы своих партнеров.

— По справедливости, — сказала Людмила, вставая из-за стола, — половина выигрыша принадлежит Зине. Вы нас ловко провели, дуэт шулерский.

— Согласен, — сказал Петров и протянул Зине пачку денег.

Зина не стала ломаться, небрежно взяла деньги, потрясла ими в воздухе и заявила:

— Если кому-нибудь еще понадобится подсадная утка, обращайтесь без стеснения. Такса у меня небольшая, аппетит умеренный, только выпивку, как вы знаете, надо держать подальше.

Они собирались уехать в понедельник после завтрака, но поддались уговорам Людмилы и задержались. Отправились катать детей на санках.

Зина и Маша, беседуя, немного отстали от основной группы. Маша расспрашивала Зину о том, как ей удается воспитывать двоих детей.

— Не представляю, — говорила Маша, — у меня одна Анька, родители помогают, и все равно хлопот не оберешься. Денег на дочку уходит — прорва.

— Сейчас уже проще, — отвечала Зина. — Первые полгода, конечно, лихо пришлось. Мне кажется, я постарела сразу на десять лет.

— Не кокетничай, тебе и двадцати не дашь.

— Мерси. Но если, как говорят, женщина выглядит на столько, на сколько себя ощущает, то мне перевалило за сорок. Приближаюсь к возрасту моей мамы.

— А твоя мама?

— Родители погибли в авиакатастрофе пять лет назад.

— Какой ужас! Я тебе страшно сочувствую.

Маша избегала вопросов о муже Зины, ведь она приехала с Петровым. А сама Зина, думая о маме, вернулась к разговору об испытаниях, которые выпадают на долю женщин.

— Мама собирала мемуары наших эмигрантов, — рассказывала Зина, — белогвардейскую литературу, как папа ее называл. Я читала эти книги, и у меня сложилось впечатление, что всех русских аристократок, оказавшихся за границей или оставшихся на родине, можно разделить на две группы. Первые — те, кто был совершенно не способен принять новый, нищенский образ жизни. Они кончали жизнь самоубийством, погружались в меланхолии либо шли на панель, в содержанки. Вторым благородное воспитание не мешало подметать пол, штопать носки и варить борщи. Они научились считать копейки и работали в советских конторах. Не хочу сказать, что до гибели родителей мы в золоте купались. Но жили лучше многих — определенно. У меня никогда не было проблемы купить туфли, была проблема найти туфли к новой сумочке. Я тебя не заговорила?

— Что ты, — возразила Маша, — мне интересно.

— Я терпеть не могу, когда знакомые девицы из прежнего полусвета стенают по былому благополучию. Наверное, потому, что сама отношусь к натурам неутонченным, которые прокладывают дорогу вперед со шваброй в руках.

— У меня было совсем другое детство, — делилась Маша — В садике пятидневка, в школе продленка, летом три смены пионерлагеря. Родителей почти не видела Зато я выросла самостоятельной — могу сдачи дать, укусить, рявкнуть и умею работать с людьми. Боюсь, что Аньку мне родители испортят. Но, судя по тому, что ты рассказала, все зависит от натуры.

* * *

Пока мужчины катали по лесу детей, Людмила и девушки затеяли лепить снеговиков на опушке. Когда баба снежная классическая была почти готова, Людмила возмутилась:

— Она на меня похожа!

Зина взяла детскую лопаточку, отсекла лишнее, и снеговик превратился в карикатуру Петрова.

— Лепим Сергея и Потапыча, — решила Людмила.

Они с дочерью готовили материал — катали шары из снега, а Зина ваяла.

— Ох, ждите мужского гнева, — предсказывала она.

Три фигуры стыдливо прикрывали руками низ живота. Узнать каждого можно было по характерным деталям: Потапова — по щуплости и дистрофичному рисунку ребер, Сергея — по утрированным бицепсам, Петрова — по кряжистой приземистости и кривоногости. Они были легко узнаваемы, что подтвердила Анечка.

— Папа, деда и дядя, — объявила девочка, показывая ручкой на снежные скульптуры.

— Откуда дотошное знание нашей анатомии? — весело спросил Сергей.

— Мы вчера в бане подглядывали, — призналась Маша.

— Бесстыдницы! — покачал головой Потапов.

Обмениваясь шутливыми упреками, они пошли к дому. Зина вставляла фразы в словесную дуэль между женской и мужской группой, смеялась со всеми и думала о том, как быстро промелькнули два счастливых дня. Настоящий праздник.

Но ведь так и должно быть в нормальной жизни: доброжелательные, остроумные люди, умеющие подтрунивать над собой и друзьями, много детей, и возня с ними никому не в тягость. Иногда завязывается мудреный разговор, и в то же время все легко болтают о житейских мелочах. Удовольствие от физических, спортивных нагрузок соседствует с сибаритством в креслах у камина. В углу на веранде стоит батарея пустых бутылок, но никто не напился, кроме нее, конечно.

Естественная, приятная и интересная жизнь. Но Зина в ней — случайная гостья.

* * *

Утомленные прогулкой, дети после обеда заснули. Когда они встали, их снова накормили, в Москву отправились уже в сумерках.

Первыми уехали на стареньких «Жигулях» Маша и Сергей, за ними — Петров с Зиной и детьми.

Потаповы провожали всех у калитки. Махнув последний раз, Людмила со вдохом сказала мужу:

— Потапыч, давай мы с тобой переженимся.

— Как это? — не понял он.

— Разведемся, разъедемся, ты за мной будешь ухаживать, а потом снова поженимся.

— Интересные мысли. Вдруг кто-нибудь прыткий, вроде Петрова, вклинится и уведет тебя?

— А ты не зевай. Да что там Петров. Вы просто все ему завидуете, что он не женат, свободен. Раздули слухи о его любовных похождениях. Он тоже надувает щеки, а на самом деле никакой он не бабник. Скорее комплексующий романтик. Прынцессу мечтал встретить. Вот и встретил.

— Откуда сарказм? По-моему, вполне симпатичная женщина. И относится к нему нормально.

— Вот именно, нормально. Она, Потапыч, боится его полюбить.

— Почему?

— Муж, долг и прочая ерунда.

— С каких пор муж стал ерундой?

— Несчастлива она замужем. Это как клеймо на лбу, не спрячешь. Знаешь, сколько я таких трусливых видела? Сидит за дураком мужем, как за частоколом. Из щели на других, нормальных мужиков посматривает. Те даже пальцем манят к себе, уговаривают. Она — нет, неможно моего убогонького бросить. Петрова жалко.

— Ты все-таки к нему неравнодушна! И твое знание жизни меня настораживает. Пережениться! Выдумала! Нет, я должен разобраться с твоими подозрительными мечтами детально, в соответствующей обстановке.

Потапыч обнял жену за плечи и повел в дом.

Ваня и Саня, в креслицах на заднем сиденье, снова задремали, склонив головки друг к другу.

Зина тоже прикрыла глаза, откинулась на спинку и повернула голову к Петрову. Он думал, что Зина дремлет, но она не спала — смотрела на Петрова.

Его руки уверенно лежали на баранке руля. Сосредоточенное лицо, подсвеченное огоньками приборной доски, время от времени освещалось фарами встречных автомобилей. Тихо звучала музыка.

Зина смотрела на Петрова и пыталась прогнать слова, которые навязчиво крутились в голове, — «желанный мужчина».

Надо думать о чем-то другом. Например, о транспорте. Мужчины во все времена стремились укрощать транспортные средства — коня, парусник, паровоз, автомобиль. Может быть, они инстинктивно чувствовали, что, когда держат в руках уздечку или руль корабля, сосредотачиваются на движении, забывают о женщинах, — в этот момент они и вызывают у женщин потребность завладеть их вниманием и телом гораздо большую, чем когда стоят на коленях, объясняются в любви, поднимают штанги или спасают утопающих. Таким желанным Петров никогда не был. Опять Петров!

Есть ли на подводной лодке Игоря рулевое колесо? Игорь… За три дня она ни разу не вспомнила о муже. Нечего врать себе: грань — думать о Петрове, чтобы не тосковать без мужа, — она давно перешагнула И сейчас ей хочется, чтобы Павел остановил машину и обнял ее, целовал.

Это безобразно, но страстно хочется. Павел не посмеет к ней прикоснуться. Только попробует — она возмутится. Но хоть бы попробовал!

— Павел, тебе нравится мой муж? — спросила Зина.

— Не спишь? Что значит — нравится? Он не красна девица.

— Он интересный человек? Как ты считаешь?

— Нормальный. Достань мне, пожалуйста, банку воды. Я открою окно и выкурю сигарету? Назад дым не будет затягивать.

Зина заговорила о муже вовремя. Петров всю дорогу по ночной трассе мечтал о том, чтобы остановить машину на обочине и обнять Зину, найти ее губы. Когда Зина говорит, губы ее подрагивают и ложатся странной ломаной линией. Он заставляет себя не пялиться на эту линию. Ему хочется узнать вкус ее губ. Дегустатор! Попробуй — и вы расстанетесь на веки вечные. Может быть, это самое лучшее — расстаться.

* * *

Они простились на лестничной клетке — странно отчужденные, словно и не было замечательных дней, проведенных вместе.

Зина вошла в квартиру, раздела детей. Потом она их купала, кормила и укладывала спать. Сделала еще кое-какие домашние дела и легла сама.

Ее мысли, точно намагниченные по-разному шарики, раскатились на две стороны. На каждой стороне находилось по женщине. Они ссорились: «Дальше так продолжаться не может!» — «А что страшного произошло?» — «Мало того, что с Игорем бранишься, еще и в соседа едва не влюбилась». — «Я просто думаю иногда о нем». — «Ты думаешь о нем постоянно». — «Он того заслуживает». — «Чего доброго, станешь его любовницей!» — «Фу, гадость какая!» — «Тебе же хочется». — «Не хочется!» — «Врешь!» — «Не вру, я мужа люблю». — «А кто мечтает с Петровым целоваться?» — «Это понарошку». — «Не будь дурой!» — «Я честная женщина». — «Была». — «Есть!» — «Посмотрим». — «Что же мне делать?» — «Каленым железом выжигать!» — «Хорошо, но не сразу, постепенно».

* * *

Петров бросил в прихожей сумку и яростно пнул ее ногой. Чего он добивается? Хочет дружить с этой женщиной? Чепуха, какая может быть дружба, если он мечтает затащить ее в постель! Хочет сделать ее любовницей! Ага, соседку и мать двоих детей. Зина не станет жить на два фронта, значит, Петров должен отбить ее у красавчика мужа. А потом что? И вообще, есть ли у него шансы? Пусть в пьяном бреду, но Зина прямо сказала: «Я тебя не люблю». Ее приговор до сих пор в ушах звенит.

Он попал в ловушку, которую тщательно обходил много лет. Живет как монах. Куда делась Таисия? С Леночкой полный обвал. На свете масса других симпатичных и необременительных женщин. Они ему даром не нужны!

Он привык разговаривать с Зиной. Она стала близким другом, с которым он делился своими гениальными мыслями и даже служебными проблемами.

Ужинать одному на кухне вечером стало противно.

Он знает Зинины вкусы, покупает к мясу соусы, которые ей нравятся. Соусы, едрёна кочерыжка! Пеленки, погремушки! Но Зина не отталкивает его. Так он и не пристает с домогательствами! Пора начать?

В общем, дружище, ты подошел к рубежу, и надо либо откатывать назад, либо биться за высотку. Позади все ясно и понятно, впереди — неизвестность и куча проблем. Умный в гору не пойдет, тем более с чужим грузом. Поворачивай лыжи в другую сторону… Зина неплохо на лыжах ходит и здорово его разыграла, когда на шпагат плюхнулась…

Глава 3

Они не виделись неделю, даже не перезванивались. Петров заглянул в воскресенье, чтобы забрать ложки и отдать деньги. Еще раньше Зина, которая так и не познакомилась лично с Григорием, просила узнать, не заинтересуют ли коммерсанта комплекты сувениров — разделочная доска и шесть ложек, расписанных в одном стиле. Петров похвалил тогда Зину за смекалку. Теперь он сказал, что Григорий идею с комплектами одобрил и цену назначил хорошую.

И следующую неделю Петров не забегал к Зине. Работа — лучшее лекарство от душевных невзгод. Благо Петров имел работу, которую, как ремонт, нельзя было закончить, ее можно было только прекратить на время. Он лично прекращал для перерывов на сон. Ужинал на фирме, приезжал домой после одиннадцати вечера и сразу заваливался спать.

В субботу Петров решил после обеда съездить в спортивный клуб. За неделю сидения в конторе тело задеревенело, мышцы требовали растяжки. Но как на грех сумку забыл дома, пришлось возвращаться.

С Зиной он столкнулся на площадке. Он открывал свою дверь, когда она вышла. Ваня и Саня сидели в коляске, за спиной у Зины был рюкзачок.

— Привет, — сказал Петров. — Гулять собрались? Там дождь со снегом, мерзкая погода.

Он знал, как нелегко тащить коляску с маленькими колесиками по снежной каше.

— Ничего, — ответила Зина. — Нам только до метро. Мы бабушку едем навестить.

— Ты собираешься ехать в метро с детьми? У тебя денег нет на такси?

Зина однажды съездила к бабушке на такси. Тех денег, которые она заплатила за комфорт, хватило бы на десять килограммов фруктов.

— Есть у меня деньги, — бодро ответила она. — Но надо когда-то осваивать жизнь, в том числе и транспорт. Все будет нормально, у нас только один переход.

Петров не спускался в метро несколько лет. Если там толчея как прежде… Он представил себе волокущую коляску Зину с детьми на руках, с рюкзаком на спине…

— Я вас подвезу, — решил он. — Подожди минутку, я сумку возьму.

— Вот еще! Ты даже не спросил, куда нам ехать. Вдруг тебе не по пути.

— Куда вам ехать?

— На «Бауманскую».

Петрову требовалось в другой конец Москвы.

— Подходит, — кивнул он. — Я сейчас.

Он вошел в квартиру и поднял трубку зазвонившего телефона. Это была Таисия.

— Что мы делаем с тобой через полчаса? Ты соскучился? — спросила она после приветствия.

— Дьявольски соскучился! Но видишь ли, у меня сейчас — замялся Петров.

В Таиной практике не случалось, чтобы мужчина ей отказывал. Он должен бросаться по первому зову, а если юлит, переносит свидание — значит, финал. Ей стало досадно. Долгий перерыв в свиданиях с Петровым был вызван отбытием в Швейцарию для пластической операции на груди. Месячная поездка затянулась почти на пять: неожиданно загноились швы, пришлось их лечить, потом делать еще одну операцию — иссекать рубцы. Зато сейчас ее грудь выглядела потрясающе. Таисия десять дней провела на пляже в Хургаде и теперь на фоне авитаминозных московских физиономий чувствовала себя Клеопатрой среди невольников. Она заранее предвкушала, как отреагирует Петров на ее юную торчащую грудь, а он лишал ее такого удовольствия.

— Как ты думаешь, Славик не знает о наших отношениях? — невинным тоном спросила Таисия.

Славиком звали мужа-банкира. Минуту назад, мямля извинения, сочиняя о неожиданно нагрянувших родственниках, он мысленно обзывал себя дураком. Так, сажает Зину с детьми в такси, оплачивает проезд туда и обратно — вся недолга. Но когда Таисия упомянула о муже, он насторожился. Это был шантаж.

«Хочешь, чтобы я опытом с ним обменялся?» — едва не вырвалось у Петрова.

Их отношения не предполагали клятв, заверений в верности — вообще никаких обязательств и душевных привязанностей.

— Видишь ли, Таис… — начал он медленно, чеканя каждый слог.

Но она его прервала. Уколоть уколола, а дальше развивать тему опасно. Если Петров обозлится и проболтается об их связи? Жизнь бывшего любовника немного стоит, но может полететь и Таисина голова. Славик, в свое время отсидев три года, приобрел гадкие привычки.

— Ладно, ладно, не пугайся, — усмехнулась Таисия. — Ничего он не знает и не узнает, ты ведь порядочный человек, правда? Петров, мне было с тобой очень хорошо, ты потрясающий мужик.

— Мне еще лучше, — почти оттаял Петров. — И потом, разве мы расстаемся?

— Ты первый сказал. И вообще, ты первый мужчина, который меня бросил. Гордись.

— Да я… — начал Петров, но Таисия уже повесила трубку.

Зины на площадке не было. Петров тихо выругался. Если Зина уехала, то сегодняшний день с полным основанием можно назвать динамическим. Женщины динамят его напропалую. И он опять забыл спортивную сумку.

Его ждали у машины. Снег прекратился, но низкие облака готовились сбросить на город очередную порцию мороси. Петров достал из багажника креслица для детей: у доброго дяди все припасено для бедных сироток.

* * *

После поездки на дачу к Потаповым он не снял эти креслица, так и приехал на работу.

— Петров, ты женился? — выпалила Лена, заходя в кабинет.

— Если сие произойдет, можешь откусить у меня палец С чего ты взяла? — ответил он, не поднимая головы от бумаг.

— Лучше давай поспорим на десять тысяч. Близнецов ты уже катаешь.

— А, это. Вот мои ключи, попроси водителя убрать кресла в багажник. Разгладь личико от вредных морщин, нам некогда отвлекаться на чепуху, работы навалом.

— Значит, свадьбы не было? — ехидничала Леночка. — Но ты, надеюсь, приступил к дальнейшему детопроизводству?

— Иди работать! — рявкнул Петров.

Леночка еще многое могла сказать, но не стала искушать судьбу — отправилась выполнять указание, а заодно собирать слухи по фирме.

Ваня и Саня капризничали: хныкали, ерзали, не хотели сидеть в креслицах.

— Что это с ними? — спросил Петров, выезжая со двора.

— Давай я пересяду назад? — предложила Зина и добавила извиняющимся тоном: — Они без тебя соскучились. Хотят, чтобы ты с ними поиграл.

— Да? — Петров довольно улыбнулся. — Ну, полчаса тебя не задержат.

Малыши его любили. Петров отлично понимал: точно так же они относились бы к другому человеку, который с ними играет и дурачится. Но когда, увидев его, близнецы радостно хлопали ладошками, обнимали за шею и прижимались пухлыми мордашками — в эти минуты Петрову было наплевать, за что и почему его любят два карапуза.

Он припарковал машину на Чистопрудном бульваре напротив детского городка с качелями и избушками. Ваня и Саня запрыгали на месте, мешая Петрову их отстегнуть. Он взял их на руки, перешел улицу и направился к городку.

Зина стояла в стороне и смотрела, как они играют. К ней присоединилась молодая женщина с коляской, в которой спал младенец четырех-пяти месяцев.

У женщины было красивое, но студенистое лицо.

— Тебе везет, — сказала она и кивнула на Петрова и детей. — Муж у тебя. А я одна мыкаюсь. Ночью орет, доводит. Подушкой его накрыть хочется.

— Что вы! — Зина с удивлением и жалостью посмотрела на молодую мать. — Это просто усталость, она пройдет.

— Может, и пройдет, — равнодушно пожала плечами собеседница. — Денег нет ни черта. Отец с матерью на пропитание дают, а больше ни копейки. Удавиться, что за жизнь.

— А муж, то есть отец ребенка? — спросила Зина.

— Как узнал, что я беременная, сразу дёру дал. Сейчас заявился и предлагает Кольку, — она махнула рукой на коляску, — отдать попрошайкам в метро. На три часа в день. Но я думаю, зачем отдавать кому-то? Могу и сама пойти. А что? Жить-то надо. Только Колька крикливый очень. Вроде бы чем-то поят детей, чтобы не орали. Вроде маком или отваром каким-то. Ты не знаешь?

— Не-е-ет, — пролепетала Зина. Она смотрела на женщину с ужасом. — Как вы можете? Своего родного сына!

— А что? Лучше, если его украдут и денежки в карман положат? Сейчас, слышала, младенцев воруют? Два месяца их где-нибудь подержат, дети подрастут — родная мать не узнает. И твоих спереть могут, даром что отец есть, — злорадно усмехнулась добрая мамаша.

Зина сорвалась с места, отобрала у растерявшегося Петрова детей, прижала их, судорожно целовала то одного, то другого:

— Ванечка мой дорогой, Санечка, зайчики мои любимые. Мама будет с вами, мама вас никому не отдаст. Давай уже поедем. — Она повернулась с Петрову.

Он не понял, чем был вызван приступ материнской любви. Зина не хотела отдавать ему детей, сама несла их до машины, хотя с трудом шаркала по раскисшему снегу. У перехода они остановились, пропуская поток машин. Зине пришло в голову, что та женщина на бульваре сумасшедшая. Определенно сумасшедшая.

— Надо запретить ненормальным рожать детей, — сказала она вслух.

— Именно об этом я сейчас и подумал, — согласился Петров.

Зинина бабушка, болезненно бледная, с седенькими волосами, с глазами без ресниц, с фиолетовыми губами и глубокими морщинами, лежащая на высоких подушках, напомнила Петрову одно посещение поликлиники.

Фирма «Класс» в порядке шефской помощи, или, как теперь говорили, благотворительности, подарила районной поликлинике компьютер. Петрова делегировали на торжественный акт вручения.

Он шел по коридору, по сторонам которого сидели и стояли бабушки, изредка — дедушки. Два ряда старческих лиц, болезненных немощных фигур. Кто-то положил подбородок на палочку и смотрел на него с горькой обреченностью. Кто-то ковырялся дрожащими руками в хозяйственной сумке. Кто-то срывающимся голосом доказывал свое право идти без очереди.

Петрову стало не по себе. Ему почему-то казалось, что все эти старики брошены, никому не нужны, что они цепляются за жизнь, которая от них давно отвернулась. Лечатся от неизлечимого. Карабкаются вниз.

Сейчас, глядя на счастливое лицо бабушки Оли, он понял, что ошибался. У стариков есть родные люди, которые заботятся о них, страшатся потерять. Любовь вообще чувство иррациональное, это он по себе знает. Но возле него в старости никого не будет — ни внуков-близнецов, ни детей, ни хрена собачьего.

Петров впервые видел, чтобы Валя радостно улыбалась. Она смотрела на бабушку и гордилась ею, как Потапыч своей внучкой. Зинаида пылкими объятиями грозила раздавить старушке грудную клетку. Петров сидел рядом на стуле, держал детей на коленях.

Бабушка гладила Зинины волосы, говорила о том, как выросли правнуки, какие они славные, сокрушалась, что не может сварить им молочный кисель.

Неожиданно она приняла Петрова за Зининого мужа, стала его нахваливать.

— Бабуля, это не мой муж. — Зина отстранилась от нее и с извинением посмотрела на Петрова.

— Все нормально, — тихо сказал он.

— Кисель готов, пойдем малышей накормим, — позвала Валя Петрова на кухню.

— Бабуля, это же не Игорь! — воскликнула Зина, когда они вышли.

— Знаю, — устало сказала бабушка. — Дети его любят и слушаться будут. Вырастить двух сыновей ой как непросто, внученька. Настоящего мужчину сразу видно. Ты держись за него.

— Бабушка, ну что ты такое говоришь? Совершенно посторонний человек. Ты стала все путать? Ты Игоря помнишь?

— Некогда мне путать. Хочу оставить вас в надежных руках. Валя-то более разумная, в омут головой не бросится. А ты, бедолага, намучаешься. Не любит он тебя?

— Не любит, конечно. Бабуля, у меня же муж есть.

— Да где есть-то? Разве это муж, разве отец? А ты мужчину этого как-нибудь, по-женски, соблазни. — Бабушка хитро подмигнула.

— Ты чему меня учишь? — рассмеялась Зина.

— Я тебя правильно учу. Кажется, давно бы померла, если бы душа за тебя не болела. Мне жить тяжело, да сыночка хочется быстрее увидеть.

Бабушка Оля никогда не была религиозной, но в последнее время стала говорить о смерти как о желанном событии, после которого она встретится со всеми близкими, которых потеряла в жизни.

— Нет, бабуля, — у Зины навернулись слезы, — ты не умирай, ты у нас одна осталась.

— Обо мне подумай: каково обузой висеть? И устала я. Умру, вы особо не горюйте, мне там лучше будет. И помни, что я тебя с этим мужчиной — как его? Павел?.. Благословляю тебя с Павлом. Что ты? То смеешься, то плачешь. Нет в тебе серьезности, Зина Девчонка, хоть и мать уже.

* * *

Всю обратную дорогу Зина хлюпала носом. У Петрова разыгрался очередной приступ человеколюбия: он пригласил Зину поужинать и веселил ее студенческими байками. Зина в конце концов расхохоталась, когда он живописал, как проносили мимо вахтера друзей, укутанных в кумач, и объясняли, что устанавливают скульптурную композицию в холле. Вахтер решил проверить наличие статуй, обнаружил пропажу и ходил по комнатам с вопросом: «К вам статуй не заносили?»

* * *

Петров не сдержал данного себе слова и почти каждый вечер приходил к Зине. Она тоже придумала самооправдание: с какой стати выгонять человека, который ведет себя безукоризненно? Оба чувствовали, что ходят по краю пропасти.

Но ходят в одиночку: он (она) не подозревает, какие страсти кипят в моей душе.

В субботу Петров возил Зину с детьми в зоопарк, в воскресенье днем она позвонила к нему в дверь:

— Иди скорее, я тебе что-то покажу!

Лицо у Зины сияло. Она схватила Петрова за руку и потянула в свою квартиру.

— Смотри! — Зина поставила детей у края ковра, сама отошла на противоположный и позвала:

— Ванечка, Санечка, идите к маме, мои хорошие.

И они пошли! Растопырив ручки, удивляясь своей смелости, делали шажки, после каждого из которых должны были свалиться, и все-таки дотопали до мамы.

— Молодцы! — воскликнул Петров. — Ай да ребята! А теперь к дяде, ну, идите сюда. — Он присел и развел руки.

Ваня и Саня развернулись и пошли к нему. Они уже почти добрались, когда их машущие ручки встретились. Ваня и Саня сцепились, двинулись дальше и чуть не завалили друг друга, качнувшись в разные стороны. Петров успел их подхватить, закружил по комнате.

— Теперь вы можете навещать меня своим ходом, — объявил он. — Сейчас я покажу вам дорогу.

Он поставил близнецов на пол, дал каждому по указательному пальцу, которые они крепко обхватили, и повел к себе. В его квартире они совершили маленькую экскурсию, пришли в комнату, и Петров усадил малышей на тахту.

— Сейчас отметим историческое событие, — сказал Петров. — Зинаида, мечи на стол. Скатерть в шкафу, в верхнем отделении. Я на кухню за шампанским и закусками.

Петров прошел полкоридора, когда сообразил, что Зина может перепутать дверцы. Поздно. Он услышал грохот.

Зина открыла шкаф, сдвинула в сторону какую-то дверцу, и на нее градом посыпались расписные ложки. Падали на голову и больно ударяли сувенирные разделочные доски. Ее продукция, ее ложки и доски.

— Ушиблась? — Петров стоял в проеме дверей. — Я тебе сейчас все объясню.

— Ты врал! — воскликнула Зина. — Ты мне все время врал! Зачем? Какое позорище!

Она подхватила детей и выскочила из квартиры.

Петров стал собирать Зинины изделия. Он нервничал, укладывал их как попало, поэтому они снова сыпались — теперь уже ему на голову. Петров выругался и пошел звонить в соседскую дверь.

— Не хочу тебя видеть! — крикнула Зина из-за двери.

— Открой!

— Убирайся!

Петров чувствовал себя полным идиотом. А что преступного он сделал? Ей нужны были деньги, она их заработала. Ну не было у Петрова времени искать барыг, которые ложки-поварешки пристроят. У него своя работа, он не семечки лузгает и не груши околачивает.

Примерно те же самые мысли посетили Зину через несколько часов, когда у нее прошел нервный шок. Что позорного она сделала? Не на содержании была, а честно работала Конечно, получала немного больше, чем стоил ее труд. И какая разница, кто у нее покупает деревяшки? Человек помог ей в трудную минуту, а она его обманщиком обозвала.

Устроила сцены с хлопаньем дверей. И кому? Петрову, на которого молиться должна до конца жизни. Она обязана пойти к нему и извиниться.

Зина подошла к входной двери и услышала, как Петров хлопнул своей и уехал на лифте. Она подбежала к окну — Петров садился в машину. Ничего, она его дождется и обязательно поговорит, сегодня же.

Зина сторожила Петрова до поздней ночи.

Петров отправился в ночной клуб на презентацию нового диска Анфисы. Ему позвонил Ровенский:

— Старик, прикрой Анфиску.

— В каком смысле?

— Я приеду с женой. Ей уже что-то нашептали, подозревает. В общем, сыграй Анфискиного ухажера, посиди с ней за одним столиком, проводи домой.

— И все? — раздраженно спросил Петров. — Спинку ей в душе потереть не надо? А в постели она что может?

— Старик, я тебя как друга прошу! — обиделся Юра. — Выручи! У меня проблемы, а ты к моей девушке в койку намылился.

— Есть с кого пример брать.

— Ты же мне за это памятник хотел поставить. А теперь отказываешься в ерунде помочь?

— Хорошо, приеду.

Петров и сам подумывал, куда бы деться из дома, из тоски зеленой. Анфиска так Анфиска.

Столик им поставили у подиума, с которого Анфиска соскакивала после исполнения песенок. Петров вставал, отодвигал ей стул и усаживал. С каждым разом галантные манеры давались ему все труднее — он напился.

В дореволюционные годы Анфиса вполне могла стать натурщицей у художников, малюющих сентиментальные открытки для пылких влюбленных. Маленькая кругленькая блондиночка с кудряшками и той степенью аппетитной упитанности, за которой уже следовало ожирение, Анфиса играла на контрасте: ее трудно было представить иначе как на диванчике с кошечкой и клубочками ниток. А она прыгала по сцене и эротично крутила бедрами. Голосок у нее был слабый, но выдающийся вокал и не требовался. Репертуар состоял из удручающих своей примитивностью песен, проходивших как блатные романсы.

— Ну как идет? — спросила Анфиса, очередной раз приземлившись за столик.

— Отлично, — икнул Петров. — Народ вспотел от вожделения. Особенно у тебя здорово получается коленочкой дрыгать. Где твоя коленочка? Дай я ущипну.

— Вот еще, колготки порвешь. Правда, здорово?

— Надо выпить за твои коленочки. — Петров налил в рюмки.

— Не много мы с тобой принимаем? — Анфиса не дождалась ответа. — Ой, Жорик! — заверещала она приближавшемуся к ним патлатому парню. — Как мило, что ты пришел!

С Жориком тоже выпили, сначала за знакомство, потом за Анфисин диск. Затем парень отошел лобызаться с остальными гостями.

— Жена у Юрика противная, — бросила Анфиска, исподволь рассматривая Ровенскую. — Селедка в очках.

— Ничего подобного, — не согласился Петров, — Света хороший человек и кандидат каких-то мелиоративных наук. Ее отец, сельскохозяйственный академик, десять лет назад дал нам пять тысяч долларов. Наш начальный капитал. Представляешь? Ты сейчас в месяц, наверное, на булавки больше тратишь. Давай выпьем за тестя Юрика… Ага, теперь за мелиорацию, раз за Юркину жену ты пить не хочешь.

— Ты не частишь, не напьешься?

— Ни-ког-да. Хочешь, я пятьдесят раз отожмусь? Или буду таскать тебя по сцене на руках, а ты петь?

— Не хочу! — Анфиса рассмеялась, громко и визгливо.

С соседних столиков на них оглянулись. Ровенский за спиной жены показал кулак.

Петров вдруг почувствовал острую необходимость рассказать кому-нибудь о своей несчастной любви. Ближе Анфисы у него сейчас никого не было. Она слушала вполуха, стреляла по залу глазами, ловила чужие взгляды, взмахом руки посылала приветы и воздушные поцелуи. Но разговор неожиданно поддержала.

— Я тебя понимаю, — сказала Анфиса. — Сама от любви однажды описалась.

— Что сделала? — переспросил Петров.

— В штаны надула. Я до семнадцати лет прожила на Сахалине. Маленький поселок — четыре шахты и три улицы панельных пятиэтажек. Представляешь, какой там контингент жил? Только ты никому не рассказывай, что я из рабочей семьи.

— Но выпить за маленькие поселки и за рабочий класс мы должны. — Петров наполнил рюмки.

— В десятом классе, — рассказывала Анфиса, — к нам прислали учителя химии. До этого три года никакой химии у нас не было, поэтому от наших знаний он, конечно, обалдел. Но дело не в этом. Петров, какие у мальчика были руки! Пухленькие, как сосиски. Понимаешь? Гладкие, прямо бархатные — ни мозолей, ни грязных ногтей. Его руки меня с ума свели.

— Я к мужским рукам равнодушен, а за полезную науку химию давай нальем. И что ты?

— Умирала от любви. Ночей не спала, рыдала. Даже химию пыталась учить. И однажды вечером заявилась к нему домой, отдаться хотела.

— Татьяна Ларина. Давай выпьем за мужские поступки женщин. И что он?

— Выслушал, по голове погладил, руку взял и поцеловал Я раньше только в кино видела, чтобы руки целовали. А тут — мне! Расчувствовалась, и вот… Представляешь?

— Мощно. Помогло?

— Как рукой отрезало. Я на химика смотреть не могла. Сначала боялась, что он кому-нибудь расскажет, а потом как-то все растворилось. Он такой рохля был! Гвоздя у себя в комнате забить не мог, хозяйку просил.

— Надо выпить за сильные чувства, преходящие, то есть вытекающие в… во что они там вытекают? Не важно. Надо выпить.

* * *

Петров обещания не сдержал и Анфису провожать не поехал. Впрочем, за даму он не беспокоился — охранники не дадут ей пропасть. Его больше заботило, как добраться до дому на своей машине.

Дорога, как он помнил, двухрядная, расплывалась в четырехрядную. Петров вел машину осторожно, на скорости тридцать километров. Чтобы не заснуть, включил громкую музыку. По счастью, ему не встретился ни один гаишник. Уже припарковываясь, Петров ослабил бдительность и въехал задним бампером в столб.

Зина услышала грохот и подскочила к окну. Павел приехал. Кажется, он шатается. Вдруг поранился?

Зина распахнула дверь в ту секунду, когда Петров собрался надавить на кнопку ее звонка.

— Ты не разбился?

— Вдребезги. Надо поговорить. Пошли на кухню. Все российские люди общаются исключительно на кухне. Там решаются судьбы мира и отдельных граждан.

— Ты пьян? — подозрительно спросила Зина.

— В стельку. Но это даже хорошо. Садись, не стой. Ты у меня троишься. Может, в сидячем положении вас будет хотя бы двое.

Зина присела с другой стороны стола.

— Ты сейчас попросишь телевизор? — усмехнулась она.

Петрову было не до воспоминаний.

— Хуже, — заявил он. — Пункт первый повестки дня. — Петров поднял палец. — Что у нас на пункт первый? Ложки, задери их волк. Значит, так. Гришка теперь ими не торгует. Он надувает народ с помощью фирм по трудоустройству. Кого-то другого искать было некогда. И потом, мне самому твои ложки нравятся. Может, я их коллекционировать буду или дарить приятелям. У тебя водки нет?

— Есть, но я тебе не дам.

— Ясно. Хотел для храбрости. Пункт второй: я в тебя влюбился. Как дурак. Нет, как полный дурак.

— В меня влюбиться может только дурак? — снова усмехнулась Зина, но сердце у нее оборвалось.

— Нет, подожди, я что-то не то сказал. Не сбивай, когда тебе в любви объясняются. Я двадцать лет этого не делал, отвык, форму потерял. Понимаешь, ты необыкновенная. Я все время хочу тебя поцеловать. Такая идея фикс и днем, и ночью. Больше ночью. Какого черта ты вышла замуж за водолаза? Ладно, не кривись, не буду о твоем муженьке говорить. Я буду говорить о тебе. Ты необыкновенная. Мне все время хочется тебя поцеловать.

— Это ты уже говорил.

— Да? А то, что с каждым днем ты мне кажешься все красивее, говорил? Дорогая моя, любимая…

Петров потянулся к Зине через стол. Она отпрянула, он едва не свалился со стула.

— Ладно, не бойся. — Петров обрел равновесие. — Понимаешь, все люди ищут смысл жизни. Ну да, я пьян и говорю высоким стилем. А какого черта они еще ищут? Я тоже искал. Куда-то лез, придумывал, визжал от восторга, когда у меня получалось. Зачем? Леший его знает. А потом встретил тебя и понял, что ты и есть этот смысл. Все элементарно просто. Женщина любимая, дети. Я тебя полюбил в тот момент, когда увидел, как ты кормишь Ваню и Саню.

— Не ври, — нахмурилась Зина, — скажи еще, что когда коляску на пятый этаж тащил. И вообще, этот разговор ни к чему. Зачем ты его завел?

— Затем, что терпеть больше нету мочи. — В последнем слове Петров сделал неправильное ударение, и это навело его на свежую мысль. — Выходит, чтобы тебя разлюбить, я должен, как Анфиска, обосс… оконфузиться? — подобрал он слово.

— Какая еще Анфиска? — Зина встала. — Ты меня в свой гарем приглашаешь?

Зина хотела ласково успокоить Павла, но ее задело упоминание очередной девицы.

— Нет, я должен объяснить тебе глубину наших с Анфисой чувств, — пьяно твердил Петров. — То есть ее отдельно, а моего отдельно. — Он взмахнул руками и снова чуть не свалился со стула.

— Лучше уходи сейчас. Ты предаешь нашу дружбу, — сказала Зина.

— Да не хочу я с тобой дружить! — вскрикнул Петров.

— Не кричи, детей разбудишь.

— То есть хочу, — зашептал Петров, — но еще больше хочу спать с тобой.

— Нахал!

— Я люблю тебя.

— А я тебя не люблю.

— Да, — кивнул Петров, — это я уже слышал.

Ему стало так горько, что захотелось плакать.

Краешком сознания, не затронутого алкоголем, он догадался, что пустить слезу — это уже слишком. Петров закусил губу и, шатаясь от стенки к стенке, добрался до выхода.

Он с трудом попал ключом в замочную скважину и открыл дверь. Несколько минут сражался с пальто, которое никак не хотело сниматься. Победил, и желание всплакнуть прошло. Он повалился на диван не раздеваясь.

* * *

Зина кружилась по комнате и напевала вальс Штрауса: «Та-та, та-та-та!» Рассмеялась, схватила лохматого медвежонка, прижала его к груди и закружилась с ним.

— Он меня любит! Любит! Батюшки, как мне хорошо!

Она подскочила к зеркалу, уставилась на свое отражение.

Распрямила плечи, вытянула шею и чинно повернула голову направо, потом налево.

— Хороша, чертовка, — похвалила себя и снова закружилась по комнате.

Ей хотелось поделиться с кем-нибудь, высказаться. Она захмелела — то ли от слов Павла, то ли потому, что вдыхала пары, которые он выдыхал.

— Понимаете, — говорила Зина фотографии родителей, которую недавно повесила на стену, — мне очень приятно, что он меня любит, то есть очень неприятно. Я хочу, чтобы он меня любил, то есть совсем не хочу. Хочу слышать, как он говорит о любви, в том смысле, что я не позволю ему больше этого делать. Я не могу ответить на его чувства, потому что очень хочется ответить. Вы улыбаетесь? Бабушке он тоже понравился. Что? Я запуталась? За-пу-та-лась. — Зина вприпрыжку поскакала в спальню.

* * *

Утром Петров на работу не поехал. Голова раскололась на тысячу мелких кусочков, на каждом сидел противный Барабашка с колокольчиком. В холодильнике нашлось баночное пиво. Петров, не отрываясь, выпил банку, передохнул и достал вторую. Снова захмелел, но голова болеть перестала. Петров набрал номер Зининого телефона.

— Все помню, — сказал он, — я у тебя ничего не порушил, телевизор не унес. А что говорил — правда. Теперь жду ответа.

— Какого ответа? На пьяный бред? Ты еще не протрезвел?

— Ясно. Правильно.

Он положил трубку, достал бутылку виски, посмотрел на нее. Нет, больше пить не будет. Убрал бутылку, постелил постель, разделся. Уснуть и обо всем забыть. Вчера он чуть не разрыдался — это шизофрения. Он не даст превратить себя в болванчика на веревочке. В бараний рог! Что? Всё! В бордель, к девкам! В работу! До синих зайчиков перед глазами — в работу! А сейчас — спать. Уснуть и забыть.

* * *

В конце апреля после нескольких солнечных дней на Москву обрушились метели. Город занесло снегом. Он укрыл прошлогодний мусор на газонах, но белая красота уже никого не радовала. Все устали от зимы, от ее побед в схватках с маломощной весной.

А Зина устала бороться сама с собой. Она каждый день ждала появления Петрова. Знала, что выгонит его, но все равно ждала. Ее мучила вина перед Игорем. Предательство — как иначе назвать бурную радость от объяснений в любви пьяного мужика?

Снова надвигалось безденежье, ложечный бизнес кончился. Как Игорь себе представлял их существование все это время? Она хотела, чтобы муж поскорее приехал, но с затаенным страхом думала, что Игорь не избавит ни от проблем душевных, ни от материальных.

* * *

Накануне первомайских праздников умерла бабушка. Валя срывающимся голосом твердила в трубку:

— Врач уехал, она мертвая, они уехали, бабушки больше нет.

— Валечка, не плачь, я сейчас приеду, через полчаса я буду у вас, ну через час.

— Они уехали, сказали, что она умерла.

— Я поняла. Ты выйди из дому, встреть меня. Нет, никуда не уходи. Позови соседку. Сейчас я найду кого-нибудь с детьми посидеть.

Зина вызвонила двух школьных подружек, пока они добрались, бродила по квартире, бралась то за одно, то за другое и никак не могла сообразить, какие инструкции надо оставить неопытным девушкам.

К приезду Зины сестра уже не плакала, только глаза лихорадочно блестели. Говорила как заведенная:

— Я звонила в перевозку покойников. Они говорят, доставить тело в морг стоит полторы тысячи. У тебя есть деньги?

Зина вздрогнула, когда сестра назвала бабушку «телом».

— Двести рублей, — ответила Зина и пошла в комнату.

Казалось, бабуля уснула. В последнее время такое заостренное лицо у нее было, когда она спала. Только рот некрасиво открылся.

— Надо подвязать челюсть. — Валя стояла рядом.

— Давай подвяжем, — Зина старалась говорить как можно спокойнее, — неси косынку.

Она погладила бабушкины руки, скрещенные на груди. Хотелось не плакать — выть от горя. В горле стоял тугой резиновый шар, и проглотить его не получалось. Зина все время мысленно повторяла бабушкины слова, что там ей будет лучше. Сейчас нельзя было устраивать истерик — Валя держалась из последних сил. Зина увела сестру на кухню.

— Где мы возьмем денег на похороны? — твердила Валя. — У меня триста рублей. Сказали, что в собесе потом дадут тысячу, но это потом. Где мы возьмем деньги на похороны?

— Не волнуйся, что-нибудь придумаем.

«Господи, — думала Зина, — когда же я избавлюсь от нужды? Вечно — деньги, деньги, деньги».

Был только один человек, который ей помогал сводить концы с концами. Зина нашла в записной книжке рабочий телефон Петрова.

— Пригласите, пожалуйста, Павла Георгиевича, — попросила она.

Леночка узнала Зинин голос, но, поскольку Зина не представилась, Леночка не сочла нужным напоминать о знакомстве и злорадно отшила дамочку:

— У него сейчас совещание, вызвать с которого не представляется возможным. А через полчаса он уезжает в аэропорт и улетает в командировку. Позвоните недели через две. Всего доброго!

Зина положила трубку. Что делать? Оказывается, она привыкла, что рядом крепкое надежное плечо Павла. И когда это плечо исчезло, она потеряла равновесие.

— Зина, а у папы с мамой были друзья? — спросила Валя.

— Правильно, молодец, — встрепенулась Зина. — Где старая телефонная книжка?

Зина набрала номер папиного друга и коллеги Льва Марковича Лидина.

— Дядя Лева, это Зина Вшитова. Вы меня помните?

— Зиночка! Сколько лет! Конечно, помню, голубушка Все собирался позвонить. Ты, слышал, замуж вышла и детишек родила?

— Да, да. Дядя Лева, мы сейчас с сестрой в бабушкиной квартире… Бабушка умерла, и у нас нет денег на похороны.

Несколько секунд молчания показались Зине вечностью. Она внутренне сжалась, чтобы выдержать боль и обиду, когда Лев Маркович найдет благовидный предлог для отказа.

— Девочки мои, — проговорил наконец дядя Лева, — я вам очень сочувствую. Ни о чем не беспокойтесь, мы все устроим. Не уходите никуда, я сейчас приеду.

Дядя Лева приехал вместе с женой. Потом появились еще какие-то люди, мамины и папины друзья. Они взяли у сестер документы, одежду, в которой бабушку надо похоронить. Валю и Зину усадили в машину и отвезли домой. Дядя Лева сунул Зине деньги, сказал, что позвонит вечером, скажет, когда похороны.

То, что хлопоты взяли на себя чужие люди, смущало Зину и Валю, но в то же время давало им передышку, возможность свыкнуться с потерей.

Лекарством стали Ваня и Саня. Малыши были по-прежнему жизнерадостны, их смех и шалости невольно вызывали улыбку. Сестры не отходили от детей, словно боялись выйти из их забавного мирка, в котором не бывает утрат и тоски по родным.

Но вечером, накануне похорон, Валя, взглянув на племянников, прошептала:

— Папа, мама, бабуля никогда их не увидят! Это ужасно. Это так несправедливо!

И она расплакалась. Следом за ней Зина. Они не рыдали так — обнявшись — со дня смерти родителей.

* * *

Валя и Зина никогда не бывали на похоронах, и обряд их пугал. Но в крематории все прошло строго и чинно, накатанно. Сестрам даже не показалась дежурной скорбь распорядительницы. Только когда гроб уплывал вниз под траурную музыку, они инстинктивно схватились за руки, поддерживая друг друга.

* * *

Поминальный стол в бабушкиной квартире накрыли мамины и папины друзья. Их пришло очень много, более тридцати человек. Первым встал с рюмкой водки дядя Лева.

— Прежде всего я хочу сказать, что все мы порядочные свиньи, я — больше, чем другие, — неожиданно начал он. — Когда Олег и Марина погибли — так нелепо, вдруг, — мы растерялись. Не было похорон, мы не видели их тел в гробах, и почему-то возникло ощущение, что они нас бросили, смотались куда-то, не звонят. А на самом деле это мы бросили и Зину, и Валюшку, и Ольгу Дмитриевну. Вот теперь ушла из жизни Ольга Дмитриевна Все мы помним, сколько она для нас сделала Именно к ней мы бежали за трешкой взаймы без отдачи, с распущенными слюнями по поводу несчастной любви…

Дядя Лева, а за ним и другие говорили добрые слова о родителях и бабушке. У Зины по щекам текли слезы. Мирно текли, без всхлипов и вздохов. Она их вытирала, а они снова текли, как струйки из крана с сорванной резьбой. Она вдруг пожалела, что рядом нет Петрова и он не слышит хорошие слова о ее родных. И в ту же секунду в голове мелькнуло: почему она не подумала об Игоре? Бабушкина смерть — это наказание за измену мужу, за то, что она полюбила другого. Мысль ужаснула Зину, она хотела поделиться ею с Валей, но поняла абсурдность подобных откровений. Зина в очередной раз дала себе слово не думать о Петрове — ни плохо, ни хорошо, — вообще не думать. Шевельнулось воспоминание о том, что Павел понравился бабушке. Зина отогнала непрошеные мысли.

Сестрам не дали убрать за гостями, вымыть посуду. Женщины сложили остатки еды и упаковали, чтобы девочки забрали домой. Тетя Ира отозвала Зину в сторону и спросила:

— Валя переедет к тебе, так ведь? Не хотите эту квартиру сдать?

— Да, хотим, наверное.

— Я нашла вам подходящую пару. Иностранцы, французы. Пятьсот долларов в месяц. Они сразу заплатят за полгода вперед. Вы здесь с Валей разберите вещи, Лева пришлет машину, чтобы перевезти к тебе. Через десять дней, хорошо?

— Спасибо вам за все.

— Да что ты, девочка. Лева прав, виноваты мы перед вами. Но, сама понимаешь: работа, дети, внуки, болезни — да что там говорить. Если нужна будет помощь, обязательно звони, хорошо? Не стесняйтесь.

* * *

Хмурая раздражительность прилипла как загар — не отмоешь. Друзья и подчиненные не узнавали Петрова. Юмор и ирония превратились в ядовитый сарказм, справедливая критика — в издевательские окрики, добрая улыбка — в насмешливую ухмылку, пряник — в кнут, выходные — в будни. Он заваливал себя работой, но под завалами оказывались и другие люди. Петров не замечал, что они устают, не принимал во внимание, что у подчиненных есть домашние дела и нужны выходные. Он разругался с Потапычем, к которому народ ходил жаловаться, и довел до слез Леночку.

— Я больше так не могу! — заявила она. — С тобой невозможно работать, тебе нельзя угодить. Что ты рычишь? В конторе уже на цыпочках ходят, скоро балетные пуанты закажем. Ты чего добиваешься? Чтобы мы уволились? Если у тебя неприятности в личной жизни, мы отдуваться не должны. С бабой не разберется, а нас на уши ставит!

Последнее замечание Лена сделала напрасно. Петров уже был готов повиниться, но, когда она задела за живое, вспылил.

— Я тебе когда велел номенклатуру подготовить? Вчера. Где она? Еще недовольна. Работать не умеет, а туда же.

— Сволочь ты, — разревелась Леночка. — Я до двенадцати ночи здесь сидела. Подавись ты своей номенклатурой! Как я ее могла сделать, если сведения с завода не прислали? Уйду от тебя, ищи другую дуру.

— Скатертью дорога, — напутствовал Петров.

Леночка так хлопнула дверью, что задрожали оконные рамы, которые назывались стеклопакетами и в принципе, по гарантии, дрожать не имели права.

После грязно-снежной Москвы тропическое буйство красок в Индонезии ошеломило бы любого. Но Петрова оставило равнодушным. Под стать его настроению была родная погода, а пиршество зелени раздражало. Впрочем, его раздражало все и везде.

Переговоры Петров вел с каменным деловым видом. Вежливые азиаты прониклись к нему почтением, бумаги подписали быстро. Слегка напуганные его суровостью, партнеры даже не предложили наведаться в места экзотических развлечений, вроде ночного клуба с девушками-массажистками, куда обычно возили европейцев.

Из Индонезии Петров улетел через три дня.

Почти месяц Петрову везло — он не сталкивался с Зиной. Несколько раз, отправляясь на работу, здоровался с выходящей из соседней квартиры Валей.

Подмывало спросить, почему зачастила, но Петров только раскланивался. Посвящена ли Валя в перипетии его отношений с сестрой, он не знал. Девушка смотрела на него без прежней настороженности, но и без особой теплоты.

Единственное, чего добился Петров в борьбе с самим собой, — умерил злую лихорадку на работе.

Он пытался шутить, объяснился с Потапычем и был ласков с Леночкой. Народ смотрел на него с обожанием, и Петров отметил, что иногда полезно натянуть шкуру монстра, — доброго начальника потом готовы на руках носить.

Но отвлечь его могла только работа на пределе возможностей. Обычный трудовой ритм оставлял простор для печального анализа Его былое чувство к Ане Королевой теперь казалось легкой простудой в сравнении с неизлечимым недугом.

В юности бурное кипение гормонов застило глаза и дурманило мозг. Он не мог объективно взглянуть на предмет обожания. Сейчас голова работала исправно, и Петров понимал Зина не просто обворожительная женщина, она интересный человек, настоящий товарищ и остроумный собеседник.

Он бы пошел с ней в разведку, вот только она не звала. Физическое влечение, томившее Петрова, было не острым, по-юношески нестерпимым, а тупым, глубоким и потому более мучительным. Вытащить занозу из пальца легче, чем пулю из груди.

Он беспокоился: на что они живут? И не мог придумать для Зины денежного занятия, компенсирующего ложки. Выручила Валя.

Как-то утром он снова столкнулся с ней у лифта. Поздоровались, несколько секунд, пока закрывались дверцы лифта, помолчали, потом Валя спросила:

— Павел, можно с вами посоветоваться по поводу одной вещи?

— Конечно.

— Мы покупаем для Зины компьютер, она хочет набирать на нем тексты, вроде машинистки.

— «Покупаем» — значит, еще не приобрели?

— Только заказали. Но проблема в том, что Зина не может ходить на курсы, ведь я вечером тоже учусь. Сейчас Зина пытается сама, по книжке, разобраться с программой…

— «Ворд», — подсказал Петров.

— Кажется. Вы не могли бы рекомендовать специалиста, который приехал бы к нам и, за деньги конечно, дал ей несколько уроков?

— Вам в какую сторону? Давайте я подброшу до метро, — пригласил Петров Валю в машину. — За сколько и какой компьютер вы собираетесь покупать? — спросил он, тронувшись с места.

— Не могу вспомнить какой, а стоит полторы тысячи долларов.

— Откуда деньги? — вырвалось у Петрова.

— Мы сдали бабушкину квартиру, — после паузы ответила Валя. — Бабушка умерла.

— Очень жаль. Как Зина… Как вы с ней это пережили?

— Нам помогли друзья наших родителей.

— Искренне сочувствую. Она мне показалась славным человеком.

Петров надолго замолчал.

— Если наша просьба кажется вам сложной, то вы, пожалуйста, не беспокойтесь, мы сами…

— Ничего сложного. Как мне самому это в голову не пришло? А вы молодцы. Сделаем так. От своего заказа вы откажитесь. Я помогу купить машину на нашей фирме с хорошей скидкой и нормальной начинкой. Потом к вам придет один паренек и всему Зину научит, без всяких денег и прочих глупостей. Сегодня что? Вторник? В пятницу, нет, лучше в субботу после обеда мы компьютер и привезем. Хорошо?

— Да, — растерянно кивнула Валя, — но мне неловко, что втянула вас в хлопоты.

— Не беспокойтесь. Мы как-то с Зиной говорили о Боге, религии и прочих подобных вещах. Так вот, она сказала, что верит не в Божью помощь, а в человеческую. Помогают нам не высшие силы, а друзья и просто хорошие люди. Я запомнил эти слова.

— Ловко она вас! — рассмеялась Валя. — Куда вам теперь деться? Чтобы значиться в хороших людях, придется на нас потрудиться.

Петров улыбнулся, отметив наличие у младшей сестры игривости, которую он обожал у старшей.

* * *

Зининого репетитора звали Денисом. Высокого роста, полноватый для своих двадцати пяти лет, в очках с толстыми стеклами, из-за которых он казался косым, Денис был стеснителен и потому неловок. Пока они с Петровым вносили коробки, Денис умудрился смахнуть вазу со шкафа и сбить детский манеж.

— Ты поняла? — Петров готовился, и теперь у него вполне получалось общаться с Зиной так, словно ничего не произошло. — Перед Денисом надо расчищать путь следования. И еще: с непривычки ни одного им изреченного слова понять невозможно. Дениска родился с горячим пельменем во рту и до сих пор его жует.

— А как же?..

Зина вопросительно округлила глаза, показала на Дениса, который спиной к ним распаковывал коробки, потом на себя и недоуменно пожала плечами. Против воли она улыбалась с той минуты, как Петров переступил порог ее квартиры.

— Надевай туфли на шпильках и, когда он будет мямлить, бей по ноге, — посоветовал Петров и добавил шепотом: — Парень отличный, на самом деле очень толковый.

Петров не хотел задерживаться, Денис мог настроить компьютер и один. Но из детской притопали Ваня и Саня. Они узнали Петрова, обхватили каждый по одной ноге — макушки близнецов уже доходили Петрову до коленей, — задрали головки и принялись радостно твердить:

— Дя, дя, дя, дя.

Он подхватил близнецов, посадил их на плечи:

— Ну, орлы, вы потяжелели.

Если он поиграет с малышами полчаса, мир не рухнет.

Он провозился в детской почти час. Ваня и Саня не только не забыли две буквы, выученные с Петровым, но освоили с мамой еще две другие. У каждого из них были свои предпочтения: Ване нравилось играть с гласными «О» и «У», а Сане с согласными «М» и «Т». Как Петров ни бился, складывать буквы в слоги близнецы отказывались. Интеллектуальные занятия, впрочем, им быстро надоели, они потребовали физических развлечений. Малыши покачались на своих лошадках, потом оседлали Петрова, и он цирковой лошадью возил их по кругу. Они визжали от восторга, когда он подбрасывал их к потолку, играя в пикирующие бомбардировщики.

— Все, ребята, вы меня уморили, не напрасно я сегодня тренировку пропустил. До скорых встреч, сделайте дяде ручкой «пока!».

— Вы не поужинаете с нами? — остановила его в коридоре Валя.

Петров услышал, как от предложения отказывается Денис. Парень наверняка был голоден, но стеснялся, а ехать ему в Подмосковье.

— Блинчики с творогом? — предположил Петров.

— Антрекоты, картофель жареный, — подошла Зина, — корейские салаты, отечественная квашеная капуста, маринованные огурчики. Ну и морковные котлеты, если Денис вегетарианец.

— При взгляде на него возникает такая мысль? — Петров внимательно посмотрел на Дениса и погрозил ему пальцем: — Жаль, что молчал, теперь я тебе зарплату снижу. Ее рассчитывали по стоимости парной говядины на килограмм твоего веса.

— Вообще-то я осетринку люблю, — вставил Денис, — нельзя ли калькуляцию пересмотреть и связать зарплату с ценой рыбки?

— Осетрины у нас нет, — рассмеялась Валя, — только лосося можем предложить.

— Вы мне работника не портите, — сказал Петров. — Где там ваши антрекоты?

Его искренне порадовало, что из Зининой семьи ушла нужда и свирепая экономия.

За ужином говорили в основном о компьютерах, программах. Денис немного освоился и рассказывал анекдоты о хакерах, Петров переводил компьютерный сленг на русский язык.

Ваня сидел на руках у мамы, Саня у тети. Малыши тянули руки к очкам Дениса. Зина и Валя запрещали им беспокоить дядю. Ване первому надоело, что не дают потрогать интересную вещь, он взял пластиковую бутылочку с соком, направил ее на Дениса, нажал на стенки и выстрелил бурой жидкостью. Саня тут же припечатал к рубашке гостя свою тарелку с кашей. Петров расхохотался и забрал близнецов у Вали и Зины, которые в наказание принялись шлепать малышей по ладошкам.

— Будет вам, — остановил он девушек. — Подумаешь, каша. Могло быть хуже. Иди в ванную и помойся, делов-то.

Пока Денис чистил одежду, Зина с Петровым обсуждали стоимость компьютера и приставок. Петров вспомнил, что Леночка когда-то работала в машбюро, набирала писателям романы и может найти для Зины заказчиков. Зина просила передать благодарность и привет Лене.

Если бы Петров или Зина на секунду отвлеклись и посмотрели на Валю, они бы увидели крайнее изумление на ее лице. И сама Валя, если бы слушала их с закрытыми глазами, ничему бы не удивилась. Сестра и сосед мирно беседовали, по-родительски поправляли одежду детям, давали им фрукты. Но их взгляды! Они с жадностью и тоской смотрели друг на друга, словно хотели насмотреться впрок. Ни Зина, ни Петров не замечали странности взоров, но Валя сделала поразительное открытие: их связывают отношения вовсе не дружеские. Валя едва сдержала возмущенный вопрос. Она встала и вышла из кухни. Петров и Зина не заметили ее ухода, продолжая спокойно разговаривать. Единственная тема, которой они избегали, — последняя встреча и объяснение здесь, на кухне.

Петров ушел вместе с Денисом после чая.

* * *

Валя мыла посуду на кухне, Зина уложила детей и пришла ей помочь.

— Что ты такая хмурая? — спросила Зина. — Устала?

— Скажи, Петров был твоим любовником?

Валя выключила воду и повернулась к сестре. Зина продолжала вытирать приборы. Ответила, не поднимая головы:

— Нет, не был.

— Ты правду говоришь?

— К сожалению, правду.

— Что значит «к сожалению»?

— Я его очень люблю, Валечка.

— Как — любишь? А Игорь?

— Игорь — это Игорь.

— Ты хочешь… Ты уйдешь от мужа?

— Нет. Он приедет, и все будет по-прежнему.

— Ничего не понимаю. Что с тобой происходит?

— Сестричка, не терзай меня! Я уж достаточно сама себя истерзала.

— А он? Петров тебя любит?

— Не знаю, скорее всего нет. Однажды сказал… но был сильно пьян. Мы перестали видеться. Сегодня первый раз встретились. Давай не будем об этом говорить, хорошо? Пойдем спать. Чур, я первая в ванную.

В ванной Зина пустила шумную струю воды, чтобы сестра не слышала ее всхлипов.

* * *

Игорь прибыл в Мурманск больше месяца назад.

Он трижды звонил жене, уверял, что пока не может приехать в Москву. Зина рассказала о смерти бабушки, о том, что Валя сейчас живет с ней, намекнула, что с помощью Петрова решаются материальные проблемы. Подробно она говорить не хотела — готовила Игорю сюрприз. Он предложил выслать часть зарплаты, но Зина сказала, что подождет до его приезда.

Почти все деньги Игорь прогулял. Он ехал к жене с двумя сотнями рублей в кармане. Предстоящие объяснения хорошего настроения не прибавляли. Как и похмелье от дешевого вина, которое он всю дорогу пил с попутчиками.

На звонок Игоря никто не ответил. Он открыл дверь своим ключом. Прошелся по квартире. Его семья не бедствовала: новые электрический чайник и стиральная машина-автомат, куча ярких игрушек в манеже и даже компьютер на столе. На какие доходы здесь шикуют? Его зарплаты Зина не видела полгода. Когда по телефону он завел речь о квартире, она снова увильнула в сторону.

Ответ не замедлил появиться в облике богатенького соседа, который позвонил в дверь и теперь стоял на пороге.

— Прибыл? — поздоровался Петров и протянул листок бумаги. — Передай Зине, здесь телефон и имя, к кому обратиться, она знает.

Игорь бумажку не взял, засунул руки в карманы и отступил в прихожую.

— Проходи, — пригласил он.

— Мне некогда, тороплюсь. — Но Петров все же шагнул следом.

— Я смотрю, тут много изменений, — ухмыльнулся Игорь. — Прямо богачи стали. На какие шиши? Твое спонсорство?

Петрову не понравился его тон. От морячка разило перегаром, и он явно напрашивался на выяснение отношений.

— Отчасти, — ответил Петров. — Кажется, ты сам об этом просил, — напомнил он.

— Я? Просил? Ты тронулся своими жирными мозгами. Думаешь, освоился тут? С обоими живешь? Или по очереди их пользуешь?

— С обеими, а не обоими, — поправил его Петров. Он старался подавить в себе желание сравнять изящный носик морячка с дурно пахнущим ртом. — Ты, моллюск недоделанный, можешь меня, конечно, оскорблять. Мне на тебя плевать, я тебя щелчком по стене размажу. Но не забывай, что ты оскорбляешь собственную жену.

— Размажешь? Да знаешь, где я тебя видел?

— Знаю, — сказал Петров и ткнул его в грудь.

Игорь напоролся на вешалку с одеждой. Куртки и пальто оборвались, Игорь не удержался и вместе с ними сполз на пол, а Петров вышел.

Пока Зина с сестрой и детьми были в поликлинике, Игорь успел сходить в магазин за водкой и выпить полбутылки. Его обида и злость увеличивались с каждой рюмкой. Он не помнил об интрижке с разбитной библиотекаршей Галей из Дома офицеров, из-за которой не спешил к жене. Сейчас ему казалось, что его, героя-подводника, отдающего все силы защите Родины, бессовестно предали.

Зина увидела куртку мужа в прихожей и бросилась в комнату: Игорь сидел в кресле с сигаретой. Он не поднялся ей навстречу.

— Игорь, милый, что же ты не предупредил?

— Чтобы ты любовника спрятала?

Вопрос остановил Зину на середине комнаты. Она застыла с протянутыми для объятий руками.

— О чем ты? — растерянно спросила она и медленно опустила руки.

— Шлюхи продажные, публичный дом здесь устроили. Я как проклятый вкалываю, а ты… потаскуха!

Валя с детьми вошла в комнату. Она слышала начало «теплого» диалога супругов.

— С детьми не хочешь поздороваться? — спросила Валя.

— Поздороваюсь, когда надо. Уйди отсюда.

Игорь не узнавал своих сыновей. Он оставил ползающих младенцев, а теперь на него угрюмо смотрели два крепких бутуза. Валя увела их в другую комнату.

Появление детей немного остудило Игоря, но потом он все же обрушил на жену приготовленные ругательства. Зина ошеломленно слушала, постепенно обретая дар речи.

— Боже мой! Игорь, что ты говоришь? Ты ничего не понимаешь! Да благодаря Петрову мы выжили. Как ты можешь так ругаться и обзывать меня? В чем я виновата?

Изумление жены, ее неподдельный ужас, подозрение, что он ошибся, свалял дурака, только распалили Игоря. Он вспомнил презрительный тычок Петрова, и захотелось сделать больно виновнице всех несчастий, сделать больно физически. Он встал из кресла и быстро подошел к Зине, не переставая ругаться.

Валя услышала резкий крик сестры и выскочила из комнаты. Зина закрывала лицо руками, между пальцев сочились кровь и слезы.

— Подлец! — закричала Валя и пошла с кулаками на Игоря.

Он легко отшвырнул ее в сторону. Валя ударилась о косяк двери, закричала и бросилась из квартиры.

— Он убьет ее, убьет! — тарабанила Валя в дверь Петрова. О существовании звонка она забыла.

Первое, что увидел Петров, вбежав в квартиру, были разбитые в кровь Зинины губы. Он выругался так грубо, что сестрам показалось — крикнул на каком-то иностранном языке.

Ни Валя, ни Зина никогда не видели, как бьют человека. Драки в кино не имели ничего общего с тем ужасом, который они испытали, наблюдая, как Петров избивает Игоря. Звуки ударов в человеческое тело, всхлипы, рычание — это было страшно до тошноты.

Павел врезал Игрою дважды — в челюсть и в солнечное сплетение. Игорь согнулся пополам. Петров схватил его за грудки и с силой припечатал к стенке.

— Ну, сучок поганый? Силен баб бить?

— Павел, перестань! Не надо! — закричала Зина.

Внутри у Павла клокотало. Окажи Игорь хоть малейшее сопротивление, Павел превратил бы его в груду мяса и костей. Но Игорь судорожно хватал ртом воздух и висел чучелом.

— Павел, я прошу тебя! — повторила Зина.

Жалеет его. Он ей физиономию расквасил, а она жалеет. Любит. Пусть любит хоть обезьяну! Ночью будут кровать трясти. Это он уже проходил, только выводов не сделал.

Петров отпустил Игоря, который с трудом удержался на ногах, и быстро вышел из квартиры.

— Зиночка, — плакала Валя, — я такого кошмара никогда в жизни не видела. Он пьяный. Пусть он уходит!

Из другой комнаты пришли дети, присоединились к рыданиям тетки.

Зина молча смотрела на Игоря. Он бормотал угрозы ей, Павлу, всему свету. Зина не слышала угроз. Она смотрела на мужа и не узнавала — не его, себя! Как могла она два года оставаться слепой, глухой непроходимой дурой?

— Собирай вещи и убирайся, — отрезала она. — Валя, уведи детей. Все будет хорошо.

— Никуда я не пойду! — дернул головой Игорь. — Здесь мои дети. Куда я, интересно, пойду?

Зина, не отвечая, подошла к шкафу и стала доставать вещи Игоря. Принесла из кухни пакеты, уложила в них одежду и белье.

— Забирай все и уходи. — Она говорила спокойно, даже устало. — Если ты снова начнешь буянить, я не стану звать Петрова. Должен быть предел. Нельзя бесконечно взваливать свои проблемы на постороннего человека. Милицию я тоже не вызову. Мы позвоним папиным друзьям, и тогда тебе не поздоровится, это я обещаю. А детей у тебя нет. — Она помолчала и добавила: — И не было. Уходи.

Все повернулось совсем не так, как ожидал Игорь.

Он хотел задать жене трепку, чтобы она скулила и валялась у него в ногах. Потом бы он простил ее, но вожжи держал в руках. И она бы больше не пикнула, критикуя его решения. Теперь его самого выгоняли. Ну ничего, она еще пожалеет.

— Ты еще приползешь ко мне на карачках, — прошипел он.

Зина молчала, смотрела в сторону. Игорь подхватил свои вещи. Денег на билет у него хватит. Он поедет к родителям. Правильно они отговаривали его от женитьбы.

* * *

Петров нашел радикальное средство решения всех проблем — поменять квартиру. Оставалось только заставить себя сделать этот шаг. Он откладывал со дня на день.

Листок с именем и телефоном писателя, которому требовалась машинистка, Петров передал Зине с Денисом. Очкастый вундеркинд зачастил к соседям, несколько раз просил шефа подбросить к их дому. Петров видел, как Денис выходил на улицу с коляской: гулял с Ваней и Саней.

Денис прежде нравился Петрову. Грузное, неуклюжее тело парня венчала светлая голова. Но теперь основательность Дениса казалась Петрову флегматичностью, дотошность — безынициативностью, сумбурная речь с проглатыванием слов и целых предложений — свидетельством умственной неполноценности. Когда Денис в очередной раз попросил подвезти его к Зине, Петрову даже пришла мысль, что молодой сотрудник позволяет себе фамильярность по отношению к начальству.

— Неужели она такая тупая, что до сих пор не может освоить программу? — спросил Петров в машине.

— Кто? — не понял Денис.

— Зина, к которой ты едешь.

— Нет, почему тупая? Нормальная. Но есть детали, тонкости.

Петров раздраженно крякнул. Денис счел необходимым продолжить разговор о Зине:

— Детишки у нее очень забавные. Кувыркаться умеют, представляете? Зина их научила, она сама художественной гимнастикой занималась. И буквы знают. Потрясающе! Вчера «мама» из кубиков сложили. Гениально.

Денис знал от Вали, что Петров хорошо относится к Зине и обожает малышей, поэтому он всячески развивал тему талантливости близнецов и замечательных качеств Зины. Петрову захотелось вышвырнуть его из машины.

— Ты почему заволокитил программу для калужского банка? — перебил он разглагольствования Дениса.

— По глупости. Арифметическая ошибка, на двойку забыл разделить. А Зина с мужем разводится. Он звонил несколько раз. Я раз подошел к телефону, пьяный, чушь какую-то молол.

— «Я раз», «он раз», — передразнил Петров, — ты когда по-русски научишься говорить? А математику тебя отправлю подучить в школу для умственно отсталых.

Денис пожал плечами: с чего Петров взъелся? До дома они ехали молча. Петров припарковал машину и, еще не выключив мотор, велел:

— Выметайся, жених, думаешь, я тебе дверь открывать буду?

— Почему сразу «жених»? — Денис потянул за ручку и оторвал ее. — Извините!

— Вали!

Петров подавил в себе желание ускорить его движение, двинув ботинком в спину. Надо же, какая прыткая молодежь пошла: пронюхал, что место освобождается, тут же к бабе подкатил!

Но через несколько дней отношение Петрова к Денису вновь переменилось. Возвращаясь домой, он застукал Валю и Дениса целующимися в парадном.

Значит, слоненок в очках приударяет за сестрой?

— Бог в помощь, — рассмеялся Петров.

Валя испуганно вздрогнула, хотела оттолкнуть Дениса, он не отпустил, укрыл ее голову ладонью, прижал к груди. На Петрова смотрел с вызовом.

А мизантроп Петров Павел Георгиевич широко улыбнулся и поощрительно подмигнул.

— Почему он смеялся? — спросила Валя, когда за Петровым захлопнулись двери лифта.

— Не знаю. Он странный в последнее время. Ну его! Он свое дело сделал — нас познакомил.

* * *

Весна так и не наступила — в середине мая сразу вспыхнуло лето. Несколько жарких дней растопили остатки снега, деревья стремительно укутывались зеленым туманом. Сбросив теплые пальто и нарядившись в легкие одежды, москвичи дружно радовались и улыбались — просто так, незнакомым людям на улицах, детишкам, вдруг заполнившим город.

Во дворе их дома отремонтировали детскую площадку. Зина сидела на краю песочницы и помогала сыновьям, накладывала совочком песок в ведерки.

Петров, сдав машину в ремонт, вернулся на такси. Он вошел во двор и несколько минут наблюдал за Зиной и детьми. Они его не замечали. Петров подкрался ближе.

— А дяде кто куличик сделает? — спросил он.

Ваня и Саня одновременно подняли свои ведерки. Они не радовались его появлению, как раньше, смотрели внимательно и пытливо, будто не ведерки с песком протягивали, а вручали свою судьбу.

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил Петров, не глядя на Зину.

— Да, — не задумываясь ответила она.

Он не собирался делать ей предложение. Во всяком случае, не сегодня, не здесь, не в такой форме.

Вопрос вырвался из подсознания. Но еще более его поразило согласие.

Петров не растерялся — просто его разум вдруг улетел то ли вознесся на вершину счастья, то ли рухнул в пучину страха Чтобы немного прийти в себя, он присел к детям и несколько минут возился с ними. На Зину он боялся поднять глаза.

— Пойдемте домой, — предложила она, — время обедать.

Петров подхватил детей, а она взяла его сумку. В лифте он впервые посмотрел на нее. Зина кусала губы, чтобы не улыбаться, и поднимала глаза к потолку, удерживая смех. Веселится! Повод — животик надорвешь.

Слова Петрова оказали на Зину действие, подобное глотку кислорода для чахоточного. Она сделала несколько вдохов и опьянела от живительного газа.

Ей хотелось смеяться и дурачиться, с нее разом слетели наросты тяжелых мыслей и горьких дум, у нее чесалась спина — наверное, резались крылья. Она бы заскакала козликом и защекотала всех до икоты — удерживал вид обескураженного, растерянного Петрова.

Он механически помогал Зине умывать и переодевать детей. Когда она поставила перед ним тарелку с супом для Вани, вручила ложку и велела помешать, остудить, Петров в глубокой задумчивости начал есть суп. Зина не выдержала и расхохоталась.

— Чего ты испугался? Возьми свое предложение обратно и успокойся.

— Как — обратно? — возмутился Петров. — Ты хочешь сказать, что пошутила?

Петров смотрел на стоящую Зину снизу вверх. В эту минуту она хорошо представила, каким он был в детстве. Вот так, наверное, смотрел на маму с просьбой отпустить его в кино или на каток. Зине нравилась ее «взрослая» власть над Петровым.

— Во-первых, больной, расслабьтесь, — заговорила Зина тоном занудной докторши, — вашей жизни ничто не угрожает. Во-вторых, — она сбилась и прыснула, — во-вторых, отправляйся ты домой. А я вечером к тебе приду. Хорошо?

Как Петров ни старался, он не смог подстроиться под ее игривое настроение. Побыть одному, осмыслить, переварить — вот то, что ему сейчас нужно.

— У вас есть Толстой, «Война и мир»? — спросил он.

— Правильно, — хихикнула Зина, — самое время подковаться с помощью классиков. Иди сам возьми, на книжных стеллажах в большой комнате, третья полка снизу. И хватит объедать моих детей, отдай ложку Ване.

В девятом классе учительница литературы, проверяя знание текста «Войны и мира», спросила Петрова, какие чувства испытал Андрей Болконский, когда сделал предложение Наташе Ростовой. Петров роман читал, его интересовали батальные сцены, но уж никак не чувства Болконского. На перемене он нашел это место в книжке и возмутился — за такую белиберду двойку ставить?

Теперь он перечитывал отрывок второй раз в жизни: «Князь Андрей держал ее руку, смотрел ей в глаза и не находил в свой душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе с тем радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично, как прежде, было серьезнее и сильнее».

Сильнее, значит? Наверное, но сразу не разберешь. Болконский тоже испугался, когда получил согласие Наташи. Отчего он струхнул? От ее преданности и доверчивости. Похоже, но не точно. Андрей был уверен в чувствах своей избранницы. А он, Петров? Впал в идиотизм — ищет ответа у писателя из прошлого века. Еще бы психиатра навестил. К нему сегодня придет девушка, долгожданная, невеста, можно сказать, — фу-ты, слово как из детских дразнилок. Он книжки читает, а в квартире пылища, а в холодильнике эхо.

Петрова захватила лихорадочная суета. Он достал пылесос и принялся водить щеткой по дивану. Вдруг не успеет в магазин съездить? Он за порог, а Зина в дверь. Уборка подождет. Петров бросил пылесос и набрал номер телефона соседей:

— Зина, я отъеду на час. Меня не будет, ты поняла? Что ты хочешь на ужин?

— На ужин? — переспросила Зина и капризно протянула: — Как ты относишься к китайской кухне? Ласточкины гнезда, пожалуйста.

Дурачится, издевается. Ладно, мы еще посмотрим, кто лучше умеет веселиться. Он ей когда-нибудь расскажет, что следующим порывом, после предложения руки и сердца, у него было желание обратиться к психиатру.

Петров взял портмоне и выскочил из квартиры. Зачем он надел куртку? На улице жара Не вовремя он сдал машину в ремонт.

* * *

Остатки веселой дурашливости Зина выплеснула в разговоре с Петровым по телефону. Почему она мгновенно ответила согласием? Оно вырвалось непроизвольно, как кашель. Ведь Зина не ждала предложения. Нет, ждала, все время ждала.

Один раз она уже ошиблась, поверив Игорю. Зачем снова торопится? Но если не доверять Петрову, то на белом свете нельзя доверять никому. И она хочет выйти замуж за Павла. У нее дети и как бы семья, а должна быть не «как бы», а настоящая, дружная и счастливая, как у мамы с папой. Она хочет видеть Павла, просыпающегося по утрам, хочет готовить ему завтраки и ужины, хочет все рассказать ему и выслушать его. Нет, неправда. Больше всего она хочет, чтобы он прижал ее к себе и целовал. Как он говорил? «С утра до вечера, лучше с вечера до утра». Предложи он ей стать любовницей, она бы, наверное, так же быстро и радостно согласилась.

Зина готовилась к свиданию больше двух часов.

Она приняла ванну, тщательно обработала каждый ноготок на руках и ногах, подправила брови, уложила волосы феном. Расхаживала по квартире в белье и примеряла свои и Валины наряды. С гардеробом у них было негусто. Остановилась на стареньком темно-зеленом платье, но теперь его украшало мамино колье из жемчуга.

Сестра почему-то волновалась не меньше Зины:

— Ты совершенно не умеешь наносить макияж! Иди умойся, я тебя накрашу.

— Сделаешь из меня клоуна!

— Ничего подобного. Немного румян на скулы. Какая ты бледная, Зинка! Чуть-чуть светлых теней под брови, чтобы выделить. Ой, у меня поджилки трясутся, — призналась Валя. — Зина, ты заночуешь у него? Может быть, тебе ночную рубашку взять?

Зина нервно рассмеялась:

— На свидание с ночной рубашкой? Это дурной тон. И вообще: мы собираемся обсуждать творчество Толстого Льва Николаевича. Какая ты у меня еще глупенькая! — Зина чмокнула сестру в щеку.

* * *

Следов длительной подготовки и каких-либо перемен в Зининой внешности Петров не заметил, только узнал платье и порадовался, что поменял джинсы и свитер на брюки и рубашку. Он купил шампанское, хотел предложить его Зине, потом передумал — рано. Сделал коктейль из ликера и апельсинового сока.

Зина села напротив него за маленький столик.

— Павел, — начала она, сделав глоток, — я не хочу, чтобы ты подумал…

Так говорят с человеком, совершившим бестактность: конечно, вы поступили глупо, но я на вас не обижаюсь, и забудем об этом.

— Помолчи! — остановил ее Петров. — Почему ты согласилась выйти за меня замуж?

Этот вопрос он мысленно репетировал сотню раз.

Насупленное детское лицо, застывшее в ожидании — в угол поставят или по головке погладят, — было настолько несвойственно Петрову, что Зина стала покусывать губы, удерживая хихиканье. Как давеча на кухне, она ощутила эйфорию от сознания собственной власти и желание подразнить его.

— Молчишь? Что тут веселого? Почему ты ответила «да»?

— Сначала ты велишь мне молчать, а потом задаешь вопросы. Я теряюсь.

— Ты сказала, что выйдешь за меня замуж?

— Да.

— Что «да»? «Да» — сказала? Или «да» — выйдешь?

— И то и другое.

Петров шумно выпустил воздух из легких и расслабил плечи.

— Почему? — допытывался он.

Зина поставила стакан на стол и принялась загибать пальцы:

— Ты мой сосед, очень удобно: можно квартирки объединить, хотя моя, конечно, побольше будет. Потом, зарабатываешь ты неплохо, опять-таки не жадный и алиментов никому не платишь. А если уж совсем начистоту, то мужчина ты внешне интересный, очень привлекательный и притягательный.

Последнее замечание Петрову понравилось, он невольно заулыбался. Но этих аргументов ему показалось мало.

— Зинаида! Что ты дурачишься? Нашла предмет для шуток. Я тебя серьезно спрашиваю: почему ты согласилась на мое предложение?

— А я так же серьезно, — она недоуменно пожала плечами, — не пойму, что ты хочешь от меня услышать.

Петрову не сиделось на месте. Он вскочил, отошел к окну, несколько секунд смотрел на улицу, потом повернулся к ней:

— Понимаешь, я видел тебя… Мне не хочется вспоминать, но я видел тебя влюбленную. Ты… ты вся светилась, как неоновая лампочка.

— Павел, у тебя плохо со зрением? — рассмеялась Зина. — Меня распирает от чувств к тебе. Приглядись.

Она встала и подошла ближе к торшеру. Слегка развела руки в стороны: вот я, смотри.

Все было в порядке. Она светилась. Отлично, замечательно светилась.

— Зинаида, бестолочь! Почему ты выходишь за меня замуж?

— Потому что я люблю тебя.

— Иди сюда. — Он протянул к ней руки.

Зина сделала два шага и остановилась:

— Постой! А ты? Почему ты женишься на мне?

— Потому что ты моя соседка, — хмыкнул Павел, приближаясь к Зине. — И ты меня измучила! — договорил он в миллиметре от ее губ.

Часть вторая

КРИЗИС СРЕДНЕГО ВОЗРАСТА

Глава 1

В мае 2002 года дочери Петровых Маняше исполнилось пять лет. День рождения отмечали в загородном доме. Руководство фирмы «Класс» давно перебралось на жительство в коттеджи охраняемого поселка в ближайшем Подмосковье, но Зина не хотела переезжать. Она любила свою большую квартиру на Чистых прудах. После свадьбы они сделали ремонт — соединили ее и Петрова апартаменты, да еще оттяпали часть лестничной площадки. Школа, в которой учились Ваня и Саня, находилась в трех шагах.

И только по понедельникам, после проведенных за городом выходных, мальчики досыпали по пути в школу в «Ауди» — машине, которую Зина лихо водила и ласково называла «Удюша».

Петров сидел в шезлонге, потягивал коктейль и довольно оглядывался по сторонам. Умеет Зина праздники организовывать. Пятидесяти приглашенным, взрослым и детям, не тесно на лужайке перед домом. По периметру лужайки развешаны цветные флажки и шары, в углу сцена с ширмой — здесь только что закончился маленький кукольный спектакль. Детей развлекает массовик — обряженный клоуном студент театрального института. На большой жаровне повар в белоснежном колпаке крутит с боку на бок аппетитные бифштексы, колбаски и гамбургеры. Бармен разливает напитки, две девушки-официантки убирают грязную посуду с круглых столиков под пестрыми зонтиками. Народ уже не толпится у длинного прямоугольного стола с закусками — насытились, разбрелись, болтают. То в одном, то в другом месте раздается смех. Зина хлопочет с десертом — фрукты, мороженое, сладости. В программе еще громадный торт, пять свечей на котором предстоит задуть Маняше.

— Дядя Петров! А я что-то знаю! Сказать по секрету?

Двенадцатилетняя внучка Потапыча подобралась незаметно. Она хитро и кокетливо крутила головой.

— Валяй! — Петров подставил девочке ухо.

— Саня и Ваня курят в гараже!

— Спасибо, Анюта! Ты настоящий друг, — ухмыльнулся Петров, вставая.

Конечно, близнецы лучшего не придумали, как устроиться у бензобака новенького отцовского джипа Курили одну сигарету на двоих. Не затягиваясь, набирали дым в рот и шумно выдыхали. На мордашках — блаженство вкушаемого запретного плода и легкое разочарование по причине горечи во рту.

Увидев отца, Ваня и Саня принялись испуганно совать сигарету друг другу: ты возьми, нет, ты держи. Петров забрал дымящийся окурок, бросил на пол и раздавил с такой свирепостью, словно это был тарантул. Затем протянул руку и грозно потребовал:

— Давайте!

— Что, папа? — хором спросили близнецы.

— Пачку и спички.

— Мы только одну у дяди Юры без спроса взяли, — пискнул Ваня.

— Прикурили от зажигалки в машине, — дополнил Саня.

Петров показал сыновьям кулак: сначала одному поднес к носу, потом другому:

— Поняли? Разбор полетов вечером. А сейчас идете и, как все воспитанные дети, участвуете в массовых забавах.

Со словами «да, папа! хорошо, папа!» близнецы пулей рванули из гаража.

Десятилетние Ваня и Саня с высоты своего возраста презрительно морщились, глядя на конкурсы и игры, которые клоун организовывал с мелюзгой вроде их сестры. Но тут бросились в первые ряды. С убранными за спину руками они грызли яблоко, с закрытыми глазами срезали игрушки на веревке. Вошли в азарт и чуть не подрались со своим дворовым приятелем Никитой, который жухлил во время бега в мешках.

Праздник завершился небольшим фейерверком, перепугавшим Маняшу и приведшим в полный восторг Ваню и Саню, которым позволили поджигать запалы.

Они надеялись, что суматоха с отъездом гостей, уборка территории, в которой они приняли активное участие, отодвинет кару или — еще лучше — папа забудет об их проступке. Не тут-то было.

* * *

В свое время Зину поразило, что Павел не только допускает, но и считает необходимым рукоприкладство в воспитании мальчиков.

— Пойми! — говорил он. — Мужчины уважают силу, а мальчишки часто только ее и понимают. Меня мама десяток раз стыдила и уговаривала не воровать яблоки в соседском саду. А отец один раз выдрал — сразу невкусными те яблоки стали. Ты меня осуждаешь, что я за драки их не виню. Но мальчишки должны драться! Ведь они во дворе или в школе — как в стае молоденьких волчат. Не научатся сейчас давать сдачи, не дрейфить, не бояться боли — потом уже никогда не научатся. Другое дело, чтобы не задирались первыми, не считали кулак главным аргументом Они между собой из-за какой-нибудь ерунды сцепятся, ты в обморок падаешь — ах, вы не любите друг друга! Зина, при чем здесь любовь? Они же неразлейвода, а драться натура просит. Не губи нашу натуру, Зина.

* * *

Петров чинил расправу в комнате мальчиков на втором этаже — так орал, что соседи за триста метров могли слышать. Зина с дочерью внизу, в гостиной, сидели в обнимку на диване.

— Никаких оправданий! — кричал Петров. — Нет у вас оправданий и быть не может! Думаете, я вам лекции о вреде никотина читать буду? Про убитую лошадь? Я вам покажу лошадь! Снимайте штаны!

Пауза, секундная тишина. Петров вынимает ремень из брюк, поняла Зина. Вжик!! — звук удара. Зина застонала. Маняша скуксилась, собралась плакать. Вжик! Вопли детей. Вжик! Крик: «Папа, мы больше не будем!» Вжик! «Папа, прости! Честно!»

У Зины сжалось сердце: изверг, лупит со всех сил, мог бы и понарошку.

— Маня, не плачь! — сказала она дочери. — Папа сейчас прекратит.

— А я и не плачу! — Маняша пыталась пустить приличествующую моменту слезу, но у нее не получилось — отвлекали подарки в углу. — Я, мамочка, не курила, и папа меня наказывать не будет. И еще не я стреляла из рогатки по прохожим.

— Поняла, доченька, — быстро заговорила Зина, — братики стреляли, но ты не говори об этом сейчас папе. Хорошо?

Петров спустился по лестнице красный от гнева, взлохмаченный, со сложенным ремнем в руках. Молча прошел в спальню. Зина бросилась наверх.

В комнате мальчиков, как снежинки, кружили перышки пуха. Распоротая подушка лежала тут же на кровати. Зина облегченно перевела дух: он бил по подушке!

Возбужденные Саня и Ваня хвастались боевыми ранениями:

— Меня та-а-ак больно по руке задело!

— А меня еще больнее по ноге!

У Зины пропало желание броситься к сыновьям с утешениями, она погрозила им пальцем:

— Вот я вам! Только попробуйте еще раз сигареты в руки взять! Немедленно все убрать и ложиться спать!

Она вернулась вниз. Маняша, свернувшись калачиком, уснула среди подаренных кукол, плюшевых игрушек, кукольных домиков. Зина перенесла дочь, переодела в пижаму, положила в кроватку. Сонная Маняша капризно пробормотала:

— Папа сказку не рассказал.

Папа, Петров, лежал на краю громадной кровати в позе покойника — на спине, руки сложены на груди.

— Конька! — потребовал он у Зины, не открывая глаз.

— Павлик, может, лучше валерьянки?

— Конька, я сказал! Полстакана.

— Поняла, несу.

Она вернулась с подносом, на котором стояли бутылка, хрустальные рюмки и блюдце с нарезанным кружочками лимоном.

— Кушать, то есть выпить, подано!

Зина поставила поднос на центр кровати, села рядом по-турецки. Петров перевернулся на бок, облокотился на одну руку, другой потянулся к бутылке, разлил коньяк по рюмкам.

— Провожая меня в последний путь, — провозгласил он, — не забудь напомнить детям, что они изрядно потрудились, чтобы свести отца в могилу.

— Хорошо, — кивнула Зина. — Типун тебе на язык! Значит, за детей?

Они чокнулись и выпили. Закусывая лимоном, Павел похвастался:

— Между прочим, меня первый раз застукали с сигаретой в семь лет, а не в десять!

— Не переживай, сейчас почти незаметно, что у тебя было тяжелое детство.

— Про тебя тоже, слава богу, перестали говорить, будто я недокармливаю.

Зина обиженно насупилась.

* * *

После вторых родов она поправилась на пять килограммов. По мнению Петрова, килограммы распределились грамотно: у Зины потяжелели и округлились бедра, налились плечи, увеличилась грудь. Из угловатого подростка она превратилась в женщину с мягкими линиями и очертаниями. Но Зина панически боялась растолстеть и с грустью вспоминала свою осиную талию и хрупкие запястья. Петров подтрунивал над ее страхами, но она не находила ничего веселого в лишнем весе.

Сам Петров, бросив после свадьбы — по причине отсутствия свободного времени — занятия спортом, уже через год отрастил небольшой животик и второй подбородок. Возвращение в тренажерный зал прежней фигуры не вернуло, потому что Петров не мог отказаться от вкусных и обильных ужинов, которые готовила жена. «Я не полный, — говорил он о себе, — я солидный корпулентный мужчина».

* * *

— Зинка, перестань дуться! Я тебя буду любить, даже когда ты не сможешь протиснуться в проем двери.

— Чему ты, Петров, не научился — так это говорить красивые комплименты.

— Убирай выпивку, стели постель, сейчас начнем процесс обучения.

Сверху раздался грохот: что-то тяжелое рухнуло на пол.

— Это не дети! — ругался Петров, выбегая из спальни. — Это сущее наказание, дьяволята!

Зина бросилась вслед за ним.

В комнате мальчиков по-прежнему кружили перышки, уборку они и не думали делать. Но вдобавок еще «немножко уронили» полки с книгами и компакт-дисками.

С планами на завтрашний день Ваня и Саня могли расстаться. Они проведут воскресенье с газонокосилкой в руках, подстригая траву и убирая оставшийся от гостей мелкий мусор.

Восемь лет назад Зина и Павел собрали всю доступную литературу, связанную со здоровьем и воспитанием близнецов. Чтение привело их к унынию и тихому отчаянию. Об однояйцевых близнецах говорилось не как об обычных детях и самостоятельных личностях, а как о подопытных кроликах, которых природа подсунула для экспериментов, вдобавок наделив одним разумом на двоих. Чего стоили только упоминания о том, как пары близнецов отгораживаются от мира, создают собственный язык и отказываются от общения с окружающими. Или примеры любви-ненависти, которые заканчиваются братоубийством. Разлученные в детстве близнецы, воспитанные в разных социальных условиях, получившие разное образование и профессии, демоническим образом повторяли пристрастие к цветам в одежде, кулинарным блюдам и кинофильмам. С ними даже случались одинаковые травмы, вроде переломов рук.

Доктор Козлов, к которому Петровы бросались со своими страшными рассказами, прежде всего поставил диагноз им самим — родительский психоз. А потом нашел толкового нейропсихофизиолога, наставившего Петровых на путь истинный.

— Переломы рук, говорите? — спросил ученый. — Вот здесь? Ага Чушь собачья! Знаете, как называется такой перелом лучевой кости? Перелом в типичном месте. В типичном! Редкому человеку удается жизнь прожить без такого перелома. У самих было? Вот видите!

Но даже он не скрывал, что проблема существует, и даже назвал ее ударом по инстинкту:

— Каждый человек свято убежден в своей уникальности. Каково же постоянно видеть рядом двойника, да еще окружающие донимают: а как вас различают? Но вы знаете, например, что у Ролана Быкова был брат-близнец, доктор наук, видный специалист радиационной медицины? В своей области он достиг не меньших успехов, чем Ролан в киноискусстве. Ваши мальчики, извините, не королевских кровей: это в Средние века двойнику принца быстро бы отрубили голову. Но и сейчас обществу не особо нужны дубликаты. Что, скажите на милость, делать стране с копией президента или жене — с копией мужа?

Следуя главному совету ученого — развивать индивидуальность каждого из мальчиков, Петровы отыскивали у них отличительные черты, поощряли разные увлечения. Ваню и Саню никогда не одевали одинаково, по-разному стригли, они учились в одном классе, но сидели за разными партами.

Мальчики не подозревали о родительских тревогах, они то выступали дуэтом, то отчаянно дрались, предпочитали играть в футбол в одной команде, но для постоянных занятий спортом Ваня выбрал теннис, а Саня — плавание.

Несмотря на насаживаемые родителями внешние отличия, мальчишек постоянно путали. У Вани длинная стрижка или у Сани? У кого шрамик над бровью? Кому велели родителей в школу привести?

Близнецы легко улавливали, когда их путают, и при необходимости этим пользовались. Саня за себя и за брата ходил к стоматологу, Ваня в качестве платы за двоих брал уроки музыки. Зина не могла нарадоваться, слушая похвалы учительницы игры на фортепиано, которая уверяла, что у Сани выдающиеся способности, пока не обнаружилось, что он не знает даже нотной грамоты. А у Вани флюсом раздуло поллица.

На летние каникулы близнецов разлучали: один ехал к бабушке в Омск, другой — в «Артек» или в детский лагерь за границу. Следующий месяц производили рокировку: первый — в лагерь, второй — к бабушке. Во время короткого пересыльного этапа в Москве родители мысленно играли в игру «Найдите сходства и отличия». Ссадины на коленках симметричны, блатные словечки разные. Одинаково загорели, фрукты любят разные.

Зина и Павел забывали о своей стратегической установке — культивировать отличия — в самые ответственные моменты. И поощряли, и наказывали близнецов по бригадно-армейскому принципу — обоих разом.

* * *

День рождения Маняши совпадал с семейным торжеством Ровенских — днем свадьбы. Мане уступили субботу, а в воскресенье вечером чествовали Ровенских. Дата была не круглой — восемь лет, — и отмечали ее без помпезности: всего-то тридцать человек пригласили в отдельный зал ресторана «Савой».

Зина сидела у зеркала, наносила последние штрихи. Петров стоял у нее за спиной, завязывал галстук.

Глядя на отражение мужа, Зина весело сообщила:

— Ведь я тебя к Лене очень ревновала. Но она, представляешь, вышла замуж девственницей. Сама мне сказала. Кто бы мог подумать? Такая девушка!

Петров на секунду замер, тщательно контролируя выражение лица, продолжил завязывать узел и небрежно бросил:

— Никто бы не мог.

Про себя добавил «И правильно бы сделал!»

Никто бы не поверил десять лет назад, что глава холдинга «Класс» Юра Ровенский может уйти от жены, тихой аморфной книгочеи Светы, и жениться на бывшей секретарше Петрова Леночке.

Историю их замужества Зина знала в пересказе Леночки — романтически подредактированном варианте. На самом деле все началось с изнасилования.

* * *

Лену воспитывала прабабка, которая не замечала изменений в окружающей жизни, а образцом бытовой устроенности считала Житомир 20-х годов. Прабабка вырастила двух дочерей, четырех внучек и придерживалась строгих правил в уходе за девочками.

Одним из непререкаемых правил было ношение панталонов. Старушка заготовила этих панталонов в сундуке на три поколения вперед. Толстые, неудобные, гладкие снаружи и с байковым начесом внутри, собранные резинкой на талии и на ногах в многочисленные складки — панталоны уродовали любое платье и стали проклятием Лениного детства. Снимет в школьном туалете, спрячет в портфель — мальчишки достанут, повесят на швабру и носятся со «знаменем» по этажам. Снимет в подъезде, засунет за радиатор — обязательно стащат. Бабка орет — надрывается:

— Перед кем ты, Петлюра, штаны снимала?

Прабабушка давно умерла, Лена устроилась на хорошую работу, отселилась от родителей, могла себе позволить покупать дорогое белье в фирменных магазинах. Травмированная в детстве чудовищными панталонами, Лена предпочитала невесомые и прозрачные детали женского туалета.

Хитом сезона было темно-бордовое белье. Оно отодвинуло в сторону нейтральное бежевое, целомудренное белое и вызывающее черное. Прикупив себе кружевное бордо, Лена вдруг поняла, что хочет купить трусики и бюстгальтер нежно-розового цвета — такого, как были проклятые панталоны. Розового не выпускала ни одна фирма. Встречалось сиреневое, грязновато-красное, а от невинного розового, популярного двадцать лет назад, давно отказались.

Нашла она свою мечту случайно — на барахолке в Лужниках. Приезжала в дирекцию стадиона за какими-то бумагами, обратно возвращалась к метро через рынок и увидела — оно! Младенчески чисто-розовое! Трусики — кружевная резинка на талии и между ягодицами, впереди гипюровый треугольник.

Бюстгальтер тоже кружевной, по центру отверстие, чтобы сосок выглядывал наружу — сбруя для публичного дома.

— Беру! — сказала Лена и назвала свой размер.

— Мы только оптом торгуем, — лениво отозвалась продавщица. — Коробками. Весь размерный ряд: трусы от сорок четвертого до пятьдесят четвертого, бюстгальтеры от наперстков до парашютов.

— Зачем мне размерный ряд? — возмутилась Лена.

— А мне какое дело?

Узнав, что коробка розовой мечты стоит дешевле, чем один гарнитур в дорогом магазине, Лена решилась — купила весь размерный ряд. Она проволокла коробку через рынок, поймала такси и поехала домой.

Далее следует ряд случайностей, без которых не обходится истинно судьбоносное событие. Случайность первая: Ровенскому понадобились бумаги, которые Лена взяла в Лужниках. Он из машины позвонил в контору, узнал, что Лене разрешили принести бумаги завтра. Случайность вторая: водитель сообщил Юре, что они проедут мимо ее дома. Случайность третья, интуитивная: Ровенский передумал посылать водителя, решил подняться сам. Случайность четвертая, решающая: Лена забыла запереть дверь.

Как известно, судьба не стучится в запертые двери, входит в те, которые для нее распахнули.

Лена не слышала звонка, потому что в квартире гремела музыка Юра толкнул дверь, прошел по коридорчику и замер на пороге комнаты. Такого он еще не видел!

По всей комнате гроздьями — на люстре, на рамках картин, на телевизоре, на шторах — висели розовые бюстгальтеры и кружевные трусики.

Сама Лена, облаченная в такое же белье, плясала на ковре. В такт музыке она то крутила ягодицами, практически голыми, то по-цыгански трясла едва прикрытой грудью. Ритм она поддерживала круговыми движениями рук, в которых держала еще по паре бюстгальтеров.

Оторопь, которую испытал Юра в первые секунды, перешла в возбуждение невероятной мощи. Он быстро скинул ботинки и брюки. Бросился на Лену.

Она испуганно вскрикнула, а через мгновение уже отбивалась от Юры. Силы были неравны: обезумевший Ровенский мог бы изнасиловать и тигрицу. Он сделал Лене подсечку и повалил на ковер.

Как по заказу, музыка кончилась в тот момент, когда затих Ровенский. Лена спихнула его с себя, вскочила.

— Скотина! Сволочь! — кричала она. — Петлюра!

— Лен, ну извини! — ухмыльнулся Юра, поднимаясь. — Кто же устоит?

— Конь в пальто! — плюнула Лена в его сторону.

Ровенский действительно был в пальто, а также в пиджаке, в рубашке с галстуком и в носках, но без брюк. Он опустил глаза и увидел кровь у себя на бедрах.

— Лена, ты что, девочкой была? — ахнул он.

— Бабушкой! — рыдала Лена — Убирайся отсюда!

— Лен, я не хотел, то есть очень хотел, — бормотал Юра, одеваясь. — Хочешь, пойдем в ресторан? Можно я помоюсь?

— Вон!!! — завопила Лена, топая ногами. — Пошел вон!!!

— Все, ухожу.

Юра поднял руки: сдаюсь — и попятился спиной к выходу. Захлопнув за собой дверь, он на лестничной площадке услышал рыдания и проклятия девушки.

Лена не помышляла о романе с Ровенским не потому, что тот был примерным семьянином, напротив — всеядным бабником. Совсем как морковка, пробившаяся сквозь асфальт: листики можно пощипать, а чтобы вытащить из земли (читай — семьи), потребуется отбойный молоток. Лена делала ставку на Петрова, ставку выиграла многодетная мать.

А что, если безобразная сцена с Ровенским обернется первой трещиной в асфальте? Вяло начавшиеся месячные он в суматохе принял за порушение девственности, ее визг — за крик боли. На забавной ошибке можно сыграть. Не давить, мягко стелить, не навязываться. Стоя под душем, Лена обдумывала дальнейшие действия. На работу завтра не идти, сказаться больной. Сколько дней: три, пять? За пять дней Ровенский забудет, как мать родную зовут. Продумать новый имидж.

Лена отсутствовала два дня, пришла в пятницу. Волосы, которые обычно кудрявым водопадом спускались на спину, она гладко зачесала назад, собрала на затылке в сиротский узел. Новая прическа ее не портила — как всякая красивая женщина, Лена была хороша и в образе светской львицы, и в обличье монахини. Она надела длинную черную юбку и скромненькую серую блузку, застегнутую под горло.

— У тебя кто-то умер? — спросил Петров, увидев свою секретаршу.

— Нет, — печально ответила она, — просто болела.

Позже, когда Ровенский поинтересовался у него, вышла ли Лена на работу, Петров крикнул:

— Вышла. В трауре. Наверное, аборт сделала.

Юра сморщился, как от зубной боли. Петров удивился: прежде Ровенский не проявлял такой чувствительности.

На выходные фирма сняла для коллективного выезда номера в подмосковном санатории, где прежде поправляла здоровье крупная номенклатура.

Лена не вышла ни к ужину в пятницу, ни к завтраку в субботу. Ровенский отыскал ее на полянке. Две косички от висков, девичий сарафан с оборочками, собирает цветочки.

Он хотел извиниться и выяснить форму компенсации за свое опрометчивое поведение. Но Лена перебила его. Подняла затуманенные слезами глаза:

— Хочу, чтобы ты знал… Я давно тебя люблю… любила… То, что случилось… это правильно, так мне и надо, — невыносимо жалостно всхлипнула она.

Вторая сцена любви состоялась на зеленом лугу и была, не в пример первой, нежной и долгой.

Через месяц у Ровенского уже не было сомнений: разводиться или не разводиться со Светой. Он не мыслил жизни без Леночки — потрясающе красивой, ласковой и нетребовательной.

Рассказывая Зине историю замужества, Лена излагала легенду, в которую сама поверила. По ее словам получалось, что она была безнадежно влюблена в Юру, терзалась страхами разрушить его семью. Как в песне: «С любовью справлюсь я одна, а вместе нам не справиться». Но чувства взяли свое. Она, Лена, счастлива, что Юра стал ее первым мужчиной. Конечно, ужасно, что ему пришлось уйти от жены и сына. Но ведь Зина знает — сама бросила Игоря, — иногда приходится доставлять людям боль.

Накануне свадьбы Лена посетила могилу прабабушки, положила цветы и мысленно поблагодарила за чудные панталончики розового цвета.

Союз Лены и Юры оказался прочным. У них была общая цементирующая страсть, по сравнению с которой все остальное служило вкраплениями в бетон, — деньги. Лена стала заботливой женой, предугадывающей желания мужа. Единственное, чего она ему не прощала, — это измен. Скандалов не устраивала — заранее, как бородавки, выжигала возможных соперниц. Стараниями Лены в скором времени женский персонал фирмы «Класс» сплошь состоял из каракатиц в юбках.

* * *

Перед тем как усесться за праздничный стол, Ровенским вручили коллективный подарок — метровую башенку сталактита, украденного спелеологами из Ново-Афонской пещеры. Сталактит покоился на эбонитовом помосте, подсвечивался снизу галогеновыми лампочками.

— Какая прелесть! — Лена разыгрывала негаданное восхищение, будто не она сама раздобыла браконьерский реликт. — В нем есть что-то неуловимо фаллическое.

Лена, теперь уже Елена Викторовна, директор сети магазинов «Класс-мебель», к дизайну квартиры относилась исключительно требовательно. В ее доме главным украшением служили стеклянные скульптуры. Рядом с ними сталактит будет отлично смотреться. По сравнению с жилищем Петровых, где вечно валялись игрушки, на стенах появлялись рисунки фломастером, а на мебели — пятна от жвачки, дом Ровенских походил на дворец Снежной королевы.

Саму королеву годы и усилия специалистов отлакировали до абсолютного женского совершенства, с учетом вкусов и эталонов времени. Лена походила на зрелую куклу Барби в образе бизнес-леди. Придирчивый взгляд мог бы, конечно, отметить отсутствие породы. А злой язык брякнул бы, что она точно дворняжка, остриженная под королевского пуделя. Но такой стандарт любая замухрышка-графиня променяла бы, не задумываясь, на все свои аристократические манеры.

— Прошу к столу! — пригласила Лена. — Отведать, что бог послал.

«Бог вас давно послал», — мысленно ответил Петров, усаживая жену, при взгляде на чванливое великолепие стола: румяных молочных поросят, длинных каменно-остроносых стерлядей, французские паштеты и клешни лобстеров.

Весь вечер Петрова не покидало желание зло каламбурить, а не веселить, как обычно, народ. Поэтому он старался не раскрывать рта. Роль тамады взял на себя Юра и в свойственной ему манере говорил добрые слова о себе любимом, своей жене, своем бизнесе, своих автомобилях, конюшне, псарне и охотничьих соколах. Ему вторили хвалебными речами гости.

Из общего строя выбился Петров, чье раздражение выплеснулось в тосте, который его заставили произнести:

— Выпьем за главную черту семьи Ровенских — скромность!

Секундное замешательство сменилось дружным смехом: все решили, что Петров оригинально острит.

На взгляд Зины, вечер скрасил Потапыч, который раздобыл гитару, и ребята долго горланили песни из их голодного студенчества, а потом вспоминали свои проделки и чудачества. Зина слышала эти истории десяток раз. Нынешние бизнесмены, сидевшие за столом, так же мало походили на себя в прошлом, как новенький золотой червонец на старый медный пятак. Но пусть лучше предаются воспоминаниям, чем устраивают купеческие кутежи. Подвыпивший Ровенский любил колобродить.

В прошлый раз согнал всех официантов и заставил отжиматься от пола. Молодые люди в белых куртках и не подумали сопротивляться — победителю Юра назначил приз в тысячу долларов.

* * *

— Ты чем-то расстроен? — спросила Зина мужа, когда они возвращались домой. — У тебя неприятности?

— У меня сплошные приятности. А на сердце кошки скребут. Все смертельно надоело.

— Надо ехать в отпуск, — заключила Зина. — Если человек походит на свое фото в паспорте, ему требуется отпуск. У тебя паспорт с собой? Доставай, не сопротивляйся. Ой, да ты тут краше, чем в натуре. Решено — отпуск. Закончится учебный год, возьмем детей — и к морю. Хорошо?

— На месяц? — размечтался Петров.

— Не трави душу. Когда ты дольше недели отдыхал? Десять дней — предел моих желаний.

«Десять дней меня не спасут, — подумал Петров. — Как и ты, Зинаида».

Перед тем как отправиться спать, они проведали детей. Маняша спала в обнимку со старой потрепанной куклой. Ваня и Саня, накрывшись с головой, симметрично отвернулись к стене. Зина потом горько сожалела — почему не подошла к сыновьям, не поцеловала, не проверила.

Кошмар обнаружился утром. Вместо близнецов под одеялами лежали муляжи из мягких игрушек.

На столе записка:

«Мама, не обижайся и не волнуйся! Вам звонили по поводу ремонта летнего душа. Мы поехали к своему настоящему папе в Североморск. Ваня и Саня».

* * *

Все возможное было сделано: приметы ребят отосланы, милиция поднята на ноги, нужно ждать. Зина то металась по комнате, то садилась на диван и раскачивалась как безумная. Уже не плакала, а мычала.

Петров стоял у окна, спиной к жене, рассматривал кроны деревьев. Больнее всего бьют те, на кого нельзя держать обиды. Значит, он ненастоящий папа! А где был настоящий, когда Ванька напоролся глазом на ветку и три дня врачи решали — оставить глаз или удалить? Дежурил у палаты? Настоящий папа таскал Саню по всем ортопедическим клиникам Германии после ушиба позвоночника? Мальчишке грозило десять лет пролежать на койке в гипсе. Сделали операцию, дороже современного автомобиля стоила, обошлось, к счастью.

Настоящий папа читал им книги, тратил время на детскую алгебру и занимательную физику? Вытирал им сопли, менял пеленки, лупил их, в конце концов?! Нормальный человек поднимет руку на ребенка, которого не считает своим кровным? Он, Петров, никогда — ни в поступках, ни в мыслях, ни в чувствах — не разделял родную Маню и неродных близнецов. Напротив, хулиганистые мальчишки требовали больше внимания, чем тихая дочурка.

У Зины в лихорадочном мельтешении тревожных мыслей промелькнула вдруг одна, не связанная с общим потоком.

— Павел, ты не обиделся на бред, который они написали? — спросила Зина.

Он небрежно отмахнулся:

— Не говори глупостей!

Ненастоящий папа — что-то знакомое. Павел вспомнил: лет пять назад мальчишки прибежали со двора зареванные и перепуганные. Соседка, дура старая, пристала к близнецам: а как ваш настоящий папа? Навещает? Ведь Павел вам не настоящий отец, настоящий у вас военный.

Они откровенно все рассказали Ване и Сане. Без надрыва и трагедий — как о чем-то простом, само собой разумеющемся.

И только тогда вспомнили, что забыли изменить отцовство. Мальчишкам через год в школу идти, а у них фамилия Игоря, который, к слову сказать, не давал о себе знать все пять лет.

Петров направил в Североморск юриста с бумагами на отказ от отцовства. Тот позвонил: Игорь не соглашается подписывать, эти дети, говорит, у него есть не просят. У Игоря новая семья, получил квартиру, недавно родилась дочь. Петров велел юристу следующий раз выйти на связь в присутствии Игоря, подозвать его к телефону.

Блефовал Петров грубо и цинично:

— Мне сообщают, ты бумажки подписывать не хочешь? Смотри — тебе жить. Рассказываю варианты. За пять лет алиментов накопилось — без штанов и новой квартиры останешься.

— Не ври! — усмехнулся Игорь. — Задним числом не взыскивают.

— Задним числом даже заводы покупают, а уж алименты — чепуха Перед тобой юрист сидит, он тебе поведает, как судебные приставы до нитки обдирают. Впрочем, я думаю, и другие варианты можно рассмотреть. Скажем, такой: нет человека — нет проблемы.

— Ты мне угрожаешь? — озлобился Игорь.

— Боже упаси! — благодушно возразил Петров. — Но профессия у тебя опасная, да и по пьяному делу всякое может случиться. Я к тому говорю, что для меня второй вариант предпочтительнее, хлопот меньше.

— А как там они вообще? — после недолгого молчания спросил Игорь.

— Кто?

— Зина и близнецы… Ваня и Саня. — Игорь не сразу вспомнил имена сыновей.

— Забудь о них. Они для тебя не существуют. Живи своей жизнью — если, конечно, бумаги подпишешь.

Точно мелкий шакал, Игорь шел на попятную, потявкивая и огрызаясь:

— Ты всегда был жмотом!

— Не без этого, — согласился Петров.

— Старый хрыч!

— Принимается.

— Пошел ты знаешь куда?

— Догадываюсь.

Петров решил: позволю еще два выпада, а потом врежу. Но Игорь бросил трубку. Бумаги он подписал. Более о «настоящем папе» не слышали.

В московскую квартиру Петровых приехали Зинина сестра Валя с мужем Денисом и дочерью Олей, ровесницей Маняши, и Потапыч с Людмилой. Сидели в гостиной на диванах и в креслах, пытались поддерживать разговор и не гипнотизировать взглядами телефон.

Петров рассчитал время, когда близнецы могли смыться с дачи. Они с Зиной уехали в шесть вечера, Ваня и Саня уложили сестру спать не раньше девяти. К остановке рейсового автобуса до Москвы идти полчаса. Он выяснил расписание — автобус ушел в десять тридцать, ехать пятьдесят минут. Значит, около полуночи они были в Москве. Знают ли дети, где живет Игорь? Если знают, то откуда? Петров заглянул в ящик секретера, где лежали документы, — так, рылись, нашли ксерокопию отказа Игоря от отцовства, в ней указаны его паспортные данные и адрес. И… черт подери! Зина оставила на память расписку, в которой Ваня и Саня фигурировали должниками Петрова. Хороша память! Она и подтолкнула ребят к побегу?

Ни Зина, ни Павел не могли даже приблизительно сказать, сколько у ребят может быть денег, — шкатулка с наличностью регулярно пополнялась. Отщипнуть из нее труда не составляло, родители учета не вели. Из вещей пропали детские походные рюкзаки и кое-что из одежды, в том числе зимней. На Север собрались.

Маняша и Оля тихо о чем-то спорили, потом заявили:

— Если мы убежим, вы тоже будете так сидеть?

На них возмущенно зашикали, и девочки расплакались. Валя обняла малышек:

— Не надо убегать, это для мамы и папы очень больно.

— Как сто уколов, умноженные на тридцать, — три тысячи уколов? — Оля гордилась своей способностью к устному счету.

— Еще больнее, — уверила Валя.

— Ваньке и Саньке, пусть только приедут, я головы оторву, — вспомнила Маняша папино выражение.

«Я сам оторву», — подумал Петров. Вслух ничего не сказал, поперхнулся.

Обязанности хозяйки — накормить гостей, подать чай — отвлекали Зину от горестных дум, но у нее все сыпалось из рук Уронила чайник, пережарила мясо, не доварила картошку. Поставила на стол салат, внимательно на него посмотрела, отнесла обратно, выбросила в мусорное ведро: овощи забыла помыть.

Потапыч, выйдя с женой покурить на балкон, мрачно сказал:

— Обстановка как на похоронах, только покойника не хватает.

— Типун тебе на язык! — Людмила испуганно оглянулась, не слышали ли в комнате. — Господи! Я в детстве раз десять удирала из дома, но каждый раз возвращалась до прихода родителей с работы. Только бы с ними ничего не случилось! — Она озвучила то, что у всех крутилось в голове. — Зина говорила, Петров бьет мальчиков?

— Ага, забил бедных.

— Но ведь почему-то они бросились искать родного отца! Петров в последнее время сам не свой. Может, интрижку на стороне завел? Потапов, колись!

— Ничего я не знаю!

Потапыч разделял сомнения жены, но вслух не стал ничего подтверждать.

Детей уложили спать, а взрослые всю ночь тупо смотрели фильмы по видеомагнитофону.

Из милиции позвонили на следующий день. Ребят сняли с поезда в Мурманске.

Зина и Павел бросились в аэропорт.

* * *

В приемнике-распределителе Петровых не допустили сразу к детям, отвели в кабинет начальницы. Немолодая женщина в форме капитана милиции попросила документы на детей.

— Мы их не взяли! — ахнула Зина.

— Взяли. — Петров протянул капитанше свидетельства о рождении близнецов.

— Значит, вы их отец? — Она перевела взгляд с зеленых книжиц на Петрова. — Ваши паспорта?

Зина принялась лихорадочно рыться в сумке, дрожащей рукой протянула документы. Она волновалась, словно им могли не вернуть собственных детей.

— Вы их родной отец? — повторила вопрос начальница.

— Как видите, — сказал Петров.

— Почему в таком случае мальчики говорят, что ехали к настоящему папе?

Петров вспыхнул от злости, молча развернулся и вышел из кабинета. Зина вздрогнула от звука хлопнувшей двери, как от пощечины.

— Какой ужас! — прошептала она. — Он обиделся!

Только сейчас до Зины дошло, как больно дети ранили Павла. Она стала сбивчиво объяснять начальнице историю с отцовством. Добилась жалостливого взгляда: Зина произвела впечатление забитой тетехи, которая десять лет назад бросила мужа, позарившись на богатство соседа, а теперь он мордует и ее, и детей почем зря.

Привели детей. Зина ожидала увидеть их грязными, оборванными и исхудавшими. Но Ваня и Саня были чисто одеты, умыты и вполне упитанны. Правда, обоим обрили головы.

Зина, плача от радости, целовала детей и тут же бранила их — все одновременно.

— Как вы могли? Как вы могли? — твердила она.

Ваня и Саня, не находя слов для оправдания, заплакали дуэтом.

Зине предложили расписаться в документах и забрать из камеры хранения вещи, которые близнецам не разрешили держать при себе. Кроме фотоаппарата, CD-плеера, электронных игр и зимних курток, близнецы захватили в путешествие моток бельевой веревки, походный котелок, консервы, складной швейцарский нож Петрова, водные пластиковые пистолеты, точные копии настоящих, леску, крючки и поплавки, пузырьки с реактивами из набора «Юный химик», пятнистые халаты из игры «Я буду десантником» и зачем-то книгу «Язык жестов глухонемых».

Теперь они волокли рюкзаки к такси. Петров уже сидел рядом с водителем.

— Здравствуй, папа! — пропищали близнецы, усевшись с мамой на заднем сиденье.

— Привет! — ответил он не оборачиваясь. Лишь слегка повернулся в сторону водителя: — Поехали в гостиницу.

* * *

По дороге никто не проронил ни слова: Петров смотрел вперед, Зина горько вздыхала, мальчики испуганно шмыгали носами. В гостинице Петров включил телевизор, чтобы не слышать, как в соседней комнате Зина песочит детей. В паузах, когда телевизор замолкал, доносился возмущенный голос.

«…Покупал яблоки и сам их ел, а вам не давал…» — это она настоящего папу вспоминает.

«…Как только язык у вас повернулся… сколько он для вас сделал…» — это о родительских доблестях Петрова.

Под конвоем мамы близнецы пришли просить прощения. Взгляд в пол, руки за спину, будто заключенные.

— Папа, прости нас, пожалуйста!

— Папа, мы не думали!

— Папа, мы больше не будем!

— Папа, не обижайся!

— Папа, я очень тебя люблю!

— Я тоже очень!

Петров болезненно сморщился и прервал поток покаяний:

— Все! Хватит! Я все понял: вы бросились в бега от жажды приключений. А меня любите преданной сыновней любовью.

Ваня и Саня радостно заверили:

— Точно!

— Ага!

— Остался один невыясненный момент. Добираетесь до цели своего путешествия? — «Но уж без меня», — мысленно добавил Петров. — Или домой?

— Домой! — хором ответили близнецы.

— Самолет завтра утром. Сейчас идете в душ, приводите себя в порядок, и идем в ресторан.

Обед прошел на удивление весело: Петров подтрунивал над уголовными прическами мальчиков, хвалил, что не успели татуировки сделать; Ваня и Саня взахлеб рассказывали о своем путешествии, о том, как сунули деньги проводнику, ехали вдвоем на верхней багажной полке, тайком бегали в туалет и за кока-колой в вагон-ресторан. Зина смотрела на мужа с восхищением, очередной раз благодарила Провидение за встречу с сильным, благородным, душевно щедрым человеком. Ей и в голову не могло прийти, что благодушное настроение Петрова объяснялось принятым решением — уйти. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стала выходка близнецов, Петров замыслил побег и планировал мероприятие по заметанию следов.

* * *

Петров сорок один год прожил на свете. У него была семья, ради которой он не задумываясь пожертвовал бы отпущенным ему веком. Была жена, которой он не искал замены, потому что равноценной не существовало. Он имел процветающий бизнес и массу приятелей. Его обходили хвори и трагедии с близкими. Он как сыр в масле катался… и погибал от тоски.

Он был из последнего поколения советских детей, которых воспитывали на идеях превосходства духовного над материальным. В школе и дома внушалось, что деньгами не следует дорожить, они уйдут в прошлое, главные достоинства человека проявляются в любви, дружбе, в отношении к Родине и к порученному делу. Богатым быть стыдно, считать копейки от зарплаты до зарплаты — нормально.

Они оказались неподготовленными к искушениям и восхитительному кайфу, которые приносили деньги. Правда, богатство не валилось с неба. Чтобы приобрести необходимые знания, требовалось учиться и работать сутки напролет, делать верные ставки, часто — жулить, изредка — пожимать плечами и отворачиваться от друзей-неудачников, давить конкурентов, вступать в сговор с проходимцами-чиновниками и мириться с криминалом. Но все окупалось потрясающим чувством свободы и могущества, которые давали большие деньги.

Эмоции, отпущенные людям на долгую жизнь, они пережили в короткий срок. Зудящий азарт предстоящего сражения, упоение боем и победами, пьянящее сознание удачливости и избранности, головокружительное пребывание на пике жизни и собственных возможностей — это не могло сравниться ни с чем. Не существовало возбудителя более мощного, чем бизнес и большие деньги. Любовь, искусство — меркло все.

Благодаря накалу страстей выводилась новая человеческая порода, отсекались лишние сентименты.

Юра Ровенский и Потапыч прочно подсели на наркотическую денежную иглу. С той только разницей, что Юра забронзовел в сознании собственной исключительности, а Потапыч, как пушкинский Скупой рыцарь, находил удовольствие в пополнении и созерцании сокровищ.

Петров переболел денежной лихорадкой, как переносят в молодости увлечение легкими наркотиками, — побаловался анашой, и надоело. В связке «работа — деньги» его более привлекала первая часть. Но и она, как оказалось, не могла тешить всю жизнь.

Он работал на износ, когда создавалась фирма, потом сбавил пыл, но после женитьбы пришло второе дыхание — сказалось желание обеспечить Зине и детям достойное существование. Рвение поутихло через несколько лет, но тут в девяносто восьмом году случился дефолт. «Класс» оказался в положении лыжника, который, взлетев на трамплине, в высшей точке вдруг обнаруживает, что лыжи отстегнулись и он падает вверх тормашками. Снова работал круглыми сутками: сохранить ядро коллектива и производство, реструктурировать долги, спасти зарубежные активы, выбить ссуды, льготы, удержать цены. Через два года фирма не только вновь прочно стояла на ногах, но и поглотила некоторых конкурентов. А далее резко пошла в гору. Богатые опытом, они «приклеили лыжи к ботинкам» настолько крепко, насколько позволяла отечественная экономика.

Перспективы их бизнеса ясны на полгода — год вперед. Что делать завтра или через месяц — понятно. В семье Петрова — дружба, любовь и согласие, мелкие неприятности не в счет. Но он потерял то, что называют куражом, вкусом к жизни. У него кончился завод, как у механической игрушки, и где лежит заветный ключик, он не знал.

Его состояние не было уникальным, многие сорокалетние мужчины переживают кризис. Даже термин есть — «кризис среднего возраста». И мировая художественная литература сей феномен не обошла стороной, но ее рецепты Петрову не годились. Герои Ремарка и Хемингуэя находят душевное успокоение, полюбив женщину. Но Петров уже десять лет спит в одной постели с замечательной женщиной, подарившей ему любимых оболтусов. Хорошо оказаться в раю, но куда деваться из рая, объевшись его яблоками?

То, что ты не в состоянии внятно объяснить самому себе, бесполезно растолковывать окружающим. Когда Петров поведал Ровенскому и Потапычу о плане выхода из бизнеса на срок от трех месяцев до года, те решили, будто их разыгрывают. Петров показал бумаги — его заподозрили в умопомешательстве. Он четко изложил проблемы, которые могут возникнуть с его уходом, и способы их разрешения. Компаньоны онемели. Петров покинул их, не дожидаясь следующего этапа — бурных проклятий.

Еще хуже получилось с Зиной. Как ни готовился Петров к разговору с женой, его худшие опасения подтвердились.

Они сидели на кухне, и Петров рассказывал Зине о кризисе мужчин среднего возраста — решил начать издалека. Только он подошел к тому, что кризис и его не миновал, как Зина перебила:

— Я знаю, как это называется. Синдром хронической усталости. Подожди. — Она вышла из кухни. Вернулась с журнальными листочками: — Вот, я сделала вырезку из «Вокруг света». — Она стала зачитывать статью, выхватывая абзацы: — Так, усталость — естественная реакция организма на физические и умственные нагрузки… достаточно отдохнуть… Совсем иное дело, когда ни отдых, ни смена деятельности, ни положительные эмоции, ни лекарственные препараты не в состоянии восстановить бодрость… Статус болезни подобное состояние получило лишь в одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году… Далее научные гипотезы… Где же это? Нашла: чаще подвержены люди в возрасте от тридцати до сорока пяти лет, занимающиеся активным умственным трудом, не позволяющие себе даже время от времени расслабиться… Вот основные симптомы синдрома хронической усталости. Не проходящее более шести месяцев состояние утомленности и расслабленности. Павел, у тебя есть уже полгода? Повышенная температура. А мы не мерили. Мышечная слабость. Кажется, не подходит? Бессонница. Помнишь, я тебе валерьянку давала? Мигрирующая боль в суставах. У тебя болят ноги? Увеличение шейных лимфоузлов. Павлик, у тебя шея толстая! Нейропсихические расстройства: повышенная чувствительность к яркому свету, заторможенность, забывчивость, раздражительность, снижение умственной деятельности и неспособность концентрировать внимание. И последнее: ярко выраженное депрессивное состояние.

Павел забрал у жены листочки, накрыл их ладонью, но Зина продолжала говорить:

— По одной из гипотез, синдром может вызывать вирус. Павлик, вдруг тебя кто-то заразил? — озабоченно спросила Зина.

— Никто меня не заразил С умственными способностями у меня все в порядке. Могу работать за десятерых, шея у меня всегда была толстая, и сплю я как медведь. Зина! Послушай меня! — Павел решил зайти с другой стороны, прибегнуть к историческим примерам. — В сорок три года Гоген послал все к чертовой матери и уехал на Гаити, где написал лучшие свои полотна. Шлиман бросил процветающий бизнес и стал искать Трою. И нашел!

— Не понимаю, — растерянно проговорила Зина — Ты хочешь вложить деньги в археологические раскопки? Брать уроки живописи? Искать сокровища?

— Я хочу уехать. Зина, я оставлю вас на… не знаю, возможно, надолго. Я свернул дела и передал Ровенскому акции на управление.

— Павлик! — испуганно прошептала Зина.

— Что «Павлик»? Если уж ты не можешь меня понять, то кто может?

— Ты-ы-ы… — Голос у Зины дрожал от страха. — Ты бросаешь нас?

— Я буду часто звонить. И регулярно писать по электронной почте.

Зина с ужасом смотрела на Петрова, а он подробно рассказывал про счета в банках, с которых можно снимать деньги, затронул все формальности их безоблачной будущей жизни — без него.

Больше всего Павел боялся, что жена ударится в слезы, начнет умолять и причитать. Зина, как ни была ошарашена, интуитивно почувствовала настрой Павла на неприятие ее истерики. Она с трудом подавила желание броситься ему на шею, упасть на колени и заклинать не бросать их.

— Куда ты едешь? — спросила тихо.

Хотела, чтобы все укоры Павел прочитал в ее глазах, но он смотрел в сторону.

— Сначала к матери в Омск. Потом на охоту в Амурскую область. Затем… Затем я буду бить тюленей.

— Тюленей? — переспросила Зина.

— Да.

Персонажам, о которых упоминал Петров, было легче выйти из кризиса — помогла цель. Он же не мог придумать, чего хочет на самом деле. Отчаявшись найти ответ сейчас, он решил отложить его на потом — возможно, цель определится, когда изменятся условия. А пока обозначил ее для себя абсурдным занятием «бить тюленей». Как выглядят тюлени и где водятся, Петров до недавнего времени представлял смутно.

* * *

Зина тешила себя надеждой, что сумеет заставить мужа отказаться от задуманного, прибегнув к старому как мир способу. Было место, где обычно рассеивались их мелкие ссоры и обиды, — постель. Но в оставшиеся до отъезда Петрова ночи их интимная жизнь скорее походила на пытку. Зина то проявляла лихорадочную активность и боялась, что походит на неугомонную шлюху, то цепенела, не в силах откликнуться на ласки мужа. Павел искренне жалел Зину, беспокоился о будущем семьи, и тревога не давала ему расслабиться, насладиться близостью.

Неровность Зининого поведения еще более усиливала чувство вины. Павел выполнял любимые ритуалы, как отбывал повинность.

Детям сказали, что папа взял длительный отпуск и едет охотиться на Сахалин — бить тюленей на Охотском море. Ваня и Саня пришли в восторг. Под залог хорошего поведения они вытребовали с Петрова обещание при первой возможности взять их с собой. Маняша попросила привезти ей маленького тюленчика, который будет жить в аквариуме.

Зина не поехала провожать мужа в аэропорт.

«Лучше простимся дома», — решил Павел Простились: быстро поцеловались в прихожей, словно он на работу уходит. Остаток дня и последующие трое суток Зина пряталась от детей и ревела белугой. Или в ее случае правильнее сказать — тюленихой?

* * *

Масла в огонь подлила Лена, знавшая от мужа о фортеле, который выкинул Петров. Она приехала проведать Зину и напрочь отмела невнятные объяснения про кризис и синдром хронической усталости.

— Не будь наивной дурочкой! — безапелляционно заявила Лена. — Какой синдром? Какой кризис? Это баба! У него есть баба! Втрескался, запутался и удрал Тюленей он поехал бить! Так ему и поверили! Известно, что и куда он будет забивать. Проморгала ты разлучницу. Неудивительно — сколько их, молодых волчиц, крутится вокруг наших мужиков. Куда ни плюнь — везде тюлений кризис. Чуть мужик в возраст вступил, материально укрепился, а сексуально ослаб — шалеет, любая малолетка его в три приема скручивает. Конечно, Петров еще не старик, но он всегда в акселератах ходил. И потом, бабник — это хроническое. А Петров был бабник — всех святых выноси! Уж я перевидала в свое время: у него на поток было поставлено. Я тебе раньше не говорила, расстраивать не хотела. Тоже дура — надо было предостеречь.

Зина болезненно морщилась и вяло пыталась сопротивляться:

— Но ведь мы прожили десять лет душа в душу.

— Вот именно! Десять лет! Он тебя знает лучше, чем таблицу умножения. Люда Потапова, — привела Лена очередной аргумент, — со мной согласна, мы обсуждали. Это баба!

— Что же мне теперь делать? — в отчаянии спросила Зина.

— Эх, раньше бы спохватиться! — сокрушенно качала головой Лена. — Как же мы прозевали? Поступок, откровенно говоря, роковой. Для тебя, — уточнила она.

— Думаешь, он не вернется?

Лена пожала плечами: хотелось бы верить, но сомнительно.

— Нет! Нет! Нет! — воскликнула Зина. — Павел не может так поступить! Он бы честно сказал.

— Честный адюльтер — как чай с уксусом, несъедобно, не бывает. Жалко тебя, подружка, до слез. Правильно — поплачь, вымывай из души горе. Зин, может, еще рано об этом говорить, но надо и о себе подумать.

— Мне? — обреченно всхлипнула Зина.

— Вот именно! Ты всегда была придатком к Петрову, нуль без палочки. Ни профессии, ни образования, ни дня не трудилась, не знаешь, как на кусок хлеба заработать.

— Я трудилась дома, для семьи.

— И кто оценит? Твой дорогой Петров оценил?

Зине нечего было возразить.

— Тебе нужно стать самостоятельной. Или хочешь как Светка Ровенская? В манную кашу превратиться?

Первая жена Ровенского не оправилась после развода. Махнула на себя рукой, ударялась в религии — то в католичество, то в буддизм, — опустилась, портила жизнь взрослому сыну назойливой опекой и бесконечными болезнями.

— Нет! — решилась Зина. — Я не могу думать о себе. Это значит — окончательно признать, что Павел нас бросил Я буду ждать его.

— Жди, Ярославна, — усмехнулась Лена Она не любила, когда ее толковые советы игнорируют. — Мы к этому разговору позже вернемся. А пока если что-то о Петрове узнаешь, сразу дай мне знать. У меня большой опыт по части изведения соперниц, Юрка тоже не лыком шит, чуть зазеваешься — на сторону смотрит.

Через несколько дней после отъезда Петрова с их общего семейного счета в банке стали уходить большие суммы — их снимал Павел.

* * *

Петров не сообщил родителям и сестре о своем приезде. Из омского аэропорта он добрался на такси. Маму встретил в подъезде, вернее — застал за унизительной работой. Она мыла лестницу на втором этаже. Жили они на последнем, пятом, в панельной хрущобе. Как Петров ни уговаривал переехать, предлагал купить квартиру, не соглашались — привыкли.

— Павлушенька, сыночек! — воскликнула мама. — Ой, что же ты меня обнимаешь, я вся грязная. Здравствуй, мой дорогой! Не предупредил! Просто приехал? Какой умница! Пойдем домой, вот отец обрадуется! А Танюшка с семьей на даче, картошку сажают.

— Мама, почему ты моешь полы? — спросил Петров.

— Потом все расскажу. Не бери, я сама!

Надежда Егоровна воспротивилась тому, что сын подхватил ведро с грязной водой и тряпкой. Когда Петров отстранил ее, схватилась за его тяжеленный чемодан.

— Мама, не суетись, иди вперед! Сам все донесу.

В квартире пахло старостью — лекарствами и тем застояло-туалетным, что окружает больных, не встающих с постелей. Лежачим больным был старый пес Лентяйка — дворняга, проживший в семье Петровых пятнадцать лет и тихо умиравший от дряхлости. Он с трудом поднялся на ноги, чтобы приветствовать Петрова, завилял хвостом.

— Что, бродяга? — Петров присел и погладил собаку. — Жив еще, курилка? Ну, молодец, хороший пес!

— Говорят, усыпить надо, чтобы не мучился, — сказала Надежда Егоровна. — Да разве рука поднимется? Пусть уж лучше так, своей смертью. Ну, пойдем к отцу.

Георгий Петрович смотрел в комнате телевизор — безучастно уставился на экран с пляшущими в рекламе пива девицами.

— Посмотри-и-и, кто к нам при-е-ехал! — нараспев, как к ребенку, обратилась к нему Надежда Егоровна.

Отец медленно отвел взгляд от телевизора, не сразу, через несколько секунд узнал сына, заморгал глазами и плаксиво сморщился:

— Паалик!

Петров подошел, обнял отца, поцеловал:

— Все! Не плачь! Приехал, все в порядке. Ну, успокойся!

Год назад у отца случился инсульт. Какой-то мелкий сосуд лопнул в мозге, и крепкий шестидесятитрехлетний мужчина превратился в инвалида. Правые рука и нога у него плохо действовали, речь стала невнятной. Но более всего Павла поразило тогда, как изменился характер отца. Прежде молчаливый, спокойный, он превратился в капризного, требовательного ребенка, который как к сладостям относился к лекарствам — просил дать ему побольше таблеток и микстур. Раньше Павел никогда не видел, чтобы отец плакал, теперь он ронял слезу по любому поводу: сцена в кино, легкая боль в руке, чей-то громкий голос — все могло дать повод к слезам, которым Георгий Петрович предавался с немужским удовольствием. Врачи сказали — это следствие поражения мозга, эмоции изменены, не обращайте внимания и не потакайте капризам. Мама так и говорила: «Не отец, его болезнь плачет».

Из всей семьи наиболее спокойно и разумно встретила несчастье Надежда Егоровна. Она ушла с завода пластмасс, на котором всю жизнь проработала лаборанткой, и окружила отца заботой. У нее естественно получилось изменить к нему отношение. Прежнее «как Георгий сказал, так и будет» превратилось в «чем бы дитя ни тешилось». Надежда Егоровна не обижалась на капризы и терпеливо сносила причуды. На руках у нее было два инвалида — муж и собака Она говорила сыну по телефону: «Что-то мои инвалиды хандрят» или «Хорошо сегодня покушали: отец куриный окорочок полностью съел, а Лентяйка бульон похлебал».

Петров открыл чемодан и стал доставать приготовленные Зиной подарки. Маме — летнее платье, босоножки и электрический консервный нож, отцу — спортивный костюм и упаковку дорогих импортных витаминов. При виде лекарств глаза Георгия Петровича загорелись, но жена отобрала у него баночки с капсулами:

— Гошеньке нельзя все сразу! Я буду давать Гошеньке по одной, хорошо?

Петров видел отца третий раз после инсульта, и он не мог, как мама, перестроиться, взять другой тон, поэтому делал вид, что ничего не случилось.

— Папа, что происходит? — спросил Петров. — Почему мама моет лестницы в подъезде? Как ты допустил?

— Не знаю, — испуганно ответил Георгий Петрович и посмотрел на жену: — Надя, скажи!

— Потом, — отмахнулась Надежда Егоровна Историю с подъездом она приберегла напоследок. — Павлуша, тебе с дороги помыться надо. А я — на кухню, обед готовить. Только скажи мне, как там Зиночка и детки?

За сына, чьи хулиганские поступки в детстве не раз подводили к воротам колонии для малолетних преступников, у Надежды Егоровны болела душа. Она боялась его богатства К невестке и внукам относилась как к подарку Небес — не могла нарадоваться.

* * *

История с подъездом тянулась уже несколько месяцев. Уйдя с работы и наладив быт инвалидов, Надежда Егоровна решила навести порядок в подъезде. Покореженные ржавые перила, облупленные стены, украшенные надписями и следами загашенных сигарет, разбитые ступеньки, изуродованные почтовые ящики и хлипкая входная дверь — подъезд представлял собой точную копию соседних и служил наглядным доказательством того, что люди махнули рукой на жизнь за своим порогом.

Надежда Егоровна начала с того, что подмела мусор и помыла полы с пятого по первый этаж И встретила ожесточенное сопротивление жэковской уборщицы подъездов бабы Клавы. Во времена петровского детства таких должностей не было — соседи мыли свои этажи по очереди, и чистота была не в пример сегодняшней. Но лет десять — пятнадцать назад самодеятельную уборку заменили централизованной. С тех пор и началась разруха.

Баба Клава устроила Надежде Егоровне скандал, орала на лестничной клетке:

— Подсиживаешь меня! Мне положено раз в неделю! У меня семь подъездов! Я за каждым грязь подтирать не обязанная!

— Клава, — пыталась успокоить ее Надежда Егоровна, — что ты беснуешься? Ну, убрала я один раз, смотреть ведь противно…

— А кто гадит? У самих пес подыхающий, небось он и не доносит.

— Что ты говоришь! — возмутилась Надежда Егоровна. — Наша собака не ходит в подъезде.

— Не надо ля-ля! Би-би задавит!

Надежду Егоровну, муж которой впал в детство, больно задело выражение, подхваченное бабой Клавой у внуков. Мама Петрова стала мыть полы и убирать постоянно, в том числе и в дни, когда баба Клава с утра уже повозила грязной тряпкой по ступенькам.

Уборщица вела активную пропагандистскую кампанию среди соседей, ловко нащупав болевую точку: Надька с пятого этажа ступеньки скоблит, чтобы показать, какие вы свиньи.

Общественность разделилась на два лагеря — сторонников уборщицы и сочувствующих Надежде Егоровне. Вторые оказались в меньшинстве. Деятельность мамы Петрова служила укором остальным хозяйкам.

Разведка из числа сторонников доносила Надежде Егоровне, что баба Клава перешла к активным действиям, то есть к вредительству. С вечера вымытый пол наутро был усеян мусором; Надежда Егоровна купила на свои деньги краску, начала красить стены подъезда, они не успевали просохнуть, как появлялись похабные надписи. Поставила на подоконники цветы в горшочках — их сбросили на пол.

Петров три дня терпеливо слушал рассказ мамы о подъездной склоке. Лично отловил на третьем этаже вечером подростков, которые курили, бросали окурки на пол и пили пиво. С любителями подъездной романтики он провел разъяснительную работу. До рукоприкладства дело не дошло, хватило призывов к совести и угроз, сформулированных доступным народным языком. А потом Петров столкнулся вовсе с несусветным — застал бабу Клаву, которая… мочилась в углу площадки.

— Что же вы делаете? — пробормотал Петров.

Баба Клава смутилась только в первую секунду. Боевой пыл к ней вернулся быстро.

— Не твое собачье дело! — нахально заявила вскочившая уборщица обескураженному Петрову.

Баба Клава приняла позу готовности к словесной схватке: руки в боки, ноги на ширине плеч, ноздри трепещут.

— Вам лечиться надо, — сказал Петров. — Вы же больная на всю голову!

— Ах ты, щенок! — открыла рот баба Клава.

Но Петров ее перебил, гаркнул:

— Молчать! Всё! Мое терпение кончилось. Еще раз увижу вас в подъезде — засажу в психушку. Ясно?

— Ой-ой! Испугалась я тебя! Подумаешь, приехал, видали мы таких!

Петров разозлился не на шутку. Он пошел на бабу Клаву с кулаками:

— Карга старая! Ты с кем связываешься? Ты кого на испуг берешь? Ты думаешь, меня можно, как маму? Да я тебя — в лепешку! На молекулы разберу, в морг нечего относить будет.

Баба Клава испуганно затрусила вниз по лестнице. Следом шел Петров и изрыгал проклятия и угрозы.

Он опомнился, когда уборщица выскочила на улицу, а сам он оказался перед входной дверью. Хорош, нечего сказать!

Набросился на старуху, словно дело касалось чего-то жизненно важного. Живут они здесь как в замедленном кино. У него за три дня мозги стали плесенью покрываться.

На следующий после стычки с бабой Клавой день Петров нанял бригаду строителей. Они сделали ремонт, привели подъезд в идеальное состояние — хоть делегации зарубежные приводи. Поставили кодовый замок и домофоны, на первом этаже оборудовали комнатку консьержа со стеклянной витриной, топчаном, столом, креслом и монитором камеры наблюдения за входной дверью. Через бюро по трудоустройству Петров нанял четырех пенсионеров, которые должны были нести вахту сутки через трое.

Петров отмахивался от робких попыток мамы остановить его: «Павлик, это такие деньги! Мы как-нибудь сами. Сколько же ты потратил? Они импортной краской потолки красят! Поди не дворец, а ты расходуешься. Лучше бы детям что-нибудь купил!»

Приехавшая с дачи сестра Татьяна тоже не высказала восторгов по поводу нового качества жизни.

Петров ее прямо спросил:

— Чего ты носом крутишь? Что тебе не нравится?

— Ты мне не нравишься! Зачем маму удовольствия лишил?

— Я лишил? — возмутился Петров. — Удовольствия за бабой Клавой подтирать? Сестричка, у тебя все дома? — Он постучал пальцем по лбу.

— Думаешь, ты один правильный и умный? Одним махом всех побивахом. Ничего подобного! Для мамы подъездная эпопея как отдушина была. Кого она целыми днями видит? Больных отца и Лентяйку. Чем занимается? Горшки за ними выносит. А тут она для общества что-то делала, интрига закрутилась, кровь быстрее побежала, у нее интерес появился, новые переживания. Для тебя это мелко, смешно и абсурдно — воевать с придурочной бабой Клавой, обсуждать с соседями выходки подростков-вандалов, а для мамы — настоящая жизнь. Пашка! Ей ведь шестьдесят лет только. Помнишь, как выглядела? Куколка! А за последний год, как с папой случилось, — враз постарела. Но тут, смотрю, опять волосы стала на бигуди накручивать. Прическу сделает, фартучек наденет, перчатки резиновые в тон, швабру в руки — и ступеньки мыть.

Петров считал сестру незаурядной личностью. Татьяна обладала цепким умом, хваткой, выносливостью, была энергична и не пасовала перед трудностями. Она бы добилась многого, если бы не поставила себе планку вровень с той, выше которой не мог подняться ее муж Андрей — хороший парень недалекого ума Их бизнес, толчок которому дал Петров, — магазин электроники, — за десять лет практически не увеличился. Он давал им возможность сносного существования, но не более.

Вместо того чтобы бросить силы на расширение дела, они ехали на дачу и сажали овощи — Андрей любил ковыряться в земле. Он постоянно чинил старенький автомобиль, вместо того чтобы заработать на новый. Татьяна вслед за мужем отрабатывала шаг на месте — семейное счастье было для нее важнее богатства и успеха.

Сестра определенно лучше понимала настроение мамы, смотрела на подъездную баталию с неожиданной и правильной позиции. Но и у Петрова были принципы, которыми он не собирался поступаться.

— Моя мама подъезды мыть не будет! — сказал он жестко. — Заруби это себе на носу! Если ты такая умная, найди для нее занятие более… более приличное. Наймите сиделку, домработницу, хоть штат отдельный для отца и Лентяйки! Вот сберкнижка на твое имя, сумма порядочная — на зарплату консьержам и для мамы.

— Ты считаешь, что все проблемы можно решить с помощью денег? — вздрогнула Таня.

Брат ответил туманно:

— Если бы я так считал, то не сидел бы сейчас здесь.

Татьяна решила сменить тему:

— Я с Зиной разговаривала. Ты почему домой не звонишь?

— Позвоню.

Он не выполнил своего обещания. Между Петровым и самыми близкими — женой, сестрой, родителями — будто кошка серая пробежала. У него не было желания объясняться, утрясать, сглаживать — само пройдет.

О двух крупных суммах, которые он снял с семейного счета, на ремонт и на сберкнижку Татьяне, он ничего не сообщил Зине. Ей оставалось только строить предположения.

Потом Петров много раз будет мысленно возвращаться к своему отъезду из Омска, задаваться вопросом, почему решил ехать поездом, а не лететь самолетом. Кроме бредовой идеи «увидеть Сибирь из окна», ему ничего не вспомнится.

* * *

В купе заглянул коротко стриженный мужчина, посмотрел на молоденькую беременную соседку Петрова, потом на него, обрадовался:

— Мужик, я через два купе. Соседка попалась. Не поменяешься? Переходи ко мне. А женщины пусть тут.

Петров повернулся к попутчице — та явно обрадовалась предложению. Он встал и забрал свои вещи.

В новом купе, таком же люксе, рассчитанном на двоих, уже сидели два парня.

— Моя команда, — сообщил стриженый, — знакомьтесь. Это Сашок.

Парень лет двадцати, не отягощенный университетскими знаниями.

— Петров.

— А это Медведь, видишь каков, ух, бурый, — почему-то веселился мужик. — По паспорту Медведев, а по нашему просто Медведь. Меня они Тренер зовут. По должности. Мы самбисты, на соревнования едем.

В том, что они спортсмены, сомневаться не приходилось. Все трое крепко накачаны, шеи воловьи, покатые плечи в буграх мышц, поэтому головы казались карикатурно маленькими. Только категории у них были разные: Сашок в мышином весе выступает, Тренер в среднем, а Медведь из тяжеловесов.

— Распишем пульку? — предложил Сашок и достал карты.

Петров кивнул. Он не боялся проиграться. В студенческие годы карточными играми зарабатывал прибавку к стипендии. Память у него была отличная, шулеров он вычислял легко.

Играли спортсмены плохо, карт не помнили, и к финалу Петров шел победителем. Но ставки были маленькими, и азарта их поднимать никто не проявлял. Несмотря на июньскую жару, в вагоне топили, окна не открывались, кондиционеры не работали — тропическая духота. Игроки разделись до трусов и выпили по две бутылки минералки на брата. Странно, что не возникало предложения перейти к крепким напиткам.

«Держат спортивную форму?» — недоумевал Петров. В попутчиках чувствовалась какая-то скрытая агрессия, сознание превосходства, фиги в кармане. Как в детстве, когда один из приятелей начинает тебя дразнить: «А у меня что-то есть! А я тебе не скажу! А я тебе не покажу!»

Петрова раздражал Медведь, вернее, запах его одеколона, который попутчик периодически выливал на носовой платок и обтирал торс.

— Ты нас задушил! — не выдержал Петров. — Точно в сельской парикмахерской.

Поезд стал замедлять ход. Остановка.

— Хочу выйти, проветриться, — сказал Петров.

— Здесь полминуты стоим. — Тренер посмотрел на часы. — Подожди, через двадцать минут большая станция, там и прогуляемся.

Медведь и Сашок довольно засмеялись.

— Что смешного? — спросил Петров.

— Ребятки застоялись, — суетливо пояснил Тренер. — Ну, кто банкует? Петров, ты!

Замерев на несколько секунд, поезд снова тронулся, набрал скорость, колеса выбивали частую дробь. Медведь снова достал платок и пузырек.

— Я же тебя просил! — возмутился Петров.

— А это другое, — ухмыльнулся Медведь.

Поплыл действительно другой запах, эфирно сладковатый. Медведь неожиданно бросился на Петрова, прижал платок к его лицу. Следом навалились Сашок и Тренер, один держал ноги, другой руки Петрова.

Тот вырывался, стараясь не дышать. Но даже отдельно с каждым из спортсменов Петров вряд ли бы вышел победителем.

Хотелось втянуть в себя воздух — так хотелось, что все остальное уже не имело значения. Он задышал — чем-то сладко лекарственным, спасительным, непривычным, как запахи в родительской квартире.

Забытье опустилось шляпой, которую ему вдруг надвинули на глаза. Петров никогда не носил шляп, но тут, по случаю кризиса, одну примерял — плохие мальчики хулигански схватились за поля и натянули на лицо.

Темнота была неполной. Он со стороны наблюдал, как, матерясь и переругиваясь, спортсмены его расслабленное тело одевают и одеваются сами. Хватают багаж, вешают Петрова безвольной куклой на плечи Медведя и двигаются по вагонному коридору. Проходя мимо своего купе, он увидел через стену, как беременная женщина засыпает, поглаживая свой живот. Он Зинке гладил живот на последних месяцах, когда она не могла заснуть.

Из тумана вырисовывается, становясь почти четкой, проводница:

— Что это с ним?

Петров хочет позвать ее на помощь, но язык не слушается, и нет у него сил поднять голову или пошевелить рукой.

— Перепил малость, — гогочет Тренер. — Ауф видерзейн, мадемуазель!

Его волокут по перрону — ноги чужие, рук нет, душа еле трепещется, не поспевает за телом. Но мыслит. Вдруг приходит вопрос: а как же отец живет, наполовину мертвый? Нет! Врешь! Соединить тело с сознанием и вырваться, убежать!

Он вырвался, но не смог сделать ни шагу, упал, проехал лицом по грязному асфальту, не чувствуя боли. Голоса: «Добавь ему, Сашок, одеколончику — понюхать». Тупой удар в бок — тяжелым ботинком в печень. Опять не больно, как под наркозом Мокрая тряпка у лица Знакомый запах. Подкатывает темное облако. «Нырнуть в него? Похоже на репетицию смерти. Слово умное — «репетиция» — не помню, что значит».

* * *

Сознание вернулось к Петрову настойчивыми болезненными звонками. Казалось — звонит в дверь его холостяцкой квартиры обморочная Зина, а близнецы в соседней квартире надрываются от крика.

Можно спрятаться, он заранее знает, что будет дальше. Предательская мысль — накрыться одеялом с головой и сделать вид, что тебя нет дома Бросить Ваню и Саню? И девочку? Маню, как же он мог забыть дочку? Она же потом родилась.

Звонил, вернее, пищал портативный компьютер Петрова — кто-то пытался войти в память. Напрасные усилия, чтобы сломать пароль, специалисту потребуется несколько суток работы. Не открывая глаз, по-прежнему притворяясь беспамятным, Петров прислушивался к звукам. Вот компьютер пронзительно запищал. Сейчас на экране должна появиться плашка: «Сволочь, убери руки и закрой меня!» Не послушались, колотят по клавишам. Снова пронзительный писк, теперь компьютер их предупреждает: «После нажатия любой клавиши вся информация будет уничтожена». Не послушались, гады. Все! Запустилась программа, которая сотрет память подчистую. Теперь компьютер стоимостью в три тысячи долларов годился лишь на то, чтобы забивать им гвозди.

Петров слегка приоткрыл глаза. Увидел спины двух мужиков, копающихся в его вещах. Медведь и Сашок. Откладывают в сторону ценное — цифровые фотоаппарат и видеокамеру, дорогой несессер, спутниковый телефон, электробритву. За столом сидит Тренер и тупо матерится, глядя на черный экран компьютера. Грабители, ворюги! Куда они его притащили? Похоже на дачу или деревенскую избу: стены из толстых бревен, русская печь, маленькое оконце, свет идет от электрического фонарика, подвешенного на проволочном крючке к потолку. Петров все видит с нижней точки — значит, валяется на полу.

Голова болела как с похмелья, его мутило, хотелось пить. Стараясь не шуметь, он снял с руки часы и засунул их под матрас, на котором лежал. Тренер повернулся к нему. Встретились взглядом.

— С прибытием по месту назначения! — ехидно приветствовал Тренер.

Петров с трудом сел, привалился к стене. Окружающее он видел как в речной ряби, в колыхании, ритм которому задавала пульсирующая головная боль.

— Дайте пить! — попросил он.

Подчиняясь кивку Тренера, Сашок бросил Петрову пластиковую двухлитровую бутылку с яркой этикеткой. Напиток для детей «Колокольчик». Дрожащей рукой Петров отвинтил крышку, запрокинул бутыль. Приторно сладкий газированный напиток ворвался в желудок и вызвал там бурю. Петров едва успел убрать горлышко ото рта, его начало рвать — фонтаном, безудержно.

— Вот сука! Заблевал все! — ругался Тренер. — Тащите его на улицу.

Сотрясаемого конвульсиями Петрова подхватили за плечи и поволокли на улицу. Бросили на крыльце. Медведь зачерпнул ведром воду из бочки и окатил Петрова. Тухлая дождевая вода показалась живительным душем.

— Еще? — спросил Медведь.

Петров кивнул в ответ.

После нескольких ведер, вылитых ему на голову, Петров почти пришел в себя. Оглянулся — кругом темень, слышно, как шумит лес. Он встал на ноги и, подчиняясь приказу, вернулся в дом. Подошел в своему раскрытому чемодану, достал полотенце, вытер лицо, сел на деревянную скамью. Петров чувствовал себя мокрой тряпкой, которую пропустили через валики пресса — были такие у домашних стиральных машин в его детстве.

Сидевший напротив Тренер изучал содержимое бумажника Петрова. На другом конце стола Медведь и Сашок готовили ужин — вскрывали разбойничьими финками банки с консервами. На Петрова никто не обращал внимания, словно он был мебелью, неодушевленным предметом. В поведении бандитов не было игры, нарочитости, только равнодушие — абсолютное, как к кандидату в покойники. Его взяли в заложники, будут требовать выкуп? Или просто ограбят и пристукнут?

— Чего вы хотите? — спросил Петров Тренера, который был в шайке за главного.

— Я хочу увидеть небо, голубое, голубое, — весело пропел тот на мотив популярной песни. — Очухался? Вот и лады. Сейчас мы проведем переговоры в теплой дружеской обстановке, — кривлялся Тренер, — которые закончатся подписанием важных политических документов.

Он отгреб в сторону деньги и пластиковые карточки из бумажника Петрова, достал из своей сумки папку, вытащил из нее бумаги и положил перед Петровым:

— Прочитайте и распишитесь. Впрочем, можешь не читать, только подпись разборчивую поставь. Тебе ведь, фраер, не надо объяснять, что лучше по-хорошему? Чтобы мальчику не больно было, когда мы станем ему пальчики по одному — ам, откусывать. — Тренер издевательски клацнул зубами.

Все обстояло гораздо хуже, чем ожидал Петров.

Ограбление или выкуп заложника — детские игры по сравнению с тем, что от него требовали.

* * *

Главные интересы холдинговой компании «Класс» были связаны с производством и сбытом компьютерной техники. Но фирма также владела акциями десятка предприятий других профилей. В свое время российский рынок являл собой мечту богатого инвестора — куда ни кинь, всюду была ниша, в которую можно вложить деньги и быстро получить сверхприбыль: будь то торговля продуктами питания и одеждой или автомобильные перевозки, строительный бизнес или телекоммуникации. «Класс» плодил «дочек», которые, возмужав, захотели самостоятельности. Но не тут-то было. Петров и Ровенский успели, пока не был принят запрещающий закон, провести консолидацию акций по простой и действенной схеме, в результате которой бывшие мелкие акционеры лишались собственности, становились наемными рабочими, а все пакеты акций оказались в руках у троицы. Никто не обездоливал бывших владельцев, пистолетов к вискам не приставляли и акцию стоимостью в сто рублей покупали у них за тысячу долларов.

К моменту, когда Петров отправился «охотиться на тюленей», у него было двадцать процентов всех акций компаний холдинга «Класс», столько же у Потапыча, у Ровенского — шестьдесят процентов.

Петров мог оставить Ровенскому простую доверенность на голосование его акциями, но он передал их в доверительное управление Юрию. Иными словами, Ровенский должен был управлять имуществом Петрова в пользу лиц-бенефициаров — жены и детей Петрова.

* * *

И вот теперь недоумок, у которого даже имени нет, только кличка, подсовывает Петрову под нос договор на продажу всех акций Петрова какому-то мифическому Каблукову Ивану Ивановичу за смехотворную сумму в полмиллиона долларов. Похоже на дурной сон, бред. Во сне не бывает бумаг, где точно указаны не только паспортные данные Петрова, но и пункты из реестров акционеров и номера лицензий, присвоенные Регистрационной палатой.

— Не хочешь подписывать? — ласково спросил Тренер.

Петров быстро пролистнул бумаги, а теперь заново внимательно их перечитывал — тянул время, лихорадочно соображая: кто стоит за Каблуковым, что они затеяли?

Медведь и Сашок, услышав вопрос Тренера, бросили свои занятия, подошли, стали по обе стороны от Петрова.

— А ключи от квартиры вам не нужны? — зло ухмыльнулся Петров.

И тут же его голова оказалась как обручем захвачена мощной рукой Медведя. У Петрова громко хрустнули шейные позвонки.

— Все это филькина грамота, — просипел он, указывая на бумаги.

— А мне побоку, что там написано, — благодушно заверил Тренер. — Мое дело автограф получить. Отпусти его, Медведь. Куда этот придурок денется?

Освобожденный Петров надсадно откашливался. Его колотило от бешенства. Тренер заметил, хихикнул:

— Мальчик вибрирует. И правильно делает! Но я добрый дядя, я дам тебе возможность подумать до утра. А потом ты, поганка, сможешь доставить Сашку и Медведю большое удовольствие. Им нравится плохих мальчиков щекотать. Ты не левша? Слышь, Сашок, он не левша. Значитца, левая рука ему не нужна и один глазик тоже лишний.

Медведь и Сашок мерзко заржали. Петрова прошиб холодный пот. Он решил сыграть труса, что далось ему почти без труда.

— Я плохо себя чувствую, — сказал он, закрывая лицо руками.

— Отдохни, — кивнул Тренер. — Ползи в угол и громко не плачь, завтра нарыдаешься.

Петров встал, шатаясь, дошел до тюфяка, рухнул на него. Он повернулся лицом к стене, пытаясь отвлечься от шума бандитской трапезы и проанализировать ситуацию.

Есть две вводные — финансовый договор и он сам. Его жизнь сейчас под большим вопросом. Об этом потом. Договор. Он абсурден. Большинство предприятий «Класса» — закрытые акционерные общества, это значит, что их акции нельзя продать первому встречному. По закону вначале другие акционеры должны отказаться от их приобретения, а потом уже право покупки предоставляется человеку с улицы. Подобные сделки не делаются с вечера наутро — это длительный бюрократический, юридический процесс. Бандиты, конечно, ничего в этом не смыслят. За ними кто-то стоит. Кто? Такой же узколобый, как они, или профессионал?

Петров мысленно перебирал кандидатуры. Он никого не мог назвать конкретно, но вспомнил десяток людей, которые могли связаться с бандитами и пойти на преступление. Ровенский и Потапыч легко блокируют эту сделку, аннулируют договор. Они не допустят, чтобы в «Классе» появился чужой интерес. Если бы у Петрова была возможность перекинуться с ними парой слов! Об этом приходится только мечтать. Итак, если он подпишет договор, будет большая морока, но фирму можно спасти. Вопрос в том, можно ли спасти самого Петрова, ведь этот договор одновременно его смертный приговор. Или нет? Что они задумали? Соглашение бессмысленно, если Петров остается в живых, он всегда может его опротестовать.

Статья сто семьдесят девятая Гражданского кодекса — недействительность сделки, совершенной под влиянием обмана, насилия, угрозы, злонамеренного соглашения одной стороны с другой стороной (Каблуков! Поручик Киже! Раздери его в корень!) или стечения тяжелых обстоятельств. Его обстоятельства не просто тяжелые — они смертельные.

Петров в эти минуты не страшился смерти. У него хотели отобрать то, что нажито за долгие годы каторжным трудом, что попрало юношеские иллюзии и питалось мечтаниями о светлом будущем детей. Голова трещала от боли и от досады — чтобы выстроить уравнение, не хватало данных.

Бандиты устраивались на ночь. Они связали Петрова: на запястья и лодыжки накинули петли, которые соединили за спиной короткой веревкой. Через час он завыл от боли. Но никто не откликнулся на его призывы. В громком храпе бандитов ему слышалось издевательство — над ним, беспомощным, корчившимся в попытках освободиться или хотя бы разогнать кровь в мышцах, скрипящим зубами, проклинающим весь белый свет и себя самого.

Под утро он провалился в сон, как в темную яму. Стратегию своего поведения он продумал настолько, насколько она возможна в игре без правил, с противником, которого не знаешь и чье оружие тебе неведомо.

* * *

Утром, когда его развязали, Петров долго не мог встать — растирал сведенные болезненной судорогой руки и ноги. Бандиты завтракали и наблюдали, похабно комментируя его «массаж». Затем свалили объедки в одну тарелку и предложили — ешь.

Петров однажды читал, что узники фашистских застенков, кроме физических страданий, невероятно тяжело переносили моральное унижение — абсолютное вселенское равнодушие палачей. Гестаповцы относились к ним не как к людям, врагам, животным, праху, тлену — а как к пустому месту. От этого испытания человеческая натура трещала по всем швам.

Сашок и Медведь, понял Петров, были из породы концлагерных вертухаев. Они понимали только силу — кулак, пистолет, электрошок. Смысл жизни: пожрать, поспать, с бабой перепихнуться, оттянуться, издеваясь над беззащитным. Делать ставку на этих питекантропов нельзя, у них вместо мозгов помои.

Значит, Тренер? Ведь Петров должен кого-то выбрать, переманить, заинтересовать. Купить, наконец.

Тренер до карикатурности походил на киношного садиста — постоянно кривляется и возбужденно предвкушает пытки. Все они выродки, но у Тренера пол-извилины в голове есть. Надо улучить минуту, побыть с ним наедине.

Петров отказался от «завтрака», сказал, что ему нужно во двор.

— Валяй, — позволил Тренер. — Только бежать не советую. Тут на сто километров вокруг леса и болота. Недосуг нам за тобой носиться.

На крыльцо вышел Медведь, наблюдал, как Петров умывается из бочки с дождевой водой и переодевается в одежду, захваченную из чемодана.

— Перед смертью в чистое хочешь нарядиться? — оскалился Медведь.

Петров не отвечал, осматривался по сторонам: небольшая полянка, на которой стоял дом, очевидно охотничий. Лес действительно близко — темный, дремучий. Он шагнул немного вперед и увидел машину — «газик», в народе именуемый «козлом». Между деревьями виднелась проселочная дорога Сделал еще несколько шагов в сторону, но Медведь схватил его за ворот, толкнул к крыльцу:

— Пошел в хату, жмурик!

Тренер сидел за столом и читал договор. По нахмуренному лицу бандита, шевелящего при чтении губами, можно было понять, что премудрости финансового документа выше его понимания. Петров подошел к печке, взял алюминиевую кружку, сполоснул ее теплой водой из чайника, налил полную и выпил Тянущие рези в желудке исчезли, только саднило лицо и болел ушибленный бок. Но противный шум в голове и дурнота отступили, он соображал четко и ясно. Главная задача — тянуть время, постараться вытащить как можно больше информации.

— Подпишешь без выкрутасов? — зевнул Тренер.

— А что дальше? — ответил Петров вопросом на вопрос.

— Дальше ты поедешь в санаторий, — ухмыльнулся Тренер.

— В Карловы Вары, — подхватил Сашок. — Давай я ему вмажу, чтобы сговорчивее был?

Петров сделал вид, что не услышал угрозы. Он обращался к Тренеру:

— Разве заказчики вас не предупредили, что такие бумаги подписываются только в присутствии нотариуса?

Секундное замешательство. Тренер недовольно скривился, но отбросил сомнения:

— Мне побоку. Не я эту пургу сочинял. Подписывай!

— Вправить ему мозги? — Теперь свои услуги предложил Медведь.

Петров перелистнул бумаги, указал ручкой:

— На страницах четыре и пять ошибки, пункты два три и два семь.

— Начхать! — крикнул Тренер, вскочив. — Ты ваньку валять задумал, падла?

Сашок и Медведь подошли ближе, подняли кулаки. Петров тоже встал, отступил к стене, страхуя спину. Но Тренер неожиданно от крика перешел к ласковому шепоту:

— Может, ты хочешь со своими юристами проконсультироваться? Разрешаю. Давай, червяк, позвони им.

Петрову стоило усилий не показать свою радость. Это был абсурд — бандиты давали ему возможность связаться с Ровенским. Но обдумывать, почему они пошли на такой шаг, времени не было.

Петров взял телефон, который ему протянул Тренер, включил, набрал номер.

— Юра, — заговорил он быстро, — у меня большие проблемы. Статья сто семьдесят девятая…

— Что? — не понял Ровенский. — Где ты? Что случилось?

— В заложниках. Они требуют, чтобы я продал свой пакет. Сто семьдесят девятая, — повторил Петров, — ты знаешь, как надо…

По кивку Тренера Медведь, как футболист, отвел назад ногу и с размаху ударил Петрова по коленке. Петров упал, завыл от боли. Ему показалось, что коленный сустав с треском вывернулся в противоположную сторону. Боль была адской. Петров катался по полу, зажав колено двумя руками.

Тренер тем временем говорил Ровенскому:

— Твой дружок хочет продать нам свои бумажки. Очень громко хочет. — Он поднес телефон к Петрову, чтобы Ровенский услышал стоны. — Усек? Дружок передает тебе, что мечтает пожить на белом свете. И теперь это зависит от тебя. Мы еще позвоним. Пока!

Сашок и Медведь подхватили Петрова под мышки и посадили на лавку.

— Продолжим? — весело спросил Тренер.

* * *

Потапыч вспыхнул от обиды, услышав в телефонной трубке резкий командный голос Ровенского:

— Ко мне! Быстро!

— У меня совещание.

Ровенский послал совещание далеко и нецензурно, повторил приказ.

Когда Потапыч вошел к кабинет, обида его мгновенно улетучилась: таким он Юру никогда не видел.

Пунцовый от гнева, Ровенский матерился как портовый грузчик и колотил кулаком по столу. Он проклинал Петрова.

— Что случилось? Уймись ты! Что с Петровым?

Ровенский пощелкал кнопками магнитофона, он имел обыкновение записывать телефонные разговоры. И Потапов прослушал только что состоявшуюся беседу. Теперь и он посерел лицом.

Несколько минут они молчали. Потапыч тупо смотрел в одну точку, а Ровенский нервно шагал вдоль длинного стола.

Оба понимали, что допустить продажу акций Петрова, то есть позволить чужому интересу проникнуть в их бизнес, значит этот бизнес разрушить.

Но на карту поставлена жизнь их друга!

Неожиданный отъезд Петрова компаньоны расценивали как подлую выходку. В серьезном бизнесе взбрыки не приняты. Первый помощник капитана не может в одночасье сказать: «Я устал, мне надоело», взять шлюпку и посреди океана сделать всем ручкой.

Это называется удар под дых. Петрова некем заменить, не существует управленца его уровня, его знаний, опыта и, главное, связей.

И все-таки каких бы проклятий ни заслуживал Петров, смертного приговора ему не желали.

— Сколько раз говорили! — в сердцах воскликнул Ровенский. — Начальник службы безопасности язык сломал!

Потапов согласно кивал.

Петров нарушал требуемое этикетом большого бизнеса и соображениями безопасности правило — всюду появляться только в сопровождении телохранителя. Он даже от водителя отказался. Другой бизнесмен его уровня, сам крутящий баранку, вызвал бы насмешку, но Петрову чудачества прощали. Допрощались!

— Кто за этим стоит? — спросил Потапыч.

— Не знаю. Но узнаю! И зарою его в землю! По шею, а в глотку свинец горячий залью!

— Где сейчас может быть Петров?

Ровенский пожал плечами:

— Черт его знает!

— Спросить у Зины? — предложил Потапыч, но тут же спохватился. — Нет, напугаем ее. Твоя Лена с ней общается. Может, она в курсе?

Ровенский набрал телефон жены:

— Лен, ты говорила с Зиной? Куда Петров подался? Был в Омске? Потом уехал? Тюленей? Каких тюленей? Бред! Спасибо, пока! Нормальный у меня голос, просто запарка очередная. Пока! — Он положил трубку, обратился к Потапычу:

— Якобы отправился на Дальний Восток охотиться на тюленей. Как тебе это нравится? Маразм!

— Кто у нас на Дальнем Востоке? Нужно немедленно связаться. Петров не идиот, он не автостопом путешествовал, наверняка подготовил базу.

— Займись этим сам, никому ни слова.

— Хорошо. Петров подсказал выход: сто семьдесят девятая статья — кабальная сделка, мы всегда можем ее опротестовать.

— Для этого он должен быть жив — как еще представить доказательства?

— Надо торговаться, согласиться при условии, что они отпустят Петрова.

— Детский сад! Бессмыслица! Мало-мальски грамотный человек знает, что такие сделки одним росчерком пера не делаются.

— Может, они отморозки тупые? Решили хапнуть кусок на дурачка.

— Было бы слишком хорошо и просто.

— Мы должны твердо стоять на том, что дадим согласие на продажу акций третьему лицу только в присутствии Петрова.

— Безусловно.

Они обсуждали детали: как запутать бандитов юридическими увертками, какие силы подключить к розыску Петрова, и тут раздался звонок. Говорила женщина, голос искажен: глуховат, с небольшим эхом после каждого слова Ровенский нажал кнопку записи и включил динамик, чтобы Потапыч слышал разговор.

— Ваш друг подписал бумаги.

— Где он? — быстро спросил Ровенский.

— Не важно.

— Я хочу поговорить с Петровым.

— Сейчас это невозможно. Пожалуйста, не перебивайте меня. И не называйте фамилий. Ваш друг по-прежнему хворает. Он просил передать, что для его самочувствия очень важно, чтобы вы не противились сделке.

— Пусть он сам это скажет.

— Я еще раз прошу не перебивать. Итак, от вас требуются две вещи. Первое — согласиться на продажу его акций. И второе. Мы предлагаем вам выкупить у нас пакет за пять миллионов долларов.

— Кто вы?

— Не отвлекайтесь.

— Это очень большая сумма.

— Но она меньше реальной стоимости активов.

Потапыч выхватил у Ровенского трубку и крикнул в микрофон:

— Только в присутствии Петрова. Вы поняли?

— Да, но это от нас не зависит. Если ваш друг не желает с вами разговаривать, я ничего не могу поделать.

— Он жив?

— Вполне. Он хочет быстрее покончить с формальностями и поехать на охоту за тюленями.

Ровенский и Потапов онемели, услышав про тюленей.

— Я позвоню вам завтра, — продолжила женщина. — Или мы обсудим детали сделки, или вы сообщите вдове, что погребального обряда не будет.

Она положила трубку. Они еще несколько секунд слушали короткие гудки.

— Мы в ловушке, — констатировал Ровенский.

— Надо выкупать акции. Спасти холдинг и Петрова.

— Где гарантии, что его не пришьют?

— Не знаю. Давай думать.

* * *

На следующий день та же женщина позвонила и назвала юридическую фирму, которая по доверенности покупателя обеспечит сделку. Фирма оказалась солидной, не запятнавшей себя темными махинациями. Петрова захватили не олухи, а жесткие профессионалы. Ровенский потребовал гарантий того, что Петров жив и с ним ничего не случилось. Через неделю женщина предоставила гарантии — Петров на охоте и шлет семье по электронной почте письма с подробностями. Лена Ровенская осторожно проверила, расспросила Зину — письма приходили. В них Петров обращался к детям, используя их семейную аббревиатуру — МВС — Маня, Ваня, Саня. Никто из посторонних не знал, что Петров так называет детей.

Ровенский и Потапов, проанализировав ситуацию, пришли к неутешительному выводу: Петров их подставил, имитировал похищение. Дурацкий розыгрыш устроил, подлец.

Против этой версии был только один аргумент — слишком малая сумма за пакет акций. Но искать логику в действиях Петрова всегда было бессмысленно.

Ровенский выкупил пятнадцать процентов из пакета Петрова, Потапыч — пять. Теперь у холдинга было два хозяина: Ровенский с семьюдесятью пятью процентами акций и Потапов — с двадцатью пятью.

С юридической точки зрения сделку провели безукоризненно. Кто такой Каблуков Иван Иванович, выяснить не удалось — по указанному адресу в квартире жил пенсионер, который уехал давно, надолго и в неизвестном направлении. Квартиру снимала молодая семья.

Глава 2

За три недели Петров ни разу не позвонил Зине.

Были на земном шаре места, откуда нельзя связаться с семьей по спутниковому телефону? Вряд ли. Не выдержав томительного ожидания, Зина несколько раз сама набирала номер. Бесполезно — телефон отключен.

По электронной почте от Петрова стали регулярно приходить письма. Зина расценила их как еще один акт унижения. В начале каждого послания:

«Здравствуйте, мои дорогие! Приветствую Зину и МВС!» Потом следовал рассказ о тюленях. Оказывается, эти водные млекопитающие составляют два семейства: настоящие тюлени (12 родов, 19 видов) и ушастые тюлени (4 вида). У настоящих тюленей ушная раковина отсутствует, ласты покрыты шерстью, в отличие от ушастых, у которых имеются маленькие ушки, а ласты лишены волосяного покрова… К отряду тюленей относятся морской заяц, нерпа, котик…

Словом, в каждом письме описывались тюлени, особенности их обитания и охоты на этих зверей. В конце послания ритуальное: «Целую вас. Будьте внимательны! Берегите друг друга!»

Петров даже не реагировал на вопросы детей, которые поддерживали переписку, — механически слал «записки охотника».

Зина в эпистолярном общении не участвовала, но мысленно вела с мужем диалоги, которые в основном сводились к упрекам и риторическим вопросам: «Как ты мог так поступить? Почему ты меня бросил? Почему заставляешь страдать? Неужели не понимаешь унизительности моего положения? Ты меня разлюбил? Мы тебе не нужны?»

У Зины не было интересов и занятий, не связанных с семьей. Не считать же увлечением еженедельное посещение косметического салона. И подруг близких у нее не было. Лучший друг — Петров. Чаще, чем с другими, она общалась с Леной Ровенской.

Сестра Валя после замужества отдалилась: они с Денисом создали на редкость гармоничный союз. Денис не сделал большой карьеры, у него отсутствовали организаторские способности — проще сделать самому, чем объяснять другому, честолюбие — ему большего и не нужно. Он был талантливым математиком, но косноязычным и стеснительным человеком. Валя не работала, ее устремления ограничивались здоровьем дочери и мужа — у них обнаружилось тяжелое, хотя и не злокачественное заболевание крови. Режим, регулярные курсы лечения, особое питание — все это отгородило Валину семью от внешнего мира. В своем маленьком мирке они были счастливы. Никогда не просили о помощи других, но не отказывали, если нуждались в них.

К Денису Зина обратилась с просьбой определить, откуда идут письма Петрова.

Он колдовал за компьютером, а Зина плакалась сестре на кухне, пересказывала упреки мужу. Валя ее не поддержала.

— Почему ты не веришь Петрову? — недоумевала она.

— То есть как — не верю? — удивилась Зина. — Как дурочка на пригорочке сижу и жду его.

— И обвиняешь во всех смертных грехах.

— Он их не заслужил? — запальчиво воскликнула Зина. — Он не бросил меня, нас?

— Петров доступно объяснил тебе свое состояние.

— А мое состояние в расчет не принимается?

— Зина, самое лучшее, что может быть между людьми, между мужем и женой, — абсолютная доверительность и честность. Нужно верить своему избраннику, без веры все теряет смысл. Я говорю банальности, но они правдивы.

— Именно правды я и хочу.

— Но не равноправия! Ты не допускаешь, что Петрову может быть плохо, что ему требуется передышка для чего-то, я не знаю для чего. Он, в твоем представлении, не человек, которому свойственны слабости, а монумент, скала, робот с атомным двигателем. Ты даже не слышишь, что он тебе говорит.

— Он не говорит со мной три недели.

— Говорил раньше, — поправилась Валя. — Ты прислушиваешься к Ленке Ровенской, у которой на первом месте бешеное честолюбие, а все человеческие отношения сводятся к животным случкам.

— Она считает, что у Павла есть другая женщина.

— Я от Лены ничего другого и не ждала, она по себе судит. А я верю Петрову! — сказала твердо Валя. — Он достойный и благородный человек. Он любит тебя и души не чает в детях.

— Любит! — горько скривилась Зина. — Когда любят, так не поступают. Ты себе представить не можешь, что чувствует женщина, которую вдруг разлюбили. У тебя те же глаза, лицо, руки, слова, но все теперь со знаком минус. Вчера был плюс, а сегодня минус. Что прикажешь с собой делать?

— Зина, ты только не обижайся, но мне кажется, что из-за тебя одной Петров никогда бы не отправился на край света Как и всякая женщина, ты слишком много значения придаешь чувствам. Для тебя любовь — это розовые очки, сквозь которые ты смотришь на мир, а для Петрова — острая приправа к будням. Ему еще нужно мамонта убить и притащить домой, чтобы семью прокормить.

— Это ты в книжках вычитала?

Валя увлекалась психологической литературой.

— Кое до чего и своим умом дошла. Например, до того, что ты совершенно не понимаешь своего мужа. Не пытаешься разобраться в его проблемах, а сыпешь на его голову обвинения. Тебе больно, и ты вопишь, не представляя, что и другие страдают.

— Значит, он любит меня?

— Не по-мавритански, конечно. А как нормальный мужик хорошую жену.

— И он не стал бы обманывать меня?

— Никогда!

Зина улыбнулась и облегченно вздохнула. Растерянная и подавленная, она легко попадала под чужое влияние, принимала точки зрения посторонних, а собственной точки опоры не имела.

Спокойствие и надежда, которые вдохнула в Зину сестра, рухнули благодаря Денису. Он пришел на кухню, смущенно посмотрел на жену, как бы спрашивая разрешения.

— Говори, — сказала Валя.

— Тут такое дело, — мялся Денис. — В общем, все письма лежат на нашем сервере, и программа их автоматически отсылает каждые три дня. Я даже нашел книгу в Интернете, откуда Петров скачал информацию.

— Ты хочешь сказать, — уточнила Зина, — что Петров заранее передрал откуда-то текст про проклятых тюленей, разбил его на части, вставил в каждую «Здравствуйте» и «До свидания», положил в ящик, и программа периодически отправляет послания?

— Да, — подтвердил Денис. — Но текст он подредактировал, в первоисточнике есть всякие диалоги и сюжеты.

Зина закрыла лицо руками, тихо застонала. Валя, чья вера в Петрова пошатнулась, все-таки стояла на своем, оправдывала изменника:

— Петров не хотел вас расстраивать.

Денис неуклюже поддержал жену:

— По-моему, здорово придумал.

Зина убрала руки от лица, посмотрела на Дениса едва ли не с ненавистью. Он смутился, принялся рассказывать о том, как плохо стало на фирме после бегства Петрова Зина перебила:

— Верить, говорите, надо? — Она усмехнулась. — В фальшивки, в подметные письма? Господи! Хоть бы все тюлени подохли!

— Животные не виноваты, — умно возразил Денис и тут же поправился: — Тюлени — это иносказательно, понимаю.

Валя смотрела на сестру с болью и сочувствием.

Зина всегда была для нее образцом стойкости. В детстве Валя старалась походить на старшую сестру, подражала ей, даже копировала. Но теперь Зина будто забыла, какая она есть на самом деле. Или переменилась?

— Помнишь, — спросила Валя, — как однажды родители не поверили, что учительница поставила мне в дневник чужую двойку?

Зина отрицательно покачала головой.

— А я на всю жизнь запомнила, — продолжала Валя. — Ты тогда стала в угол, объявила голодовку и сказала, что не выйдешь, пока они передо мной не извинятся. Ты одна мне поверила, даже бабушка сомневалась. И я поняла: очень важно, когда тебе верят, несмотря на аргументы и факты, просто потому, что ты — это ты.

— Чем ближе человеческие чувства к иррациональному абсолюту, — изрек Денис, — тем выше их этическая ценность.

Валя ласково погладила руку мужа Она знала, что скорость его мысли многократно опережает среднестатистическую. Цепь рассуждений уносится вперед, и Денис выдает результат, логичность которого окружающим надо объяснять на пальцах.

— Что ты имел в виду? — пришла она ему на помощь.

— В школе я вырывал последние страницы из учебника, чтобы не было соблазна посмотреть правильный ответ. Однажды в больнице меня перепутали с однофамильцем и сделали гастроскопию. Я догадывался об ошибке, но пошел на жуткую процедуру, чтобы не подвести медсестру. С помощью подобных абсурдных поступков я выработал самоуважение, поборол комплексы неполноценности.

— Ты хочешь сказать, — невесело рассмеялась Зина, — что если я буду стойко держать марку соломенной вдовы, то приближусь к святости?

— Просто оставайся сама собой, — ответила за мужа Валя.

— Спасибо вам, ребята! — поблагодарила Зина — Вы мне помогли, утешили.

Валя и Денис не поняли: иронизирует она или говорит серьезно.

* * *

Зина поехала в банк, чтобы снять деньги и отправить Ваню и Саню на каникулы. Здесь ее ждал новый удар — на счете остались крохи, а громадную сумму (ей бы на год с детьми хватило) Петров забрал. Причем делал это с изощренным издевательством: не изъял все деньги сразу, а снимал ежедневно в течение последней недели большими суммами.

Зина с трудом сохранила самообладание, разговаривая с банковским клерком. На ватных ногах вышла на улицу, села в машину. Поехала в автосервис, у его ворот развернулась — денег на техосмотр «Удюши» не было. Зина вела машину с предельной осторожностью, понимала, что в ее нынешнем состоянии угодить в аварию проще простого.

Бывает — запахи напомнят о былом, вспомнятся картины прошлой жизни. А иногда жизненные обстоятельства вдруг бросают тебя в прошлое: Зина отчетливо вспомнила, как она голодала с маленькими детьми, как боялась потратить лишнюю копейку, страшилась плохих прогнозов, потому что нечего было надеть в распутицу. Запах нищеты и безысходности — вот чем пахнуло на Зину.

Но — кому супчик жидковат, кому бисер мелковат. Теперь Зине горько было расстаться с возможностью поехать в Женеву, остановиться там в отеле за тысячу долларов в сутки, пройтись по ювелирным магазинам и купить стильные, изящные и баснословно дорогие украшения. Путешествия на экзотические острова, наряды от кутюрье, антикварная мебель, картины русских авангардистов — все в прошлом?

Чем выше ты поднимешься, тем больнее падать. Петров хладнокровно обрек ее на падение. У нее нет собственности, на ее имя оформлена только машина.

Она может продать драгоценности, но квартиру, загородный дом, автомобили Петрова без его согласия тронуть не может.

Он велел жить на деньги в банке, а сам их забрал. Говорил что-то про заграничные счета, Зина не слушала, была ошеломлена его сообщением об уходе. Требовалось запомнить цифры, пароли, она их послушно повторила и тут же забыла. Да и нет уверенности, что тайные вклады им также не очищены. Кроме того, Зина ничего не смыслила в иностранных акциях, опционах, фьючерсах, о которых толковал Петров и которые составляли его капитал, вывезенный из страны.

Она вернулась домой. Дети радостно сообщили, что получили очередное письмо от папы. Зина подошла к монитору: опять тюлени, только тюлени! Она едва сдержала желание броситься за молотком и разбить экран.

— Мама, ты себя плохо чувствуешь? — заволновалась Маняша. — Почему ты захмуренная?

— Немножко голова болит.

— Хочешь наш ответ папе прочитать? — предложил Ваня. — Про то, как Саня на роликах врезался в лоток мороженщицы?

— Потом, — шепнула Зина, — потом обязательно прочитаю.

Она вышла из детской, набрала телефон Лены Ровенской.

— Устрой меня на работу, — попросила Зина.

— Можешь сейчас приехать ко мне в офис?

— Да.

— Жду.

* * *

Офис Лены Ровенской располагался в центре Москвы, за выставочными залами самого крупного из магазинов «Класс-мебель». Лена регулярно меняла интерьер своего кабинета, и каждый раз, бывая у нее, Зина хвалила дизайнерские находки. Но теперь она не осматривала обстановку, да хозяйка и не ждала похвал. Сидя напротив Зины за низеньким столиком, Лена нервно щелкала суставами пальцев:

— Мы не хотели тебе говорить, но Петров подло поступил с ребятами. Он продал свои акции. Юре и Потапычу пришлось выкупать их втридорога, чтобы сохранить холдинг.

Зине казалось, что ее ничто более не может удивить, но она поразилась:

— Не может быть!

— Да, — кивнула Лена, — к сожалению, правда. Надеюсь, он тебе перевел порядочную сумму?

— Нет, — пробормотала Зина, — напротив, он снял все деньги с нашего общего счета. У меня ничего нет.

— Сволочь! — выругалась Лена. — Ах, какой подонок!

— У меня голова идет кругом, — призналась Зина.

Она закусила губы, чтобы не расплакаться. Но первой заревела Лена:

— Ну ты подумай! — Забыв о макияже, она вытирала слезы ладошкой. — Ведь такой парень был! Не жмот, широкая душа Что эти бабы, эти сучки с мужиками делают!

— Ты думаешь, все-таки… — всхлипнула Зина между спазмами слезного града.

— Ежу понятно! Петрова ничто не могло сбить с пути, только баба!

Они плакали обнявшись, размазывая дорогую косметику по эксклюзивным нарядам друг друга.

Зина поняла, что ближе, чем Лена, у нее никого нет. Только Лена понимает ее, сочувствует. Она-то не бросит в беде…

И Лена это доказала. Наревевшись, она умылась и заставила умыться Зину.

— Мы еще повоюем! — заверила Лена. — Так! Ты у нас кто? Художник.

— Какой я художник, — возразила Зина, — недоучившаяся студентка.

— Художник! — твердо сказала Лена. — Ты пойдешь работать в рекламное агентство «Имидж плюс», у них долгосрочный договор с моей фирмой и другими «дочками» «Класса».

Лена выкурила сигарету, успокоилась, вернула лицу и голосу привычный деловой настрой, открыла еженедельник, нашла номер телефона и набрала его.

Через неделю Зину ждали на новом месте работы.

* * *

Колено раздирало от боли, словно сустав превратился в громадный фурункул, но Петров старался думать о другом. Жить ему оставалось недолго. Получив его подписи на договоре и отзвонив в Москву, бандиты стали собираться в дорогу. Переговорить с глазу на глаз с Тренером не удавалось. Время шло, Петров почти физически ощущал, как утекают драгоценные секунды и минуты. Он сидел на лавке, даже встать не мог — боль в ноге не позволяла двигаться.

В кулаке Петров держал бумажку, на которой написал большими буквами: «Надо поговорить наедине».

Он ловил взгляд Тренера, но бандит обращал на него внимания не больше, чем на пакет с мусором.

Наконец Тренер оказался рядом, Петров двинул ему по столу записку. Мгновение, когда бандит раздумывал — уважить ли просьбу, — Петров молился.

Он не знал ни одной молитвы, но обращался к Богу: «Господи, воля Твоя! Сделай так, чтобы этот ублюдок меня выслушал!»

— Проверьте машину, — велел Тренер своим браткам. — Ждите меня на улице.

Петров контролировал выражение своего лица, радости не выказал. От того, насколько уверенно он будет держаться, зависит многое.

— Ну что? — ухмыльнулся Тренер. — Деньги будешь предлагать?

— Да.

— А я не продамся.

— Ну и глупо. Можно подумать, что ты за красивые глаза корячишься.

— И во сколько оцениваешь свою паршивую жизнь?

— Сколько тебе обещали?

— Не твое дело.

— Умножь цифру на сто. Помнишь математику из младших классов? Было две тысячи — стало двести тысяч, было три тысячи — стало триста.

Тренеру не было нужды скрывать свои эмоции, Петров отлично видел, что бандит борется с искушением. «Господи, — снова взмолился мысленно Петров, — пусть он окажется самым жадным из всех ворюг».

Он точно угадал сумму гонорара — Тренеру обещали три тысячи долларов за операцию. Но триста тысяч — совсем другая сумма. С такими деньжищами можно свалить из страны. Поехать к Тофику в Майами, давно зовет. И не щипать продавцов хот-догов, а держать бордель с девицами из бывшего СССР.

— Твои заказчики ничего не узнают, — подливал Петров керосина в огонь, — ведь договор я подписал, и деньги с них ты получишь с чистой совестью. Я лягу на дно, месяц обо мне никто не услышит. А ты за это время сумеешь следы замести.

— Блефуешь! — Тренер громко сплюнул на пол. — Откуда ты возьмешь здесь триста тысяч сразу и налом?

Услышав сумму, Петров едва не воскликнул от радости. Он боялся, что бандитам обещали более десяти тысяч долларов. Быстро выложить миллион он действительно не мог, но на их семейном счете лежало чуть больше четырехсот тысяч. И в то же время Петров пережил удар по честолюбию, за его голову назначили унизительно маленькую сумму, как за лоточника.

— Легко, — Петров тоже сплюнул, подражая бандитским манерам, — в любом городишке, где есть нотариус.

— Как докажешь?

— Доказательством будет твой счет, на который я переведу деньги. Чем ты рискуешь, Тренер? Я в твоих руках и без костыля шага ступить не могу.

— Ты наполовину покойник.

— Правильно, но ты зароешь меня вместе с возможностью получить солидный куш.

Не одна сделка не давалась Петрову таким эмоциональным напряжением. Наверное, у него появились седые волосы. Ох, как хотелось броситься на бандита, вцепиться ему зубами в глотку! И проиграть? Петров мысленно призывал себя к спокойствию, давил внутреннюю агрессию. Он цедил лениво, как бы нехотя:

— Жизнь мне, конечно, дорога, но ползать перед тобой на пузе я не стану. А ты подумай, представится ли тебе еще случай вмиг разбогатеть.

— Пятьсот тысяч! — Тренер алчно блеснул глазами.

Петров провел по лбу рукой — вытер предательский пот, сделал вид, что подсчитывает. На самом деле скрывал всплеск ликования — если партнер торгуется, значит, сделка состоится.

— Четыреста, и ни цента больше.

— Нет, пятьсот!

— Я же не ваньку перед тобой валяю, а говорю, сколько реально могу сегодня заплатить.

— Четыреста пятьдесят.

Тренер торговался как базарная баба.

— Четыреста и золотой «Ролекс», он десять тысяч стоит.

— А где ты часы возьмешь? — встрепенулся Тренер. — Заныкал? Я тебя сейчас обыщу.

Это была ошибка, Петров разозлил бандита. Надо выкручиваться. Держать прежний тон, не дать слабинки, давить Тренера силой характера.

— Обыскивай, — небрежно отозвался Петров, — все равно не найдешь. Активы передаются пакетом, как говорят юристы.

Тренер терзался сомнениями как ребенок, недоросль великовозрастный: нервно чесал в голове, грыз ногти и стрелял глазами.

— Давай часы, — решился Тренер.

— Ты согласен? Ты же понимаешь, что должен мне гарантировать жизнь?

— Мое слово железное.

— Вот этому я верю, — буркнул Петров и тут же прикусил язык.

Но Тренер не понял иронии. Он думал о том, как изменить первоначальные планы и не раскрыться перед заказчиками.

— Только пакетом, — решительно заключил Петров.

* * *

Сашок и Медведь должны были остаться с Петровым, а Тренер — отправиться в Москву, передать в курьерскую фирму подписанный договор, вложенный в заранее приготовленный пакет с адресом.

Петров много бы отдал, чтобы прочитать этот адрес, но никто не спешил его просвещать, а сам он демонстрировал показное равнодушие.

После звонка Тренера, оставившего пакет и получившего гонорар, Медведь и Сашок должны были разделаться с Петровым и тоже двинуться в столицу. Теперь Тренер поменялся с ними местами. Якобы по требованию заказчика с Петровым остается Тренер, а братки едут в Москву.

Тренер инструктировал своих бандитов на улице. Петров сполз на пол, по-пластунски добрался до матраса в углу, вытащил часы и засунул их в карман. Дополз до окна, прислушался. Тренер несколько раз повторил тупым подельникам: они должны быстро добраться до новосибирского аэропорта, лететь ближайшим рейсом, передать пакет и позвонить по такому-то телефону, получить деньги. Ждать его надлежало на квартире Медведя, Тренер будет туда звонить.

Бандиты не могли запомнить всех номеров телефонов, записывали их под ругань Тренера. А у Петрова никогда не было записной книжки, он легко держал в памяти сотни телефонных номеров. И уж эти точно не забудет.

Он вернулся на прежнее место, облегченно перевел дух, услышав шум мотора отъезжающего «газика». Один бандит — не трое головорезов.

Пришел Тренер. К нему вернулось привычное зубоскальство.

— Пора-пора-порадуемся на своем веку, — пропел он. — Пора, дружок, нам тоже двигаться, а лимузин забыли прислать. Сможешь проковылять километра три?

— Смогу, только нужны костыли. Выруби в лесу подходящие ветки.

В следующие два часа происходящее напоминало пародию на кружок «Умелые руки». Петров и Тренер, бандит и заложник, выстругивали самодельные костыли. Ветки оказались негодными — они гнулись, не выдерживая веса Петрова. В итоге отбили две доски от стола, отрезали их по размеру — до подмышек, — в центре сделали дырки, куда можно просунуть кисти рук, а концы досок, упиравшиеся в землю, слегка заострили.

Петров орудовал финкой. Тренер — маленьким топориком. Они мирно переговаривались, обсуждая поделки и советуясь. Тренер толково предложил на края дырок прибить тряпки, чтобы не набить мозоли на руках.

Они оказались ровесниками. Теоретически могли в детском саду рядом сидеть на горшках или ходить в одну школу, ухлестывать за одной девчонкой и мечтать о фирменных американских джинсах. Но жизнь развела их по полюсам — одного в банду, другого в бизнес.

«Нет, не жизнь нас развела, — думал Петров, — а мы сами сделали выбор. И мы похожи только в одном — недрогнувшей рукой перережем друг другу глотки».

Словно подтверждая его мысли, Тренер заговорил о своих условиях. Не на месяц, а на полгода Петров должен исчезнуть, ни одна душа не должна о нем знать. Залогом будет жизнь его родных — Тренер помахал перед носом Петрова вытащенной из бумажника фотографией Зины и близнецов.

— Если тобой только запахнет, — пообещал Тренер, — детки превратятся в конфеточки для червей.

Петрову ничего не оставалось, как согласно кивнуть.

— Как ты собираешься передать мне деньги? — спросил Тренер. — Я предпочитаю налом.

— Не глупи. Если я затребую в здешнем банке сумму, которая равняется годовому бюджету области, через пять минут мы будем в милиции.

Возможно, это был бы лучший вариант. Но Петров не имел понятия, где находится, и большого доверия к правоохранительным органам российской глубинки не испытывал. Кроме того, Сашок и Медведь оставались на свободе. Их заказчики вполне могли поступить как бандиты — расправиться с семьей.

Петров предложил выписать Тренеру платежное поручение и доверенность, заверить у нотариуса.

Вопрос заключался в том, давать ли одно поручение на всю сумму? Один перевод почти на полмиллиона долларов неизбежно вызовет интерес к Тренеру, и как сложится судьба бандита, еще неизвестно. Выгодно ли это Петрову? Да. Но рисковать жизнью детей он не имеет права.

— У тебя паспорт в порядке? — решился Петров.

— Чистый, — заверил Тренер.

Петров взял чековую книжку и стал выписывать платежные поручения, попутно объясняя Тренеру, как их реализовать, и блефуя уверениями в том, что без нотариальной доверенности они недействительны. Петров хотел засветиться у юриста, узнать паспортные данные Тренера — на будущее. Купив свою жизнь, он не собирался ничего дарить проходимцам. Закончив с бумагами, Петров спросил Тренера:

— Слушай, а среди вас, братков, случается, что у мужика вдруг наступает кризис среднего возраста?

— Как это? — не понял бандит.

— Когда все у тебя есть, все ты можешь, а ничего не хочешь. Бросаешь к едрёной фене сытую жизнь и пускаешься в бега.

— Вроде как крыша едет, а сам нормальный? Бывает. Федя Мокрый глюкнулся, монахом заделался, на Валааме в ските сидит. А у него шмара была! Такая баба! Отсохнуть!

Собирая вещи, Тренер насвистывал песенки из кинофильмов. Его распирало от азарта и предвкушения богатства.

А Петров вспоминал Зину. Ему мучительно хотелось оказаться в эту минуту рядом с ней, в их спальне, на кровати королевских размеров. Зинка дурачится, притащила дамский роман в яркой обложке: «Сейчас мы с тобой будем делать по тексту. Так, вот этот абзац. «Он страстно поглаживал ее тело, опускаясь все ниже». — «Ниже тела?» — уточняет Петров. «Не придирайся! Твое дело поглаживать, пока огненная волна не захватит меня целиком. Ну что ты хохочешь?»

Зина, конечно, удивится, обнаружив пустой счет. Но она поймет, что без крайней нужды он не забрал бы деньги. Петров не волновался о финансовом благополучии семьи: он подробно объяснил жене, как получить деньги за границей, оставил генеральную доверенность на ее имя. Зина могла продать новый джип или даже загородный дом — и безбедно вести хозяйство. Если бы она знала, в какую передрягу попал Петров, то, ни секунды не сомневаясь, отдала бы все их капиталы. А Петров купил свою жизнь за копейки. Что и говорить, выгодная сделка.

* * *

Они шли по проселочной дороге. Тренер волок чемодан Петрова — не для хозяина, конечно, старался. Завалившись на здоровый бок, опираясь на неудобные костыли, Петров волок ногу по земле.

Каждая кочка и рытвина отзывались взрывом боли.

Потом взрывы слились в одно бесконечное непереносимое страдание.

Петров заставлял себя вспомнить о подвиге летчика Мересьева, который с ранеными ногами ползком добирался до своих. «Шишку съел — пополз, шишку съел — пополз», — задавал себе ритм Петров.

Затем он стал думать о китайских девушках. В прошлые века им, пятилетним, широкими мокрыми бинтами перевязывали ноги: вокруг пятки, через подъем и под стопой, подогнув четыре пальца и оставив большой свободным. Высохнув, повязки сжимались, боль была ужасной. Повязки снимали только раз в неделю, чтобы помыть ноги, и тут же накладывали новые. Проходили месяцы, годы, пятка приближалась к большому пальцу, подъем выгибался дугой. Четыре пальца отмирали, их удаляли. Девочки только к двенадцати годам могли, косолапя, ходить, а боль проходила лишь в старости. Женщины шли на чудовищные страдания ради извращенного представления о красоте, ради маленькой уродливой стопы. За каждую пару перевязанных ног они платили озерами слез.

Маленькие китайские девочки терпели во имя красоты, а он, Петров, не вытерпит ради жизни?

Спустя некоторое время он уже не думал ни о герое-летчике, ни о китаянках — боль отключила сознание. Очередной раз споткнулся, упал и понял, что никакие силы не заставят его вновь подняться.

Только если отрежут чертову ногу.

Тренер дал Петрову отдохнуть, потом, матерясь и кряхтя, взвалил его на спину. Чемодан Тренер не бросил — так и брел почти километр до грунтовой дороги, где собирался поймать попутку.

Попуткой оказался старенький мотоцикл с коляской. Последними мыслями Петрова было: «Запомнить номер мотоцикла». Зачем это нужно, он уже не соображал: заталкивая его в коляску, Тренер с силой согнул больное колено, и Петров отключился.

Они ехали по ухабистой дороге. Тренер придерживал Петрова, который болтался ватной куклой. Чемодан привязали к багажнику за вторым сиденьем.

— Что случилось-то? — перекрикивая шум мотора и слегка повернув голову, спросил мотоциклист.

— На рыбалке были, — так же громко ответил Тренер. — На друга дерево упало, ушибло ногу.

— В такой одежде и с чемоданом на рыбалке?

— Городские, неопытные.

— К больнице подвезти?

— Нет, туда, где у вас нотариус.

Диалог прекратился, потому что дорога требовала внимания, но, как только въехали в городок, водитель затормозил и оглянулся.

— Ему же к врачу надо! — кивнул он на Петрова.

— Нет! — жестко сказал Тренер. — К нотариусу! Мой друг хочет сделать распоряжения. Скажи! — Он грубо дернул Петрова за плечо.

— Сделка пакетом, — ответил Петров.

— Я заплачу тебе. Триста рублей, — пообещал Тренер водителю. — Будь ласка, доставь нас к нотариусу, а к врачам мы успеем.

— Как скажете.

* * *

Петров медленно приходил в себя. Он сидел на лавочке в чахлом скверике. Тренер тормошил его, нервничал, поливал руганью.

— Мне очень больно, — простонал Петров.

— Водки, коньяка? — предложил Тренер.

— Воды.

— Сиди здесь, доходяга. Я куплю воды. Смотри, чтобы чемодан не свистнули.

Он ушел. Петров постарался сесть удобнее, и в ноге взорвался новый приступ боли. Волна докатилась до головы, и в мозгах немного прояснилось.

Через полчаса, освежившись, — выпив воды и умывшись, — Петров смог, закинув руку на плечи Тренера, доковылять до входа в нотариальную контору. Еще через час он сидел на той же скамейке и смотрел в спину удаляющегося пружинистой спортивной походкой Тренера.

Нотариус, пожилая женщина, пропитанная канцелярским равнодушием, не выказала интереса к тому, что избитый, искалеченный мужчина выдает доверенность и двенадцать нотариальных копий сомнительной бандитской личности. Клиенты были не местными, обязанность нотариуса не правомочность сделки проверять, а подписи заверять. Документы клиентов в порядке. Она ничем не рисковала, шлепала печати и подсчитывала пошлины — они покрывали выручку за день. Можно закрыть контору после обеда и пойти домой, посолить огурчики. Захотелось малосольных. К вечеру, когда начнется сериал, огурчики будут, как она любит — чуть прихваченные рассолом.

Тренер не забыл о довеске к сделке.

— Ты мне часы хотел подарить, — напомнил он Петрову.

Больше всего Петров хотел бы подарить бандиту его собственную бандитскую голову.

Петров достал часы из кармана, протянул и попросил:

— Не будь сволочью, оставь мне немного денег.

Только что он подарил состояние, а теперь клянчил на хлеб.

Тренер отщипнул из бумажника Петрова несколько купюр, бросил ему на колени, напомнил:

— На полгода ты труп. Помнишь?

— Да. Не волнуйся.

— Это ты волнуйся о детках-конфетках. Чао-какао!

Подхватив чемодан Петрова, Тренер удалился.

Пружинистой спортивной походкой.

* * *

Зина редко виделась с дядей Левой, они перезванивались на праздники, но Лев Маркович был для нее близким и родным человеком, островком привязанности к старшему поколению.

Дядя Лева попросил устроить на работу его внука — парень заканчивал факультет вычислительной математики и информатики одного из московских вузов. Зина с радостью согласилась составить протекцию.

Она связалась с главным менеджером по кадрам «Класса», которого хорошо знала, объяснила ситуацию. Он вежливо предложил пройти всю цепочку отбора, который ежегодно организовывали для выпускников вузов и тех специалистов, чьи резюме компанию устраивали. Это означало пять этапов тестирования и собеседование на английском. «Класс» желал брать только лучших из лучших. Прошедшие через мелкое сито становились стажерами с приличной зарплатой и должны были в течение трех лет по шесть месяцев работать в разных подразделениях, получая каждые полгода квалификационные оценки, сумма которых определяла их зарплату и дальнейший статус.

Для того чтобы стать в очередь претендентов, записаться на тестирование, Зининой помощи не требовалось. Как и не было гарантии, что талантливого парня не забракуют. Зина позвонила Потапычу. Старый друг Петрова отправил ее к кадровику, с которым Зина уже общалась, и быстро перевел разговор на детей.

Зину охватила паника: она не может помочь дяде Леве! Он в это никогда не поверит, решит, что она неблагодарная зазнайка. Неужели объяснять всем и каждому, что теперь она не жена Петрова, которому устроить парня как пальцами щелкнуть, а просто Петрова Зина? Брошенная обворованная жена, удел которой смиренно просить, ждать милости от людей, несправедливо обиженных ее мужем.

Когда-то давно она хвасталась Маше Потаповой, сравнивая себя с русскими дворянками, которые эмигрировали после революции за границу. Пустое бахвальство! Зина тогда не представляла, как тяжек путь из барынь в крестьянки. Достатка и роскоши жалко — но не это самое болезненное. Потеря статуса, кувырок вниз по социальной лестнице, сочувствие и неизбежное злорадство окружающих — как их перенести?

Эмигранткам было легче — их сорвал с места революционный вихрь, а Зина одна и в прежней обстановке. Точно человек, у которого выдернули ковер из-под ног. Шлепнулась у старых друзей на виду и не знает, то ли слезы лить, то ли дежурную улыбку сохранять.

Лена Ровенская права: Зина может вернуть самоуважение и уважение окружающих, если докажет, что сама, без Петрова, чего-то стоит. И здесь два пути: новое замужество или карьера. Ее коробили мысли о других мужчинах, значит — карьера, работа. Первая в жизни. Зина не была спортсменом, который, глядя на штанги и гири, вспоминает былые рекорды. Она никогда не входила в спортзал! Она только смотрела со стороны, со зрительской трибуны, как берут вес другие. У нее резюме состоит из трех строчек — родилась, закончила школу, не доучилась в художественном училище.

Лена Ровенская, толковый советчик и преданная опекунша, успокаивала: не боги горшки обжигают. Благодаря Лене внука дяди Левы взяли в «Класс» стажером, и теперь его судьба зависела только от него самого.

История с трудоустройством молодого человека стала большим взносом в копилку Зининых обид на мужа. Было бы лукавством утверждать, что ее любовь к Петрову за десять лет не потеряла остроты и пронзительности. Но в любви-дружбе упрочилась вторая составляющая, и предательство Петрова больше оскорбляло Зину как измена друга, товарища, а не мужчины и мужа Возможно, потому, что она не знала разлучницы, даже приблизительно не представляла, кто ею может быть.

* * *

Всю неделю Зина устраивала домашние дела Она сдала в ломбард свои шубы, а в комиссионный ювелирный — несколько украшений. В ломбарде сразу выдали деньги, в комиссионке, поставив грабительские цены, велели ждать продажи.

Зина заняла деньги у Лены и отправила Ваню и Саню в детский лагерь в Болгарию. Близнецы впервые проводили каникулы вместе. Они рвались в Омск, но Зина не отпустила, сославшись на то, что дедушка и бабушка плохо себя чувствуют. На самом деле она держала обиду на родителей Петрова, которые пригрели мужа-обманщика.

У Зины была помощница по хозяйству — молодая словоохотливая украинка Оксана. Она приехала в Москву из Полтавской области в надежде на заработки и удачное замужество. В будние дни Оксана жила в загородном доме, присматривала за ним, убирала, готовила еду на выходные для Петровых. В субботу она переезжала в московскую квартиру, где делала уборку. Выходной — воскресенье, а с понедельника снова на посту в коттедже.

Оксана крутила романы с охранниками элитного поселка и распоряжение хозяйки — переехать на постоянное жительство в Москву — восприняла с большим неудовольствием. Но зарплатой в пятьсот долларов не бросаются.

Зину брали на оклад в тысячу долларов. Половину она должна будет выплачивать домработнице. Еще пятьсот долларов Насте — учительнице младших классов, которая занималась с Маняшей. Таким образом получалось, что Зина будет работать на зарплату домработницы и гувернантки.

— Не переживай, — сказала Лена Ровенская, когда Зина поделилась с ней печальной бухгалтерией. — Сейчас главное, чтобы ты стала на ноги. О деньгах не думай, я открываю тебе кредит.

— Лена, я не могу строить жизнь на твоем кошельке.

— Глупости! Мы же подруги! Ладно, если ты такая щепетильная, продай мне две картины Малевича.

Зина готова была прикусить язык. Лучше жить в долг, чем расстаться с полотнами, которые они купили с Петровым в Лондоне, на аукционе «Кристи».

Тогда, после аукциона, Зина, обезумевшая от радости, отплясывала канкан в гостиничном номере. Петров хохотал, глядя на нее. Они были счастливы.

Вернее, она была счастлива. А Петрову на нее наплевать. Человек, не только разрушающий настоящее, но и уничтожающий прошлое, достоин презрения и ненависти.

Зина тяжело вздохнула и кивнула:

— Хорошо.

— Будет справедливо, если за ту цену, в которую они вам обошлись?

Деловая хватка вошла в плоть и кровь Лены. Нынче картины стоили значительно дороже. Лена наживалась на трудностях Зины, обе это понимали.

Но Лена столько сделала для Зины, что имела право на льготные условия.

Деньги за картины Зина положила на новый счет. Она не доверяла Петрову — с него станется обобрать ее и детей до последней нитки.

Во мраке тревог, разочарований и обид, который окружал Зину, был один светлый лучик — надежда на грядущую интересную жизнь в творческом коллективе. Неумеха, она придет к добрым талантливым людям, которые ее научат ремеслу, помогут стать профессионалом и будут радоваться ее успехам. Она невольно делала кальку нового места работы с компании «Класс». Как бы ни изменились в последние годы обстоятельства, но тон, который задавал Петров (Зина не ведала, что именно он), сохранял в «Классе» атмосферу дружного боевого отряда единомышленников. Азарт в работе и бражничество в коллективных выездах на отдых, поддержка слабых и подтрунивание над сильными, установка на успех и общие цели — все это делало их командой патриотов «Класса».

Зина полагала, что ее ждет то же самое — распростертые объятия сослуживцев, желавших получить нового верного бойца Она жестоко ошибалась.

* * *

Рекламным агентством «Имидж плюс» владели Виктор Полищук и Виктор Полищук — не тезки, не однофамильцы, а сводные братья. Обоим было по тридцать лет, и в деловом мире их звали Витьками, Большим и Маленьким. Прозвища отражали разницу во внешности: Витек Маленький был среднего роста и нормального телосложения, Витек Большой — на голову выше брата и рыхло-толстый. На этом их отличия исчерпывались, жизненные позиции и устремления были идентичны, как капли воды, взятые из одного источника.

Источником служила родительская семья — мама и папа, которые поженились, когда Витькам было по пять лет. Мама неустанно внушала им мысль, что рассчитывать они могут только друг на друга, более никому доверять нельзя. Использовать остальное население земного шара в собственных интересах так же естественно, как пользоваться услугами сантехника или парикмахера. Папа выработал у них качества бойцовских собак — челюсти должны быть железные, зубы острые, добычу из пасти не выпускать, остальных щенков держать в страхе. Считаешь, что учительница несправедливо поставила тебе тройку? Устрой ей кошмарную жизнь, чтобы знала, как тройками разбрасываться. Девочка отказала? Опозорь ее. Не можете с одноклассниками справиться? Подловите их по одному и разделайте под орех. Вас должны уважать, то есть бояться.

В детстве и отрочестве с братьями Полищук учителя и одноклассники предпочитали не связываться — этих бультерьеров, коль уцепятся, можно было оторвать только вместе с плотью. Витьки рано почувствовали власть над окружающими, кураж вседозволенности и удовольствие от унижения слабых.

Жизненные идеалы и модели в семье формулировались четко. Жить надо по высшему стандарту. Точка.

Папа служил образцом. Он работал в министерстве внешней торговли и декларируемое «прежде думай о Родине, а потом о себе» осуществлял с точностью до наоборот. Когда мальчики закончили престижный вуз и выбрали в качестве поприща рекламный бизнес, папа обеспечил им начальный капитал.

В годы становления «Имиджа плюс» через его кабинеты прошло огромное количество народа. В месяц на работу принимали по двадцать человек на должность менеджера по рекламе, а увольнялось восемнадцать. Люди мотыльками летели на высокую зарплату и возможность освоить новую профессию. От них требовалось сделать не менее пятидесяти телефонных звонков в день и столько же прайс-листов разослать по факсу. Цель — найти рекламодателей для издаваемого Витьками толстого глянцевого журнала о жизни звезд кино и шоу-бизнеса или получить заветное — заказ на комплексную рекламную кампанию какого-нибудь продукта. За это полагался процент от сделки — сумма, равнявшаяся стоимости отечественного автомобиля.

Рабочий день имел начало, но не имел окончания. Витьки не церемонились с подчиненными. Начальственный крик и площадная ругань были стилем их общения. Предоставив менеджеру стол, стул и телефон-факс, братья считали себя благодетелями и растратчиками. Зарплату давали нерегулярно и в размере, сильно пострадавшем от штрафов. За опоздание — штраф, за перекур — штраф, за невыполненную норму звонков — штраф, за отсутствие по болезни — штраф.

Большинство уносили ноги, не дождавшись никаких выплат. Тем, кто сломался на третий, четвертый месяц, прямым ходом следовало отправиться к невропатологу.

Помимо менеджеров в фирме работали верстальщики, дизайнеры, журналисты и редакторы. Хозяева и к ним относились как к рабам.

Витьки одними из первых занялись рекламным бизнесом и застолбили несколько золотоносных участков. Путем естественного отбора в фирме сформировался коллектив жестких и безжалостных пираний, под стать владельцам-акулам. Поставить подножку, увести клиента, украсть идею, наушничать хозяевам в «Имидже плюс» было нормой.

Зина, ничего не подозревая, шла в змеиное гнездо. Поли-щуки слыли крепкими профессионалами.

Что творилась за стенами фирмы, заказчиков не интересовало.

* * *

Петров сидел на лавочке у нотариальной конторы, смотрел на закатное пунцово-красное солнце, запутавшееся в листве деревьев. Воробьи, громко чирикая, дрались за горбушку на пыльной тропинке. Кошмарные переживания последних суток медленно отступали, будущее представлялось смутно.

Голова была ясной, но состояние почти астральным: будто выпал из пространства и времени, завис в мгновениях между «до» и «после». Очевидно, это называется обретением жизни, или вторым рождением, или эйфорией свободы.

Прилетела ворона и отобрала у воробьев хлеб. На скамейку рядом с Петровым сел бомж, брякнул на землю авоську с пустыми бутылками. Нет, не бомж — от него не воняет, просто старый пропойца. Такие все на одно лицо — опухшее, землистого цвета, с непроходимой мутью в глазах.

— Мужик! — позвал Петров. — Далеко отсюда до Новосибирска?

Он уже знал, по штампу нотариуса, что находится в городе Дмитровске Новосибирской области.

— Четыреста кэмэ.

— А до Омска?

— Сто пятьдесят.

— Автобусы ходят?

— Давно отменили. Сам-то откуда?

— От верблюда.

— Ясно, — не обиделся алкаш. — Наши морду тебе расквасили?

— Оступился. У вас больница есть?

— Вестимо.

— Проводишь? Я тебе заплачу. Ногу поранил.

Услышав о деньгах, алкаш радостно подхватился:

— Тут триста метров, пошли! Меня Васей зовут.

— А меня Петей. Дай на тебя опереться.

Под без малого стокилограммовой массой Петрова Вася едва не свалился, пришлось найти палку. Они медленно брели по пустынным улицам сонного городишки — миллионер обнимал за шею опустившегося алкоголика.

Одноэтажное отштукатуренное здание больницы каждый год белили снаружи, внутри не ремонтировали лет тридцать. Врач, пожилой дядька с прокуренными усами, в кабинет Петрова не пригласил. Осматривал в коридоре, велел снять штаны. Процедура далась Петрову с трудом — морщась от боли, с помощью Васи он стянул ставшую тесной штанину джинсов с больной ноги. Колено раздуло до размеров арбуза средней величины, а цветом оно напоминало недозревший чернослив.

— Ушиб, — констатировал врач, — возможно, раздроблена коленная чашечка. Согнуть можешь? Нет? Наверняка раздроблена. Но у нас рентгена нет. Травматолога и хирурга тоже, кстати, нет. Положить тебя в палату бессмысленно. Анальгин с аспирином можешь дома пить. И компрессы делать.

— С мочой хорошо помогает, — подал голос Вася.

— С мочой, капустным листом, водкой, — кивнул врач. — Или мазь накладывать, какая в аптеке отыщется. Деньги есть, чтобы в область поехать и там показаться?

— Он не местный, — снова встрял Вася.

Врач расценил его заявление как «денег нет».

— Само тоже пройдет, — равнодушно бросил он, — только гнуться нога не будет.

Петров привык, что его драгоценное здоровье в редкие визиты к медикам становилось предметом трепетной и благоговейной заботы. А тут — анальгин, «гнуться не будет». Бесплатная медицина: лечиться даром — даром лечиться.

— Напишите мне бумагу, — попросил он, — как это называется? Освидетельствование?

— Зачем? — удивился врач и сам ответил: — Для больничного листа? Хорошо. Давай паспорт.

— Он у нотариуса, — соврал Петров.

Для убедительности назвал имя, отчество и фамилию нотариуса. Все его документы и вещи забрал Тренер.

Выписывая заключение, врач злорадно перечислил следы ушибов и гематому на лице. Петров был этому только рад — на бумажке стояла та же дата, что и на подписанном утром договоре. Потапыч и Ровенский вряд ли дадут ход договору, но береженого Бог бережет.

— Семеныч, — обратился к врачу Василий, — дай мужику костыли, он же передвигаться неспособный.

— Как это «дай»? — ухмыльнулся врач. — Костыли казенные.

— Я заплачу, — быстро сказал Петров и мысленно поблагодарил алкаша за подсказку, — пятьдесят рублей.

Суммы, которыми теперь оперировал Петров, упали на несколько порядков. Тренер оставил ему триста рублей — не разгуляешься.

Сошлись на ста рублях, и костыли перешли в аренду на несколько дней под Васино честное слово.

Доктор слову алкаша не верил, но костыли были давно списаны, как и большая часть ценного и малоценного здешнего имущества. Новое оборудование никто поставлять в больницу не собирался.

— Теперь куда? — за воротами больницы спросил Вася Петрова, приноравливающегося к новому способу передвижения.

— Ты один живешь?

— У меня хочешь переночевать? Валяй. Только это… — замялся Вася.

— Через магазин, — согласно кивнул Петров. — И поесть купи, я двое суток без маковой росинки.

* * *

Он стоял, тяжело опираясь на костыли, рядом с магазином. Вася делал закупки.

«Здесь нельзя жить, — думал Петров, оглядывая город Дмитровск, — нельзя работать, болеть. Здесь можно только умирать». О том, что народ в глубинке живет тяжело, бедно, плохо, Петров сотни раз читал в газетах. Но, увидев своими глазами трущобы XIX века, почувствовав на собственной шкуре равнодушие уставших бороться с жизнью интеллигентов, Петров поблагодарил судьбу, что она забросила его в столицу, понял, почему в провинции не любят москвичей. Если бы Петров был дмитровцем, он бы выбрал участь Васи — забыться лучше, чем равнодушно толочь тухлую воду в ступе.

Из-за угла выпорхнула стайка девушек. Они о чем-то спорили — весело, чуть надрывно и манерно, излишне громко, как спорят девушки только в юности, на людях и по пустякам. Одеты они были не хуже москвичек, их стройные, упругие бедра обтягивали узенькие юбки, тугие джинсы. Коротенькие маечки оставляли открытыми часть живота с соблазнительными впадинками пупков.

Юности и молодости не было дела до мегаполисов и провинции. Ее бурные гормоны заявляли о себе выставленными напоказ совратительно прекрасными ножками.

Девушки примирили Петрова с Дмитровском. Он давно не заглядывался на отроковиц. Но сейчас, нищий, покалеченный, небритый, бездомный, он вдруг подумал: хорошо бы одной из них вскружить голову.

Петров расхохотался. Он смеялся над собой, над своим желанием, тешившим его мужское эго, над нелепостью собственного положения, над Зинкой, которая, дура, утратила бдительность и не подозревает, какие соки бродят в муже, над недоумками бандитами, которых он провел, над детьми, которые принимают всерьез его письма про тюленей…

— Петь, ты не припадочный? — спросил алкаш Вася, выйдя из магазина. — Чего тебя корежит?

— Анекдот вспомнил — Петров вытер слезы безумия и облегчения, пролившиеся из глаз. — Пошли. Далеко твой дом?

— Рядом.

В Дмитровске все было рядом.

Вася жил в одноэтажном деревянном бараке.

Небольшой тамбур, несколько скрипучих ступеней вверх и дверь, за которой начинался длинный коридор с десятком дверей по обеим сторонам. Они прошли мимо общей кухни с газовыми плитами. На запах дешевой столовки желудок Петрова отозвался голодным спазмом.

Апартаменты Васи не запирались по причине того, что воровать у него было нечего, он все давно пропил, даже розетки и выключатели. Мебель — колченогий стул, драную раскладушку и ящик от овощей, заменявший стол, — алкаш притащил с помойки.

— Со всеми удобствами, — хвастался Вася.

Он показал туалет размером с телефонную кабину и ржавую раковину с единственным краном холодной воды за фанерной загородкой. Комната — десятиметровый чулан — имела не по-сибирски большое окно. Треснувшие стекла держались благодаря наклеенным на них газетам.

— Шикарно живешь, — с усмешкой похвалил Петров.

— А то! — гордо подтвердил Вася. — Я аккуратный, не засранец какой. Вот вилку каждый день споласкиваю и мусор заметаю.

О том, что нужно хотя бы иногда мыть унитаз и раковину, Вася не подозревал. Сейчас он накрывал на стол и делился выпавшей удачей: в магазине попались самая дешевая чайная колбаса и портвейн. Обычно их сметают с прилавка в мгновение. Еще он купил ванильных пряников каменной крепости, банку килек в томате, черную труху, именовавшуюся чаем третьего сорта, и хлеб.

Как гостю, Петрову было предоставлено право первым воспользоваться единственной вилкой. Он честно оставил половину килек хозяину. Стакан отвратительного портвейна, ломоть хлеба, колбасу с подозрительным зеленым налетом Петров проглотил быстро и жадно. Звериный голод сменился хмельной тупой усталостью.

— Вася, я отдохну?

— Ложись на раскладушку, — великодушно предложил Вася.

Подушки и матраса не было, но Петров этого не заметил. Он заснул с налету, провалившись в скрипучую раскладушку как в гамак, и не почувствовал, что стукнулся спиной об пол. Вася укрыл его драным женским пальто, сам устроился рядом на полу, подстелив старую шинель, положив под голову несколько свитеров.

Люди жалуются, что плохо живут. А сами выбрасывают на помойку хорошие вещи.

* * *

Утром Петрова ждал сюрприз. У Васи был телефон! Феномен объяснялся просто: дочь Васи работала телефонисткой. Она изредка звонила отцу и спрашивала:

— Не помер еще, скотина?

— Нет, доченька, — отвечал Вася, — потерпи.

В сущности, он был безобидным и сердечным человеком.

Не запойным пьяницей, а перманентно поддающим. В молодости его алкогольный кураж воспринимался как хорошее настроение доброго паренька, и Вася успел отслужить в армии, жениться, родить дочь и проработать пятнадцать лет в столярной мастерской. Но с годами его главное устремление — всегда быть поддатым — вступило в противоречие с семейными и производственными обязанностями. Как заядлый курильщик боится остаться без запаса сигарет, так Вася страшился не иметь полбутылки на завтрашний день. Выйти из дурмана он боялся больше, чем умереть, поэтому для него не существовало запретов в достижении цели. Он мог пропить школьную форму дочери накануне первого сентября и единственные сапоги жены трескучей зимой, украсть сохнувшее на веревке белье соседей и вынести из мастерской инструменты.

Со временем общество выдавило его из своих рядов, выбросило на свалку. Но Вася был не в обиде: забрать у него смысл жизни никто не мог. Вася собирал пустые бутылки, подрабатывал на рынке, таская ящики торговцам. На выпивку ему хватало.

* * *

Петров пил чай и грыз сухари, Вася позавтракал стаканом портвейна Он придирчиво изучал список необходимых покупок, который Петров написал огрызком карандаша на обрывке газеты. Вася хотел сэкономить: найти на свалке то, что необязательно покупать в магазине.

— «Туалетная бумага, — хмыкнул Вася, — мыло, стиральный порошок». Это зачем?

— Сортир помыть, — объяснил Петров, — и одежду постирать.

— Я тебе новую принесу.

— Вася! Не спорь, иначе завтра на полбанки не получишь.

— «Зубная щетка, — читал далее Вася, — паста, макароны, тушенка, свежие газеты». Может, несвежие вместо туалетной бумаги? — с надеждой предложил он.

— Нет, — отрезал Петров.

— У тебя что, геморрой? — сочувственно спросил Вася. — При геморрое, говорят, газетами нельзя.

— Вроде того. Держи деньги. — Петров протянул последние сто рублей. — На вино тебе останется. Пока я здесь, будешь жить как у Христа за пазухой. Но упаси тебя кому-нибудь обо мне проговориться. Понял? Никому ни слова.

— Заметут?

— Да.

— Я тебе не враг.

— Самому себе ты не враг, поэтому держи язык за зубами.

Когда Вася ушел, Петров вернулся к проблеме, которую обдумывал все утро. Если бы не раненая нога, он бы справился без посторонней помощи, но выхода нет. Кому позвонить?

Остановился на сестре. Татьяна живет недалеко, она родной и разумный человек, секреты хранить умеет.

— Сестричка, это я, Павел, — быстро заговорил он, едва Татьяна ответила. — Если ты не одна в комнате, не называй меня по имени.

— Что случилось? Я одна. Пашка, ты где, откуда звонишь?

— Слушай внимательно. Первое и самое главное: ни одна душа не должна знать, что я тебе звонил и что я жив.

— Ты вляпался в проблемы? — испугалась Татьяна.

— В очень серьезные, — заверил ее брат. — Если кто-то узнает обо мне, пострадают Зина и дети.

— О господи! Я тебе говорила! Как же так? Что же будет? — запричитала она.

— Танька, времени на истерики нет. Возьми себя в руки и внимательно запоминай, что мне нужно привезти. Ничего не записывай, только на память.

— Ты в тюрьме?

— Нет! — разозлился Петров. — И не собираюсь! И не совершил никакого преступления! Ты будешь мне помогать?

— Да, братик, извини.

— Я тебе все расскажу, когда увидимся, — пообещал Петров. — Теперь запоминай: ноутбук, деньги, сколько наскребешь, смена белья…

* * *

К приезду Татьяны Василий и Павел убрались в квартире. С точки зрения Петрова, теперь она выглядела почти прилично: из туалета не пахло, раковина посветлела, сор выметен. Но Татьяна пришла в ужас.

Полчаса назад на автобусной остановке к ней подошел бомж и заявил, что отведет к Петрову. Что общего у него с братом? Как Павел может жить в таком гадючнике?

— Что ты ищешь? — весело спросил Петров сестру, озирающуюся по сторонам.

— Здесь есть блохи или вши?

— Нет, только клопы.

Петрова забавляла оторопь сестры. После нескольких приглашений она все-таки села на стул, предварительно постелив на него пакет. Вася принес ужин — макароны с тушенкой в закопченном котелке.

— Поешь? — спросил Петров сестру.

Она отрицательно замотала головой. Брат, который и в зубах ковырял только серебряной зубочисткой, с аппетитом проглотил жуткое варево, облизнул облезлую вилку и передал ее Васе.

— Одна у нас, — пояснил он Татьяне, — все забываем купить приборы. Но вот мебель по случаю приобрели. — Он стукнул пяткой по ящику, на котором сидел. — Вообще, Та-нюша, я чувствую, что фортуна вновь стала ко мне благосклонной. Вот друга нашел, — он похлопал Васю по плечу, — с отдельной квартирой и телефоном.

— Дочка телефон оставила. — Вася смущенно улыбнулся и, желая сделать приятное даме, отвесил комплимент:

— Вы очень соблазнительная, почти как Людка из шашлычной на рынке.

Татьяну передернуло от отвращения. Петров хохотал:

— Вася, не надо клеить мою сестру! У нее муж ревнивый, как Отелло.

— Я же мысленно, — оправдывался Вася.

— Как ты здесь оказался? — поджав губы, осведомилась Таня. — Почему ты так одет?

Она показала на линялые и рваные спортивные штаны Петрова. Джинсы на больную ногу не налезали, и Вася притащил ему со свалки треники. Петров их тщательно постирал и теперь на замечание сестры обиделся:

— Конечно, не Кристиан Диор, но еще послужат.

— Прекрати балаган! — Татьяна возмущенно вскочила.

— Сядь! — приказал ей Петров. — Шуток не понимаешь? Сейчас Вася примет еще стакан и вырубится. — Он говорил, словно алкаш здесь не присутствовал или был глухим.

Петров налил в стакан портвейн и протянул Васе:

— Выпей за здоровье моей сестренки!

— Перебор будет, — с сомнением заметил Вася, но стакан взял.

Петров подтрунивал над сестрой не ради розыгрыша — хотел ее разозлить. Если выбить Татьяну из привычной колеи, она горы свернет. Не удастся растормошить, будет брести, глядя под ноги, — как бы не споткнуться.

После школы провалилась в институт. Ревела в три ручья, все ее по головке гладили. А Петров нахально заявил: «Просто ты тупая как валенок!» Она гонялась за ним по квартире, дубасила (на пять лет старше, и силушкой Бог не обидел), но Петров весь год подбрасывал сестре нахальные записочки и дразнил двоечницей. К следующим вступительным экзаменам Татьяна вызубрила программу наизусть и легко поступила.

Он и сам такой отчасти: без внешнего раздражителя адреналин не вырабатывается. С годами раздражитель требовался все более мощный. Но теперь жаловаться не приходится — задели крепко, адреналина под завязку.

Петров продолжал говорить о Васе в третьем лице:

— Уникальный человек, самый счастливый из всех, кого я видел. Пребывает в нирване ежедневно и без особых усилий.

Татьяна с брезгливой гримасой смотрела на Васю, который пьяно улыбался и хлопал глазами, польщенный.

— Ты нашел свой идеал? — ядовито спросила она брата.

— К сожалению, недостижимый. Мешает бешеное самолюбие и отвращение к плохой водке.

— Ничего, ты у нас способный!

— Если ты поддерживаешь, то я постараюсь.

— С жиру бесишься? С богачами случается. Одни в буддистские храмы отправляются, а ты к бомжам прибился?

— Ага! — весело отозвался Петров. — Кризис среднего возраста называется.

— Ошибаешься, это ранний климакс.

— Ничего подобного! — возмутился Петров. — Меня к девушкам тянет. Вот недавно…

— Я тебя сейчас покалечу! — воскликнула Таня. — Чьи костыли? Они тебе пригодятся!

— Его костыли, — выступил в защиту Вася, — он уже покалеченный.

Татьяна к словам алкаша отнеслась без внимания, чихвостила брата.

— Вася! — скомандовал Петров. — На раскладушку — и спать. Танька! Помолчи!

Он не разрешал ей рта открыть, пока не раздался тихий храп хозяина квартиры. Татьяна не выдержала, злым шепотом начала:

— Вот что я тебе скажу, братик мой дорогой!..

— Сначала ты выслушаешь меня.

Покосился на мирно сопящего Васю и стал рассказывать. Начало печальной повести про кризис среднего возраста опустил, остальное выложил без утайки.

По мере его рассказа лицо Татьяны претерпевало метаморфозы: от насупленно злого — к удивленно испуганному, от жалостливого — к паническому, от сочувствующего — снова к злому.

— Подонки! — воскликнула она, когда Петров закончил:

— Тише! — напомнил он.

Татьяна, теперь смотревшая на Васю по-иному, встала и заботливо укрыла алкаша старой шинелью.

— Тебе нужно срочно в больницу, — сказала она. — Очень болит?

— Сейчас терпимо, а вначале чуть не рехнулся от боли. Не могу я сейчас в больницу, там меня легко вычислят. Конечно, на всю жизнь оставаться инвалидом не собираюсь. Но чтобы обезопасить Зину и детей, я готов пожертвовать обеими ногами.

— Не придется! — решительно заявила Таня. У нее уже созрел план действий. — Зина с детьми переезжает в Омск, потом тайно перевозим тебя и вылечиваем. Мы будем жить вместе, одной семьей, тихо и спокойно. Ни одна сволочь не посмеет к нам сунуться.

— Танька, я не успокоюсь, пока не отомщу подонкам, которые все затеяли.

— Но ты же ничего не можешь сделать!

— Ошибаешься, у меня не так мало данных. Во-первых, нотариус, во-вторых медицинское освидетельствование, в-третьих, паспортные данные Каблукова и Тренера, Игоря Ивановича Лопухина, чтоб он сдох. И самое главное — московский телефон заказчика. Мы еще повоюем.

— Пашка, я боюсь!

— Боишься мне помогать?

— С ума сошел? Что нужно делать?

— Как ни пошло звучит, раздобыть денег.

— Мы продадим магазин и квартиру, переедем к маме.

Это говорила сестра, которая выгребла подчистую все семейные накопления, купив Петрову современный ноутбук и спутниковый телефон.

— Спасибо, Танюшка. Такие жертвы не понадобятся, да и подозрительны они.

— Но ты говоришь, что никто, кроме тебя и Зины, которую нельзя вмешивать, не может ничего снять с зарубежных счетов.

— Ты знаешь, что такое хавала?

— Халва? — удивилась Таня.

— Хавала.

— Кого хавала? Прятала?

— «Хавала» в переводе с арабского значит «доверие».

Этот способ перевода финансов появился раньше бумажных денег и тем более банковской системы. Его придумали китайцы — торговцы «шелкового пути», чтобы укрыть свои доходы от разбойников. Действующий и сегодня механизм прост, при этом сами деньги никуда не перемещаются, минуют банки и сберкассы. Допустим, турок, живущий в Германии, желает перевести родственникам определенную сумму. Он укладывает ее в конверт и сдает хозяину турецкой шашлычной. Уведомление о сумме посылается по факсу или передается по телефону. Родственники турка в Анкаре приходят в сапожную мастерскую, называют пароль и получают деньги. Все следы «транзакции» (записи в блокноте, листок факса) немедленно уничтожаются. Отсутствие цивилизованной бухгалтерской отчетности делает практически невозможным отследить «концы». Ежегодно по миру хавалой переводится более двухсот миллиардов долларов. С ее помощью действуют террористы и отмывают деньги наркоторговцы. Пакистан, Индию и Дубай называют «треугольником хавалы».

Во время дефолта девяносто восьмого года «Класс» оказался перед необходимостью перегнать большие суммы из одной зарубежной страны в другую, не засвечивая их и сэкономив на банковском проценте за перевод. Партнеры предложили воспользоваться хавалой. Петров отвечал за операцию, и она прошла успешно. Ему намекнули, что в качестве гарантии того, что он не проболтается о канале движения денег, ему неплохо было бы перевести личные деньги по хавале и подождать с получением год-два.

Выхода не было, он согласился.

Теперь в небольшой ювелирной лавке в Дубае лежали его собственные двадцать тысяч долларов. Он мог забрать их еще два года назад, да было недосуг.

Татьяне предстояло отправиться в Дубай по туристической путевке и снять деньги. Но Петров не хотел отпускать сестру одну. Нужен попутчик — малознакомый в его окружении, надежный и верный. После долгих раздумий он остановился на докторе Козлове. Татьяне не стал говорить, что опасается за ее безопасность, сослался на таможенные правила: без декларирования одному человеку можно ввезти только десять тысяч.

— Но я не знаю Козлова, — сомневалась Таня, — он надежный человек? Он согласится?

— Сейчас узнаем. — Петров набрал домашний телефон педиатра. — Козлов? Это Петров.

— Петров? Это Козлов. — Тот едва ворочал языком со сна.

— Доктор, проснись. Ты опять подрабатываешь в детской «Скорой помощи»?

— Угу.

— Доктор, я в заднице.

— Опиши.

— Что?

— Симптомы.

— Не могу, здесь дамы.

— Если бы ты знал, как я хочу спать, ты бы не морочил мне голову.

— Козлов, ты давно был в отпуске?

— Рабам отпуски не положены.

— К тебе приедет моя сестра и объяснит ситуацию.

— Она симпатичная?

— Кто?

— Сестра.

— Она не по этой части.

— Господа душу мать! — выругался Козлов. — Петров! Ты здоров? Дети здоровы? Какого дьявола ты не даешь мне спать?

— Мне нужна твоя помощь.

— Говори.

— Не могу. Сестра скажет.

— Я понял. У тебя есть уродина сестра. Но женские бзики не по моей части.

— Значит, она к тебе приедет?

— Ладно.

— Если ты откажешь, я на тебя не обижусь.

— Иди к черту!

— Козлов, какое сегодня число?

— Второе июня.

— А я тебе звоню двадцать седьмого мая. Ты понял?

— Нет.

— Я тебе звонил в конце мая, поздравлял с днем медика.

— День медика еще не грянул. Ты мне вообще не звонил.

— Годится. Я тебе вообще не звонил. Запомни!

— Я тебя к черту уже посылал?

— Посылал. Спокойной ночи!

— Петров?

— Ну?

— Знаешь, что вредно делать зонтику в заднице? Раскрываться!

Козлов первым положил трубку, Петров не успел ответить. Он рассмеялся и подумал о том, что общается со всякой шушерой, ходит по ресторанам, а порядочного парня Козлова ни разу даже в загородный дом не пригласил.

— Он спрашивал обо мне? — насторожилась Таня.

— Сестренка, слушай меня внимательно, — не обратил внимания Петров на ее вопрос.

Петров инструктировал ее несколько часов. Он продумал каждый шаг Татьяны и Козлова, если тот станет партнером. Каждый поступок сестры, если она окажется в одиночестве. Так в кино натаскивают шпионов, засылаемых во вражеский тыл Петров заставил Татьяну несколько раз повторить инструкции, находил в ее речах ошибки и объяснял их опасность, снова просил повторить урок.

Татьяна держалась молодцом. Чтобы помочь брату, она отбросила страхи и привычные разумные опасения, старательно репетировала роль праздной туристки. Она не могла допустить, чтобы Павел навечно остался в бомжатнике, а именно такой ей виделась альтернатива.

Забрезжил рассвет, газеты, которыми были заклеены окна, из старо-желтых превратились в грязно-серые. Татьяна и Петров решили немного отдохнуть. Легли на пол, на старые тряпки.

— Помнишь, мы в детстве у бабушки вместе спали? — спросила Таня.

— Ты всегда одеяло на себя тянула, — отозвался Петров.

— А ты брыкался!

— Спи, моя хорошая. — Петров погладил сестру по голове. — Спи, отдыхай, все будет хорошо.

— Пусть попробуют! — прошептала Таня, засыпая.

— Мы им покажем, — закончил ее мысль Петров.

* * *

Виктор Полищук, Витек Маленький, беседовал с Зиной в своем кабинете. Ее надежды («Меня встретят добрые люди и протянут руку помощи») оправдывались. Витек держался любезно и дружески участливо.

— Понимаю, — сказала Зина искренне, — что моя квалификация, вернее ее отсутствие, делает весьма сомнительной мою полезность вашей фирме.

— Квалификация — дело наживное, — подбодрил Витек.

«Я бы тебя и в секретарши не взял, только в уборщицы, не будь ты женой Петрова, — подумал он. — Блажь барыньке в голову стукнула. И хорошо. Раз она здесь, значит, муж одобряет. Петров далеко не дурак. Он понимает, что теперь «Имиджу плюс» он должен открывать «зеленую улицу». Это означает выгодные контракты».

Витек не знал, что Петров отошел от дел, — все изменения в «Классе» держались в строгой тайне.

— Итак, вы у нас художник, — дружески улыбнулся Витек.

— Ну, какой я художник! — возразила Зина.

— Начинающий, перспективный, я уверен. Но знаете, Зина, я бы не стал сейчас сразу заключать с вами контракт как с художником-дизайнером, чтобы вас не пугала ответственность. Давайте оформим вас менеджером по рекламе? Конечно, вы не будете искать клиентов. Присматривайтесь, учитесь, осваивайтесь.

— Спасибо! — поблагодарила Зина.

— Хотите кофе? Или пойдем знакомиться с народом?

Предложение выпить кофе, поняла Зина, было только любезностью. Она отказалась и поднялась.

— Ужасно волнуюсь, — доверительно призналась она.

Витек дружески приобнял ее за плечи, ведя к дверям:

— Все будет отлично, не переживайте!

Он убрал руку, как только они вышли за порог.

В большом зале, разбитом невысокими панелями на клетушки-кабинетики, трудились менеджеры. У дизайнеров и выпускающих редакторов журналов были отдельные комнаты. Витек провел Зину по всем помещениям. Она не запомнила и половины имен сотрудников, с которыми ее знакомили. Называла себя, улыбалась в ответ на дружеские улыбки.

Она не догадывалась, что Витек, никогда прежде не снисходивший до того, чтобы знакомить сотрудников, водил ее как священную корову. Он давал понять, что Зина находится под его личным покровительством. Витька не обманывали искусственные улыбки подчиненных, он прекрасно знал, что за особый статус они уже возненавидели Зину. Но вонзить в нее зубы побоятся. На первых порах, во всяком случае. А потом она поймет, что только он и брат — ее защита и опора, а также цари, боги и воинские начальники.

Кабинет Витька Большого был последним, в который они зашли.

— Очень приятно! Добро пожаловать!

Зинина рука утонула в двух пухлых и влажных ладонях Витька Внешне он походил на Дениса — такой же грузный великан. Всех толстяков Зина считала добродушными и покладистыми.

— Хотите кофе или чаю? — предложил Витек Большой.

«У них наверняка масса работы, — подумала Зина. — Ведь они не присели на диван, предлагая кофе. Хорошо воспитанные люди. Приятно иметь с такими дело».

— Тогда я провожу вас на рабочее место? — сказал Витек Большой после ее вежливого отказа.

Зине было невдомек, что проводить ее могла и секретарша. Сопровождение второго хозяина фирмы удвоило затаенное недоброжелательство коллег.

В табеле о рангах Зинино рабочее место соответствовало статусу офис-менеджера, попросту секретарши, девушки на побегушках у рекламных агентов. Отгороженный только за спиной и с правого боку, ее стол с компьютером находился в начале большого зала, на проходе. Зине это не понравилось, но она не сочла возможным капризничать и в первый же день требовать улучшения условий. Недалеко от ее стола находилось рабочее место офис-менеджера — женщины Зининого возраста, но с прической подростка — двумя хвостиками над ушами.

К ней и обратился Витек Большой:

— Принеси для Зины подшивки журналов и альбомы.

Когда женщина-девочка ушла, он сказал Зине:

— Листайте, знакомьтесь, постарайтесь ухватить наш стиль и понять требования. С вопросами обращайтесь в любое время к любому сотруднику.

— Спасибо. А как ее зовут? — Зина кивнула на стол офис-менеджера. — У меня все имена перепутались.

— Понятия не имею. То ли Таня, то ли Маня, — пожал плечами Витек.

Возвращаясь к себе, он встретил несущую подшивки журналов сотрудницу.

— Как тебя зовут?

— Ира.

— Подойди к Зине и назовись.

Полчаса назад их представили друг другу.

— Меня зовут Ира, — проглотив обиду и положив журналы на стол, сказала офис-менеджер.

— Очень приятно, а я Зина.

— Запомню.

Витьки пили кофе и обсуждали новенькую.

— Хорошенькая лошадка, — заметил Большой.

Они рассматривали женский персонал фирмы как гарем общего пользования.

— Дура, конечно, — заключил Большой.

— Естественно, — подтвердил Маленький.

— Может, их с мужем в ресторан пригласить?

— Еще рано, и они должны пригласить первыми — обмыть событие.

— Она не намекала?

— Нет. Вибрирует от волнения.

— Правильно делает. Нас она полюбила?

— Как родных.

— Нужно продумать, что мы можем слупить с «Класса».

— Правильно, поручи кому-нибудь собрать все их рекламные материалы.

— Раздраконим их как профессионально убогих?

— Верно. Ты заметил, какие у нее ножки?

— У нее все путем, аппетитная сучка.

— Не ошиблись мы, посадив ее у всех на виду?

— Нет, будет себя хорошо вести, кабинет выделим, она нам пятки целовать будет.

— Тоже правильно.

* * *

У Зины рябило в глазах от ярких фото, она вчитывалась в статьи и мало что понимала от волнения.

В семь вечера никто не покидал рабочих мест, гул телефонных разговоров, пиликанье компьютеров не затихали. Зина беспокоилась о Маняше: гувернантка уже ушла.

— Зачитались? — К ее столу подошел Витек Маленький. — Почему не идете домой? У нас не принято воровать время у семьи.

— Спасибо! — Зина с радостью вскочила.

Она уловила злобный взгляд Иры; но не успела подумать, чем вызван, — отвлек вопрос Виктора:

— Муж за вами заедет?

— Нет. Он… он на охоте. Я сама вожу машину.

— Правда? Какая у вас?

— «Ауди».

В руках у Иры треснул карандаш. Зина и Виктор оглянулись на звук. Ира с каменным лицом выбросила обломки в корзину, тряхнула хвостиками и застучала по клавиатуре.

— До завтра, Зина, — попрощался начальник.

— До завтра! — улыбнулась она в ответ.

* * *

Зина вышла на улицу и полной грудью вдохнула воздух теплого московского вечера. Она устала сегодня, но это была приятная усталость. Ей повезло и с местом работы, и с руководителями, и с коллегами. Нужно будет обязательно позвонить Лене Ровенской и еще раз поблагодарить за протекцию. Дать номер своего рабочего телефона. У нее есть рабочий телефон!

На Садовом кольце Зина попала в пробку, позвонила домой: «Я еду», набрала телефон Лены, излила свои радость и благодарность.

— Вот видишь, — рассмеялась Лена, — а ты боялась. Витьки — отличные ребята.

— Замечательные! — подтвердила Зина.

— Кстати, оба неженаты, имей в виду.

— Ой, ну что ты говоришь!

— А что? Ты у нас теперь девушка на выданье.

— У меня трое детей!

— Подумаешь! Ты с двумя младенцами Петрова окрутила, он и пикнуть не успел.

— Ты неправильно думаешь, — расстроилась Зина.

— Да какая разница? Я тебя поддержать хочу.

— Спасибо! Ты настоящая подруга.

— На том стоим. Целую! Пока!

* * *

Дома Маняша радостно кружила вокруг Зины и отчитывалась за прожитый день:

— Мамочка, мне без тебя было очень одиноко, но весело. Мы ходили гулять и пускали цветные пузыри, а еще я учила профессии. Спроси меня.

— Кто лечит детей?

— Врач.

— Кто строит дом?

— Строитель.

— Кто делает прически?

— Парикмахер.

— Кто шьет платье?

Маня задумалась на секунду и выпалила:

— Шилка!

Зина расхохоталась и, поддразнивая дочь, спросила:

— Сапоги точит сапожник, пироги печет…

— Пирожник!

— Вот и неправильно! Одежду шьет портной, а пироги делает повар.

— Зато я знаю, как по-другому называется жених.

— Как же?

— Кобель шальной! Вот!

— Кто тебе сказал? — нахмурилась Зина.

— Оксана с Настей разговаривали. У Оксаны кобель шальной, а у Насти просто жених. Ваня и Саня не могут быть моими женихами, верно? А я тоже хочу!

— Иди умываться, невеста, — отправила ее Зина, а сама пошла объясняться с Оксаной, которая мыла посуду после ужина.

На Зинину просьбу не вести при дочери взрослых бесед домработница огрызнулась:

— Рот мне заклеить, что ли? Сижу здесь, запертая в четырех стенах, света белого не вижу.

Зине хотелось сказать: «Ты не особенно себя утруждаешь. На мебели пыль, цветы не политы, игрушки разбросаны, белье не выстирано. Так хозяйство не ведут». Но она боялась потерять помощницу в момент, когда остро в ней нуждалась.

Оксана трепетала перед Петровым, которому ничего не стоило отчитать домработницу. А Зина миндальничала, если и делала замечания, то извиняющимся тоном. Оксана ее не уважала. Завидовала, но не уважала.

— Будь, пожалуйста, внимательнее! — только и попросила Зина.

* * *

Маняша выслушала сказку, которую мама читала ей на ночь. Последняя фраза — «И они стали жить счастливо. И родилось у них три сына и три дочки» — Маню заинтересовала.

— Мама, а ты будешь еще вырождать сынов и дочков?

— Надо говорить: сыновей и дочерей.

— Будешь?

— Вряд ли.

— Почему?

— Мне вас вполне достаточно.

— И папе достаточно?

— И папе.

— А я бы на вашем месте все бы вырождала и вырождала. Так интересно! — мечтательно сказала Маня.

— Вырасти, там посмотрим.

Зина спросила себя: знает ли Маняша, как дети появляются на свет, но уточнять не стала, перевела разговор:

— Скучаешь без братиков?

— Да. И без папы тоже очень. Что он мне привезет?

— Шкуру неубитого тюленя, — вырвалось у Зины.

— Живого тюленчика? — восхитилась Маня. — Где он будет у нас жить?

— Это мы обсудим завтра. А сейчас — спи.

Но дочь не хотела отпускать ее:

— Мама, когда ты скучаешь без папы и братиков, как тебе делается?

«Твоего папу мне хочется удавить. А без Вани и Сани я тоскую, будто от моего тела отрезали кусок и сказали, что временно он должен находиться в другом месте».

— А ты что чувствуешь? — спросила Зина.

— У меня в животе делается грустно, как бы я есть хочу, но без еды. Мамочка, ты всегда будешь со мной?

— Всегда, маленькая.

— Точно-точно?

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне днем плакать хотелось. Я боялась, что ты, как папа, на долго-долго уедешь.

— Я никогда от тебя не уеду, всегда буду с тобой. Стану старенькой, зубки выпадут, ты мне еду будешь в миксере крутить и с ложечки кормить.

— Конфет добавлю, чтобы вкуснее, — пообещала Маняша.

Последующие рабочие будни мало отличались от первого. Зина знакомилась с архивами и с коллегами. К ней относились сдержанно, если не сказать настороженно. С другой стороны, находила она объяснение, странно, если бы бросались на шею с уверениями в любви. Она не сразу поняла, что ее дилетантские вопросы никому не доставляли удовольствия, скорее вызывали малопочетное удивление. Она получала односложные ответы там, где надеялась на краткую лекцию. Часто — отговорки и ссылки на занятость.

Но ведь так и было на самом деле! Люди работают, а она их отвлекает, забирает время.

* * *

— Давай выпьем? — предложил Ровенский Потапову.

Полчаса назад они завершили сделку по покупке акций Петрова.

— Хочется надраться до затмения, — кивнул Потапыч, — или набить кому-нибудь морду. Я даже знаю, кому точно. Петров не проявлялся?

Ровенский отрицательно покачал головой. Разлил коньяк в хрустальные стаканы, поднял свой, стукнул о стакан Потапыча и залпом выпил. Подождал несколько секунд, пока пройдет жжение в горле, и сказал:

— Мы были в безвыходном положении. Вернее, у нас был единственный выход.

— Так, но часть моего сознания отказывается верить, что Петров мог устроить нам эту катавасию. Почему прямо не предложил выкупить свой пакет?

— Он предлагал, я не согласился. Надеялся, что вернется. Да и собрать такую сумму — не раз плюнуть. Ты знаешь, что он забрал у Зинки все деньги?

— Не может быть!

— Подчистую выгреб с их счета. Зина на работу устроилась.

— Подонок! — выругался Потапыч.

— Он всегда любил розыгрыши. Потешается сейчас, наверное.

— Ржет, скотина!

— Тяжело терять друзей.

— Тяжело, — согласился Потапыч.

* * *

По дороге домой он попросил водителя остановиться у дешевой рюмочной. Провел в ней два часа, вышел на автопилоте, приказал ехать домой. Водитель и телохранитель хотели было помочь ему добраться до дверей, но Потапыч грубо отказался.

Он давил на кнопку звонка, не убирая пальца.

Выскочила встревоженная Людмила. Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

— Напился? — вздохнула жена.

В затуманенном алкоголем потаповском мозгу некоторые детали перепутались.

— Проходи, раз пришла. — Он махнул рукой в сторону лестничной площадки и едва не свалился от резкого движения.

Людмила схватила его за грудки и втащила в дом.

За их долгую совместную жизнь подобным образом Потапыч напивался несколько раз. Завтра он будет мучиться жестоким похмельем и раскаянием. А сегодня возможны два варианта: либо он начнет буянить, бить посуду, гоняться с кухонным топориком за Людмилой, либо будет болтать, пока не свалится окончательно. Уговоры: промыть желудок, выпить кофе, лечь спать — бесполезны.

Потапыч рухнул на диван в гостиной.

— Принеси мне глинтвейна! — приказал он жене.

Несмотря на обилие магазинных напитков, Потапыч продолжал варить глинтвейн, считая себя мастером виноделия.

Людмила на кухне вылила половину содержимого графина в раковину, долила воды из крана. Похоже, сегодня ее ждет разговорный вариант. Надо потерпеть. Зато потом лысина Потапыча значительно увеличится — Людмила выдерет ему оставшиеся волосы.

Она не сразу поняла, с кем муж ведет пьяный разговор. Смотрит на пустое кресло и сыплет проклятия. Потом прозвучала фамилия Петрова, и Людмила прислушалась к хмельному бреду.

— Ты предал нашу дружбу! — обвинял Потапыч кресло. — Как ты мог! Столько лет! Я же к тебе как к брату… А ты ворюга! Маскировался, им… им… имитировал, скотина! Готовился, за углом с финкой стоял. А как ты потешался надо мной? Думаешь, забыл? Думаешь, если я смеялся, то мне весело было? «Потапыч, ты жмот», — передразнил он Петрова, — «Потапыч, ты прижимистый», «Займи снега зимой!».

— Подожди, — прервала его Люда, — что случилось с Петровым, что он сделал?

Потапыч с трудом оторвался от «Петрова» и сфокусировал взгляд на жене.

— Людочка! — воскликнул он так, словно только что ее увидел. — Людочка, нас подло предали. Я считал его своим другом, — пьяно захныкал Потапыч, — он Анюту крестил… Людочка, давай отлучим его от церкви? У Нюрки должен быть другой крестный, хороший.

Людмила подсела к мужу, высморкала, как ребенку, нос, погладила по голове:

— Не надо расстраиваться. Я с тобой, все будет нормально. Расскажи мне по порядку, что произошло.

Потапыч надул губы и плаксиво заявил:

— Петров нас бросил.

— Это я знаю. Ему вожжа под хвост попала, уехал на тюленей охотиться.

— А потом он нанял бандитов, чтобы они его в заложники взяли.

— Ничего не понимаю, говори толком.

— Он вынудил нас купить его акции. Если бы ты знала, сколько мне пришлось выложить за пять процентов! Мы теперь голые и босые!

— Так уж и голые, — хмыкнула Людмила. — Значит, Петров расстался со своим пакетом? Пять процентов у тебя, итого двадцать пять, и семьдесят пять у Ровенского?

— Точно.

— И поэтому ты напился как свинья и слезы льешь?

— Дура! Ты не понимаешь. — Потапыча обидела позиция жены. — Он нас подставил! Руки выкрутил! И даже не позвонил! Только один раз — прикинулся, что его избивают. А его девка потом звонила, говорит — в добром здравии и говорить ему с нами не о чем.

— Не верю.

— Не веришь? Ты всегда к нему неровно дышала! А знаешь, что он жену и детей обобрал? Нищими оставил! Может, даже мебель вывез, — сочинял Потапыч. — Под гребенку все из квартиры!

— Ты что?! — воскликнула Люда.

— Вот то! — пьяно мотнул головой Потапыч. — Зина на работу пошла. А детей куда? Сдаст в детдом.

— Не неси чепухи!

— Ты ей позвони, позвони. — Потапыч стал выталкивать жену с дивана.

Людмила набрала телефон Петровых.

Зина, обиженная на Потапыча после истории с внуком дяди Левы, разговаривала сухо.

— Как у вас дела? — начала Люда.

— Нормально.

— Зина, ты знаешь, что Петров продал свой пакет?

— Знаю.

— А правда, что он забрал у тебя все деньги?

— Правда.

— Господи! — ужаснулась Людмила. — Как он мог? Что же ты будешь делать?

— У нас все в порядке. Я устроилась на хорошую работу.

— А дети?

— Мальчики отдыхают в Болгарии. У Маняши гувернантка.

— Петров вывез мебель и ценные вещи?

— Глупости какие! Что ты выдумываешь!

Людмила развернулась и показала кулак мужу.

Но он уже спал, свалившись на бок.

— Зина, может быть, тебе деньги нужны?

— Нет, спасибо.

— Обращайся ко мне в любой момент. Слышишь?

— Спасибо.

— Где сейчас Петров?

— Люда, извини, я не могу разговаривать, тороплюсь. До свидания. — Зина положила трубку.

Людмила подошла к столику, на котором стоял графин с глинтвейном, налила себе и выпила.

— Все-таки мужики — сволочи! — сказала она вслух.

И потащила мужа на кровать в спальню.

Зина, не чуждая женской слабости перемывать знакомым косточки, однажды сказала мужу:

— Тебе не кажется, что Ровенский тебя и Потапыча затирает? У него иногда вырывается: «моя фирма», «мой холдинг». Заметил? Не наша, а моя!

— Не бери в голову, — отмахнулся Петров, — фанфаронство у Юрки в натуре. Он отличный игрок, но, как ни странно, не умеет ни выигрывать, ни проигрывать. Когда в выигрыше, лопается от чванства, в проигрыше — обвиняет весь белый свет, только не себя. Я давно, с юности, не обращаю на это внимания. На свете осталось мало людей, которые могут щелкнуть его по носу, я из их числа. Ровенский прекрасно понимает, что без меня и Потапыча он как без рук.

Ровенский, конечно, не знал об этом разговоре. Если бы узнал — ехидно усмехнулся. Он давно пришел к выводу: на месте Петрова и Потапыча лучше иметь хороших управленцев, а не собственников. Юра не допускал, что компаньонов могут посещать подобные мысли. Куда они без него? Он незаменим.

Судьба Ровенского баловала и периодически — по заслугам, считал он — подбрасывала подарки. Соскок (или заскок) Петрова был очередным подарком. Мечта плыла Ровенскому в руки. Роль кормчего взяла на себя жена.

* * *

Лена Ровенская посмотрела на стол, накрытый к ужину, и осталась довольна. Серебро подсвечников, столовых приборов, блюд, старинный хрусталь, тарелки мейзенского фарфора, букет свежих роз и тропических резных листьев в настоящей epergne[1] — стильно, шикарно и богато.

Стол накрыт для двоих, для нее и мужа. У них праздник, который не годится отмечать в ресторане, только дома — без чужих глаз и ушей.

Она встретила мужа у порога, поцеловала в щеку:

— Все в порядке?

— Да, отлично.

— Пиджак можешь снять, а галстук — нет. И переобувайся.

— Почему?

— Ну, Юрашка! За праздничным столом — без галстука и в тапочках!

Юра оценил ее старания:

— Класс!

— Выпьем за наш «Класс»! — рассмеялась Лена и подняла фужер.

Они чокнулись, хрусталь красиво отозвался.

Когда покончили с деликатесными закусками, Лена принесла из кухни серебряное блюдо с крышкой. Под ней обнаружилась мраморная говядина, которую специально привезли из Японии. Порция в токийском ресторане стоит сто долларов. Лена сообщила мужу, во сколько ей обошлось блюдо. Хотя полосатая говядина мало отличалась от телятины, после слов жены Юра почувствовал особый вкус.

От десертов они давно отказались, заботясь о фигуре. На маленьком столике рядом с диваном Лена поставила вазочки с орешками, сухофруктами, позолоченную досточку со швейцарским сыром и специальным ножом. Выставила бутылки ликеров и портвейнов. Они перебрались на диван, Лена подняла тост:

— За моего мужа! Самого обаятельного, сильного и умного мужчину!

— Спасибо, Ленка! Ты потрясающая женщина.

— Благодаря тебе.

Теперь, когда они поужинали и расслабились, можно было поговорить о поводе к торжеству.

— Все прошло гладко? — спросила Лена.

— Без сучка и задоринки.

— Как Потапыч?

— Комплексует.

— Он все-таки идиот. За пустяки получить пять процентов и комплексовать! Да если бы Петров сам продавал акции, он бы цену на порядок выше запросил. Знаешь, нам надо подумать, как со временем получить пакет Потапыча.

— Заманчиво, — согласился Юра, — но больше никаких бандитских разборок. Это опасно.

— Не волнуйся. Думаю, все пойдет естественным путем. Потапыч постареет, или у него, например, обнаружится тяжелая болезнь. Зачем ему головная боль с холдингом? Ему о здоровье надо будет думать. Вот он и продаст тебе свои акции.

— Он не продешевит.

— Зато петровский пакет мы получили за бесценок.

— А этот, Каблуков? Его не раскопают?

— Из могилы? Я же тебе рассказывала. Я снимала у Каблукова квартиру, он жил у дочери в каком-то Зарюпинске, там и помер. Паспорт его не нашли, я припрятала. Квартиру родственнички до сих пор сдают.

— Ты считаешь, все концы надежно спрятаны?

— Сам посуди. До Каблукова не добраться, Тренер и его братки слиняли за рубеж. Они меня в глаза не видели, я с ними только по телефону говорила. И вышла на них окольными путями. Мой брат двоюродный однажды обмолвился, что его тренер в бандиты подался. Найти Тренера было делом техники, но я не наследила.

— Как ты думаешь, где они… Петрова? Они его… точно? — запинался Юра.

— Не думай об этом! — успокоила Лена. — Он сам во всем виноват. Если бы он не взбрыкнул, разве мы бы решились? Ты сам говорил, большой бизнес не детские бирюльки, тут не заявляют: «Я больше не играю!»

— Точно! Поставил меня раком, а сам на тюленей решил охотиться. Тюленелов хренов!

— Он тебя не уважал. Помнишь, в ресторане какой тост поднял? Пришел на нашу годовщину и заявил, что мы зажрались, скромность потеряли.

— Не помню.

— Не важно. В скромности пусть его брошенная жена утешение находит.

— А как Зина?

— Нормально. Я ее устроила в «Имидж плюс».

— Витьки, по слухам, редкие негодяи. Почему к ним?

Лена не могла признаться мужу, что не простила Зине Петрова, уведенного из-под носа много лет назад. Красавица обиду спрятала далеко, но не забыла. Теперь представился случай заставить Зинку поплясать на углях.

— Она сама к ним просилась, — пожала плечами Лена. — Я отговаривала, но Зина считает, ей подходит по профилю. Мол, не хочет она парниковых условий.

Лена не боялась врать мужу — он никогда не снизойдет до того, чтобы интересоваться подробностями Зининой жизни.

Ровенский и вправду забыл о Зине, не успела Лена договорить. Его интересовало только собственное бытие. Принялся строить планы развития бизнеса Лена дала мужу выговориться, похвалила его за деловую сметку, а потом заговорщически спросила:

— Отгадай, где я сегодня была? В секс-шопе! Я там купила такие смешные штучки! Идем в кроватку, сейчас ты будешь поражен.

На лице Ровенского заиграла самодовольная улыбка.

* * *

Петров отслеживал действия сестры, ежедневно выходя с ней на связь по спутниковому телефону.

Пять дней Татьяна провела в Омске, собирая деньги на поездку. Вылетела в Москву, сняла номер в маленькой гостинице у метро «Орехово», встретилась с Козловым, который согласился помочь, в магазине горящих путевок купила десятидневные туристические путевки в Дубай. Козлов сказал домашним, что путевку ему подарил благодарный родитель вылеченного ребенка. У Козлова не было заграничного паспорта, пришлось платить немалые деньги турфирме, которая оформила документы за три дня.

Татьяна ежедневно отчитывалась об отдыхе: загорали на пляже, побывали на крабовой охоте, на верблюжьих бегах, в аквапарке, ездили на экскурсию к бедуинам. Представляешь, в Арабских Эмиратах на содержание одной взрослой пальмы тратят две тысячи долларов в год! Причем все под компьютерным контролем: подкормка, полив, подогрев.

Наконец в один из дней прозвучала условная фраза:

— Сегодня были на золотом рынке. Я купила себе сережки за двадцать долларов. Отличные!

Петров заходил в Интернет по спутниковому каналу связи — очень дорогому, но единственному доступному в его положении. В сайтах финансовых печатных изданий он искал сообщения о холдинге «Класс». Результаты аудиторской проверки, годовой отчет, котировки акций — никакой информации об изменении состава акционеров. Значит, Ровенскому удалось нейтрализовать бандитов. И сделать это тихо, не привлекая прокуратуру и не поднимая шума в прессе. Станут ли теперь друзья искать его, Петрова?

Он не допускал мысли, что Юра и Потапыч могут бросить друга в беде. С другой стороны, в электронном почтовом ящике Петрова лежали только письма от детей. А этот канал коммуникации был элементарным и достаточно закрытым. Если друзья не сочли возможным бросить ему пару строк, значит, либо они в курсе того, что Петрову нужно скрываться, либо считают его погибшим.

Отсутствие информации тревожило и раздражало. Единственным свидетельством того, что в Москве произошли какие-то изменения, была замена паролей доступа к локальной компьютерной сети «Класса». Причем кодировку произвели не по старому принципу, зная логику которого, Ровенский, Потапыч и Петров могли всегда высчитать новый пароль, а по неизвестной Петрову системе. Теперь «Класс» был для него наглухо закрыт.

— Ты, Петя, что ли, писатель? — спросил однажды Вася.

Петров в этот момент колотил по клавишам, играя с компьютером в шахматы.

— С чего ты взял?

— Стучишь и стучишь целыми днями.

— Точно, Вася, роман ваяю. И посвящу его тебе.

— Иди ты! — вспыхнул от гордости Вася.

— Зуб даю!

— А про что роман?

— Про любовь и ненависть.

— Жизненно. Так и напишешь: «Посвящается Сидоркину Васе»?

— Сидоркину Васе, человеку большой души, не понятому обществом.

Посвящение смахивало на эпитафию, но Вася проникся к Петрову еще большим почтением.

С появлением жильца Васино бытие значительно улучшилось. Как и прежде, он уходил из дому утром, но теперь имел выданные Петровым деньги и список необходимых покупок. Чтобы не привлекать внимания, вещи покупались постепенно.

Ватный матрас, который положили на ящики, соорудив Петрову ложе, портативный радиоприемник, маленький холодильник, электрочайник. Это из крупного. А также массу бытовых мелочей от вилок-ложек до наволочек.

Вася не бросил свой промысел по сбору бутылок.

Жилец не вечен, а упустишь свою территорию, захватят бомжи, потом только драться с ними.

Петров не выходил из квартиры, но его все-таки застукала соседка. Она ворвалась в комнату, Петров едва успел накрыть компьютер подушкой, и принялась орать:

— Так и знала! Так и знала! Бомжатник устроили!

Заросший бородой Петров был принят за коллегу Васи.

— Я же слышу! — верещала распалившаяся тетка, руки в боки. — Бу-бу, бу-бу за стенкой, и радио играет. Откуда? — Она ткнула пальцем в холодильник. Воруете, сволочи? Я милицию вызову.

— С помойки, тетенька, — прохрипел Петров.

— А кто банки от импортного кофе выбрасывал? А пельмени кто ел? На кофе деньги есть, на пельмени есть, а как коридор общий мыть, так Пушкин? Из третьей квартиры жилец не моет, так он мне десять рублей в месяц платит.

Петров мог тут же достать деньги, но он точно знал, что проблемы с мытьем полов улаживать не умеет. Скандалящая соседка по облику и темпераменту была родной сестрой бабы Клавы, с которой мама Петрова вела подъездную войну.

Он прикинулся дебильным отморозком: глупо таращил глаза, экал, мэкал и даже пускал слюни изо рта.

Проблему решил Вася. Соседка работала приемщицей стеклотары. Вася обязался сдавать бутылки только ей и за восемьдесят копеек, а не за рубль, как положено. Вася уверил Петрова, что пока соседка имеет гешефт, в милицию она не обратится.

* * *

Татьяна приехала вместе с Козловым. Петров насторожился, увидев в проеме дверей внушительную фигуру доктора.

— Какого черта ты приперся? — буркнул он, расцеловавшись с сестрой.

— Так теперь новые русские здороваются? — усмехнулся Козлов. — Не боись, Штирлиц, мы соблюдали все правила конспирации. Ползли под покровом ночи, натянув на голову трусы. Не мог я, понимаешь, отпустить девушку одну с мешком денег.

— Ой, нашел беспомощную, — кокетливо улыбнулась Таня.

— Перед отъездом я звонил твоим, — сообщил Козлов.

— Как они? Что с ними? — Петров тут же забыл о своих опасениях.

— Ваня и Саня на море отдыхают. Маняшка здорова, с ней гувернантка. А Зина устроилась на работу.

— Зачем? — удивился Петров.

— Этого вопроса, как ты понимаешь, я задать не мог. Но в целом все нормально. Голос у Зины бодрый и веселый.

Пришел с промысла Вася:

— Здрасте, Таня. У нас гости?

— Добрый день, Василий, — ласково отозвалась Татьяна — А это наш друг Саша, — представила она Козлова.

Глядя на доктора снизу вверх, Вася задумчиво изрек:

— Выпивки не хватит.

— Сбегай, купи еще, — подал голос Петров, протягивая деньги.

Вася ушел. Татьяна накрывала на стол По тому, как она отдавала распоряжения Козлову, по готовности, с которой доктор подчинялся, по улыбкам, которые вспыхивали на их лицах, стоило гостям нечаянно соприкоснуться, Петров понял: между сестрой и Козловым что-то произошло. Что-то, выходящее за рамки целомудренной дружбы.

Петров присмотрелся к сестре: похорошела, загорела и помолодела. Козлова он давно не видел и внешних изменений не находил. Но, глядя на балагурящего доктора, он вспомнил собственное состояние в период влюбленности: сродни вдохновению — ощущение неисчерпаемых сил, интеллектуальных и физических.

У Татьяны семья, муж Андрей и сын. У Козлова дети и неработающая жена. Взрослые люди. Их дела. Сами разберутся. Петров решил ничем не показывать, что раскрыл их тайну.

Пока не было Васи, ему нужно было разобраться с деньгами. Он не спросил прямо, подтолкнул косвенным вопросом:

— Как прошла операция хавалы?

— Будто в кино про шпионов, — рассмеялась Таня.

Козлов понял намек и выложил из сумки пачки долларов:

— Примите кассу, пахан.

Петров отсчитал пять тысяч и протянул сестре:

— За компьютер, телефон и путевки. Много съела спутниковая связь, но я только ею могу пользоваться.

— Что ты! — замахала руками Таня. — Не надо!

— Бери и закрой рот.

Он протянул две тысячи Козлову:

— Гонорар.

Козлов молча покачал головой. Он не нашел слов, которые мог произнести в присутствии дамы.

Между ним и Петровым состоялся мысленный диалог, который для Тани, переводящей взгляд с одного на другого, не остался секретом.

«Я за твои денежки отдохнул, впервые в жизни, за границей. И вообще там всякое, а ты мне деньги суешь?» — «Но ты же рисковал. Риск оплачивается». — «Засунь эти деньги знаешь куда?» — «Знаю!»

— Уговорил, — согласился Петров и убрал доллары.

— Имей в виду, — сказал Козлов, — если тебе придется менять коленный сустав, то шведский эндопротез стоит от двух до трех тысяч долларов. И столько же операция.

— Я не могу сейчас лечиться.

— Можешь, я договорился с приятелем в военном госпитале. Они открыли платное отделение для штатских. Мой приятель из козлов.

— Лестная характеристика, — хмыкнул Петров.

— Точно, — подтвердил доктор. — Я в институте был старостой группы. И однажды преподаватель нас похвалил: «Ваша группа, Козлов, одна из лучших». Аудитория свалилась на пол, а нас с тех пор зовут группой козлов. Любя, конечно. Потому что среди козлов нет ни одного барана.

— Меня примут в госпиталь без паспорта? — спросил Петров.

Козлов задумался.

— Что, если попросить у Васи его паспорт? — предложила Таня. — Или купить?

— Или стащить? — весело подсказал Козлов и, влюбленно глядя на Татьяну, осуждающе покачал головой. — Ай-ай-ай! Это у вас семейное? Уголовщина в крови?

Они стали весело препираться, забыв о Петрове.

«Ох, ребята! — думал он. — У вас выросли крылья. Резать их по живому будет очень больно».

* * *

Расставаясь с Васей, Петров хотел оставить ему деньги, но потом отказался от этой затеи. Вася находился в равновесии потребностей и возможностей, тихо двигаясь к могиле. Любые взносы могли только ускорить движение.

Вася и не ждал материальной благодарности. Вернее, уже имел ее. Петров оставлял столько барахла, что можно было не печалиться, если подведет бутылочный бизнес. Паспорт гостеприимный хозяин отдал, не задавая лишних вопросов, только смущенно извинился, что книжица больно потрепанная и не единожды залитая всякими жидкостями.

По просьбе Павла Татьяна сходила на почту и отправила денежный перевод дочери Василия. На бланке она написала: «Ваш отец много лет назад оказал мне большую услугу. Теперь я имею возможность его отблагодарить. Берегите, пожалуйста, Васю! В глубине души он замечательный человек!»

Часть третья

ОХОТА НА ТЮЛЕНЕЙ

Глава 1

Прошло полгода. Для Зины это было время военных действий — борьбы за выживание. Она сражалась с собственным отчаянием, паникой, приступами хандры и безысходности. Очень скоро обнаружилось, что боевые действия нужно вести на несколько фронтов. Придя к неутешительному выводу, что в «Имидже плюс» нет и быть не может товарищества и взаимовыручки, Зина училась отражать удары и предупреждать предательские выпады. Никогда прежде она не сталкивалась со злобой и завистью. Теперь убедилась, что эти малопочтенные качества — главный элемент в карьерном успехе. Однажды во время выяснения отношений с коллегами случайно увидела свое лицо в зеркале, красные пятна на щеках, беспомощное хлопанье ресницами. Дала себе зарок освоить примитивный курс актерского мастерства — давить проявление эмоций, носить маску холодной отрешенности.

Дома тоже все шло из рук вон плохо. Гувернантка и домработница целыми днями болтали и гоняли чаи, обращая минимум внимания на детей и хозяйство. Маняша жаловалась: «Мне скучно все время самою собою играть». Близнецы постоянно конфликтовали с Оксаной. Вечером на Зину обрушивался водопад взаимных упреков и обид. Она тщетно призывала всех к спокойствию и терпению.

* * *

Денег хронически не хватало. Зина уже продала все украшения и с болью думала о том, что надо расставаться с машиной. Экономить не получалось. Оксана считала ниже своего достоинства ходить по рынкам и покупала продукты в дорогих супермаркетах.

Дети стремительно вырастали из одежды и обуви.

Ежемесячно приходилось выкладывать круглую сумму за квартиру и дом, за обслуживание машины, за колледж, в котором учились близнецы. Поэтому Зина обеими руками держалась за работу, хотя ее положение на фирме со многих точек зрения было унизительным.

Уже никто не говорил о ней как о художнике, Зина превратилась в работника на подхвате: подай, принеси, найди материалы, выдай звонки. По сути, она стала вторым офис-менеджером, но с большей зарплатой и соответствующими последствиями в виде зависти и наветов.

Когда до Витьков дошли слухи об изменениях в «Классе», когда обнаружилось, что Зина не перспективная лошадка, которая вывезет их на новые горизонты бизнеса, а брошенная жена, пустышка, они не вышвырнули Зину на улицу по причине довольно неожиданной — оба в нее влюбились.

Витьки не сразу, не с первых дней, но рассмотрели, что Зина внешне напоминает их маму. Обожаемая мама тридцать лет назад — похожее лицо, тип фигуры, улыбка, жесты. Они не задумывались над тем, что под оболочкой может скрываться совершенно иное содержание: их сводила с ума оболочка.

Зина это прекрасно видела. Поражалась самой себе, но использовала мужские чувства, чтобы не вылететь с работы. Без особых усилий, не напрягаясь, даже получая некоторое удовольствие, дергала за ниточки нужных ей кукол-марионеток.

Витек Большой вызывал у Зины стойкое физическое отвращение — масленые африканские губы, влажные ладони, потные лоб и шея, пивное пузо, косолапая бабья походка. Витек Маленький был хорош собой и, когда надо, галантен. Но однажды Зина слышала, как он кричал на пожилую женщину-корректора, пропустившую ошибку в тексте статьи: «Старая вонючая прокладка! Я тебя на мусорник выброшу, ни одна собака не подберет!»

С человеком, который подобным образом ведет себя с женщинами, можно общаться только от большой нужды. У Зины была большая нужда в работе.

Она не ведала о разговоре, состоявшемся у братьев за закрытыми дверями, но результат ощутила на себе: Витек Большой отступил. Маленький наступал полным ходом.

* * *

— Братан, мы с тобой впервые в жизни не можем бабу поделить, — начал Витек Маленький.

— И стали грызться, — подтвердил Большой, — что плохо для дела.

— Она мне нравится.

— Мне тоже нравится.

— У нее куча детей.

— Плевать, их можно за границу в интернат сплавить. Ты бы женился на ней? — спросил Большой.

— А ты?

Этот вопрос они оставили без ответа: слишком ответственный шаг приводить кого-то в семью.

— Что будем делать?

— Может, ее спросить, кого она выберет? — предложил Маленький.

— Выставить себя идиотами? Завтра вся контора будет над нами потешаться.

— Давай бросим жребий. Или сыграем на картах.

Они сыграли на картах. Выиграл Витек Маленький. Зина досталась ему.

* * *

Витек Маленький не лез напролом, он хорошо понимал, что грубыми наскоками такую дичь можно вспугнуть. Но, оказывая Зине знаки внимания — приглашая ее на выставки и в театр с последующим ужином в ресторане, он сам увязал все больше.

Обаятельная и женственная, остроумная и привлекательная, Зина невольно влюбила его в себя. Он задумался о женитьбе.

В тот день они побывали на выставке «Реклама-2002», потом поехали в ресторан обедать. После кофе, расплатившись с официантом, Витек задержал собравшуюся встать из-за стола Зину.

— Подожди, — сказал он, — мне нужно с тобой поговорить.

Сердце у Зины сжалось от плохих предчувствий, которые тут же подтвердились.

— Зина, я тебя люблю! Я прошу тебя быть моей женой. Не отвечай! — попросил он. — Пока не отвечай. Знаю, что в нашей конторе тебе много напели, какой я жестокий и мерзкий. Все правильно. Для других правильно. Одна мораль для паствы, другая для пастыря — верный принцип, и я от него не отойду. Ты не знаешь другой стороны медали. Мои близкие: мать, отец, брат и будущая жена — для меня святы. Я в лепешку расшибусь, чтобы они были счастливы. Не обижу ни словом, ни взглядом, ни поступком. Ты будешь жить как королева. Убедишься, что король ласков, нежен и потакает твоим капризам. Тиран я в рабочее время, дома — кроток и покладист.

Зинино сознание, на девяносто процентов раздавленное тяжестью обрушившейся проблемы, одной десятой ликовало. Она чертовски привлекательная женщина! Способна вызывать не минутные страсти, а желание вести ее под венец! Не прилагая усилий, она укротила дикого зверя, превратив его в домашнюю забаву. У нее столько пороха в пороховницах, что хватит на подрыв Китайской стены.

— Но я замужем, — тихо сказала она, глядя в сторону.

— Зина! Не тешь себя иллюзиями!

— У меня дети.

Витек не собирался делиться с ней планами в отношении детей.

— Я буду хорошим отцом, — пообещал он.

— Виктор, я растеряна, ошарашена. Мне нужно собраться с мыслями.

— Хочешь подумать?

— Да, мне нужно время.

— Хорошо. Я буду ждать, Зина.

— Не станешь возражать, если я поеду домой, а не в офис?

— Пожалуйста, — отпустил ее начальник.

Зина вела машину и ловила себя на том, что не может убрать с лица улыбку. Женщине, чтобы поддерживать состояние духа, не обязательно получать государственные и нобелевские премии — достаточно регулярно выслушивать объяснения в любви.

Зина открыла дверь своим ключом и услышала звуки, странные для дома, где находятся ребенок и гувернантка: музыка, заливистый женский смех. Зина прошла по коридору и замерла в дверях большой комнаты. Оксана и Настя принимали гостей. На столе вино и закуски, Оксана восседает на коленях у молодого человека, другой парень обнимает за плечи раскрасневшуюся гувернантку.

Первой мыслью Зины было: они что-то сделали с ее дочкой. Связали, рот заклеили и утопили в ванной.

— Моя девочка! — закричала Зина и бросилась в детскую.

Маняша, одетая, лежала в кроватке. Открыла глаза, захныкала:

— Мамочка, у меня голова болит. В ней шар холодный крутится.

Зина сжала дочь в объятиях, прижала губы к ее лобику. Температура!

— Сейчас, доченька, подожди.

Она выбежала из комнаты.

Гувернантка и ухажеры исчезли. Оксана гремела на кухне посудой.

— Чтобы через десять минут тебя здесь не было! — велела Зина.

— Куда я пойду? — заартачилась домработница. — Я же не местная и здесь временно прописанная.

Зина знала, что у Оксаны в кошельке гораздо больше денег, чем у нее самой. Два года домработница откладывала зарплату, питаясь с хозяйского стола и донашивая Зинины наряды.

— Вызову милицию и обвиню тебя в краже золотой цепочки с крестиком и браслета с рубинами, — пригрозила Зина, нажимая на кнопки телефона.

Эти вещи пропали давно, и немудрено при жизни на два дома. Зина никогда не намекала на свои подозрения, но тут шла напролом.

— Какой еще цепочки? — возмутился на том конце провода доктор Козлов.

— Извините, Саша, это Зина Петрова. У нас Маняша заболела.

— И вас ограбили? — уточнил педиатр.

— Нет, просто в квартире бордель устроили.

— Немедленно выезжаю. — Козлов положил трубку.

Вернувшимся из школы сыновьям Зина поручила наблюдать, как домработница собирает вещи — как бы чужое не прихватила Сане и Ване, давно точившим зубы на Оксану, роль надсмотрщиков пришлась по вкусу. Они скандалили из-за каждой тряпки: не твоя кофта, мамины туфли, отдай утюг, верни сумку. Дело дошло до потасовки. Зине пришлось оставить Маняшу, самой затолкнуть вещи в чемодан и вынести на лестничную клетку.

— А деньги за полмесяца? — потребовала Оксана.

— Не получишь! Штраф за моральный ущерб. — Зина захлопнула дверь. Несколько месяцев назад она бы стала выворачивать карманы, чтобы расплатиться с Оксаной, а теперь запросто показывает кукиш. Спасибо «Имиджу плюс», там быстро учат хорошим манерам.

Козлов нашел у Маняши грипп, дал рекомендации по уходу. Долго расспрашивал Зину о житье-бытье. От вопросов о работе она уходила, зато в красках описала мытарства с наемными работницами. Доктор и тут помог — оказывается, у него есть на примете подходящая особа, родственница его жены, фанатичная домохозяйка. Этим все ее доблести ограничиваются, поэтому никак не может выйти замуж: от разговоров о стиральных порошках и консервировании претенденты вянут как цветы, опущенные в кислоту.

Доктор не спрашивал о Петрове, и благодарная Зина даже не подумала о странности отсутствия подобных вопросов. Она объяснила активное участие Козлова в делах ее семьи природной отзывчивостью доктора.

В последние месяцы они неожиданно часто стали перезваниваться. Вернее, Козлов регулярно справлялся об их самочувствии, а один раз даже заставил привезти детей в его клинику для диспансеризации.

Потом они пили чай в его кабинете, Козлов достал фотоаппарат, снимал их. Шутил, будто всех своих пациентов запечатлевает на пленку, чтобы можно было им о себе напомнить, когда вырастут.

* * *

На следующий день Зина позвонила менеджеру по кадрам «Имиджа плюс», церберу в юбке, сказала, что не может выйти на работу в связи с болезнью ребенка.

— Вне зависимости от причины, — напомнила цербер, — дни отсутствия вычитаются из зарплаты. Болеющий сверх двух недель автоматически увольняется.

Зина надеялась уложиться в две недели. Ей предстояло сделать большую ответственную работу.

* * *

Их бабушка говорила: жизнь заставит — научишься гопака плясать. Она имела в виду испытания, свалившиеся на Зину после рождения близнецов. Если бы бабушка знала, какие «гопаки» выделывала Зина нынче, она бы не поверила. Чего только стоили планы держать на коротком поводке Витька и, эксплуатируя его чувства, обделывать свои делишки.

В их рекламном агентстве никто не задумывался о морали и этике, и Зина уговорила себя: с волками жить — по-волчьи выть. Она решила использовать болезнь Маняши, чтобы за спиной у дизайнеров тайно сделать свой рекламный проект.

Известная голландская ювелирная фирма выходила на российский рынок. Витькам удалось получить эксклюзивный заказ на рекламу в журналах и на уличных стендах. Они выкручивали руки художникам, подстраиваясь под вкусы клиентов.

Зина внимательно изучила, как фирма рекламирует свои изделия на Западе, поняла идею: изысканность, шарм исключительности и кажущейся недоступности. Для своего проекта Зина взяла снимки обнаженной фотомодели, имени которой не помнила, но в свое время девушка ее поразила. Совершенные формы тела, аристократическое лицо и… умственное развитие дошкольницы. Профессионалы о таких говорят: их любит камера. Дебильная красотка на фото смотрелась задумчивой, отрешенной небожительницей.

Домашний компьютер не годился для дизайнерской работы. С помощью Дениса и под вопли сыновей Зина стерла все игры, инсталлировала графические программы. Монитор был маловат, художники трудятся на большом, но с этим недостатком пришлось смириться, чтобы не терять времени и денег на приобретение нового.

Зина сутки за экраном просиживала. Она крутила так и этак. Считается стильным и современным обрезать моделям головы до бровей, отсекать части рук и ног. Зина часами кромсала фото дебилки-красавицы, которую мысленно называла Дусей. Ложилась спать, и перед глазами мелькали Дусины телеса.

Десять лет назад, разрисовывая деревянные ложки и разделочные доски, Зина впервые в жизни испытала то, что именуется казенным штампом — радость творческого труда.

Воистину жизнь идет по спирали. Теперь она испытывала схожие чувства, но на другом уровне. Не кисточки и краски, а компьютерные программы, дающие возможность прилепить на мочку Дусиного уха изящную сережку.

В итоге получилось четыре макета. На первом Дуся со спины, лицо в профиль, по ложбинке позвоночника спускается цепочка с кулоном. Правая рука и плечо отсутствуют, будто подглядываешь за девушкой в приоткрытую дверь. На втором макете Дуся сидит, положив голову на согнутые колени, на щиколотке браслет с сапфирами. Сама Дуся до негритянскости затемнена, а браслет играет контрастным голубым цветом. Следующая работа — Дуся стоит боком, голова обрезана, в ухе сережка. Над последним макетом Зина билась дольше других. Задача — прорекламировать кольцо с бриллиантом. Она раз двадцать цепляла кольцо на Дусины пальцы, но получалось плохо, неорганично. Наконец Зина «уложила» Дусю на спину, хотя на оригинальном фото девушка стояла, прикрываясь воздушной портьерой. Поза получилось не совсем естественной, но что-то интригующее в ней было. Портьера превратилась в легкое покрывало, которое Дуся тянула на себя, на пальце сверкало кольцо.

На всех снимках Дуся фигурировала в чем мать родила, но «порнографические зоны» будто случайно прикрывались то согнутой ножкой, то поднятой рукой.

— Класс! — похвалила себя Зина вслух. — Хороша ты, Дуся! Не женщина, а клад, то есть покладистая.

Теперь необходимо придумать слоган — девиз, подпись к макетам Строго говоря, это работа креативных редакторов, а не дизайнеров. Но Зина хотела принести законченный проект.

Подходило слово «Изюминка», но оно простовато. «Штрих совершенства» — точно по идее, но второе слово очень длинное, и две буквы «ш» не годится, шепеляво полушается. «Изысканная деталь»? «Всего одна деталь»? «Мазок художника»? «Исполнение желаний»?

Зина слонялась по квартире, делала домашние дела и бубнила слоганы. Она договорилась: «Нагая в бриллиантах», «Места, не столь оголенные», «Трудовые блудни». Пришлось временно бросить игру в слова.

* * *

На рекомендованную Козловым новую помощницу по дому Зина взвалила обязанности няни, воспитательницы, повара, уборщицы и прачки, а зарплату положила в триста долларов. Теперь Зина не швырялась деньгами. С первого взгляда девушка ей не понравилась — главным образом потому, что у нее было то же имя, что и у предшественницы, — Оксана. Дети окрестили ее Новая Оксана, и они быстро нашли общий язык. Новая Оксана относилась к тем женщинам, которые складывают руки только во сне, а бодрствуя, постоянно работают. Через неделю квартира приобрела вид, которого давно не имела. Ваня и Саня без напоминаний отчитывались вечером о домашних заданиях, Маняша находилась в процессе осваивания женских рукоделий — училась вышивать крестиком, вязать на спицах и печь пироги. Зина дала себе слово при первой возможности повысить Новой Оксане зарплату.

Слоган подсказал Ваня. Он спросил маму:

— Что такое «вечные ценности»?

Зина уставилась на сына и ответила невпопад:

— Точно! Вечные ценности. И женская красота, и ювелирные украшения.

— Разве? — засомневался Ваня.

Но Зина уже мчалась к компьютеру.

* * *

Ване и Сане задали на дом сочинение на тему «Вечные ценности». Они написали одинаковые первые предложения: «Вечные ценности — это женская красота и ювелирные украшения». И застряли — дальше никак не придумывалось. Обругали русичку, вечно она темы дает идиотские.

— Давай ты будешь писать про женскую красоту, а я про украшения? — предложил Саня.

— Почему я про красоту? — возмутился Ваня. — Это про Наташку Прокофьеву, что ли? Про нее все мальчишки напишут.

— Пиши про Звереву.

— Как дурак? У нее же ноги кривые! Сам про нее пиши, а я про ювелирное.

Они долго препирались, кому достанется более выгодный аспект темы. Сошлись на том, что про женщин напишет Саня, а Ваня в качестве компенсации будет за двоих отдуваться по ботанике.

Саня нашел, как ему казалось, гениальный ход.

«Самая красивая женщина, — написал он, — моя мама. У нее замечательная внешность, а также вкус, цвет и запах».

Ваня тоже родил фразу: «Золото и драгоценные камни не ржавеют, не тухнут и не портятся столетиями. Поэтому они очень ценные».

У обоих опять застопорилось.

— Что про маму можно сказать? — спросил Саня.

— Она справедливая, — подсказал Ваня и в свою очередь спросил:

— Что еще про золото и бриллианты?

— Их на себе носят и воруют.

Творческий процесс возобновился. «Наша мама очень добрая и справедливая. Она никогда не ругала домработницу и гувернантку, хотя выгнала их вон».

«Золото на теле носят чаще женщины, чем мужчины.

А мужчины чаще его воруют, если повезет не попасться».

Они растягивали буквы и делали большие пропуски между словами, добиваясь объема, но текста все равно не хватало.

Напряглись и вымучили: «Мама всегда переживает, когда нас папа наказывает, особенно бьет ремнем. А сама иногда часто кричит и не разберется, кто виноват». «Бриллианты и другие полезные ископаемые нравятся царям, королям, а также преступникам, которые их носят в виде цепей на шее и крестов». «Я люблю, когда мама смеется. Но в последнее время она смеется редко, так как вынуждена работать». «Драгоценности богатые люди складывают в сундуки, а потом закапывают в землю. По-моему, это глупость. Когда у меня будет много золота и серебра, я такой шифр на сейф поставлю, что никто не взломает». «Несмотря на то что моя мама часто выходила замуж, она хорошо относится к папе, который много месяцев охотится на тюленей».

Дабы не быть обвиненными в однобоком раскрытии темы, близнецы в конце упомянули о второй составляющей вечных ценностей.

«Наша мама очень любит вечные ценности, — написал Саня. — У нее много украшений, которые она постоянно покупает и продает».

«Женская красота тоже считается ценностью, — отметил Ваня. — Но непонятно, почему ее называют вечной, когда старухи (зачеркнуто) пожилые женщины со временем портятся».

Учительница проверила сочинения и вызвала Зину в школу, долго говорила о происшедшей в последние годы переоценке ценностей, о расслоении общества. Зина не могла понять — какое это имеет отношение к ее сыновьям? Пока не прочла их опусы. С точки зрения педагога, маме следовало хорошенько задуматься, а не давиться смехом.

* * *

Демонстрируя заказчикам проекты, Витьки никогда не приглашали дизайнеров, отсекая прямые контакты и удерживая «челядь» на расстоянии от денежных мешков. Зина уговорила Витька Младшего позволить ей тихо посидеть в уголочке во время переговоров с голландцами. Когда с пюпитров убрали красочные плакаты, за секунду до начала обсуждения Зина подала дрожащий от волнения голос:

— Позвольте вам предложить еще один проект?

Она встала, подошла к компьютеру, вставила компакт-диск. Переводчица заговорила с двумя голландцами, Витьки онемели от Зининой наглости.

— К сожалению, — пояснила та, — я не успела сделать бумажные варианты, посмотрите, пожалуйста, на экране.

Она вывела крупным планом картинки одну за другой, держала их несколько секунд, потом выстроила изображения в два ряда.

Все сгрудились у компьютера Фирмачи попросили еще раз показать снимки крупно. Зина двигала «мышкой» и едва удерживалась от оправданий и извинений: «Я первый раз, у меня маломощный компьютер, не судите строго».

— Технически, — проговорила она, — все можно сделать гораздо эффектнее. Провести цветоделение и прочее. На ваш суд только идея.

Витьки раньше Зины по репликам фирмачей поняли, что проект понравился. Они включились в диалог. Зина английским владела плохо, ничего не понимала.

— Что они говорят? — тихо спросила она переводчицу.

— Им нравится, — так же тихо отвечала девушка, — нетрадиционное оригинальное размещение, когда кулон на спине, а браслет на щиколотке. И манекенщица стильная. Они довольны вашей работой.

Зину принялись поздравлять. Голландцы жали руки, Витьки выдавливали улыбки.

Зина поспешила откланяться. Через несколько часов на Зину должен был обрушиться шквал зависти и ненависти сослуживцев. Пусть! Еще два-три проекта, и она может уйти из «Имиджа плюс», предложить свои услуги как профессиональный дизайнер другим фирмам. А пока нужно терпеть. Что делать с Витьком Младшим? На этот вопрос у нее не было окончательного ответа, только промежуточный — тянуть время.

* * *

Госпиталь, в котором Петров провел пять месяцев, находился в южном областном городе. Кроме больных из округа, здесь долечивали, чаще — перелечивали после полевых госпиталей пострадавших в Чечне солдат и офицеров.

Первое знакомство с госпиталем Петров запомнил надолго. Они шли с Козловым по длинному коридору, а навстречу им двигался парень, в футболке и фланелевых пижамных брюках, во лбу у него… Петров едва не выронил костыли. Над бровями из черепа парня торчал кусочек металлической иголки от шприца. При ходьбе иголка покачивалась. Петров прирос к полу.

— Ты чего? — рассмеялся Козлов.

— Куда ты меня привез? — выговорил Петров, борясь с тошнотой. — Что с ним сделали?

— Наверное, у него фронтит — воспаление лобных пазух. Гной откачивают, промывают и антибиотики загоняют через иголку. Барышня, вам дурно? Вы еще не то здесь повидаете.

Так и случилось. За долгие дни и недели Петров многое повидал и ко многому привык. Его поместили в палату на четверых, в которой лежали штатские, называемые на местном жаргоне «платные», то есть лечащиеся за деньги. После первой операции Петров месяц провел в кровати и уже перестал стесняться, вызывая нянечку с судном.

Это был особый мир, разделенный на два сословия — больных и медиков, со своими правилами, историями, слухами, сплетнями. Мир страдания и борьбы за здоровье. Мир отчаяния и любви. Да, любви. Петров был поражен, что в больнице тоже находится место для романов и сексуальных приключений. Сестрички крутили амуры с врачами и выздоравливающими пациентами. Ночью из палаты возле ординаторской неслись стоны боли, а из самой ординаторской совсем другие стоны.

Врастая в новое бытие, Петров не раз удивлялся: почему никто никогда не описал этот мир? О тюрьме написаны тонны страниц, о жизни на таинственном острове и в других закрытых социумах тоже немало. А о больнице — нет. Хотя здесь широчайшее поле для наблюдений за человеком, свои трагедии и свои законы существования. Большинство раненых нуждались не в одной, а в нескольких операциях, между которыми должно было пройти несколько месяцев. Как правило, они ждали очередной операции на больничной койке. Таким образом, это было сообщество, длительное время не менявшее состав, как клуб по интересам. В нем находились свои балагуры и весельчаки, свои первые любовники и мизантропы, уважаемые и презираемые, хорошие парни и плохие девчонки. Пациенты со стажем прекрасно разбирались в квалификации врачей. Петров настоял, чтобы вторую операцию по имплантации части сустава ему делал не начальник отделения (и, соответственно, не он получал гонорар), а талантливый хирург — шалопай и бессребреник, застрявший в капитанском чине.

Петров жил под именем Василия Егоровича Бойко. В графе профессия при поступлении он написал: «Оператор ЭВМ, программист». В госпитале было несколько компьютеров, но врачи ими пользовались как печатными машинками. Однажды Петров сказал молоденькому ординатору:

— Вы похожи на недорослей, играющих на концертном рояле «Собачий вальс» и «Чижика-пыжика».

— А ты можешь установить медицинские программы?

— Легко. Вам давно пора сделать локальную сеть и тридцать процентов работы отдать машинам.

Эти слова донесли начальнику госпиталя, и во время ближайшего обхода он задержался у кровати Петрова.

— Василий Егорович, мне доложили, что вы специалист по компьютерам?

— В общем, да, — ответил Петров, внутренне борясь с волнением. Он тысячу лет не испытывал трепета перед начальством, но теперь ему передалась робость окружающих. Он поймал себя на том, что готов проявить почтение не личности, а должности и рад оказать любую услугу.

— Процесс реабилитации будет долгий, возьметесь установить в госпитале сеть?

— Могу попробовать. Но для этого нужно кое-какое оборудование и доступ в Интернет.

— Я распоряжусь, дерзайте.

Выздоравливающих «платных» и офицеров не привлекали к внутригоспитальным работам вроде мытья полов и уборки в столовой. Петров стал исключением, но на интеллектуальном поприще, и его обрадовала возможность заняться делом, уйти от вечерней и ночной тоски.

Он учился сам, программировал и обучал персонал. С военными иметь дело любо-дорого: генерал отдал приказ, все взяли под козырек и дисциплинированно сели за парты.

Через некоторое время Петров стал незаменимым человеком, его разрывали на части. Где Бойко? На физиотерапии? У нас завис компьютер. Бойко на лечебной физкультуре? Нет доступа к архиву. Ой, Василий Егорович, я нечаянно «убила» все сегодняшние анализы, можно восстановить?

Почему данные аптеки не заводятся? Почему регистратура путает истории болезней?

У Петрова появился штат работников: нескольких смекалистых офицеров и курсантов училищ по его выбору задержали с выпиской из госпиталя, они набивали базы данных. Госпиталь охватила компьютерная лихорадка, после работы многие засиживались у мониторов и осваивали передовые технологии. За месяц до выписки Петрова начальник госпиталя получил благодарность командования. В штат госпиталя был принят программист, которому Петров передал компьютерное хозяйство.

* * *

От Козлова и Татьяны Петров получал регулярные отчеты о своей семье. Сам на связь не выходил, только периодически влезал в домашний компьютер и проверял, чем живут дети. С удивлением обнаружил отсутствие игрушек и дизайнерские программы. Зина работает, сделал он вывод, нашла себе занятие. От Татьяны Петров знал версию, предложенную детям: папа не пишет, потому что охотится на тюленей в недоступных для связи местах. Разумно.

Иногда он мечтал вот бы приехала жена его проведать! Гостинцев привезла, слезу уронила над его тяжкой долей. Они бы с ней заперлись ночью в ординаторской…

Он остро переживал любую проблему, с которой сталкивались его родные. Когда Козлов сообщил, что заболела Маняша, Петров замучил его звонками. Теперь он был медицински подкован и допрашивал педиатра:

— Ты уверен, что это не менингит? Ты проверил ригидность затылочных мышц? Нет симптома Кернига?

— Уймись! — отвечал Козлов. — Обычная простуда.

— Какая температура?

— Нормальная и сопли ручьем.

— Анализ крови делали?

— Петров, сам сдай анализ на шизофрению.

— Такого не бывает.

— Твое счастье. Фотографии получил?

— Спасибо! Ох и вымахали они.

— Дети быстро растут, когда отцы тюленей пасут. Как тебе в госпитале?

— Нормально. Девки хоть куда и парни хоть кого.

Татьяна по просьбе брата дотошно расспрашивала Зину.

— Она удивляется, — жаловалась Таня, — что я стала такой навязчивой.

— Догадывается почему?

— Нет. Вообще не хочет о тебе говорить. Кажется, очень на тебя обиделась.

— За что? — удивился Петров.

— Тебе лучше знать.

Петров ждал окончания своего заключения с нетерпением дембеля, вычеркивал дни в календаре. Время от времени заходил на сайты финансовых изданий и неожиданно натолкнулся на коротенькую информацию: по непроверенным данным, в «Классе» произошло перераспределение пакета акций, им теперь владеют два человека — Ровенский и Потапов.

Петров не спал всю ночь, проигрывал ситуации. Но слухами сыт не будешь. Непроверенные — возможно, ошибочные, решил он.

Две операции на коленном суставе не вернули ему первоначальную подвижность, и тем не менее лечение считалось успешным. Закончились мучения с надеванием штанов и носков, с посадкой на унитаз в маленьком туалете и прочие неудобства. Теперь Петров ходил с палочкой, вначале по необходимости, потом из страха упасть и повредить колено.

С соседом по палате Петров совершенно серьезно вел беседы, которые прежде изрядно бы его повеселили.

— Работаю прорабом, — говорил сосед, — мы сейчас на высотном доме, семнадцать этажей. Я был на последнем, стал на подоконник, хотел проверить крепления и вывалился вместе с рамой.

— С семнадцатого этажа? — поразился Петров. — И только две руки сломал? Счастливый.

— Но я же вовнутрь, в комнату упал, — обиделся прораб. — И переломы со смещением!

Больничная этика не позволяла пренебрежительно относиться к чужим травмам и возвеличивать собственные.

— Досталось тебе, — сочувствовал Петров.

* * *

Татьяна и Козлов решили вместе приехать к выписке и забрать Петрова. Он возражал, подозревая, что они больше пекутся о собственных интересах, чем о его благополучии. Но, выйдя за ворота госпиталя в сопровождении сестры и друга, порадовался их присутствию. После многомесячной изоляции Петров переживал странную робость в хождении по улице, в необходимости совершать простые действия — поймать такси, доехать до гостиницы, купить билеты на поезд.

Накануне он шумно отметил свое выздоровление: завалил врачей и сестер выпивкой, фруктами и сладостями. С непривычки захмелел и хулиганствовал: на плакате с нелепыми словами «Реформа армии — объективная реальность» приписал: «данная нам в ощущениях. Ф. Энгельс». А рядом повесил лозунг: «Мы рождены, чтобы лечиться».

Провожать его на крыльцо высыпал весь персонал госпиталя.

— Конспиратор! — усмехнулся Козлов, когда они уселись в такси.

— Как с тобой сестрички целовались! — возмутилась Таня. — Просто можно подумать всякое!

— На себя посмотри, — тихо, чтобы не слышал Козлов, сказал ей Петров.

— Да, Василий Егорович! — повернулся к ним Козлов. — Видать, ты прыткий инвалид.

Петров проглотил хлесткий ответ, готовый сорваться с языка.

Татьяне сняли отдельный номер, Петрову и доктору — на двоих.

— Не морочьте мне голову! — буркнул Петров и перебрался в одноместный.

Более он ничем не дал понять, что знает их секрет. У ребят была одна ночь, завтра Татьяна отправлялась домой, а Петров с Козловым — в Москву. Они молча соблюдали правила игры: ведем себя так, будто здесь только друзья.

* * *

В поезде Козлов первым заговорил о Татьяне.

Они сидели в вагоне-ресторане, поужинали, выпили бутылку вина.

— Я люблю твою сестру, — сказал Козлов, отбросив привычную иронию. — Такая петрушка.

Он поставил локти на стол, запустил пальцы в шевелюру, словно пытаясь удержать рвущиеся из головы горькие мысли.

— Что делать? — спрашивал он то ли Петрова, то ли самого себя. — Что делать, когда никто не виноват? У меня хорошая жена, любящая и прочее. Трое, как и у тебя, детей. Младший еще в школу не ходит. Старшему семнадцать, лоботряс, его в ежовых рукавицах надо держать. Дочь в возрасте Джульетты, ухажеров из подъезда гоняю. И я люблю Татьяну.

Всеми потрохами. Ты знаешь, она удивительная! Она такая настоящая, красивая — как рассвет. Ты видел рассветы? Когда солнце выкатывает, всегда неожиданно большое и красное, ты чувствуешь, что рождаешься заново, что сил в тебе немерено и готов горы свернуть. Что ты молчишь? Забавен корчащийся в любовных терзаниях педиатр немолодых лет? — Козлов силился взять себя в руки.

— Нет, не забавен. Ты помнишь «Даму с собачкой»?

Козлов убрал руки от головы, откинулся на спинку стула, почти весело спросил:

— Ты всегда в трудные минуты прибегаешь к литературе?

— Я месяц лежал пластом, классику перечитывал.

— А когда мы Зине молоко сцеживали?

Они рассмеялись. Петров несколько натужно: вспоминать за ресторанным столом, что кто-то массировал грудь его жены, — удовольствие ниже среднего.

— И что там у Чехова? — напомнил Козлов.

— Закончилось тем, что только началось. Безвыходная ситуация, то есть выход только в предательстве.

— Да. Воспитывать детей на расстоянии — мура, все равно их калечить. Вот ты бы мог Зину бросить?

— Вот я бы не мог.

— Даже если бы глубоко полюбил другую женщину?

— Я поздно женился и долго выбирал.

— Повезло.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я давал тебе советы? И что можно советовать? Не забывай: Танька — моя сестра, и я за ее счастье глотку перегрызу.

— Со мной она была бы счастлива.

— Не сомневаюсь.

— Значит, уйти из семьи?

— Ничего не значит! Тебя никто не неволит принимать решение сегодня.

— Таня говорит, надо все прекратить. Забыть, будто не было.

— Ей сейчас тоже несладко.

— Верно. Видно, пришла наша пора.

— Какая пора? — не понял Петров.

— Охотиться на тюленей, — невесело улыбнулся Козлов и перевел разговор: — Что собираешься делать? Рвешься в бой?

— Нет, тихо, без резких движений прикидываюсь олухом.

— Думаешь, поверят?

— Если хорошо замаскируюсь. Для меня эти полгода даром не прошли. Я опустился и очеловечился.

— Звучит многообещающе, — усмехнулся Козлов. — А что сие обозначает?

— Мыслительные процессы замедлились, мозги покрылись плесенью. Если бы мне кто-нибудь год назад сказал, что я вместе со всей госпитальной общественностью буду с живым интересом следить, как развивается роман процедурной сестры и майора с ампутированными ногами, — я бы рассмеялся ему в лицо. Правда, до мыльных опер по телевизору не докатился. Соседям по палате купил наушники, чтобы не слышать этой дребедени.

— Сейчас ты скажешь, что тебе открылись какие-то истины.

— Весьма банальные…

— Например?

— Тело и дух человека — субстанции чрезвычайно хрупкие. На их восстановление уходит масса времени, бестолкового и потерянного для жизни. Заметил, что, кроме «Ракового корпуса» Солженицына, нет ни одной толковой книги о больнице? Исповеди врачей не в счет. Те, кто долго провалялся на койке, мечтают скорее все забыть.

— Вывод? Беречь здоровый дух в здоровом теле?

— Всенепременно. И наслаждаться каждым прожитым днем.

— Свежие мысли. До толстовства ты не дошел? Как насчет непротивления злу насилием?

— Отрицательно. Лиходеев нужно казнить. Рубить им головы и кастрировать, чтобы не размножались.

— Именно в такой последовательности? Что и говорить, залежался человек в больнице. Всё, пошли в купе, философ.

Попутчики предложили перекинуться в картишки. Петров отказался. С некоторых пор у него выработалось отвращение к преферансу в поезде.

* * *

Ровенские давно потеряли интерес к вдове Петрова, Зина редко виделась с Леной. Двум работающим женщинам трудно вырвать время для общения. Кроме того, Лена погружена в светскую жизнь, и Зина не обижалась на частые отговорки подруги. Но все-таки навязалась и уговорила Лену с мужем отпраздновать в ресторане второй удачный проект. В двадцатый раз отказывать было неудобно. Ровенские, морщась, приняли приглашение.

Зина пришла в ресторан с Витьком Младшим. Лена не подала виду, но поразилась: многодетная клуша умудрилась надкусить крепкий орешек. Было в Зине что-то, ускользающее от Лениного понимания и притягивающее мужиков. Лена держалась приветливо, но переживала уколы зависти, особенно досадные ввиду их непонятности — чему конкретно завидовать?

Мирную беседу прервало появление незнакомого мужчины. Он подошел к их столику и по-свойски поздоровался:

— Привет!

Петрова не узнали. Трость, шкиперская бородка с проседью, свитер грубой вязки, джинсы — наряд, не соответствующий месту.

Час назад Петров приехал домой. Незнакомая девушка не хотела пускать в квартиру, устроила допрос через дверь. Когда Петров наконец проник в дом, оказалось, что дети у Вали, а Зина в ресторане. Петров побродил по комнатам и решил ехать за женой.

— Богатым буду, — усмехнулся он. — Не узнают.

Ответом был общий возглас: «Ты?!»

Зина уронила вилку, но Петров не оглянулся на звук. Он смотрел на Ровенских.

Бывает, в компании перехватишь взгляд мужчины и женщины и безошибочно поймешь: тайные любовники. Припрешь человека к стенке и за секунду, пока он не открыл рот, по глазам догадаешься: сейчас начнет врать.

Лена и Ровенский были настолько поражены, увидев восставшего из могилы Петрова, что потеряли самоконтроль, на секунду испуганно уставились друг на друга. Петрову этой секунды хватило. В их панике таилась отгадка, которая давно мучила Петрова Теперь все стало на свои места. Они! Все задумали и совершили они! Чтобы завладеть его акциями, подослали убийц. Похоронили его, а теперь празднуют труса.

Первой опомнилась Лена. С воплями, чрезмерно радостными, она бросилась Петрову на шею:

— Приехал! Как здорово!

Следом поднялся Ровенский, они обнялись, похлопали друг друга по спинам.

Открытие, сделанное Петровым, было настолько ошеломительным и требовало столько внутренних сил не подать виду, что он не обратил внимания ни на злое, насупленное лицо жены, ни на мужика рядом с ней.

— Как ты? Что ты? — сыпала вопросами Лена.

Не дожидаясь ответа, принялась усаживать Петрова, звать официанта, чтобы тот принес дополнительный прибор и блюда.

— Здравствуй, — сказала Зина чуть охрипшим голосом. Попытки подняться и поцеловаться с мужем она не сделала. — Познакомься, это Виктор Полищук, руководитель фирмы, в которой я работаю.

— Полищук, очень приятно.

— Петров, очень приятно.

Приятно им было бы не пожать руки через стол, а врезать хорошенько друг другу кулаком в подбородок. Появление мужа не входило в планы Виктора. А Петров минуту назад краем глаза увидел, как Витек медленно убирает руку со спинки Зининого стула.

Остаток вечера Петров развлекал компанию рассказами о тюленьей охоте. Все, кроме Зины, демонстрировали натужный интерес.

— Тебе не интересно? — спросила ее Лена.

— Я все это уже читала.

— В письмах? — подсказала Лена.

— И в письмах тоже.

«Что с ней? — удивлялся Петров. — Не может она быть заодно с Ровенскими. Не верю!»

— Мне пора за детьми, — поднялась Зина.

«Мне, — отметил Петров, — не нам, а мне!»

В гардеробе он помог Зине надеть шубу, задержал руки на ее плечах, уткнулся в шею:

— Ужасно по тебе соскучился.

Она не ответила, повела плечами, освобождаясь от его рук, пошла к выходу. Петров, прихрамывая, догнал ее у дверей.

— Что с ногой? — спросила Зина на улице.

— Оступился.

— Бывает, — небрежно обронила Зина.

Она молча вела машину по заснеженной Москве, будто везла попутчика, с которым необязательно вести вежливый разговор.

— Как дети? — не выдержал Петров.

— Нормально, — прозвучал сухой ответ. — Сейчас увидишь.

* * *

Дети узнали его сразу. Бросились в объятия, расталкивая друг друга. Визг, шум, ликование, куча-мала в прихожей. Петров захватил детей в охапку и понес в комнату, свалился с ними на диван.

Они висли на его руках, теребили одежду, дергали за бороду — папа приехал! Говорили хором, возбужденно выплескивали свои секреты.

— Папа, это я петарду в унитаз школьный положил!

— А я на стреме стоял. Так тряхануло! И воняло!

— До конца дня не учились.

— Папа, ты знаешь, что я видела? У Вани и Сани из писи хвостики торчат!

— Вот дура! Правда, папа?

— Мы вечный двигатель придумали.

— Уже чертеж сделали.

— Будем вместе строить?

— Папа, я цифры знаю и отнимаю из сложения вычитание, — хвасталась Маняша, которую затирали братья.

— Папа, ты шкуру тюленя привез?

— А живого тюленчика?

— Папа, купи нам новый компьютер.

— Мама наш забрала.

— Папа, они говорят, что у всех мужчин есть хвостики. Я не верю. Правда, у тебя нет?

Петров счастливо хохотал — это были его дети. Как он выдержал долгую разлуку? Каким идиотом был! За каким рожном отправился?

Зина наблюдала трогательную сцену с таким лицом, словно лимон во рту держала. Валя и Денис ликовали вместе с Петровым. Это были первые люди, которые встретили его радостно и открыто — так, как он ожидал быть принятым. Не жена, а ее сестра, почти чужой человек, излучала приветливое тепло и умиротворение.

* * *

Петров долго укладывал детей, переходил из комнаты близнецов к Маняше. Взбудораженные его приездом, они долго не могли заснуть, требовали рассказов и сказок, обещаний пойти в зоопарк и научить кататься на горных лыжах.

Когда он наконец пришел в спальню, Зина подняла голову с подушки и заявила:

— Я тебе постелила в гостевой комнате.

Петров кулаком ударил по выключателю, зажигая свет:

— Почему, позволь тебя спросить?

— Могу сама перейти в другую комнату, если тебе не нравится.

Она говорила с ним брезгливо, как с докучливым приставалой.

Едва сдерживая ярость, Петров четко выговорил слова:

— Тебе противно со мной спать?

Зина не ответила, сморщилась и пожала плечами.

— С каких пор?

— Со времен удачной охоты, — ехидно ответила Зина.

— Исключительно удачной! Да знаешь ли ты…

— Нет! — решительно перебила Зина. — Ничего не хочу знать. Слушать тебя не намерена Спокойной ночи! Закрой, пожалуйста, дверь.

Петров развернулся и вышел. Ему хотелось так хлопнуть дверью, чтобы люстры свалились. Но он боялся разбудить детей, которые едва угомонились.

Отгороженные стеной, они не спали, прислушиваясь к шорохам в соседней комнате и мысленно нанизывая упреки и обиды.

«Сейчас, когда мне нужна поддержка и опора, когда я проболел несколько месяцев, когда предстоит жестокая схватка, родная жена выкидывает фортели, демонстрирует презрение и выдумывает несуществующие обиды. Жестоко и мелочно добавляет проблем. Вместо руки помощи кукиш под нос. Крутила в мое отсутствие амуры? Этот Полищук! Растряси дьявол его потроха! Неужели у них было? Убью обоих. Мне теперь просто. Сам детей воспитаю».

«Бессовестный! Нужно быть законченным эгоистом, чтобы после всех своих интрижек, после того, как лишил нас куска хлеба, ждать распростертых объятий и пылких поцелуев. Надоела ему любовница? Бросила его? Так ему и надо! Но я вторым сортом выступать не намерена! Сначала меня на помойку, а теперь смилостивился, пальчиком поманил. Фиг тебе! Конечно, он отец. Дети счастливы. Вот и будь отцом! Но не мужем!»

Зина сотни раз представляла себе возвращение Петрова, но реальность не вписывалась ни в один из сценариев. Жизнь только-только стала налаживаться, приобрела очертания, в которых Зина играла не второстепенную, а главную роль. И теперь все летит в тартарары.

* * *

Ровенские впервые в жизни зло и грязно ссорились. Разгоряченный спиртным, Юра орал на жену:

— Все ты! Сука! Ты меня заставила. Тебе ничего поручить нельзя. Шляпа! Дура!

Лена в долгу не оставалась:

— Козел! Тряпка! Ты мне ноги целовать должен, что я из тебя, тюфяка провинциального, человека сделала.

— Ты сделала, стерва? С друзьями поссорила, могилу Петрову вырыла. Я не хотел…

— Хотел! Больше меня хотел, но трусил. Заяц! Ничтожество!

— Шлюха!

Юра схватил ближайшую стеклянную скульптуру, рванул на себя, оторвав провод электрической подсветки, и запустил в жену.

Она увернулась. Хрупкое произведение стеклодува врезалось в стену и осыпалось сотнями осколков.

Лена схватила с полки китайскую вазу (тысяча долларов) и швырнула в мужа. Она не промахнулась, но тончайший фарфор не травмировал Юриной головы, только добавил пылу.

В их квартире не было дешевок. Они бросали друг в друга вещами, при виде уничтожения которых любой антиквар потянулся бы за таблетками.

Юра остановился, сдергивая с постамента тяжеленный сталактит. Лена подскочила, стукнула мужа в ухо, резко толкнула в плечо. Наткнувшись на пуфик, Юра не удержал равновесия и свалился на пол Он был пьян, и справиться с ним не составило труда Несколько раз Лена пнула его ногой, уселась сверху.

Она хлестала мужа по щекам и приговаривала:

— Сучок! Поганец! Дрянь! Мразь!

Юрина голова болталась из стороны в сторону. Было не больно и странным образом приятно. Словно унижение поглощало страхи и раскаяния.

Когда Юра заплакал, пьяными и расслабляющими слезами, Лена слезла с него, заставила подняться и потащила в ванную. Склонила голову мужа над раковиной, засунула ему в рот пальцы, вызывая рвоту, приговаривала во время спазмов:

— Ничего, потерпи. Еще немножко.

Затем включила холодную воду, и вскоре Юру пронял озноб. Лена отвела его в спальню и уложила. Он тут же захрапел.

Она прошла на кухню, нервно закурила.

Хотя муж был самым близким человеком, Лена никогда не показывала ему своих истинных чувств. Играть несложно, привыкаешь быстро. Легко забыть родной язык, когда вокруг иностранцы. Через некоторое время уже не только чужие слова произносишь, но и мыслишь иностранными. Ленина мама была образцом искренности и открытости. Вследствие этих замечательных качеств в доме не утихали ссоры и мелочное выяснение отношений. Сегодня Лена впервые допустила промашку. Вместо того чтобы покорно поднять лапки кверху: «Да, милый! Конечно, милый! Прости меня!» — сорвалась с цепи. И получила в подарок неизбежную подружку искренности — склоку. Юра своих пьяных рыданий может и не простить. Чтоб ему пусто было!

Почему она должна все держать в своих руках? Почему не может, как Зинка, легко плыть по жизни? Ведь по внешним данным Зинка ей в подметки не годится! Что теперь будет? Петров землю взроет, но до правды докопается. Он не простит. Как было бы хорошо, выйди она тогда замуж за Петрова! Все Зинка! Не думать о ней. Раз и навсегда сказать себе: «Соперниц у меня нет и быть не может». Подослать к Петрову киллера? Рискованно. Он теперь держит ухо востро. Но так ли верен своей дорогой женушке? «Один раз ты мне отказал». Стоп, что значит отказал? В постель затащил с большим удовольствием. Жениться не стал, но теперь мне и не нужно. «Петров, ты ведь никогда не сделаешь плохо женщине, с которой переспал? Ты же благородный, ты у нас рыцарь, задери тебя черти!»

* * *

Как ни был Юра пьян накануне, утром он прекрасно помнил, что произошло вечером. В отличие от Лены.

— У меня раскалывается голова, — стонала она. — Откуда столько осколков? Милый, что мы тут творили?

— Забыла, как меня мордовала? — огрызнулся он.

— Я? — поразилась Лена. — Ты что-то путаешь. Принеси мне кофе, дорогой.

По просьбе жены Юра приготовил завтрак: вытащил из холодильника сыр и колбасу, бросил их на стол, достал хлеб, сделал бутерброды. Лена сидела за столом в воздушном пеньюаре. Голова — страшная боль — была повязана шелковым шарфиком в тон халатику.

— Ты вела себя мерзко, — сообщил Юра, жуя бутерброд.

— Прости, милый, я ничего не помню.

— И того, что объявился Петров?

— Это — да. Ну и что?

— Как — что? Он обязательно станет ковыряться.

— Но ты не сделал ничего противозаконного. В чем ты виноват, скажи, пожалуйста? В том, что спасал холдинг?

— Не говори со мной как с придурком! Ты считаешь, он не узнает, кто… Ты поняла?

— Конечно, не узнает. Установишь за ним наблюдение, о каждом его шаге будут доносить. Смешно подумать, будто он может тебя обыграть.

— Это правда, — самодовольно кивнул Юра.

— Заметил, что Зина на него волком смотрит?

— Твоя заслуга?

— Вот, помогай людям, — голосом обиженной девочки проговорила Лена, — а потом тебя же обвиняют.

Муж не хотел подстраиваться под ее тон.

— Ты ведь уже что-то придумала? — спросил он прямо.

Лене было важно, чтобы Юра сам подошел к нужной мысли. Решение должно исходить от него.

— Просто пожалела Петрова Он истосковался, наверное, по бабам, а Зинка нос воротит.

Ровенский задумался. Внимательно посмотрел на жену и совершенно другим голосом, ласково предложил:

— Лен, а ты не могла бы… как бы сказать… немного его утешить? А тут я заявляюсь. Мы его и повяжем?

— Ты с ума сошел! — воскликнула Лена и тут же схватилась за голову. — Ой, как болит!

— В нашем положении все средства хороши. Я же не прошу тебя с ним… до конца. Я не мерзавец последний, чтобы жену под другого подкладывать.

— А как тебе это видится?

— Будто я случайно вас застукал. Конечно, Петрова такая мелочь не остановит, но деморализует — точно.

— Особенно если ты заявишься с Зиной.

— Мысль! Как твоя голова, дорогая?

— Проходит. Что будем делать с Потапычем? Просчитай его реакцию.

— С одной стороны, — задумчиво сказал Юра, — его жаба душит, а с другой — благородство может взыграть.

«Под него не хочешь меня подложить?» — едва не вырвалось у Лены. Но она только трезво заметила:

— Нельзя допустить, чтобы они объединились за твоей спиной.

— У Потапыча рыльце в пушку.

— Не дави на это, — советовала Лена. — Помани его жирным куском, чтоб слюнки потекли, он о всяком благородстве забудет.

Прощаясь с женой в прихожей, Юра поцеловал ее:

— Не обижайся за вчерашнее, я здорово перебрал. Я тебя обожаю!

— Я тебя тоже. Все будет хорошо, милый. Еще не выросли те рога, которые мы бы не сумели обломать.

«Или наставить», — добавила она мысленно.

Утром, когда все еще спали, Зина собиралась на работу. Она заглянула к детям, чмокнула их в лобики. Не выдержала и открыла дверь в комнату Петрова. Бородатое лицо, непривычное, почти чужое. А плечи, руки поверх одеяла до боли родные и уютные. Забыть бы все, зажмуриться и юркнуть к нему, прижаться к теплому сонному телу. Она тяжело вздохнула, затворила дверь и стала надевать шубу.

Теперь ее рабочее место располагалось не на юру, а в той части зала, где сидели дизайнеры. Зина включила компьютер и постаралась сосредоточиться на проекте. Не удалось, позвонил Витек Маленький: «Зайди ко мне». В переживаниях бессонной ночи Зина совершенно о нем забыла. Вот еще одна проблема. Как себя с ним вести?

Виктор пребывал в крайне скверном настроении.

Ему надоела пионерская дружба с Зиной, украденные поцелуи и неопределенность. А тут еще муженек заявился. Виктор полагал, что благодетельствует, одаривает Зину своим вниманием, но она, глупая, от счастья увиливала. На одной чаше весов лежало его чувство, на другой — подозрение, что его водят за нос. Этого Витек никому не прощал, даже женщине, которую мечтал назвать женой. Вторая чаша резко пошла вниз.

— Что ты думаешь делать? — прямо спросил Витек.

— Не знаю, — уныло ответила Зина.

— Тут нечего знать, ситуация предельно ясная. Ты объявляешь мужу о разводе и переезжаешь ко мне. Или не объявляешь. Значит, все это время морочила мне голову. Я не привык ходить в дураках и оставаться с носом.

— Витя! Но дети его любят, он прекрасный отец.

— Пусть и живет с ними.

— Ты всерьез думаешь, — поразилась Зина, — что я могу бросить детей?

— А меня ты можешь бросить? — с вызовом спросил Витя.

«Он страдает, — думала Зина. — Бедный! Заварила кашу, Зина, теперь расхлебывай».

Она хотела говорить максимально честно, но боялась, как бы эта честность не ранила человека еще больше. Заикалась после каждого слова:

— Ты мне нравишься, вернее, я испытываю к тебе влечение своего рода Общего рода, то есть женского. Ты мне очень помог в трудный период. Как женщине помог. Но, Витя, подобного чувства недостаточно… недостаточно, чтобы ломать жизнь всем — тебе, мне, моим близким. Я не могу… мне очень жаль…

Она смотрела на него виновато и жалостливо. Как на убогого попрошайку! Этой жалости он ей никогда не простит!

Виктор вскочил, засунул руки в карманы и зло приказал:

— Вон! Уходи сейчас же!

Он с трудом сдерживал на языке упреки и обвинения. Не дождется! Подумаешь, королева садов и огородов!

— Но, Витя… — начала Зина.

— Я сказал: уходи! На других тренируй показное жеманство.

— Прости меня, — встала Зина.

— Вон!

Через некоторое время, успокоившись, Витек Маленький заглянул к брату.

— Я порвал с Зиной, — сообщил он.

— Правильно сделал, — поддержал его брат. — Давно хотел сказать: она не нашего поля ягода Попользовался сам — передай товарищу.

Витек Маленький не стал уточнять, как далеко зашло его «пользование». Брат бы не поверил или, того хуже, посмеялся над ним.

— Не советовал бы тебе очередь занимать, — цинично усмехнулся он. — Дешевка! Я хочу, чтобы все ее проекты рубились на корню.

— Но она неплохо начала.

— Плевать. Я ее в грязь втопчу, и ты мне не мешай.

— Как скажешь.

Для Зины настали черные дни. И ночи были не краше.

Глава 2

Ровенский ждал, какие ходы сделает Петров, но тот ничего не предпринимал По данным наблюдения, возился с детьми, ездил с ними за город, встречал после школы, водил в зоопарк. Он не выказывал желания объясниться или приехать в «Класс», не задавал вопросов, не просил разъяснений, не стремился к дружескому общению. Один, без Зины, навестил Потапыча и Людмилу.

Ровенский внимательно вглядывался в лицо компаньона на следующий день — никаких следов паники. По словам Потапыча, они просто посидели, выпили вина, поболтали. На упреки друга: «Что же ты, сволочь, нам такую катавасию устроил?» — Петров только отмахнулся: «Забудь!» Потапыч отходчив, быстро забрал назад свои проклятия. Тюфяк!

Юра боялся поверить в то, что все обошлось.

Слишком гладко получалось. И никаких сведений, где пропадал Петров, найти не удалось. Паспорт он объявил как утерянный и теперь получал новый. Сведения поступали от Лены, возобновившей тесную дружбу с Зиной. Но супруги Петровы пребывали в состоянии «холодной войны», и от жены-информатора толку было немного.

* * *

Петров умело маскировал свою активность. Он нанял юриста, адвоката из бывших оперов, подкрепил секретность высоким гонораром, поручил собирать материалы.

Внучка юриста ходила в ту же школу, что и близнецы. Условившись о встрече, Петров и адвокат приходили в школу пораньше, в каморке за актовым залом обсуждали дела. На людях делали вид, будто незнакомы.

Расследование началось с выяснения абонента сотового телефона, номер которого подслушал Петров.

Телефон был оформлен на загадочного Каблукова, но оплачивался со счета Лены Ровенской. Если бы Лена платила наличными, никакие взятки и связи не помогли бы на нее выйти. Но Лена, наверное, давно не держала в руках бумажных рублей. Она допустила ошибку, и у Петрова исчезли последние сомнения. Он радовался тому, что легко, с первого взгляда, нашел предателей, и проклинал судьбу, потому что ими оказались старые друзья.

Перед Петровым стал выбор: довериться Потапычу или нет. Иметь его в союзниках — и половина дела, считай, сделана Но Потапыч невольно играл в другой команде, замешан его личный интерес. Он может с энтузиазмом броситься помогать, а потом в ответственный момент Ровенский ловко его обработает, Петров и не заметит. Лучше не рисковать. С Потапычем сыграли втемную. Петров решил поступить так же.

Но нужен был свой человек в «Классе». После долгих раздумий Петров остановился на Денисе. Родственник, контакты с ним не вызовут подозрений. Порядочный человек, во всяком случае, никогда не был замечен в подлых поступках. Незаметный трудяга, далекий от корпоративной политики.

Денис слушал рассказ Петрова, как слушают сюжет детективного романа, тем более занимательного, что действующих лиц он отлично знал. Приключенческую литературу Денис поглощал тоннами. С тоской думал о том, что в его спокойной и размеренной жизни никогда не случится ничего подобного. И тут к нему в руки плыло фантастическое приключение. Он вызвался помогать Петрову раньше, чем тот попросил. Возбужденно заговорил:

— Рассчитывай на меня! Скажи, что нужно сделать?

— Не спеши, — остудил его пыл Петров. — Ты должен отчетливо понимать: это не киношные забавы, все взаправду. Когда речь идет о больших, очень больших деньгах, люди не за игрушечные пистолеты хватаются, а за настоящие. И они отлично знают, как прижать нас к ногтю. Угрожать детям и женам, например.

— Валю с дочкой отправлю к родным в провинцию, — лихорадочно планировал Денис. — Что я должен сделать?

— Украсть документы и пленки. Я тебе подробно объясню, как это сделать.

— Думаешь, пленки не размагнитили?

— Зная Ровенского — вряд ли. Он полагает, что это улика не против, а за него. Он всегда любил копить компромат и всякую дребедень на пожарный случай.

— Когда я иду на дело?

— Не торопись. Сначала — разведка.

Валя наотрез отказалась уезжать от мужа. И она сумела выпытать у него причину странной просьбы. Конечно, испугалась, но, видя решительность мужа, поборола страх, даже возгордилась его смелостью и отвагой. Она клятвенно обещала ни вздохом, ни словом не показать, что посвящена в тайные замыслы. Каждый вечер они обсуждали стратегию его действий, вносили коррективы в тактические замыслы Петрова. Когда Денис потом делился с Петровым, тот поражался трезвости и разумности предложений.

Для Дениса и Вали настали счастливые времена. Рискованное дело, которому они отдались, влило новую кровь в их отношения. Они смотрели друг на друга глазами, не замыленными бытовыми мелочами. Их любовь, подстегнутая опасностью, переживала новый виток.

* * *

У Зины, напротив, все шло из рук вон плохо. Как только она была низвергнута из фавориток, на нее обрушились немилость начальства и козни сослуживцев. Очередной проект не дошел до заказчиков — был осмеян и изничтожен на предварительном обсуждении. И тому имелись основания — цветопробы отвратительного качества, коллеги постарались. Зину кололи по мелочам и били по-крупному. Ей портили компьютер и заваливали штрафами, вслух обсуждали небылицы из ее семейной жизни и несуществующие романы. Едва ли не каждый день Зина плакала в туалете, ходила в затемненных очках, сквозь которые плохо видела. Оставался один, последний этап унижения — Витьки пока не кричали на нее непотребными словами.

Нервы у Зины совершенно разболтались. Она жила в постоянном ожидании обид и от этого становилась еще беззащитнее перед ними.

Надо было уходить с работы. Но куда? Домой, к Петрову? Зина жаловалась Лене, подруга обещала найти новое место, но все затягивала. Лена активно интересовалась, как у них с Петровым, что он делает.

— Никак, — ворчала Зина. — Ничего не делает. Съездил на три дня за границу, денег привез, балует детей.

И опять заводила песню о своих несчастьях. Лена разговор сворачивала.

С мужем Зина не жила, а сосуществовала. Они держались подчеркнуто ровно и сдержанно. Говорили по необходимости, спали раздельно. Каждый считал себя вправе ждать от другого покаяния и извинений. Дети заметили, что между родителями неладно.

— Мама, почему ты папу молчишь? — спрашивала Маня. — Раньше ты его веселила, а теперь ты его молчишь.

— Настроения нет, доченька. Не обращай внимания.

Саня однажды спросил Петрова:

— Папа, может, маме не нравится твоя борода?

— Ты спишь в другой комнате, потому что храпишь? — подхватил Ваня.

— Верно мыслите, господа.

У близнецов был свой план выхода из семейного кризиса: папе сбрить бороду, маме уйти с работы и «быть как раньше».

— Борода у мужчины — половой признак, — отшучивался Петров, — как длинные волосы у женщины.

У Зины была короткая стрижка, и слова мужа она восприняла как обвинение в неженственности.

Из-за детей у них несколько раз вспыхивали короткие ссоры. Издерганная служебными неприятностями Зина то кричала на детей за мелкие провинности, то сюсюкала, когда нужно было проявить твердость. Петров делал ей замечания. Ответом становился град обвинений и слезы. В минуты, когда жена рыдала, Петров был готов все простить и пытался нежно ее успокоить. Но Зина истерически выкрикивала:

— Убери свои руки! Не прикасайся ко мне! Уходи, я не хочу тебя видеть!

Петров хлопал дверью. Дети сидели тихими мышками.

Зина ни у кого не находила поддержки. Родная сестра Валя талдычила будто заговоренная: ты не права, ты должна проявить участие, твой муж очень хороший человек, поговори с ним.

— О чем я буду с ним говорить? — кипятилась Зина. — О тюленях? О его любовных приключениях?

— Ты знаешь, что у него с ногой? — подталкивала сестра.

— Растяжение, кажется, — отмахивалась Зина.

— Ой ли? — качала головой Валя.

— Да какая разница! У меня на работе сплошной заговор. Сегодня обнаруживаю, что кто-то мой пропуск ножницами изрезал и в корзину бросил. И это мог сделать каждый. Каждый! Я никому не верю.

— Так уйди с этой работы! — возмущалась Валя. — Ради чего терпеть? В деньгах ты не нуждаешься.

— Не понимаешь! — восклицала Зина. — Никто меня не понимает!

— Тогда, возможно, проблема в тебе?

Проще всего сорвать свое настроение на близких. Зина гневно обвиняла Валю: та-де за порогом своего дома ничего не видит, сидит на перинах с мужем-увальнем и настоящей жизни не знает, а советовать берется; посмотрела бы Зина на нее, попади Валя в такой переплет.

Неделю они не общались. Валя позвонила первой, сделали вид, что размолвки не было. Но сестра решительно отказывалась слушать длинные перечни служебных горестей Зины.

— Это самоистязание, — заявила Валя. — Я тебе в нем не помощница.

* * *

Петров не спал, прислушивался к шорохам за стеной. Кажется, всхлипы. Плачет?

— Наш взаимный маразм затянулся, — сказал он вслух и вскочил с кровати.

Ахнул от боли — резко наступил на многострадальную ногу. Переждал, пока боль утихнет, и пошел к жене.

— Молчи, — велел ей, ложась рядом и обнимая. — Не говори ни слова.

Зина долго не могла расслабиться, убрать прижатые к груди руки. Петров нежно и неторопливо целовал ее. Петров ли это был? Как бы Петров — его приемы, повороты, его руки — все вспомнилось.

Но одновременно и чужой мужчина — новый, незнакомый. Возможно, борода тому виной. Она щекотала и кололась.

В какой-то момент Зина почувствовала, что ее тело отзывается на ласки, накатывает волна возбуждения. Но это был не привычный ответ супругу. Другой мужчина, хоть и в обличье Петрова, разбудил ее чувственность. Мысль «я изменяю мужу» не испугала, не погасила желания, напротив, подхлестнула его.

— Вот видишь, — удовлетворенно пробормотал Петров, — ты тоже соскучилась. Правда, соскучилась?

Зина закрыла ему рот ладошкой — не говори.

Под пальцами бархатились чужие усы и борода.

Она стонала и извивалась. Все ее горести и обиды нашли выход, улетали из ее тела вместе с прерывистым частым дыханием. В финале Зина так закричала, что теперь Петрову пришлось закрывать ей рот поцелуем.

* * *

Утром ее разбудили ласки мужа. Будто проспала полгода, не было печалей и разлуки. Сейчас она повернется на спину, почувствует его тяжесть.

Борода защекотала ее обнаженную грудь. Губы Петрова, обрамление чужое. Вспомнились ночные фантазии. Другой! И пусть! Зина неожиданно крепко обняла Петрова, потребовала прекращения нежных прелюдий. Едва не сказала грубо вслух: «Ну, давай же. Другой! Сильно и мощно, как ты умеешь, как делал прошлой ночью». Она стиснула зубы, замотала головой. Другой оправдал ее надежды.

Они лежали обнявшись, понимая, что это последние секунды молчания перед разговором, который должен смыть все печали и примирить их.

— Что это? — Зина резко села на кровати и показала на колено мужа.

Слегка распухшее, красноватое, оно было пересечено шрамами и рубцами.

— Зинка, я пять месяцев провалялся в больнице. Мне сделали две операции. Там теперь железка вместо сустава.

Петров говорил, по-детски улыбаясь, рассчитывая на жалость и участие, как ребенок, которому было очень больно, и теперь он хочет увидеть понимание, сочувствие и восхищение его силой воли.

Зина смотрела на него не с восхищением, а с ужасом. Петров решил, что она испугалась задним числом.

— Сейчас уже не болит, — заверил он.

Зина только на секунду почувствовала сострадание, а потом ее захлестнул ужас совсем не того рода, который предполагал Петров.

Ее муж несколько месяцев провел в больнице. И не счел нужным сообщить ей! Будто она неродная! Будто дрянь последняя! Кто был с ним рядом? Кто ухаживал?

Зина задохнулась от негодования. Смотрела на него с неприкрытой ненавистью.

— Что с тобой? — опешил Петров.

— Я приготовлю завтрак. — Зина надела халат и вышла из спальни.

На кухне Петрова, к большому его изумлению, встретила та же примороженно отстраненная Зина, что и сутки назад.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— Извини, я тороплюсь на работу.

— Подождет твоя работа! — в сердцах рявкнул Петров.

— Нет, до свидания. — Равнодушная ухмылка.

И не подумала дежурно поцеловать его на прощание.

* * *

Зине во многих книгах встречалось утверждение, будто секс и любовь существуют отдельно. Секс — физиологическая потребность, любовь — высокое состояние души. Они могут не смешиваться, как вода и масло. Но при высокой температуре создают гремучую смесь. Поскольку Зинина любовь прежде не опускалась ниже точки кипения, она считала разговоры о воде и масле совершеннейшей ерундой.

Да, любовь существует без секса, например в детском саду. Секс без любви — абсурд. Ведь и не получится ничего!

Теперь Зина познала секс «по-книжному», любовные утехи без последующих полетов духа. Причем Зина сама задавала тон: совокупляемся, но не откровенничаем. Единение тел с Другим происходило замечательно. К слиянию сердец она была не готова. Зина не рассказывала мужу о проблемах на работе, пресекала его попытки поделиться пережитым. «Спим в одной постели, что тебе еще нужно? Обстановка в доме потеплела, дети успокоились. Оставь меня в покое».

Петров не понимал жену. Он бился в стеклянный колокол, под который она забралась, и не мог его разбить. Колокол оказался из пуленепробиваемого стекла. В его руках была жена, любимая женщина, и одновременно ее не было. Она заявляла:

— Не хочу ничего слышать о том, как ты провел время.

А на невинное предложение: «Хочешь, я бороду сбрею?» — вдруг покрывалась краской, тушевалась и сконфуженно бормотала:

— Зачем же? Тебе идет. Как хочешь.

И снова пряталась в раковину.

* * *

Петров не боялся врагов, он был готов сражаться с кем угодно и каким угодно оружием. Но перед близкими — родителями, детьми, женой — он был бессилен. Можно было сражаться за них, но не против них. За Зину, но не против нее самой. В этой борьбе он сразу поднимал руки и сдавался на милость победителя. Готов ли он довольствоваться крохами с барского стола? Зинино холодное равнодушие — напускное или истинное? Ее молчаливый отпор — игра или глубокая печаль? Вопросы без ответов.

Зина утешала себя мыслью, что так живут тысячи супружеских пар. Не враги, но и не друзья, спят под общим одеялом, едят за одним столом, воспитывают детей. Конечно, это суррогат прежней семьи. Она пьет чай с заменителем сахара, а живет с заменителем мужа.

Он обращается с ней как с больной — предупредителен и покладист. Наверное, таким образом просит прощения за измену. Петрова, которого она любила, нет и быть не может. Но тот Другой, поселившийся в нем, упорно протаптывал дорогу к Зининому сердцу. И она чувствовала, как сокращается этот путь.

* * *

До Нового года оставалась неделя, а Зина еще не купила подарки. По служебным делам уехала в библиотеку, быстро там управилась и пошла по магазинам. У одного из прилавков столкнулась с офис-менеджером «Имиджа плюс». Оба сделали вид, что не заметили друг друга. На следующий день на Зину обрушился начальственный гнев.

— Кто ты такая?! — кричал Витек Большой в ее закутке. Окружающие жадно прислушивались. — Что ты себе позволяешь?! Шмакодявка! Тебя Христа ради здесь держат и зарплату платят. Надеешься ее отработать, раздвинув ноги? Бездарь! Тупица! Тебя сюда взяли, чтобы ты по магазинам шлялась? Еще раз такое случится — вылетишь, как дерьмо из задницы!

Она не вскочила, не ответила на оскорбления, не убежала в слезах. Виной тому тренировка унижением: изо дня в день сотни мелких ударов по самолюбию. Человеческое достоинство трудно растоптать в одночасье, но, разъедая его постепенно, можно добиться выдающихся результатов.

Зина с трудом, плохо соображая, делая одну ошибку за другой, дождалась конца рабочего дня.

Приехала домой, сняла шубу, прошла в гостиную, опустилась на диван и уставилась в одну точку. Дети теребили ее, она не отвечала, сидела истуканом.

— Почему не идете ужинать? — заглянул Петров. — Сегодня я приготовил спагетти по-неаполитански.

Зина не пошевелилась. Муж внимательно посмотрел на нее и отослал детей на кухню.

— Что случилось? — сел он напротив.

— У меня неприятности на работе, — с усилием выдавила Зина.

— Серьезные?

— Дальше некуда. — Она судорожно всхлипнула. — Дальше некуда.

Хлынули слезы. Она плакала в голос, шумно и безудержно, как по покойнику. И только твердила: «Дальше некуда. Некуда дальше». Петров принес ей воды, заставил отпить из стакана. Ее зубы так колотили по стеклу, что он испугался — откусит и поранит губы. Сходил за валерьянкой, плеснул в остатки воды полпузырька лекарства. Зина поперхнулась концентратом, Петров воспользовался паузой и заявил:

— Порыдала и хватит. Рассказывай.

Он вел себя с ней не как любящий мужчина, не утешал и не обнимал. Будто она была его товарищем. Потаповым, например. И это подействовало на Зину лучше всяких нежностей.

Она стала рассказывать. Поначалу сбивчиво, перескакивая с одного на другое, возвращаясь и талдыча одно и то же. Но потом успокоилась и связно поведала историю своей трудовой деятельности и нравов, бытующих в рекламном агентстве.

— Как ты вообще оказалась в «Имидже плюс»? Почему именно к ним пошла? — спросил Петров, когда она выговорилась.

— Меня Лена Ровенская устроила.

— Лена? — удивился он. — Как раз она хорошо их знает, много лет назад вела всю рекламу у нас в «Классе». Оставим это пока. Есть одна неувязка в твоих словах. Почему Витьки так резко сменили гнев на милость?

Зина обходила в своем рассказе скользкую тему, но тут подумала: «А почему я должна Павла щадить? Ему можно амуры крутить, а мне нельзя?»

— Очень просто. Виктор Маленький в меня влюбился. Тешил себя надеждами, а когда я отказала, все и началось.

«Тешил? — едва не взревел Петров. — Значит, ты давала основания? Ты! Тут! Без меня!»

Ему стоило больших усилий не встряхнуть Зину так, чтобы у нее все пломбы из зубов выскочили. А Витька он мысленно изрубил на части и скормил дворовым собакам.

То, что сказал Петров после недолгого молчания, поразило Зину:

— Тебе нельзя уходить с работы.

Ей все в один голос советовали: брось, уйди, не мучайся. Она сама понимала, что увольнение — единственный выход. И вдруг Павел говорит: оставайся.

— Почему? — изумленно спросила Зина.

— Сейчас ты уйдешь под улюлюканье и насмешки, как побитый пес, как проигравшая неудачница. И всю оставшуюся жизнь тебя будут мучить воспоминания о позоре.

— Есть другие варианты? — живо заинтересовалась Зина.

— Сначала скажи мне: ты в принципе работать с Витьками хочешь?

— Нет!

— Значит, нужно уйти так, чтобы они тысячу раз пожалели о плохом поведении.

— Большой Витек обозвал меня шмакодявкой и дерьмом, — пожаловалась Зина.

— Он за это дорого заплатит, — пообещал Петров.

— Но их не волнует ничего, кроме денег и выгодных контрактов. На все остальное плевали с высокой горки.

— Вот мы и уведем от них клиентов.

Зину передернуло от отвращения.

— Это как-то… интригански, непорядочно.

Чистоплюйство Зины разозлило Петрова, но он говорил спокойно, хотя и жестко:

— Бизнес в белых перчатках делают только официанты в дорогих ресторанах. Ты хочешь и рыбку есть, и песню петь. Так не бывает. Ты не умеешь держать удар, тебя смяли в кашу и почти слопали. И теперь ты ведешь речь о неэтичности тех методов, которые могут вернуть тебе самоуважение.

— Но я должна сделать что-то сама, сама найти метод!

«Лечь под них?!» — хотелось крикнуть Петрову. Он устал бороться с ревностью и демонстрировать холодную рассудочность.

— Решай. — Он поднялся и протянул Зине руку. — Пошли ужинать.

Но Зина его остановила:

— Подожди! В чем все-таки моя ошибка?

— В выборе места, должности и в психологическом, уж извини, невежестве. По первым пунктам понятно? Следующий. Ты шла в контору, как Наташа Ростова на первый бал Если бы там не оказалось Пьера Безухова — заметь, не Андрея Болконского, а Пьера, — подпирала бы Наташа стенки, как девка-вековуха.

Зина перенесла литературную ситуацию на жизненную: Пьер — Витек Большой, Болконский — Витек Маленький. И ничего не поняла.

Петров по растерянному виду жены догадался, что ее филологическая подготовка не дотягивает до его собственной.

— Перечитай классику, — буркнул он. И тут же нелогично потребовал: — Забудь о литературе. Тебе нужно было не руки раскидывать в ожидании объятий, а серой тихой мышкой постигать основы бизнеса Мотать на ус, прописи осваивать.

— Два моих проекта удались!

— Значит, в тебе есть искра Божья, — кивнул Петров. — Это даже не полдела Сколько жемчужин протухло на дне океана? Мой одноклассник в Омске обладал выдающимися математическими способностями. Выглядел как олигофрен, а голова варила Я от зависти лопался. Он сейчас на лесоторговой базе бревна таскает, а я… Я не собираюсь читать тебе лекции о законах бизнеса, для этого понадобится несколько лет. Есть конкретные вопросы. Ты хочешь дальше работать, делать рекламные проекты?

— Очень!

— Ищи себе новое место. Сама! Особо подчеркиваю — без услуг Лены Ровенской. Вопрос следующий. Желаешь мокнуть Витьков мордой в унитаз?

— Желаю!

— В этом я тебе помогу. А сейчас — ужинать.

Мать семейства называется! Архаровцы поди уже макароны из кастрюли хлебают.

Дети давно не видели маму в таком веселом расположении духа. Она шутила и смеялась с ними. Но папа почему-то был грустным.

Зина обрадовала Новую Оксану, сказав, что повышает ей зарплату. Намекнула детям о новогодних подарках, вызвав приступ энтузиазма в уборке игрушек. Искупала Маняшу, позволив той устроить маленький шторм в ванной. Прикинулась, будто верит в недомогание Вани и Сани, позволяющее пропустить завтра школу.

Она пришла в спальню, забрала у Петрова книгу и, бойцовски приплясывая вокруг кровати, подняв кулак кверху, принялась скандировать:

— Шашки наголо! Отряд, стройся! Вперед, на прорыв! Витькам капут!

Петров смотрел на нее с улыбкой, но радости не испытывал. Эта пляска не в его честь.

* * *

Зверь бежал на ловца. Петров позвонил Лене Ровенской, хотел напроситься к ней в гости, но она первой стала настойчиво зазывать его в офис. Получив согласие Петрова, Лена тут же связалась с мужем.

— Может, не стоит, — вяло сопротивлялся Юра.

Петров вел себя смирно, зачем дразнить собак? Но Лену подстегивал азарт. Она настояла: делаем, как договорились, хватай Зинку и через полчаса ко мне, засекай время.

Петров не рассчитывал на долгие посиделки, он вообще сомневался, что ему удастся склонить Лену к необходимым действиям. Но Лена приняла его по первому классу: уставила маленький журнальный столик закусками и выпивкой, велела секретарю никого не впускать и ни с кем не соединять, демонстративно отключила мобильный телефон.

Лена явно совращала Петрова: призывно хохотала, откидываясь на спинку дивана так, что блузка обтягивала грудь, двигала ногой, и в разрезе юбки сверкало длиннющее бедро, ажурная резинка чулка и подвязка. Облизывала кончиком языка губы и бросала кокетливые взгляды. Словом, вела себя как прожженная шлюшка.

Петров, конечно, хотел бы записать ее ужимки на счет своей мужской неотразимости, но не спешил обольщаться.

Ровенские всегда шли в одной упряжке, и с бухты-барахты Лена не стала бы бросаться во все тяжкие.

Он собирался ее использовать, но совершенно в ином качестве. Приходилось действовать в предложенных обстоятельствах. Когда Лена в очередной раз будто невзначай положила ему руку на колено (правое, больное — Петров терпеть не мог, когда до него дотрагивались), он взял ее кисть и по очереди поцеловал все пальчики.

— Леночка, — проворковал он, — окажи мне услугу.

— Какую? — кокетливо, в предчувствии эротических предложений, спросила она.

— Не заключай на следующий год контракт на рекламу с «Имиджем плюс».

— А-а! — догадливо протянула Лена — Это из-за Зины? Потому что она крутила с Витьком Маленьким? Что она в нем нашла? Пигмей рядом с тобой.

Ту часть мужского естества Петрова, которая откликнулась на призывы Лены, она задавила собственными руками, точнее — словами.

— Позвони им прямо сейчас, — попросил Петров, растягивая губы в улыбке.

— Для тебя на все готова, — многообещающе заверила Лена и взяла телефонную трубку.

Дальнейшее напоминало театр. Актеры фальшиво изображали страсть, преследуя корыстные цели.

Петров мысленно посылал упреки жене: «Дура стоеросовая! Ты посмотри, на что я иду ради тебя! Уму непостижимо. Как альфонс поганый».

Петров добился большего, чем рассчитывал Долгий поцелуй — и Лена звонит еще в две фирмы холдинга, призывая отказаться от рекламного агентства Страстные поглаживания — и она, подталкиваемая Петровым, вспоминает еще несколько компаний, ничтоже сумняшеся врет в телефонную трубку:

— По моим сведениям, у «Имиджа плюс» серьезные финансовые проблемы. Говорю вам по дружбе. Мы с ними больше дел не имеем. Через месяц они лопнут, и плакали денежки клиентов.

Положила трубку и прильнула к Петрову. Дело двигалось к логическому финалу. Петров не знал, как выкрутиться.

Его молитвы услышал ангел в лице Лениной секретарши, голосом которой ожил интерком:

— Елена Викторовна, звонил ваш муж. Ваш мобильник отключен. Он не смог пригласить нужного человека, потому что тот уже не работает по прежнему месту. Юрий Дмитриевич застрял в пробке, будет минут через десять.

— Идиотка! — в сердцах выругалась Лена.

Она схватилась за пряжку ремня Петрова и стала лихорадочно расстегивать его брюки:

— Мы успеем, успеем!

— Ну что ты, Леночка! — сдержал хохот Петров. — Я не могу подвергать тебя опасности. — Он убрал ее руки.

На мгновение ему стало ее жалко — сидит растрепанная на диване, чуть не плачет. Но Петров сказал себе: «Не обольщайся. Может быть, она и расстроена в некоторой степени тем, что не переспала с тобой, но еще в большей — из-за рухнувшего плана Придумали, стратеги! Как будто это могло меня остановить. Сволочи! Хотели с Зиной окончательно поссорить».

— У нас еще все впереди, — сказал он на прощание.

Покупатели и продавцы мебельного магазина, через зал которого шел Петров, недоуменно на него посматривали: хромой бородатый мужик в дубленке давится от едва сдерживаемого смеха.

Надо же влипнуть в такую ситуацию! Жалко, Зине не расскажешь. А какое трогательное, просто душещипательное объяснение ожидает семью Ровенских. В голос Петров расхохотался, выйдя на улицу.

* * *

Отлились Витькам Зинины слезки. Она переживала мстительный триумф.

Вначале братья-компаньоны не могли понять, чем вызван ряд звонков и отказов от обговоренных контрактов. Потом заподозрили Зину, вызвали ее.

— У вашего секретаря мое заявление об уходе, — громко сказала она в трубку телефона, не вставая с рабочего места. — В данный момент я собираю вещи.

Еще несколько звонков. Катастрофа! Витьки примчались в Зинин кабинетик:

— Твоих рук дело?

— Да что я могу? Кто я? Дерьмо и… как вы сказали? — Она обратилась к Витьку Большому: — Шмакодявка?

Сослуживцы обратились в уши. Из дальних закоулков стали стекаться поближе и прятаться за перегородками.

— Зина, извините, — быстро заговорил Витек Маленький. — Это досадное недопонимание. Вы не должны увольняться, мы повысим вам зарплату вдвое, втрое. Вы будете вести самые лучшие заказы. Только остановите обвал отказов.

— Мы перешли на «вы»? Странно, учитывая слухи о нашей связи.

— У нас ничего не было! — воскликнул Витек Маленький.

— Ну почему же? — усмехнулась Зина.

— Да, я просил вас стать моей женой, но вы мне отказали.

Витьки были готовы на любые унижения. Они позеленели от страха за свой бизнес. Перед ними маячила перспектива быть отброшенными на несколько лет назад. Вирус недоверия к их фирме нужно было остановить — для этого все средства хороши. Они бы грохнулись на колени, но Зине такие жертвы не требовались — она уже вволю насладилась их испугом и трусливым покаянием.

— Позвольте мне пройти.

Она обошла застывших Витьков и направилась к выходу.

На улице Зина весело рассмеялась. В другом конце Москвы хохотал Петров.

* * *

Бомба, которую Петров готовил для Ровенского, представляла собой папку с документами, оформленную как уголовное дело. Вначале шло перечисление статей, по которым обвинялись Ровенский Юрий Дмитриевич и Ровенская Елена Викторовна, затем свидетельские показания и другие документы. Нанятый Петровым детектив проехал по его маршруту, скрупулезно собирая необходимые бумаги. Последняя его командировка была к родственникам Каблукова, где он заполучил свидетельство о смерти старика. Получалось, что Каблуков умер, а через год купил у Петрова акции. На Тренера, Медведя и Сашка имелись разработки из органов правопорядка. По фотографии их опознала проводница поезда, в котором ехал Петров. Она подтвердила, что выводили его в бессознательном состоянии. Тренера вспомнили водитель мотоцикла и нотариус.

Словом, доказательств злого умысла и преступления было более чем достаточно. Но Петров хотел еще получить пленки и копии контрактов. Денис должен был провернуть операцию после Нового года, когда большая часть сотрудников головной конторы «Класса» по традиции отправлялась в отпуск на десять дней. На это время Зину и Валю с детьми планировали отослать на горный курорт в Словакию, но Валя ни в какую не соглашалась покинуть мужа в ответственный момент. Пришлось Денису повиниться в том, что разболтал все жене. Петров не удивился: противоестественны скорее его тайны от Зины, а не открытость Дениса перед своей женой. Валя — единственный человек, встретивший Петрова после долгого отсутствия с приветливостью, которую он ожидал от многих. С благодарности он и начал свой разговор с ней.

— Что ты выдумываешь! — рассмеялась Валя. — За что «спасибо»?

— Боженька, если хочет помочь человеку, — усмехнулся Петров, — подарит ему сестру. Татьяна меня выручила, когда я почти кукарекнулся, от тебя сейчас тоже многое зависит.

— Петров! Не распускай хвост. Я никуда не поеду.

— Тогда я не пошевелю пальцем!

— Это шантаж!

— Верно. В запасе еще обман и подкуп. Выслушай план. Ты, Зина и дети едете в Словакию. Денис здесь проворачивает дело. Не волнуйся, ни один волосок не упадет с его головы, я тебе обещаю. Как только материалы будут в наших руках, он присоединится к вам. Заявление на очередной отпуск он уже написал, все законно. И вы переезжаете в Прагу, останавливаетесь в частном пансионате. Адрес знаю только я. Ждете моей отмашки, что можно возвращаться. Пока вы здесь, у меня связаны руки. Пропади все пропадом, вы мне дороже и мести, и наказания, и любых денег.

— Ты не сможешь остановиться, — с сомнением сказала Валя.

— Смогу! Но на твоей совести останутся досада и унижение, которые всю жизнь веригами будут висеть на моей шее.

— Ставишь мне условие: или я еду, или ты все сворачиваешь?

— Именно. От тебя и от Дениса требуется предельная внимательность. Заметив неладное, вы должны немедленно перебраться в другое место, я подготовил еще две площадки для вашей отсидки.

— А Зина?

— Что — Зина?

— Почему ты держишь ее в неведении?

— Сейчас мы ведем речь о тебе. Ты уедешь?

— В тебе погиб гениальный коммивояжер, — с улыбкой вздохнула Валя.

— Не понял?

— Ты бы мог продать снег эскимосам.

— Значит, согласна?

— Да. Но я хочу поговорить с тобой о Зине.

— В другой раз.

— Нет, сейчас.

Они беседовали на кухне. Денис томился в комнате, читал дочери книгу. Валя напомнила Петрову его пассаж о судьбоносной роли сестер.

— И вот как сестра твоей жены я хочу спросить. Почему Зина, несмотря на твое возвращение, по-прежнему ходит как в воду опущенная?

— Вопрос не ко мне. Я сам бы хотел знать, в чем перед ней провинился. И во мне ли дело.

— А кто ее бросил? — возмутилась Валя.

— Никто не бросал, — начал злиться Петров. — Хочу напомнить: ее первый муж имел обыкновение уходить под воду на полгода И ничего! Ждала, любила, с распростертыми объятиями принимала.

— Сравнение адекватное, — кивнула Валя. — Он ее тоже без копейки денег держал.

— Что? — остолбенел Петров.

Денис заглянул на кухню:

— Долго вы еще? Ужинать пора.

— Подожди! — рявкнул на него Петров. — Закрой дверь! Так! — повернулся он снова к Вале. — Все сначала! Я ее обездолил?

— Ты забрал все деньги, которые ей оставил, им не на что было жить. Строго говоря, жить по тем стандартам, к которым они привыкли. О куске хлеба речь не шла.

— Она могла съездить за границу и снять хоть миллион! У нее была генеральная доверенность на управление всем имуществом! Могла продать джип или загородный дом и безбедно существовать целый год! Твоя сестра умственно ущербная или прикидывается? Ищет повод, чтобы меня обвинить?

— Зина продала свои украшения, — задумчиво сказала Валя. — Наверное… нет, определенно, она не знала, что есть другие материальные возможности. На работу пошла.

— Я ей русским языком все объяснил. А на работу она устроилась, потому что блажь в голову стукнула.

— Ты ничего не понимаешь! — Теперь и Валя разгорячилась, повысила голос. — Она так переживала — страшно смотреть было. И со всех сторон ей дули в уши, что ты умотал с любовницей. Лена Ровенская в первую очередь старалась.

Петров не нашел слов от возмущения. Когда голос прорезался, Павел начал заикаться, проглатывая матерную брань:

— Я?.. С бабой?.. Когда я… корчился… когда меня чуть не прикончили… В госпитале полгода… две операции… Какая любовница? Нужно быть полной идиоткой… плюнуть мне в душу… И сама здесь…

Денис решительно переступил порог. Насупленный, со сжатыми кулаками и испариной на лбу, он стал быстро говорить:

— Не надо ссориться, мы найдем выход. С Зиной поедет дочка, а Валя останется и потом со мной вместе отправится.

Петров и Валя недоуменно на него уставились.

— Мы обо всем уже договорились, — первой сообразила Валя. — Сейчас о Зине ведем речь. Хочешь — присаживайся?

— Нет, извините, — смутился Денис и закрыл за собой дверь.

Получив передышку, спорщики слегка успокоились.

— Я глубоко убеждена, — подвела итог Валя, — что все проблемы возникают, когда люди почему-то не могут сесть и спокойно поговорить о наболевшем. Копят обиды, упреки, накручивают себе нервы и портят друг другу жизнь. А нужно просто поговорить по душам. Если бы Зина знала, что с тобой произошло на самом деле, если бы ты понял, чем ее обидел! Разве не стало бы тогда все на свои места? Вы бы не разобрались? Не перестали бы смотреть друг на друга как чужие?

— Не знаю, — с сомнением покачал головой Петров. — Отказаться от обид нелегко. Кроме того, всегда есть страх сделать хуже.

— Все дело в том, что человеку не свойственно искать точку опоры в прошлом, он нащупывает ее в настоящем и будущем.

— Увлекаешься психологией? — спросил Петров.

— Любительски. Очень жалею, что не поступала на факультет психологии.

— Еще не поздно.

— Ты серьезно? Когда Зина пошла на работу и вдруг загорелась своими проектами, я ей по-хорошему позавидовала. Задумалась: а сама я могу увлечься каким-либо делом?

— Нам с Денисом впору открывать клуб для мужей, чьих жен обуяло честолюбие, — усмехнулся Петров.

— Не одобряешь?

— Веселюсь. Мы еще за вами портфельчики будем носить. И что ты решила?

— Есть факультеты психологии для людей с высшим образованием. По окончании можно работать семейным психологом. Это мне интересно.

— Как Денис к идее относится?

— С абсолютным непониманием, — рассмеялась Валя. — Он страшно далек от межличностных проблем. Не представляет, что можно конфликтно жить с человеком, которого любишь.

— Счастливчик, — позавидовал Петров. — Хочешь знать мое мнение? Дерзай, у тебя получится.

— Откуда уверенность?

— Ты цельный и нравственно здоровый человек. Если то, что идет у тебя от сердца, подкрепить научной базой, тебе цены не будет. Несчастные супруги начнут выстраиваться к тебе в очередь и называть в твою честь детей, родившихся после примирения.

— В благодарность за беспардонную лесть могу накормить ужином.

— Спасибо. Мне детей из школы забирать.

* * *

Петров не торопился следовать советам Вали.

Рассказать все Зине — означает просить ее о снисхождении, давить на жалость. Кроме того, он был глубоко оскорблен подозрениями в неверности.

«Женщины не понимают мужчин. Они представить себе не могут, что обвинения в несуществующей измене способны довести мужика до белого каления», — эта мысль, давняя, забытая, тянулась откуда-то из прошлого. Петров вспомнил: Гришка Ганбегян, прикрываясь которым он скупал когда-то у Зины расписные ложки.

Ганбегян страдал под игом ревнивой жены. Причем стоически выдерживал сцены, когда подозрения имели основания, но лез на стенку, если его обвиняли безвинно. Какой-нибудь фрейдист докопался бы до сути парадокса: мол, в глубине души мужик мечтал вильнуть на сторону, не получилось, он разочарован и обвинения воспринимает как дополнительное наказание, двойной приговор.

Петрову не было дела до глубин психоанализа.

Но он подписался бы под всеми проклятиями, которыми Гришка в свое время щедро осыпал жену, и собственных бы добавил.

Но с другой стороны, рассуждал он, немного поостыв, Зина — не истеричная девица. Чтобы ей втемяшилась в голову подобная идея, нужны особые условия. Какие? Первое — он уехал, не сумев объяснить ей причины. Она посчитала себя брошенной. Второе — чертовы деньги! Дурья башка, она вообразила, будто он ее обокрал! Третье — постороннее влияние. «Лена Ровенская! Редкая стерва, злодейка. Бог наградил ее красивой мордахой и наказал мерзким характером. Эх, надо было трусы ей стянуть и голяком оставить перед мужем, прежде чем скрыться! Но Леночка у меня еще попляшет на сковородке!»

* * *

Хотя Петров не собирался оправдываться перед Зиной, по одному пункту обвинений он желал внести ясность.

— Ты не помнишь, — спросил он вечером жену, — доверенность, которую я тебе оставил, на полгода или больше?

— Какая доверенность? — удивилась Зина.

— Генеральная нотариальная, — раздельно проговорил Петров, — на распоряжение всем имуществом.

— Понятия не имею, — пожала Зина плечами. — А была такая?

Петров подошел к секретеру, выдвинул ящик с документами.

— Что за бардак! — ругнулся он. — Почему нет порядка?

Важные бумаги лежали вперемешку с детскими рисунками, фломастерами и сломанными игрушками.

— Ваня, Саня! — позвал Петров детей. — Кто вам позволил копаться в документах?

— Мы не трогали, — отпирались близнецы. — Только один раз, помнишь, папа, когда поехали к своему… своему ненастоящему отцу.

Маняша, прячась за братьями, тоненько пропищала:

— Это я в бюрократов играла.

— В каких еще бюрократов? — буркнул Петров. — Когда?

У Мани дрожали губы, она собиралась реветь:

— Когда еще не Новая, а старая Оксана была, и Настя тоже. Они мне сказали: «Иди порисуй, поиграй в бюрократов».

Петров нашел доверенность. На листе бумаги с гербовыми печатями и штампами красовались цветные зайчики, солнышки и домики.

Но о доверенности быстро забыли. Маня не оставила без внимания и более важные документы. Свидетельства о рождении детей, свидетельство о браке родителей, университетский диплом Петрова — все было весело разукрашено, то есть испорчено.

Зина, Ваня и Саня, замерев, наблюдали, как Петров впервые в жизни наказывает дочь. Мама успела шепнуть Маняше: «Громче кричи», — и та верещала как резаная, убегая от отца.

Петров, хромая, носился за дочерью по квартире. И ее вопли: «Папа, не надо! Папочка, я боюсь!» — совершенно отбили у него охоту к рукоприкладству. Но он все-таки настиг Маню, легко подавил ее сопротивление, оголил попу и громко шлепнул ладонью. Маня заорала так, что в ушах заложило.

Зина подскочила к ним с намерением треснуть мужа по голове, но ее заступничество не понадобилось. Петров передал Зине на руки плачущую дочь:

— Убери от меня эту вредительницу!

Ваня и Саня облегченно перевели дух.

* * *

Жизнь налаживалась. Она напоминала Зине кадры телевизионных репортажей из мест, пострадавших от наводнения или землетрясения. Сначала обездоленные люди бродят среди порушенного имущества, потом берутся за дело: возводят крышу над головой, варят еду на костре. Постепенно их жизнь приходит в норму.

Решающую роль, конечно, сыграло то, что Другой под видом Петрова Зине нравился. Она чувствовала, что может полюбить его, привязывается к нему. Но это означало полное забвение прошлого, того, что произошло за время их разлуки. Простить, забыть и постараться начать жить заново, решила Зина.

Ее теперь все чаще захватывало настроение, так любимое ими обоими прежде, — веселой дурашливости. Зина в лицах пересказывала сцену своего ухода из «Имиджа плюс». В жизни спектакль длился несколько минут, а в Зинином изображении получился в нескольких действиях. Она комично пародировала Витьков и крадущихся подслушивать сослуживцев, выдала длинный диалог «по мотивам» реально случившегося.

Петров мысленно перекрестился, услышав признание Витька Маленького: «Я предложил вам руку и сердце! А вы пренебрегли моими чувствами! Решительно отказали мне!

(Зина театрально прижимала руки к груди, потом разводила их в стороны.) Жестокая!»

Петров радовался Зининым ремаркам по ходу действия:

— В этот момент партер, стоявший за перегородкой на четвереньках, грохнулся лбами об пол. А нависший над ними бельэтаж рухнул. Еще долго было слышно копошение милых коллег, пытавшихся встать на ноги.

Петрова, несмотря на данное самому себе слово, много раз подмывало поговорить с Зиной откровенно. Но та мгновенно замыкалась, стоило ему произнести: «Когда я был в Омске» или «В госпитале я нашел себе работу», — и переводила разговор на другое.

Однажды он не выдержал и спросил прямо:

— Ты считаешь, что мы живем нормально? Между нами все в порядке?

— Сейчас я покажу тебе статью. — Зина стала копаться в своих вырезках.

В отличие от документов, вырезки находились в полном порядке. Зина вручила мужу статью, в которой шла речь о цикличности семейных конфликтов, которые происходят у большинства супружеских пар и нередко приводят к разводу. Первая крупная ссора, как правило, случается на третьем году брака, вторая — на седьмом, а третья — на десятом.

— У нас как раз десять лет, — подсказала Зина.

Петрова чужие склоки не интересовали, он не стал читать, ухмыльнулся:

— Интерес к доморощенной психологии ты у сестры подхватила?

— Что ты имеешь против Вали? — мгновенно насторожилась Зина.

Петров загадочно ухмыльнулся. В прежние времена Зина набросилась бы на него и «пытками» вытребовала ответ. У нее зачесались руки. Петров ждал Зина глубоко вздохнула, натянула на лицо маску, которую привыкла носить на работе. Петров мысленно чертыхнулся: опустила пуленепробиваемый колокол.

Дернула его нелегкая связаться с этой женщиной! И ведь любая другая сравниться с ней не может! В толпе Зинку не заметишь, глаз не остановится. Не дурнушка, конечно. Но красавицей записной не назовешь, хотя каждый день поражаешься: питается она, что ли, обворожительностью колдовской? Есть в ней отравляющая женская сила, не пагубная, а жизнетворная. Но ей теперь карьеру подавай! И не запретишь, хотя наплачешься.

Петров молчал, смотрел на нее странно, будто на музейный экспонат. Зина гордо пожала плечами и вышла из комнаты.

В большой квартире лучшим местом уединения оставалась ванная. Зина щелкнула замком, подошла к зеркалу. Почему она не красавица? Как Лена Ровенская или Дуся, например? Зина чувствовала, что логика, трезвое мышление ей отказывают. И хотелось просто, по-бабьи, быть сокрушительно красивой — тогда все проблемы перемелются, как орехи в мясорубке.

* * *

На празднование Нового года к ним пришли Валя, Денис и их дочь Оленька. Петров нарядился Дедом Морозом. В разгар представления он обратился к Оле: «А теперь ты прочитай дедушке стихотворение». Девочка вдруг насупилась и начала всхлипывать:

— Ты не настоящий! Ты дядя Павел! У тебя ботинки!

Все уставились на ботинки Петрова. Точно, не сообразил переобуться, да и валенок в доме не было.

К большому неудовольствию остальных детей, Оленька заревела. Зина и родители утешали ее.

Ване и Сане не терпелось получить подарки. Маняша с чувством превосходства над ровесницей объясняла, что Дедов Морозов бывает много — в телевизоре, в мультиках, на Елке, куда ее водила мама, но на самом деле он один. Денис восхитился ее детской способностью философски объединить множество в единстве. Оля рыдала.

Петров под шумок сбегал на кухню и, вернувшись, громовым голосом заревел:

— Кто тут считает, что я не настоящий? Эта девочка?

Оля испуганно затихла под его указующим перстом.

— Ну-ка, посмотри, что у меня в кармане! — приказал ей Петров.

Девочка робко повиновалась и тут же выдернула руку из кармана, полного кубиков льда.

— А теперь, — объявил Дед Мороз, — я буду замораживать всех, кто в меня не верит!

Жестом фокусника Петров вытащил два аэрозольных баллона со взбитыми сливками.

— Кому станет сладко, тот в меня верит, а кто заледенеет, пусть пеняет на себя.

Первая струя досталась Оле, а потом все — и взрослые, и дети, хохочущие и увертывающиеся, оказались облитыми сладкой шипучей массой. В суматохе и беготне едва не свалили елку, основательно испортили обивку мебели. Умываясь, чуть не пропустили бой курантов.

После того как возбужденные дети наконец угомонились, взрослые развлекались по своей программе: танцевали, утоляли неожиданно пробудившийся аппетит, рассказывали смешные истории из прошлого. Петров поведал, как он злился на Дениса, предполагая, что тот забивает клинья под Зину.

— Ты просто чудом остался жив, — подытожил Петров.

— Я тебя ужасно невзлюбила сначала, — не осталась в долгу Валя. — Такой весь холеный, гладкий, круглый!

— Попрошу! — возмутился Петров.

— Упитанный, — поправилась Валя. — И Зина! Вечно в пеленках, горшках…

— В драных халатах, — вставил Петров.

— Клевета! — воскликнула Зина.

— Что ему от моей сестры надо? — продолжала Валя.

— Этот аспект предлагаю рассмотреть подробно, — вставил Денис.

— На детей моих позарился, — хитро подмигнула Зина.

— Конечно, — с готовностью отозвался Петров. — Жалко стало сироток, мать у них с легкой придурью.

Зина не успела ответить. Валя вдруг заявила:

— Мы решили от вас не отставать. Вот! Будет пополнение.

Зина радостно всплеснула руками:

— Ждете ребенка? Как здорово! Надо отметить. Где шампанское?

Пока они с Денисом суетились, наполняя фужеры, Петров тихо спросил Валю:

— Как же твоя психология?

— Подождет. Буду обучаться заочно.

— О чем вы шепчетесь? — воскликнула Зина и, не дожидаясь ответа, провозгласила тост: — За мою сестру! Самую умную женщину современности!

— Точно, — поддакнул Петров.

— Бери выше, — влюбленно улыбнулся Денис, — самую лучшую женщину в истории человечества.

— Не перебивайте, подхалимы! — возмутилась Зина. — Что я хотела сказать? За мою сестру и моих племянников!

— Вы не поверите, ребята, — хохотнула Валя, — но, кажется, будет двойня.

— Это не женщины, — схватился за голову Петров, — это передовики родильного производства.

Зина в наказание шутливо стукнула его пустым бокалом по голове.

Она не замечала, а Валя и Денис отлично видели, что с Петрова слетела веселость. И причину они знали: сожалеет, что втянул их в свои дела, подвергает риску.

— Все будет хорошо, — успокоила его тихо Валя.

— Предупреждать надо, — огрызнулся он.

— О чем вы весь вечер шепчетесь? — спросила Зина. — Денис, обращаю твое внимание: мой муж постоянно нашептывает что-то твоей беременной жене!

Она не заметила, как ребята переглянулись. Единственное, что омрачало новогоднюю ночь, — необходимость скрывать от Зины свои планы. Но таково решение Петрова. Валя и Денис ему подчинились.

* * *

Через день, второго января, Валя, Зина и дети уехали в Словакию.

Они остановились в прекрасном отеле, погода была отличной: много снега и нет трескучего мороза. Дети катались на лыжах, санках, сноубордах, играли со сверстниками и наслаждались каникулами. Нервозность сестры, которая жила от и до телефонного разговора с мужем, Зина приписала ее состоянию. Беременные всегда с причудами. Когда она носила Маняшу, извела Петрова кулинарными капризами. Ей хотелось соленого, но чтобы было немножко сладкое, и не твердое, а мягкое. Муж ей перетаскал весь ассортимент супермаркетов. Все было не то. Но он-таки нашел! Купил на рынке моченые яблоки и арбуз. Попал в точку.

Зина окружила сестру любовью и заботой, словно та была больным ребенком, за которым ухаживаешь с иррациональным чувством благодарности болезни, которая позволила реализоваться любви и обожанию.

— Хочешь моченых яблок? — спрашивала Зина. — Нет? А чего ты хочешь?

— Чтобы Денис поскорее приехал, — утирала набежавшие слезы Валя.

«Психопатия беременной», — думала Зина.

Петров задавал себе вопрос, стал бы он обращаться к Денису, зная о предстоящем прибавлении в семействе? Ответ был однозначным: нет. Петров решил устранить Дениса, проделать операцию самостоятельно, но парень воспротивился, неожиданно заявив:

— Это важно не только для тебя, но и для меня.

— Помочь мне? — уточнил Петров. — Брось, не связывайся. В конце концов, и без этих пленок у меня мешок компромата.

— Ты не понял. Я хочу состояться как личность.

— С помощью воровства, уголовщины? — хмыкнул Петров.

— Не важно. Ты не понимаешь. Я не отступлю.

Петров действительно не понял, что Денис имел в виду, но поверил на слово и утроил подстраховку. В день, когда Денис пошел изымать пленки из сейфа Ровенского, копировать их и договоры, немногие оставшиеся сотрудники «Класса» могли оторваться от рабочих мест: деловые звонки шли один за другим.

Все прошло без сучка и задоринки. Никто не заметил отсутствия Дениса в течение получаса. «Состоявшийся человек» и будущий многодетный отец мог отправляться на курорт. Петров проводил его в аэропорт.

* * *

Валя ожила с приездом мужа. Она носилась вокруг него, как Зина вокруг нее самой. Денис и Валя, в свою очередь, чувствуя вину перед Зиной, стремились ей угодить. Таким образом, они представляли странную компанию: четверо детей, две женщины и мужчина, которые наперебой предлагают друг другу всевозможные услуги и выпытывают желания.

Денис возжелал отправиться в Прагу, все подхватились и двинулись в столицу Чехии.

* * *

До выхода Ровенского из отпуска оставалось три дня. Петров не знал, чем себя занять. Он слонялся по квартире и мешал Новой Оксане.

— Павел Георгиевич, — попросила она, — вы не могли бы переехать на время в загородный дом? Я хочу сделать генеральную уборку.

На взгляд Петрова, квартира сияла чистотой.

— Нет, — возразила домработница, — нужно помыть потолки и стены, отодвинуть мебель, натереть ее воском и почистить люстры.

— Оксана! Вы потрясающий работник! — искренне восхитился Петров.

— Да, — кивнула девушка, — только замуж никто не берет.

— Дело поправимое. Напишите мне список ваших пожеланий, и я представлю вам ряд претендентов.

— Хорошо, — серьезно ответила Оксана.

Петров мысленно чертыхнулся: дернуло его за язык шутить с человеком, который шуток не понимает.

Он чистил от снега дорожки вокруг загородного дома, рискнул стать на лыжи и сделал круг по лесу, валялся на диване с книгой, смотрел фильмы. Время тянулось медленно, но оно позволило пережить лихорадочное возбуждение, охватившее Петрова, когда в заветную папку легли последние документы. Он сделал три копии, а оригинал положил в банковскую ячейку. Написал Зине письмо — на случай собственной гибели.

«Дорогая моя женушка! Если ты держишь в руках это послание, значит, нам предстоит одна последняя встреча — в зале крематория. Надеюсь, ты не позволишь, чтобы меня положили в гроб в белых тапках? Извини, если не сумею тебе подмигнуть на прощание. Не горюй! И немедленно перестань плакать! Я же знаю, что ты сейчас воешь! Твои слезы всегда выворачивали мне душу. Хочешь, чтобы она спокойно отлетела в мир иной? Тогда прекрати реветь.

Тебя ждут интересные открытия. То, что не сумел сделать я, сделает прокуратура Предысторию тебе расскажут Валя, Денис, Татьяна и Козлов. Надеюсь, за поминальным столом они все выпьют за упокой моей души. А уж я на том свете замолвлю за вас словечко.

Хотел написать детям, но получается пафосно — сплошные наставления вести себя хорошо. Просто передай им: папа не мог поступить иначе.

Зиночка! Я перед тобой страшно виноват. Те глупости, что ты накрутила в своей симпатичной головке, просто детский лепет по сравнению с моей настоящей виной. Я оставляю вас — в этом мое преступление. Простишь ли ты меня?

Я очень тебя люблю!»

Петров хотел приписать постскриптум, но после объяснения в любви он выглядел казенно. На отдельном листе он написал: «Смотри директорию «Инструкции» в моем компьютере. Пароль доступа: двусмысленное название деревни плюс дата нашей свадьбы».

Предки Зины из деревни Вшивка. По Зининому объяснению, от слова «вшить», расположиться между двумя населенными пунктами. Но Петров подтрунивал: «Нечего оправдываться, мыться надо было чаще, и по-правильному ты не Вшитова, а Вшивкова, радуйся, что Петровой стала». Днем свадьбы они считали не регистрацию в ЗАГСе, а первый вечер, проведенный вместе, — дату знали только двое…

Наученный горьким опытом, Петров оставил Зине подробнейшие инструкции управления финансами. Писал максимально доступно и конкретно. Он привел различные варианты возможного хода событий и растолковал, как нужно действовать в каждом случае.

Покончив с завещаниями, Петров испытал странное чувство: будто он уже перешагнул за черту, лишился материальных радостей жизни, обрубил якоря. Еще не отправился в плавание, но уже ощутил вкус легкости и свободы, который бывает при расставании на берегу.

Отголоски настроения бесшабашной вольницы сохранились у него и на следующий день, подавив нервозность и страх. Петров приехал в «Класс», раскланивался направо и налево с благодушной улыбкой на лице. Она прятала холодную готовность к схватке, к которой у Петрова было заготовлено сокрушительное оружие.

* * *

Зина взбунтовалась. Школьные каникулы заканчивались, а Валя и Денис не хотели отпускать домой ее и детей. Сестра чувствует себя хорошо, рядом заботливый муж, нет никакой необходимости в Зинином присутствии. Но родственники выдвигали доводы, один абсурднее другого.

— Маняша и Оля еще не познакомились с Прагой, — говорил Денис.

Зина смотрела на него с сожалением: даже такой оторванный от реальности человек, как Денис, мог бы сообразить, что пятилетним девочкам нет дела до красот древнего города.

Валя выступала не хуже мужа:

— Дети хотят побывать в Карловых Варах.

— Они готовы побывать где угодно, лишь бы в школу не ходить, — отвечала Зина.

— Что, если нам всем поехать в Варшаву? — предлагал Денис.

— Поезжайте сами.

— Только вместе! — восклицали хором Денис и Валя.

Все это смахивало на заговор, неумелый и глупый.

— Не морочьте мне голову! — сказала Зина. — Выкладывайте начистоту!

Она думала, что дело касается Валиной семьи, и никак не предполагала, что причина их уверток — она сама.

— Рассказать? — Валя вопросительно посмотрела на мужа.

— Колитесь, — ответила за него Зина, — или я собираю вещи. Если вы задумали ограбить банк, я претендую на долю.

— Видишь ли, Зина, — Денис смущенно чесал пятерней затылок, — мы не можем уехать, пока не будет сигнала от Петрова.

— Надо с самого начала, — перебила Валя, — иначе она не поймет. На Петрова было совершено покушение…

Зина ойкнула и прижала руки к груди.

— Не сейчас, давно, когда он уехал, — уточнил Денис.

Он говорил сбивчиво, с неуместным азартом, будто боевик пересказывал. Валя вставляла уточняющие детали. Зина хлопала глазами, переводя взгляд с одного на другого.

— Чушь! Ничему не верю! — заявила она. — Лена и Юра Ровенские не способны на подобное! Мы же друзья!

Валя возмутилась:

— Мне, Денису, Петрову не веришь? А Лена Ровенская для тебя святая?

— Его нога! — воскликнула Зина.

Она вспомнила изуродованное шрамами колено Петрова.

— О чем тебе и толкуем, — подтвердила Валя.

— Ни одного намека, — продолжала сомневаться Зина. — Почему мне не сказали?

— Петров не хотел тебя волновать, — подсластил пилюлю Денис.

Но Валя напомнила:

— Ты не очень-то была расположена слушать.

— Этому нет прощения, — пробормотала Зина.

— Не волнуйся, Петров им спуску не даст, — заявил Денис.

— Мне нет прощения, — пояснила Зина. — Уезжаю, — подхватилась она. — Немедленно!

Зина стала лихорадочно складывать вещи в чемодан, потом бросила, решила ехать налегке, с одной сумочкой. Надевала полушубок, когда Денис стал в дверях:

— Я тебя не пущу!

Валя подошла к нему и стала рядом:

— Никуда ты не поедешь.

— Поймите! — убеждала Зина. — Мне нужно быть рядом с ним! Я их всех убью! Сотру с лица земли! Взорву! Уничтожу!

— Ты не в себе! — констатировала Валя.

— Зиночка, останься с нами, пожалуйста, — попросил Денис.

— Как вы не понимаете! Я нужна ему! Он там один! Валя, стань на мое место! Разве ты бы не помчалась к Денису? А вы присмотрите за детьми. — Она говорила быстро, словно ее отъезд уже был решенным делом. — На вас мы с Павлом оставляем самое дорогое, берегите их.

— Ты дров наломаешь, — сомневаясь, покачала головой Валя.

— Нет! Клянусь! Я буду сидеть тихо и делать все, что велит Павел. Я ему только скажу, что люблю его, а не Другого.

— Другого? — оторопела Валя.

— Ой, это длинная история. Другой тоже Павел. Если вы меня не отпустите, я выпрыгну в окно или сойду с ума, — пригрозила Зина. — Ребята, вы же не изверги?

— Хорошо, — кивнула Валя.

— Я провожу тебя в аэропорт, — сказал Денис.

Зина опустилась в кресло самолета. Ей казалось, что она тут же задремала, отключилась. На самом деле ее глаза были широко открыты, только ничего не видели. С нее будто содрали кожу, но нервы не реагируют на сиюминутные раздражения, а болезненно отзываются на удары из прошлого.

С кем она сражалась? Против кого? Считала, что потерпела фиаско. Правильно! Но вовсе не там, где думала Купила лотерейный билет — случайно сосед подвернулся. Розыгрыш через десять лет. Проверила билет — всего-то рубль, с досадой скомкала бумажку. Ошиблась — не в той колонке смотрела Ей полагался суперприз.

Рассуждает как торговка: билет, деньги, выигрыш. А Петрова сейчас, возможно, убивают.

Зина и Павел часто ловили себя на том, что в их головы заложена общая программа, заставляющая одинаково смотреть на вещи.

Как Петров в сибирском лесу, спасая жизнь, молился, чтобы перетянуть на свою сторону бандита, так и Зина сейчас вспомнила о Боге.

«Господи, прости меня за то, что не знаю ни одной молитвы! Я выучу! Подожди, я вспомню некоторые слова. Раба Твоего… Господи, не оставь раба Твоего Павла! Нет, Господи! Оставь его! Мне оставь! Еще слова… Упокой… Упокой его, Господи! Нет, наоборот, не слушай меня. Боженька! Ты же умный. Ты сам знаешь, что нужно говорить в подобные моменты! Господи, прочитай в моем сердце!»

Попутчик, пожилой седовласый мужчина, потряс Зину за плечо:

— Вам плохо? Вызвать стюардессу? Вы все время стонете. Что-то болит?

— Да, то есть нет. Я здорова. Вы знаете молитвы?

— Я мусульманин.

— Пожалуйста! Помолитесь Аллаху за моего мужа. Ему сейчас очень нужно!

— Хорошо. — Попутчик спокойно воспринял странную просьбу.

Он стал озираться по сторонам.

— Что? — нервно спросила Зина.

— Все в порядке. Мы летим на Восток.

Мужчина сложил руки, закрыл глаза и беззвучно зашевелил губами. Он разговаривал с чужим загадочным богом. Зина наблюдала с таким напряжением, словно по окончании молитвы должна была получить ответ с небес. Нечто подобное и случилось.

Мужчина открыл глаза и сказал:

— С вашим мужем все будет в порядке.

— Не знаю, как вас благодарить! — всхлипнула Зина.

— Постарайтесь не стонать. Мне нужно поспать хотя бы час, вторые сутки на ногах.

До конца полета Зина была занята делом: оберегала сон попутчика Заботливо укрывала его пледом, шикала на соседей, повышавших голос.

* * *

Петров знал, что охрана связалась с Ровенским, едва он переступил порог. Но Петров не торопился к директору. Он поболтал с бывшими коллегами и зашел к Потапычу. Выпили кофе, обменялись семейными новостями.

— Чем занимаешься? — спросил Потапыч.

— Продолжаю славные дела Остапа Бендера. Помнишь, он собирал досье на подпольного миллионера Корейко? Вот, познакомься, — Петров протянул папку с копией дела, — а я пока Юрку навещу.

В приемной Ровенского он на ходу поздоровался с секретаршей, шутливым жестом приподнял несуществующую шляпу на голове и распахнул дверь кабинета.

Юра стоял в конце длинного стола. Ни приветствий, ни объятий, ни дежурных слов — напряжение и готовность к удару. Чутье по-прежнему его не подводит, отметил Петров. После молчаливой секундной дуэли взглядами Петров презрительно усмехнулся, достал папку и пустил ее круговым движением руки по столу. С удовлетворением отметил, что попал в цель, — папка остановилась точно напротив Ровенского. Петров развернулся и вышел.

Он продолжил обход «Класса»: не со всеми еще поздоровался. Задерживался в кабинетах, слушал сплетни, балагурил, пил десятую чашку кофе.

Потапыч перевернул последнюю страницу. За несколько минут он постарел на двадцать лет. Чувствовал себя дряхлым стариком, уставшим от жизни, из которой ушла дружба, растворились простые человеческие радости, остался только горький осадок предательств, невольных и сознательных. Бессмысленность бытия навалилась на него пудовым грузом. Потапыч едва нашел силы позвонить жене:

— Мать, мне очень паршиво.

— Надрался? — возмутилась Людмила.

— Ни в одном глазу. Это инфаркт.

— Миленький! Родненький! — всполошилась Люда. — «Скорую» вызвали?

— Это инфаркт моей жизни, — продолжал Потапыч. — Я ухожу на пенсию.

— В пятьдесят лет?

— Каждому отпущено свое время, мое кончилось. Устал, подыхаю.

— Да что случилось-то?

— Ты согласна жить с пенсионером?

— С тобой — хоть в собачьей будке.

— Жди, я еду.

* * *

Потапыч выбрался из-за стола. Тяжесть не отпускала, давила на плечи, тянула к земле. Он надел пальто, пошел к двери, на мгновение задержался и вернулся к столу, взял папку — пусть Люда почитает. Одна отрада у него осталась. Нет, две — жена и внучка.

Потапыч не отвечал на приветствия и прощания, двигаясь к выходу.

* * *

Это был мат. Ровенский отчетливо понимал — мат, абсолютный и безоговорочный. Если папка завтра окажется на столе прокурора, послезавтра сидеть ему в тюряге. Не помогут ни подкупленные следователи, ни судьи, ни общественное мнение. Все нити связей с правоохранительными органами и политиками Петров держал в своих руках, завязывал их годами. Ровенского знают, но доверяют Петрову. Обложил, сволочь! Бумажка к бумажке собрал, из сортира подтирки вытащил. Чего он хочет?

Ответа на главный вопрос у Ровенского не было.

Как бы удивился он, узнав, что его нет и у Петрова. Искренняя радость, которую демонстрировали при встрече с ним сотрудники, — большинство из них Петров сам набирал, учил и учился вместе с ними, — неожиданно всколыхнула тоску по делу, им созданному. Петров давно мысленно простился с «Классом», но теперь чувствовал, что внутренняя связь осталась, и немой укор — что ж ты нас бросил? — так же справедлив, как справедливы обиды Зины.

Ровенский нажимал на кнопки сотового телефона, чтобы вызвать из памяти номер Петрова, ошибался, бормотал проклятия и снова терзал аппарат.

Наконец дозвонился.

— Ты где? — спросил Юра.

— У программистов.

Через три комнаты по коридору, поразился Ровенский. Почему-то думал, что Петров сидит в Генеральной прокуратуре.

— Надо поговорить.

— Надо, — согласился Петров.

Но он не торопился. Допил кофе, рассказал анекдот, выслушал аналогичный, на ту же тему, живо отреагировал.

* * *

— Хочешь коньяку? — спросил Ровенский, когда Петров вошел и без приглашения уселся.

— С тобой пить не буду.

— Значит, я один.

Он плеснул себе в стакан и залпом осушил его.

Петров лишний раз убедился, что проигрывать Юра не умеет. Теперь он все валил на жену. Мол, это была идея Лены, он, дурак, пошел у нее на поводу.

— Что ты за бабу прячешься? — брезгливо сморщился Петров. — Дела вашей семейки меня не интересуют.

«И спрашивать тебя, — мысленно добавил Петров, — как же ты мог, смысла нет».

Спросил Ровенский:

— Чего ты хочешь?

— Прежде всего уточнить. Ты уразумел, что теперь каждый прыщик, которой вскочит у меня, у моей жены или детей, должен приводить тебя в трепет? В моем добром здравии ты кровно заинтересован.

— Да, конечно, — с трусливой быстротой ответил Ровенский. — Но чего ты хочешь?

— Всего, Юра! Я хочу и получу все! В обмен на твою паршивую жизнь в далекой загранице.

Жуткая догадка осенила Ровенского.

— Ты! — прошипел он. — Твоя игра! Давно задумал прибрать «Класс» к своим рукам и теперь осуществил подлую многоходовку!

— Думай, что хочешь, — ухмыльнулся Павел.

Мысленно Петров подсчитывал, сколько времени понадобится юристам, чтобы подготовить необходимые документы. У Потапыча он акции купит, у Юрки отберет. Два дня, решил Петров. Пусть работают по ночам, но управятся за двое суток.

— В пятницу ты подпишешь бумаги, — сказал он Ровенскому. — И попрощаешься с ребятами. Легенду придумай сам. Я бы, конечно, желал вышвырнуть тебя пинком под зад, но это повредит бизнесу. Если в эти два дня ты сделаешь хоть одно финансовое распоряжение, считай, что никакой договоренности не было, я даю ход уголовному делу. Сам понимаешь, увидеть твою морду за решеткой мне в кайф. Через неделю тебя и твоей верной женушки не должно быть на территории бывшего СССР. И на всю оставшуюся жизнь путь вам сюда заказан.

Ровенский нервно сглатывал Кадык дергался, словно на шее под кожей сновало вверх-вниз большое насекомое.

— Петров! Если я попрошу у тебя прощения…

— Не трудись! Я мечтал заглянуть тебе в глаза, когда припру к стенке. Такое желание, наверное, обуревает всех мстителей. Совершенно напрасное. У гнид глаз нет.

— Если бы ты не спрыгнул, ничего бы не случилось!

— Случилось бы гораздо худшее. Сейчас, по крайней мере, мы оба остались в живых.

— Давай обсудим детали сделки.

— Нет! С холдинга ты не получишь ни нитки!

— Выставляешь меня нищим?

— Хочешь, я назову точную цифру прикопленного тобой за границей?

— Не хочу!

— Правильно. А то я бы нечаянно проболтался, как и этого добра могу тебя лишить.

Ровенский вскочил, залился бордовой краской.

«Ну, попробуй, вмажь мне, — мысленно подталкивал его Петров. — А я тебе отвечу! Расквашу твою морду под баклажан».

Но Ровенский только выругался:

— Сволочь!

— Подонок!

Это были слова прощания.

* * *

Петров подъехал затемно. В окнах горел свет, в гараже Зинина «Ауди». Он рванул в дом. Так и есть: сидит, оловянные глаза к нему подняла, в руках его посмертное письмо. Он испытал острую и мгновенную радость. Еще несколько минут назад сокрушался, что не с кем отпраздновать победу. И вдруг такой подарок!

— Какого черта ты приперлась? — прохрипел Петров. — Где дети?

— Путешествуют по Европе, — машинально пробормотала Зина.

Она не могла выйти из оцепенения, поверить, что он стоит перед ней, живой и невредимый.

Зина не плакала, как предполагал в своем послании Петров, но с ней творилось неладное. Это были рыдания без слез: судорожное дрожание рук и головы, лицо перекошено, глаза сухие и ненормально блестящие, из горла вырываются хрипы и каркающие звуки. Выглядела она ужасно.

Петров испугался, бросился к ней, как был — в пальто и заснеженных ботинках, — крепко обнял:

— Я с тобой! Все хорошо! Все очень хорошо. Мы победили. Мы теперь владеем холдингом. Ты меня слышишь? Понимаешь? Я победил! Я тебя очень люблю!

Зина продолжала дергаться. Она не помнила, сколько времени пробыла на том свете — в мире без Петрова Возвращалась в судорогах боли — не телесной, не душевной, — будто снова рождалась на свет, но теперь уже большая, взрослая продиралась в игольное ушко, Петров ее вытягивал.

— Ду-ду-думала Господь тебя упо-по-коил, — проклацали ее зубы.

Зина несла бред, но Петров терпеливо ее слушал, гладил по голове, плечам, спине, кивал безумным речам.

— За тебя мусульманин молился. Нет! Он же свинину ел на завтрак в самолете! Обманул меня! Спать хотел. Сказал «на восток» и губами шевелил. Я поверила, когда вспомнила твою коленку железную. Трость в спальне стоит. Я ее уберу, а ты опять в угол ставишь. Я думала, что я умерла, потому что ты умер и письмо мне оставил.

Петров порвал свое послание на клочки:

— Видишь? Все! Нет его. Забудь навсегда.

— Ты — это правда ты? — Зина перестала дрожать и говорила связно.

Он взял ее руку и стал хлопать себя по плечам, голове:

— Потрогай меня. Чувствуешь? Это я во плоти.

— Сбрей бороду! — вдруг потребовала Зина, когда ее пальцы коснулись лица мужа. — Немедленно!

— Хорошо, — быстро согласился Петров.

— Сейчас же! — настаивала Зина.

Торопиться с бритьем было глупо, но Петров согласился бы и пальцы себе отрезать, лишь бы Зина успокоилась.

В ванной Зина торчала у мужа за спиной, держалась за край его сорочки. Совсем как Маняша, любившая захватить в кулачок мамину юбку или отцовскую штанину, когда руки у родителей были заняты.

— Это ты! — сказала Зина, жадно вглядываясь в зеркало. — Мой муж Только похудел.

— На семь килограммов, — гордо подтвердил Петров и слегка обиженно спросил: — Неужели не заметила, что я от живота избавился?

— Зачем ты прикидывался Другим? — ответила Зина вопросом на вопрос.

— В каком смысле?

— В сексуальном.

У Петрова от неожиданности дрогнула рука, и он порезался.

— Надеюсь, изменения не в худшую сторону?

— В лучшую, — заверила Зина. — У меня с головой все в порядке, не смотри на меня как на умалишенную.

Она провела пальцем по ранке на щеке, посмотрела внимательно на капельку крови, слизнула ее.

У Петрова на секунду закружилась голова: эта женщина была дорога ему в нечеловеческой, в непереносимой степени. Он терял сознание, потому что оно неспособно вместить его чувство. Он даже не мог обнять Зину — руки висели безвольными плетями.

Она сама прильнула к нему, обвила руками шею.

Они молча стояли в ванной. Капала вода из крана, надрывался телефон в гостиной. Зина первой пришла в себя, насторожилась:

— Вдруг Валя? Дети?

Вернулись в комнату. Петров ни с кем не хотел разговаривать. Но с другой стороны, ему требовалась передышка, чтобы утихомирить взбунтовавшееся сердце. Он снял трубку.

— Петров? Это Козлов!

— Козлов, это Петров!

— Ты охренел, буржуй? Полмиллиона долларов! Мной теперь органы заинтересуются.

— Деньги чистые, придержи кишечные газы.

— Наверное, нужно тебя поблагодарить? — задумчиво спросил Козлов.

— Обойдусь. Мы, меценаты, народ нетребовательный.

— Я открою клинику неотложной помощи для детей, давно мечтал.

— Это дело.

— Себе тоже отщипну, не думай.

— Думать не обучен. Считай, что для клиники открыт бессрочный кредит. Собери лучших травматологов. Если у какого-нибудь пацана коленка гнуться не будет, я с тебя шкуру спущу.

— Как Зина?

— Отлично.

— А?..

— У Татьяны все нормально.

— Надо пережить.

— Надо, Козлов.

— Ладно. Не забывай протез смазывать.

— Как это? — удивился Петров.

— Коньяк вовнутрь, — хохотнул педиатр и положил трубку.

Как обычно, Петров не успел ему ответить.

Пока они разговаривали, Зина пыталась навести порядок в голове, где царила полнейшая сумятица.

Она «расчистила площадку», отодвинув в стороны обиды и страхи, напрасные подозрения и преступное неведение, отчаяние и надежды. Она была почти готова вести внятный разговор. Только боялась хоть на секунду расстаться с Павлом, потерять его из виду. Так бывает — когда страшишься отойти от колыбели с младенцами.

Петров положил трубку и тут же снова ее снял.

Звонила Валя: измучились неведением. Выкладывая приятные известия, по тону Зининой сестры Петров понял: дело не только в московских проблемах. Он даже точно знал, кто добавил новые проблемы…

— Прекрасно. — Он резко понизил голос, зашептал: — Что у вас произошло?

Петров подмигнул Зине и с трубкой пошел на кухню, вроде бы водички попить. Но Зина тут же поднялась, догнала, схватила его за ремень брюк и поплелась следом.

Пришлось изображать оптимизм, то есть периодически восклицать: «Отлично. Замечательно. И дальше?»

Валя горячо защищала близнецов:

— Это же мальчики! Им нужно двигаться, постигать мир. Их активность совершенно естественна. Просто они хотели покататься на трамвае. Водителя не было. Они попробовали применить знания управления автомобилем. Но там рычаги! Трамвай долго ехал, и на перекрестке они не сумели затормозить на красный свет. Никто не ранен и не пострадал! Слышишь? Это самое главное! Никаких жертв, даже раненых нет. Несколько машин, конечно, пострадало. То есть много автомобилей врезалось друг в друга. Сейчас Ваня и Саня в полиции. Их на время посадили за решетку.

Петров улыбнулся жене и проговорил в трубку:

— Вагоновожатым полезно иногда посидеть в… в депо. А твоему мужу, будущему многодетному отцу, не помешает провести репетиции, отработать приемы воспитания мальчиков-близнецов.

— Мы сделаем все возможное, — заверила Валя.

Петров не сомневался, но на всякий случай продиктовал телефон знакомого пражского адвоката.

— Дети? — спросила Зина.

— У них все прекрасно. Наши дорогие, — Петров поперхнулся на этом слове, представив, во что ему обойдутся иски страховых компаний, — дорогие детки развлекаются на аттракционах.

«Плохо воспитываю, — подумал Петров. — Надо чаще пороть».

В другое время Зина бы легко разгадала по его лукавому, притворно жизнерадостному лицу: что-то случилось. Но сейчас ее глаза не участвовали в анализе действительности. Она вся обратилась в слух.

— Расскажи мне все с самого начала, с той минуты, когда ты переступил порог дома.

Петров боялся повторения истерики. Зина уверила: с ней все в порядке и ей очень важно понять случившееся.

— И мне! — серьезно сказал Петров.

Сгусток жизни размером в полгода и еще один, меньший, но прожитый в отчуждении, распадались на истории, рассказы, реплики. Петров скупо поведал о своих страданиях, а Зина усилием воли заставляла себя не причитать. Бизнес, друзья, родные, дети — они прокручивали свою жизнь кадр за кадром. В отличие от Петрова Зина не поскупилась на краски, чтобы живописать, какое впечатление произвел на нее Другой. Петров не знал, что и думать.

С Зиной не соскучишься: она заставляет ревновать к самому себе.

Они не притронулись друг к другу, но это была ночь любви.

Утром позвонил Денис, чтобы сообщить размер залога, который нужно внести, чтобы вызволить близнецов из кутузки. Трубку подняла Зина.

Кошки-мышки

Глава 1

Князи — в грязи

На завистливый вопрос подруг: «Откуда берутся такие мужики?» — я честно отвечала:

— Они валяются на улице.

Своего мужа я действительно нашла на тротуаре. Вернее — на грязной тропинке. В прошлом столетии, десять лет назад, холодной осенью девяносто седьмого года.

Возвращалась поздно вечером. Дождь, слякоть, темнота. Узкая дорожка, по одну сторону глухая стена здания, по другую — ограда детского сада. Противное место, зато путь до дома сокращается на пятнадцать минут. Неожиданное препятствие: на земле сидит мужик. Спиной привалился в дому, ноги вытянул. Конечности у пьянчуги (а кто еще, как не в хлам пьяная зараза?) длиннющие, пятками упирается в забор. Не обойти, а перешагивать боязно. Вдруг очнется, сделает мне подсечку, повалит? Сейчас голова у него на грудь упала, похоже, дрыхнет. Но все равно страшно. Развелось алкоголиков! Ни пройти, ни проехать.

Оглянулась назад: возвращаться? Ой, как не хочется. Дождь льет, ноги промокли, зонтик забыла, капюшон куртки не спасает. А почему, собственно, всякой пьяни бояться? Они наклюкаются, спят на дороге, а мы должны обходными путями колесить? Дудки!

— Эй, мужик! — пнула я ногой пьянчугу. — Костыли подбери.

Если он проявит агрессию, успею удрать. Человек, не стоящий на ногах, вряд ли бегает лучше меня.

Алкоголик пошевелился, но не ответил.

— Дай дорогу, говорю! — стукнула его носком ботинка посильнее.

— Что? — поднял голову.

Темно, лица не разглядеть. Только видно, что без шапки, голова как лысая, мокрыми волосами облеплена. Вскакивать не собирается.

— Позвольте мне, пожалуйста, пройти, — на всякий случай культурно попросила.

— Перешагивайте, считайте, что я мертвый, — почти внятно проговорил он и снова уронил голову.

Жалость во мне вспыхнула как спички в коробке, одна за другой, по нарастающей. Почему я сразу: пьянчуга, алкоголик? (Первая спичка.) А может, человеку плохо? (Вторая спичка.) Сердце, инфаркт, язва, ангина (Вся коробка занялась.)… Нет, ангина — из другой области. При ангине лежат в постели, под теплым одеялом, а не валяются на улице под дождем Мужчина, кажется, не старый, а больной! Точно — сердце. У нас в классе был мальчишка, верста коломенская, чаще по больницам лежал, чем в школу ходил Говорили — очень быстро растет, сердце не справляется. Этот тоже немалого роста Вымахал, а сердце отказывает.

— Вам плохо? — присела я на корточки.

— Очень, — не поднимая головы, ответил.

— Сердце?

Он промычал. Можно расценить как согласие.

— Надо «скорую». Но сюда машина не подойдет, до проезжей части почти километр. Что же делать?

— Идите своей дорогой.

— А вы?

— А я буду умирать.

Спиртным от него, конечно, пахло (при пороке сердца водку глушить!). Но еще отчетливо улавливался запах дорогого лосьона. При близком рассмотрении, хоть и в потемках, я отметила: молодой мужчина, лицо безошибочно указывает на то, что это не алкоголик запущенный, а вполне цивильный представитель сильного пола. Такого сильного, что на ногах не держится.

— Погодите умирать. У нас медицина передовая. А у вас таблеточки есть? В карманчике? Носите с собой? — Я беззастенчиво шарила по его карманам.

Вывалила содержимое на землю. Связка ключей, пачка сигарет, зажигалка, носовой платок, мелкие монеты — никаких тебе пилюлей. Внутренние карманы. Мужчины самое ценное кладут в те карманы, которых мы не имеем, — на внутренней стороне пиджаков. Расстегиваем ему куртку, ищем, обследуем…

— Девушка, вы меня грабите?

— Ой, дядечка! — В волнении я назвала его «дядечкой», хотя лет больному не намного больше, чем мне. — Вы только подождите бредить, ладно? Черт! Да где же ваши таблетки?

Пухлый бумажник, паспорт, еще какие-то бумаги. Ни намека на лекарства Телефон сотовый. Престижная вещь, которую может себе позволить далеко не каждый. Как по нему звонить, чтобы сообщить родным о приступе? Нажимаем верхнюю кнопку, загорелся экран, мигнули слова «батарейка разряжена», экран погас. И сколько еще ни давила я на кнопки, телефон оставался мертвым. Все у бедолаги разрядилось: и телефон, и сердце.

Продолжаю обыск. Лезу глубже, ведь на рубашке тоже есть карманчик. Может, он на груди хранит пилюли.

— Щекотно, — дернулся умирающий.

— Вам точно плохо? — настороженно спросила я, отстранившись.

— Хуже не бывает, — горько заверил он.

Наверное, перед концом, в агонии, всякое происходит. Я не медик! Учусь на третьем курсе экономического факультета университета, понятия не имею, как люди с жизнью прощаются. Если по кино судить, то должны слабеть. По кино судить — глупо, любой ребенок знает.

Затолкала его вещи в собственные карманы. Захватила его лицо ладонями, чтобы на меня смотрел прямо (щеки колкие, утром, наверное, брился):

— У нас два варианта Слышите? Не теряйте сознания, пожалуйста! Дышите глубже. Или на проспект, — я дернула головой в сторону, откуда пришла, — и там вызываем «скорую» из телефона-автомата Еще найди исправный, — тихо добавила я. — Или транспортирую вас к себе домой. Путь в два раза короче, и телефон точно работает. Кто принимает решение?

Больной безмолвствовал и смотрел на меня так, будто пришел его последний час и видит он перед собой Смерть, то есть даму в балахоне и с косой. Капюшон куртки, конечно, свалился мне на лоб, но косы-то у меня не было!

— Похоже, решение принимаю я.

— Мрак, — пробормотал сердечник. — Все, отключаюсь.

И действительно отключился. Глаза его закрылись, голова мгновенно потяжелела. У меня было ощущение, что держу в ладонях многокилограммовый арбуз.

— Стойте! — попросила я. — То есть сидите, но не умирайте. Господи! Люди, на помощь! Придите, кто-нибудь! Помогите!

Как же. Людей смыло дождем, унесло в тепленькие квартирки. А человек погибает у меня на руках. Почему у меня-то? Вечно не везет.

Себя потом пожалею. Он дышит? Еще дышит. Значит, потащили к своему дому, что надежнее.

У меня прабабушка на войне служила санитаркой. В восемнадцать лет фигура у бабушки была под стать моей — хрупкая, и рост ниже среднего.

— Бабуля, — спрашивала я в детстве, — как же ты раненых с поля боя таскала? А если он большой и толстый?

— Всякие бывали, — отвечала бабушка. — Легких мужиков не бывает. Один раз полковника эвакуировала. Он случайно на передовой оказался. Из штаба фронта, захотелось пороху понюхать. Сдурел от страха, когда бомбежка началась, не в ту сторону побежал. Ранило всего-то в ляжку, осколком. Наши ребята при таких ранениях сами ползли, а этот — ойкает и верещит. Делать нечего — поволокла. Больше центнера полковник, пузо — как у бегемота. И хоть бы, сволочь, здоровой ногой отталкивался, помогал.

Нет, стонет и почему-то не матерится. А у меня последние жилы рвутся.

— Ты бросила бы его, бабушка!

— Раненого? — удивилась она. — И потом, в смысле, когда я его доставила… нет, еще через некоторое время… оказалось, что в штабе фронта он — голова, на троих помноженная.

— Как это?

— Головастый очень. Стратег… Или тактик? — с сомнением спросила сама себя бабушка. — В общем, операции мой бегемотик разрабатывал такие, что солдат берегли, а фрицам пороху давали. Не то что те, кто бойцов за дрова держал, а не за людей. Он-то мне, — с гордостью похвалилась бабушка, — потом два ящика американских продуктов прислал и к ордену представил.

Не знаю! Не представляю, как бабушка волокла своего полковника по кочкам и оврагам. Ордена мне не надо! Но, елки-моталки, как тяжелы мужчины! Я его по ровной дорожке протащила метров сто. Сначала за подмышки подхватив, потом за ворот куртки уцепившись… Согнулась в три погибели, сумка через плечо (как у настоящей санитарки), тяну изо всех сил, а двигаюсь с черепашьей скоростью. Так он у меня помрет, до медсанбата, тьфу ты, до больницы не добравшись.

Передышка. Распахнула его куртку, ухо к груди приложила. Сердце, кажется, бьется. Не понять, потому что мое собственное сердце подкатило к горлу и рвется наружу, барабанит в ушах.

В эту минуту мне отчаянно хотелось оказаться дома, в тепле и сухости. Сбросить с себя мокрую одежду, понежиться в теплой благоухающей ванне. Выбраться из нее, когда подруга Майка, потеряв терпение, заявит ультимативно:

— Кисни сколько хочешь, но четвертый раз блинчики я тебе разогревать не стану!

Мы с Майкой снимаем однокомнатную квартиру. Правильнее сказать: снимает Майкин папа, оплачивает. Мы из одного города, но прежде друг друга не знали. Майка училась в школе с английским уклоном, а я — в соседней с домом. Обе поступили в столичные вузы. Непостижимым образом Майкин папа меня вычислил, определенно навел справки о моем моральном облике, удовлетворился и предложил поселиться в однокомнатной квартире вместе с его драгоценной доченькой. Вначале я приняла это в штыки. Мама сказала: «Не торопись, осмотрись, за общежитие ведь тоже надо платить, а с деньгами у нас… сама знаешь». Майка оказалась потрясающей девчонкой. Родители ее баловали, баловали и почему-то не избаловали окончательно. Наверное, здоровую натуру нелегко испортить. Майка — пышечка, очень любит вкусно поесть. Страдает из-за своей фигуры, не попадающей под современные стандарты. Я говорю: «Ты вылитая Мэрилин Монро», — и при этом не сильно кривлю душой. Но о Майке речь впереди. Пока же только замечу, что откармливать меня Майка считает своим святым долгом. Да и готовить ей нравится.

Ау, Майка! Где ты? В трехстах метрах и в недостижимой благодати. А я тут, с живым трупом, чтоб он сдох. Нет, нет! Пусть живет. Еще немного протянуть.

Точно полтонны весит… Тяжесть дикая. У мужчин, наверное, кости из свинца… мышцы из стали… вода в их теле заменена на ртуть… Кто сказал, что человек состоит на восемьдесят процентов из воды? Он не исследовал мужчин. Вдалеке, размыто за струями дождя, показалась фигура. Я вскочила и замахала руками:

— Мужчина! Женщина! Кто вы там? На помощь! Сюда! Ко мне! Спасайте!

Фигура, двигаясь неровно, покачиваясь, приблизилась. Оказалось — нетрезвый мужик. Конечно! Кто сейчас на улице остался? Алкоголики, больные алкоголики и я, несчастная.

— Пожалуйста, помогите! — взмолилась я. — Надо его донести до дома.

— Перебрал твой мужик?

Вдаваться в подробности: это-де не мой муж, а человек, нуждающийся в срочной медицинской помощи, — мне представилось лишним. Начнутся расспросы, потеряем время, которое для больного на вес золота Попросить мужика вызвать «скорую»? Уйдет, и поминай как звали. Поэтому я кивнула: мол, да, муж надрался, — и повторила просьбу.

— Лады, — согласился алкоголик номер два, — мужскую солидарность еще не отменили. А — так, все отменили: революционные праздники, совесть, бесплатную медицину. Водки, свободы и порнографии — завались, а радости нет.

— Может, понесем? — прервала я.

— Берем. Ты — за ноги, я — за плечи. Раз-два, подняли. Поехали.

Сердечника мы оторвали от земли сантиметров на пять. То есть практически волочили по лужам. Кроме того, моего нетрезвого помощника шатало из стороны в сторону. Он ковылял спиной по ходу, с «право-лево» у него было плохо. На мои «вправо» он дергался влево и наоборот. Несколько раз врезался в припаркованные автомобили и в стволы деревьев, падал и чертыхался. Мягко сказано — «чертыхался», вы понимаете. В итоге предложила развернуться: я тащу за ноги «мужа», двигаясь спиной вперед, а добрый алкоголик идет лицом.

Дело пошло быстрей. Промокла я насквозь. Верхнюю одежду промочил дождь, нижнюю — пот. У дверей подъезда, как только я их открыла, набрав код замка, и, подхватив ноги сердечника, собралась втиснуться в проем, добрый алкаш завопил:

— Нельзя ногами вперед! Так только покойников…

— Как? Уже?

— Разворачиваем. Я с головой твоего мужика вперед пойду. Заходи слева, в смысле — справа, крутись.

Наши круговращения напоминали суету бестолковых грузчиков, которые пытаются доставить негабаритный груз. Но «груз»-то был живой! Мы несколько минут менялись местами, при этом то вместе двигались влево, то одновременно вправо. Елозили телом несчастного по площадке у двери. Мои силы, физические и психические были на исходе. Дверь подъезда захлопывалась, я снова ее открывала. Казалось, этому кошмару не будет конца.

На счастье, из подъезда выходил мужчина с собакой.

— Друг, подсоби! — попросил его добрый алкоголик. — Видишь, мужик — вусмерть, а баба его бестолковая.

Возмущаться не приходилось. Я не баба, не бестолковая, мужик не мой. Но скорей бы все это кончилось. Просительно посмотрела на соседа:

— Очень вас прошу!

— Вы снимаете квартиру на втором этаже? — спросил он.

Трезвый. В мире еще встречаются трезвые мужчины.

— Да, — кивнула я — Пожалуйста! Тут обстоятельства, долго рассказывать, а время не терпит. Пожалуйста! Помогите внести больного человека в квартиру.

— Таким больным надо меньше пить.

— Вы даже не представляете, насколько правы!

— Подержите собаку, возьмите поводок, не дергайте. Айк, свои! Прогулка несколько откладывается, но, безусловно, состоится. Тебе придется повременить с отправлением естественных потребностей.

Он разговаривал с псом, словно тот имеет человеческое среднее образование. Я вела собаку и думала о том, как правильно говорить про естественные потребности: их отправляют или оправляют? Нужду естественную точно — справляют.

Со мной случается: в неподходящий момент начинаю размышлять о вдруг возникшем ребусе. И теперь, мокрая и взволнованная, с больным сердечником в придачу, правила русской стилистики мысленно вспоминаю, хотя никогда не была в них сильна.

Айку, беспородной, но очень симпатичной собаке, отчаянно хотелось на улицу. Однако он смиренно подчинился. Только вздохнул совсем по-человечьи, коротко заскулил На мои причитания: «хорошая собачка, умная, добрая» — не обращал внимания. Собаки со средним и неполным высшим образованием к лести глухи.

Больного сердечника донесли в рекордные сроки, за каких-нибудь три минуты.

Майя открыла дверь на звонок и оторопело застыла. Два мужика держат за руки-ноги третьего, бесчувственного, рядом я с собакой.

— Посторонись, — велела я. — Вносите.

— Куда складировать? — спросил алкоголик.

На секунду я замешкалась. Майя спит на диванчике, я — на кресле-кровати. Укладывать на наши постели грязного, мокрого забулдыгу, хоть и насквозь больного? Перебьется.

— Тут кладите, в прихожей, к стеночке. Спасибо вам большое! Очень признательна! Всего доброго! До свидания!

Майя изумленно тыкала пальцем в длинное тело, занявшее весь коридорчик, и заикалась:

— Эт-то что? К-кто? Откуда?

— С улицы, — ответила я на последний вопрос. — Волокла его от детского садика. Из последних сил.

— Зачем? — округлила глаза Майя.

— Хватит вопросов. Быстро вызывай «скорую».

— Кому?

— Майка, очнись! Человек крайне болен, сердечный приступ.

— У этого приступ? — Теперь она тыкала двумя пальцами.

Валяющийся на нашем полу молодой человек умирающим не выглядел. Под ним растекалась куча грязной воды, да и весь он смотрелся как долго катавшийся по земле субъект. Что, впрочем, недалеко от истины.

— Да! У него порок сердца, быстро рос, видишь, вымахал…

— Ты давно его знаешь?

— Вообще не знаю! — взревела я. — Майка! Звони! Ноль-один, ноль-два или ноль-три — кто-то из них «Скорая помощь». Говори наш адрес, пусть мчатся.

Но Майка не сдвинулась с места и продолжала уточнять:

— Порок сердца? Уверена? У моего брата двоюродного порок был. Ногти синели и губы. А у этого нормального цвета. И харя самодовольная. Кто тебе сказал, что у него приступ?

— Никто, сама подумала.

Подкрадывалось осознание того, что сваляла большую дуру. Такую большую, что даже перед Майкой стыдно.

— Чем ты думала?

— Чем думала, то и получилось, — пробормотала я и принялась оправдываться: — Он говорил, что умирает, что сердце у него…

— Какое сердце, Лида? Посмотри на этого бугая. У него вместо сердца мотор тракторный.

Будто в подтверждение ее слов, молодой человек глубоко вздохнул, повернулся на бок, повозился, удобно устраиваясь. Нос его пришелся точно в обувную полку, еще точнее — в мои туфли. Он еще раз втянул воздух и… захрапел.

— Лида!

В моем имени, как его произнесла Майка, было все возмущение, испуг, подозрение в сумасшествии, отчаяние и страстное желание услышать от меня внятное объяснение происходящему.

Что я могла ей сказать?

Если откровенно, буйное воображение и способность к самовнушению иногда приводят меня в состояние глубокой паники.

Однажды в детстве, сидя дома, безо всяких поводов, вдруг представила, что маму сбила машина. Мамочка умирает, окровавленную, ее везут в больницу… Последние вздохи — и мамы больше нет. «Скорая», минуя больницу, подкатывает к моргу… Никогда самой дорогой и любимой мамочки больше не будет рядом. Не утешит, не обнимет, не поругает, не посмеется над моими проделками — исчезнет. Буду жить с бабушкой, которая по утрам станет кормить ненавистной овсянкой, ходить на кладбище, где рядом с папиной и прабабушки могилками появится мамина… Отчетливо представила надгробный памятник, как кладу к нему цветочки… Горе захлестнуло меня. К тому времени, когда мама пришла с работы, я уже три часа бурно рыдала. И потом еще долго висела у нее на шее, твердя сквозь икоту: «Ты живая, живая!»

Отлично сдала экзамены в университет. За два дня до окончательных результатов умудрилась внушить себе, что не поступила. Куда мне, провинциалочке, против столичных абитуриентов, у которых и связи, и репетиторы, и взятки. Вернусь домой, пойду работать кондуктором в автобусе, если повезет — лаборанткой в мамин техникум. Учителя школьные расстроятся, а некоторые из подруг позлорадствуют: Лидка-то высоко взлететь хотела, да и приземлилась на пятую точку. Какие математические способности, какие победы на олимпиадах! Не задавалась бы, поступала бы в наш институт, как все. Москва ей кукиш показала, и правильно.

Я собрала вещички, чтобы ехать на вокзал покупать билет и отправляться домой. Завернула в институт, посмотреть на списки только из мазохистского желания сделать себе еще больнее. И даже когда читала в списке поступивших: «Красная Лидия Евгеньевна» — думала, что у меня есть полная тезка. Не такая уж частая у нас фамилия. И моей тезке тоже, наверное, доставалось: дразнили «красной, для быка (варианты: ежа, осла, слона) опасной».

Но потом, конечно, шарики и ролики встали у меня на место.

— Лида? — повторила вопросительно Майка.

— У меня бывает, — призналась я.

— Что бывает? Бомжей домой таскаешь?

— Не только. У меня развито воображение.

— В какую сторону развито?

— Чего пристала? Ошиблась нечаянно. Убить меня теперь? Давай его на лестничную клетку вытащим? Пусть под лестницей отсыпается. Хотя, — тут же я засомневалась, — сосед с собачкой увидит, решит, что мы подозрительные девицы, пожалуется хозяйке, она турнет нас с квартиры.

— Воображение у тебя в самом деле богатое. Лида, а если он очнется среди ночи, ограбит нас или чего хуже?

— О «чего хуже» не мечтай. Шутка. У меня все его документы. Не могу больше! Я мокрая, холодная, голодная, несчастная. Если немедленно не приму ванну, заболею воспалением легких, суставов, мозга.

— В мозге у тебя уже началось. Ладно, иди в ванну, я чай заварю и пюре с котлетами погрею. Ляжем спать — дверь в комнату диваном подопрем, а на кухне и в коридоре воровать особо нечего. Пусть дрыхнет твой алкаш.

Горячая вода, благоухающая пена, мое тело, погруженное в жидкость… Как мало человеку для маленького счастья надо. Желательно, чтобы в коридоре вашей квартиры не храпел неизвестно кто и звать никак. Впрочем, как приблуду зовут, я скоро узнала.

Пришла Майя, протянула мне чашку чая, села на край ванны и раскрыла чужой паспорт:

— Поляков Максим Георгиевич, семьдесят первого года рождения. Значит, двадцать шесть лет? Я бы больше дала, но, может, потому что пьяный и грязный. Не женат, во всяком случае, отметки не имеется.

— Мне чихать на его семейное положение.

— Москвич, — не обращая внимания на мои комментарии, листала паспорт Майя, — прописка постоянная, улица Русаковская, дом… квартира… Где это?

— Кажется, в районе Сокольников. Майка, нехорошо рыться в чужих документах.

— А кого попало в дом приносить, хорошо? Молчи уж Тут еще пропуск какой-то. На работу, наверное. Лидка, он старший менеджер в консалтинговой фирме. Круто.

— Никогда бы не подумала, что специалисты по консалтингу валяются на улице. Дернула меня нелегкая!

— А может, ты свою судьбу притарабанила? — мечтательно спросила Майка.

Как в воду глядела. Но тогда Майкины слова показались мне верхом абсурда. Еще не хватало мне женихов с газонов подбирать! Майка — неисправимый романтик. И я презрительно хмыкнула, покрутила пальцем у виска.

— Нет, Лида, правда! — продолжала Майка. — Я же его обследовала.

— Чего-чего?

— Внешне осмотрела Лидка, он приличный. Хоть и грязный, но не бомж Ботинки, брюки, рубашка, джемпер, куртка — все фирменное, дорогое.

— Как обстоит дело с его нижним бельем? Без заплат?

— Она еще надо мной издевается! Чья бы корова мычала. Знаешь, сколько стоит его бумажник? Сто долларов, не меньше, у моего папы такой. А в бумажнике…

— Давай присвоим?

Разнеженной, в благоухающей ванне, с чашкой ароматного чая в руках, теперь мне легко было потешаться.

— А что? — прихлебывала я чай. — Нешто не заработала? Не будь меня сердобольной, валялся бы под дождем, простудился насквозь. А сейчас — верх комфорта, спит в тепле, вдыхает терпкий аромат нашей обуви. Сколько возьмем? По таксе. Такса — по нашему усмотрению. Оставь мелочишку на проезд в метро, остальное экспроприируй. Купишь себе сумку новую, а я зимние сапоги справлю. И еще микроволновку приобретем, чтобы не было хлопот с разогреванием ужина для меня. Как там, кстати, пюре и котлеты? Съем все, тарелку оближу. Майечка, куколка, покормишь?

— Ой, Лида! — поднялась моя подруга. — Я тебя иногда не понимаю. То есть периодически часто не понимаю. Два года знаю, а ты по-прежнему сюрпризы преподносишь. То простая как валенок, неприспособленная к жизни, то знания обнаруживаешь, которыми только нобелевские лауреаты владеют. Вроде генома человека. Помнишь? Ты мне рассказывала-объясняла, а у меня только собственная мысль в памяти осталась: какая Лидка умная! С другой стороны, найти дуру, которая пьяного мужика к себе домой тащит…

— Есть хочу! — завопила я и поболтала ногами, на Майю полетели брызги. — Хватит песочить. Голодному человеку психоанализ противопоказан.

— Не брызгайся! Как ребенок, честное слово! Иди, ужинай, я все разогрела. И вытирайся своим, голубым полотенцем, а не моим розовым. Тысячу раз тебе говорила: мое — розовое, твое — голубое. Она еще и дальтоник, неряха, параноидальная личность, — бурчала Майя, выходя. — За что люблю, если моими полотенцами вытирается?

Тело, храпящее в нашей прихожей, не вызывало у меня ничего, кроме презрения и раздражения. Приятно ли видеть свидетельство собственной глупости?

Майка сняла с него ботинки, подложила под голову подушку и укрыла пледом. С определенной точки зрения, проявила о Максиме заботы не меньше, чем я.

Как рассказывал потом Максим, его намеренно отравили, только обчистить не успели. У него были неприятности и настроение хуже не придумаешь. В чисто мужской манере он решил поправить состояние духа. Зашел в бар, опрокинул несколько рюмок коньяку. Не помогло. Заглянул в другой бар, еще принял. Так шел по улице и заглядывал в каждое питейное заведение. О том, что может надраться в стельку, не беспокоился. Сильный, мол, на спиртное, цистерну на грудь примет — и хоть бы хны. В состоянии «хны» он приземлился в каком-то ресторане. Прилипла девица: угости фирменным здешним коктейлем, чего тебе, жалко? И сам попробуй, забойная вещь. Максим и заказал коктейли. И уже после нескольких глотков почувствовал — творится неладное. Его хваленая система обмена-распада алкоголя резко сломалась. Перед глазами поплыло, стены закачались. Тут, на его удачу, в ресторане что-то произошло: милиция нагрянула или бандиты. Девица исчезла, народ забегал Собрав остатки воли в кулак, Максим побрел к выходу. Далее — черная дыра Как далеко он ушел от того ресторана, где свалился — ничего не помнит.

Утром очнулся, поняв наконец, что его беспокоит в полусне-полубреду: невероятно давние, заиленные годами и годами младенческие ощущения. Влажное тепло, исходящее от одежды, неприятное и уютное одновременно. Не хватает только голоса мамы: «А кто у нас намочил штанишки? Опять Максинька не попросился на горшок».

«Под себя сходил, что ли? — подумал Максим. — Здравствуй, детство! Кто видел позор?»

Открыл глаза: совершенно незнакомая обстановка. Темные дыры чего-то, напоминающего… Да это же дамские туфли! Откуда? Что-то в ухо тычется. Вытащил, навел резкость, рассмотрел: каблук-шпилька.

Где я? Что вчера было? Помню бар, еще бар, коньяк, еще коньяк… Завязываю пить!..Бар-шлюха-коктейль… А дальше? Мрак беспамятства.

Спокойно. Оглядываюсь. Кажется, прихожая. Точно — чужая. С одной стороны — полка для обуви, с другой — стена, оклеенная дешевыми обоями. Под головой подушка в цветастой наволочке. Уже неплохо. Тот, кто дал узнику подушку, не станет его варить в котле со смолой. И пледом укрыт. Спасибо, конечно, за парниковый эффект. Прислушиваемся, принюхиваемся. Нет, ребята, под себя не сходил-таки, но близок. Срочно и немедленно требуется облегчиться. Если тут имеется прихожая с обувной полкой, то и туалет обязан быть. Остальное — потом.

Встали. Упали. Опять встали и опять упали. Значит, на четвереньках. Держимся. Двигаемся.

Грохот в прихожей услышала Майка. Она чутко спит, а мне — хоть из пушек стреляй. Над нашей с мамой квартирой жил рок-музыкант, репетировавший по ночам.

Выскакивает Майка, халатик поверх ночнушки, и видит: ползет наш алкоголик в сторону кухни на четвереньках, мычит и поскуливает, как человек, которому срочно нужно по-маленькому.

Дочапал до места, две двери. Голову к Майке повернул:

— Где туалет?

— Правая дверь.

— Спасибо.

Из туалета он вышел, покачиваясь, но на двух ногах.

— Руки помыть? — вежливо спросила Майя. — Соседняя дверь, ванная.

Ему бы, конечно, не руки мыть, а всего себя полностью. И одежду с засохшей грязью чистить и чистить.

Максим рассказывал, что в зеркале ванной узнал себя с трудом. Подставил голову под холодную воду и долго держал. Кое-как, ладонью, смыл грязь с одежды.

Возвращение в жизнь, в цивилизацию. Захотелось сделать что-то обрядово культурное, ритуальное, каждодневное. Он выдавил на палец зубную пасту и почистил зубы.

В это время Майя сидела на кухне и терзалась: поить чаем алкоголика или обойдется? Ход ее мыслей был странен и одновременно логичен. Пришелец будет пить чай, есть бутерброды. А колбасы и сыра осталось всего ничего. Лида уйдет в институт без завтрака. Она, то есть я, Лида, и так кандидатка на язву желудка.

За подсчетами кружочков колбасы и пластинок сыра (чайник она все-таки поставила) Майя совсем забыла, что у нас находятся документы и деньги приблуды.

Когда он появился из ванны, относительно облагороженный, Майка спросила:

— Чаю или денег на такси?

Максим чувствовал, что подкатывает новый этап испытаний. Несколько минут, после холодной воды на затылок, чувствовал себя сносно, зубы — сноб — чистил. А сейчас мутит, тошнит и дурно до невозможности.

— Деньги, — просипел он. — Пожалуйста! Быстро!

Майка протянула ему купюры.

Разбираться: где я, что за девушка, почему тут оказался, ругаться или благодарить, что-либо выяснять — он не мог. Бежать.

Бежать, когда желудок подкатил к горлу, ноги вихляются, руки трясутся, в голове туман — очень непросто. Повиснув на перилах, скользя вниз, Максим кое-как спустился, вышел на улицу. Куда? За угол. Тут и выворотило. Спазмы, судороги сопровождались громкими и отчаянно несимпатичными звуками… Люди на работу идут… Шарахаются презрительно… Правильно, я бы и сам на их месте… Теперь я никогда не посмотрю косо на человека, прилюдно извергающего продукты отравления.

Ответ на вопрос викторины: «Кто наш постоянный друг и враг?» — «Будильник». Спаситель и мучитель. Мы проспим, опоздаем, потеряем знания, шансы, упустим возможности без будильника. И в то же время будильник — вражина, который лишает сладкого сна, грез, вырывает из теплой постели и заставляет теплые ножки спускать на холодный пол.

Проклиная будильник (стойкий, уж я бью по нему отчаянно), выбредаю в места общего пользования. Тяну носом: пахнет горячими бутербродами — Майка на посту. Сейчас быстро помыться и выполнить утренний ритуал: Майя впихивает в меня завтрак, я кочевряжусь.

О том, что накануне притащила домой хорошо одетого алкоголика, спросонья начисто забыла. И, уже стоя под душем, подумала: «Откуда в прихожей грязные пятна?» Да, я же вчера…

Сократив процедуру утреннего умывания, выскочила из ванны:

— Майка, а где этот… которого я нечаянно?..

— Ушел. Лида! Садись и кушай. Вот чай, обязательно два бутерброда. Лида, если у тебя откроется язва…

— Сам убрался?

— В общем-то сам. Но сначала он здесь ползал. Лидка, ты спишь как убитая!

— В каком смысле — ползал?

— На четвереньках. Но когда встал на ноги! Лида, он задевал макушкой потолок. Это гигант! Супермен.

— По порядку событий. Почему ползал?

— Не спрашивала. Ползет человек, интересуется, где туалет, значит — надо.

— Дальше.

— В ванной мылся. А у нас колбасы сто грамм и сыра чуть-чуть!

Надо знать Майю. Логика в ее словах обязательно присутствует, только требуется раскопать.

— Колбаса отдельно, мужик сам по себе. Что ты с ним проделала?

— Мне было жалко колбасы, которая для тебя, и я дала ему деньги на такси.

— Великолепно! Майка, ты гений! Я тебя обожаю. Деньги отдам со стипендии.

— Их навалом. Его денег. И документы. Лида, каюсь, я забыла все это ему вернуть.

— Ерунда. Деньги — в общий котел. Документы — в мусоропровод. Забыли, как страшный сон. Аврал! На лекцию опаздываю. Все, умчалась.

Майя училась в коммерческом вузе. У них там вольница. Главное — плату вносить вовремя. А то, что на первых лекциях по утрам сидело полтора человека, деканат не волновало. У нас, бюджетных студентов, — другая история. Прогулы без уважительных причин могли рассматриваться как прямая дорожка к отчислению. Кроме того, дисциплины мы постигали информационно емкие, пропусти два часа лекций — на следующие приходишь баран-бараном. Чтобы догнать, надо в библиотеке сидеть до закрытия.

Вычеркнуть из памяти поступок нелепый, глупый и стыдный — естественно для любого человека Я не исключение. Забыла бы, как тащила мнимого больного, и никогда не вспоминала.

Майя. Любимая дорогая подруга. Она сыграла в моей судьбе главную роль.

Майку мучило, что у нас остались чужие документы и бумажник. В справочной, по фамилии и адресу, выяснила телефон Максима и позвонила.

Максим тогда еще думал, что обокрали его в баре, и звонит девица, что подсунула отраву. Станет шантажировать, за документы деньги требовать.

Поэтому, когда Майя вежливо поздоровалась и спросила, не хочет ли он забрать вещи, Максим с ходу и грубо заявил:

— Слушай меня, путана! Ничего более ты не слупишь. Отдай документы по-хорошему. Или найду тебя. Из-под земли достану, разберу на молекулы и развею по ветру. Поняла?

— Поняла, — обиженно сказала Майя, — что вы невоспитанный, неблагодарный, извините, хам. Его Лида от детского садика волокла, надрывалась, спал у нас, я еще подушку подсунула, деньги на такси дала…

— Погодите-погодите! Вы та самая девушка, в квартире которой я неизвестно как оказался?

— Очень даже известно. Вас Лида принесла, на улице в грязи подобрала, думала — умираете. А вы!

— Извините! Простите! У меня провалы в памяти. Идиотская история. Значит, меня подобрала некая Лида и…

— Потому что у нее бабушка была санитаркой во время войны, — оправдала мои действия Майя.

— Какой войны? Впрочем, не важно. Черт! Представляю, каково бедной девушке было меня тащить.

— На последнем этапе ей помогли двое мужчин, — честно донесла Майка.

— Так, я приблизительно восстановил картину. Диктуйте адрес. Могу к вам подъехать вечером?

Майка, секретчица, ничего мне не сказала. Только упорно отказывалась идти в кино, хотя накануне мы собирались.

Максим заявился эффектно. Два роскошных букета держал под мышками, а в руках большие пластиковые пакеты, из которых торчали горлышки бутылок, коробки конфет, зеленая верхушка ананаса, гроздь бананов…

Когда этот Дед Мороз предстал на нашем пороге, я растерялась, хотя и узнала его мгновенно.

— Примите с благодарностью! С моей, — уточнил Максим, — великой благодарностью. Можно пройти?

Он поставил на пол сумки и вручил нам цветы.

— Конечно, заходите. — Майка не отрывала взгляда от продуктовых наборов. — Ой, сколько вкуснятины! Это все нам?

— Естественно. Скромная попытка выразить вам признательность.

«Ничего скромного, — подумала я, когда на свет полезли банки с икрой, крабами, батоны сырокопченой колбасы, сыр и дорогая рыба. — Барский размах. Почти как бабушкин полковник».

Такого изобилия у нас не было, даже когда приезжали Майкины родители.

— Может, взять за правило, — смущенно проговорила я, — по вечерам собирать на улицах падших субъектов? Так, глядишь, и прокормимся.

Максим рассмеялся и посмотрел на меня внимательно.

Я задрала голову и тоже на него посмотрела.

С этого все и началось…

Глава 2

Слабости сильных женщин

Пропускаю десять лет. Ведь пишут в романах: «С тех пор прошло десять лет». Хотя как читателя подобные пропуски меня всегда возмущали: неужели за целое десятилетие не нашлось событий, достойных упоминания? Герои под наркозом, что ли, пребывали?

Отчасти — под наркозом. Десять лет не прошли, а промелькнули, пронеслись, просвистели.

Событий, радостных и печальных, открытий, эмоциональных и профессиональных, слез, смеха, ликования, уныния, мелких и крупных ссор, бурных и тихих примирений — всего в моей жизни было в норме. Без перехлеста, но и без скудости.

Дай мне волю, я бы, конечно, живописала наш роман с Максимом, трясущиеся поджилки накануне знакомства с его родителями, свадьбу, постоянную тревогу: мне так хорошо с ним, как не бывает и быть не может. Леденящий страх, который сопровождает только большое счастье: вдруг оно кончится? Но по сути, в моих переживаниях, как я сейчас понимаю, нет ничего особенного. Сия чаша не минула любую женщину, встретившую своего истинного избранника и соединившуюся с ним.

Тревоги постепенно рассосались и совершенно исчезли, когда родился сын Георгий, Гошка Начался абсолютно новый жизненный этап, с другими страхами, заботами, радостями. Словно в волшебной сказке: была Лида Полякова (в девичестве — Красная), подающий большие надежды менеджер крупной дилерской компании, прошла через роддом, стала истовой матерью, которой чихать на карьеру. Как Иван в сказке: искупался в кипящем котле — стал царевичем. Чувства, открытия, которые нам подарил сынишка, поистине царские.

Когда Гошке исполнилось три года, мы отдали его в детский сад. Требовалось отдать, потому что ему страстно не хватало общения, бросался на детей во время прогулок и клянчил: «Поиграем вместе?» Имелись проблемы и у меня. Настолько сосредоточилась на ребенке, что потеряла интерес к окружающему. Невольная изоляция сделала Гошку исключительным объектом применения моих недюжинных сил, моей вселенной. И что творится за границами этой вселенной, меня не волновало. Я походила на заключенного, который получает удовольствие от сидения за решеткой. Хотя, конечно, сравнивать маленького ребенка с тюрьмой кощунственно.

Я вышла на работу. Уже в другую фирму, помельче. Зато быстро взлетела по служебной лестнице. Тут моих заслуг пятьдесят на пятьдесят. Природные математические способности обеспечили родители. Неразбериху в логистике нашей фирмы через несколько месяцев я выстроила в железную схему, и уже никакой пройдоха не мог стырить ящик-другой продукции.

Возможно, вы не знаете, чем занимается дистрибьютор-ская фирма. Если очень грубо и просто, то мы стоим между производителями товаров и магазинными сетями. Помогаем одним пристроить свою продукцию, другим — пополнять ассортимент. На разнице в ценах получаем очень-очень хорошую прибыль.

Охмурить, соблазнить закупщиков (это профессиональный жаргон: мы — продажники, они — закупщики) никакие логарифмы не помогут. Нужно уметь разговаривать с людьми, убеждать цифрами, фактами и личным обаянием. Тем более, когда предмет твоей деятельности — бытовая химия, от стиральных порошков до средств ухода за обувью.

Мое обаяние не подкачало. Хотя перестала производить впечатление девушки, которую хочется накормить. «Что-то очень естественное, натуральное, доверительное» — не мои слова, суммированные цитаты, — сквозит в моем облике.

Да и верно! Если найдется партнер, который заявит, будто я его обманула или слова не сдержала, — плюньте ему в лицо.

Ныне я с клиентами, кроме очень крупных, не общаюсь, потому как — заместитель генерального директора фирмы. У меня в подчинении три менеджера, шесть торговых представителей плюс мерчендайзеры и начальники складов. За то время, что я работаю, наши обороты выросли в тридцать раз. Моя зарплата чуть меньше — раз в десять.

Максим по-прежнему занимается консалтинговыми услугами. Его заработки гораздо выше моих.

Мы — молодая семья, хорошо обеспеченная, добившаяся всего исключительно благодаря личным стараниям. Ни богатеньких пап-мам, ни активов, украденных у государства, в нашем прошлом нет.

Трехкомнатная квартира, за которую недавно расплатились, дача (от Москвы далековато, но удобства в доме), две импортные машины, отдыхаем за границей, в рестораны ходим, одеты с иголочки.

Словом, все в нашей жизни было замечательно, пока…

Минуточку. Я ведь про Майку не рассказала.

Она два раза была замужем и родила двоих деток. Майка прекрасная мать, но сын и дочь с ней не живут. Майкиным родителям, когда родился старший, Игорек, пятидесяти не исполнилось. Примчались в Москву, внука в охапку: вам надо жизнь устраивать, у нас малыш получит отличный уход. Игорек при бабушке с дедушкой как сыр в масле катается. А у Майкиных родителей новый счастливый период наступил и смысл бытия появился. Дедушкины загулы и подозрительные командировки в одночасье прекратились, мчался с работы домой внука купать. Бабушка опять, как в молодости, стала командиршей в доме, распоряжения и суждения которой — истина в последней инстанции. Майка тосковала, но не могла забрать у родителей их отраду.

Она развелась и через некоторое время снова вышла замуж. О ее супругах ничего хорошего, как, впрочем, и плохого, сказать не могу. Типичные представители мужского племени, которым на первом этапе хочется женского тепла, ласки, понимания, уюта. Всего этого у Майки с лихвой. Но на втором этапе оказывается, что постоянная любовь, ласка, участие начинают надоедать, потом — досаждать. И хочется перчика, остренького в отношениях, а не пресного беспросветного поклонения.

Мужья Майку бросали. Я их понимаю, но простить не могу. Майка уникальная женщина, которой при рождении не отпустили ни грана кокетства, или лукавства, или злобы, или вздорности. Она не умеет обижаться, всегда оправдывает поступки людей, которые ей дороги. У нее нет гордости в общепринятом понимании. На нее можно орать и стирать ее словесно в порошок, она будет смотреть на вас сочувственно: тебе, бедняжке, сейчас, наверное, очень плохо, коль беснуешься, дай пожалею. Речь идет о близких, конечно.

Меня саму Майка нередко доводила до белого каления, что уж говорить о мужьях, которые сбегали от нее к беспутным бабам. Правда, бывшие супруги периодически возникают в ее квартире: поплакаться, отмыться, отъесться, перья просушить, гребень взбить. Чтобы снова кукарекать на стороне.

Во втором браке Майка родила дочь Веронику. Я думала: уж теперь отогреется ее материнское сердце. Не получилось. Бабушка с дедушкой тут как тут: ребенку нужен воздух, фрукты и постоянный уход, который только мы можем обеспечить. Майка безропотно отдала ребенка. Как же, маму с папой лишить радости. А себя лишать — сколько угодно. Видеть детей раз в три месяца, выслушивать от родителей, какие, мол, они герои-подвижники, согласно кивать, благодарить, потом дома, в Москве, плакать от тоски. С трепетом покупать детские вещички, чтобы потом услышать: «Есть у Игорька уже зимняя куртка, зачем тратилась, а Верочке розовый цвет не идет, у нее щечки бледные».

Меня подобное положение дел, естественно, бесило.

— Твои родители эгоисты, — кипятилась я. — Нарожали бы сами выводок, были бы у тебя братики и сестрички. Как славно сложилось бы твое детство. Нет! В свое время мама на аборты бегала с полного согласия папочки. А теперь отыгрываются, неизрасходованный запас родительской энергии в ход пустили. Разве ты не можешь поднять детей? Что, у тебя квартиры нет, зарплата нищенская, стирать-готовить не умеешь? Да если бы и были проблемы, пусть помогут материально, а не калечат тебе жизнь. В конце концов, если сильно чадолюбивые, пусть сирот пригреют. Сколько тебе собственных детей ждать? Пока маму с папой инсульты-инфаркты разобьют?

— Тьфу, тьфу, не приведи бог!

— Меня поражает: они с чистой совестью, еще и с гордостью, увезли твоих детей, в их головы даже не приходит мысль, что лишили тебя большого счастья.

— Но ведь ничего не поделаешь, — вздыхает Майка.

— Да почему «не поделаешь»? — еще больше накаляюсь я. — Забери детей, и все дела.

— Лида, как я могу лишить маму и папу счастливой жизни? — обреченно спрашивает Майя.

И вариантов ответа на этот вопрос для нее не существует.

Майкину ситуацию я не раз обсуждала со своим мужем. Требовалось выплеснуть гневные эмоции, которыми, из жалости, не добивала подругу. Обычно, выслушав мои сентенции, Максим заявлял:

— Нужно исходить не с позиции блага для Майи или ее родителей, а с точки зрения интересов детей. Где, с кем малышам лучше?

— Им хорошо у бабушки с дедушкой, признаю. Я ведь навещала их, когда у мамы была. Но хорошо не значит правильно. Они вырастят Майку номер два и номер три — безвольных, не подготовленных к жизненным трудностям личностей, которые при любых испытаниях закрывают глаза, падают на спину и трясут лапками.

— А я думал, ты любишь свою подругу.

— Безумно люблю. Что не отрицает объективного взгляда на недостатки ее характера.

— Кстати, о воспитании характера. Ты говоришь разумно, но как только дело касается Гошки, твой разум буксует. Пойми, мальчишка должен испытывать, пробовать свою силу, в том числе и физическую, и если он дерется, то это вовсе не значит, что из него вырастет бандит. Я, например, в детстве обожал драться.

— А хвосты соседским кошкам ты скотчем связывал?

— Как это?

— Проконсультируйся у сына. Берутся две кошки, их хвосты соединяются и забинтовываются липкой лентой, отпускаются. Кошки рвутся в разные стороны, ревут, мяучат истошно. Восхищенные, в кавычках, соседки выбегают, ловят своих кошек, при этом тоже вопят… Чего ты смеешься? Очень весело, когда твоего сына будут живодером звать? Не сбивай меня с темы. Мы говорили о Майке и ее детях.

— Обсуждение бессмысленно. Ситуация не изменится, потому что партнеры не способны к ее перемене. Майка безвольна, ее родители считают себя благодетелями и отгоняют от себя мысли о том, что лишают дочь нормального женского счастья.

— Ага. Еще говорят: она же приезжает часто.

— Далее. Собственно — все, кроме уточнения: надо ждать, время покажет.

— А пока?

— Лидочка! Хочу заметить: это типично женская манера — мусолить проблему, из которой сегодня не выбраться. Прогнозов на завтра можно сочинить десятки, и не факт, что события станут развиваться по одному из них…

В этом месте я с возмущением перебиваю мужа. И обвиняю, во-первых, в гендерном снобизме: что за штамп «типично женская манера»? Во-вторых, требую не разговаривать со мной как с кризисным менеджером, которому предстоит спасать очередную фирму. Наш дом не офис Максима!

Но в чем я не могу обвинить мужа, так это в плохом отношении к Майке. Макс ее обожает, смотрит на нее ласково. Много лет тому назад я даже ревновала ласковость его взгляда на Майку. И успокаивала себя мыслью: «Так океанический гигант, кит-кашалот, например, улыбается мелкому пресноводному карасику».

События, о которых пойдет речь, развернулись удивительно теплой, золотой, багрянцевой осенью две тысячи седьмого года. Нет, ошибаюсь. Ведь с Назаром я познакомилась еще летом, до отпуска.

Это были переговоры двух специалистов. Назар — руководитель отдела сети зарубежных гипермаркетов. Я хотела продвинуть продукцию своих производителей на выгодные торговые площадки. Что с успехом и сделала. В дальнейших свиданиях необходимости не было. По штатным обязанностям наши подчиненные должны обеспечивать соблюдение контрактов, заключать следующие, отслеживать исполнение, организовывать рекламные акции в гипермаркетах и прочее. Но мы с Назаром оставили эти функции за собой.

Можно было бы прибегнуть к отговоркам: так получилось, само собой сложилось. Только неправда. Заинтересованность в общении мы почувствовали с первой встречи.

Помнится, чтобы настроить партнера на благодушный лад, я рассказала анекдот про глупую покупательницу, которая искала стиральный порошок с увлажняющим эффектом. Поскольку мы, продажники и закупщики, целиком и полностью зависим от кошельков и вкусов покупателей, то обожаем анекдоты про идиотов в магазине. Назар подхватил тему и рассказал о мужике, который искал на полках зубную пасту под названием «Же». Ему объясняли, что такой марки не существует. Дядька потребовал, чтобы пришел менеджер, заведующий секцией. Все в один голос: нет такого бренда. Тогда дядька набрал по сотовому телефону номер жены:

— Люся! Объясни им, какой мы пастой зубы чистим. — И гордо передал трубку.

Оказалось, что жена утром показала ему пустой тюбик и сказала:

— Купи такую же пасту.

Вот он и требовал «Же» пасту.

Когда подписывали договор, я заметила:

— Редкая у вас фамилия — Каун.

— Откровенно говоря, мой дедушка украинец родился с фамилией Кавун, что в переводе означает арбуз. Перебравшись в столицу, дедуля решил отбросить букву «в» для благозвучности.

— А моя девичья фамилия Красная. И представляете, у нас в университетской группе был парень по фамилии Синий и девушка Белая. Нас прозвали Флажками — от российского бело-сине-красного флага. Так и говорили: первыми пойдут сдавать зачет Флажки.

— У вас хотя бы нет проблем с ударением. Меня же называют то Кауном, то Кауном. По правилам ударение ставится там, где выбрал носитель фамилии. У нас дома дебаты. Сын считает, что лучше Каун, а дочери хочется на английский лад Каун.

— Сколько лет вашим детям?

— Десять и восемь.

— А моему Гошке скоро пять.

Мы еще некоторое время поболтали на посторонние темы. С Назаром очень приятно общаться, говорить, рассказывать, слушать его, продолжать тему, начинать новую.

Он совершенно не похож на арбуз: ни круглых щек, ни бочкообразной фигуры. Среднего роста, поджарый, с лицом на первый взгляд невыразительным, обыкновенным. Но вторым взглядом замечаешь добрые с лукавинкой глаза, правильные черты, мужественность облика. Причем его мужественность отлична от Максимовой. На моего мужа глянешь, и сразу ясно: крепость, скала, мощь, уверенность и сила, кулаки чугунные, бицепсы пудовые. Не зли — прикончит мизинцем. Заговорит Максим — и вы обнаруживаете, что гору плоти венчает голова светлая, с умом изощренным и парадоксальным.

Не сравниваю! Упаси бог! То есть невольно сравниваю. Но все положительное — в пользу мужа. Просто Максим открыт сразу и ясно. А Назар как волшебный кукольный домик, в котором при каждой встрече обнаруживается новая симпатичная комнатка.

Третью или четвертую встречу, по предложению Назара, мы провели в ресторане. Что крамольного? Пообедать и заодно производственные проблемы обсудить. Вошло в привычку: два раза в неделю обедаю с Назаром. Разговор о служебных делах становится все короче, приятное общение — все длиннее. Постепенно ушли рассказы о супругах. Хотя на первых порах я по привычке через слово вставляла «мой муж думает… считает… полагает… шутит… Максим сделал интересное наблюдение… оригинальное заключение… удивительный вывод…». Назар говорил о жене как о женщине, которая полностью соответствует его идеалам матери и хозяйки дома.

На обсуждение наших семейных дел не накладывался запрет, просто перестало быть интересным. Появились темы, которые хотелось продолжить при новом свидании. Общение приятных друг другу людей — всегда построение виртуального мира, в котором живут только эти двое. Багаж сказанного, собственные словечки и термины, шутки, намеки, постоянные «помнишь, ты говорила…» или «ты был абсолютно прав, когда…» — все это мир двоих, в котором посторонним не место.

Максим не знал о моих с Назаром полуслужебных свиданиях. Но у нас и не принято отчитываться о каждом шаге. Если бы вечерами рассказывали обо всех встречах и переговорах, не осталось бы времени для семейного общения. Хотя я часто просила у мужа совета по тем или иным проблемам. Без его мудрой головы моя карьера не столь бы реактивно неслась.

Еще месяц назад я была бы готова поклясться самым святым, вплоть до здоровья мамы, что у меня нет мыслей об измене мужу. Конкретно-крамольные, они отсутствовали. Мне только хотелось видеться с Назаром, обсуждать книги, спектакли, фильмы, сплетничать о тех, кто стоит по карьерной лестнице над нами, жаловаться на подчиненных и находить поддержку в том, что инициативный умный сотрудник — еще большая редкость, чем мудрый начальник.

Не помню, упустила тот момент, когда перестала мысленно разговаривать с Максимом — пересказывать ему события дня, компенсировать его физическое отсутствие внутренними диалогами. Кажется, это произошло, когда родился Гошка Но хорошо помню, как стала вести немые беседы с Назаром.

Ехала в офис после очередного «служебного обеда», затормозила на светофоре, увидела, как переходит улицу женщина с сумкой-тележкой. Колесо у сумки вдруг отвалилось, покатилось под колеса машин. Женщина заметалась, зажегся зеленый свет, она торопливо потащила искалеченную тележку к тротуару. Гипермаркеты Назара сейчас берут на продажу немецкие сумки-тележки. Подсказать рекламный ход: тетенька по виду среднего достатка, можно — с вязаной мохеровой стародавней шапкой на голове, переворачивает на глазах у публики тележку, показывает на колеса: «Они не отвалятся никогда!»

Сюжет не прошел, но внутри меня появилась копилка с заготовками для бесед с Назаром. Я ждала встреч, потому что страстно желала поделиться с ним идеями, наблюдениями, рассказать анекдот, попросить совет.

Да, правда! Моим советчиком стал Назар. Не потому, что он умнее Максима, а потому, что знает специфику моей работы не теоретически, а изнутри.

Кстати, советы мне нужны не для прямого следования им. Чтобы принять решение, мне необходимо пересказать кому-нибудь очень умному суть проблемы, услышать уточняющие вопросы и ответить на них. Почти физически ощущаю, как в этот момент мой мозг начинает гудеть и выходит на полную интеллектуальную мощность. Он сам найдет ответ, который не обязательно совпадет с рекомендацией.

Пробовала использовать в роли подобного стимулятора Майку. Бесполезно. Ей надо все объяснять от ребра Адама, разжевывать каждый профессиональный термин, чтобы в итоге услышать:

— Не знаю, Лида, что и сказать. Только «мерчендайзинг» мне кажется ужасным словом, почти ругательством. Вы что, не можете по-русски изъясняться?

Но с другой стороны, Майка — незаменимый слушатель моих монологов по проблемам семейным, бытовым, личным. Пока Майка охает, ахает, смотрит на меня с трогательной любовью, хлопает ресницами, я успеваю сообразить: Максимову тетю Дашу из Питера, которая живет у нас третью неделю и постоянно указывает, критикует, поучает, надо свести с Виктором Петровичем, вдовцом, соседом по даче, залпом купить им театральные билеты на пять дней вперед. Пусть Виктор Петрович жалуется на свою гипертонию и на козявку, которая пожирает его уникальный виноград. Тетя Даша будет проявлять участие. Ее хлебом не корми, только дай поучаствовать в чужой жизни.

Назар мне очень нравился, меня влекло к нему, ожидала следующей встречи, заготавливала мысли, продумывала наряд, макияж, прическу. И при этом не считала, что веду себя порочно или недозволенно. Мы ведь даже дежурных поцелуйчиков в воздух или в щечку при встрече-прощании себе не позволяли. А нынче все мало-мальски знакомые только и лобызаются.

Первый удар обрушился в самый интимный момент — нашей близости, моей рутинной ночной близости с Максимом. Я представила (нечаянно, подсознательно), что на месте мужа — Назар. И получила громадное чувственное ускорение. Будто все мои ощущения какой-то неведомой силой удесятерили.

Кто был виновником небывалого чувственного взрыва, я осознала, когда все кончилось. И пережила всплеск вины, раскаяния, ужаса. Напрочь забыла, что говорила мужу, когда мы только ступили на тропу амурных утех:

— Ерунду пишут в книжках, будто женщину после акта любви требуется приголубить, обнять и тэ пэ. Если акт удался, то ее следует оставить в покое. Мне хочется наслаждаться послевкусием, парить на своем облачке в сладком одиночестве. И твои объятия мне сейчас… Нет, не то чтобы совсем противны… Но — мимо кассы. Если женщина ничего не получила от близости, тогда — конечно, хоть поцелуй ее за терпение.

Хочу подчеркнуть: мои ощущения, пристрастия и заморочки — только мои. Это не пропись правил сексуальных отношений. Каждой женщине — свое. Я пишу о собственной жизни. Найдете время — пишите о своей.

Возвращаюсь к темной ночи, когда я, потная, взмыленная, с прерывистым дыханием и легкой судорогой в ногах, перекатилась по постели на сторону мужа, обняла его за шею, прилипла к груди, заикаясь твердила:

— Ты у меня! Ты у меня! Единственный. Только ты! Мне с тобой! Только с тобой хорошо…

— Д-е-л-а, — медленно, нараспев проговорил Максим. — Конечно, я у тебя единственный. Но если сейчас не ослабишь хватку, то задушишь единственного, — последнее слово Макс произнес, почему-то хмыкнув. — Расслабься. Вот так, хорошо. Слезы? Ты плачешь? Лида, скажи мне откровенно, только откровенно! Почему ты плачешь? Очень важно, чтобы ты сказала правду.

Возможно, существуют женщины, которые способны в подобную минуту признаться, что видели на месте мужа коллегу по работе, соседа, друга детства пропойцу-бомжа, президента Америки или рок-звезду, Буратино или Чебурашку, Фауста или Гёте, кентавра или Конька-Горбунка. Не исключено, что потом, погрузившись в дебри доморощенного психоанализа, обменявшись эротическими бреднями, супруги обретут новую степень взаимопонимания. Пусть живут долго и счастливо, копаясь во взаимных фантазиях.

Говорю только о себе. Плохо ли, хорошо ли, но к числу откровенных до стеклянной прозрачности женщин я не принадлежу. Сказать любимому мужу, что ты не способен меня удовлетворить, как Вася, сантехник, или Пал Палыч, начальник? Извините!

Никаких сантехников и начальников не имелось. Только Назар. Все равно это будет удар — удар по самой уязвимой точке мужского самолюбия.

Калечить родного мужа из-за собственной прихоти (или похоти)? Нет, уж лучше выкрутиться с помощью вранья.

— Лида, говори! — шептал мне в ухо Максим. — Пожалуйста, говори!

Слезы высохли. Решение не признаваться окаменело.

— Уй! — отстранилась я, воткнула палец в ухо и потрясла. — Не щекотись!

Далее нужно было сказать что-нибудь смешное. Для разрядки. Мы с Максимом всегда сбиваем пафос момента юмором и шуткой.

Когда он предложил мне выйти за него замуж, то написал шутливый «брачный договор». Читала его и хохотала, и плакала от счастья. Но когда пришел Максим, притворно официально, нехотя сказала:

— Поскольку на большинство вопросов ответ «да», вынуждена принять ваше предложение.

— Да здравствует статистика! — подхватил меня Максим.

Кружил по комнате. При этом не исключено, что догадывался: мое «да» созрело через месяц после нашего первого общения и далее принялось расти ударными темпами.

А может, не ведал, не догадывался. Не знаю. Теперь я ничего не знаю. Мы с Максимом откровенны, но не до изнанки. Трудно пояснить.

Представьте себя деревом. У вас есть ствол, ветви, веточки и листья. Посторонние люди срывают листья (общаются), видят ветви, то есть складывают о вас мнение. Но под землей дерево имеет не меньшую систему, чем над почвой. Заглянуть в темноту мы пускаем немногих. Кто-то оголяет свои корешки быстро и с радостью. Майка, например. Ее мужики вырывают с корнем, сажают в горшок и через некоторое время забывают поливать — лень, надоело, прискучило.

Максим знал мои корни, но не все, как выяснилось. Боковые побеги ускользнули от его внимания. И теперь мне нужно срочно брякнуть что-нибудь веселое и остроумное. Чувствую: Макс напрягся, мышцы стальные, голос звучит ровно и ласково, но усилия к нейтральности тона прикладывает, как чует мой тренированный на его интонации слух. Что-то заподозрил. Хотя, объективно, мог бы гордиться, доведя супругу до визга экстаза.

Итак, соврать быстро, достоверно и трепетно. На помощь приходит давний детский страх — боязнь маминой смерти.

Слезы (уж теперь не разобрать, по какой причине, скорее — по совокупности причин) потекли легко, вновь и благостно.

— Максинька! — хлюпала я. — Представила, что ты умер… И у нас в последний раз… Больше никогда… и чтобы запомнить… О, мой ненаглядный!

— Что ж, — сказал Максим и погладил меня по голове, — вполне убедительно. Только не рассказывай, как мысленно хоронила маму, а следом мужа.

Взял меня двумя руками за плечи и отложил в сторону — голова пришлась точно на подушку. В этом было что-то напоминающее перекладывание ненужной вещи. Но сил анализировать жесты Максима у меня не имелось.

— Спи, а я — водички попить. — Он встал с кровати.

— Проверь Гошку, укрой, если одеяло сбросил.

— Конечно. Спи.

И я быстро уснула. С сознанием отпущения грехов. Самоотпущения. Главное ведь себя оправдать, а до Бога далеко, и некогда ему на всякую мелочь разбрасываться.

Глава 3

За двумя зайцами

Выяснение отношений с Назаром я спровоцировала сама, хоть и не планировала. Подслушала болтовню двух молоденьких сотрудниц — в туалете. Где еще, как не в сортирной кабинке, получишь интересную информацию.

Девушки мыли руки и прихорашивались перед зеркалом.

— Нашей Леди сегодня после обеда не будет. (Это обо мне.) У нее встреча с Кауном.

— Как думаешь, они спят, любовники?

— Вряд ли. Если бы у меня был такой муж, как у Лидии, я обходила бы всех мужиков большой стороной.

— Но и Каун классный мужик.

— Согласна Вроде ничего особенного, а шарма с переливом.

— Говорят, он бабник, каких поискать.

Тут, заинтригованная, я замерла, тихо задрала вверх коленки, чтобы в щель под дверью не увидели мои туфли.

Вторая девушка озвучила вопрос, который крутился у меня на языке:

— Кто говорит?

— Светка из пиар-службы, у нее приятельница с Кауном работает. Он ни одной смазливой юбки не пропускает.

«Юбки смазливыми не бывают, — мысленно поправила я, — только лица Чертовы сплетницы!»

— Все мужики сволочи, — перекрикивая шум электрической сушилки, заключила первая девушка.

— Не так хорошо с ними, — поддержала вторая, — как плохо без них.

Они, мои подчиненные пигалицы, еще и философствуют!

— Давай, как наша слиняет, (опять обо мне), прошвырнемся по бутикам? Может, где скидки объявили.

Ушли, хлопнула дверь. Я выбралась из укрытия. Подошла к раковине, посмотрела на себя в зеркало. Физиономия собственницы, которой минуту назад объявили о разорении.

Открываем воду, плещем на руки жидкое мыло. Все — медленно, чтобы успокоиться. Какое мне, собственно, дело, изменяет Назар жене или хранит верность? Пусть он будет бабником в квадрате, кубе, в десятой степени… Нет, клокочет обида, не унять. Сушим руки, не торопясь, до остановки автомата. Как обычно не действуем — остатки влаги по платью не размазываем. Остановилась, замолкла сушилка, а мы ее снова включаем, давим на кнопку…

Уже лучше. По крайней мере на лице удалось восстановить деловое официальное выражение. Можно двигать в офис.

Перед отъездом на встречу с Назаром обеим сплетницам я задала работы под завязку и сроки указала через два часа приеду, отчитаетесь.

По бутикам шнырять в служебное время — разбаловались! Хотя я прекрасно знала, что в мое отсутствие работа в конторе теряет скорость, вплоть до полного торможения. Сама такой была: если начальник далеко, а поручение до завтра терпит, то самое время заняться личными делами.

Наука руководить — это серьезная и отдельная тема. Вернусь к ней, если повод появится.

А пока — ехала на встречу с Назаром, и силы, убеждающей разум, не хватало, чтобы выкинуть из головы пошлые слухи.

Так подруга моей мамы, тетя Наташа, милая пожилая одинокая женщина, похоронив свою любимую кошку, каялась:

— Знаю, что вам уже надоела разговорами о Милочке. Простите. Но Милочка обладала удивительной душевной организацией…

И мы в тридцать пятый раз слушали, как Милочка справляла нужду в унитаз, чувствовала, какой сустав у тети Наташи болит, на него ложилась и грела.

Назар — это даже не кошка. Кот! Котяра! Я и не подозревала, что запрыгивает на каждую встречную…

— Ледок? У тебя все в порядке? — спросил Назар в ресторане, когда мы сделали заказ.

Он меня так звал — Ледок. Я не противилась. В том, что твое имя переиначивают на ласковый лад, есть что-то интимное и приятное.

Назар в свое время попросил разрешения звать меня по-своему:

— Тебе не будет обидно? Не Льдина, а Ледок — тонкий, прозрачный, но крепкий и чистый?

Я благодушно улыбнулась и сказала, что меня устраивают любые варианты моего имени, кроме Лидуха. Потому что так меня дразнил хулиганствующий соседский мальчишка: «Лидуха — четыре уха». О том, что пацан регулярно норовил подловить меня в темном углу и отыскать лишние уши, я умолчала.

Только добавила:

— Он отбывает срок в колонии. Без моей помощи, — подняла ладони в жесте исключения участия. — За ограбление пивного ларька.

— Приятно иметь дело с женщиной уникальной биографии, — улыбнулся Назар.

Официант принес мне солянку, Назару — украинский борщ.

Тетя Наташа, та самая, с кошкой, диетолог в пансионате для руководящих работников министерства финансов, с детства мне внушала: «Никогда не бери в местах общественного питания солянку! В нее кладут испортившиеся продукты: тухлую колбасу, позеленевшие сосиски и прочие гадости». Но я люблю солянку из отбросов. Хоть тресни! И у меня совершенно не получается сотворить это кулинарное чудо на собственной кухне. Сколько ни пыталась.

Назар, как правило, заказывает борщ. И каждый раз поясняет его недостатки. Хохол, москвич в третьем поколении, а борщ для него — кулинарная святыня.

— Чесноку не доложили, — сообщил Назар, отправив первую ложку в рот, — и уксуса плеснули для кислоты. А кислинку в настоящем борще делает морс. В России морсом называют холодный фруктовый компот, а на Украине — это соус на основе помидоров. Моя бабушка до сих пор морс летом заготавливает и присылает нам. Считает, что без ее морса наши борщи — помои. Кстати, когда бабушка приезжала в Москву, я повел ее в ресторан, заказал щи, бабуля хотела устроить скандал. Мол, проходимцы недоваренный борщ за сумасшедшие деньги втюхивают — ни тебе свеклы, ни морса, ни заправки. Еле удержал. Объяснил, что русские щи такие и есть по рецепту. Бабуля сказала, — тут Назар перешел на украинский: — «Москали супу доварыты нэ можуть, а ще нам указують, як жыты».

Назар рассуждал о морсах и борщах, я водила ложкой в горшочке с солянкой. Какие борщи, морсы, бабушки, когда у меня звенит внутри от возмущения!

Но заговорила я на служебные темы:

— Стиральный порошок «ХХХ» мы позиционировали неправильно. Как замечательное средство для стирки цветного белья. При этом расфасовка от пяти до семи килограммов в пакете. Хозяйке покупать пять килограмм только для цветного белья не рационально, ведь придется еще приобрести порошок для белого белья. А это деньги плюс место, дополнительных тридцать квадратных сантиметров в маленькой ванной или на малогабаритной кухне, где стоит стиральная машина. Логичней «ХХХ» представить универсальным средством, которое отбелит белое и вернет краски цветному.

Попутно и честно замечу: нас не волновало, может ли «ХХХ» выполнять заявленные функции. Думайте и решайте сами. Если вы не зомбированы рекламой, обладаете знанием химии в объеме средней школы, то легко поймете, что химических средств отбеливания существует лишь два: хлор и перекись водорода. Пропорции рассчитать несложно. При скудости бюджета легко можете за три рубля стирать белье с тем же эффектом, что при дорогих средствах. И я тоже могу, но покупаю известные бренды. Идти в аптеку, приобретать перекись, смешивать ее с хозяйственным мылом (гениальное изобретение!) и так далее — мне недосуг. Как, очевидно, и вам.

Назар согласился с моими доводами, и мы быстро набросали схему ребрендинга (это когда вам втюхивают старый товар в новой упаковке).

И вернулись к личному общению.

— Солянка оставляет желать? — глядя на мои ковыряния ложкой, спросил Назар. — Вообще солянка..

— Знаю. Делается из отбросов, испорченных продуктов. Но у меня, очевидно, низменные вкусы и грубые пристрастия.

Произнесла это со смешком (старалась), однако Назар легко уловил посторонние нотки в моем голосе.

— Ледок! «Низменные», «грубые», пошлые, вульгарные — эти термины, а также: общепринятые, обычные, для всех привычные — тебе не подходят совершенно. Ты — уникальная женщина, редчайшая. Среди полевых трав выросшая роза. Неведомыми ветрами занесло семечко, и из него выросла чудесная роза.

— Спасибо. Милый комплимент. Выдает в тебе опытного бабника.

— Кого? — поперхнулся последней ложкой борща Назар.

Подошел официант, убрал горшочки: Назаров до дна выхлебанный и мой чуть тронутый. Тут же подскочил второй официант, поставил блюда со свиной отбивной для Назара и рыбным филе без гарнира для меня.

Мы даже не посмотрели на тарелки.

— Ледок, ты назвала меня бабником?

— Только повторила, что несет о тебе народная слава. Ошибается?

Хотела говорить отстраненно и безучастно, но, скорее всего, не получилось.

Назар ответил не сразу, после продолжительной паузы, во время которой я успела десять раз мысленно обозвать себя идиоткой.

— Народная слава не ошибается, — сказал Назар.

Горько, оказывается, бывает не только на языке, но и за грудиной, где отсутствуют вкусовые рецепторы. Именно там я чувствовала ядовитое бульканье. Впрочем, ведь говорят: горько на сердце. Да чего мне горько-то? Какое мне дело, сколько у Назара было любовниц? Он мне не муж, не сват, не брат, не объект для улучшения нравственности. Пусть у него будут эскадроны баб, дивизии воздыхательниц, полки любовниц. Мне-то что?.. Ничего. Всех его бывших — к расстрелу!

— Л-е-дд-ок! — перекатывая мое имя на языке, как сладкий леденец, произнес Назар.

И при этом смотрел на меня с обожанием такой мощи, которую не способен выдать прожженный бабник. Хоть вы меня четвертуйте — не способен! В противном случае придется признать, что он умственно отсталый.

У моей мамы есть подруга, которая в пятьдесят лет родила дебила. Ванька — тихий, добрый и славный. Но любит только бабочек. Когда их видит летом, трясется от счастья. А зимой целыми днями трогательно гладит стекло рамочек, под которыми пришпиленные бабочки. Мы Ваньке дарим исключительно бабочек за стеклом.

— Спасибо! — надтреснутым голосом проговорил Назар.

— За что?

— За твою реакцию.

Если вам не удалось держать эмоции в узде, нужно объяснить их посторонними причинами — элементарное правило бизнес-общения.

— Ты смотришь на меня столь трепетно, что напомнил знакомого дебила.

— Не надо, Ледок, — отмахнулся Назар. — Мы оба знаем приемчики нейролингвистического программирования. Они не работают с по-настоящему дорогими людьми.

Некстати или, напротив, очень кстати, подошел официант и поинтересовался: не нравятся горячие блюда, ведь не едите? Мы посмотрели удивленно. О каких блюдах идет речь?

Официанта мы попросили нас не беспокоить и подходить, когда дадим знак.

— Ледок, я расскажу тебе то, в чем не признавался никому в жизни. Сие не есть страшные тайны, но выворачиваться наружу не в моих правилах.

Назар замолчал. Я не торопила. Через несколько секунд он продолжил:

— Считается, что период гиперсексуальности начинается в юности. У меня он с пеленок. Я влюблялся еще до детского сада. Родные посмеивались надо мной, и я научился прятать свои чувства. Девочки, девушки, женщины меня завораживали. В них было волшебство, сказка, они дарили ощущения, от которых вибрировала каждая клетка моего тела. Я рос смышленым и быстро понял, что главное в амурных делах — не бегать за девчонкой, а подстроить так, чтобы она сама тебя добивалась. В средней школе я был известным ловеласом, очередь из девочек, желающих получить меня, выстраивалась. Что-то вроде переходящего приза на конкурсе красоты. Хоть месяц-другой, но посидеть на королевском троне.

— Мальчишки тебя не били?

— Нет, — помотал головой Назар, — завидовали. Сам кому угодно мог накостылять. В свободное от тисканья в подъездах время занимался спортом, борьбой. Лилю я встретил, когда мне было семнадцать лет. Ей — тридцать. Она была женой моего дядюшки, с которым общались мало, потому как дипломат, сноб и вообще неприятная личность. По его службе они в Брюсселе пребывали, а тогда в отпуск приехали. Я увидел Лилю и пропал. Сногсшибательно красива — это ладно. Мало ли симпатичных девчонок. Но все они — как полевые цветы без запаха, фото из книжки «Растения Среднерусской возвышенности». Лиля — вне каталогов, классификаций, ярлыков и календарей цветения. Она казалась вечно прекрасной. Как роза — свернется бутончиком или распустит лепестки — постоянно прекрасна.

«Меня он тоже с розой сравнивал, — ревниво подумала я. — Хоть бы названия цветов менял».

— Влюбился, заболел Лилей со страшной силой. Примитивные амурные школьные уловки тут не проходили. Но остановить меня не смог бы и танк. Я сам был танком, который желал либо взять высоту, либо погибнуть. Опускаю подробности, но в итоге Лиля стала моей женой, расписались, когда мне восемнадцать исполнилось. Родня была шокирована: пусть я, пацан, ополоумевший от гормонов, но Лиля! Отказаться от роскошной жизни, от светских связей, от денег, поездок, автомобилей и прочего, прочего… Ради мальчишки, который на десять лет ее младше?

— Очевидно, Лиля тебя очень любила.

— Конечно. И не в прошедшем времени — любила, а и сейчас тоже. Как и я ее.

— Тогда почему «бабник»?

— Не торопи. Лиля со мной вынесла нищету, безденежье и прочие прелести, которые дарит муж-студент, хоть он и вкалывает вечерами на трех работах. Лиля хотела детей. Если бы она хотела ужей, змей, удавов, я ограбил бы серпентарий. Дети — пожалуйста. Плодимся и рожаем. Мои дети выросли в чужом бельишке — знакомые отдавали тряпки, которые собственным детям уже не годились. Родители, конечно, сняли бойкот, когда сын родился, помогали. Но все равно нам лихо пришлось. Однажды… интимная деталь, но я тебе расскажу. Однажды Лиля мне говорит: «Прокладки женские, без них можно обойтись, ведь наши мамы обходились. Лучше на сэкономленные деньги купим тебе ботинки». Представляешь? Это женщина, которая с детства привыкла к роскоши! Отказывает себе в прокладках ради ботинок для меня! Как бы ни сложилась моя жизнь, что бы в ней ни приключилось, Лилю и детей я не оставлю ни-ко-гда.

«А бабник-то при чем?» — снова хотелось спросить мне. И очевидно, мой нетерпеливый вопрос легко прочитался на лице.

Назар на него ответил:

— Жене я изменил через полгода после свадьбы. Сокурсницу тра… в смысле — с одной студенткой переспал. Честно — казнился. Но недолго. — Назар улыбнулся своей фирменной донжуановской улыбочкой. — Дальше пошло-поехало. Понимаю, звучит нелепо: не могу устоять перед женской красотой, но это факт и та самая моя страшная тайна Женщины — мой наркотик, и я отдаю себе отчет, что наркоман. Но еще не придумали больниц, где лечат от…

— Похоти.

— Можно и так сказать. Но за редким исключением со всеми своими… подругами я нахожусь в прекрасных отношениях и благодарен им за минуты близости.

— Лиля знает о твоих похождениях?

— Ни боже мой! Ей в голову не могло прийти, что, работая как вол, выматываясь как собака, помогая ей с детьми и по хозяйству, я еще и на стороне промышляю. Такое редкий мужик выдюжит, — не без хвастовства сказал Назар. — А я справляюсь. Хотя если честно, в последние годы обороты снизил.

Он гордился своей распущенностью! Рассказывал мне и плавился от самолюбования. Доморощенные Казановы всегда вызывали у меня брезгливость. Летают по бабам, как мухи по помойкам, заразу переносят. Но к Назару я отвращения почему-то не испытывала И злилась не столько на него, гуляку, сколько на себя — за отсутствие здоровой реакции.

Взмахнув рукой, подозвала официанта. Попросила убрать остывшую рыбу и принести кофе. Назар тоже не притронулся к мясу и заказал чай.

Смотрел на меня внимательно-грустно, как смотрят, наверное, на человека, которого выбрали в исповедники, а этот человек не грехи отпускает — возмущается.

— Шокировал тебя, Ледок, — не спросил, констатировал Назар. — Но подумай: зачем мне было темные стороны своей натуры оголять перед тобой.

— Действительно: зачем?

— Потому что ты в моей жизни — встреча необыкновенная. Без ложной скромности: я знаю женщин. Но ты! Перечеркиваешь все мои знания. Ты — открытие, которого я не только не ждал, но и не подозревал о его возможности.

— Мерси. Уж что-что, а комплименты говорить ты научился.

— Лида! — с болью проговорил Назар и потер лицо ладонями, словно к нему прилипли мои последние слова и надо их счистить. — Лида! — повторил он. — Неужели ты не понимаешь, я все рассказал, потому что не хочу дурить тебе голову, лукавить, обманывать, вселять ложные надежды.

— О каких надеждах речь? — встрепенулась я.

Назар накрыл мою руку своей и легонько сжал:

— Ты мне безумно нравишься. Думаю о тебе постоянно. Только не говори, что равнодушна ко мне. Не поверю. Ты каждый день красивее, чем вчера. А это верный признак влюбленности.

— Чьей?

— Моей — безусловно. Но и ты переменилась. Игнатов из Роспотребнадзора, помнишь его?

— Заикается и мычит? Хотя специалист грамотный, с ним только письменно можно общаться, устно Игнатова не понять.

— Потому что матерится через слово, что при дамах непозволительно, вот и остается одно заикание с мычанием.

— При чем тут Игнатов?

— Недавно виделись, и он сказал мне, перевожу с матерно-заикательного на литературный, что ты всегда была интересной женщиной, а в последнее время стала совершенно обворожительной. Игнатов предположил, что ты завела любовника.

Я вспыхнула, польщенная и возмущенная:

— Бред! У меня нет любовника.

— Но мы на верном пути…

— Назар!

— Тихо, тихо! — снова накрыл мою руку. — Не надо кричать. Мы ничего преступного не делаем. И не дети, чтобы играть в кошки-мышки. Лида, давай признаем: ты нравишься мне, я нравлюсь тебе, нас тянет друг к другу со страшной силой. Но мы несвободны. Семьи, дети, супруги — мы повязаны крепко и пока неспособны эти узы порвать.

«Пока… Оставил-таки лазейку», — подумала я.

— Но почему мы должны наступать на горло собственным чувствам? Нашим близким будет легче, если мы превратимся в страдающих меланхоликов?

«Вот так соблазняют честных женщин, — пронеслось у меня в голове. — Ничего страшного, даже приятно, волнительно, щекочет нервы».

— Не тороплю тебя, — говорил Назар, — подумай над моим предложением.

«Каким предложением? — хотелось воскликнуть мне. — Снять квартирку с большой кроватью, на которую перенесем наши свидания?»

И далее буйная фантазия рисовала, как мчусь в рабочее время к любовнику. Принимаю душ после акта близости…

Про необходимость душа мне рассказывала одна из Флажков, Лиля Белая, замужняя женщина крайне легкого поведения. Она говорила выдает запах чужого парфюма Вы же елозили тело по телу, запах остается. Хочешь узнать, изменяет ли тебе муж, обнюхай его вечером, когда пришел с работы. Только профессионалы знают, что нужно помыться, хотя времени обычно тык-впритык.

Каюсь, несколько раз я Максима обнюхивала Старалась делать это незаметно, а получалось неуклюже. «Потом пахнет?» — напрягался муж. Он не переносил скотский запах несвежих подмышек. И человек, от которого несло потом, мгновенно записывался Максимом в вонючки. Хотя внешне, конечно, Максим никак не проявлял своей брезгливости.

— Горю! — Назар посмотрел на часы. — Еще две встречи, а вечером сегодня важный футбол, наши играют с Англией.

Так легко: объяснение в любви, предложение вступить в тайную связь, а следом деловые встречи и футбол. Обижаться глупо. Время делового человека спрессовано жестко. Сама торопливо говорю в телефонную трубку маме: «Лекарство высылаю. Береги себя! Обнимаю, целую!» А ей хотелось рассказать про гипертонический криз, каких страхов натерпелась ночью, как приехала «скорая», как вели себя врачи. Но мне некогда, надо еще умудриться вырвать полтора часа, заскочить в аптеку, потом в курьерскую фирму, которая доставит лекарство уже завтра.

Назар расплатился по счету. Мы поднялись и пошли к выходу. Назар положил мне руку на талию, как бы по необходимости — рулить между столиками. От его руки шло тепло, способное превратить в безвольную куклу гордую женщину.

Состоянию моему подходило слово «лихорадка». Удобный термин. Лихорадка — это и герпес на губе, и высокая температура, и кризис в экономике, на бирже, и трясущиеся руки, и клацающие зубы, и сумбур в голове. Последнее — точно про меня. Но все-таки приехала в офис. Затребовала отчет у двух сплетниц, которые, задери их нелегкая, втянули меня в объяснения с Назаром. Работа была выполнена на «четыре с минусом», но я нашла, к чему придраться, и выставила им по «двойке», велела завтра переделать.

Затягивала время, листала бумаги, плохо понимая, что в них написано. Страшно ехать домой, увидеть Максима. Хотя он и не мог знать про мои шуры-муры, было стыдно. Страх и стыд — сочетание неприятное, но подперченное игрой с опасностью, азартом. На чашах весов перспектива больших удовольствий и возможность роковой потери. Удовольствия всегда перевешивают.

Как назло, сегодня Максим придет рано. Футбол. Наши с кем? С Францией? Нет, с Англией, кажется. Подожду еще немного, пробок на дорогах не будет, народ прилипнет к телевизорам. А после матча не исключены беспорядки. Вот еще дело: позвонить родителям Максима. Они живут недалеко от Лужников, пусть не выходят из дома за хлебом, например, когда толпа хлынет со стадиона. Проявила заботу, ее оценили, поблагодарили за беспокойство.

Анна Петровна и Георгий Сергеевич прекрасные люди. Вместе с замечательным мужем мне достались чуткие, умные, деликатные свекровь и свекор. У нас полная гармония. Только умалишенная способна разрушить эту гармонию. Из маленького зеркальца пудреницы, когда я красила губы, на меня смотрела вполне умалишенная особа. Делать нечего, надо ехать домой.

Матч уже начался, когда я вошла в квартиру. Максим и Гошка сидели на диване. На маленьком столике перед ними стояли бутерброды (вместо нормального ужина, который обязана приготовить хорошая жена и мать), высокий стакан с пивом для Максима и такой же стакан с яблочным соком для Гошки. Сок не магазинный, а свежевыжатый. Еще один пунктик Максима: поить нас натуральными соками. Аптечные витамины считает вредными, поскольку они препятствуют усвоению организмом витаминов из продуктов. Купил соковыжималку, пропускает через нее фрукты и овощи, экспериментирует на жене и сыне. Если вам предложат мультисок из томатов, сельдерея, петрушки, винограда и свеклы, не соглашайтесь — пойло. Мы с Гошкой отстояли право пить сок односоставный — если томатный, то томатный, если грушевый, то грушевый, тыквенный так тыквенный.

Сидят на диване рядом. Мои самые дорогие и любимые. Гошка, я знаю, к футболу относится без восторга, мал еще. Но рядом с папой, который поясняет, комментирует:

— Как ведет, как ведет! Отличная передача! Мазила! Ребята, бегаем, а не спим! Угловой. Гошка, ты усек, почему угловой?

— Сек, — отвечает Гошка, подыгрывая отцу. — Папа, есть полузащитник, а есть полунападающий?

— Они все сейчас… ох, елки, какой пас!.. полунападающие… на треть нападающие… на четверть… ну, давай, родной, давай!

— Давай! — вторит Гошка.

Опустившись в кресло напротив, я наблюдала за ними, умилялась. И все-таки мысли мои были далеко: за тридевять земель, в другом конце Москвы, где так же с сыном у телевизора сидит человек, который внес в мою душу большое смятение.

По причине сумбура в голове я допустила глупые промашки.

Мяч закатился в ворота, и я захлопала в ладошки:

— Ура! Гол!

Мой деланый восторг должен был потонуть в воплях Максима. Когда наши забивают, он беснуется, как юный марал.

Теперь же я кричала в недоуменной тишине.

— Мама! Это нашим забили. — На Гошкином лице была детская обида, которая случается, когда авторитетные взрослые выставляют себя глупыми.

— Ах, нашим? Какая неприятность. Но ничего. Какая минута матча? Первый, второй тайм? Мы еще им покажем. Обязательно выйдем в финал… полуфинал… четверть?..

— Если выиграем, — спокойно сказал Максим, — то останемся в чемпионате Европы. Раз десять тебе объяснял.

— Ага, Европы, я помню. Смотрите, смотрите! — переключила их внимание на телевизор. — Бегут к воротам противника, голевая ситуация.

— Это наши ворота, — отвернулся к экрану Максим.

— Пойду сделаю чего-нибудь вкусненького, — поднялась я и ушла на кухню, где можно было предаться своим мыслям и не изображать спортивного фаната.

Пока в микроволновке потрескивал попкорн, пока выкладывала на галеты паштет, икру, плавленый сыр, я думала о Назаре. Не решала, вступать ли мне с ним в близкие отношения, а мечтала, как хорошо было бы вступить. Женское сознание причудливо: изменить — ни за что! Но мысленно рисовать картинки этой самой измены — ой как сладко! За тайные мечты еще никого не казнили.

Российские футболисты не подкачали, забили два мяча в ворота противника. При этом Максим вопил и так бил по столу руками, что сыпался из вазы попкорн и скакали на блюде галеты. Гошка прыгал на диване, заваливался на спину и дрыгал ногами. На меня внимания не обращали, что было кстати.

Уложила сына спать и юркнула в ванную. Отсидеться, отмокнуть в теплой ароматной воде, продолжить мечтания, двадцатый раз вспомнить каждое слово Назара…

Максим вошел с бокалом вина в одной руке и стаканом пива — в другой. Вино протянул мне, уселся на край ванны.

— Празднуем победу над англичанами? — отхлебнула я.

Муж, казалось, не слышал меня. И смотрел… отстраненно, как на чужую.

Но при этом симпатичную, что подтвердили его дальнейшие слова:

— Лида, ты чертовски обворожительная женщина.

Когда вам два раза на день говорят подобные комплименты, причем сначала потенциальный любовник, а потом старый муж, то жизнь обязательно покажется сахаром.

Я замурлыкала от удовольствия.

Рано радовалась.

— Лида, я пришел сообщить тебе пренеприятное известие.

— К нам едет ревизор? Тетя Даша из Питера?

— В том числе. Лида, я ухожу.

— Стелить новое белье?

— Ухожу от тебя. К другой женщине.

«Что? Как? Почему? За что?» — естественные вопросы не застряли у меня в горле, они даже не сформировались в моем мозгу, окутанном пышным облаком мечтаний о Назаре. Я только хлопала глазами, пытаясь понять смысл слов мужа. Смысл не прояснялся.

Максим хмыкнул, отпил из своего стакана и упрекнул:

— Только удивилась, не испугалась.

— А мне следовало пойти на дно? — огрызнулась я почему-то. — Тут мелко.

— Ну, плавай! — похлопал меня по мокрому плечу и продолжил упреки: — Ты никогда не задумывалась над тем, что тогда, в ночь, когда мы познакомились, когда волокла меня… что заставило меня надраться в хлам.

— А что заставило?

— Отвечаю: я был страстно влюблен в одну девушку. Она предпочла мне другого. Заливал горе. Ты меня подхватила. Ни о чем не жалею. Но я снова встретил ее, мою главную любовь. Ухожу к ней.

Сравнение человеческого мозга с компьютером очень популярно, почти штамп. Но — точный, и я к нему прибегну. Память компьютера, самого совершенного, имеет пределы. Вы можете поместить в него бездну информации, а без дна все-таки не бывает. Как картинки в компьютере съедают громадный объем памяти, так наши эмоции парализуют ум. Там, где поместится собрание сочинений Льва Николаевича Толстого, с трудом войдут заурядные фото с пикника. Если твой мозг перегружен эмоциями, в него с трудом втиснется новая информация.

Бросает муж, уходит к стародавней любви… к черту лысому… Он что? Серьезно?

— Ты серьезно? — спросила я и залпом допила вино.

При этом не выказала никаких признаков страшной трагедии. Как при рутинной бытовой ситуации. Вроде: «Ты серьезно хочешь надеть голубой галстук к желтой рубашке? Как украинский националист?»

— Серьезно, — шумно выдохнул Максим. — Водичка остыла, — поболтал рукой в ванне, — подолью тебе горячей.

Открыл кран, забрал у меня фужер и вышел вон.

Когда температура воды приблизилась к закипанию, я очнулась. Выключила воду, стукнув по крану пальцами ноги.

Было очень жарко внутри, снаружи — всюду. Лихорадка продолжала терзать меня, лишала возможности осмыслить происходящее.

Да и что осмысливать? Максима? Назара?

Вскочила, поскользнулась, едва удержалась, перевалилась через бортик ванны, ноги разъехались на мокром полу. Точно пьяная.

Я трезвая! Как стеклышко! Просто в голове моей перегруз и конфликт эмоций-информаций.

Закутанная в махровый халат мужа, который в спешке накинула, я застала его укладывающим тряпки в чемодан.

— Максим! Что ты творишь? Нельзя…

Бросилась к нему, но наступила на полу халата, упала. Свалилась бесформенной грудой на пороге спальни.

Максим подошел медленно, без суеты. Поднял меня, отнес, положил на мой край постели. Продолжил собирать чемодан.

Далее — о моих чувствах откровенно, как на божьем суде. Сидело! Маленькой, тонкой и глубокой занозой сидело во мне подлое облегчение: муж уходит, сам изменщик, значит, могу поддаться своим чувствам без моральных терзаний и рефлексии.

С другой стороны, повторюсь, в голове моей черти плясали. Хорошее от плохого, праведное от грешного, справедливое от подлого я отличить не могла.

Когда закрылась за мужем дверь, я пыталась вспомнить подобающую ситуации народную мудрость. Вспомнила: утро вечера мудренее.

Все! Компьютер сдох. Отключаюсь…

— Где папа? — спросил утром Гошка.

— Уехал в срочную командировку.

— А кто овка?

— Чего?

— Командир — овка Папа командир. А кто овка?

— Сама бы хотела знать. Быстро! Пей сок, позавтракаешь в детсаду. Опаздываем.

— Зубы.

— Что — зубы?

— Ты зубы не накрасила.

Это Гошка про губную помаду. Мой сын отлично выговаривает «р» — результат моих логопедических усилий. Когда я с ним сидела три года, была совершенно истовой матерью. Из тех, что падают в обморок, если ребенок в три года задач с логарифмами не решает.

Максим протестовал: прекрати из моего нормального сына делать искусственного вундеркинда. Рожай второго ребенка, а Гошка пойдет в народ, то есть в детский сад. Против второго ребенка я не протестую. Только не так скоро, пока не забылись жуткие страхи о самочувствии младенца. Мне все время казалось, что с ним что-то не так, на грани смерти или в начале серьезной болезни. Терзала педиатра ночными звонками, он приходил к нам чуть ли не ежедневно. Педиатр у нас коммерческий, из частной клиники, гонорары достойные. Врачи из районной поликлиники быстро меня послали: «Мамочка! Не морочьте нам голову глупостями! Вызывайте врача, когда у ребенка температура». Как будто он без температуры не может погибнуть.

Везла Гошку в детсад. Опять-таки Максима идея: детский коллектив, где Гошка должен закреплять навыки общения (допускается — кулаками!), а не няня, которая целыми днями будет с ним мыльные оперы по телевизору смотреть.

Сын, пристегнутый в своем креслице сзади, что-то мне рассказывал. Не прислушивалась, но разговор поддерживала. Для этого требовалось только периодически вставлять: «Да что ты?.. Как интересно!.. А дальше что?.. И как развивались события?»

Мы подъехали к садику, выходили из машины, когда я по молчанию Гошки поняла, что не в струю реагировала.

— Сынок?

— Мама, у тебя все дома?

— Чего-чего? Откуда подобные выражения?

— От Петьки. Я тебя спросил, почему девочки любят плакать, а ты мне про события.

Девочки! А вдруг мой сын вроде Назара? Увлечен, оглушен женским полом. И вся дальнейшая его жизнь превратится в череду томлений и разврата.

— Георгий! — присела я, чтобы смотреть сыну прямо в лицо. — Скажи мне честно! Тебе нравятся девочки, девушки, женщины? Они тебя влекут?

— Куда влекут?

— В общем. Что ты чувствуешь? Ты их всех любишь?

— Нет, — помотал сын головой, — я их чувствовать не люблю.

Час от часу не легче! А вдруг у Гошки неправильная ориентация? Ой, горе!

— Сыночек, Гошенька, почему тебе не нравятся девочки? Они хорошие…

— Они ревут.

— Плачут? Да, случается.

— И еще глупые.

— Что правда, то правда, — невольно и совершенно непедагогично согласилась я. — Но придет время, и ты женишься, как делают все нормальные мужчины?

— Женюсь, — быстро, хоть и без энтузиазма согласился Гошка. — Ты же, мама, умрешь, а кто будет кушать готовить и стирать?

— Аргумент, — поднялась я. — Хотелось бы, правда, пожить подольше. Если ты не возражаешь.

— Не возражаю, — великодушно позволил сын.

Вот что значит — мальчик! Для меня самым страшным кошмаром детства был страх маминой смерти, до сих пор не растаял. А сын легко рассуждает о моей кончине.

Мы открыли дверь, Гошка поцеловал меня в щечку и побежал по лестнице вверх. Еще несколько секунд я стояла в небольшом тамбуре. Конечно, сын любит меня глубоко, искренне. Но у него уже начинает формироваться мужская логика: все бабы — дуры и необходимый элемент домоводства.

— Позвольте пройти?

Меня вернула к действительности другая мама, которая привела свою дочь в сад.

Она напутствовала свое чадо:

— Если станут отбирать у тебя куклу, громко заплачь и позови воспитательницу.

— А можно сначала щипаться и кусаться?

— Можно, — позволила добрая мама.

«Вот и прививай тут сыну, — подумала я, — уважение к слабому полу».

Глава 4

История Франции

Бизнес, а тем паче общение с Максимом научили меня любую проблему, которая не поддается сразу, расчленять на мелкие составляющие. И обдумывать каждый сектор. По сумме ответов, положительных или отрицательных, по совокупности, следует принимать решение.

У меня две составляющие: Назар и Максим. К Назару отчаянно влечет. Он прямо и недвусмысленно предложил выбирать: быть его любовницей или не быть. Свобода воли. Но принять решение я не способна. Мне хочется «быть», но одновременно «не быть». Почти как Гамлету.

Максим ушел от меня. Бред, не верю. В это невозможно поверить, как, например, в заявление мамы, будто она отказывается от меня. Может мама в один прекрасный день заявить: «Теперь ты не моя дочь. У меня будет другая девочка»? Не может мама сморозить подобное! И Максим не может. Но ведь сказал!

Мне остро требуется проговорить вслух свои терзания. Психоаналитика не имеется, зато есть Майка. Да и зачем психоаналитик, когда любимая подруга по первому свистку откликается.

Майка, которой я позвонила по дороге на работу, легко согласилась пообедать со мной. И сказала, что я буквально на секунды опередила, она сама хотела увидеться, собиралась звонить.

По логике вещей, имея в голове кавардак, я должна была служебные дела пустить под откос. Но, напротив, до встречи с Майей я трудилась вдохновенно и производительно. Сотрудники, зараженные моей энергией, бегали, писали, звонили, утрясали. От компьютера — ко мне, от меня — к своему компьютеру. Мы были командой, которая ринулась на штурмы крепостей, не сдававшихся долгое время. Впереди, естественно, я — со знаменем в руках и боевым кличем в глотке.

— Отпад! — сказал в половине второго пополудни Игорь, компьютерный гений и никчемный переговорщик. — Когда Леди, пардон, когда вы, Лидия, начинаете стрелять на поражение, у нас все — в яблочко. За три часа мы заключили два контракта и четыре договора о намерениях. Стахановцы. Кто они, кстати?

— Стаханов — фамилия. Был такой ударник социалистического труда, шахтер. Четырнадцать норм угля выдал в смену.

— Если норму возможно перекрыть на порядок, — заметил Игорек, — то с нормой явно не все в порядке.

— Намек понят. Требуется пересмотреть вашу производственную нагрузку.

По офису прокатился возмущенный гул. Кто-то запустил в Игоря бумажным снарядом. Но лица у всех были устало-довольные, как и бывает после отличной работы.

Одного взгляда на Майку, сидящую за столиком у окна, было достаточно, чтобы понять: моим проблемам сегодня отказ.

— Ты влюбилась, — не здороваясь, опустилась я на стул.

У всех женщин, у меня в том числе, когда приходит сильное чувство, заметно улучшается внешность. Но Майка хорошеет до полного преображения. Была упитанная женщина, с лицом добрым, но вялым, с глазами красивыми, но сонными. Стала — аппетитная красотка, с румянцем во всю щеку, игривыми глазками, улыбкой на пухленьких губах.

— Лидочка, здравствуй! Да, влюбилась. Как ты догадалась?

— Об этом знают все посетители данного ресторана А также прохожие на улице, мимо которых ты шла, пассажиры в метро, с которыми ты ехала.

— Не понимаю, кто им сказал?

— Твоя физиономия и даже, — нарисовала в воздухе гитару, — формы. От них на версту шибает сексуальностью.

— Из-за кофточки? Слишком откровенное декольте?

— Кофточка ни при чем. Кто на сей раз?

Меня злил очевидный и вынужденный отказ «психотерапевта» услышать мою исповедь. Отказ, который я себе, а не Майка мне установила. Терзать счастливую подругу своими горестями? Это все равно, что прийти к ней на свадьбу и нудно-печально рассказывать про похороны.

И все-таки я не удержалась от ехидства:

— Кто нынче? На какие амбразуры бросаешь свое роскошное тело? Его бросила жена, не может расстаться с мамочкой-собственницей, талант стихотворца не признан, скульптора не оценили? Режет по мрамору или по дереву?

— Он ни по чему не режет. Ты его увидишь, — со счастливым придыханием произнесла Майка.

— Где? — удивилась я.

— Вот… уже…

Тут она зарделась, еще больше похорошела, хотя «больше» взялось черт знает откуда, минуту назад я думала, что Майка на пике любовной формы. Майка устремила взгляд к входу в зал ресторана, задышала мелко и трепетно. Мне показалось, обеденный гул притих, все подавились, получив невидимый удар, остановили жующие челюсти, уставились на Майку, которая медленно поднималась, посылая взглядом любовь великой мощи.

Оглянувшись, я увидела, что по проходу между столиками к нам направляется среднестатистический мужик. Все в нем было средненьким — рост, лицо, одежда псевдофирменная. Единственный плюс: он смотрел на Майку с таким же щенячьим восторгом, как и она на него. Будто натянули между ними невидимую нить… Что там нить! Поле! Между ними было поле невероятного притяжения.

Спокойно. Мы это уже видели. Два раза. Имелось поле, в котором посторонних било электричеством и выталкивало на обочину. Больше на обочину я не выпрыгну. Хватит.

Первый Майкин муж звался Стас, второй — Влад. Разные имена, но мы с Максимом их постоянно путали. Владислав и Станислав — очень похоже. В результате Максим стал их звать коллективно Владостас.

Роюсь в вещах прошлой осенью:

— Макс, где твоя зимняя куртка? Завтра обещали минус десять.

— Куртка ту-ту. Майке отдал. Владостас к ней приполз. Все до исподнего пропил. Мы его приодели.

Они «приодели»! Я бушевала, кипятилась, сыпала на их, подпольщиков, головы проклятия. Но! Боже мой! Если вы не испытали, как родной муж и любимая подруга конспирируют за вашей спиной, то вы не знаете счастья союза, которому и имени-то нет. Как назовете громадное удовольствие, когда ваш муж и подруга имеют честные благородные секреты?

— Лида, познакомься! Это Саша.

Он хорошо держался. Смею быть уверенной, что под моим, бизнесом отработанным, критическим взглядом легко стушеваться. Хотя у них, конечно, любовь — лучшая защита от психологических атак.

— Значит, Саша? — смотрела я на него снизу вверх. — Мое имя вам, надеюсь…

— Давно известно, — слегка поклонился. — Наслышан. Можно присесть?

— Естественно.

Он сразу взял правильный тон: открытое желание понравиться без грубой лести. Уже плюс. Но и Владостасы с первого взгляда — милые душки. А как у него с прошлой семейной жизнью? Не мальчик, скольким алименты платит? И чего, вообще, от Майки ему надо?

На последний вопрос ответ лежал на поверхности, стоило только посмотреть на Майку и Сашу. Рядом сидят и тихо вибрируют от желания слиться в пламенных объятиях. Очень заметно. Неужели, когда я с Назаром, тоже заметно? Ведь Назар с ходу заявил: «Я тебе нравлюсь».

Сейчас на повестке дня не мои амуры, Майкины.

Сама ли я захватила право благословлять подругу, или она мне передоверила, но я чувствовала ответственность за Майку и хотела выковырить подноготную Саши.

Не получилось. Мы сделали заказ. Попросив, как водится, солянку, я пробормотала:

— Надеюсь, их повара зовут не Екатерина Медичи и она не отравит меня.

— Дурная слава Екатерины Медичи, — возразил Саша, — только исторические сплетни. Ее называли Черной Королевой, Мадам Гадюкой, Аптекаршей — это лишь самые невинные выражения. Будто соревновались, кто больший ушат грязи на нее выльет.

— А на самом дела Медичи была тихим ангелом? — хмыкнула я.

— Нет. Просто талантливой дочерью своего времени, когда изящество смешивалось с варварством, порок не только легко извинялся, но и прославлялся. Добродетель считалась уделом женщин низших сословий или дурнушек. Истинная Екатерина и отдаленно не напоминала людоедку, какой ее рисуют. Она, конечно, обладала холодным трезвым умом, великолепным самообладанием, расчетливостью, потрясающим терпением. Ведь не зря говорят: гений — это долгое терпение.

Саша оказался замечательным рассказчиком. Мы с Майкой, технари по образованию, не отличали Марию Антуанетту от мадам Помпадур, королеву Марго от Анны Австрийской. Для нас Франция отождествлялась с занимательными романами Дюма. А реальная история была не менее увлекательной, чем фантазии романиста. Спонтанная лекция Саши это доказала. Мы заслушались. Официанты приносили еду, убирали тарелки.

Саша останавливался:

— Не утомил вас?

Мы с Майкой мотали головами и просили продолжать.

Биография девочки, которая двадцати дней от роду осталась сиротой, которую пригрел дядюшка, он же одновременно папа Римский, которую после смерти опекуна хотели прикончить, — эта история жизни нас с Майкой покорила.

Саша говорил гладко, умно, его фразы были длинными и выверенными по каждому слову, как бывает у институтских преподавателей, год из года оттачивающих одну и ту же лекцию. В моем пересказе, возможно, многое потеряется. Да и необходимость пересказа сомнительна, к моей судьбе Медичи отношения не имеет. Но уж очень хочется поделиться. Не каждый день тебе открывается история удивительной женщины.

Екатерина Медичи была смышлена, исключительно умна, поэтому и выжила. В четырнадцать лет вышла замуж за наследника французского престола. Наверное, думала, что все горести позади, мечтала о счастливой жизни. В итоге — физиономией об асфальт. Хотя асфальта у них, конечно, еще не было. Кого Екатерина Медичи должна была обязательно отравить, так это любовницу мужа, Генриха II, — Диану де Пуатье. Женщина вечной молодости, Диана была старше Генриха на двадцать лет и вертела им как хотела. Долгие годы Екатерина смиренно терпела соперницу. Положение Екатерины усложнялось и тем, что у нее десять лет не было детей. Она лечилась — пила жуткое пойло на основе ослиной мочи, прикладывала к животу омерзительные смеси из навоза и червей. Пока врач не подсказал королю, в какой позе надо зачинать наследников. И Екатерина одного за другим произвела на свет десятерых. (В том числе трех будущих королей.) Но это ничего не изменило. Генрих был околдован старушкой Дианой и прочно сидел под каблуком у хитрой блудницы до самой смерти. А погиб он на турнире. Противник неловко вонзил копье в позолоченное забрало Генриха. Щепки вошли в глаз короля. Умер в страшных муках через несколько дней. Нотр-дамский астролог Мишель, туманно предсказавший эту гибель, тут же переименовал себя в Нострадамуса и зажил припеваючи. Диана, которая, по логике, заслуживала страшной мести, благополучно отправилась в изгнание. А терпеливая Екатерина стала править в качестве регентши при малолетних сыновьях.

Она не была красавицей. Наверное, страдала из-за этого, какой женщине не хочется быть прекрасной. Но Екатерина не опускала руки, не отчаивалась — напрягала ум. Очень много сделала для того, что сейчас называют гламуром. Ввела в обиход высокие каблуки, корсет, делавший талию тонкой, а бюст пышным, алый блеск для губ, нижнее белье, то есть панталоны. И хотя старалась для себя — скрыть маленький рост, подчеркнуть красивую грудь, не мучиться при скачках на лошадях, ведь прежде у женщин под юбкой было голое тело, — самой Екатерине уловки не помогли завоевать любовь мужа. Однако придворные по достоинству оценили ее ноу-хау. Она строила замки и парки, покровительствовала искусствам и парфюмерии, внедряла изящество манер и вещей. Наконец — научила французов пользоваться вилкой во время обеда.

Екатерина на полную катушку использовала то, чем сама не обладала, — женскую обворожительность. Создала «Летучий эскадрон» — сначала семьдесят, потом двести красавиц, обольстительниц, вышколенных в искусстве лишать мужчин рассудка. Японским гейшам и не снились подвиги этих девиц из благородных семей. Выносливые в скачках и на охоте, нежные в постели, бойкие на язык, кокетливые и остроумные, знающие поэзию и музыку, а еще лучше знающие, как увлечь мужчину, лишить его воли, а потом демонстрировать свою мнимую слабость, из-за которой мужчина становится на дыбы и мчится крушить обидчиков, — они делали европейскую политику под управлением опытного дирижера — Екатерины Медичи. Не самую консервативную и глупую политику, заметим. Екатерина подкладывала «бойцов эскадрона» под нужных особ — банкиров, дипломатов, полководцев, вельмож, принцев крови, даже под епископов. Хорошо просчитывала, кто на кого западет. Собирала информацию и проталкивала свои идеи. По сути, Медичи была первой бандершей, управительницей публичного дома, в котором за ту или иную плату женщины отдают себя посетителям.

Екатерина устраивала браки своих дочерей с венценосными особами, наставляла сыновей-правителей. И все — хитро, чтобы те не заподозрили ее воли, а думали, что действуют по своему разумению. И еще интересовалась астрономией, химией, математикой и ботаникой, иностранными языками, магией и токсикологией.

Эта великая женщина прожила блестящую и очень трудную жизнь. А род Валуа, для которого она столько сделала, угас. Ее дети не дали потомства.

— Совсем вас заболтал, — улыбнулся Саша.

Майка шмыгнула носом — жалко Екатерину Медичи, чьи дети оказались пустоцветами.

Во время рассказа Саши я чувствовала острый интерес, забытый, который случался во время лекций в университете, когда преподаватель речами, логикой, интонацией вырывает тебя из действительности и заставляет нестись по лабиринтам неведомых и увлекательных знаний.

Саша, конечно, вузовский преподаватель, специалист по французской истории. Уже неплохо. Владостасы были непризнанными художником и скульптором. С другой стороны, преподаватель — это клубящиеся вокруг студентки, аспирантки. Легкая добыча для такого краснобая.

Нам принесли чай. С трудом я вернула себя на рельсы обязанностей: беречь Майку.

И тут Майка некстати спросила:

— Лида, как Максим, Гоша?

Очень кстати! Совершенно забыла! Я хлопнула себя по лбу: ведь сегодня Гошка уезжает с родителями Макса в Испанию. Надолго уезжает, до Нового года Приятель свекра, добрый олигарх, предоставил виллу в их полное распоряжение. Грех не воспользоваться, хотя поначалу я не соглашалась расстаться с Гошкой на столь длительный срок. А потом смирилась, будто бы поддалась уговорам. Никто не догадался, что перемена моих настроений связана с неожиданными романтическими отношениями, с Назаром. Дети и любовники, пусть платонические, плохо сочетаются.

— Так, горю, тороплюсь, опаздываю, — давила я на кнопки сотового телефона, звонила мужу, другой рукой тыкала в Сашу. — Объясняю просто, доходчиво, конкретно. Если вы заморочите голову Майке, используете в корыстных целях, то берегитесь. Я не Екатерина Медичи! Отравлю, расчленю, скальп сдеру…

Последние фразы я проговорила в трубку, Макс неожиданно быстро ответил:

— Лида? Ты? Какая Медичи? Чей скальп?

— Майкин, то есть Сашин. Не важно, потом расскажу. Макс, ведь Гошка сегодня улетает в Испанию.

— И?..

— Обещала ему купить рюкзачок и сачок для ловли бабочек. Макс, сын не верит, что в это время года все бабочки спят, окукливаются. Или наоборот, раскукливаются. Вообще тема с бабочками мне не по душе. Есть один знакомый дебил…

— Ты не могла бы поконкретнее?

— Сачков днем с огнем не найти, все интернет-магазины проверила. Но я договорилась с портнихой, отвезла ей твой подсак, она из него сделает.

Максиму понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить: его подсак для ловли крупной рыбы уплыл к моей портнихе.

— Что ты предлагаешь?

— Кровь из носа, нужно заскочить в офис, подписать бумаги, там партнеры ждут. Наверное, уже опились кофе, из ушей коричневым капает. Потом в универмаг за рюкзачком и к портнихе.

— Далее?

— Забери Гошку из сада, а? И оплати до конца года, будто мы, в смысле Гошка, ходит. Получится?

— Где ты сейчас находишься?

— В кафе. С Майкой и одним… одним историком.

— Хорошо, заберу Гошку. Учти, нам нужно выйти из дома не позже восьми. На дорогах дикие пробки. С родителями встречаемся в аэропорту.

— Я — пулей! Целую, пока!

Договаривала я уже стоя. Саша и Майка тоже поднялись.

Майка спрашивала меня взглядом: как тебе он? Саша тоже интересовался: и как я вам?

— Еще посмотрим, — не стала их обнадеживать.

И рванула к выходу.

Глава 5

Дегустация супов

Вчерашнее заявление Максима о том, что он уходит к другой женщине, должно было разнести меня в клочья, вызвать инсульт, инфаркт, паралич дыхания и органов движения. Однако не вызвало и не разнесло. Я просто вычеркнула слова мужа из памяти, как неудачную шутку.

Почему? У меня до сих пор нет ответа на этот вопрос. Назар? Но как бы ни была я им увлечена, тысяча Назаров меркнут от страха потери самого дорого и важного. Страха-то и не было.

Замечала: умные люди способны делать из мухи слона, за невинной фразой увидеть обидный смысл, раздуть, расчесать, насочинять сорок бочек арестантов. Вернуть их на стезю здравого смысла из пучины рефлексии бывает крайне сложно. Хотя потом удивляются: что это на меня нашло? И те же самые люди, когда случается настоящая трагедия или взбухает сложнейшая проблема, проявляют спокойствие, выдержку и волю. Иными словами: крохотное зерно раздора может дать глубокие корни, справиться с ним тяжело. А выкорчевать лес — запросто.

Возможно, сие связано с периодами гормональных всплесков или, напротив, пробуксовкой эндокринной системы? Не знаю. Я не биолог, но как всякий дилетантски образованный человек, ищу ответы в смутно знакомой области.

Что бы там ни было, я заняла позицию: живем по-прежнему, я ничего не слышала, ты, Максим, ничего не говорил.

Мы собирали Гошку в поездку. Традиционная суматоха. Максим упаковывает чемодан под мои наставления. Руковожу процессом и одновременно пишу инструкции на случай болезни Гошки.

На чистом листе бумаги каждый вероятный недуг с новой строчки: «Если пойдут сопли прозрачные, промывать… если сопли позеленеют, закапывать… если температура до тридцати восьми… если выше тридцати восьми и трех… если запор… если понос…»

Пишу каждый раз, когда расстаюсь с сыном, наставления своей маме или родителям Максима, вручаю аптечку. Казалось бы, чего проще: напечатай на компьютере один раз инструкции по лечению малыша, вноси дополнения. Не могу! Это как заклеймить моего чадушку хронически больным. Снова и снова пишу.

Время поджимает, Максим кипит:

— Зачем ему две пижамы?

— Голубенькую обязательно! — не поднимая головы, командую. — Бабушка подарила, ей приятно внука в ней видеть. А фиолетовая с начесом, тепленькая, вдруг в доме холодно ночами. Не забудь спортивный костюмчик и джинсовый комбинезон.

— Где этот чертов костюмчик?

— Вторая полка снизу.

Гошка мгновенно подхватывает ненормативную лексику отца:

— Заползай, чертов пистолет!

Гошка впервые имеет собственный рюкзак, в который разрешено впихнуть столько игрушек, сколько влезет.

— Не чертыхайся, Гошка! Папа нечаянно плохое слово сказал, — воспитываю, не отрываясь от писанины.

— А я еще одно плохое слово знаю! — гордо заявляет сын.

Мы с Максимом замираем и поворачиваемся к ребенку.

— Какое слово? — грозно требует Макс.

Из моих уст вырывается блеяние, которое при небольшом напряжении ума можно расценить как предупреждение: не заставляй повторять дурные выражения, быстрее забудет.

Гошка упивается моментом. Мама и папа, секунду назад страшно занятые, теперь смотрят на него внимательно.

— Пундак! — произносит эффектно Гошка. И поясняет, не дождавшись взрыва эмоций: — Это глупый человек, который пукает на утреннике, когда все песню поют. Как Вася.

Максим соображает быстрее меня:

— Похоже, созвучно. Употреблять не рекомендую. И если через пять минут мы не выйдем из квартиры, то будем пундаками. А бабушка с дедушкой, которые уже сидят в аэропорту…

— Все, все, на выход, — подскакиваю и тут же хватаюсь за голову. — Про жаропонижающие свечи забыла написать!

— Лида!!!

Знаю это выражение лица. Максим на пределе. Но с другой стороны, ничего нового. Такое с ним бывало неоднократно.

Максим с трудом берет себя в руки. Да, его руки. Потянулись ко мне, точно хотел удушить.

Руки упали, и он произнес со сдержанным клокотанием:

— Как вставлять в задницу Гошке жаропонижающие свечи, наши родители прекрасно знают. Ты сотню раз им объясняла: на спинке, потом ягодички сомкнуть, чтобы не выскочило.

Мы толкались в прихожей: Гошка с рюкзаком, Максим с чемоданом, я — с нервной суетой.

— Прощайтесь! — велит Макс.

— Гошенька, сыночек любимый, — бухнулась я на колени, обняла малыша, — драгоценный мой!

Стиснула его тельце. Не в полную силу, чтобы не испугать. Мне всегда хотелось сжать его до полного во мне растворения.

И тут, в тесной прихожей, Максим произнес странное. Внимательно глядя на меня, изрек:

— Как мать, ты пока еще не пропала.

Открыл дверь, вышли на лестничную площадку.

— Какая «мать»? — рванула я за ними к лифту. — Куда «пропала»?

Ответом был срежет в шахте лифта, сомкнувшего дверцы и поехавшего вниз.

Искать смысл в том, что произнес Максим, мне было недосуг. Кровиночка моя, сыночек, Гошенька, ненаглядный, драгоценный — уезжает…

Вернулась в пустую квартиру, с разбросанными вещами, со следами поспешных сборов. Тихо, безлюдно, изо всех углов — тоска.

Расставание с Гошкой для меня сродни бескровной ампутации. Мою голову или сердце отрезали и увезли. Как прикажете существовать без головы или сердца?

Умом-то понимаю: сыну будет очень хорошо с моей мамой на юге или с другой бабушкой и единственным дедушкой на даче. Наберется сил, витаминов, солнца, воздуха За ним будут смотреть родные, которые на постоянной телефонной связи со мной. И все-таки меня корежит. Ампутация хоть бескровная, но болезненная. Мне становится себя жалко до слез, которые бегут сначала маленькими ручейками, потом бурными.

Обычно меня приводит в чувство Максим. Сидит рядом на диване, обнимает, слушает мой бред. Терпения у него хватает минут на пятнадцать.

Потом говорит:

— Так рыдаешь, словно сына потеряли, а не к бабушке он уехал.

— Типун тебе на язык! — возмущаюсь я, и слезы быстро просыхают. — Не могу жить без маленького! Совсем не могу.

— Старайся. У тебя, кстати, еще муж имеется. И он придумал занятие, которое при Гошке невозможно. Впрочем, занятие старое, но кое-какие новые нюансы сейчас осуществим… Сколько застежек! Это платье не из коллекции одежды для монастырей? Или для защиты от маньяков? Пока насильник разберется с крючками и кнопками, пыл улетучится. Не хихикай, помогай.

Рыдать в отсутствие мужа не хотелось. Я не актриса, чтобы репетировать. Вернется Максим, тогда и выступлю. Пока надо убрать в квартире и приготовить ужин.

Через некоторое время я позвонила Максиму:

— Как Гошка себя ведет? Дорожная обстановка?

— Гошка ведет себя отлично. Трафик терпимый.

— Что хочешь на ужин: рыбу или мясо?

Муж помолчал немного, а потом спросил:

— Как у тебя с памятью? Забыла вчерашний разговор?

— Да… но…

— Из аэропорта, после регистрации, позвоним.

И отключился.

Я тут же набрала его снова — «недоступен».

До глубокой ночи безуспешно терзала телефон — Макс был недоступен.

О благополучной посадке в самолет мне сообщила свекровь.

— Не знаете, куда поехал Максим? — закинула я удочку.

— Разве не домой? — удивилась она.

— Да, конечно, пробки на дорогах, а телефон у него, наверное, разрядился.

О том, что телефон можно зарядить в машине, свекровь могла и не знать.

И все-таки паника тогда меня не охватила. Я упорно отодвигала от себя мысль о том, что муж ушел всерьез и навсегда.

Так мамина коллега, когда ей онкологи сказали: «Родинка у вас на животе плохая, злокачественная» — не поверила И твердила: «У меня эта родинка с детства». В итоге операцию не сделали, женщина умерла от меланомы.

Если уж совсем откровенно, то, укладываясь в осиротевшую супружескую постель, я думала не о Максиме, все решала, как мне быть с Назаром.

Утром меня разбудил не будильник, а звонок в дверь. За порогом стояла тетя Даша из Питера Вот уж кого мне сейчас не хватало! Впрочем, ее всегда хватало через край. Могла бы останавливаться у своего брата, моего свекра Нет! Тете Даше нравилось у нас гостить. Мол, в семье племянника она заряжается молодой энергией. А то, что высасывала из нас эту энергию киловаттами, оставалось за скобками.

— Здравствуй, милая! — расцеловала меня тетя Даша. — Поезд рано прибывал, не стала вас просить встретить.

«Спасибо хоть на этом», — подумала я и пригласила ее завтракать.

На вопрос, где Гошка, Максим, мне отвечать не пришлось.

— Гошка укатил с дедом и бабкой в Испанию, Максим в командировке, — высказала осведомленность тебя Даша.

И принялась талдычить о своих делах. В целом, они сводились к затяжной склоке с жэком по поводу начисления квартплаты и отношений с Виктором Петровичем. С тем самым, с которым дернула меня нелегкая тетю Дашу познакомить. Теперь будет на свидания в Москву мотаться.

Похоже, бухгалтеров в жэке тетушка затерроризировала, и они ошибались постоянно. Так случается: где более всего страшишься прокола, он обязательно произойдет.

— Насчитали мне в октябре расход горячей воды шестьдесят три кубометра Представляешь? — Тетя жевала бутерброды и рассказывала. — Прихожу к ним, сую в нос жировку — это по-старому, теперь счет называется. У меня, говорю, солдатского полка на постое не было, чтобы круглыми сутками мылись, и бассейна в квартире не имеется, как на третьем этаже у Ваньки. Рос мальчишка, я его с пеленок знаю, бандит бандитом, а сейчас на катафалках разъезжает.

— На чем? — поразилась я.

— Машины у него — точно покойников перевозить. И еще с охраной. Но охрана, — признала тетушка, — не лишняя. Отогнали от подъезда шпану. Ванькин бассейн, гарантию даю, рухнет на голову Вере Семеновне со второго этажа. Поплывет она со своим кошками. Зачем, сколько раз ей говорила, тебе пять кошек? Лучше бы внуков нянчила…

Тетю Дашу относило в сторону, но после лирических отступлений возвращало к главной теме — про жэковских идиотов.

Слушала я вполуха, большую часть монолога пропустила. Включила внимание, только когда речь зашла о Викторе Петровиче.

— У нас не такие большие пенсии, чтобы просаживать их на междугородних разговорах. Подсказали мне: купи карточку, по ней в двадцать раз дешевле. Я купила, шифр… нет, код… правильно? Ну как на лотереях аферистов прежде было: зачистите монеткой, выиграйте автомобиль…

— Да, пин-код.

— Зачистила. А там инструкции меленько-меленько написаны, в лупу не вижу, не то что через очки плюс четыре. Как в песне про ботик.

— Какой ботик?

— Была такая песня, славная, но несколько нецензурных слов, которые потом на «что ж вы» заменили.

Видя мое недоумение, тетя Даша спела. Не рискую повторить, слова без мелодии сохнут. В песне шла речь о ботике, который затопил большой иностранный корабль. Ботику поставили памятник, на котором меленько написали: «… (что ж вы) ботик затопили?»

— Звоню я по номеру на карточке. И ошибаюсь постоянно с цифрами, потому что у них «шесть» от «восемь» и «три» от «пять» не отличишь. Часа два звонила. Один раз попала… Не приведи господь! Я же, когда трубку сняли, — как наметила, с ходу: «Что ж вы ботик затопили?» Так и спросила. Они мне: «Это крематорий». И все-таки достала этих лотерейщиков, высказала им. Какие «звездочки» нажмите на телефоне и «решетки»? У меня аппарат с советским гербом, покойному мужу для связи со Смольным устанавливали. Буквы с цифрами имеются, а звездочки отсутствуют. Они мне: тональный режим, тональный режим, перейдите в тональный режим. Нашлись революционеры, режим их не устраивает!

В итоге, как я понимаю, компании Интернет-телефонии было проще открыть тете Даше кредит, чем вести с ней глупые разбирательства. Теперь тетя Даша приезжает раз в месяц в офис, платит сто рублей и разговаривает с Виктором Петровичем сколько хочет. Соединяют ее операторы, тетя Даша знает их по голосам, хотя в глаза не видела. Естественно, лезет не в свои дела: «Вера? Почему сегодня дежурите, вы же вчера были? Маша заболела? А что с ней? Ногу вывихнула? Капустный лист! Вера, посоветуйте Машеньке распарить капусту и положить на сустав. Доктора не скажут, им бы только деньги слупить, потому что — все купленные фармацевтическими гигантами, вчера по телевизору передавали. Капуста три копейки стоит, а ей за тысячу рублей мазь пропишут. Ну соединяйте меня с Виктором Петровичем. Уже встал, наверное. И перепелиные яйца от холестерина опять забыл выпить натощак…»

Виктора Петровича тетя Даша взяла в серьезный оборот. У меня сложилось впечатление, что он теперь вдыхает-выдыхает под тетушкиным руководством. К счастью или к ужасу, не знаю.

После трех часов болтовни тети Даши я осоловела, хотя пыталась не вслушиваться. Но с таким же успехом желаешь остаться сухой под бурным водопадом.

Выходила из подъезда, садилась в машину, а в голове звенело: жэк, Виктор Петрович, телефон с гербом, перепелиные яйца… И так будет… Сколько будет? Надолго она заявилась? Принесла нелегкая!

Хотела янтарные бусы надеть и забыла. Бусы отлично подходят к кашемировой зеленой водолазке. Сегодня встречаюсь с Назаром, продумывала наряд, из-за тетушки упустила важную деталь.

Все утро сотовый телефон Максима был недоступен. И по служебному никто не отвечал. Шли гудки, включался автоответчик, красивым баритоном моего мужа предлагал оставить сообщение. Я их оставила, наверное, штук десять. Первые наговаривала спокойным ласковым голосом, последние — на грани раздражения. Позвонила его офис-менеджеру, она сообщила, что Максим на переговорах, когда освободится, неизвестно. Обычное дело, успокаивала я себя, нечего горячку пороть. Уже выходя из кабинета, чтобы ехать на свидание с Назаром, последний раз набрала мужа. Максим наконец ответил.

— Что происходит? — с ходу выпалила я. — Ты не ночуешь дома…

— Лида, извини, тороплюсь. Ведь я все тебе объяснил.

— Как это «все»? Ничего ты не объяснил. Так просто сделать мне, нам с Гошкой, ручкой? И даже толком не поговорить?

— С Гошкой себя не объединяй. А долгие проводы — лишние слезы. Еще раз извини, люди ждут.

Его люди ждут! А я не человек? Больше, чем просто человек — жена.

Не вяжется! Происходящее совершенно не вяжется с характером Максима. Он может проявить агрессию, но только к личностям, ведущим себя антисоциально. Когда мы еще пользовались общественным транспортом, он выкидывал на улицу матерящихся пьяниц. Легко: за грудки — и в открытую дверь автобуса. Женщины-пассажирки смотрели на моего мужа с восхищением, на меня — с завистью. Однажды в метро сквернословящим подросткам Максим велел заткнуться. Они пошли на него стеной, драться.

— Котята! — ухмыльнулся Максим. — Не связывайтесь со взрослым дядей. А то будет вот так…

Схватил ближайших мальчишек за шиворот, развернул лицами друг к другу и крепко стукнул лбами, потом бросил их на остальных. Те попадали. Правда, поднимать с пола и выбрасывать хулиганов в открытую дверь на станции Максиму помогали другие осмелевшие мужики.

Кроме привычки физически расправляться с дебоширами Максим имеет обыкновение угрожать собачникам, которые выгуливают своих грозных питомцев без намордника или спускают с поводка. «Если ваш пес, — предупреждает Максим, — подойдет к моему ребенку на сто метров, то он покойник. А вы получите судимость, обещаю». Максим рискованно, хоть и умело, водит машину, терпеть не может очередей, но никогда не попрется без очереди, в обход женщин и стариков. Его воротит от хамства продавцов или мелких чиновников, но расправляется с ними Максим, не грубя, а иезуитски насмехаясь. Сотруднице жилищного комитета, которая мотала нам нервы, оформляя документы на новую квартиру, вынуждала несколько раз являться, Максим заявил «Женщина с таким ангельским лицом могла бы видеть у своих ног штабеля поклонников. Люди выходили бы от вас, шли в храм, ставили свечки за ваше здравие. А вы превращаете клиентов в фурий. Не страшно, что много свечек поставлено за ваш упокой?» Насчет ангельского лица Максим сильно преувеличил. У бюрократки была вполне заурядная внешность. Но стоило видеть, как после слов Максима вытянулась ее физиономия.

По складу души, уж я-то знаю точно, Максим неспособен к жестоким действиям по отношению к сирым, убогим, женщинам, детям, животным… За исключением собак, особенно бродячих, которых он страшится после телевизионной передачи, показавшей детей без лица, скальпа, глаз, ушей — пострадавших от собак. Макс тогда встал с дивана, налил себе коньяка, опрокинул рюмку и сказал: «Я, конечно, не Достоевский. Но слеза ребенка, уж не говоря о скальпе, не стоит жизни тысячи псов». И принялся воспитывать окрестных собачников, и добился, чтобы дикую стаю, обитавшую около универсама, ликвидировали.

Понятно, что Гошка и я — особая статья для Максима. Резать по-живому, бездумно ранить, обижать нас, перемениться с ночи на утро, внезапно? Это не про Максима. Однако случилось.

Посмотреть на ситуацию издалека, отстраненно. Будто мы — заурядная семья, которую только жена считает уникальной, а на самом деле: те же ложки-плошки — обыденные составляющие. Видали мы пары, которые до и после свадьбы плавились от счастья, а через несколько лет супруги превращались в лютых врагов. Вместо слюны у них начинала вырабатываться серная кислота, которой они брызгали друг на друга и заодно на окружающих. Скандальные разводы, горы упреков, ненависть клокочущая. И это после не столь далекого блаженства фантастической любви.

Чем Максим лучше Антона, который проводил утром жену на работу, чмокнул в щечку, потом собрал вещички и отбыл к другой даме, по телефону вечером сообщив о перемене обстановки? Или взять Сергея, производившего впечатление подкаблучника. Ушел на сторону и не вернулся. Или…

— Ледок? — окликнул меня Назар. — Как обычно? Тебе солянку, мне борщ? Что на второе?

— Рыбное филе и овощи-гриль, — заказала я официанту.

— Мне котлеты по-киевски, — попросил Назар, — и картофельное пюре на сливках. Проследите, молодой человек: на сливках, а не на молоке.

Когда официант ушел, Назар сжал мою руку:

— Ледок, ты сегодня восхитительна.

— Может, потому, что от меня, кажется, ушел муж?

Ляпнула. Не собиралась. Так получилось, вырвалось.

— О! — сочувственно скривился Назар и похлопал меня по руке. — Какая неприятность! А почему? Надеюсь, ты не стала ему рассказывать обо мне, о нас?

— Конечно, не рассказывала.

Меня даже передернуло от этого предположения. И то, что Назар явно сдрейфил, осталось смазанным, мимолетным.

Он утешал, говорил, что все еще наладится, что мне не стоит раньше времени отчаиваться. И еще он снял квартиру для нас, симпатичная, однокомнатная, в центре, у Патриарших прудов. Знакомый дипломат (из бывших приятелей его жены, что ли?) отъезжает в Нью-Йорк на полгода…

— Ты снял квартирку? За деньги? Или тебе подвернулась? — неожиданно спросила я (для себя неожиданно: какие тут, при этом вихре эмоций, поиски логических неувязок).

— Это принципиально? — вопросом на вопрос ответил Назар и улыбнулся.

Что-что, а улыбаться он умеет. Разом отметает глупые сомнения собеседника, подозрения в коварстве, поиске выгоды и прочие сомнительные подоплеки. Если человек улыбается, как Назар, он берет вас в плен и сулит радость общения.

Назару принесли борщ, мне — солянку. Несколько минут мы молча хлебали.

«Опять не вяжется!» — трещало у меня в голове. С Максимом неразбериха. И Назар… Отреагировал на мое спонтанное признание об уходе мужа недостойно. А как должен был отреагировать? С ходу предложить руку и сердце? Но ведь заранее предупреждал, что никогда не разведется. И все же… все же… Чувствую «не то», а объяснить не могу. Признать, что окружают меня неблагородные мужчины? «Окружают» — сильно сказано. Их всего два. И оба не выдерживают проверки на мужское достоинство? Сомнительно. Значит, со мной неполадки? Но ничего предосудительного, подлого я не сделала пока. Оговорка по Фрейду — «пока».

— Квартира освободится только через две недели, — говорил Назар. Спокойно говорил, точно я давно согласилась в этой квартирке прелюбодействовать. — Как раз успею со своими охламонами смотаться в Чехию на осенние каникулы.

Для деловых людей ежегодный отпуск давно не составляет двадцать четыре календарных дня подряд. Они не могут себе позволить бросить бизнес надолго. Отдых дробят — на недели, пятидневки, прихватывают к выходным понедельник или пятницу. В итоге набирается почти два месяца, проведенных на Канарах, Мальдивах, во Флоренции, Словении, Турции и прочих Испаниях, включая подмосковные или суздальские пансионаты. Ритм отдыха для тех, кто имеет детей, подчиняется школьному расписанию. И в осенние каникулы застать многих не удается. У меня самой три соглашения горят, надо успеть подписать договоры, пока официальные лица не умотали с чадушками за кордон или в ближнее Подмосковье. Потом будет короткий и суматошный период до Нового года, когда все озабочены подарками. Следом десять дней всероссийской гулянки. После нее народ в злом похмелье и, мучаясь изжогой от длительного переедания-перепивания, бывает хмур, устал и неадекватен, прежние договоренности летят в тартарары.

— В правильный украинский борщ, — вытер салфеткой губы Назар, — надо толочь старое сало с чесноком. А в этот, — отодвинул пустую тарелку, — плюхнули растительное масло.

«Дегустатор, — подумала я. — Сколько можно о борщах твердить?»

Назар мгновенно почувствовал зарождающуюся во мне досаду.

— Надоел тебе с борщами? Извини. Это от волнения. Когда тебя вижу, глупею со страшной силой, несу ерунду. Чувствую себя пацаном, который первый раз влюбился, дрожит от нетерпения, живет от свидания к свиданию…

Чего-чего, а мальчишеского трепета за Назаром никогда не наблюдалось. Он походил скорее на холеного кота с мягкими повадками, спрятанными когтями, умеющего под ласковое мурлыканье получить то, чего в драке не добьешься.

Назар мурлыкал про свою любовь, про меня, неподражаемую, очаровательную, влекущую… И добился успеха: облитая тонной словестного меда, я засахарилась почти насквозь. Но покажите мне женщину, которую воротит от любовных признаний и комплиментов, текущих из уст приятного мужчины? Если такая и существует, то страдает хроническим несварением души.

Меня даже не покоробило, что Назар поцеловал меня на прощание не на улице, а после гардероба, в маленьком тамбуре, чтобы никто не видел. Из ресторана мы вышли как отобедавшие деловые люди, помахали друг другу ручкой и разошлись по машинам.

Глава 6

Наша тетя

В офисе я просидела до десяти вечера. Спешить некуда и не к кому. Гошка уехал, муж задурил, слушать трескотню тети Даши не хотелось. Разгребла завалы бумаг, нашла у себя в столе документы, за пропажу которых песочила подчиненных, составила четкий рабочий план на следующие дни для себя и для сотрудников. Написала два списка: первый — люди, которых нужно по бизнес-этикету поздравить на Новый год; второй — родные и близкие, которым надо купить хорошие подарки.

Первый список из двадцати персон выглядит как табель о рангах. Сидорова, Петрову, Иванова… — поздравить лично, вручить небольшие, но ценные и оригинальные подарки (дать Варе задание подобрать сувениры, она мастерица в этих делах, хотя в остальном — дубина дубиной). Игнатовой, Гершману… — заказать красивые новогодние корзины. Федорову, Козлову… — отправить с курьером по бутылке виски и коробке конфет плюс наши календари и фирменные сувениры. В конце списка перечень фамилий людей, которых достаточно поздравить по электронной почте.

Предновогодняя деловая Москва уж который год превращается в форменное сумасшествие — явное доказательство того, что жить стали лучше. Носятся курьеры, у дверей солидных учреждений выстраиваются очереди желающих засвидетельствовать почтение и вручить его материальное воплощение. Под прошлый Новый год я застряла в пробке у Минфина и сорок минут наблюдала, как идут и идут посланцы с пакетами, корзинами, коробками. На следующий день пробка затормозила меня у Газпрома. Та же картина — череда дарителей, хвост на тридцать метров растянулся, пропускной способности вестибюля не хватает.

И наш собственный офис будет завален «приветами» от коллег и партнеров. На каждого сотрудника придется по десятку календарей, ежедневников и прочей продукции с фирменной символикой, вроде ручек, термометров, брелоков, зонтиков. Компании, лепящие на китайские товары корпоративную символику, в ноябре гудят от перенапряжения. Поэтому я заказываю фирменные сувениры летом, чтобы не стоять перед ними молитвенно, не просить уложиться в сроки, а иметь возможность проверить качество и добиться хорошего исполнения. За мной закрепилась слава партнера, который преподнесет на Новый год не заурядную подборку из шариковой ручки и еженедельника, а нечто оригинальное. По справедливости, слава эта должна принадлежать Варе, чья фантазия безгранична. Но такова манера начальников: приписывать себе достоинства подчиненных.

Варя внушила мне, что тридцать процентов привлекательности подарка — в его упаковке.

— Японцы и другие корейцы, — закатывала Варя глаза, — так заворачивают! Ленточка, маленький сухой цветочек — улет, загляденье! Совершенно другой класс! Изящество, вкус, настроение.

— Зачем нам корейские настроения? — бурчала я. — Хватит с нас сырой рыбы, которую трескаем, что те японцы. Они-то на островах, вокруг океан, все свежее, а мы сухопутные. — Меня передернуло. Вспомнила, как после роллов, поглощенных в японском ресторане, одну предновогоднюю ночь провела в обнимку с унитазом.

Однако вкусу и знаниям Вари я доверяла, с ее выбором согласилась. Последние полгода Варя, которой по штату положено стиральными порошками заниматься, не меньше двух месяцев провела вне офиса, моталась по городу, искала коробки-упаковки, ленточки, цветочки, прочую ерунду. Дважды вынудила меня поднять стоимость корпоративных сувениров.

— Как, семь рублей за метр ленточки? — возмущалась я.

— Меньше не бывает! — оправдывалась Варя. — Все пропахала, на Черкизовском рынке покупаю, договорилась с оптовиком. Лида! Честно! Дешевле не найдем. И платить нужно налом.

— Под монастырь меня подведешь, чтоб в тюрьму не садиться. Где я нал возьму? Из собственного кармана?

— А вы проведите как акцию по продвижению зубной пасты для детей или как затраты на фокус-группу.

— Больно грамотная! Все-то вы знаете: сколько у меня на продвижение, сколько на маркетинг.

— Завтра в шесть утра встречаемся с оптовиком, — тупит взор Варя. — Если сорвется, придется покупать по десять рублей за метр.

— Ладно. Вот деньги. Пиши расписку. Что ты калякаешь? Какие ленты? Пиши: получено на оплату бизнес-ланча с младшими продавцами секций моющих средств…

Итогом бурной Вариной деятельности стали наборы игральных принадлежностей: карты, домино, шашки, шахматы, бочонки лото. Все это лежало в углублениях бархатной коробки, сверху закрытой пластиковой крышкой, замысловато перевязанной лентой, в узел которой воткнут сухой цветочек. Меня особенно умилил мешочек для лото. Его свернули розочкой, будто кремовый бутон на торте. Наш фирменный знак находился в верхнем углу крышки и был почти незаметен. Варя говорила, что выпирают свое название компании отсталые. Подарили вы человеку футболку, на которой поперек груди крупно: «Промсвязьконсалтинг». Куда ее человек наденет? Только навоз на даче разгружать. А требуется: 1) угадать использование подарка по назначению; 2) дать человеку возможность переподарить сувенир и при этом чувствовать себя щедрым королем. Известен случай, когда одна риэлтерская фирма взяла слоган «Нас рекомендуют друзьям», заказали футболки, нарядили в них сотрудников. Особенно хороши были девушки, у которых поперек груди: «Нас рекомендуют друзьям».

Про «переподарить» твердил и наш компьютерный гений Игорек. Глядя на горы пакетов с выпивкой и шоколадными наборами, качал головой:

— Лишние хлопоты, системная ошибка. Вы, Лидия, могли бы сохранить время и силы, пересылая свои подарки тем, кому покупаете то же самое. Хотите, сделаю специальную программу прихода-расхода подарков?

— Спасибо, не надо! Уже проходили. Районный педиатр за то, что мы помогли ее внучке репетитора найти, подарила нам ларец с шоколадом. Потом я ларец вручила зав. детсадом. Она вылупилась: «Ой, я точно это дарила Марьванне, доктору. Вот и уголок слегка помят». Не знала, куда от стыда деться.

— Круговорот конфет в природе, — философски заметил Игорек. — Но если программа толковая, то вероятность ошибки ничтожна.

— Ага, и писать эту программу ты будешь две недели, остальная работа побоку? Вас медом не корми, дай посторонними глупостями позаниматься.

Но в свое оправдание скажу, что фирменных подарков заказываю с лихвой, под сурдинку, якобы для партнеров. По три набора игральных получат сотрудники, которым тоже многих поздравить надо.

Звездный час Вари, когда все бросают работу и под ее руководством пакуют подарки, мои ребята обожают. Это похоже на школьную радость: сегодня вместо физики переставляем книги в библиотеке. Мне и самой хочется присоединиться к веселому субботнику, да чин не позволяет. Не хватало Варе на меня орать: «К синей ленточке бордовый цветок! Сколько повторять?»

Материнские чувства, сострадательность личным проблемам сотрудников я давлю в себе нещадно. Могу наорать, ледяным обращением заморозить, выставить за дверь своего кабинета, гарантировать увольнение, высмеять, заставить трудиться в выходные дни. Но за глаза меня почему-то называют не «Мымрой», а «Леди». Слышала, как говорят по телефону: «Наша Леди спуску не дает. Но если что-то архиважное — все к ней».

Что правда, то правда. Выручала глубокой ночью Игорька из милиции, когда его заграбастали по подозрению в распространении наркотиков. Требовала, чтобы травматологи в больнице показали мне рентгеновский снимок Настиной ноги. В рентгенах костей, естественно, не смыслю ни бельмеса. Но ведь врачи, под мое сосредоточенное пыхтение, признали: операция прошла неудачно, необходимо повторное хирургическое вмешательство, иначе останется хромота. Сейчас Настя скачет козочкой, помнить забыла, как шлепнулась на катке.

Со мной работает молодежь, поэтому неприятности случаются с ними, как правило, ночью. И мчусь на выручку я вместе с мужем. Точнее — вылетаю первой, Максим вызванивает Майку, чтобы контролировала спящего Гошку, потом следом едет на такси. Адреса не меняются: либо отделение милиции, либо больница.

Максим входит эффектно: застывает на пороге, весь из себя большой, элегантный и страшно деловой. Окидывает взглядом и безошибочно выбирает главного. Здоровается, представляется, протягивает карточку, в которой он значится как помощник и советник депутата Госдумы. Что истинная правда. Как и то, что у Максима карточек — на все случаи жизни. Есть даже «Почетный снайпер ФСБ». Когда я пыталась выведать у мужа, существуют ли подобные звания в действительности, Максим картинно оскорбился:

— Меня, перворазрядника по стрельбе, заподозрить в подлоге?

— Ты же футболом занимался!

— Что не мешало мне время от времени постреливать.

«Снайпера» Максим предъявляет в крайних случаях.

И еще говорит, что современные люди перестали доверять своим глазам и ушам, что напечатанные типографским способом титулы действуют на них магически. Небольшая картонка с российским флагом способна сделать больше, чем разумные аргументы.

Далее, в милиции, Максим просит представиться официальных лиц.

Вредно уточняет и приказывает мне:

— Лидия Евгеньевна, запишите. Майор Соколов Владимир Александрович. Также присутствует дежурный сержант… ваши фамилия-имя-отчество? Или (в больнице): доктор Сердюков Павел Никитич. Лидия Евгеньевна, — это мне, склонившейся над блокнотом, — не Никитович, а Никитич, верно? Дежурный врач. А должность? Заведующий отделением, заместитель заведующего? Просто врач третьей категории?

Переписанные официальные лица ведут себя не в пример тому, как полчаса назад, когда орали, где меня видели с моим подозрением на аппендицит у Наташи или утверждением, что Петр в аварии невиновен.

Но не совсем уж я от мужа зависимая. Бывало — сама разруливала ситуацию, предварительно взяв на перо милиционеров и докторов.

Тогда Максим входил, мгновенно понимал суть положения, барски-устало вздыхал, вручал карточку «Члена совета Хельсинкского соглашения по правам человека», зевал — вполне натурально, потому что, вырванный из теплой постели, отчаянно желал спать, — говорил, что ждет меня в машине.

На обратном пути домой, сидя за рулем, Максим критиковал меня за ошибки в руководстве фирмой. Мол, относятся ко мне как к палочке-выручалочке, приучать сотрудников к семейно-кастовым отношениям — чистая азиатчина. Они должны знать и соблюдать дистанцию.

— Знают они, — оправдывалась я. — Только в самой безысходной ситуации обращаются.

— У Наташи заболело в животе — это безысходная ситуация?

— Даже анализа крови не сделали, когда привезли по «скорой»! А у Наташи дедушка умер от перитонита, вызванного воспалением аппендикса. Наследственность!

— Дедушка преставился лет этак сорок назад, в каких-нибудь степях Забайкалья.

Можно только поражаться интуиции Максима. Он только слегка ошибся географически: Наташин предок был целинником, умер без врачебной помощи в казахстанских степях. С тех пор для Натальиной бабушки не было большего страха, чем аппендицит. Бабушка и подняла тревогу, из-за которой мы с Максимом не выспались.

Но сколько ни журил бы меня Максим за неправильный стиль руководства, для него, как и для меня, главным мерилом человеческого достоинства оставалась способность броситься на помощь ближнему… дальнему… любому слабому, униженному, страдающему. Если мы будем иметь возможность, но перестанем помогать друг другу из-за лени, по расчету, из-за мелочных обид, из-за желания выспаться — то создадим мир, в котором станет противно жить самим, и главное — нашим детям.

Другое дело, что я всегда шла напролом, с открытым забралом, как по-честному. Максим же действовал, исходя из конкретной социально-политической ситуации, со своими карточками стрелка, помощника депутата и поборника прав человека. Он всегда был умнее меня. Зато я — искреннее в проявлении натуральных чувств. Кажется, за это и любил.

Почему сказала в прошедшем времени — «любил»? Нет, в настоящем — любит! Если по-иному, то повешусь. Не хочется. Отчаянно не хочется кончать жизнь на люстре в большой комнате. Самоубийцы всегда казались мне читателями, раньше времени отбросившими книгу. Будоражащее и завлекательное — на последующих страницах, потерпите Писатель долго раскачивался, и все хитросплетения сюжета впереди.

Во втором списке Максим на первом месте. Хочу купить ему горные лыжи, ботинки и костюм. Все это у Макса имелось, да позаимствовал Майкин Владостас, оправляясь на горный курорт. А там якобы украли снаряжение. Пропил, наверное. Гошка давно мечтает об игрушечной железной дороге с паровозиками, но я противилась: разложить эту дорогу с рельсами, стрелками, станциями, семафорами — в комнате станет возможным передвигаться только по стеночке. С другой стороны, Новый год — праздник, когда сбываются мечты. Железную дорогу, в конце концов, можно потом к бабушке с дедушкой перевезти. Подарить Майке хороший комплекс для ухода за лицом? Не оценит. Кроме того, Майка активно поддерживает отечественного производителя. Утверждает, что благодаря дешевым российским кремам у нее нет морщин. Но благодарить надо жирок, который прячется у нее под щечками.

Люблю делать подарки. Покупать их в спешке, примчаться в магазин и быстро по прилавкам: это маме, это сыну, свекрови, подруге… — мне кажется недостойно тех, кто тебе дорог. Хотя, конечно, всеобщее затоваривание привело к тому, что настоящей радости, сюрприза уже не получается. А раньше, бывало, вулкан страстей переживаешь, получив долгожданную вещь.

Помню, мама купила мне вожделенные кроссовки. Я в них лезгинку по комнате отплясывала, потом другие танцы народов мира, включая дикие пляски африканцев. Падала на диван, задирала ноги, болтала ими в воздухе, любовалась кроссовками. Хотелось лечь в них спать. Теперь и бриллиантовые дорогущие серьги, подаренные на день свадьбы мужем, вечером сняла: колются, спать неудобно.

Тетя Даша явилась домой еще позже меня, заметно усталая.

Рухнула на стул в кухне:

— Нет сил даже помыться.

— Как говорит Гошка: я вчера помылся за сегодня.

— Это юмор мальчика?

— Вроде того. Гошка никак не может понять, почему нельзя вычистить зубы на неделю вперед.

— Зубные протезы также требуют постоянного ухода.

— Передам ему, — сказала я и мысленно посмеялась.

У Гошки молочные зубы еще не выпали, ему до протезов расти и жить, жить. А Максу пришлось поставить имплантаты. Два месяца ходил к протезисту. И рассказывал-то обтекаемо: протезист сказал, протезист обещал…

Как-то спрашиваю:

— Сколько лет дядьке-протезисту?

— Она, собственно, не дядька.

— Протезист женского пола? — поперхнулась я чаем, который в тот момент пила. — И ты молчал? Молоденькая, конечно? Наваливается на тебя торсом, чтобы глубже бормашиной просверлить? А у самой халатик на груди расстегнут, сиськи наружу? Потом не несло? Французскими духами?

Максим, с опухшей после стоматологических манипуляций щекой, проталкивающий в рот Гошкину овсянку — единственную пищу, которую способен был проглотить, смотрел на меня… С насмешливой любовью. Как ни странно это сочетание слов: «насмешка» и «любовь» — к взглядам мужа на меня подходит более всего.

Да! Я ревнива. Перманентно и в развитии. Сначала, видя вокруг десятки красоток не мне чета, мучилась комплексом неполноценности. Максим был просто обязан бросить меня и уйти к этой, той, пятой, десятой, сотой девушке с голливудской внешностью. Потом возникло чувство собственницы. Зачем ему столь мужественно и ласково улыбаться Маше, Глаше, Стеше? И даже Майке? Проживут без его улыбок. Все его улыбки — мои! А также: шутки, жесты, умные речи, пошлые анекдоты… — все мое! Не отдам! Кто здесь вертится? Пошла прочь, зараза!

Ревность моя столь необъятна, что при реальном поводе — заявлении Максима об уходе — ее замкнуло. Так, наверное, человек, не умеющий плавать, оказавшись в пучине, судорожно трепыхается, держится на поверхности, но по-прежнему не верит, что научился плавать.

Относительно протезисток и прочих дамочек, имеющих дело с мужским телом, — разве я не знаю! Видела собственными глазами, сидела в кресле, ждала, когда освободится мастер-парикмахер Клара. Она обслуживала дядьку, имеющего, по жаргону парикмахеров, прическу — «озеро в лесу». Это когда лысина на макушке, а вокруг редкие волосики. Уж он Клару по своим чахлой растительности загонял: то слева порежь, то справа выступает. Клара вокруг него тридцать минут вертелась (и припадала жарким торсом), по волоску филировала.

Сев, наконец, в кресло, я возмутилась:

— Клара, он явный извращенец Прилюдно млеет, плавится от ваших прикосновений. Эротика в парикмахерской! Сюжет для порнухи. Клара, почему вы терпите?

— Во-первых, он чаевые оставляет большие. Во-вторых, жалко.

— Конечно, если вам тоже доставляет удовольствие…

— Ни боже мой!

— Но вы же отдаете отчет?

— Отдаю. Наверное, жена холодная или по возрасту парализованная. А мне, кроме гада-мужа, никто не требуется. Оставляем стрижку, подравниваем? Или новый силуэт?

Максим, конечно, не извращенец, чтобы в кресле стоматолога, с открытым ртом, с бормашиной в дупле зуба, млеть и блаженствовать. И стричься он не любит. Но с другой стороны, Макс не каменный, чтобы уж вовсе не реагировать на женскую грудь в опасной близости. Словом, протезисток и парикмахерш я бы штрафовала за сексуальные провокации на рабочем месте.

— Лида! Лида! Ты меня слушаешь?

— Конечно, слушаю.

— Я тебе рассказывала, — подозрительно посмотрела на меня тетя Даша, — что в московских дэзах такой же бардак, как в питерских.

— Да, да. Виктору Петровичу положены льготы, а их не учитывают в квартплате.

Хотя я и не слушала тетю Дашу, эту информацию легко вытащила из внутреннего диктофона. Мы теперь устроены как электронная техника. Мысленно нажал кнопку перемотки, и в голове прозвучали последние слова собеседника. Зачем нам роботы? Мы сами скоро в них превратимся. Об этом тоже говорили с Максимом… Стоп, не отвлекаться! Тетя Даша взирает на меня с готовностью обидеться на невнимание. А это добрых сорок минут: сначала она будет говорить про то, что стара, глупа, но заслуживает…, потом я примусь оправдываться и разубеждать ее.

Сагу о льготах по квартплате, вырванных с боем у чиновников, я выслушала, изображая активное внимание. И сетования на неготовность квартиры Виктора Петровича к зиме (окна не заклеены) поддержала.

— Клейкая лента с поролоном стоит пятьдесят рублей метр! — возмущалась тетя Даша.

— Безобразие. Ленточки на подарки, если оптом на Черкизовском, и то дешевле.

— Что?

— Это я о своем, не отвлекайтесь.

Украдкой посмотрела на часы: еще пятнадцать минут, а потом сошлюсь на головную боль.

— Так вот, — продолжала тетя Даша, — я им, в магазине, показала кузькину мать. В прошлом году было по двадцать рублей метр, а теперь больше чем в два раза повысили. Наживаются на климате.

— Как при этом вел себя Виктор Петрович?

— Никак не вел. Стоял рядом и твердил: «Дашенька, не надо. Дашенька, пойдем». Но я не из робких. Потребовала завмага. Пришла пигалица, вроде тебя начальница… — тетя Даша осеклась и поправилась, — в том смысле, что по возрасту подходите. Мы, говорит, пенсионерам можем скидку сделать. Вы пенсионерка?

Тут тетя Даша выдержала эффектную паузу, посмотрела на меня с затаенной гордостью:

— Представляешь? Как будто можно сомневаться, что десять лет пенсионерка.

— Вы прекрасно выглядите.

— Продали нам по тридцать пять рублей метр, — подытожила тетя Даша. — Без меня с Виктора Петровича содрали бы лишние триста рублей.

— Немало, — покачала я головой, оценивая копеечную сумму.

— При его пенсии!

— Тетя Даша, вы влюблены в Виктора Петровича?

Мой естественный, хотя неделикатный вопрос вызвал горячий протест.

— При чем здесь любовь? Мы не юнцы, чтобы кругом видеть только секс. Нормальное участие одного человека в делах другого. Странно, если это вызывает у тебя удивление.

— Конечно, простите! Но женская психология…

— Ничем от мужской не отличается, — перебила тетя Даша. — Психология — наука, а не сортир, чтобы на «М» и «Ж» делиться.

— Интересная мысль.

— Учись, пока я жива Спасибо тебе, дорогая!

— За что?

— Слушала мою болтовню, а у меня и силы возникли.

«Еще силы?» — испугалась я.

Но тетя Даша меня успокоила:

— Силы, чтобы помыться. Завтра в котором часу встаешь?

— В семь.

— Разбужу.

Кроме увлечения скидками, льготами тетя Даша еще обожает поднимать людей утром с постели. Почему-то считает, что проспим самое главное. Тетя Даша легко заменяет будильник. Только ей не треснешь по башке, чтобы не зудела.

Вытаскивает из постели Гошку:

— Марш чистить зубы. Детский сад — это твоя работа, служба. Опаздывать нельзя. При Сталине за опоздание в тюрьму сажали.

— Лучше в тюрьму, — хныкает Гошка, — там еще поспать.

Затем тетя Даша тарабанит в нашу спальню:

— Максим! Лида! Целуетесь, наверное? На часы-то смотрите! Ускоряйтесь, у вас осталось семь минут. А если без дела дрыхнете, то немедленно вставайте!

— Как же я люблю свою тетушку! — потягивается Максим, когда «без дела дрыхнем».

— Мы не слышим эту цербершу, — бормочет мне на ухо, когда «при деле». — Спокойно, Лидочка, не волнуйся, не напрягайся. Тетушка не войдет, остатки разума у нее сохранились.

Пока тетя Даша занимала ванную, я размышляла: не предложить ли ей машину с водителем? Ведь тяжело мотаться по городу, в метро, троллейбусах, автобусах в их с Виктором Петровичем возрасте. Максим может организовать транспортировку стариков. А у меня появится реальный повод завести разговор о нуждах его же тетушки.

— Спасибо! — отмела мои услуги тетя Даша. — Я там, в ванной, свои панталоны стиранные на полотенцесушитель повесила, ничего? Мужиков в доме нет. А машину не надо. Мы на кладбище с утра поедем. Виктор Петрович осенью на могиле жены не побывал. Виноград на даче укутывал. Ребенок, честное слово! Какой виноград, когда могилка не убрана? Весной Максим давал машину с водителем… Как-то непроникновенно.

— Как-как? — не поняла я.

— Сухо, без чувств. Привез нас водитель на кладбище. За полчаса управились, с дорогой — за час. Будто по обязанности отбыли. Уж лучше по-старому: встречаемся в метро, едем до конечной, садимся на автобус до кладбища. Не понимаешь? Все это время мы об умершем человеке думаем, вспоминаем. Хотя мне вспоминать-то нечего, не знала ее. Но думаю, хорошая была женщина, коль Виктор Петрович на ней женился. Разве покойнице не будет приятно, когда посторонние о ней скорбят?

— Безусловно, приятно, ведь в могиле, наверное, тоска смертная — в точном значении слова.

— Не насмехайся! — осадила меня тетя Даша — Ты, Лида, не теряла родных. Дай Бог, чтобы как можно дольше не пришлось.

— Только заботилась о вашем комфорте. Автомобиль, а не метро. Удобства, а не толкотня.

— В тебе, — неопределенно покрутила пальцами в воздухе тетя Даша, — появилось что-то новое… изменилась… Лида, ты аборта не делала?

— Нет. Вам показалось.

— Может, и показалось. Хватит разговоров, заболтала ты меня. Иду спать. Утром, не волнуйся, как обещала, разбужу.

Да я и не волновалась, а кто кого заболтал — еще вопрос.

Глава 7

Подарки и «подарочки»

Утром следующего дня раздался телефонный звонок:

— Лида? Это Саша. Мне нужно срочно с вами поговорить.

«Какой Саша? — лихорадочно думала я, здороваясь. — Из мэрии? Из налоговой? Заместитель генерального компании «Миг»? Еще Саша, лысый и толстый, есть в соседнем офисе. Саша из банка, из фитнес-центра? У Макса есть друг детства Сашок».

— Срочно? — переспросила я, по-прежнему не узнавая голоса. — Что-то произошло?

— Лида, это Саша, который с Майей. Помните, она нас в кафе познакомила?

— Естественно, я вас узнала Что все-таки случилось?

— Не по телефону. Можете уделить мне полчаса?

Мысленно пробежав по грядущему плотному рабочему графику, я предложила:

— Три варианта. В одиннадцать — у меня в офисе. В три дня — кафе недалеко от моей работы. После восьми — где вам удобно.

— Подъеду к одиннадцати. Куда?

— Скажите, — продиктовав адрес, спросила я с тревогой, — с Майкой все в порядке? Жива-здорова?

— Вполне. До встречи, Лида.

«Начинается, — подумала я. — Рано спекся учитель истории. Владостасы два-три года выдерживали Майку. И почему они всегда выбирают меня в арбитры? Почему я обязана копаться в их грязном белье? Потому, — ответила сама себе, — что никому другому я бы Майкино исподнее не доверила».

Саша приехал минута в минуту. Он был одет в толстую стеганую куртку, а на голове — летняя бейсболка. Разделся и предстал в костюме с галстуком, на ногах — белые кроссовки. Со вкусом у него, как видно, — швах. Впрочем, преподавателям, ученым и просто гениям можно извинить отсутствие порядка в наряде. Но чего я прощать ему не намерена — так это критики Майки под видом собственных недостатков. Слышала уже песни на тему «Она, конечно ангел, а я несовершенен…». Коль несовершенен, то и нечего было голову морочить девушке. Теперь тебе хочется смыться красиво, чтобы Майка еще и виноватой оказалась. Самое обидное: она действительно всегда считала себя виновницей развода.

Словом, настрой у меня был боевой и решительный, поэтому после первых Сашиных слов растерялась.

— Дело в том, Лида, что я водитель.

— Куда водитель? — глупо спросила я.

— Правильней сказать не «куда», а «чего».

— Чего? — послушно повторила я.

— Автобуса.

— Какого автобуса? Ничего не понимаю.

— Я работаю водителем автобуса.

— А зачем говорили, что преподаватель?

— Не говорил, просто не отрицал. Выслушайте меня.

Из дальнейшего рассказа стало ясно, что Саша работает водителем экскурсионного автобуса. Возит туристов во Францию. Давно возит, пять лет. Слушая экскурсоводов, невольно заучил их тексты. Потом сам заинтересовался историей, принялся читать книги. Он не хвастается, что знает больше, чем некоторые экскурсоводы. Которые, помимо прочего, нередко путают места, личностей, годы правления королей. Так, например, могут сказать, что Мольер написал «Мещанина во дворянстве» и «Господина де Пурсоньяка» в замке Шенонсо, хотя на самом деле драматург творил в замке Шамбор. Замки долины Луары — удивительны…

Тут его опять могло снести на французскую историю, поэтому я перебила и сказала, что про замки — в следующий раз.

— Случайно получилось, — каялся Саша, — что Майя приняла меня за ученого, преподавателя истории.

«Ничего случайного, — подумалось мне, — на эти грабли любая наступит, сама грешна».

— А дальше пошло-поехало, — продолжал Саша. — Одно вранье тянет за собой другое. Ухожу в рейс, Майечка спрашивает: «У тебя командировка во Францию?» Бурчу в ответ как бы положительно. Я по характеру не лжец, а тут увяз по уши. Вчера на техобслуживание нужно было машину ставить. Знаете, что Майе сказал? Тьфу, попутала нелегкая! У меня, говорю, заседание кафедры. Финиш! Врать любимой женщине!

«Любимой — это хорошо, — отметила я. — И бросать ее, судя по всему, он не собирается. Майке чихать на профессию избранника, был бы человек хороший. Но успокаивать Сашу раньше времени не стоит».

— Отвратительно, — скривилась я. — Отвратительно начинать отношения с лукавства.

— И я о том же! Помогите, Лида, посоветуйте. Как мне перед Майей открыться? Она очень обидится?

«Совершенно не обидится. И сказать надо прямым текстом: я водитель автобуса. Разве шофер не может быть историком-любителем?»

— Саша! Хочу, чтобы вы мне ответили на ряд вопросов.

— Готов.

— Алименты платите?

— Да. У меня сын от первого брака, Сережка, одиннадцать лет. Если не в командировке, беру его каждые выходные. Майя знает.

— Почему с женой разошлись?

— В двух словах не сказать. Но если обтекаемо — не сошлись характерами.

— Она замучила вас своим вниманием, заботой, вечной покладистостью, готовностью стоять на задних лапках?

— Ничего подобного! — удивился Саша. — Таня, первая жена, считает себя очень красивой. Мечтала быть моделью или поп-звездой. Не получилось, вышла замуж за шофера. И все виноваты, и на жизнь обижена, и в вечной депрессии, из которой ее надо вытаскивать. А если не вытаскиваешь, закатит истерику. Смотрит телевизор, там певицы или актрисы, Таня зубами скрипит от зависти: почему им повезло, а ей — нет, она не хуже смотрелась бы, лучше пела, танцевала, одевалась. Меня называла идиотом и неудачником.

— Сколько терпели?

— Десять лет.

— И как вырваться удалось?

— Сам удивляюсь. Пить стал. Только хуже стало — Сережка видел, пугался меня пьяного. Потом как взрыв: или режу сейчас, или погибну. И все бросил: пить, курить, жену. Вам покажется странным, но мое хобби — увлечение историей — здорово поддержало. Я не один такой, не уникум. В библиотеке познакомился с мужиком, фанатом «Слова о полку Игореве». Он литературоведов за пояс затыкает. Ходит на научные конференции, задает каверзные вопросы, уличает докторов и кандидатов в невежестве. А сам простой инженер-электрик.

«Чего только в жизни не бывает, — подумала я. — Так, глядишь, пекари станут любителями-аптекарями, а синоптики музыкальными критиками. Важно правильно выбрать Гошке профессию. То есть он самостоятельно, конечно, должен выбрать, чтобы потом не мучиться».

Пока же самое выгодное занятие с точки зрения нашего сыночка — сдача бутылок. Во время прогулок видел, как бомжи бутылки по парку собирают, заставил отца проследить их путь до пункта приема стеклотары. И восхитился:

— Хорошая работа! Погулял и денежки получил.

Максим, отец называется, Гошку не разубеждал. Напротив, сказал, что есть и другие легкие занятия. Чистить карманы прохожим, например. Две минуты — и ты богач.

От таких антипедагогических рассуждений меня чуть к потолку не подбросило:

— Ты чему ребенка учишь?

— Гошка, чему я тебя учу? — повернулся к сыну Макс.

— Не доверять первым воспоминаниям! — отчеканил малыш.

Мои брови полезли вверх от удивления.

— Впечатлениям, — поправил Максим сына.

— Но говорить-то о них можно? — попросил завоспитанный ребенок.

— Можно, — благодушно позволил отец.

Тряхнув головой, продолжила допрос Саши:

— Как вы относитесь к Майе?

— Не думал…

— Здрасьте!

— Не думал, что когда-нибудь встречу подобную женщину. Она совершенно уникальная, теперь таких не делают. Хотя в средневековой Франции, на фоне поголовной распущенности, были…

— О Франции — в следующий раз. О Майе. У вас серьезные намерения?

— Я очень люблю ее. А намерения… В смысле — женитьба?

— Нет! — замахала я руками. — Не про женитьбу речь. Третий раз замуж! Это спорт какой-то безумный. Хватит ей штампов в паспорте.

— Тогда что, Лида, вы имеете в виду?

И я не нашла слов. Как объяснить, что нельзя Майку травмировать, издеваться над ее добротой, сулить ей надежды и предавать, завлекать и бросать? А какую женщину можно? Да и кто на этапе влюбленности подозревает в себе черствость?

— Хорошо помню, что вы, Лида, сказали в кафе, когда мы познакомились. Вы пообещали меня отравить, расчленить и скальп содрать, если плохо с Майечкой поступлю.

— Все верно.

— Поэтому к вам и обратился. Готов немедленно отдать свой скальп, только помогите, подскажите, как выпутаться из клубка лжи.

В «переговорную комнату», где мы беседовали с Сашей, уже несколько раз заглядывала офис-менеджер: меня просили к телефону важные лица. Но я отмахивалась: подойти не могу.

Открыв дверь очередной раз, секретарша сказала:

— От Кулакова шестой раз звонят. Скажите только, вы подтверждаете встречу?

— Подтверждаю. Скажи, что еду, застряла в пробке, в туннеле, связи нет.

— Врать нехорошо, — заметил Саша, когда девушка ушла.

— Кто бы говорил! — поднялась я.

— Лида?

— К сожалению, мне надо спешить.

— Лида?

Смотрел на меня снизу вверх, замерев просительно.

И хотя я приняла решение почти в самом начале разговора, выдала его с неохотой, будто принципами поступаюсь:

— Так и быть. Поговорю с Майкой. Задача не из легких. Как внушить женщине, что мужчина, обманывающий ее в самом медовом периоде, не станет врать в дальнейшем?

— Это архисложно. Попробуете хотя бы подготовить ее? — встал Саша.

— Рискну. Но вы помните…

— Да, да! Скальп по первому требованию.

На улицу мы выходили вместе. Предложила Саше подвести его. Поскользнулась, подвернулся каблук, чуть не грохнулась, Саша меня подхватил. Довел до машины, обнимая за талию, спрашивая заботливо, не больно ли наступать, нет ли растяжения. Усадил в машину, от «подвести» отказался с благодарностью.

Мне показалось, что мелькнул Максим. Или мужчина очень на него похожий. Шмыгнул за угол газетного киоска.

Начинается! Будет мне мерещиться на каждом шагу. Так было до свадьбы: отыскивала взглядом прохожих, напоминающих моего любимого. Максим признавался, что и с ним происходит подобное: ищет в женских лицах мои черты. И когда не отыскивает, записывает встречных в девушки-дурнушки.

У меня есть ключи от Майкиной квартиры, и приехать к ней я могу в любое время дня и ночи, не предупреждая. Это как маму навестить. Ведь вы не спрашиваете маму, удобно ли ей с вами встретиться. Мама есть мама, ей всегда удобно.

Позвонила Майке с дороги только потому, что подруга расстраивается, не приготовив для меня вкусный ужин. А поесть очень хочется, с утра только кофе пью.

— Майка! Привет! Я на пути к тебе, через двадцать минут подгребу.

— Лидочка? Через двадцать минут? — почему-то запаниковала Майка. — Ой, убрать все не успею.

Чего убирать? В ее квартире всегда музейные порядок и чистота.

— У тебя Саша? Не помешает, хотя лучше отправь его прогуляться. Майка, я голодна как тысяча китайцев. Зажарь мне барана целиком, ладно? У тебя, конечно, припасен… Баран! Козел! — заорала я на водителя, который грубо подрезал меня. — Майка, давай организуем общество по кастрации тех, кто хамит на дорогах. Чтобы не размножались.

— Всех не перекастрируешь, — торопливо сказала Майка — И население сильно уменьшится. Жду! Пока!

Вместо двадцати минут, из-за пробок, добиралась час. Но ужин у Майки почему-то не был готов. В духовке шкворчало мясо, на плите булькала картошка, Майка орудовала ножом, шинкуя овощи на салат.

— Лидочка, потерпи, десять минут — и садимся за стол.

— Долго возишься. Коэффициент шустрости понизился? Майка, возьму твою бордовую шаль напонос?

Мы так в юности говорили: дай сумочку (туфли, браслет и т. д.) напонос, то есть поносить.

Я направилась к шкафу, в котором Майка хранит одежду. Подруга неожиданно бросилась следом. Опередила меня, почти оттолкнула, прижалась спиной к дверцам.

Размахивая рукой с ножом, затараторила:

— Не надо! Нельзя! Не открывай! Сама тебе потом достану.

— Майка, осторожно! Ты отхватишь себе ухо или мне нос. Опусти нож. Что у тебя там? Все скелеты в твоих шкафах я знаю по косточкам.

— Там другое… особенное… тебе лучше не видеть.

Майя краснела по любым поводам и выразительно: сначала появлялись два розовых пятнышка на щеках, потом они растекались, багровели, заливали лицо и шею. Краска могла уйти с ее физиономии так же быстро, как появилась. И только румянец оставался, который Майку очень красил. Недаром у русских красавиц обязательная характеристика внешности — румянец.

Бывало, приходила моя подруга домой, и я угадывала:

— В подъезде целовалась. Щечки пышут. Нет? К тебе снова приставали в транспорте подростки или молодящиеся дядечки. Майка, ты сокрушительно действуешь на мужских особей от пятнадцати до восемнадцати и от сорока до семидесяти. Но если в пенсионном возрасте он щупает девиц в метро, то следует признать особенности протекания старческого слабоумия. Мозг усыхает, а мошонка бурлит. Что касается подростков…

— Мне просто очень хотелось в туалет. А с крыш течет, журчит. Я боялась оскандалиться, не под кустом же садиться. Пусти, не стой на дороге! Добежала, а ты с версиями…

Справившись, Майка говорила:

— За мной мама так не смотрела, как ты. Контролируешь каждый вздох.

— Скромная плата за постой, оплаченный твоим батюшкой, и хорошее питание, которое ты мне обеспечиваешь.

Нужно признать: мой присмотр за Майкой не удался. Ее замужества тому свидетельства. У меня, понятно, есть эгоистическое оправдание: сама в кипении страстей пребывала, когда Майка с кем попало снюхивалась. С другой стороны, могла бы оторваться от Макса и внимательно рассмотреть Владостасов, плеснуть на них кислотой, чтобы в осадок выпали. А теперь данность: настрогали Майке детей, от биологических папаш никуда не денешься. Хотя детишки получились замечательные. Крестников, Игорька и Веронику, я люблю как своих собственных.

Несколько секунд мы стояли друг против друга у шкафа пунцовеющая Майка и я, обескураженная от вида подруги с ножом, охраняющей дурацкий шкаф.

— Там новогодние подарки! — наконец я нашла объяснение странному поведению подруги. — Мне подарок?

— В том числе, — ответила Майя.

И краснота, только растекшаяся по ее щекам и шее, стала сходить.

— Не женщина, — очередной раз я восхитилась метаморфозам Майкиного лица, — а лакмусовая бумажка. Тебя можно использовать вместо детектора лжи. Майка, что ты мне приготовила? Скажи! А я намекну про свой подарок.

Мы ежегодно портили друг другу новогодние сюрпризы. Детская неудержимость: если знаешь, в каком ящичке стола покоится подарок, то разве удержишься ящичек не выдвинуть?

У Майки тоже был свой список людей, которых следует поздравить. Но, в отличие от моего предновогоднего табеля о рангах, у Майки, кроме коллег по работе и соседей, фигурировали мелкие сошки. Как-то: дворник-таджик, потому что в снегопад или гололедицу первым делом чистит ступени подъезда, чтобы народ не падал; продавщица из ближайшего продуктового магазина, которую муж бьет, и она регулярно с фингалом то под левым, то под правым глазом; юная прыщавая операционистка по коммунальным платежам в банке — ее, мол, юноши не любят; врачи, жэковские диспетчеры и слесари, уборщица подъезда… И еще длинный перечень малознакомых и по сути бесполезных личностей. Ведь Майка, покупавшая два мешка дешевых сувениров, никакой корысти, одаривая кого попало, не извлекала.

Когда я впервые прошлась по ее списку, Майка пояснила, кто стоит за сокращениями: «дв. Са-д» (дворник Саид), «сб. дев. пр.» (сбербанк, девушка прыщавая), «м. контр. язв.» (контролерша в метро, страдающая язвой)…

— Зачем они тебе сдались? — спросила я. — Какой от них прок?

— Никакого, — пожала плечами Майка. — Просто им будет приятно.

— И что такое «Д. д»? Три тысячи рублей?

Против других сокращений значились суммы от сорока до ста рублей.

— Детский дом, — пояснила Майка. — Покупаю игрушки сиротам.

И посмотрела на меня робко-выжидательно.

— Участвую, — ответила я на немой вопрос. — Сколько?

— Сколько не жалко.

— Прекрати! Так спрашивать нечестно. Жалко на сирот много не бывает. Конкретно?

— Пятьсот долларов? — пробормотала Майка.

— Тысяча. Бери.

Так, с помощью подруги несколько лет участвую в благотворительности. Очень удобно: деньги отдала и никаких хлопот. Майка носится по рынкам, закупает игрушки, а я чувствую себя щедрой дарительницей.

Мы обе понимаем, что брошенным детям нужны не плюшевые зайцы и куклы, а внимание, то есть наше время. Мое время расписано по минутам. А Майка, лишенная собственных детей, пыталась в детдоме после работы вечерами с детишками возиться. Но директор попросила Майку не приходить. Вместо того чтобы играть в казаки-разбойники или в дочки-матери, Майка рыдала, глядя на брошенных детей. Они подхватывали — и стоял всеобщий рев. Директор детдома сказала, что для занятий с их детьми требуется воля: отбросить сантименты и вести себя так, словно это обычные малыши. Воли у Майки отродясь не было, а сантиментов выше крыши.

— Скажи, — канючила я, — намекни, что ты мне приготовила?

— Не проси. В этом году — без подсказок.

— Хочешь, про свой подарок расскажу? Это требуется каждой женщине, но не каждая может себе позволить столь дорогое.

— Белье?

— Нет.

— Сумочка?

— Мимо.

— Лида, женщине требуется столько всего и желательно недешевого, что перечислять буду до утра. А мясо сгорит. Чувствуешь, запах пошел?

— Беги, спасай.

— Ты первая.

Майка с поста не ушла и погнала меня на кухню, с ножом наперевес. Что же она мне купила?

Подкрепившись, то есть с аппетитом умяв большую порцию мяса, картофеля, салата, на вопрос Майки: чай или кофе — я попросила слабительного. Такие порции — гарантия прибавки в весе.

Майка приняла мое пожелание за чистую монету:

— Есть китайский чай для похудения, слабит реактивно. Заварить?

— С ума сошла? Ведь завтра на работу. Майка! У тебя на физиономии нечто… — покрутила я пальцами в воздухе, — нечто заговорщическое. Но из тебя секретчица как из бегемота балерина.

— Разве я поправилась? Наоборот, похудела, — мямлила Майка.

— Похорошела, помолодела, постройнела — все есть. А что скрываешь?

У Майки забегали глаза, порозовели щечки. Неужели, кроме Саши, мнимого преподавателя французской истории, появился еще один кандидат на ее роскошное тело и щедрую душу?

— Смотри мне в глаза, Майка! У тебя завелся второй кавалер?

Вопрос подействовал на подругу как ушат холодной воды: процесс покраснения остановился.

— Как ты можешь такое думать? — возмущенно спросила Майка, глядя прямо на меня.

— Тогда колись. Без пыток. Я сытая и добрая, хотя злая и безумная.

— Да, понимаю… Лида, ты участвуешь, как раньше, в подарках для детдомовцев?

— Естественно. В чем проблема?

— Видишь ли, московские детдома завалены игрушками, одеждой и прочим. В столице много богатых людей…

— Которые, вроде меня, легко отстегивают денежки.

— Да, примерно. В провинции совершенно другая картина, — быстро заговорила Майка. — Там не компьютеры требуются и сотовые телефоны, а элементарные варежки — дети их теряют, да и мокрые, высохнуть не успевают.

— Дети высохнуть?

— Варежки! Та всегда была умная и…

— Глупая. Дальше.

— У нас на работе женщина, родом из Семипалатинской области, едет на родину в эти каникулы, говорит, в их детдомах страшная картина, не хватает элементарного.

— Семипалатинск — это где?

— Разве важно? Бывший СССР.

— Майка, что требуется?

— Женщина согласна взять вещи для сирот, багаж.

— И?..

— Надо оплатить багаж, во-первых. А во-вторых, купить необходимое.

— Книжки детские обязательно. Если у ребенка есть тяга к знаниям, то без книжек ему не развить потенции.

— Хорошо, и книжки куплю. Лида?

— Да?

— Что ты меня мучаешь?

— А ты спроси, зараза: сколько мне не жалко?

— Лидочка, я ведь не для себя!

— Сумма?

— У меня все посчитано и записано, — выкладывала Майка передо мной листочки. — В двух вариантах, для младшей и средней группы, или только для младшей…

— Обе группы, — сказала я, не глядя на ее каракули с чумовыми сокращениями.

— Две тысячи евро, — выдохнула Майка. — В Москве до вокзала Саша доставит, а в Семипалатинске такси недорого…

— Уговорила, плачу.

Плакал мой новый полушубок из рыси, который хотела купить в конце сезона. Но чего стоит благотворительность, если она вам ничего не стоит?

— Кстати, о Саше. Майка, ау?

Подруга что-то чиркала на своих листочках:

— Да, да…

— Твои бухгалтерские способности да на пользу…

— Обществу? Ведь так и есть. Ты чего-то хотела?

— Чаю без слабительного. И поговорить о Саше.

— Правой рукой достаешь из шкафчика пакетики с чаем, под левой рукой чайник и чашка, сама, сама, сама… не маленькая.

— Майка!

— Да-а-а…

— Или ты со мной общаешься, или семипалатинскому детдому не видать моих кровных.

— Общаюсь. — Майка по-ученически сложила руки поверх листочков. — Да?

Ее мысли, конечно, были в далеком детдоме. Поэтому на запевы времени не стоило тратить. Быка — за рога.

— Саша очень симпатичный мужчина. Но, Майка, он вовсе не вузовский работник, а водитель автобуса экскурсионного. Что не исключает и не умаляет его потрясающих знаний французской…

На полуслове замолчала Потому что Майка не выказывала ни капли удивления.

— Знаю, — кивнула моя подруга.

— Откуда?

— Видела его документы.

— Какие документы?

— Обычные, из кармана.

— Майка! Ты шаришь по чужим карманам?

— Так получилось.

Еще не полностью растворившийся румянец стал снова наливаться.

— Не оправдывайся. Это у тебя в крови. Помнишь, выворачивала карманы пьяного Максима? Хотя почему бы в самом деле не проверить документы мужика, с которым спишь.

— Я не проверяла специально! Так получилось. Саша был в ванной. Зазвонил его сотовый телефон. Вдруг что-нибудь срочное? Телефон в кармане, хотела достать и отнести ему, а там удостоверение и пропуск.

— Ладно, ладно, не красней. И твоя реакция?

— Мне было стыдно.

— Я не про то, что нехорошо чужие карманы обыскивать, а про специальность Саши.

— Специальность не имеет никакого значения.

— Вот и я ему твердила.

— Вы встречались?

— Приезжал ко мне сегодня в офис. Плакал на моей груди, промочил кофту насквозь.

— Лида, я тебя уже много раз просила: когда преувеличиваешь, заранее предупреждай. Саша действительно плакал?

— Фигурально. Похоже, очень переживает из-за того, что его социальный статус ошибочно завышен. Кажется, он неплохой мужик и от тебя без ума. А ты, Майка?

— Мне страшно. Мне все время страшно.

— Чего? Не понимаю. Ты его любишь?

— Очень. Стараюсь — меньше. Как ты говорила: не стелись, держи дистанцию, оставайся загадочной. Не могу я загадочной на дистанции! Значит, опять случится, как с Владиком и Стасиком. Мне страшно, не переживу. Саша — исключительный, особенный, уникальный. Если он меня бросит… — захлюпала Майка.

— Погоди! Саша тебя бросать не собирается. Напротив, страстно желает.

— Но ведь ты знаешь мои ужасные недостатки, сколько раз про них твердила. А я ничего с собой поделать не могу! И все время думаю: бросит меня… через сколько? Через полгода, год, два или — месяц, неделю?

— Дура! — воскликнула я.

— Знаю, — ответила Майя.

Хотя обозвала я не подругу, а себя. Надо же так заморочить Майке голову, чтобы отравить блаженное время начала любви! Благими намерениями вымощена дорога в ад, как известно. Свою дорогу прокладывать — одна статья. Вольному воля. Но другого — близкого, любимого — толкать в отчаяние, предрекать несчастья! За это надо кастрировать, как лихачей на дорогах.

— Ой, Лидуся! У тебя такое лицо сделалось! — всполошилась Майка.

— Женщин кастрируют? — сдавленным голосом спросила я.

— О чем ты? Наверное. Да, точно. У одной женщины в нашей конторе был рак, удалили матку и придатки. Называлось операция кастрации. Лида, говори со мной просто и по-человечески!

— Согласна. Кастрируй меня.

— Чего?

— Готова понести любое наказание, лишь бы ты забыла мои чудовищно глупые измышления. Майка! Живи на полную катушку! Радуйся, счастливлей… не так, как по-русски? Радость — радоваться. Счастье — счастливлеться… И слова-то не придумали! Бытие у нас!

Мне настолько хотелось облегчить, скрасить Майкину жизнь, что взбрело действовать от противного. Майка всегда забывала о своих горестях, когда у меня возникали проблемы. Она, уникальный человек, драгоценная подруга, странным образом лечится от собственных невзгод моими трудностями.

— Майка, от меня, кажется, Максим ушел, — протянула голосом, пропела жалостно, проблеяла.

И она снова удивила меня. Майка должна была всплеснуть руками, заохать, закудахтать, запричитать. Испугаться, паниковать, успокаивать, разубеждать, суетиться, нести околесицу, трястись, вибрировать зримо.

Вместо этого подруга отвернулась, уставилась в угол и полувопросительно произнесла:

— Возможно, у Максима был повод.

— Чего-чего? Что ты несешь? Смотри на меня! Почему все время глаза отводишь?

Майка нехотя повернулась.

— Говори! — потребовала я.

— Что?

— Что знаешь.

— Откуда мне знать, если ты не делилась своими… обстоятельствами.

Вихрь мыслей, предположений, догадок, версий завьюжил у меня в голове. Открутившись, вынес логичное заключение:

— Ты виделась с Максом? Не отрицай! Вижу по твоему лицу. И не покраснела. Что говорил мой муж? Четко! По словам цитируй.

Майка снова отвернула голову и пробормотала:

— Почему я должна тебе выкладывать…

— Потому что десять минут назад я тебе искренне рассказала про визит Саши. Потому что ты моя подруга. Потому что речь идет о самом для меня важном.

— Важном, правда? — с надеждой и радостью посмотрела на меня Майка.

— Умоляю тебя! Часто я тебя умоляла? Говори, колись! Майка, ты мне подруга или хвост собачий? Давай тебе помогу. Вы увиделись. Макс начал разговор обо мне.

— Это я начала.

— Хорошо. Но ведь он говорил? Что говорил? Майка, задери тебя черти! Максу кажется… Что кажется?

— Что у тебя завелся другой. Нет, «завелся» — это про мыша.

— Царица небесная! «Мыша» — это кто?

— Зверьки, мыши, не знаешь, что ли? У нас дома было. Мама от папы требовала: изведи мыша. Папа поставил мышеловку, он поймался. Такой хорошенький! Серенький, маленький, и мордочка как на картинке из детской книжки.

— Изверг! Майка, ты изверг женского рода. Про мышей мне рассказываешь, когда Максу кажется… Что? Майка?

— Будто ты имеешь отношения с другим мужчиной, — выпалила как под пыткой Майка.

И тут я познала, что такое настоящий страх. Не ночной, гипотетический — вдруг с моим сыном (мамой, мужем) случится ужасное: попадут под машину, будут украдены, ограблены, ранены, их жизнь повиснет на волоске. Воображаемые несчастья, от которых покрываешься холодным потом, не можешь заснуть, утром кажутся досадным приступом больного воображения. Но сейчас страх имел основания и повод.

Будто мне в позвоночник вогнали большущий шприц с замораживающим раствором. Спина заледенела, от нее щупальца потянулись, сковали ноги и руки, перехватили горло. Глаза выдавливало из черепа (лед, как известно, расширяется). И вся я, с перепугу, была как мгновенно замороженная курица.

— Ой, Лидочка! Что с тобой? Глаза твои! Сейчас выкатятся. Не волнуйся! Ведь это неправда? Правда неправда?

— Правда, — с трудом выдавила я.

— У тебя есть любовник? — ахнула Майка.

— Дура! — проскрипела я ледяным горлом. — Правда — неправда.

— Скажи мне по-человечески! Да или нет?

— Нет! Тысячу раз — нет!

— Я так и думала, — обрадовалась Майка. — И Максу говорила.

— Но Макс…

— Убежден в обратном.

— Факты? Какие факты и доказательства он приводил?

— Лида, если ты не виновата, почему так переживаешь? По идее, тебе следовало возмутиться, а ты испугалась. А я Максу обещала..

Что Майка наобещала Максу, значения не имело, а мне срочно требовалось разморозиться.

— Горячего чаю!

— При чем тут…

— Дай мне горячего чаю, хоть кипятка, немедленно. Иначе остаток жизни проведу в холодильнике.

— Опять ты странно выражаешься.

Но Майка подхватилась, включила чайник, в котором было на донышке. Быстро закипел, подруга налила мне чай. Обхватив чашку двумя руками, я хлебала огненный напиток. Обжигало язык и небо, но я глотала.

— Лида, у тебя руки трясутся, ходуном ходят.

— А ты как думала? — поставила я чашку. — Огорошила, я чуть сознание не потеряла. От тебя муж не уходил…

Тут я вспомнила, что Майку как раз мужья и бросали.

Поправилась:

— Не уходили из-за глупых, надуманных подозрений. Очень тебя прошу! Как не просила никогда в жизни. Передай мне, по возможности точно, слова Макса касательно его подозрений.

— Я бы — с радостью! — прижала Майка руки к груди. — Только слов не было. Сказал, что предполагает. С усмешечкой, ты знаешь.

О! Я как никто знала его усмешки. И то, что Макс не может быть слабым, ищущим сочувствия. Это не игра, не поза, не насилие над собой: мол, я всегда железно крепкий. Макс такой и есть, без ржавчины, без разъеденных комплексами и рефлексией дыр в самолюбии. Он себя любит, точнее — уважает. И вариант: она его за муки полюбила — не про Макса. Свои муки он ликвидирует самостоятельно.

Макс выказывает слабость в единственной ситуации — когда болеет. На него не действует спиртное, но удивительным образом проявляется повышенная гриппозная температура. Максим раскисает, становится придурочно нежным, сентиментальным. Если у мужа появляется блаженная улыбка, жалобный прищур глаз, я бросаюсь за градусником. Однажды пришла домой: он лежит на диване, смотрит телевизор, там поет Зыкина, протяжно тянет: «Течет река Волга, а мне семнадцать лет…» И Максим… Что бы вы думали? Плачет! Слезы пускает от умиления. Впервые увидела его плачущим. Испугалась: «У тебя, наверное, за сорок!» Почти так и оказалось: тридцать девять и три.

А у Гошки верный признак болезни — отказ от еды. У нашего сыночка аппетит вечно голодного волчонка. И если он отодвигает от себя тарелку с макаронами по-флотски — заболевает. Я хватаюсь за голову: завтра важные переговоры, а Гошка сляжет. Звоню свекрови, прошу приехать. Она уже не удивляется моему сумбуру: Гошка не кушает, не могли бы вы завтра с ним посидеть?

— Майя! — Я зло насупилась. — Ни за что не поверю, будто ты не выспрашивала у Макса. Небось охала-ахала, причитала и просила подробностей.

— Конечно, просила. Только Макс ничего не сказал.

— Так-таки ничего?

— Почти, не про тебя.

— А про кого?! — едва сдерживаясь, выкрикнула я.

— Про меня.

— Ты-то здесь при чем?

— Вот и Макс сказал: «Майечка, детка, неужели ты думаешь, что стану грузить тебя своими болезненными домыслами?»

— Ага! «Болезненными» и «домыслами» — значит, не на сто процентов уверен, переживает и сомневается.

Майка заплакала. Вроде ни с того ни с сего. Побежали по щечкам ручейки, она их вытирала ладошками.

— Чего ревешь-то?

— Как вы со мной! Я вас люблю больше жизни. После детей, мамы и папы — больше жизни. А вы! Что Макс, что ты: недомолвки сплошные. Не доверяете мне, — хлюпала Майка. — Как малахольной. Такая и есть, да?

— Запрещенный прием! — протянула я подруге бумажную салфетку. — Нечестно переводить стрелки на себя, когда у нас крыши снесло и неизвестно, где ловить и обратно устанавливать. Кроме того, не прибедняйся, у тебя есть Саша, честный и искренний.

— Как же! Искренний! Шофер, а говорил, что преподаватель.

— Он никогда подобного не говорил!

Остаток вечера я провела, утешая Майку.

Трепетные, эмоционально раскрытые, с оголенными нервами люди — сущие вампиры. Требуют постоянного участия и обсуждения их проблем, отсасывают ваши духовные силы. Вампиров я стараюсь избегать. Но Майка — особая статья. Она вампир страдающий, да и любимый, да и сознающий свои недостатки. Майку я готова утешать с утра до вечера… Последнее замечание — конечно, сильное преувеличение. Но уделить подруге полчаса времени — запросто. Живописуя Сашины достоинства, сама в них убеждалась с каждой минутой.

Глава 8

Шоковая терапия

По дороге домой я терзала телефон, чтобы добиться Максима. Хотя первого ответа: «недоступен» — достаточно, чтобы понять бесполезность вызовов каждые три секунды. При этом я вела машину на приличной скорости, несколько раз чуть не создала аварийную ситуацию. Определенно — заработала пожелание кастрации от других водителей.

Подмывало позвонить родителям Макса в Испанию, выяснить, сколько раз общались сегодня с Максом, что он говорил, не намекал ли, где обитает. Но будить родителей поздней ночью — только пугать.

Разбудила я тетю Дашу, которая закрылась на засов, и открыть дверь своим ключом я не могла, пришлось звонить.

На тете Даше была старенькая, но чистенькая ситцевая ночная рубашка. На голове — бигуди. Это какая мука на них спать!

— Извините, что потревожила. У подруги была, да и работы много.

Тетушка протяжно зевнула и неожиданно потребовала:

— Дыхни!

— Что?

— Дыхни, говорю. Пила? У моей подруги невестка так спилась: все на работе торчала. Навкалываются, а вечерами поддают, стресс снимают. Головы вам надо поснимать.

Послушно дыхнув в нос тетушке, я подумала, что последнее время меня только и подозревают в пороках: то в прелюбодеянии, то в пьянстве. А если бы мы с Майкой по фужеру вина выпили? Запрещается взрослым женщинам? На правеж их?

Но вместо возмущения почему-то оправдывалась:

— Я ведь за рулем.

Будто не води я машину, надиралась бы ежевечерне.

Это была первая бессонная ночь. Хотя обстоятельства и события последнего времени должны были лишить меня покоя раньше. Ворочалась с боку на бок, вела мысленные беседы с Максом. То обвиняла его в глупых подозрениях, то оправдывалась, то покаянно лебезила, то гневно возмущалась. Макс же во всех сценариях вел себя одинаково: быстро признавал свою ошибку, каялся, прижимал меня к груди и обещал, что больше не будет.

У него детская привычка говорить: я больше не буду! Кокнет дорогую вазу и хлопает глазами:

— Прости, больше не буду.

— Точно не будешь? Это уже пятая ваза!

— Конечно, не буду, коль вазы кончились.

Утюжил брюки от нового костюма и спалил.

— Какая неприятность! Но я больше не буду.

Купили еще один костюм, Макс опять прожег брюки.

— Ты же обещал, что больше не будешь!

— Про первые брюки обещал, а не про эти.

Я взрываюсь:

— Ты специально вредительствуешь! Если моешь вазу после цветов, или кувшин после сока, или блюдо после заливного, обязательно разобьешь. Потому что не любишь мыть крупные стеклянные предметы. У тебя пунктик, — кручу пальцем у виска. — Также ненавидишь гладить брюки. Ходил бы тогда в юбках! Думаешь, не понимаю, чего добиваешься? Чтобы домашнюю работу, которая тебе претит, делала я. Но если так дальше пойдет? Завтра тебе разонравится мусор выносить, послезавтра — гвозди прибивать или люстры вешать. Я должна буду взять молоток и полезть на стремянку?

В отличие от меня Макс — само шкодливое благодушие.

Мечтательно тянет:

— О! Увидеть тебя с гвоздями во рту, с молотком в руках, карабкающейся по стремянке, желательно — в мини-юбке… Как, наверное, эротично…

— Макс! Первым делом молоток приземлится на твою башку!

— Очень испугался, — притворно округлил глаза. — Но что, милая, я могу поделать?

— Хотя бы пообещай… — начала и тут же заткнулась.

— Легко! Обещаю: я больше не буду.

Отвлекаясь на воспоминания, елозя под одеялом, я в пух и прах разбила нелепые домыслы мужа. При этом, чего греха таить, думы о Назаре не исчезли. Он тоже присутствовал в моем полусне-полубреде. Стоял в сторонке, сочувственно улыбался. С великим сожалением разводил руками: что же поделать, Ледок? Люблю тебя больше жизни. Но моя жизнь принадлежит не мне. Я восхищалась его благородством и честью. Разве не достоин восхищения мужчина, который жертвует своими чувствами ради семейного долга? При этом мне хотелось, чтобы Назар меня утешил, приголубил, обнял, поцеловал… пусть не по-настоящему…

А какие варианты «не настоящего»? Мы ведь не школьники, укрывшиеся за матами в спортзале, чтобы впервые познать прелесть поцелуйчиков. Об этом я думать не буду — не хочется, не время, незачем. Одно бесспорно: Назар — воплощение мужественности, Максим был абсолютным воплощением, а теперь подпортился.

К утру меня пронзила, как иглой в мозг вошла, мысль: а если Максима, как Назара, увлечет другая женщина? Что там «если»? Он мне прямым текстом сказал!

Меня бросило в жар, рывком села на кровати. Нет, нет и нет! Глупости! Во-первых, глупо Максиму отвлекаться на сторону, когда рядом прекрасная жена. (А кто поначалу мучился, что недостойна его?) Во-вторых… читай «во-первых». И далее только «во-первых»? Не годится. Думай! Перечень можно продолжить? Вполне. Макс хоть и обещает по поводу бытового ущерба — «не буду» — регулярно нарушает. Но мой муж человек слова, каких поискать. Если серьезно дал слово, то не нарушит на дыбе, под пытками. Мне все его друзья говорили: «От Макса трудно добиться клятвы. Но если поклялся — скала!»

Перед свадьбой Максим мне сказал.

— Знала бы ты, как мне брачные вериги напяливать не хочется.

— Так не женись, — обиделась я.

— Не ценишь жертвы. Только ради тебя. Пред алтарем, который, правда, выглядит письменным столом, а священник — сладкоречивая тетка, — я дам слово, которое не нарушу никогда Сяду в клетку и проведу в ней оставшуюся жизнь.

— Никто не неволит, — продолжала дуться я.

— Неволит чувство, — щелкнул меня по носу.

— Любви ко мне? — оттаяла я.

— И любви тоже.

— А чего же еще? — снова насупилась.

— Что такую смешную девчонку заграбастает другой проходимец.

— Обращаю внимание: ты назвал себя проходимцем. И насчет клетки мне не нравится. Вовсе не собираюсь тебя держать как льва в зоопарке.

— Да и не получилось бы. Забудь про зоопарк. Клетка не снаружи, а внутри меня. И она желанна.

— Тогда почему рефлексируешь?

— Уж и поныть брачующемуся нельзя? — сменил серьезный тон на дурашливый. — Кто жениха пожалеет? Все почему-то только поздравляют. Включая тех, для кого брак хуже геенны огненной.

Что могло заставить Макса нарушить данное слово? Ничего не могло… Кроме… кроме глупого подозрения в моей измене. Точно! И он решил действовать по схеме: бей первым, Фреди!

Рухнув на подушку, найдя правильный, как мне казалось, ответ, я успокоилась. Да и устала от ночных диалогов.

Только задремала, как друг-враг будильник заставил подниматься.

Бессонная ночь никого не красит.

— Видок у тебя, — сказала тетя Даша, которая уже сидела на кухне и прихлебывала чай.

«На себя посмотрите, — хотелось ответить, — престарелая помпадурша в бигудях».

Но я только поздоровалась:

— Доброе утро!

— Доброе! Садись, ешь кашу. — Она пододвинула мне тарелку с овсянкой.

— Спасибо, но я ее с детства не перевариваю. И утром только кофе пью.

— Язву хочешь заработать? Ну давай, — взяла ложку, зачерпнула кашу и стала тыкать мне в рот: — За папу, за маму, за мужа…

Отшатнувшись, я замотала головой:

— И не пытайтесь! В меня даже любимые бабушки не могли втолкнуть овсянку.

— Ладно, — неожиданно быстро смирилась с поражением тетя Даша. — У меня к тебе дело. Свяжись с троллейбусным парком и узнай, по какой цене водителям троллейбусов выдают проездные билеты.

— Каких троллейбусов? — не поняла я.

— Обычных, рогатых, номер маршрута значения, думаю, не имеет, но мы ехали на четырнадцатом.

— Зачем вам?

Тетя Даша покачала головой, вздохнула тяжело, словно я была тупой ученицей, которой приходится все разжевывать.

— Вчера мы с Виктором Петровичем ехали на троллейбусе. Он, как пенсионер и москвич, бесплатно. А мне не положено, потому что питерская пенсионерка. Безобразие! Российский пенсионер и в Африке пенсионер. Это безобразие номер один. Мне пришлось покупать билет у водителя. За двадцать пять рублей! В киоске на остановке билет стоит семнадцать. Это безобразие номер два. Едем-едем, вдруг он тормозит, выскакивает, подбегает к киоску…

— Кто?

— Да водитель же! Купил целую стопку билетов. Безобразие номер три.

Я таращила на тетушку глаза в бессильной попытке понять действия водителя и, главное, при чем здесь я.

— Не догоняешь, как говорит мой внук Вася. Хороший мальчик, упитанный. Водитель почем купил проездные? По семнадцать. За сколько продал? За двадцать пять. С каждого пассажира восемь рублей навара.

— И вы хотите, чтобы я…

— Связалась с парком, выяснила порядок выдачи водителям билетов.

— А дальше?

— Наверняка вскроются нарушения.

— И?..

— Будем разоблачать.

— Тетя Даша! — заикалась я от возмущения. — Вы… что… думаете? Мне… делать… больше… нечего? Кроме как выводить на чистую воду прощелыг-водителей троллейбусов? Я, по-вашему, глупостями занимаюсь?

Резко поднялась и пошла из кухни. Возможно, тетя Даша услышала мои последние слова, хотя я процедила их сквозь зубы:

— Сон на бигудях вызывает тягу к подвигам.

Тетушка обиделась. Сидела, надувшись, пока я собиралась на работу, сновала из ванной в комнату. Но у стариков, как у детей, память на обиды короткая.

Выползла в прихожую, где я надевала пальто.

— Только узнай факты, — попросила тетушка, — а потом я напишу в газету или позвоню на радио. Я часто на радио звоню.

— Ваша гражданская позиция, — чмокнула я ее в щеку, — достойна восхищения. Не закрывайте, пожалуйста, вечером дверь на засов.

На юбилей фирмы хозтоваров «Ларчик» я не пошла бы, если бы не возможность увидеть там Назара. «Ларчик» был дохлой лошадью. Менеджерскую байку о дохлой лошади мне рассказал Максим.

Любой индеец знает: если вы обнаружили, что скачете на дохлой лошади, то следует с нее спрыгнуть. В бизнесе подчас другие стратегии. Умные головы предлагают выход из кризиса, а «наездник» следует их советам. Покупает более суровую плеть, создает комитет по изучению лошади, организует посещение других организаций, чтобы перенять опыт скачек на дохлых лошадях, нанимает специалистов по диете для дохлых лошадей, приобретает других дохлых лошадей для упряжки и так далее. Специалисты по дохлым лошадям получают неплохие деньги, пока скелет кобылы не рассыплется на кости.

Хозяин «Ларчика» когда-то начинал очень хорошо, а нынче уже пять магазинов закрыл, его региональная сеть не сегодня завтра рухнет. Из последних сил владелец «Ларчика» не дает себя поглотить конкурентам, и напрасно, потеряет оставшееся. Для создания бизнеса, первого рывка требуются одни навыки, способности, умения, талант, для длительного процветания бизнеса — другие. Владелец «Ларчика» первыми обладал, а вторых не имел. Свою дохлую лошадь принимал за резвого скакуна, который чуть захромал.

По тому, сколько народу пришло и бродило у скудно по нынешним купеческим временам накрытых столов, можно было судить, что на «Ларчике» поставили крест. Из журналистов — второстепенные, ни строчки не напишут, заявились поесть и выпить на дармовщину. Из первых лиц отрасли, чиновников — никого. Мелкие сошки снуют в полупустом зале. На серьезных мероприятиях они — только фон для солидных персон. И «среднего класса», вроде меня, негусто. Те, кто пришел, имеют конкретную цель, никак не связанную с желанием выразить почтение Ларчику (прозвище хозяина «Ларчика»). Перекинуться сплетнями с коллегами, прощупать почву под ногами у конкурентов, разведать, не хотят ли кого из специалистов переманить на бoльшую зарплату и высокую должность — мало ли поводов. Только у меня он не имел ничего общего с работой. Мне хотелось увидеть Назара. Он начинал в «Ларчике».

Вовремя учуял, что «конь» подает признаки дохлости, и перепрыгнул в другую компанию. «Ларчик слишком просто открывается», — говорил мне Назар. Но по-человечески был признателен первому учителю и благодетелю от бизнеса. Не прийти Назар не мог.

Он вошел в банкетный зал, троекратно облобызался с Ларчиком и его домочадцами, пожимал руки, хлопал по плечам оставшихся верными менеджеров, широко улыбался. И его улыбка, далекая и не мне адресованная, заставила мое сердце колотиться часто-часто.

Какой мужчина! Только появился и… Забыты ночные тревоги, дневные дела… К чему суетиться, если тебе хорошо только от вида этого человека?

С бокалом белого вина в руке я находилась в стратегически правильной позиции: в кружке коллег по бизнесу, но и слегка в отдалении. Как бы слушала парня, который рассказывал очередную менеджерскую байку, полуулыбалась, что можно было принять за мою реакцию на анекдот. И заставляла себя не таращиться на Назара. Посмотрела на него пять секунд, перевела взгляд на рассказчика, на других гостей… Теперь можно… можно опять посмотреть на него, почувствовать очередные сладостные толчки крови.

Назар отыскал меня глазами. И хотя был плотно окружен людьми, умудрился послать взглядом привет любви, двинуть губами, точно целуя воздух. Кого ему хотелось поцеловать, я отлично знала. И подобное знание кружит голову лучше шампанского.

— Флажок, привет!

Лиля Белая, моя однокашница по университету, подошла незамеченной, обняла, обдала запахом каких-то редких, незнакомых мне духов.

— Привет, Флажок! — искренне обрадовалась я.

Лиля, Паша Синий и я были теми самыми Флажками, о которых уже упоминала.

С Лилей мы тесно дружили до моего замужества и недолго после. Лиля и ее муж, как вы догадываетесь, Паша Синий, представляли собой удивительную пару. Остроумные, веселые, заводные, бесшабашные, бездетные — они были способны любое скучное застолье превратить в нескончаемый хохот. Народ не уставал каламбурить по поводу того, как Белая стала Синей. Узнав, что Лиля фамилию не сменила, образованный народ вспоминал Стендаля, который не успел написать роман про синее и белое. У самих Лили и Павла имелось множество потешных историй, связанных с их фамилиями. Чего стоил только первый случай, когда заведующая загсом спросила Лилю: «Товарищ, простите, госпожа Белая, вы будете Синей или не будете?»

Мне нравилась история про командировку.

Лиля и Павел (она по керамике и кафелю специалист, он — по сантехнике) приехали в провинциальный городок, поселились в гостинице, законно, как муж и жена. Среди ночи — милицейская облава, отлавливают проституток, которые совершенно замучили постояльцев.

Барабанят в дверь, Лиля и Паша выскакивают в чем мать родила, прикрывшись, как экраном, одной простынкой на двоих. За порогом стоит усталый капитан. Потребовал документы. Флажки в коконе простыни допрыгали до комнаты, принесли паспорта. До штампа регистрации брака капитан недолистнул.

— Сволочи! — выругался. — Вы уже по цвету подбираетесь!

Я могла бы рассказать еще немало из репертуара Флажков, но — в другой раз.

Нашу дружбу с Лилей придушил Максим. Он Флажков не выносил. Потому что Павел в мужской компании хвастался своими успехами на стороне, а Лиля, в женском обществе или просто в отсутствие мужа, трындела о мимолетных любовниках.

— От них дурно пахнет, — кривился Максим.

— Разве? Грязными подмышками? — удивлялась я, помня отвращение мужа к запаху многодневного пота.

— Грязной моралью. Блудят направо и налево, а потом, наверное, друг с другом опытом делятся. — Максим брезгливо скривился.

— Но Флажки такие забавные, с ними весело. Сегодня все хохотали до колик, а Майка чуть лицом в салат не упала.

— Твоя подруга, — медленно проговорил Макс, — наша Майечка, особа исключительного целомудрия, несмотря на многомужство. Разве ты не замечала? Странно. За смехом Майи кроется страх не соответствовать остальным продвинутым персонам.

— Максим! О ком мы говорим: о Флажках или о Майке?

— Мы всегда говорим о тебе.

— Как-как?

— И кучка. Знаешь детскую приговорку: «Как, как — и кучка». Сине-Белые дермецом нашпигованы под завязку.

— Они незаурядные, интересные люди! — пыталась возражать я.

— Большие корабли! — насмешливо развел руки в стороны Максим. — Большим кораблям — большое плавание. Но пусть они своими винтами взбивают воду подальше от моего личного судна.

— Флажки веселые, потешные! — упорствовала я.

— Правильно, — соглашался Макс. — Но Флажков веселей клоуны в цирке. Часто в цирк не ходят. И свою семью превращать в арену для паяцев, извини, не готов.

В разных вариантах этот разговор не единожды повторялся, и в итоге мы перестали общаться с Флажками. Максим отсек их от меня, да и от Майки тоже.

Мы с Лилей мило болтали, перемывали косточки знакомым, сошлись во мнении, что «Ларчик» на ладан дышит.

Назар произносил тост. Мне можно было смотреть на него, не таясь. Говорил он проникновенно, точно выдержав дозы фамильярности, почтения и легкой иронии. Закончил, отсалютовал фужером с вином, бросил на меня взгляд. Пригубив напиток, я задержала фужер у лица, чтобы скрыть от Лили свою реакцию на этого человека.

— Классный мужик, — сказала она. — В постели — виртуоз. У меня с ним было. С ходу покорил своей особенной, ненормальной мужской честностью. До того, как мы в постельку завалились, сказал, что я ему нравлюсь безумно, но связан по рукам и ногам. У него жена старше на десять или пятнадцать лет. Ушла к Назару не то от министра, не то от замминистра. Наплодила детей. Теперь он всех тянет — жену-старуху и выводок последышей. — Лиля хохотнула и продолжила: — Я, конечно, растаяла, на сироп изошла. А через некоторое время перекинулась словцом с одной бабой, которая в Назара по уши втрескалась. И та мне по секрету, представь, говорит, какой он благородный, пожилая супруга, дети, и далее по тексту тра-ля-ля. Вот ухарь! — скорее с восхищением, чем с осуждением рассмеялась Лиля. — Там еще тема одна была, как жена Назара на прокладках экономила, чтобы ему ботинки фирменные купить. Слово в слово что мне, что той бабе рассказывал.

Прокладки меня добили. Ай да Назар! Ай да знаток женской психологии! Ловко: загнуть про интимные дамские штучки, и любовницу покорить, и претензии отсечь.

Все мои внутренние силы уходили на то, чтобы держать безучастное выражение лица, не показать, какие чувства переполняют. Это было очень трудно. Потому что сердце, минуту назад бившееся часто, радостно и приятно, затухало, пока вовсе не остановилось. Изображать равнодушие с мертвым сердцем, когда не хватает воздуха и тебе хочется рухнуть в обмороке и при этом разрыдаться, завыть так, что стекла лопнут, — никому не пожелаю.

Но я все-таки сообразила, что скрыть свое состояние можно только безудержной болтовней. И заговорила о том, что первое пришло на ум, — про махинации водителей троллейбусов.

Мне казалось, что мой язык едва ворочается, что слова резиново тянутся, выползая через паузы. А на самом деле я строчила пулеметно, потому Лиля меня остановила:

— Погоди, не тарахти, не успеваю. Почему разнервничалась? И разве ты пользуешься общественным транспортом?

— Случается, но про билеты мне рассказала тетушка Максима. О! Что за особа!

И я принялась лихорадочно живописать эксцентричную тетю Дашу, до которой Лиле совершенно не было дела. Теперь я уже слышала, что речь моя тороплива до крайности, что проглатываю слова, повторяюсь, хихикаю над несмешным, но остановиться не могла От тети Даши почему-то перешла к французской истории и торопливо поведала о летучем эскадроне Медичи.

Лилю я уболтала, ей стало скучно со мной. Лиля поглядывала за мою спину, помахала кому-то рукой, давая понять, что сейчас подойдет.

— Мы тоже любим отдыхать во Франции, — на полуслове оборвала меня Лиля. — Пока! Привет Максиму! — приложилась к моей щеке своей щекой. — Увидимся!

Все, свободна. Теперь главное — добраться до выхода, не столкнувшись с Назаром, не встретившись с ним взглядом. Запас актерских способностей на исходе. С Назаром мне наверняка не удастся мило поболтать о Екатерине Медичи. Чего доброго, обрушу на него прилюдно град плаксивых упреков. Или, того лучше, шандарахну по роже близстоящей бутылкой или блюдом с валованами.

Отлично, добралась до гардероба. Быстро найти номерок. Куда подевался? Спокойно, номерок я обычно кладу в наружный карманчик сумки. Где карманчик, крутила я сумку. Не сходи с ума, это у красной сумки наружные карманы, а сегодня взяла черную, к сапогам из тонкой лайки подходит. Вырядилась, идиотка!

На глазах у изумленного гардеробщика перевернула сумку и вывалила содержимое, принялась лихорадочно копаться в своих вещах. Сколько ерунды таскаю!

— Вот же номерок, — показал мне гардеробщик. — Торопитесь?

— Очень! Спасибо! — заталкивала я обратно нужно-ненужные мелочи.

Пальто я не надела, схватила в охапку, рванула на улицу.

Точно улепетывая с места преступления, запрыгнула в машину. Почти не контролируя дорожную обстановку, вылетела со стоянки на магистраль. И, только промчавшись полкилометра, сообразила, что в подобном состоянии вести машину опасно. Не хватало в аварию попасть. Много чести Назару, чтобы я из-за него калечила автомобиль или собственное тело.

Затормозила у обочины.

Одна, никто меня не видит. Можно предаться… Чему мне предаваться? Прислушалась к сердцу, оно по-прежнему не билось. Пощупала пульс — колотится. Бывает же: сердце стоит, а пульс наличествует…

Я жива, уже хорошо. Хотя как можно остаться в живых, когда разъедает невероятный стыд вперемешку с ужасом? Так кислотно-стыдно мне не было никогда Не требуется напрягать воображение, чтобы понять мою ситуацию. Пристроилась в конец длинной очереди Назаровых любовниц. Кто последний? Я — за вами. Кто там за плечо трогает? Теперь я — последняя, вы — за мной. Куда без очереди прешься? Он вам уже пропел балладу про старенькую жену и детей? А про ботинки вместо прокладок? То-то же! А мне — пропел, значит, я раньше вас должна в его койке побывать.

Но ведь не факт, что согласилась бы на утехи с Назаром, пищал голос-защитник. А другой, трезвый и суровый, клеймил: факт, факт! Ты стояла в полушаге от грехопадения. Кстати, Назар говорил, что уезжает на каникулы с семьей. Забыла, приперлась на банкет. И он тут как тут. Очередной раз соврал. Наверное, в очереди накопилось много претенденток, которых требовалось быстренько оприходовать.

В окошко машины постучали. Повернула голову: милиционер с жезлом. Опустила стекло.

— И долго вы собираетесь тут стоять? Знак не видите?

Очевидно, у меня было столь убитое лицо, что страж дорожного движения сменил гнев на милость:

— Вам плохо?

— Очень.

— «Скорую» вызвать?

— Нет, спасибо.

— Лекарство есть?

— Уже приняла.

— Ладно.

Милиционер отошел, я подняла стекло.

Горькое лекарство — это Лильки Белой откровения. Дай бог ей здоровья! Спасла меня. Пусть живут с мужем, как им заблагорассудится. Лилькин блуд меня уберег от роковой ошибки.

Сейчас броситься бы на грудь Майке, поплакаться, рассказать… Что рассказать? Как влюбилась в доморощенного Казанову и едва не потеряла самого лучшего мужчину на свете?

Максим! Счастье мое, свет и радость! Прости, не суди строго, ведь по-взрослому я тебе не изменила. Не могу без тебя жить — всегда, а в данную минуту особенно.

Набрала номер сотового телефона мужа — недоступен. По рабочему секретарша ответила, что Максим Георгиевич на встрече.

Я позвонила приятелю и коллеге мужа:

— Илья? Это Лида. Передай, пожалуйста, Максиму, что я умираю.

— Что? Как? Лида?

Но я нажала на «отбой».

Максим позвонил через полминуты.

— Где ты?

— Не знаю.

— Отвечай на вопросы. Ты в помещении, на улице, в машине?

— В машине.

— Едешь или стоишь?

— Стою. Милиционер разрешил.

— Была авария?

— Нет. Максим, любимый, мне очень плохо, у меня не работает сердце.

— Не придумывай, — возразил муж, — коль разговариваешь, значит, работает. В каком точно месте ты находишься?

— Понятия не имею.

— Спроси милиционера.

Максим, как всегда в сложной ситуации, был точен, лаконичен и строг.

Выйдя из машины, я протянула трубку телефона постовому:

— Объясните, пожалуйста, моему мужу, где мы находимся.

Милиционер продиктовал адрес.

Когда я снова взяла трубку, Максим рассуждал вслух:

— На машине мне туда добираться по пробкам верных два часа. Поеду на метро. Так! Сиди в машине и жди, с места не трогайся.

— Хорошо. Милый мой, дорогой, как я тебя…

— Сигналы аварийной остановки включи, — перебил муж и дал «отбой».

Пока ждала Максима, я думала о том, что моя влюбленность в Назара прорастала медленно, крепла постепенно, а зачахла вмиг, за считаные минуты погибла. Не просто разлюбила, в противоположность меня швырнуло — в отвращение. Сразу после Лилькиных слов хотелось убить Назара Подвернись он мне под руку — прикончила бы. А сейчас чувствую лишь рвотную брезгливость, как к порочному грязному существу, источающему зловоние, насквозь прогнившему, изрыгающему гнойный смрад.

Данные ощущения — верное свидетельство того, что мое чувство к Назару было лишь вывихом. Настоящая любовь — это перелом, а не вывих. Сии мудрые заключения принадлежат не мне, а моей маме. Однажды слышала, как мама утешала подругу, от которой ушел муж. Я тайно подслушивала.

Мама говорила про вывих и перелом. Истинная любовь — перелом жизни, судьбы, сознания. А вывих — это увлечение, легкое ранение, заживает и без специальной врачебной помощи. Крушение настоящей любви — боль, которая рассасывается долго и мучительно. Вывих-увлечение проходит быстро, надо только набраться терпения. Мама вела к тому, что у подруги был вывих-увлечение, а не перелом — роковая любовь. И уговаривала подругу потерпеть, пройдет. А замужество, штамп в паспорте — вовсе не диагноз и не истина в последней инстанции.

Кстати, другой раз и другой подруге (я опять подслушивала) мама втолковывала противоположное: коль ты мужняя жена, храни верность, как бы ни тянуло в сторону. Рассуждения о вывихах и переломах в маминой речи, правда, тоже присутствовали.

Максим открыл дверь автомобиля и сел рядом со мной. Не успел слова сказать. Меня прорвало. Мельком глянула на мужа, прекрасного до остановки дыхания, упала ему на грудь и разрыдалась так, словно получила точное известие о конце света.

Вряд ли существует мужское сердце, способное не растопиться под горячим водопадом женских слез. Мое собственное сердце, наконец, заколотилось в учащенном ритме. Стенала и рыдала я — будь здоров! Как выплескивала гадость, которой нечаянно наглоталась. И при этом умудрялась твердить одно и то же:

— Не могу, не могу без тебя…

Вой, слезы градом и снова:

— Без тебя не могу, не могу, не могу…

Секундный вздох, набрала воздуха и опять:

— Не могу, не могу, не могу…

Так истерила-убивалась, что милиционер услышал, постучал в окно. Максим опустил стекло.

— С вашей женой все в порядке? — спросил добрый постовой.

— Да, спасибо! — ответил Макс.

И при этом! При этом поглаживал меня по спине, бормотал что-то ласковое, уткнувшись в мою макушку.

То был момент истинного счастья. Выплакаться на груди любимого мужчины — громадное удовольствие. Согретой теплом его рук, почувствовать себя великой драгоценностью. Драгоценностями не швыряются. Значит, и будущее мое лучезарно. А пока порыдаем всласть, коль все трудности позади.

Рано радовалась. Плакала и радовалась — звучит абсурдно. Но Макс как-то сказал: «Что в женщине не абсурд, то скучная рутина».

Водный запас у меня не кончился, минут на пять еще хватило бы.

Макс не выдержал, захватил меня за плечи, отстранил:

— Успокойся! Ты уже выдала годовую норму осадков.

Зеркало заднего вида мы сбили. И в нем мельком я увидела себя. Физиономия! Дорогая косметика, которой положено сидеть на месте даже при глубоководном погружении, после рыданий и елозанья по Максовой куртке растерлась по лицу жуткими мазками. Черная тушь для ресниц, пудра, румяна, губная помада — все это смешалось на щеках, на подбородке, на лбу, будто я клюкнулась носом в палитру безумного художника. Но грязный вид меня не расстроил. Напротив, чумазая, я выглядела трогательно.

И Максим смотрел на меня… Когда писатели пишут про свет из глаз, они, конечно, перебарщивают, поскольку глаза все-таки не лампочки. Что же тогда лилось из добрых, ласковых глаз Максима? Не знаю. Но от того, как он смотрел на меня, становилось невыносимо хорошо. Продолжая всхлипывать, я радостно заурчала, голосовые связки принялись издавать булькающе-счастливые вибрации.

Что последует дальше, было ясно. Сейчас Максим поцелует меня — долго, протяжно, вкусно, чарующе. И это слияние окончательно уничтожит нашу нелепую размолвку. Потом муж нехотя оторвется от моих губ, постарается за шутками скрыть охватившее его волнение, достанет влажные салфетки и будет вытирать мое лицо. Возможна другая последовательность — сначала салфетки, потом поцелуи.

Моим мечтам-прогнозам не суждено было сбыться. Максим пристально и любовно смотрел на меня, но вдруг бровь его дернулась, слегка нахмурился.

Он спросил:

— Меня гложут смутные сомнения, как говаривал Иван Васильевич. Ты убивалась по мне или другой повод имелся?

Что-то выдало меня, подтвердило догадку мужа. Хотя, казалось, кроме безграничной любви к Максиму, у меня других чувств не осталось.

Он склонил голову, посмотрел на часы. И когда поднял глаза, у него было уже совершенно другое лицо. Рабочее, служебное, лицо человека, которому досаждают с глупостями, когда требуется сосредоточиться на серьезных проблемах.

— Через полчаса у меня важное совещание, — сказал Макс. — Я попросил бы тебя…

— Погоди! Ты не понял, ошибся! У меня никого нет! Ничего не было! Ты напридумывал!

Он пожал плечами, как бы недоумевая бурным эмоциям по ничтожным поводам.

— Майка рассказала про твои подозрения. Они нелепы, они…

— Девочки! Вы вольны фантазировать на любую тему. Но! На будущее: Лида, я попросил бы не врать про свои несчастья, не беспокоить моих коллег и не срывать меня с места Когда тебе очередной раз взбредет в голову на пустом месте устраивать истерику, вспомни сказку про пастушка. Он кричал: «Волки! Волки!», и всем надоело прибегать. Когда явились настоящие волки, они пастушка скушали. Ясно выражаюсь?

— Максим! — простонала я. — Давай все забудем? Давай как прежде?

— У тебя пробелы в памяти. Забыла, что я ушел к другой женщине?

— Ты не мог! — не то воскликнула, не то прошипела я. — Ты дал слово. Ты никогда не нарушаешь данного слова.

Максим пожал плечами: мол, всякое случается.

Усмехнулся:

— И на старуху бывает проруха. Давай поменяемся местами.

Стать на место другого человека: противника, компаньона, начальника — Максим предлагал нередко. Чтобы я поняла мотивы, которые движут человеком.

Поэтому затараторила:

— На твоем месте я проявила бы элементарную жалость и сочувствие к жене, которая в тебе души не чает…

— Поменяемся местами в автомобиле, — перебил Максим. — Я сяду за руль, отвезу тебя.

Он вышел из машины, обошел ее, открыл мою дверцу. Ничего не оставалось, как вываливаться.

— Порядок? — спросил милиционер, когда я проходила мимо.

— Нет, ужасный беспорядок.

— Ага, по вашему лицу видно.

— Домой или в офис? — спросил Максим, заводя мотор.

— Родной мой, послушай…

— Домой или в офис? — зло повторил Максим. — При отсутствии ответа на вопрос я выхожу из машины.

— В офис.

— Приведи себя в порядок. Ты похожа на индейца, дорвавшегося до красок.

— Максимушка…

— И заткнись!

Если Максим просит заткнуться, надо молчать. Это касается не только моего мужа, любого мужчины. Когда мужчина более не может слышать женских стенаний, он их действительно не может слышать. Но наша извечная ошибка — продолжать моросить, доказывать свою правоту или навязывать участие. Много раз наблюдала у Майки. Ее Владостас хворает, а при болезнях, как зверь в логове, предпочитает отлежаться в берлоге, в тишине и спокойствии. Но Майка знай свое: Владик, тебе грелку дать? Владик, попей горячего молочка Владик, я тебя шерстяным пледом укрою. Владик, давай температуру померяем. На каждое ее выступление муж рычит: оставь меня, уйди. Но Майка не унимается: Владик… Владик… Владик… И больному Владику хочется, чтобы она сгинула на веки вечные. И если бы в этот момент кто-нибудь Майку прибил, Владик сказал бы ему спасибо.

Одно дело знать правила, другое — следовать им.

Глядя в маленькое зеркальце, вытирая лицо салфетками, несмотря на требование заткнуться, несколько попыток достучаться до мужа я еще совершила. Чем, понятно, разозлила его еще больше.

Даже последний спасительный прием: разговор о сыне — не принес успеха.

— Разговаривал с ними сегодня дважды, — отрезал Максим. — Все в порядке. Замолкни!

Глава 9

Сон на бигудях

Подъехав к моему офису, не выключая мотор, Максим вышел из машины, с лязгом захлопнул за собой дверь, не попрощался. Видела, как он голосовал на дороге, остановился старенький «жигуленок», Максим сел в него и умчался.

Бессонная ли ночь, стресс ли, пережитый на банкете «Ларчика», рыдания, предательство мужа, а скорее, совокупность всех этих замечательных событий привела к тому, что я совершенно обессилела. Меня даже не трясло в ужасе от ухода мужа. У меня просто не было сил для переживаний. Будто выскребли до тонкой корочки мои тело и душу, ничего не осталось. За надувной оболочкой — воздушная пустота. Ткни иголкой — сдуюсь, поддай коленом — улечу в небо.

Противное ощущение. Когда тебе ничего не хочется, ничего не волнует, не желается, не грезится и не беспокоит, то ты представляешь собой живой труп.

И все-таки одно желание у меня было — уснуть. Заснуть и не проснуться. Или, что привлекательнее, проснуться и найти прежнее положение вещей. Чем черт не шутит? И за что Богу на меня сердиться?

Откинув спинку кресла, я свернулась калачиком, накрылась пальто и отбыла к Морфею.

Разбудил меня стук в окно. Спросонья показалось, что нервничает давешний милиционер, уставший охранять меня.

И, нажимая на кнопку, чтоб опустить стекло, бормотала:

— Уезжаю, уезжаю, не волнуйтесь.

Но это была мой менеджер Катя, а не постовой.

— Уезжаете, Лида? Ой, а там вас люди ждут. Переговоры на семнадцать назначили, уже пять десять. Ой, а наши все говорят, что вы в машине спите. Ой, правда. Ой, а что у вас с лицом? Заболели?

Как всякая деловая женщина постоянно пребывающая при параде, без макияжа я выглядела хворой. Тут заболеешь. Никакой косметикой не скрыть горя. Но попытаться надо.

— Хватит ойкать. Иди, успокой партнеров, скажи: скоро буду.

Подручными средствами — теми, что имелись в косметичке для корректировки макияжа в течение дня, принялась маскировать печали.

Затренькал сотовый телефон. Высветился номер Назара. Перебьется, жмем кнопку «отбоя». Всего неотвеченных двенадцать вызовов. Не слышала, спала как убитая. Соответствует истине — я и есть убитая. Из двенадцати десять вызовов от Назара. Пошел бы ты, борщеед лживый, куда подальше! За прокладками!

Лучшие средства от депрессии — новая любовь или активная работа. Это вам всякий мало-мальски образованный человек скажет, это писано-переписано в каждой популярной книжке по психологии.

Новая любовь у меня уже была. Чтоб она сгорела! Старая, главная, любовь уплывает неизвестно куда. Стоп! Не будем сейчас об этом думать. Зато интересной работы никто меня не лишал. Ей и предадимся.

Что с лицом? Ниже среднего, но лучше, чем пять минут назад. Теперь — волосы. Меняю проборчик, был слева, делаем посередине, зачесываем за уши, прилизываем… Чем бы закрепить? Ни лака для волос, ни геля для укладки в моей машине не имеется. Очень плохо! Сделай выводы и вози с собой мусс-пенку для волос. Есть водичка сладкая газированная, польем.

Новая прическа способна кардинально изменить лицо, и уже никто не заметит синяков под глазами, осунувшихся щек, унылой складки рта. Всё спишут на неудачную прическу.

Готова. Выключила мотор, вышла из машины, нажала на кнопку сигнализации. Размялась: присела, руки в стороны раз-два, потянулась. Главным физическим упражнением йоги считают потягивание. Правильно считают, йоги молодцы, тянемся-тянемся…

— Простите, у вас все в порядке?

Спросил мужчина, только что вышедший из припаркованной машины. Сколько добрых людей в Москве! Деваться некуда.

— Благодарю. Меня сегодня целый день только и спрашивают, в порядке ли я. Хотя лишь упражнения йоги выполняю.

У мужика зажегся интерес в глазах, который бывает, когда женщина развернуто отвечает на невинный вопрос, как бы не отрицая дальнейшего общения.

— О! Йога — это здорово! Вам туда? — кивнул он на офисное задание. — Мне в «Стройгермес».

— Третий этаж, от лифта налево, — указала ему путь.

Мой офис находился на пятом этаже. К входу мы пошли вместе. И мужик, не вспомню, как выглядел, но пытался меня клеить, у лифта свидание предлагал…

Если у вас жизнь перевернулась, пошла кувырком, если у вас газированной апельсиновой водой политы волосы, бросил муж, потенциальный любовник оказался прожженным ловеласом и дальнейшее существование во мраке… Если при этом легко вызываете интерес встречного-поперечного, наверное, не все потеряно.

Вряд ли сотрудники догадывались, что в последние дни приступы служебного рвения их начальницы связаны с личными проблемами. Ведь у женщин, как правило, все валится из рук, когда случаются трагедии. У некоторых, вроде Майки, вообще паралич сознания наблюдается. Загружать себя работой в период стресса — скорее мужская черта. В этом плане сильный пол ближе к животным. Волк или заяц, почуяв опасность, должны мчаться, убегать со всех ног, иначе погибнут. Следовательно, я недалеко ушла от природы. Если сложу лапки, позволю горьким мыслям кипеть и булькать, они взорвут мою голову. Поэтому, как бешеная ехидна, сама вертелась и подчиненным задала темп на пределе возможностей.

Услышала, как Игорек пробурчал:

— Наверное, у Леди предменструальный синдром.

Подскочила к его столу:

— Не угадал! Это у тебя синдром хронического тунеядства. Когда я просила сводку по отбеливателям подготовить? Полчаса назад. И где она?

— В компьютере, — огрызнулся Игорь. — Раньше эту сводку целый день…

— Раньше курица яйцом была.

— Не понял?

— Засиженное яйцо всегда болтун.

Пословица была не по теме. Так моя бабушка говорила об избалованных детях. Но скорее всего, Игорь не знал, что болтун — это не только любитель языком чесать, но и тухлое яйцо.

Пока Игорь искал взаимосвязь слов «яйцо» и «болтун», я прикрикнула:

— Работай, стахановец!

И повернулась к офис-менеджеру Кате:

— Срочно выясни, кто в троллейбусном парке заведует проездными билетами, которые продают водители. Имя, телефон.

— Зачем? — удивилась Катя. — Разве мы с ними сотрудничаем?

Тут я от души наоралась: ну и работнички! Такие умные, что сажай завтра в парламент. Вопросы задают, рассуждают. А тут не парламент! Начальник сказал — хвост в зубы и беги выполнять, а не мудрствуй. Взяли под козырек — и вперед. Разбаловались, рассупонились, разленились, развратились, пользуясь моей добротой.

Сказать, что я кого-либо напугала, в дрожь вогнала, — было бы преувеличением. На меня смотрели скорее с удивленной обидой, чем со страхом.

Когда шла с гордо задранной головой в свой кабинет, они даже не посчитали нужным приглушить голоса.

— Диагноз меняется, — сказал Игорек. — Это критические дни.

— Прическа неудачная, — выдвинул кто-то из девушек свою версию. — Плохая стрижка делает из женщины фурию.

Я не показала виду, что услышала.

Прическа действительно кошмарная. А дни не просто критические — абсолютно трагические.

В половине девятого замученных сотрудников пришлось отпустить. Их дома ждут родные и близкие. А меня — тетя Даша с троллейбусными билетами.

Позвонила Майке:

— Приеду к тебе?

— Извини, — зашептала она в трубку, — мы сейчас у Сашиной мамы, знакомимся.

— И как его мама?

— Чудная. А завтра Саша представит меня своему сыну. Как ты думаешь, что мне надеть?

— Сразишь пацана, если напялишь, например, хоккейную форму.

— Лидочка, ты злишься?

Естественно, меня разбирала досада из-за невозможности скоротать вечер с подругой, заночевать у нее.

— Не выдумывай, — ответила я. — И не дрейфь. Для нормальных людей ты — подарок, каких поискать. А ненормальные у нас уже были. Майка, ты в последнее время не видела Макса, не общалась?

— Нет, — после заминки ответили подруга. — Извини, чай зовут пить.

Тете Даше я с ходу заявила:

— На проездных билетах, которые водители продают в транспорте, должна быть указана соответствующая сумма.

— Да? Хорошо, спасибо!

Похоже, тетушку уже не заботила оплата проезда в московском транспорте. Но что-то другое явно беспокоило: лихорадочный румянец на щеках, запах валерьянки. Нервно перебирает бигуди на голове, теребит кружева ночной рубашки, выглядывающей в разрез халата.

— Что-то случилось? — спросила я, усаживаясь против нее за столик на кухне.

— Ты пришла с улицы и даже не помыла руки, — напомнила тетя Даша, хотя ее распирало желание поделиться со мной какой-то информацией.

Переодеваясь, принимая душ, втирая лосьон для тела, постукивая на висках гелем для век, массируя лицо ночным кремом, я тянула время. Что еще подкинет тетя Даша? Какие могут быть проблемы у женщины, которая спит на металлических трубочках? Надеюсь, ей не пришло в голову навести порядок в громадной, неповоротливой, косной организации под названием «Почта России». Хотя в этом случае тетя Даша сослужила бы обществу большую службу.

Когда я пришла на кухню, уселась напротив тетушки, она, исчерпав, очевидно, терпение, выпалила:

— Виктор Петрович сделал мне предложение!

У нее был такой вид, будто она сообщила, что у ее приятеля выросло третье ухо.

Мне следовало, наверное, всплеснуть руками, изобразить крайнее удивление или иные острые эмоции. Нет их у меня.

Только пожала плечами:

— Это был лишь вопрос времени.

— Как-как?

— И кучка. Простите. Тетя Даша, вы проявили столько участия в делах Виктора Петровича, что он, как честный человек…

— Ты что же думаешь? Будто я с корыстной целью? Да ему, как отставному военному, положена дополнительная площадь, а он за излишки платит пятьсот рублей в месяц в течение семи лет!

Московские коммунальщики, держитесь, на вас идет тетя Даша.

— Бросьте оправдываться, — махнула я рукой. — Маскировка может быть любой: дружеское участие, товарищеская помощь, — а суть неизменна. Если отношения мужчины и женщины нерабочие, внеслужебные, то рано или поздно они подкатят к амурным.

Почему сию здравую мысль не сказала самой себе на заре свиданий с Назаром?

Тетя Даша выглядела оскорбленной в лучших чувствах.

Старики, вспомнила я рассуждения Максима, как дети: у них есть только черное и белое.

Муж где-то вычитал теорию, призывающую воспитывать ребенка на черно-белом, остальные цвета вводить постепенно. В Америке приверженцы этой теории выпускают соответствующие детские игрушки, белье и одежду. Спит у вас ребенок на черной наволочке, на белой простыне и под черным пододеяльником, а потом вы ему — зеленую плюшевую жабу преподносите утром. Замечательно! Ребенок зеленое освоил. На завтра или через неделю — красного попугая вводите в оборот.

Мне эта теория черно-белого кино казалось очень подходящей для дебилов. А Гошку хотелось окружать буйством красок.

Когда ползающий сынишка, оставив без внимания ворох ярких игрушек, упорно, на четвереньках, двигал к белой стене и пытался выдернуть из розетки черную вилку, Макс торжествовал: «Что и требовалось доказать!»

Аналогично с детским восприятием людей: есть хорошие и плохие, красные и белые, наши и фашисты.

Перевалив за шестьдесят, по мнению Макса, человек возвращается в детство, утрачивая способность воспринимать сложность характеров. Старики безаппеляционно записывают одних людей в хорошие, других — в плохие. Спорить бесполезно, потому что старики полагают, будто имеют патент на абсолютную истину. Патент называется «мой жизненный опыт».

— Я о тебе, Лида, была лучшего мнения, — сказала тетя Даша и тут же поправилась, — то есть что ты была обо мне лучшего мнения.

— Извините, плохо выразилась. Давайте останемся при наших хороших мнениях.

Далее я принялась убеждать тетушку в том, как прекрасно и замечательно все обстоит. Виктор Петрович тихий, благородный и достойный. Без тети Даши он пропадет, а ей предоставляется возможность не только продлить годы жизни милейшему Виктору Петровичу, но и сделать эти годы счастливыми.

Хотела прибавить, что и у самой тети Даши заманчивые перспективы активной деятельности, благотворно, как известно, влияющей на сердечно-сосудистую систему. Но вовремя заткнулась: подозрение в эгоистических интересах могли только отпугнуть тетушку.

Слушая меня, она хорошела и молодела на глазах. Почти как Майка. Вот подлость: все замуж выходят, одна я на пороге развода.

Успех моих речей был абсолютным.

— Мне нечего надеть на бракосочетание, — промямлила тетя Даша.

Как и Майку перед встречей с возможным пасынком, тетушку волновали глупости. Хотя сама я костюму придаю громадное значение. Стильное платье — половина успеха.

— Если женщине нечего надеть, значит, у нее нет ничего нового. Если мужчине нечего надеть, значит — нет ничего чистого.

Это я слышала по телевизору, эстрадная клоунесса говорила. Но мысль настолько точная, что, скорее всего, принадлежит кому-то более умному, чем автору реприз.

От волнения тетушка перепутала свой пол и сказала, что ее гардероб всегда чистый. Я заверила ее: купим такой костюмчик, что все остальные невесты от зависти проглотят фаты.

— На один выход покупать обновку не разумно.

— Это будет вещь — и в пир, и мир, и в добрые люди.

— Есть еще один момент… ситуация, — мямлила тетя Даша.

Смущение, в котором она пребыла последние полчаса, было столь не свойственно тете Даше, что бедняга выглядела почти больной.

— Смелее, — подбодрила я.

— Виктору Петровичу семьдесят два года.

— Возраст мужского расцвета.

— Да, но некоторые, ты знаешь, и до восьмидесяти сохраняют… могут… хотят… Даже детей рожают!

— Тетя Даша, вы боитесь забеременеть? — поразилась я.

— Глупости! У меня и климакс-то давно закончился. Но вдруг он, Виктор Петрович… возжелает? Сегодня подсчитала: с мужчиной последний раз в этом смысле я вступала в отношения в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. Тридцать один год назад!

Изо всех сил я старалась не расхохотаться, кусала губы, хмурила брови.

Тетя Даша поняла по-своему мимические корчи на моем лице:

— Согласна, что проблема?

— Еще какая. А вам хочется… ну, вступить в отношения?

— Совершенно не хочется, — призналась тетушка. — Если только… целоваться слегка, но дальше…

— Проблема, — заключила я с умным видом. — А Виктор Петрович, он пытался? Домогался?

— Как тебе не стыдно спрашивать? — возмутилась тетушка.

— Вы сами завели разговор, — напомнила я. — Так что Виктор Петрович? Бьет из него потенция?

— Из него бьет гипертония, а врачи толком лекарство не могут подобрать.

— Чего тогда переживать? Есть такой анекдот, — вспомнила я. — Поженились старички. Легли спать, он протягивает руку, она своей рукой ее пожимает. Уснули. Следующую ночь он протягивает руку, она пожимает. Заснули. На третью он протянул руку, а жена говорит: «Извини, дорогой, но у меня сегодня очень болит голова!»

Смеялась в одиночестве. Тетя Даша юмора не оценила Я постаралась настроиться на серьезный лад.

— Тетя Дашенька, мне кажется, вам нужно просто поговорить с Виктором Петровичем, обсудить этот аспект. Возможно, его также мучают сомнения: вдруг вы захотите пылких ночей и жарких совокуплений. А он… — развела я руки в стороны.

— Обсуждать такое? — ужаснулась тетя Даша.

Прелесть наши старички! Хотят пожениться, а про такое боятся говорить. Что это? Целомудрие? Ханжество? Или просто другое поколение?

— А если Виктору (уже без отчества!) твой анекдот расскажу? — вслух рассуждала тетя Даша.

— Отличный ход, — одобрила я. — Лучший способ донести собственные проблемы — вложить их в уста других людей.

— Как там было? Немолодые люди заключили брак, и в первую брачную ночь жена сказала мужу…

— Ничего не сказала, он протянул руку…

Повторила я раз пять, пока тетя Даша не запомнила текст. Тупой пересказ одного и того же навеял на меня дремоту.

Казалось — доберусь до подушки, усну богатырским сном. День-то выдался изматывающий.

Но легла в постель — сна как не бывало.

Демоны сомнений, горечи и отчаяния тут же захватили меня и принялись терзать. Предыдущая бессонная ночь была легкой разминкой по сравнению с метаниями по лабиринтам беспросветного ужаса.

О Назаре я не думала. Когда возникал на периферии сознания бледным призраком, легко отгоняла его: пошел вон, грязный пес! Бабушка говорила: «С собакой ляжешь — с блохами встанешь». Счастье, что не легла и срамных насекомых не нахваталась. Считать дурным фильмом, нечаянно принятым за произведение искусства.

Как и многому другому полезному, отгонять стыдливые воспоминания меня научила мама. Однажды я страшно оскандалилась. Мне было двенадцать лет, самый трепетный возраст. На дне рождении подруги вместе со смехом из меня вырвался кишечный газ — с треском пропукала заливистую трель. Ребята упали от хохота. Я выскочила вон, мчалась по улице с одной только мыслью: после такого позора жить нельзя, надо прыгать с обрыва в реку, тонуть, погибать. Однако ноги меня несли в противоположную сторону — к маминому техникуму, где она преподавала вечерникам. Я ворвалась в аудиторию со слезами и воплями, бросилась на шею маме. Студенты заинтересованно завозились, некоторые привстали.

Прижимая меня к себе, из-за моего плеча мама строго велела:

— Все на места! Открыли тетради. Самостоятельная работа…

Мама вывела меня из аудитории (практически вынесла), приволокла в чуланчик под лестницей, где хранились ведра и швабры уборщицы. Заставила все рассказать. Сквозь икания, всхлипы, заверения в необходимости умереть, погибнуть я поведала о своем позоре.

— Это не конец света, — сказала мама.

— Самый концовый конец, — сквозь икания возразила я. — Давай переедем в другой город? Ни за что больше не пойду в школу… Завтра… меня все увидят… скажут… будут смеяться…

— Но ведь действительно смешно получилось. И ты не единственная, с кем подобное произошло. Великий американский президент Рузвельт, заканчивая важную речь, в которой объявлял о вступлении Америки во Вторую мировую войну, на словах «Да здравствует Америка!» выдал такой залп, что репортеры уронили фотоаппараты.

Забегая вперед, скажу, что про Рузвельта мама выдумала, сказала, что с ходу на ум пришло. Ничего подобного с Рузвельтом никогда не случалось, я потом специально выясняла Но в тот момент, в чулане под лестницей, оскандалившийся президент меня очень поддержал.

Из чулана мама привела меня в учительскую и оставила до конца занятий. А когда шли домой, говорила о том, что единственный способ избавиться от мук мнимого позора — не раздувать его, а еще лучше — выставить на всеобщее обозрение, нарядив в другие одежки. Если я стану клеймить себя, терзаться воспоминаниями, то определенно превращусь в посмешище. Издеваются над теми, кто позволяет унижать себя. В глазах у жертв коллективных насмехательств — постоянное ожидание следующего выпада. Ты, Лида, хочешь, чтобы в твоих глазах навечно застыл страх униженного и оскорбленного существа?

Конечно, я не хотела. И на следующий день путь в школу был для меня жутко трудным. Собрав волю в кулак, вошла в класс, и не успели ребята напомнить мне о скандале, как я весело спросила:

— Здорово я напукала вчера? Не хуже Рузвельта.

Семейное ложе — моя любимая кровать с дорогущим ортопедическим матрасом, прекрасным постельным бельем и невесомым, но теплыми одеялом — казалось, жалила меня со всех сторон. Я ворочалась с боку на бок, перекатывалась по камням, то мерзла, то полыхала огнем.

Пять лет назад, когда мы покупали эту кровать и белье, я сказала Максиму:

— Полжизни проводим в постели. С финансами сейчас напряженно, но все-таки купим самое качественное и дорогое.

— Я бы даже сказал, — согласился Максим, — что в кровати мы проводим лучшие полжизни. Хотя как число пружин в матрасе влияет на качество секса, затрудняюсь определить.

— Только не предлагай навалить стог сена в спальне…

— Интересная идея! Ты у меня прирожденный дизайнер и такой экономный…

Мы весело болтали в магазине, а когда привезли кровать, в наших интимных играх долго присутствовала тема испытаний матраса на специальные нагрузки.

И все это в прошлом? Мне остались только воспоминания и ледяная постель? (От холода скрючивает ноги и руки.) А Максим где-то, на другой кровати, с другой женщиной… (Жар, пламя, скинуть одеяло, утереть пот.)

Изо льда в пламень — долгие часы, стрелки будильника еле тащатся, звонка не дождаться.

Невыносимо. Хватит пыток. Встать, пойти на кухню, сварить кофе, почитать интересную книгу или зайти в Интернет, со свежими анекдотами познакомиться.

Забавные анекдоты, как и бестселлеры, показались мне скучнее проповедей чужой ханжеской религии.

Проснувшаяся утром тетя Даша застала меня с фломастерами. В детской Гошкиной раскраске я заштриховывала героев сказки про золотую рыбку. Репка, Теремок, диснеевские персонажи были уже разрисованы. Все они окрасились в мрачные сине-фиолетово-бордовые тона.

Кстати, рекомендую. Если у вас сна ни в одном глазу, если не можете читать, а время надо убить, заодно пригасить вредные мысли-терзания, детские раскраски — неплохое средство. Фантазия неограниченна, Василисе Прекрасной можно пририсовать черные усы, а Микки-Маусу добавить гротескные гениталии. Главное — не забыть спрятать ваше творчество от ребенка.

— Лида, ты рисуешь? — удивилась тетя Даша. — Для Гоши?

— Для себя, аутотренинг.

Тетушка неожиданно кивнула:

— Чтобы собраться с мыслями? Понимаю. Мой муж, царство ему небесное, в носу ковырял, хотя был главным конструктором. Чего удивляешься? Была у него такая привычка с детства. Закроется в кабинете, козявку из ноздри выколупает, на пальце она прилипнет, муж рассматривает. На третьей-четвертой козявке рождается изобретение. У него семнадцать патентов было, заслуженный изобретатель СССР.

— Шестьдесят восемь козявок, — невольно посчитала я. — А вы с патентов сейчас что-то имеете?

— Где там, — махнула рукой тетя Даша.

— Ну, вы даете! Сражаетесь с коммунальщиками, следите за водителями троллейбусов, а серьезный доход прошляпили? Что стоит наследство оформить? И куда смотрит ваша дочь Ирина?

— Она смотрит людям в рот, потому что по профессии лор-врач. Лида, кашку сварить? — Тетушка явно не хотела обсуждать тему наследства.

— Уже готова, на плите ваша овсянка. Чай заварен, вот бутерброды, — сняла я салфетку с тарелки. — Нет, объясните мне! Зачем считать копейки, когда есть возможность тысячами распоряжаться?

Тетушка положила себе кашу в тарелку, бухнула масла, помешала и только потом ответила:

— Недостойно.

— Что? Кого недостойно? Если внятно?

«Внятно» — словечко из арсенала Максима. С помощью просьбы внятно объяснить свою позицию Макс умеет направить беседу в нужное русло, расставить точки над «и», вытащить на свет истинные мотивы.

О племяннике тетушка и вспомнила:

— Хоть бы Максим к Новому году из командировки вернулся. Крутится как уж на сковородке.

— Откуда вы знаете?

— Каждый день звонит, — пожала плечами тетя Даша.

— Да? Правда?

Тетя Даша посмотрела на меня подозрительно:

— Что тебя удивляет? Ведь по вашей просьбе я сюда приехала. А не замуж выходить.

— Как-как?

— И кучка.

— Конечно, детская поговорка. А внятно?

— Лида, я думаю, костюм надо купить в нейтральных тонах.

— Максим говорил про костюм?

— Нет, это ты хотела купить мне костюм на бракосочетание. Но, думаю, сама осилю. У меня отложено на похороны. Конечно, глупо. Разве дочь не похоронит…

— Да, да, похороним… Ой, простите! Тетя Даша!

— Не следует покупать белый костюм, как у молодой невесты. Но и черный, траурный, не годится. Пестрое я не люблю. Может, светло-бежевый?

— Оригинальное решение. Тетя Даша, а Максим?

— Что Максим?

— Просил вас приехать, пока он… в командировке?

— Да. И что тебя удивляет? Гошка — в Испании, Максим — в командировке, ты скучаешь, я тебе помогаю. Хотя кашу ты не ешь. Может, хоть ложечку?

— Да, спасибо!

Не заметила, как рот открыла, и тетя Даша втолкнула в меня овсянку.

Отрава! Куда ее?

— Глотай, глотай! — командовала тетушка.

Пришлось проглотить. Быстро запить кофе, зажевать бутербродом, остановить попытки каши вырваться обратно. И этой гадостью я кормлю ребенка!

— Тетя Даша, когда Максим снова позвонит, скажете, что я страшно без него тоскую, места себе не нахожу, извелась, похудела, с лица спала.

— Сама скажи, — удивилась тетушка. — И с лицом у тебя все в порядке.

— Что, вам трудно? Когда посторонний говорит, звучит особенно достоверно. И ведь это чистая правда! — воскликнула я.

Моя горячность вызвала у тетушки подозрение. Пришлось перевести разговор на другую тему.

— Уже сообщили Максу, что Виктор Петрович сделал вам предложение?

Тетушка легко поддалась:

— Кроме тебя, никто не знает. Да и что люди подумают? На седьмом десятке под венец собралась. Ночь не спала, переживала.

На самом деле всю ночь тетушка храпела, я отчетливо слышала. Но разубеждать невесту, конечно, не стала.

— За вас порадуются: и дети, и внуки, и родные, и подруги, — заверила я.

— Насчет подруг сомневаюсь. Скажут: и охота тебе за ним горшки выносить?

— Какие горшки?

— Сколько нам осталось. А мужики не живучие. Свалится с инсультом или инфарктом, ухаживай за ним.

— Вы этого боитесь?

— Нисколько.

— Тогда все в порядке. За родным и любимым горшки выносить русские женщины, в отличие от француженок и прочих американок, никогда не страшились.

— Лида, — похвалила меня тетушка, — ты правильная женщина. Я всегда говорила: Максиму повезло с женой.

— Спасибо. Кстати. Тетя Даша, скажите мне, давно любопытство мучает, так, праздное, чисто женская любознательность: у Макса до меня была девушка, он ее страстно любил, как девушку звали?

— Которую имеешь в виду?

Тетушка осеклась. Но я изобразила на лице всепонимаю-щую улыбку.

— До меня Макс, естественно, не в монастыре постился. Но у меня-то был первым мужчиной (тетушка благосклонно улыбнулась), и хочется знать, что его привлекало в других девушках. Для того, чтобы соответствовать его пристрастиям.

— Мой племянник пристрастий в браке иметь не может!

— Да, конечно. И все-таки, тетушка Дашечка, — лебезила я, — мучает меня сознание несоответствия…

— Выбрось из головы, — перебила тетушка. — Ты полностью соответствуешь. Вся родня тебя обожает.

Далее не пришлось актерствовать. Совершенно искренне расстроившись, я закрыла лицо руками, всхлипнула.

— Глупая девчонка, — смилостивилась тетя Даша, — уж если тебе хочется знать. Из въедливых была Таня… Иванова?.. Козлова?.. Петрова! Точно — Таня Петрова. Вертихвостка. Полгода, наверное, с Максом у них крутилось. Врать не стану — красивая, как с обложки. Но — холодная, мраморная, без души. Была у меня в молодости такая подружка. В любой компании мужиков околдовывала, только на нее и пялились…

Про подружку я не слушала.

Итак: некая Таня Петрова задействовала мину, которую давно под Максима подложила и мою семью в руины превращает.

Тетя Даша закончила живописать несчастья былой красавицы в виде бездетности, отсутствия жилплощади, выросших на носу бородавок и прочих прелестей.

Покивав, будто слушала, я вернула тетушку к своим проблемам:

— Кто кого бросил? Таня Максима или он — Таню?

— По-хорошему, Макс должен был разглядеть у вертихвостки подлую натуру. Не успел. Таня замуж за иностранца вышла. Как мы с твоей свекровью догадываемся — неожиданно. Двойную политику вела: и с Максом крутила, и на стороне промышляла. Но все — к лучшему. Женился на тебе…

— А Таня?

— За границу съехала. Не то в Германию, не то в Бельгию. Подробностей не помню. Но с точки зрения того, что ты спросила, про женские особенности, могу отметить, что Таня все время «да?» спрашивала.

— У кого?

— У всех. Манера у нее была такая. Физиономия отсутствующая. Что говоришь — Тане плевать. Но периодически, чтобы беседу поддержать, к месту и не к месту, в паузах, спрашивает: «Да?» Нараспев, вот так… «Да-а-а?» — проблеяла тетя Даша.

У тетушки получилось не куртуазно, но я хорошо представляла, сколько разных интонаций способна вложить в короткое слово настоящая кокетка. Вопросительное «да?» может звучать издевательски, равнодушно, а может — чарующе и призывно.

Глава 10

Частный детектив

Зачем мне имя разлучницы, внятно объяснить я не смогла бы. Не выяснять же с ней отношения, не выцарапывать глаза (ох, как хотелось бы!), не умолять вернуть мужа, не нанимать киллера (привлекательная идея). Но если женщина не хочет увидеть ту, что увела супруга, значит, женщина либо гордости несусветной, либо развод ей на руку. Хотя никому вид победившей любовницы еще не принес радости. Одна моя приятельница рассказывала гордо и взахлеб:

— Видела гадину. Страшна как смертный грех. Старая, толстая, неряшливая.

«Чем гордишься? — думала я. — Если муж от тебя, стройной и молодой, ушел к толстой и старой, то с тобой, голубушка, что-то сильно не в порядке».

Другую подругу сорокалетний муж поменял на малолетнюю профурсетку. Тоже радости мало, когда тебя списывают в отвал.

И все-таки я должна была найти Таню Петрову. Найти — и точка. В мотивах разберемся позднее. То, что девушка вышла замуж и отбыла в Европу, еще ни о чем не говорит. Десять с лишним лет назад выскакивали за каких попало иностранцев, лишь бы съехать в красивую жизнь. А сейчас у нас бытие наладилось, и потянулись брачные эмигрантки обратно. Спешат, пока товарный вид не испортился. Там у нее был скупой клерк, а здесь имеется возможность олигарха захомутать или, на крайний случай, успешного топ-менеджера с приличным окладом.

Русские девушки ценятся за границей. Но, на счастье, импортные невесты еще не распробовали, что собой представляют русские мужчины с их удалью, богатырским размахом, щедростью, куражом и бытовой невзыскательностью. Распробуют — устроят охоту. Придется заградотряды формировать.

До Нового года оставалось несколько дней. Праздничный марафон отсылки-присылки подарков набирал обороты. Трудовые заботы отъехали на задний план. В конторах и офисах не производственные проблемы обсуждали, а тонкости новорожденного этикета в обмене поздравлениями. Две головных боли: первая — не забыть бы кого-то нужного поздравить; вторая — отдариться по чину, не принижая, но и не перехлестывая.

Мое лихорадочное погружение в работу в моменты душевных кризисов было неуместно. Да и кроме дури руководящей — надуманных поручений (кажется, грешила этим в последние дни) ничем загрузить своих сотрудников я не могла. Плюс имелась личная проблема, которую требовалось разрешить.

За стенами моего кабинета, представляющего собой десять квадратных метров, отгороженных от большой общей комнаты мутными пластиковыми панелями, кипела жизнь. Что-то хлопало, тренькали телефоны, вспыхивал смех. Пусть работают, в смысле: делают, что хотят. Мне не до них.

Для поисков Тани Петровой я решила нанять частного детектива. Не самой же бегать по Москве. Прекрасно понимаю: тот образ частного сыщика, который представлен в сериалах, с реальностью не имеет ничего общего. В кино они все удачливые супермены с переизбытком гражданской ответственности и каменной мужественности. Кино и есть кино.

Вопрос: как мне найти стоящего и не киношного детектива? Обычно, если требуется сантехник, маляр, стоматолог, электрик, косметолог, няня ребенку, домработница и прочие носители жизненно важных профессий, мы поступаем старым как мир способом: опрашиваем друзей и знакомых. Рекомендацию людей, которым доверяешь, не заменит никакая реклама.

Но я не могла звонить по долам и весям, спрашивая: «У вас нет на примете надежного частного детектива? Мне за мужем надо проследить».

Еще один путь, современный, — искать в Интернете. Солидная фирма, как правило, имеет хороший сайт. Этим я и занималась — рыскала по сайтам. Пропускала услуги по установлению чистоплотности и кредитной способности возможных партнеров, выяснению родителями, не наркоман ли отпрыск. Только семейные проблемы с подозрениями в неверности.

Начиталась! Все они, частные детективы — лучшие сотрудники МВД, ФСБ, ГРУ. Но! Бывшие. Ушли в отставку по возрасту или погнались за длинным рублем. Имеют собственную агентурную сеть, базы данных и контакты в следственных подразделениях. Чего мне решительно не хотелось бы — так это попасть самой или Макса запихнуть в базы данных.

Раздувание щек, намеки на тайные методы, особые приемы меня не убеждали. Бросьте, ребята! Как говорит Макс, туманные уверения в секретной мощи обычно — мыльный пузырь. Человечество давно придумало все, что могло придумать, и новое — это хорошо забытое… вы знаете. У каждого поколения есть свои больно бьющие по лбу грабли, которым тысяча лет. Поэтому когда я читала на сайте сравнение частного детектива с поваром: он-де может назвать ингредиенты блюда, но повторить вам не удастся, потому что не знаете, как с продуктами колдовать, — я только усмехалась. Тоже мне, секреты! Разговорить, очаровать, подкупить, наконец, — дворничиху, соседку, подругу жены — и качай информацию, сколько влезет. Аналогично с неверным мужем. У того имеются сослуживцы, шофер, охранники в офисе, консьержка в доме, школьный приятель — неудачник и приставала, вредная теща или заброшенная мама. Отдельная статья — специальные технические средства подслушивания и подглядывания, за высокую плату.

Не заметила, как уснула. Вторая бессонная ночь даром не проходит.

Разбудили меня странные звуки.

Перед столом маячит Варя, главная по подаркам. Натужно, ненатурально кашляет. Я открыла глаза и через две секунды осознала, как выгляжу. Правая рука — на компьютерной мышке. По спинке кресла я сползла так, что ноги в стену уперлись. Голова свалилась на плечо. Рот пересох, но в его левом уголке явно влага ощущается, слюна течет по подбородку. Хороша начальница!

— Ну, я не знаю! — От кашля Варвара перешла к стенаниям и упрекам. — Вчера вы в машине спали, все знают. Сегодня — на рабочем месте. И никаких указаний! В ответственный момент!

Двигая по креслу ягодицами назад и вверх, я приняла исходное положение руководителя.

— Какие проблемы? — ладошкой вытерла подбородок.

— Их навалом! Не знаю, что делать.

— Внятно и по списку.

— Курьерская фирма, с которой заключили договор еще в августе, захлебывается от заказов. Требует или повышения цен, или не гарантирует доставки наших подарков. У них сейчас цена триста рублей ездка, а мы по двести летом сторговались.

— Берешь бланк искового заявления, заполняешь. Потерянную выгоду, моральный ущерб поставь два миллиона рублей, чтобы их мозги проветрились. Отошли им по факсу, по электронке, с припиской, что будет заказное письмо.

Опять-таки Макс научил. Исковое заявление, которое получает ваш недобросовестный партнер, — еще не приглашение в суд. Но в юридических тонкостях мало кто разбирается. Исковое заявление — страшилка, на многих отлично действующая.

— Что еще горит? — спросила я.

Варя сказала, что приехали лично меня поздравить три мужика, назвала их по именам. Один — коллега из конкурирующей фирмы, другой — важная персона из крупного торгового центра, третий — чиновник из районной администрации. Сидят в переговорной. Кофе, коньяк, бутерброды, маленькие пирожные, конечно, поданы. Мужики выпивают и закусывают. Беседуют, но на часы посматривают. Уже двадцать минут я «задерживаюсь». Еще сколько?

— Иду, — поднялась я. И неожиданно спросила: — Как выгляжу?

— Нос попудрить, — быстро ответила Варя, — и улыбку надеть.

Толковым советам надо следовать. Они, советы, сокращают путь к искомому. Не раз говаривал Максим. У меня на каждую собственную мысль по три мужниных.

В переговорную вошла с напудренным лицом, с улыбкой извиняющейся и очаровательной. Это было не трудно. Бизнес тренирует и воспитывает не хуже армии. И в бизнесе, и в армии — военные действия. Чтобы хорошо служить, надо знать устав, чтобы победить — надо мыслить стратегически. Стоит ли говорить, кому принадлежит это заключение? Все тот же Максим. Куда ни кинь.

Выслушав поздравления и гипертрофированные комплименты, я выдала ответные пожелания, сделала вид, что пью шампанское, налегала на кофе.

Подвыпившие мужчины (скорее всего, визит ко мне был не первым сегодня, и везде прикладывались) смотрели на меня игриво. Служебные романы провоцируют не женщины, как многие считают, а принявшие на грудь в служебные часы или во время корпоративных вечеринок мужики. С другой стороны, если хмельной мужчина глух к зову плоти, то ему прямая дорога к сексопатологу. Мы тоже не святые. Зачем творчески улучшать собственное лицо и тело, коль зритель отсутствует? Кто станет наводить дорогой макияж перед мытьем посуды или пропалыванием грядок?

Каждый раз, отправляясь на встречу с Назаром, я продумывала наряд, тщательно наводила макияж. И это доставляло мне удовольствие, потому что самое интригующее в любовном свидании — ожидание и предчувствие свидания.

Я млела и трепетала, хотела понравиться ничтожеству, которое чуть не превратило мою судьбу в пошлый сериал.

Назар звонил трижды. Говорил о любви, рассказывал про квартирку для наших свиданий, которая вот-вот будет готова…

Имеете полное право меня осудить: не осекла его, не сказала, что отношения закончены, не открыла, что знаю его гнилую суть, не выплеснула отвращение, гадливость и ненависть — только бурчала неразборчиво про занятость и невозможность сейчас разговаривать.

Не все мамины уроки я усвоила Она считает желание мстить низменным чувством. Вслед за Львом Николаевичем Толстым. И нравственная высота: после удара по правой щеке подставлять левую — мне недоступна. Потому что не только мама меня воспитывала, учили жизни дворовые и школьные стаи. В них, если хочешь выжить, не оказаться на третьестепенных ролях, надо демонстрировать зубы и кулаки, а то и пускать их в ход. Один раз позволил кому-нибудь тебя укусить — завтра пятеро вцепятся. Поэтому Назар будет наказан, хоть вы меня убейте.

Как во мне вмещалось громадное, судьбоносное желание вернуть мужа и низменное — отомстить Назару, не знаю. Но одно без другого — как суп без соли. Тот же борщ, который еще долго, наверное, не смогу даже видеть.

Поскольку ни один сайт компаний, занимающихся частным сыском, меня не удовлетворил, а обращаться к знакомым было немыслимо, я решила поддаться воле судьбы, то есть интуиции.

Максим, который считает всякие астрологические и прочие ненаучные предсказания полнейшей ерундой, все-таки признает роль интуиции. Правда, с оговорками. Если балерина с бухты-барахты решит играть на бирже, основываясь в выборе акций только на своих капризах и предчувствиях, то наверняка проиграет. Если же биржевой маклер руководствуется интуицией, то выигрыш возможен. Сумма знаний маклера — неосознанный двигатель его интуиции.

По пути из переговорной в свой кабинет я прихватила газету бесплатных объявлений, которую кто-то оставил у вешалки.

Открываем раздел «Услуги», ищем. Есть. Лаконичное объявление: «Услуги частного детектива. Конфиденциально…» — и телефон.

Набираю номер.

— Да? — отвечает хриплый мужской голос.

Уже плохо. В порядочной фирме в первую очередь с тобой поздороваются и представятся. Но я-то интуитивно действую.

— Добрый день! Это — по объявлению. Мне нужен частный детектив.

— Слушаю вас.

— Это не телефонный разговор. Необходима личная встреча И сегодня, если вам нужен клиент, — с нажимом произнесла.

— А завтра?

— Завтра по моему заданию будет работать другой детектив.

— Ладно, куда мне ехать?

— Вам — никуда. Диктуйте адрес, сама приеду в ваш офис. Но для начала не мешало бы представиться.

Пауза.

— Алло? — позвала я.

— Представляйтесь, — ответил детектив.

— Лидия Евгеньевна Вас зовут?

— Гаврилов.

Опять пауза.

— Господин Гаврилов, у вас имеется имя-отчество?

— Иван Николаевич.

Офис детектива Гаврилова находился у черта на куличках, в спальном районе. Проезд в частоколе панельных многоэтажек знали только местные обыватели. Пришлось три раза останавливаться, спрашивать дорогу. Да и сам офис располагался на пятом этаже жилого дома. Иными словами, это была обычная квартира.

Моя интуиция давно пищала: «Ошиблась, извини! Разворачивайся и отправляйся обратно. Глупо искать тут мастеров сыска».

На вид Ивану Николаевичу Гаврилову было под шестьдесят. С учетом того, что от него несло перегаром, а мешки под глазами, красные прожилки на щеках явно свидетельствовали — алкоголик, на самом деле, наверное, лет сорок с хвостиком. Он встретил меня в помятом костюме, несвежей рубашке, при галстуке, который, похоже, служил и салфеткой. Костюм дополняли стоптанные шлепанцы.

Мужчин, при галстуке расхаживающих в комнатных тапочках, надо сажать на пятнадцать суток как хулиганов, за оскорбление хорошего вкуса. Но при такой постановке вопроса Гаврилов не вылезал бы из тюрьмы.

— Проходите, — пригласил он. — У меня не очень убрано, ремонт начинается.

Как же! Ремонтом здесь и не пахло, только застарелой грязью. Линолеум в прихожей с прошлого года, наверное, не мылся.

— Иван Николаевич, — спросила я, не двигаясь и не снимая пальто, — у вас есть лицензия?

Сейчас он заюлит, а я буду иметь повод убраться из этой грязной берлоги.

— Есть лицензия, как не быть, покажу, — говорил Иван Петрович и совершал странные пассы вокруг меня.

Сразу не поняла, зачем он поднимает руки, будто приголубить меня хочет, не знает, с какой стороны обнять.

— Пальтишко снимите?

Он изображал готовность принять у дамы пальто! Галант. Ладно, давайте пообщаемся.

Иван Николаевич провел меня в комнату, обстановку которой можно было бы назвать спартанской, чтобы не употреблять слово «бедная». Письменный стол, диван, два стула. Темные портьеры задернуты, и за ними что-то топорщится. Гаврилов, догадалась я, перед приходом клиентки смахнул вещи со стола, с дивана, сгреб с пола и спрятал за шторой. Чисто мужская смекалка.

— Присаживайтесь, — указал он стул, обошел стол и сел на другой стул.

Получилось некое подобие официальной рассадки: начальник и подчиненный, власть имущий и проситель. Только начальник выглядел несолидно. Руки Иван Николаевич положил на стол, мял пальцы, словно они онемели.

При всех отрицательных сигналах, при всех свидетельствах того, что человек катится вниз, если уже не валяется в пропасти, при грязи и несвежем запахе в квартире, при тапочках и галстуке в одном наряде — при всем этом Иван Николаевич вызывал у меня симпатию. У него было простое и очень доброе русское лицо. Такую внешность хорошо иметь учителю труда в школе, к которому мальчишки потянутся, а он их руки золотыми сделает. И в то же время в печальных глазах Ивана Николаевича светился ум: мол, я понимаю, как выгляжу, какое впечатление произвожу, но оправдываться не стану.

— Какой у вас опыт работы? — спросила я.

— Большой.

— А точнее?

— Зачем вам? Ведь наговорить я могу сорок бочек арестантов, проверить вам не удастся. Что у вас стряслось, Лидия Евгеньевна?

— Погодите. Прежде чем доверить вам совершенно конфиденциальное дело, я должна убедиться в вашей надежности. Только честно: сколько времени вы не работаете?

— Восемь месяцев, — быстро ответил Гаврилов.

— Почему?

— Личные обстоятельства.

Отвел глаза, чуть повернул голову, уставился в пустой угол, хотя до этого смотрел прямо и спокойно. У него слегка раздувались ноздри, подергивались щеки, — так выглядит человек, борющийся с подступившими слезами.

— Иван Николаевич, что произошло восемь месяцев назад? — требовательно спросила я.

Почему-то подумала (привет интуиции), что Гаврилов, наверное, кого-нибудь укокошил случайно и мучается. Человек с таким глазами, даже если бандита пристрелит, исстрадается.

— Жена умерла, — с трудом, через силу выдавил Иван Николаевич.

— О! Примите соболезнования.

— Спасибо. Давайте перейдем к делу.

— А дети у вас есть?

— Нет. У меня никого нет и не было, кроме жены. Лидия Евгеньевна, я не нуждаюсь в утешениях и не хотел бы обсуждать свою личную жизнь. Вы ведь не за этим сюда прибыли.

— Покажите фотографии.

— Что? — опешил Гаврилов.

— Покажите фотографии, ваши и жены. Чаю не нальете? Или кофе?

Пришлось его уламывать, уговаривать, настаивать. И даже прямо стыдить: вы свои печали в водке топите — вижу, а с симпатичной женщиной разделить не хотите. Конечно, если считаете меня несимпатичной…

Николай Иванович сопротивлялся, но недолго. И чаю мне принес, и заявил, что я вполне симпатичная, и семейные альбомы достал — из свалки вещей за портьерой.

Почему я, имея собственных проблем под завязку, прониклась участием к Гаврилову?

Во-первых, его лицо и глаза. Что там учитель труда в школе! Гаврилову работать бы диктором, ведущим на телевидении: сотни тысяч соотечественников, глядя на экран телевизора, избавились бы от комплексов, депрессий и подумали о том, что мир неплох, коль в нем такие люди, как Гаврилов, способные все понять, простить, помиловать. Не поп, не священник, а благость исходит.

Для меня мужской эталон — Максим. Но Макс, конечно, не для утешения невротиков. Его умно говорящая физиономия на экране телевизора была бы интересна людям успешным и мыслящим неординарно, а для рефлексирующих особ стала бы дополнительным провокатором неврозов.

Во-вторых, я отодвинула личные горести, заставила Ивана Николаевича выговориться, по той простой причине, которую и формулировать не стоит, ведь поднимаем мы упавшую на улице старушку, переводим через дорогу слепого, ищем потерявшемуся ребенку маму и совершаем прочие попутно-добрые поступки.

Жена Ивана Николаевича была миловидной женщиной, чьи приятные черты рассмотришь только на крупном плане, но в толпе не заметишь. Она с детства страдала заболеванием крови. Врачи строго-настрого запретили иметь детей. Их вынашивание спалило бы и без того скудные эритроциты. Но Света, так звали жену Ивана Николаевича, мечтала о детях, даже ценой собственной жизни хотела дать свет ребенку Ивана Николаевича. Несколько раз скрывала беременность, он обнаруживал, буквально на аркане вез в больницу, на аборт. Возвращался домой, в пустую квартиру, где выл от горя, от мучительного выбора: или любимая жена, или втайне желаемый ребенок.

— Тогда и начали пить? — спросила я.

— Тогда и закрепилось, — подтвердил Иван Николаевич. — Ведь на работе постоянно поддавали, стресс снимали.

— Вы совершенно не похожи на матерого следователя, или фээсбэшника, или сотрудника прочих силовых структур. Не чувствуется в вас профессионального цинизма. Как занесло в органы?

— Детская мечта, — улыбнулся Иван Николаевич. — Хотел стать героем, который ловит и наказывает преступников. Жесткости и нахрапистости мне действительно не хватало. Но, без ложной скромности, другим брал — аналитикой, упорством, терпением.

— А ваше звание?

— Ушел в отставку полковником.

— Настоящий полковник, — вдруг проговорила я, — пьющий полковник.

— Есть такой грех, — кивнул Иван Николаевич. — Жена спиртного в рот не брала, а когда поняла, что у меня далеко зашло, сказала: с тобой на пару буду выпивать. Думал — шутит или отвадить хочет. А она во всем хотела со мной рядом быть, даже в пороке. Ей очень плохо было от двух рюмок вина, «скорую» вызывали. Костоломы в белых халатах сквозь зубы презрительно цедили: «Женщина, с вашим анамнезом еще и пьянствовать!» Бросил я пить, до самой Светиной смерти. Она умирала тихо, без мучений, или не показывала, угасала, как свеча догорала. Как ушла Света, меня сорвало, вы видите.

— Вижу. Вас ничто не держит на плаву. Буйки, якорьки пропали, можно в пучину погружаться. Это предательство.

— Простите? — поразился Иван Николаевич. — Кого я предаю?

— Светлану, жену. Наверняка она не хотела вас за собой утянуть. А желала вам земной жизни, достойной и успешной. С реализацией детских мечтаний, как бы наивно это ни звучало. А вы! Мебель-то куда подевали? — показала я на темные пятна в окружении выгоревших обоев. Раньше здесь явно стояли шкафы и висели картины.

— Продал, пенсии не хватало.

— На выпивку, — попеняла я.

— Странная ситуация. Приходит женщина, — Иван Николаевич говорил обо мне в третьем лице, — мгновенно и правильно оценивает ситуацию… ну, то, что я на супермена не тяну совершенно. Хотя, Лидия Евгеньевна, я после пенсии в трех агентствах консультировал, могу дать адреса, они рекомендации предоставят. Не требуется? Я даже толком объяснить не могу, почему адрес вам свой дал. Интуиция? Верите в интуицию?

Я не разжимала рта, потому что Ивана Николаевича в данный момент перебивать не следовало, покрутила руками: мол, интуиция — материя спорная, может иметь место, а может не иметь, как жизнь на Марсе.

И тут Иван Николаевич почти слово в слово повторил Максима:

— Единственная интуиция, которая имеет доверие, это интуиция профессионалов в их профессиональных делах. Но и она бывает спорной. Итак, приходит женщина, у которой, очевидно, серьезные проблемы, но она смотрит фотографии моей умершей жены и слушает мою исповедь. Редко бываю на улице. Может, с небес напустили ангелов для утешения гибнущих?

Он улыбнулся. Кажется, я живописала улыбку Назара? Или нет? Если живописала, забудьте. (Максим, конечно, тоже улыбается, но без шарма, как улыбалась бы статуя Геркулеса.)

И без того доброе, хотя и красно-припухшее от возлияний, лицо Ивана Николаевича обрело выражение… слов не подберу… как будто ты думаешь, что гармонии в жизни нет и быть не может, потому что ты страдаешь, какая тут гармония, когда у тебя — швах… а потом видишь это лицо, улыбку — и понимаешь, что есть радость: чистый ветер, морозные узоры, весенние листочки, смех детей и восторг скачущих по газонам щенков, звездопад ночью, который замечаешь в щелку штор после истомы любви, радостный вздох мамы, которая узнала, что станет бабушкой, а потом такой же счастливый всплеск у свекрови, и облегчение, когда родила твоя подруга (Майка), у которой младенец обязательно пойдет задом наперед, и еще десятки, сотни, тысячи ощущений, которые не перечислить, но ради которых стоит жить.

— Кто из нас походит на ангела, — невольно улыбнулась в ответ, — еще вопрос.

Не спешите обвинять меня в излишнем пафосе. То, что есть люди, которым генетика подарила обворожительно-святую улыбку, мы с Максимом обсуждали. Насчитали трех актрис (из мировых известных), двух престарелых актеров, у которых улыбка в молодости (в старых фильмах) была сексуальной, если не сказать похотливой, а превратилась в понимающе-мудрую. Конечно, на телеэкране (а где еще калейдоскоп лиц?) иногда мелькали другие генетические носители чудесного дара Крайне редко. Наши люди обычно каменеют перед телекамерой, как кролики перед удавом.

И утверждение, что улыбка — зеркало души, я бы подвергла сомнению. Макс, хотя часто шутит, улыбается… уже говорила, будто мраморный. Саму меня улыбка старит лет на десять. Широко раздвигаю губы, демонстрирую все коренные зубы, включая золотую коронку на зубе мудрости, покрываюсь быстрыми овражками морщин от бровей до подбородка. Косметолог мне заявила: при такой мимике вам трудно будет избежать роковых складок и заломов, надо ставить ботокс, который парализует мышцы. Поставила (уколы по физиономии сделали). Лицо сделалось гладеньким как яйцо.

Макс потребовал:

— Чтобы первый и последний раз уродовалась! Ты похожа на куклу, у тебя гримасы Арлекино.

— Но врач сказала, что через пять лет стану морщинистой! — отчаянно сопротивлялась я.

— Передай ей, что твои морщинки я рассматриваю как личное достояние и заслугу остроумного супруга.

И вот теперь мои перспективы замечательны: морщины углубляются, а Макс ушел.

У меня не было уверенности, что падший ангел Гаврилов способен помочь мне в розысках любовницы мужа. В то, что мастерство не пропьешь, верят только алкоголики. Пропить можно все, включая честь, достоинство и большую любовь. Но все-таки рассказала Ивану Николаевичу, зачем мне понадобился частный детектив. Ожидала, что Гаврилов справедливо укажет: крайне сложно, долго и почти нереально найти женщину с нередким именем Таня Петрова, возраста от тридцати до сорока, то ли вышедшей замуж за иностранца, то ли вернувшейся из-за границы, не исключено — уже с другой фамилией. Конечно, можно зайти с другого бока — проследить за Максимом, выяснить, где он ошивается.

— Лидия Евгеньевна, простите за бестактный вопрос, но зачем вам все это нужно?

— Хочу заглянуть этой гадине в глаза.

— Ничего приятного там не увидите.

— Иван Николаевич, вы отказываетесь?

— Почему же… берусь, — замялся он, — вот только проблема финансирования. Нужно прибегнуть к помощи бывших коллег, они по старой памяти для меня все сделают, но и сами… друзья… они же начальники, не сидят за компьютерами с базами данных… а сидят люди, которые подрабатывают внеслужебно…

— Ясно, — достала я кошелек, — сколько?

— Мне еще фотоаппаратуру выкупить из ломбарда, — почесал затылок.

— Здесь тысяча долларов. Хватит?

— Что вы, — замахал руками, — зачем так много?

— Ай-я-яй, Иван Николаевич! Частный детектив — это бизнесмен. Хорошему бизнесмену много не бывает, только мало. Я познакомилась с расценками: за скрытое наблюдение за объектом пешком и на автотранспорте в течение суток доходит до восьмисот долларов. А вам не один день потребуется. Это, — ткнула в стопку купюр, — аванс.

— Лидия Евгеньевна, женское любопытство дорого обходится, но пользоваться вашей слабостью я не намерен.

— Дайте слово, что не пропьете деньги.

— Обещаю, клянусь.

— Во мне еще остались крупинки романтизма, и мужскому слову я верю. Не дайте превратиться в пессимистку.

Глава 11

Яйца для оливье

Следующие дни в моей памяти слепились в разноцветный пластилиновый комок. Будто ребенок, которому надоело лепить зайчиков и мишек, смешал все брусочки в одну серо-буро-малиновую массу. Хотя время тянулось очень медленно, световой день был бесконечен, сумерки тягомотными, ночи — кошмарными.

Ночами я не спала. Кровать, знавшая счастливые утехи, источала воспоминания как радиацию. Вот перед глазами картина: утром, по будильнику, просыпаюсь, забрасываю на Макса ногу, чтобы перекатиться, задерживаюсь, эротично-хулигански елозю бедрами по его чреслам… Сначала у Макса пробуждается активность главного мужского органа, потом раздается плотоядное рычание, глаза закрыты, но руки уже тянутся обнять меня…

Быстренько вскакиваю:

— Кофе будет готов через пять минут.

— К черту кофе! Вернись! — Взлохмаченный и возбужденный, он машет руками. — В койку, проказница! Немедленно!

У двери я показываю ему язык, мчусь в ванную…

Иногда Максу удавалось быстро поймать меня, притащить в постель. Иногда начатое завершалось в ванной…

Однажды за подобными играми нас в коридоре застукал Гошка, топавший в туалет.

Уставился на папу без трусов, поразился:

— Какой большой писюн у тебя вырос!

Максим схватил с вешалки красную фетровую шляпу, которую у нас забыла тетя Даша, прикрылся. Выглядел до того потешно, что меня скорчило от смеха.

Гошка забыл, что ему в туалет надо, стал выспрашивать, отчего писюн вырастает, всегда ли при этом женщины смеются, и может ли это случиться с ним самим.

Подобными историями наш радиоактивный матрас был насквозь пропитан. Истерзанная воспоминаниями, я вставала ни свет ни заря, предавалась детским играм. Когда раскраски кончились, составляла пазлы, собирала картинки из кубиков, строила средневековый замок из элементов конструктора, который прежде нам никак не поддавался, и Макс говорил: «Это придумал снедаемый честолюбием, провалившийся в архитектурный институт мизантроп». Замок выстроила за две бессонные ночи.

Тетю Дашу по утрам ждал заваренный чай и каша. Она говорила, что всегда знала, какая я замечательная хозяйка. А распустех, которые дрыхнут до полудня и держат семью на сухомятке, надо отстреливать. Похвалы были незаслуженны, я первая получила бы пулю. Когда сидела с Гошкой, мы спали до десяти, по выходным и сейчас валяемся в постели, пока голод не поднимет. В будни до работы муж получает лишь чашку кофе, сын завтракает в саду. Несмотря на утреннюю сексуальную игривость, спросонья, после трели врага-будильника, мне обычно свет не мил.

Во мне союзничают противоположности. Например, горькая обида на мужа и острое желание вернуть его.

Недостаток отдыха компенсировался днем. Неукротимая сонливость наваливалась после обеда. То, закрывшись в кабинете, проваливалась в короткий, но глубокий сон, то припарковывала машину и спала, свалившись на кресло пассажира. На приеме, стоя с фужером вина, почувствовала, что отключусь через секунду, засну, как лошадь, стоя. Ушла в туалет, заперлась в кабинке, опустила крышку унитаза, села, положила сумку на колени, поверх голову…

Как-то читала в научно-популярном журнале про волны мозга, фиксируемые энцефалограммой во время сна. Есть волны альфа и бета. Смысл: для отдыха важна… не помню, какая из них. Мол, вы можете проспать двенадцать часов, но если не возникла альфа (или бета), будете чувствовать себя разбитым, не отдохнувшим. И напротив, пятнадцать минут дремы при альфе (или бете) гарантируют хорошее самочувствие. Я не поверила: статья ошибочная, враки, десять часов сладкого сна ничто заменить не может.

Теперь признаю: в статье было верно рассказано. Так существовать можно: хватануть альфу (или бету) на несколько минут днем в каком попало месте. Другое дело, согласитесь вы складывать по ночам детские кубики, а днем кунять или дрыхнуть в общественном туалете?

С Майкой мы не виделись, только перезванивались. У подруги все складывалось замечательно, роман с Сашей ускоренно катил к загсу. Счастливые люди — эгоисты, Майка ни разу не поинтересовалась, как у меня на душе. С другой стороны, она заслужила и заслуживала большую порцию счастья. И я не имела права портить ей малину своей постной физиономией.

— Саша хочет забрать детей! — радостно сообщала мне Майка.

— Каких детей?

— Моих, Игорька и Веронику. Привезти от мамы с папой. Саша говорит, что дети должны воспитываться с нами, а бабушку с дедушкой навещать в каникулы.

— Саша молодец.

— Ага После Нового года едем к моим. Я трясусь, а Саша говорит: все возьму на себя.

«Саша говорит…» — Майка произносила каждую минуту. У меня на языке вертелось саркастическое: «Оказывается, Саша говорит не только про французскую историю?» Но вслух я выражала только радость за подругу. Наше общение свелось к тому, что Майка рассказывала про благородные порывы Саши, а я периодически, собрав остатки энтузиазма, восклицала: «Здорово!», «Прекрасно!», «Рада за тебя!».

Тетя Даша, еще одна невеста, тоже витала в матримониальных мечтаниях. Въедливая, дотошная, способная чиновников довести до нервного тика, в преддверии замужества тетушка выказывала удивительную робость. Ей казалось, что выступит перед родными посмешищем.

Пришлось брать дело в свои руки. Прервав очередной приступ стенаний, когда тетя Даша, позвякивая бигудями, снова завела песнь про то, что ее осудят, я взяла телефон и набрала номер свекрови.

Поздоровалась, справилась о самочувствии, о Гошке и прямо сказала:

— У нас новость. Тетя Даша выходит замуж за Виктора Петровича.

— Наконец-то, — хохотнула свекровь, — мы уж думали, поматросит и бросит.

— Что? Что она говорит? — шепотом спрашивала красная от волнения тетушка.

— Передаю трубку невесте. Днем позвоню с Гошкой пообщаться. Целую! — попрощалась я.

Они говорили минут пятнадцать. И все это время тетушка делилась сомнениями, а свекровь разубеждала, лила бальзам на мнимые раны.

Пока тетя Даша не остыла, я вторым номером выдала звонок ее дочери.

— Привет, Ира! У вас все в порядке? Сейчас мама сообщит важное известие.

И передала трубку тетушке. Она принялась мямлить, говорить про свой преклонный возраст. Словом, хорошенько напугала дочь, так и не решившись сказать о предстоящей свадебке.

Я опять забрала трубку, из которой сыпались панические вопросы Иры:

— Мама! Скажи мне честно! Ты была у врача? Что нашли? О, господи, говори же!

— Это Лида. Успокойся. У твоей мамы нашли бурный всплеск гормонов удовольствия.

— Каких-каких гормонов?

— Тетя Даша выходит замуж за Виктора Петровича.

— Это понятно, а что у нее со здоровьем?

Интересное дело, всем, кроме тетушки, было заранее известно, чем кончится тимуровская забота о Викторе Петровиче. Но заподозрить в интригах и кокетстве тетю Дашу невозможно. Прямолинейная и в лоб говорящая, она к ним совершенно не способна. А ведь считается, что за всякой дружбой с мужчиной женщина прячет корыстные цели.

Ирина полчаса убеждала маму, что все только рады ее замужеству. Взяла на себя обязательство оповестить подруг тетушки, уверила, что все позвонят с поздравлениями. И потребовала, чтобы тетя Даша ежедневно измеряла давление, себе и Виктору Петровичу.

Когда тетя Даша положила трубку, я спросила ее:

— А вы любите Виктора Петровича?

— В каком смысле?

— Не в плотском, этот аспект мы уже обсуждали. Душевно, сердечно?

Тетушка задумалась, точно ей впервые в голову пришло, что замуж надо выходить по любви, и ответила со свойственной ей честностью:

— Я полюбила его не сразу.

— Когда же?

Почему-то я думала, что скажет: когда наводила справедливость в жэке, или когда хватала за руку водителя троллейбуса, когда выводила в квартире Виктора Петровича тараканов…

Не угадала.

— Моя любовь началась, когда он сделал мне предложение.

— Быстро расцвела, — невольно усмехнулась я.

А тетушка тут же насторожилась:

— Ты полагаешь? По-твоему, надо подождать, не торопиться, проверить свои чувства?

— Ни в коем случае! Чего вам ждать? (инсультов, инфарктов?) Быка за рога — и в загс. Про рога — фигура речи. Не станете же вы изменять Виктору Петровичу.

— Лида, как такое могло прийти тебе в голову? — возмутилась тетушка. — Я даже мужу не изменяла.

— «Даже» — ключевое слово. Я пошутила, не нервничайте.

Круговерть новогодних подарков набрала максимальные обороты к двадцать восьмому декабря и пошла на убыль. Если бы не похоронное настроение, я ликовала бы, получив столько презентов, в том числе от персон, которые стоят много выше меня.

В две тысячи седьмом году выходные начинались с тридцатого декабря и длились по седьмое января. Двадцать девятого в большинстве мелких контор, они же офисы, гуляют на службе. Конечно, можно пойти в ресторан, за полмесяца заказав столик, но ничто не сравнится с душевностью застолья там, где обычно вкалываешь как лошадь. Помпезные банкеты хороши в больших фирмах, им деваться некуда.

Как-то я совершила попытку сводить свою команду в ресторан отмечать наступающий Новый год. Официально, холодно, не сердечно. Другое дело — сдвинуть столы, уставить их снедью, приготовленной дома, выпить-закусить и предаться играм-конкурсам, которые заготовил компьютерный гений Игорек. И чего он прозябает в нашей конторе? Наверняка в кого-то влюблен. Не в Варю ли? Она как раз стол организует (кто какие блюда готовит) и декорацию помещения, после которой в январе половину документов не найти.

Кажется, в позапрошлом году случилось. Запарка у меня была нешуточная: сломался грузовик, не довез товар в супермаркет, телефон раскалился, генеральный по супермаркетам грозит дела с нами не иметь. Я клиентов успокаиваю, на водителя ору: «Хоть на себе тащи!» И тут в кабинет вплывает Варя:

— У нас проблема.

— Какая еще? — холодею.

— Кто будет яйца для оливье варить? Самое вкусное оливье, меня мама с детства приучила, которое смешивается и заправляется непосредственно перед употреблением.

Сначала я онемела, а потом завопила:

— Яйца для оливье? Мама приучила? Уйди с моих глаз! Покалечу!

С тех пор в нашей команде попутная мелкая проблема стала называться «яйца для оливье».

Максим, которому, естественно, рассказала, тоже взял на вооружение. И если ему казалось, что отвлекаются на частности, говорил: «Это ерунда, яйца для оливье, сварить может любой».

Мстительный подарок Назару я преподнесла-таки.

Он позвонил, продиктовал адрес квартирки, назначил время. Говорил, воркуя и самодовольно, как с девушкой, созревшей на сто процентов. Где были мои уши раньше? Что за фильтры в них воткнула? А глаза? Как они не рассмотрели этого битого молью Казановы?

— Еду, — пообещала Назару, стараясь придать голосу истому. На самом деле хотелось послать его, вспомнив бранную лексику, которой плохо владею. — Но сначала тебя ждет сюрприз, подарок. Прими его, пожалуйста!

— У меня тоже для тебя новогодний подарок, — медленно произнес Назар.

Определенно — никакого подарка не имелось, быстро соображал: что бы купить по дороге.

Я же рванула в аптеку рядом с моей работой, где, на счастье, не было очереди.

Сгорая от стыда, но подпитываясь ненавистью и желанием отомстить прохиндею-донжуану, сказала:

— Мне нужны презервативы, много, любые, штук триста. Лучше — полная коробка.

Думала, что девушка-провизор посмотрит на меня с презрением, решит, что я — хозяйка борделя.

Но девушка неожиданно понятливо кивнула:

— В экспедицию едете? Минутку, со склада принесу.

И тут я вспомнила, как Максим рассказывал, что в студенческие годы подрабатывал в геологическом отряде. Образцы пород лучше всего сохранялись в резиновых контрацептивах. Приехали в сибирскую глухомань, пришли в сельпо, скупили все презервативы, которые местный народ не жаловал и которые пылились в сарае-кладовой несколько лет. По селам тут же понесся слух: москвичи нагрянули, гондоны скупили, берегите девок.

— Благодарю! — Уже совершенно с другим выражением лица приняла я коробку и расплатилась. — Нам предстоит, — зачем-то соврала, — ответственная разведка недр.

По дороге в офис купила новогоднюю открытку.

В своем кабинете, недолго думая, написала:

«Назар!

Поздравляю тебя с Новым годом!

Благодарю за незабываемые ощущения, которыми обязана встречам с тобой.

Надеюсь, мой подарок станет полезным в твоей многотрудной деятельности.

В Новом году желаю тебе творческих успехов. Если конкретнее — сменить пластинку: в Москве осталось мало женщин, которые не слышали про старую жену и малолетних детей.

Аида».

Варваре отдала коробку с распоряжением:

— Упаковать по высшему разряду.

— Для женщины?

— Для мужчины.

— У нас кончились серо-серебристые ленты и маки искусственные.

— Не заводи мне тут про яйца для оливье! Упаковать достойно. Мне тебя учить? Сдери, если фантазии не хватает, обертку с каких-либо моих помпезных подарков. И чтобы через сорок минут эта вещь была по вот этому адресу доставлена, — протянула листок.

— Лидия Евгеньевна! Лида! Найти курьера? — разводила руками Варя. — Сегодня?

— Без паники! Придумай что-нибудь. У тебя ведь Новый год — звездный час, период творческой активности.

— Но я не могу! — простонала Варя.

— Что там? — подошел Игорек. — Срочно отвезти? Давайте я? На такси, но с Варей? — поставил условие.

— Езжайте, — махнула я рукой.

Уверена, что с Назаром мы больше о личном беседовать не будем. При встречах раскланяемся официально, рутинными служебными делами займутся подчиненные, нам же — только бумаги подписать. Назар не тот человек, который выясняет отношения с грубо нахамившей ему дамой. Зачем? Это ведь не мужику спустить обиду. С бабы — как с ребенка или с придурка — взятки гладки. На место грубиянки найдется другая, покладистая. Назар забудет меня быстрее, чем я — его. Таких, как я у него, — эскадрон, длинная очередь через запятую. А у меня он был болезненным вывихом и горьким уроком — не лезь туда, где травма обеспечена.

С корпоративной вечеринки, как всякий мало-мальски умный начальник, обычно я уходила, не дожидаясь наступления момента, когда сотрудники начнут проявлять признаки опьянения. Да и ребятам без меня вольготнее, веселее. В этом году я решила убраться еще раньше, после первого главного тоста. Как ни прятала свои печали, только слепой мог не заметить, что на душе у меня кошки скребут. Многие слышали, что я постоянно названиваю Гошке, и народ нашел объяснение моему хмурому виду — мол, сыночек мой заболел, отсюда и тревоги.

— Дорогие друзья! — встала я с одноразовым пластиковым, но очень изящным фужером шампанского (наверняка Варвара раздобыла). — Уходящий год для нашей команды был очень успешным. Благодаря вашему профессионализму, здоровому трудовому азарту и, естественно, моему чуткому руководству мы вышли на уровень, о котором не мечтали год назад…

Далее я перечислила каждого поименно, вспомнила успехи, забавные ошибки, преувеличила достижения, расписала достоинства. Это я-то думала, что приукрашаю, но каждый полагал, что слышит объективную оценку своего труда.

— Следующий, две тысячи восьмой год не обещает быть простым. Мы с вами набрали темп, который нельзя терять. К счастью, российский народ живет все лучше и лучше, потому стирает, чистит зубы, выводит пятна все больше. От вас потребуется много усилий, чтобы россияне пользовались именно нашей продукцией. Для этого будут и стимулы. — Выдержала паузу. — Ваши оклады повышаются на двадцать пять процентов!

Что я ожидала? Заулыбаются, «ура»-кнут, радостно переглянутся, захлопают. Извините, не на каждой фирме такие прибавки жалованья! И чего мне стоило их выбить!

Но моя команда безмолвствовала. Смотрели напряженно, насупившись.

— Вы чего? — спросила я. — Не рады? Во даете, друзья! Избаловала вас. Игорь, сформулируй, почему коллектив вместо ликования впал в ступор?

— А чего Игорь? Как что — так сразу Игорь…

— Потому что ты самый умный, — сказала Варя. — Формулируй.

— Запев-то какой был? — поднял на меня глаза Игорь. — Цитирую: «Потребуется много усилий». Четверть оклада не хрюк поросячий. Может, со своими веревками приходить?

Это из старого советского анекдота, мне Максим рассказывал. Социологи решили проверить уровень терпимости трудового коллектива. Уменьшили зарплату на половину — все проглотили, срезали еще на треть, потом вовсе ликвидировали оклады — народ смиренно вкалывает. Рабочий день сделали двадцатичасовым — ходят на производство как миленькие. Наконец сказали: завтра всех будем вешать. Тут тянется рука, вопрос: «Со своими веревками приходить?»

В наше время этот анекдот трансформировался в менеджерскую мудрость — пока народ не думает о веревках, надо закручивать гайки.

— Идея с веревками греет мое сердце, — усмехнулась я. — На самом деле имела в виду только: не сбавляйте оборотов, друзья! Вы заслужили поощрение, которого я добилась, — не удержалась-таки от похвальбы. — Но если вам деньги не нужны…

— Нужны!

— Очень!

— Здорово!

— Класс!

Они вопили как резаные, вскочили, сдвинули фужеры, которые издавали не хрустальный звон, а пластиково-равно-душный стук. Но это никого не смутило и даже вызвало чей-то призыв: «Качать Лиду!»

— Нет! Все по местам! — испугалась я. — Не прикасайтесь ко мне! Выпили! «Ура!» — дружно.

Как они кричали! В соседних офисах подумали… Подумали, что им серьезно прибавили зарплату…

Останься еще на час, я услышала бы тосты за мое здоровье, за мои организаторские способности, за мои руководящие качества И эти слова были бы столь же искренни, как мои восхваления каждого в главном тосте.

Тут нет лукавства, притворства или хитрой политики. По большому счету, нет и вранья.

Максим говорит: у нас суровая культура общения и мало поводов сказать человеку добрые слова, которые он заслуживает. Без повода хвалебные речи воспринимаются нами чистым лукавством. Так мы устроены благодаря суровой отечественной истории. А всякий достойный человек заслуживает услышать оценку более высокую, чем заработал. Это как путевка в дальнейшую праведную жизнь: меня считают добрым — буду творить добро; называют умным — стану напрягать мозги. Поводов для комплиментов раз-два и обчелся: день рождения (лучше — юбилей) и Новый год.

Конечно, лучше всего говорят о человеке, когда его закопали или сожгли — на его поминках. Только он не слышит. Поэтому не стесняйся, призывал Макс, в отведенные нашими традициями моменты воздать по существующим и гипотетическим заслугам. Мы традиционно боимся громких слов, превосходных степеней и чрезмерного возвеличивания. Того, кто ругает, считаем умным, а кто хвалит, тот якобы глуповат. Но тлетворное влияние Запада, где норма — дежурная улыбка и ритуальная вежливость, — заметно ощущается. Доброе слово, учил Макс, не лицемерие, а души прекрасные порывы.

Следуя заветам мужа, в Новый год и дни рождения сотрудников я давала волю лучшей стороне своей души, произносила тосты один хвалебнее другого. А в обычные дни от меня доброго слова не дождешься. Скупая положительная оценка — не большее. Мне платили тем же. Если бы кто-то из ребят вздумал петь мне дифирамбы вне отведенного времени, я расценила бы это как наглую лесть. Зато как только не превозносили мои выдающиеся качества во время застолий.

В этом году хвалебных тостов я не услышала, кулинарных произведений не отпробовала. Ссылаясь на срочные обстоятельства, ушла из-за стола, а потом уехала из конторы. Хотя податься мне было некуда. Даром, что приятелей — навалом. Нынче они, предновогодне возбужденные, отдарившиеся и получившие служебные подарки, в предвкушении домашних сюрпризов, которые сотворят сами или получат, мне не компания. У них пир, а у меня — чума.

Самое отвратительное — предвкушение одинокой встречи Нового года. Любимый праздник станет жирной точкой краха моей судьбы. Есть два места, в которых я не прочь оказаться — Испания, где сын отдыхает, и родной дом, где мама.

И в том, и в другом варианте придется врать, почему праздную без Максима. Правду говорить у меня еще смелости не набиралось. Да и не получилось уехать. Достать билеты на самолет в Испанию на последние числа декабря могли, наверное, только члены правительства. А как добираться до местечка, где отдыхают Гошка с бабушкой и дедушкой?

Мама, когда я позвонила двадцать шестого, сказала, что поддалась уговорам своей подруги отмечать встречу Нового года в Суздале. А третьего января приедет в Москву. «Надеюсь, — спросила мама, — Гоша уже вернется из заграничного вояжа?»

Как ни была моя мама совершенна, все-таки ревновала внука к моей свекрови — к «той бабушке», с которой Гошка чаще общался.

Тупик.

Впервые в доме не наряжена елка и праздником не пахнет.

Тетя Даша в новом, купленном мною костюмчике будет встречать Новый год с Виктором Петровичем и его сестрой. Хотя сестре жениха восемьдесят три года, и если не отвести ее вовремя в туалет, то сестрица надует в трусы, тетушка нервничает и собирается — расточительство какое! — отправиться в парикмахерскую, а не использовать реликтовые бигуди.

Для Майки, определенно, празднование Нового года — своя череда приятных волнений. Саша, его мама, Сашин сын или двоюродные братья-сестры — где, как не за новогодним столом, всем им сдружиться.

Надо отдать должное моей подруге. Звонила каждый день и после ставших традиционными: «Саша говорит…» — интересовалась:

— Где Новый год встречаешь?

— Дома, естественно. С Максимом.

— Конечно. А с нами не хочешь… не хотите?

— Спасибо, но тебе самое время цементировать родственные связи.

Другой вариант сочиняю:

— Едем с Максом в загородный особняк его начальника Соберется цвет общества, который будет развлекать эстрадная звезда.

— Звезда? — переспрашивает Майка.

— Прости, отключаюсь, важный звонок.

Назавтра другая ложь:

— Моя мама в Суздаль отправилась, мы с Максом нагрянем, устроим ей новогодний сюрприз.

— Так далеко сюрприз? — удивлялась Майка.

Каждый день я выдавала новую версию, и Майку даже не насторожило их обилие.

За пять предновогодних дней она мне надоела. Счастливые тембры ее голоска только в память о нашей славной и бесшабашной юности не позволяли мне отрезать: «Оставь меня в покое! Счастлива? И радуйся! Перестань звонить и вынуждать меня врать. Знаю: откроется правда — бросишься соболезновать, выручать. Спасибо, не надо!»

Мне и в самом деле не помогло бы участие любимой подруги. Потому что нужно быть последней эгоисткой, чтобы лишить подругу личных радостей в угоду твоим горестям.

Глава 12

Стекловата

Тридцатое и тридцать первое я провела на диване перед телевизором. Приказала себе звонить Гошке не чаще чем через три часа, постоянно смотрела на часы, стрелки едва тащились, не выдерживая, сокращала условленный срок на десять — пятнадцать минут. Чтобы как-то оправдать свою назойливость, предложила Гошке играть в загадки. Я загадываю, через три часа звоню, он говорит отгадку. После обеда тридцать первого Гошка решительно воспротивился:

— Мне надоели твои загадки, все равно их дедушка отгадывает. Хочу в свои игры играть. А бабушка говорит, что ты ее контрактируешь.

— Ничего подобного, никого я не контролирую. Просто скучаю без тебя. Ты меня любишь, сыночек?

— Люблю, но не звони до завтра.

Сын своего отца.

Телевизор я смотрела, потому что в нем мелькали картинки и звучала музыка. В иное время, в ином состоянии меня стошнило бы от одних и тех же лиц на всех каналах, от бесконечных переодеваний мужчин в женщин, от потока пошлых реприз. Моя мама называет развлекательные передачи на телевидении принудительным юмором. И артисты вроде бы талантливые, и стараются, но вульгарностью отдает почти каждый номер. Дурной вкус, шутки ниже талии, кривляния — и так из года в год. Их ругают в прессе, издеваются в Интернете, плюются, а они знай себе принудительно шутят. Заговор, не иначе. Но заговор должен быть против кого-то и ради чего-то. Может, американская разведка сочиняет тексты нашим юмористам?

СССР разрушили, а теперь у них задача превратить россиян в олигофренов?

Известно, что телевидение служит потаканию желаниям зевак и лежебок, эксплуатации ротозейства. Но я не относилась ни к одному из этих типов. Вообще ни к какому не относилась. В моей голове начался процесс распада и образования вакуума. Конечно, знаю, что вакуум — это пустота. Но моя пустота была плотно забита, утрамбована стекловатой. Конечно, можно было бы вырвать себя из ступора с помощью физической активности. Например, затеять генеральную уборку в квартире. Но было уже лень. Момент, когда суета помогает справиться со стрессом, был упущен.

Единственное, на что меня хватило, разыскать давний листочек — шутливый «брачный договор», который много лет назад подсунул мне Макс.

Лидия Евгеньевна Красная (далее — «невеста») выходит замуж за Полякова Максима Георгиевича (далее — «жених»), руководствуясь следующими аргументами.

П.1 Главное качество жениха — скромность. Он всегда помнит, что

п.1.1 хорош собой;

п.1.2 умен;

п.1.3 остроумен;

п.1.4 здоров;

п.1.5 приятен в общении;

п.1.6 чадолюбив;

п.1.7 мало пьет;

п.1.8 много ест;

п.1.9 не храпит;

п.1.10 часто моется;

п.1.11 редко ругается нецензурно.

П.2 Права и обязанности жениха

п.2.1 изредка мыть посуду;

п.2.2 иногда выносить мусорное ведро;

п.2.3 проводить не более получаса в магазинах;

п.2.4. не смотреть сериалы;

п.2.5 не читать дамских романов;

п.2.6 не сморкаться в рукав.

П.3 Права и обязанности невесты

п.3.1 любить жениха;

п.3.2 очень любить жениха;

п.3.3 любить страстно, безумно, горячо;

п.3.4 любить по первому требованию (если позволяют условия уединения)

Не дочитав, я отбросила «Договор». Писанина Макса не вызвала у меня ни слез умиления, ни улыбки. А когда-то скакала, кружилась, хохотала, захлебывалась от счастья. Что спрашивать со студентки! Сейчас через мои руки проходят сотни договоров с пунктами и подпунктами, бюрократическая, хоть и необходимая рутина.

Написать Максу «Договор о расторжении брака»? И каждым пунктом-подпунктом «Как ты мог, бессовестный?!» Нет, лень.

О частном детективе Гаврилове я не вспоминала, хотя именно Иван Николаевич вырвал меня из пучины тупой покорности судьбе.

На звонки я не отвечала. Но когда высветилось на экране сотового телефона: «Вызывает детектив Гаврилов», — на остатках любопытства нажала кнопку «Принять».

— Лидия Евгеньевна? С наступающим!

— Спасибо.

— Извините, может, не вовремя, но работу закончил, могу отчитаться.

— Стоит ли? — спросила равнодушно.

— Лидия Евгеньевна? С вами все в порядке?

— Более чем. В голове стекловата, на сердце камень, осталось вылить на себя ведро цемента, и превращусь в памятник… надгробный.

— Пьете?

— Нет. Это вы, счастливчик, вам водка помогает, у меня после спиртного башка раскалывается. Да и треснула бы, не велика беда, только квартиру жалко, в ней еще сыну жить.

— У вас депрессия, — констатировал Гаврилов.

— Помноженная на хандру, возведенная в степень бесконечности.

Иван Николаевич шумно набрал воздуха, я слышала, ведь у сотовых телефонов отличные микрофоны, и сказал решительно:

— Немедленно ко мне! Адрес, как проехать, помните?

— Зачем? — вяло отозвалась.

— За тем, что сообщу сведения, которые вашу депрессию выдернут с корнем. Приедете? — спросил он требовательно.

И я представила его лицо, поразившее меня своей генетической мужской добротой, а сейчас, после старания говорить с расклеившейся дамочкой, напрягшееся в ожидании ответа.

Что я теряю? У телевизора киснуть или на другой конец Москвы прокатиться?

— Правильно, — согласился Иван Николаевич, точно подслушав мои мысли. — Выбор невелик, но выбор есть. Пока есть выбор, — продолжал он, — проблема только кажется тупиком. Если человек ушел, умер… его нет, как нет моей жены, тогда настоящий тупик. Лидия Евгеньевна, ваш супруг жив и здоров, и я доведу до вашего сведения преинтереснейшие известия. Ну? Поднялась и двинула? — перешел он на «ты».

— Ладно, ждите, приеду.

Переодеваться, конечно, не стала. На мне были старенькие джинсы, еще студенческие, любимые, с прорехами не искусственными, как модно, а натуральными. Плюс футболка, она же ночная рубашка. Удобно: встала утром, джинсы натянула — не холодно, вечером джинсы сняла — и спать, то есть в бессоннице ворочаться.

Поверх накинула норковый полушубок. Если гаишник остановит, то не примет за бомжиху, угнавшую дорогой автомобиль.

Трассы Москвы за несколько часов до Нового года не забиты, но и не пустынны. Авто мчатся нервно. Почти физически чувствуешь, что в них сидят люди, которые торопятся к праздничному столу, или спешат докупить необходимые продукты, или переодеться перед банкетом, или забросить детей бабушкам, или иные поводы отсрочили желанный миг поднять бокал за уходящий год.

Почти у дома Ивана Николаевича увидела аварию: торопливцы тюкнулись — не страшно, крыло у одного помято, у другого бампер сплющен. Никто не пострадал, водители вышли, друг на друга — с матюками. Им еще инспектора дожидаться. С Новым годом, друзья! Утешайтесь: эта история войдет в ваши семейные легенды и будет рассказана множество раз в будущем.

— О! Вы приехали! — счастливо выдохнул Иван Николаевич, открыв мне дверь. — Уж боялся, не соберетесь.

Какое лицо у детектива! Ему жрецом состоять бы при храме для заблудших личностей. Встречал бы на пороге, протягивал руки, улыбался, и начинался бы новый отсчет времени для грешника. Мир праху жены Ивана Николаевича, достойная была, наверное, женщина, коль ценой собственной жизни хотела забросить в будущее его гены. А он не понял, тащил бедняжку на аборты.

Позволив Ивану Николаевичу снять с меня полушубок, не обращая внимания на то, какое впечатление произведет на него мой наряд, протопала в комнату.

Сколько перемен! Во-первых, сам Иван Николаевич в костюме и при ботинках. Никаких тебе стоптанных шлепанцев в ансамбле с галстуком. Во-вторых, комната преобразилась, мебелью пополнилась. Стенка шкафов, картины, телевизор на тумбе — точно вернулись на старое насиженное место преданные вещи.

— Имущество выкупили? — спросила я.

— Да… в общем-то… Я соседке отдавал за бесценок, она хранила, мне на пропитье ссужала… Замечательная женщина, соседка моя… Света, жена покойная, с ней дружила… После вашего визита… не хотел бы рельсы на себя переводить… словом, пробую наладить существование.

Никакими сверхъестественными способностями я не обладаю, экстрасенса из меня не получится. Но и не требовалось колдовать, чтобы понять: у Гаврилова и соседки закручивается роман.

Как сговорились все! Даже отставной полковник спецслужб, он же частный детектив, пьющий вдовец туда же.

Одна я… как щепка в проруби. Вот ударит мороз, замурует меня в лед… Так и надо.

— Иван Николаевич, — плюхнулась в кресло, — вы хотели сообщить мне что-то чрезвычайно интересное.

— Не столько «чрезвычайное» и «сообщить», — сел напротив, — сколько вырвать вас из пучины депрессии.

— Привет! — возмутилась я. — За три часа до Нового года сюда примчалась, чтобы услышать о том, что вы ничего не накопали?

— Новый год, скорее всего, Лидия Евгеньевна, вы встречали бы в грустном одиночестве. А сообщить могу вам немало. Другой вопрос: способны ли вы адекватно воспринять информацию?

— Вы начинайте излагать, а способна ли я на адекватную реакцию, узнаем по ходу дела.

— Разумно, — согласился Иван Николаевич.

Он достал из ящика стола папку, раскрыл, водрузил на нос очки, взял в руки первый листок:

— Искомая Татьяна Владимировна Петрова, семидесятого года рождения действительно вышла замуж за гражданина Фридриха Ганса Кауфмана. Брак зарегистрирован тринадцатого ноября тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Ныне проживает в Дюссельдорфе… адрес имеется в деле. Выяснить удалось по причине сохранения Татьяной Владимировной российского гражданства, что было, очевидно, продиктовано стремлением получить наследство в виде квартиры на Чистых прудах. Благодаря чему, собственно, и получены данные сведения. Ныне указанная гражданка Петрова, по мужу Кауфман, владеет квартирой своей бабушки, семьдесят квадратных метров, полученной на правах наследства…

Тринадцатого ноября тысяча девятьсот девяносто седьмого в темном переулке я подобрала пьяного Максима. И стоило гражданке Петровой-Кауфман явиться за наследством, Максим поплыл на волне юношеских воспоминаний. Взыграли старые дрожжи, юношеские мечты, нереализованные стремления…

— Значит, они спелись месяц назад, когда Танька примчалась квартиру оформлять? — перебила я Ивана Николаевича.

Он посмотрел на меня удивленно поверх очков:

— Вы не слушали? Я ведь подчеркнул: гражданка Петрова-Кауфман вступила в права наследства три года назад, и с тех пор не посещала Российскую Федерацию… легальными путями, — добавил он после паузы. — И предположить, что благополучная бюргерша станет тайно шмыгать через границу, маловероятно. Квартиру на Чистых прудах не проверяли, но скорее всего — сдает. Еще вероятнее — каким-нибудь австрийско-немецким средней руки клеркам из иностранных фирм.

— Тогда к кому слинял мой муж Максим?

— Это вторая часть задания командования.

Иван Николаевич улыбнулся, как бы говоря, что «командование» — это я.

Теперь его прекрасные улыбки на меня не действовали. Стекловата в голове подвергалась тепловому воздействию. Не зря ведь говорят: интерес греет. Острые стеклянные иглы начали плавиться, образуя в плотной вате лабиринты, по которым с трудом, но пробирался здравый смысл.

— Лидия Евгеньевна, хотел бы вас предупредить, что удовольствия…

— Бросьте! — нетерпеливо перебила я. — Вам шпионить за деньги — можно. А для меня узнать, что подсмотрели — дурной тон?

Иван Николаевич сморщился, как болезненно кривятся люди, вдруг разочаровавшиеся в собеседнике. Он думал, я ангел, а оказалось — циничная торговка.

— Только хотел сказать, Лидия Евгеньевна, что, если моральный уровень человека, от детективных забав далекого, находится выше плинтуса, то смотреть на результаты наших трудов бывает неприятно.

Он стал выкладывать в ряд фото. Семь штук. Видеть их действительно противно, чувствуешь себя мерзавкой, которая в замочную скважину подглядывает. И в то же время — крайне любопытно. С интересом подобного рода копаются в грязном белье.

Но о всякой морали я мгновенно забыла На всех фото Максим был с женщинами. С разными. Целовался. Не страстно впившись в губы, а прикладываясь к щечке С одной — в ресторане, с другой — на улице, с третьей — у машины… На лице у него улыбочка, радостно-похотливая…

Мне вдруг не хватило воздуха, он не втекал в легкие, потому что горло стиснул спазм. Максим — бабник? Как Назар? Обманывал меня всю жизнь? Жена Назара тоже не ведает о кобелиных похождениях мужа. Да и мало ли знаю таких Назаров при слепо-глухих женах? Но никогда! Никогда представить не могла, что сама числюсь в отряде хронически обманываемых жен.

— Кто они? — просипела и закашлялась.

— За столь короткий срок выяснить невозможно, да и не требуется.

Иван Николаевич выложил на стол новые фото. Максим входит в подъезд с покупками магазинными и выходит из подъезда с портфельчиком.

У меня стали отмирать ноги и руки, мышцы налились свинцовой тяжестью…

— Ваш муж последние недели, как, осторожно допросив соседей, удалось выяснить, проживает по адресу: проспект Андропова…

Из-за недостатка кислорода и парализованных конечностей я должна была умереть или, по меньшей мере, свалиться в обморок. Но я вскочила на ноги и бешено заколотила по столу кулаками.

— Нет! Нет! Не верю! Неправда! Нет! — вопила я во всю глотку, а в паузах между «Нет!» выла как раненая волчица.

Иван Николаевич испугался, подскочил ко мне:

— Успокойтесь! О, не ожидал! Какая острая реакция.

Захватил мои руки, пытался усадить. Я извернулась и стала дубасить детектива — била, не разбирая куда. Мы примерно одинакового роста, поэтому несколько раз я сильно вмазала ему по лицу. Мои удары были ощутимы, Иван Николаевич после каждого крякал.

Наконец он справился со мной: зашел со спины, прижал мои руки к туловищу и очень крепко обнял. Со стороны мы, наверное, в этот момент, смотрелись нежной парочкой — он ее прижал к себе, воркует на ухо:

— Тихо, девочка, тихо! Все хорошо. Успокаиваемся, дышим глубоко. Ну: вдох, выдох. Молодец. Еще раз: вдох, выдох.

Такая парочка вполне могла бы существовать, сойди девушка с ума, а партнер владей приемами захвата буйно помешанных.

— Тихо, тихо! — дул мне в ухо теплый голос Гаврилова. — Расслабляемся и дышим, дышим.

Сколько времени потребовалось Ивану Николаевичу, чтобы утихомирить меня, не знаю. Но в какой-то момент до меня дошла абсурдность положения.

— Отпустите! — попросила я.

— Драться не будем? — спросил меня Иван Николаевич ласково, как чик-чирикнутую.

— Не будем.

Он подвел меня к дивану и осторожно усадил. Лицо Ивана Николаевича пунцовело, то ли от волнения, то ли после моего рукоприкладства. Хорошенькое дело — избила полковника.

— Принести вам воды? Чаю, кофе? Валерьянки? — все с тем же участием спросил Иван Николаевич.

— Яду.

— Понял, несу.

Прежде чем выйти из комнаты, опасливо оглянулся, не проявляю ли признаков бешенства.

Для описания моего состояния, казалось бы, трудно найти слова. Но так уже бывало. Давно, на секунды, но бывало.

В школе мы забавлялись: обхватывают тебя за талию, сильно раскручивают, а потом резко тормозят и давят ниже ребер, на диафрагму. Падаешь, теряя на несколько секунд сознание, или пребываешь в полуобмороке. Игры эти опасные и дурацкие, потому что мозг человеческий не наковальня, по которой можно колотить без вреда. Но игры такие были. В момент полуобморока или выхода из обморока действительность искажается. Она точно отплывает от тебя, и видишь ее, слышишь звуки как бы со стороны, как воспринимал бы нашу жизнь инопланетянин, скрытый в невидимой капсуле. Возможно, это ощущения, которые переживают наркоманы. Не знаю, наркотиков, даже легких, никогда не пробовала. Но есть стойкое убеждение: губительны подобные глюки — они тебя, человека, превратят в мутно-зелененького человечка с планеты под названием шизофрения.

Поэтому до прихода Ивана Николаевича, спасая свою психику, я твердила вслух:

— Остаюсь, не уплываю, возвращаюсь, сижу, смотрю, думаю и потому существую… ни фига не существую… удержать шарики на роликах, все предали, а ты фениксом возродишься… может быть… зачем?.. кто феникса видел?.. и как ему было заново по старым граблям прыгать?.. рассуждаю на отвлеченные темы — уже прогресс… о чем, бишь?.. гожусь ли я в фениксы…

— В фениксы? — переспросил Иван Николаевич, войдя в комнату. — Отличная аналогия! Вот, выпейте.

Коричневую жидкость в пузатом хрустальном фужере я выпила залпом.

Задержала дыхание и шумно выдохнула.

— Как? — спросил Иван Николаевич.

— Ниже среднего. Коньяк не французский.

— В вашем положении еще привередничать, — попенял Гаврилов. — Помогло? Я у соседки взял. Она стол к Новому году накрывает, времени осталось-то всего ничего. Приглашаю вас, Лидия Евгеньевна, за старый год…

— Прекратите разговаривать со мной как с умалишенной! И знаете, от вашего паршивого коньяка мне легче стало. Может, спиться? Еще нальете?

— Не советую. Лидия Евгеньевна, адрес на проспекте Андропова…

— Там живет моя лучшая, любимая, ненаглядная подруга.

— Майя Сергеевна Хромова?

— Да.

— Она не замужем?

— Нет.

— Вы умная женщина, говорю без реверансов, поэтому воспримите вдумчиво. Опыт расследования семейных склок у меня лично небольшой, но прежде чем прийти в фирму частного сыска, изучил вопрос. Привычка: не могу на новом поприще трудиться, пока теоретически не подготовился. Так вот: незамужняя подруга, которая увела супруга, ныне по статистике уступает только модельной диве, хотя в прошлом секретарши…

— Иван Николаевич! Майка не могла. Понимаете? Не мо-г-ла, — по буквам произнесла я. — В противном случае нужно признать всеобщую подлость: мужа, подруги, потом и до матери докатимся. Кроме того, у Майки, наконец, появился достойный мужчина, специалист по французской истории, одновременно водитель экскурсионных автобусов.

— Странное сочетание. Наводит на мысль о спланированной акции отвлечения противника. Лидия Евгеньевна, с вами происходит то, что случается со всякой женщиной, обманутой супругом и коварной подругой.

— Вы не понимаете, — поднялась я. — Это вся моя жизнь последние десять лет. Это нельзя зачеркнуть легким движением руки. Если бы вы узнали, что Света, мир праху вашей жены, крутит направо и налево с другими мужиками, что у вас рога потолок царапают?

— Невозможно! Куда вы собрались? К ним поедете? Напрасно, только боли себе прибавите. Давайте-ка в соседнюю квартиру, за праздничный стол…

— Спасибо! Извините за фингал, лед приложите.

— Лидия Евгеньевна, не стоит вам ехать к ним.

— Иначе умру.

По дороге к Майкиному дому на проспекте Андропова меня остановил гаишник, попросил выйти из машины. Вдохнул то, что я, голодавшая который день, выдохнула, и с удовольствием предложил пройти тест на алкоголь.

Их можно понять: в новогоднюю ночь дежурить обидно. А тут развлечение: повезем дамочку в трубку дуть.

Куртки с неоновыми полосами, в которые гаишников одели, на ощупь как скользкая резина. Но я ухватила его за грудки цепко, рванула к себе, смотрела глаза в глаза.

— Ты человек или робот с жезлом? Если человек, должен меня отпустить. За любые деньги или просто из милосердия. У меня лучшая подруга якобы мужа увела. Не верю! Понял? Не верю! — тряхнула изо всех сил.

— Женщина, отпустите! — вырвался милиционер.

— Никуда я с тобой не поеду, а врежусь в ближайший столб, покончу собой. Усек? Или через несколько минут узнаю правду. В желудке у меня рюмка коньяка, которую дали вместо лекарства.

Наверное, вид у меня был отчаянный, потому что гаишник спросил:

— Далеко ехать?

— Метров семьсот.

— Стоять на месте! — приказал милиционер.

Сел в мою машину на водительское кресло. Завел мотор и отогнал машину в тупичок. Вышел, хлопнул дверью, включил пиликнувшую охранную сигнализацию.

Подойдя ко мне, отдал сумочку, ключи и сказал:

— Довезем.

Их машина, спрятавшись от участников движения, стояла в тени деревьев.

Приглашая меня в автомобиль и сам устраиваясь, гаишник сказал напарнику:

— Петя, надо даме помочь.

— Надо так надо, — спокойно ответил Петя и закрыл портативный компьютер, на котором раскладывал пасьянс.

Только ленивый не ругал наших гаишников. Они, конечно, взяточники. Поборы на дорогах для них привычное занятие. Но, скажите мне, какой американский или немецкий гаишник отпустил бы пьяную, нервную даму без штрафа? И взялся бы везти ее к месту возможной бытовой драки?

Максим говорит, что наша буйно цветущая коррупция и лихоимство в качестве морального равновесия, на другой чаше весов, имеют противоречащие законам человеколюбие и сострадание.

Мой муж много чего наговорил, а я всему верила.

Глава 13

Поздравление Президента

К Майкиному подъезду я подкатила на милицейской машине с мигалками на крыше. Заплатить милиционерам не жалко, но стоит ли портить благой поступок несколькими купюрами? Раздумывать было некогда, поэтому спросила прямо:

— Что-либо вам должна?

— Иди уж, отелла в юбке, — перегнувшись через меня, дернул за рычажок и раскрыл дверь гаишник.

А второй, Петя, сказал на прощание:

— С Новым годом!

— Спасибо, ребята! Пусть вам повезет!

Они не уехали, пока я не вошла в парадное. В Майкину квартиру не звонила, имелись ключи. Майка живет на третьем этаже. Ступеньки, которые я преодолевала, были сродни дороге на Голгофу.

Перед дверью застыла. Вдруг возник вопрос: «А зачем ты хочешь испортить праздник любимой подруге и не менее любимому мужу? В прошлом любимым».

И тут в соседней квартире грохнул мощный хохот: женские, детские, мужские голоса, сливаясь и резонируя, взорвались, покатились радостным цунами, чуть дверь не вышибли.

Все счастливы, одна я — не пришей кобыле хвост? Врете! Живой не дамся, меня не растоптать.

Давила на кнопку звонка, пока не выскочила Майка.

Одета во что-то фиолетовое, обильно усыпанное блестками. Прическа «магазинная» (так прежде мы называли результат усилий парикмахерш), макияж — парадный. И ни-чуточки: ни грана, ни штриха, ни намека — на раскаяние, сожаление или проглоченный позор.

Счастливая морда. Тянет меня в квартиру, целует, обдает запахом духов, которые я подарила ей в прошлый Новый год, стаскивает с меня полушубок и при этом восклицает, повторяясь и «а»-кая.

— А я говорила, говорила. А они не верили, сомневались. А ты приехала, а ты приехала. А как я волновалась, никто не знал, а все видели. Ой, Лидусенька, а я верила, а ты не подвела, а как я боялась! А у нас — как на похоронах. Саша давно просит за старый год выпить, а я не разрешала без тебя, а год уже кончается. Лидочка, прости меня, но я Максу обещала молчать. А он жил у меня все это время. А ты пришла, помнишь, хотела шаль напонос из шкафа достать, а я только-только успела вещи туда Макса затолкать.

— Почему он здесь жил?

— Потому что говорил, будто тебе надо выбор сделать.

— Какой выбор?

— Между ним и еще… другим… Но, Лидуся, я как могла, каждый день, доказывала Максу, что любовника у тебя нет.

— Обманщики!

— Мы хотели как лучше, Макс хотел.

— В кошки-мышки со мной играли!

Правда открылась внезапно. Ликования, однако, я не испытывала. Только пустоту, вакуум. Был вакуум плотный, из стекловаты, стал вакуум, сквозняком продуваемый.

Тут нет ничего удивительного для того, кто хоть раз испытал осуществление мечты. У меня бывало в сессию, на экзаменах в университете. Зубрю, зубрю, головы от учебников не поднимаю. Чем больше зубрю, тем лучше понимаю, что охватить предмет полностью невозможно, что завалить меня — пустяковое дело. На экзамен иду, как на заклание. Получаю пятерку, выхожу из аудитории — на душе пустота, вовсе не радость. Если чего-то страстно хочешь, когда получаешь, не ликуешь, а переживаешь странное бессилие.

Оттолкнув Майку, я прошла в комнату.

Елка в огоньках, праздничный стол с пирамидами салатов и блюдами с заливным, с хрустальными фужерами, еще Майкиной бабушки, приданое на первую свадьбу, которые выставляются только по особым поводам, — все это я отметила боковым зрением, мельком Декорации спектакля. Я сейчас вам устрою представление!

Бессилие победителя таит гигантский потенциал.

Максим. Собственной персоной. Без пиджака, но в сорочке с галстуком.

Господи! До чего же он прекрасен, мой муж! Не смотреть, не отвлекаться, не расслаблять грозную физиономию!

Тут и Саша, водитель, историк, черт его разберет, привстал, здоровается, спрашивает:

— Теперь-то выпить можно?

Но главное и потрясающее: МАМА! Моя мама здесь!

Про грозную физиономию мгновенно забыто. Я неслась через препятствия, через стулья и кресла, чтобы броситься на шею маме.

Она приняла меня в объятия, которых теплее, уютнее, разумнее и сердечнее быть не может. Что стану делать, когда мама умрет? Кому на грудь брошусь?

Я не плакала с той встречи с Максимом, когда мы сидели в моей машине, в день, когда мне открылась сущность Назара.

А тут я разрыдалась! Прорвало.

— Сюрприз удался, что и говорить, — растерянно сказала мама.

Если женскую душу представить себе пашней, которую накапливаемые страхи, подозрения и ужасы, как зной, вынуждают рассыхаться и трескаться, то слезы — лучшее спасение для пашни, она же женская натура.

Сие заключение принадлежит Максиму.

— У меня не осталось своих мыслей! — рыдала я на груди у мамы. — Только его заключения. Мамочка, он меня бросил! Ушел к другой, я умираю!

Это было сильным преувеличением. Но должна же я выплакать свои ошибочные страдания.

Мама, конечно, потрясена была сильнейше. Но моя мама никогда не проявляла, не выплескивала негативных эмоций. И меня учила: если рвется из тебя доброе и положительное, обязательно дай ему волю, похвали человека даже за крохотный успех. Если прут жалобы, упреки, подступила желчь и хочется ее выплюнуть — дави, не позволяй себе превратиться в сквалыжную злую бабу.

И сейчас, на мои стенания: «Умира-а-ю-ю!» — мама, чье тело, как я чувствовала, напряглось струной, отреагировала трезво:

— Не умираешь, успокойся! И почему в Новый год так одета? Старые джинсы, затрапезная майка…

— А что я?! — воскликнула подруга, приняв майку-футболку на свой счет.

Наверное, мама взмахом брови велела Майке замолкнуть.

В свое время я долго тренировалась перед зеркалом, но мне так и не удалось отработать мимику мамы: дернуть уголком рта вместо насмешливой тирады, закатить глаза (попробуй их закати перед зеркалом), как бы напоминая, что слышала речи двадцать пять раз. И самое классное: взмах брови — как бритвой, отсекающий досужие помыслы.

У меня не выходит. Наверное, отцовские гены мешают. Но я остаюсь единственной дочерью потрясающей женщины.

— Бросил! — стенала я, пропустив мимо ушей попытку переключить мое внимание. — Меня Макс бросил! Сам сказал. К другой ушел… К Майке! — вредно добавила я.

Мама стояла лицом к Максиму. И, отвечая на ее немой вопрос, он отрицательно замотал головой, вытаращил как бы удивленно глаза, развел руки в стороны: мол, что несет, не понимаю, за мной греха нет. Все эти гримасы я как в зеркале видела в темном окне.

На стекло были прилеплены снежинки, вырезанные из белой бумаги. Майка их кроит и лепит каждый год, потому что когда-то так встречала Новый год ее бабушка.

— Ты жил здесь! Не отпирайся! Спал! — упрекала я отражение в окне.

— Жил, — в один голос подтвердили Майка, Саша и Максим.

— Спал на кухне, — уточнил мой муж. — И мешал ребятам отчаянно.

— Да не то чтобы… — неуверенно возразила Майка.

— До Нового года полчаса, — напомнил Саша. — Мы проводим старый, наконец? Давайте выпьем, а потом продолжите разбор полетов.

— Наливай, — махнул рукой Максим.

Они собирались праздновать, выпивать, когда я рыдаю! Точно я больная на голову, хотя любимая и дорогая, но сильно торможу в развитии и относиться ко мне серьезно не стоит.

Я вытерла ладошкой щеки, отстранилась от мамы, но обращалась исключительно к ней:

— Мама! Он мне сам сказал, русским по белому, то есть черным по русскому…

— Русским языком, черным по белому. — Мама помогла мне справиться с идиомами.

— Да! Именно! Мамочка, он мне в глаза, нахально и цинично, заявил: ухожу, потому что люблю другую женщину. Скажи, что неправда? — не поворачиваясь к Максиму, завела руку за спину и ткнула в него пальцем.

В этой руке тут же оказался фужер с вином. Максим не отпускал мою кисть, тянул, заставил повернуться к столу и присоединиться к сдвинутым в центре фужерам.

— За старый год! — провозгласил тост Саша. — Пусть все хорошее, что было, перетечет в Новый год, а плохое сгинет!

Насилие Максима продолжалось: фужер поднес к моим губам, заставил отхлебнуть.

— А теперь салаты накладывайте, заветрились уже, наверное, и заливное почти растаяло, — угощала Майка, когда все выпили.

И меня, с моими страстями и горестями, опять задвигали в сторону. Будто закуски важнее моих бед.

— Как вы смеете жрать?! — воскликнула я. — Когда я в муках?

— Очень есть хочется, — ответил Саша, наваливая в свою тарелку гору еды. — Второй час сидим, от запахов нутро свело.

— Всем на меня плевать! — еще громче вскричала я.

— Тише! — дернула бровью мама. — Перестань вопить. Ты выглядишь карикатурно.

Еще один приемчик. Мама, а вслед за ней Майка и Максим, зная, что я панически боюсь плохо выглядеть, могли подобным замечанием добиться своего.

Максим, например, говорил:

— Когда стенаешь по поводу разбитой вазы, похожа на бабу Бабариху.

— Очередной кокнутой вазы! А какая внешность у Бабарихи?

— В базарно-торговом стиле.

Пока я пытаюсь мысленно представить составляющие этого стиля, муж обнимает меня, уверяет, что не все потеряно, что «больше не будет», и мне предоставляется возможность в постельке доказать, что я не на рынке ошиваюсь.

Мама, когда в последних классах школы я наряжалась под первую красавицу из десятого «А», спрашивала:

— Это сейчас модно? Уверена? На мой взгляд, с ядовитыми тенями на веках и челкой, как загнутые сосульки, ты изображаешь пародию на приму провинциального театра.

И я шла умываться и причесываться по-старому.

Майка, когда после ее разводов я клеймила Владостасов на чем свет стоит, бормотала:

— Ой, Лидуся, ты сейчас точь-в-точь — моя мама, когда папу песочит.

У Майкиной мамы много достоинств, но быть похожей на нее? Извините.

Теперь приемчик не действовал. Во что одета, я прекрасно помнила. Волосы не мыты три дня. Лицо, неудобренное кремами, после соленых потеков слез, напоминает, очевидно, красно-пятнистую шелушащуюся свинячью харю. Нос раздулся, глаза воспаленные… Словом, хуже быть не может, поэтому не пытайтесь поймать меня на старую удочку.

В сознании собственного уродства было даже какое-то мозахистское удовольствие: я отвратительна, поэтому могу творить, говорить что взбредет.

— Да, мамочка! — с надрывной обидой произнесла я. — Не только выгляжу карикатурно, но вся моя жизнь, оказывается, — принудительный юмор.

— Максим? — повернулась она к моему мужу.

— Сейчас, секунду!

Говорил с набитым ртом. Не отпускал мою руку, крепко держал. И в то же время большой общей сервировочной ложкой черпал салат и оправлял себе в рот.

— Вкусно, Майка! — похвалил он. — Для меня Новый год без оливье…

— Что для меня без снежинок? — показала Майка на окна.

Кроме меня и мужа, все уже сидели. Мы торчали как свечи.

Максим торопливо заглатывал салат. Майка улыбалась, польщенная оценкой ее кулинарных способностей. Саша молотил из тарелки будто беспризорник. Мама ничего себе не положила.

Ее спина была — стрункой. Аристократические позы в нашем роду, крестьянско-пролетарском, не водились. Но мама когда-то, в юности, по книжкам выработала правильную осанку и умение сидеть в мягком кресле, располагающем к вольной позе, — на краешке и с ровнехонькой спиной. Она считает, что человек — это то, что он сам из себя сделал. Одни по жизни сутуло ковыляют, а у других осанка и манеры настоящих леди. Причем антураж, публика не главное: девушка для себя должна в первую очередь цену иметь, а потом — для остальных.

Максим, когда узнал, что моя мама из очень простой семьи, удивился и сказал: «Если в провинции рождаются, здравствуют, самовоспитываются такие женщины, то НАТО нам не страшно». Пролил мне бальзам на сердце. Можно любить человека, но не гордиться им. Но гордиться тем, кого любишь, — счастье другого, высшего уровня.

Я принадлежу к поколению, которое с пеленок одето в джинсы. Если на тебе брюки, а не кринолины с тюрнюрами, то большого значения не имеет: разошлись ли твои коленки, подсунула ли ты под стул ноги. Но мама стояла твердо. И постоянно требовала: «Не сутулься!», «Сиди ровно!» «Расправь плечи, не горбься!»

Они ели. Жадно и торопливо. Все, кроме мамы. Она смотрела то на меня, то на Максима. Под ее взглядом я расправила плечи, выгнула грудь колесом, шею вытянула на максимальную длину сухожилий, подбородок задрала кверху. Пусть выгляжу нищенкой, зато у меня гордая стать. Маме спасибо.

К ней и обратилась:

— Поехали домой, нам здесь делать нечего!

Мои слова прозвучали бы твердо, если бы не шмыгнула носом, из которого продолжали литься остатки слез.

— Не-не-е! — возразил Максим, вернул ложку в салатник, помахал рукой, призывая маму оставаться на месте.

— Отпусти меня! — попыталась я вырваться, но муж держал крепко.

— Минуточку! — быстро глотая, попросил Максим. — Всем оставаться на местах. Мы сейчас обсудим кое-что и вернемся.

И поволок меня на кухню.

— Обсуждай, — сказала я, когда муж усадил меня на табуретку, добавила издевательски: — «Кое-что». — И тут же выпалила: — Подлец!

— С некоторыми оговорками принимается. Скажем, на четверть подлец, вынужденный.

— Бабник! Донжуан, Казанова и похотливый козел!

— О, какие термины! Женщины мне нравятся, никогда не отрицал.

— Подлец в квадрате.

— Может, перестанем упражняться в арифметике? Я тебе никогда не изменял, а до Нового года меньше получаса. Доказательств моей вины у тебя…

— Навалом! — вскочила я с места и рванула к двери.

— Куда? — схватил меня Максим.

— За сумочкой.

Пулей слетав в прихожую, я вернулась и стала выкладывать фото на стол:

— Вот, пожалуйста, еще, еще и еще. Везде целуешься, полМосквы облобызал.

— Качество снимков оставляет желать, — с брезгливым интересом рассматривал фото Максим. — Раскошелилась на частного детектива? Дорого берут?

— Скидку предоставили, не обеднела. Внимание отвлекаешь, разговор переводишь, оправдания придумываешь, а конкретно сказать…

— Ты мне не даешь слова вставить!

Наконец стал нервничать, повысил голос. С той минуты, как я пришла, когда рыдала, с лица Максима не сходила благодушная улыбочка Мол, наша девочка по пустякам расстраивается. Бушевать, когда объект твоих горестей сохраняет насмешливое спокойствие, — удовольствие ниже среднего. Но я добилась-таки своего: Максим стиснул зубы, нахмурил брови.

— После всего… после этого, — трясла я фотографиями, — развожусь с тобой! Немедленно!

— Дура! — гаркнул Максим. — Разводится она!

Тут дверь кухни приоткрылась, и Майка запищала:

— Гуся! Гуся!

— Какого черта, Майка? — повернулся к ней Макс. — Какого «гуся»?

— Гуся в духовке надо спасать, сгорит. Можно плиту выключить?

— Валяй, — позволил Макс.

Она шмыгнула в кухню, нарядная, фиолетовая в блестках, залепетала:

— Где же мои прихватки? Куда подевались?

— Майка! — дружно и нетерпеливо воскликнули мы.

— Мешаю, да? Пусть, но все равно скажу! Если ты, Лида, разведешься с Максимом, то ты мне больше не подруга, заявляю откровенно. А если ты, Макс, бросишь Лиду, то… я тебя застрелю… у моего папы есть пистолет.

Выпалила, сама испугалась сказанному, но мужественно набрала полные легкие воздуха и вытаращила глаза.

Последний и единственный раз я видела бесхарактерную и мягкую Майку в неожиданном героическом порыве, когда мы учились на втором курсе. Поздним вечером в подземном переходе нас взяли в кольцо хулиганы: «Позабавимся, красотки?»

Мы испугались отчаянно. Я лихорадочно думала, как буду отбивать себя и Майку. «Ногой — в пах гадам» — это понятно. Но сколько две моих ноги успеют поразить мишеней? Почему мы не сороконожки? Я ждала, что Майка примется канючить, уговаривать подонков нас не обижать, призывать их к хорошим манерам.

Вместо этого Майка вдруг шагнула вперед, я оказалась у нее за спиной. Майка открыла рот и заверещала так, что едва не оглушила И пока катилось эхо в каменной трубе, все стояли, парализованные зудом в ушах.

А потом Майка заговорила. Голос ее дребезжал, неестественно вибрировал, но поэтому, возможно, не оставлял сомнений: эта припадочная говорит правду.

— Только троньте нас! Мало не покажется. Мой папа-прокурор обязательно вас отыщет, посадит в камеры, где вас до гланд оприходуют. И ваши мамы-папы-братья-сестры в стороне не останутся. Хотите им жизнь испортить? Получите по полной программе!

Нас отпустили. Мы тихо, мелко перебирая ногами, выскользнули из кольца бандитов, затем на большой скорости бежали до дома.

Когда влетели в квартиру, захлопнули дверь, провернули ключ, засовы задвинули, едва отдышавшись, я выпалила:

— Майка! Ты боец.

— Нет, — покачала головой подруга. — Если бы тебя не было, я бы заранее, до изнасилования, от страха умерла.

— Но ты сыпала фразочками! «До гланд оприходуют», «по полной программе».

— Я иногда слышала, как папа по телефону говорит. Лида, у тебя рано не стало отца.

— Ну и что? Твой батя, кстати, вовсе не прокурор.

— И все-таки отец — это защита, которую постоянно чувствуешь.

Подобные чувства мне действительно были неведомы. Мама никогда не делала из скоропостижного почившего папы идола.

Максим знал о случае в переходе. Поэтому, как и я, догадался, что Майка находится в крайне редком героическом состоянии. Ее, не привычную к декларации угроз и ультиматумов, застывшую в страхе собственной смелости, было отчаянно жалко.

— Майка! — воскликнула я так, словно подруга следующий шаг сделает в пропасть.

— Майечка! — позвал Максим. — Смотри на меня. Волноваться не надо. Мы же с Лидой не идиоты?

— Вы самые лучшие… кроме Саши.

— Молодец. Майечка, в чем проблема?

— Вы разводитесь, я подслушала.

— Нет, милая. Проблема в том, что мы с Лидой не успеем до Нового года помириться. Как сказал твой Саша, тащить в новый год старые проблемы не следует.

— Саша умный.

— Кто бы спорил, — кивнул Максим. — Утка горит, — потянул носом.

— Гусь, — поправила Майка.

— Хоть кабан! — сорвавшись, заорал Максим. — Выключай плиту и убирайся отсюда к чертовой матери!

Майя повернула вентиль и пробормотала:

— Кстати о матери. Твоя мама, Лида, сидит за столом, ничего не ест, изо всех сил делает вид, будто все нормально. На самом деле жутко нервничает. Моя мама давно бы всех по стенке выстроила, допросила и ясность навела.

— Что ж ты со своей мамы пример не берешь? — ехидно спросила я.

— Мамы у всех разные, — теряя терпение, сказал Максим, — каждому персональная, безгрешная, милее которой не существует. Девочки, не обсудить ли вам своих мам в другой раз?

В приоткрытую дверь показался Саша:

— Конечно, извиняюсь. Но до Нового года пятнадцать минут.

— Нам в этом доме дадут спокойно поговорить?! — рыкнул Макс.

Я была уверена, что семью мою опасность миновала, что Максим меня не бросил. Поэтому чувствовала себя хозяйкой положения. И предмет нашего разговора был настолько серьезен, что комкать его обсуждение было глупо. Но для всех нас бой новогодних курантов — сакральный момент, пропустить который недопустимо. Хотя однажды мы с Максом отравились, и встреча Нового года прошла в туалете на унитазе, на котором по очереди восседали.

Очевидно, муж тоже вспомнил тот случай, потому что сказал, когда мы остались одни:

— Теперь понос не в кишечнике, а в головах. Молчи! Смотри! Слушай.

Забрал у меня фото, стал по одному выкладывать на стол, называя женщин:

— Зам. префекта, глава департамента Минфина, коллега из консалтинговой фирмы, а этих трех ты прекрасно знаешь, видела на корпоративных вечеринках в моей фирме. Узнаешь? Марина, Ольга, Светлана.

— И со всеми ты целуешься.

— А к тебе мужики не прикладываются, здороваясь и прощаясь? Думаешь, мне приятно видеть, как они лезут к тебе? Но раз пошла такая мода, ничего не поделаешь.

— Таня Петрова!

— Что Таня Петрова? — удивился Максим.

— Твоя пылкая любовь. Когда она тебя бросила, ты надрался, валялся на улице, я тебя подобрала.

— Верно. Не понадобилось и десяти лет, чтобы ты задалась вопросом, что вынудило меня наклюкаться до бесчувствия. Хорошо, хоть на смертном одре не спросила.

— Типун тебе на язык! До сих пор ее любишь?

— И думать забыл.

— А я все ФСБ на ноги подняла, чтобы выяснить, что эта Таня живет в Дурсель… Друсель…

— Дюссельдорфе? Да-а-? — улыбался Максим.

— Нечего скалиться! Все равно твоя улыбка в подметки не годится улыбке Гаврилова.

— Кто такой Гаврилов? — мгновенно нахмурился Максим.

— Частный детектив, спивавшийся, но одумавшийся.

— Что тебя с ним связывает?

— Твои похождения. Ладно, не каменей. У Гаврилова, похоже, с соседкой закручивается. Тетя Даша выходит за Виктора Петровича, Майка — за Сашу. Все кругом женятся. Одна я — брошенка?

— Сильное преувеличение.

— Ты мне говорил, что уходишь к другой?

— Говорил.

— А сам не уходил?

— Нет.

— Тогда почему врал?

— Первый разумный вопрос. Тебя волновало, к кому я ушел, вместо того, чтобы задуматься: почему ушел.

— А почему?

— Потому что ты влюбилась! Ты! Ходила с блаженным лицом, юлила вокруг меня, ласковой-ласковой стала… тьфу! — передернулся Максим. — Гошку ни в какую не хотела отпускать в Испанию на два с лишним месяца. «Как я без своего мальчика!» — передразнил Максим. — Насмерть стояла. А потом — бац! С ночи на утро — пусть едет. Конечно, ребенок мешает шуры-муры крутить. А я? Перебьюсь? Мне рога к лицу? Спасибо, дорогая жена! Если я слово дал, то можно со мной как с тряпкой половой? Ноги вытерла и пошла дальше? Кукиш!

И он действительно показал мне кукиш. Ткнул в нос дулю, как называют на нашей с Майкой родине кукиш. В детстве мы спрашивали того, кто зарывался: «А дулю не хочешь?»

Я хотела Максима. Пусть каждый день в нос мне кукиш-дулю тычет, только не переживает так, как в данную минуту.

Желая выплеснуть свои чувства, я почему-то утратила способность артикулировать слова и только проблеяла:

— Э-э-э…

— Заткнись! — велел Максим. — Молчи, пока муж не договорил. Ведь я все перепробовал: от постельных доблестей до блеска остроумия, от попытки вернуть тебя с помощью тревоги о сыне до изображения холодного безразличия. Плевала ты на мою холодность! Ты на все плевала, кроме этого…

Максим не мог подобрать приличного слова. Но потом нашел такие выражения, что хуже матерных.

— Он юбочник! Венерический слизняк! Грудью дорогу себе проложил. Грудью баб, которых пользовал. Разве это мужик? Член ходячий, хрен собачий… У-у-у! — задохнулся от накопленной ненависти Максим.

Потряс кулаками в воздухе и продолжил, изо всех сил стараясь держать себя в руках:

— Проще простого было накостылять твоему воздыхателю. С удовольствием! С большой радостью! Сломать ему хребет, ноги-руки, оторвать член и отдать на съедение бродячим псам. Но! Нельзя. Во жизнь! Нельзя, потому что ты первая бросилась бы соболезновать покалеченному, травмированному бедняжке. Бульончики бы ему в больницу носила, да? Носила бы, я знаю. Что это за семья, в которой муж шпионит за женой, а она нанимает частных детективов? Отвечай, я тебя спрашиваю.

— Хо-о-орошая семья, — у меня, наконец, восстановилась способность соединять звуки в слова, — на-наша.

На кухню вошла мама:

— Сейчас Президент будет поздравлять.

Мы ее не услышали.

— Ты знал про Назара, — пробормотала я как ни странно — с облегчением.

Словно у меня какое-то время тому назад вырос хвост, я скрывала отвратительный изъян, а муж знал, но молчал, берег мою тайну.

— Естественно, знал Скажи спасибо, что у вас до койки не дошло.

— Не дошло, Максимчик!

— Ага, теперь ты лебезишь. — Муж мгновенно учуял перемены в моих интонациях.

Подтянулись Майка и Саша, который держал поднос с фужерами с шампанским.

Мне так хотелось подчеркнуть свою непорочность, что едва все не испортила.

— У нас ничего-ничего не было! — твердила я. — Клянусь! Ты мне веришь? И на Новый год я подарила ему триста штук презервативов…

Выпалила, испугалась.

Звук пропал — все застыли на секунду, которая показалась мне длиннее суток.

Саша закашлялся, фужеры стукались.

— О, господи! — пробормотала мама.

— Так у тебя все-таки любовник? — воскликнула бестолковая Майка.

Максим ничего не говорил, просто смотрел на меня. Так, наверное, смотрит мужественный человек на дуло пистолета, который через секунду выстрелит.

— Идиотка! — рявкнула я на Майку. — Говорю же — ничего, кроме борщей и солянки, между мной и Назаром не было! Я честная женщина. Мамочка, клянусь твоим и Гошкиным здоровьем! Честная!

— Максим, я верю, — подала голос Майка и дернула моего застывшего мужа за руку.

— Что там французский двор, — сказал Саша. Передал Майе поднос, протиснулся к маленькому телевизору на подоконнике, включил. — Дюма отдыхает.

— Подарок издевательский, — оправдывалась я. — Ну, прости меня! Мне хотелось отомстить, иррационально хотелось, за свои же собственные заблуждения. Мама, ты говорила, что месть — признак слабости, а не силы духа. Максим, ты считаешь ненависть признаком низкой духовной организации. Вы все такие совершенные! Одна я недоразвитая!

— И я тоже, — пробормотала Майка.

— В конце концов! — обрела я силу духа. — Ты мне врал!

— Но и ты меня обманывала, — парировал Макс.

— Да, но я — первая!

Постичь мое заявление было непросто, все замерли, соображая.

Первым откликнулся Макс:

— Сбои в логике случаются даже у самой потрясающей и удивительной женщины всех времен и народов.

— Это у кого? — вскинулась я.

— У тебя.

— Спасибо! — тихо сказала мама.

Майка издала не то стон, не то всхлип.

— Твои комплексы неполноценности, — повернулся к ней Макс, — порождены неосознанием превосходства над основной частью населения.

— А то! — гордо подтвердил Саша.

— Не поняла, — улыбнулась Майка, — но: спасибо, Максимчик!

— И все его благодарили, — ревниво вставила я.

— Помолчи! — велела мама.

Зажегся экран телевизора. Президент Путин на фоне сказочно красивой зимней Кремлевской стены, заснеженных елей обращался к нам:

— Сегодня мне хочется сказать вам особые слова и, провожая уходящий год, сердечно поблагодарить за все, что мы вместе сделали…

— Что вы сделали? — перебила я Президента. — Вы играли со мной в кошки-мышки! Вы меня дрессировали! Максим скрывался у Майки…

— Ой, как трудно было не проговориться, — призналась подруга — Если бы не Саша, давно бы разболтала.

Президент продолжал:

— Мы видим, как год от года набирает силу и укрепляется Россия…

— Я укрепляюсь в мысли… — снова перебила я Президента, но не успела договорить.

— «Мысли» — ключевое слово, — нетерпеливо сказал Максим. — Твои мысли…

— Требуют санитарной обработки, — в свою очередь перебила мама, которой было совершенно не свойственно вклиниваться в чужую речь.

— Что тогда говорить обо мне? — как всегда пришла на помощь Майка.

— Тебе о тебе буду говорить я! — сказал Саша и принялся раздавать фужеры.

— Славно, — одобрила мама, рассматривая поверх бокала меня и Майку.

— Мелодраматический сериал, в который Лида, не без моей помощи, превратила нашу жизнь, закончился, — принимая фужер, сказал Максим.

— А я женюсь, — улыбнулся Саша, протягивая шампанское мне и Майке.

Мама проговорила тихо-тихо, как молилась, только я услышала, потому что рядом стояла:

— Будьте счастливы, дети!

— Давайте дослушаем, — попросила Майка. — Президент все-таки.

Путин, конечно, подозревать не мог, что в маленькой московской квартире слушают его с особым чувством: с осознанием ошибок и надеждой на их неповторение, с верой в грядущую жизнь, которая обязательно подбросит новые испытания, и пройти их надо, не уронив достоинства.

Новый год — это редкий момент истины, когда пафос уместен.

— Пожелаем друг другу новых успехов, — говорил Президент, — и, конечно, поднимем бокалы за здоровье и счастье наших родных и близких, за тех, кого ценим и бережем больше всего на свете, кому отдаем наше тепло и с кем хотим быть рядом. Пусть самые заветные мечты сбудутся. Счастья вам, дорогие друзья! С Новым годом!

Забили куранты. Мы сдвинули фужеры с общим, как выдох, счастливым:

— Ура! С Новым годом!

Февраль 2008 г.

Карантин

Бывшую жену Борис называет Морской Свинкой.

— Почему? — спрашивает Инна.

— Это животное вовсе не свинка, к отряду грызунов относится и плавать не умеет. В середине шестнадцатого века зверьков привезли в Европу из Америки. Оказалось, что их мясо по вкусу похоже на молочного поросенка, поэтому — свинка. Морская, потому что из-за моря.

— Какое это имеет отношение к твоей бывшей? — продолжает недоумевать Инна.

— Она с первого взгляда ласковая, пушистая. Глазки наивные, ручки трогательно маленькие, голосок тоненький, взор беспомощный.

— А на самом деле?

— На самом деле — тупой грызун, грызуниха, — поправился Борис, — у нее вечно зудят клыки, пилит и пилит. Насмотрелась телевизора, начиталась пошлых журналов и отчаянно завидует другим самкам, которые продали свою внешность за более дорогие квартиры, дачи, машины, бриллианты. Я не мог водить Свинку каждую неделю в клуб, где столик пять тысяч евро стоит — значит, загубил ее жизнь.

— Печально.

— Ты ведь тоже разошлась с мужем?

— Да, — вздохнула Инна.

— И к какому биологическому виду относился твой супруг? Из пресмыкающихся?

Борис всегда любил животных, вспомнила Инна. Постоянно тащил в дом всякую живность, пропадал на станции юных натуралистов, при которой был маленький зверинец. Биологом, правда, не стал.

— Мой экс-супруг, — включилась Инна в игру, — тоже грызун. Постоянно точил мне душу, сообщая, что Маня-Галя-Варя-Наташа и далее по списку лучше меня готовят, одеваются, выглядят. При этом он — собака, пес гулящий. Как выяснилось, с прелестями Мань и Варь предметно знакомился. Такого животного в природе нет.

Борис задумался: почесал затылок, дернул себя за ухо, потер нос… Он и в детстве, опять вспомнила Инна, когда размышлял о чем-то, теребил пальцами лицо: то нос потрет, то в ухе пальцем ковыряет, то чуб закручивает…

— Есть! — воскликнул Борис. — Есть такое животное. Отряд грызунов, семейство, кажется, беличьих. Луговая собачка. Внешне похожа на желтого суслика Обитает в центральных и южных районах Северной Америки. Назвали собачкой, потому что издает лающие звуки. Кстати, природный переносчик чумы.

— Насчет чумы — верно, — улыбнулась Инна. — Тебе и мне повезло, в кавычках, с грызунами. Хочешь еще чаю?

Они сидели на кухне у Инны. Квартира Бориса — напротив, через лестничную площадку.

* * *

Их родители дружили и часто маленьких Инну и Бориса, когда уходили вечером в кино или в гости, оставляли в одной из квартир. Борис на три года старше, поэтому командовал и заставлял Инну играть в войну, изображать диверсанта, прятаться в шкафу. Из оружия выдавал только маленький пистолет, а сам обвешивался ружьями и автоматами с головы до ног. Поиграть в дочки-матери его не удавалось заставить даже с помощью громкого рева. Плачущую Инну Боря запирал в ванной: ори, пока не поймешь, что глупые куклы не могут сравниться с казаками-разбойниками.

Только однажды Инна уговорила Бориса изображать королевский двор. Инна нарядилась в длинную, с оборками, юбку Бориной мамы, получилось — до пола, как у настоящей принцессы. Босоножки на шпильке обула. Велики, понятно, но зато каблуки цокают так прекрасно! На голову Инна водрузила гипюровую белую штору (в стопочке чистого белья нашла). Принцесса без фаты — это не королевна. Борька сопротивлялся: принцы ходили в идиотских коротких раздутых штанах, — но потом согласился. Чтобы создать объем, натолкали ему в папины шорты пластиковые пакеты, которые Борина мама складировала в отдельном ящичке кухонного стола. В качестве короны «принц» использовал металлическое сито. И еще требовал не то скипдр, не то скидепер. Короче — у царей в руках эта штука всегда должна быть. За скипетр сошел веник на длинной ручке.

— Чего делать надо? — спросил Борька, когда нарядились.

Инна точно не знала. Но ответила гордо (гордость — основная характеристика принцесс):

— Прохаживаемся.

Несколько минут они прохаживались по небольшой квартире: прекрасная принцесса с заплетающимися каблуками, следом принц с веником. Инна рассматривала себя в зеркалах, в темных окнах, в стеклах мебели.

Инна себе очень нравилась, а Борис твердил безостановочно:

— А делать чего?

Только Инна сообразила, что следующим номером должны быть танцы, как пришли родители.

— Боря! — воскликнула его мама при виде сына, из штанов которого вываливались полиэтиленовые пакеты.

— Это все Инка, — предательски пожаловался он. — «Ты принц, ты принц…»

— Инна, немедленно разуйся! — потребовала ее мама. — Сломаешь дорогую обувь.

До игры в самураев, ради которой Боря согласился быть принцем, дело так и не дошло.

Хотя их папы и мамы лелеяли надежду породниться, а во дворе Инну и Борю дразнили женихом и невестой, сами они никогда не питали друг к другу иных чувств, кроме братско-сестринских. Три года разницы в возрасте — это непересекающиеся дворовые компании. Да и гуляли они редко: Инна в музыкальную школу ходила и на фигурное катание, Боря занимался самбо, а каждый свободный час проводил в зверинце. Мальчик Боря девчонками не интересовался, считал их скучными плаксами. Девочка Инна смотрела на мальчишек как на источник хулиганства. Когда Боря вступил в пору интереса к противоположному полу, Инна, по малолетству, в круг его внимания не входила. Когда Инна созрела до мысли: не такие уж они хулиганы и с ними очень весело, Боря уже учился в Москве.

Под напором родителей, которые не видели в увлечении животными материальных перспектив, Борис поступил на экономический факультет престижного столичного вуза.

Приехал после зачисления. Сидели во дворе на скамеечке. Борька взрослый до невозможности, курит. Инна в девятый класс перешла. Хотя некоторые из сверстниц уже фигурами мадонны, Инна по-прежнему — щуплый галчонок.

— Зачем поступал-то, если не хочешь быть экономистом? — не понимает она.

— Предки настояли, во-первых, — выпустил столбом дым Боря. — И где-то они правы. Ну что биолог? В школе преподавать за три копейки? Или в ветеринары податься? Хотя есть чертовски интересная специальность — этология, наука, изучающая поведение животных в естественных условиях. Например, львы…

— А во-вторых? — перебила Инна, потому что про зверье Борька может говорить часами.

— Во-вторых, никто не верил, что пацан из провинции, без блата и связей, может поступить на этот факультет. Меня разобрало: неужели не возьму высоту? И разве москвичи из другого теста? Знаешь, как я занимался! Ты меня последний год видела? Правильно, не видела, потому что двадцать часов в сутки сидел за учебниками. Но ведь прорвался, — не без гордости заключил Борис.

Инну в то время уже интересовала психология. Удивительная наука, которая объясняет мотивы поступков человека, источники его проблем, классифицирует характеры и темпераменты. Но психология, как и биология, считалась не хлебной профессией. Где в их областном, но некрупном городе трудиться психологу? — справедливо спрашивали родители. Иное дело учитель музыки — только на частных уроках можно небедно существовать. И вообще, профессия для женщины самая подходящая: интеллигентная плюс оставляет много времени для семьи.

Когда Боря выбросил окурок и сладко потянулся, Инне захотелось продемонстрировать знания, почерпнутые из книг по популярной психологии:

— Твое гигантское честолюбие — замечательное качество. Не каждому дано. Как мощность двигателя: у одного — три лошадиных силы, у другого — триста. Вопрос, на что мощность расходуется. Ты бросился на высоту, которая тешит самолюбие, взял ее, но при этом предал свою мечту.

Боря ее слова всерьез не воспринял. Инна не входила в список личностей, мнение которых интересовало Борю. Кроме того, заботили Борю в тот момент совершенно другие чувства.

Только насмешливо похвалил:

— Какие мы умные стали!

А потом спросил Инну, не уехала ли Танька из семнадцатой квартиры, видела ли Степку. Танька была известной распутницей, Степка — шалопаем и гулякой. В Степку влюблялись все девочки их двора, он умел рассмешить до икоты. Инна какое-то время тоже тайно сохла по Степке, но к девятому классу поняла: Степка — веселый пустоцвет.

Услышав, что Инна понятия не имеет о Таньке и Степке, Борис поднялся:

— Пока, соседка! Ух, красота! — снова потянулся, расправил плечи. — Имею право, заслужил, оттянуться по полной программе. В загул, в загул — и никаких сомнений. А ты, Инка, марш домой, природоведение и чистописание изучать.

Глядя ему в спину, Инна не испытывала терзаний, скорее — брезгливость. Какого рода загулу хотел предаться Борис, ясно: пиво, спиртное плюс девицы вроде Таньки из семнадцатой квартиры.

И в последующие годы их судьбы крутились на непересекающихся орбитах. Инна поступила в музыкальное училище. Борис, еще студентом, занялся бизнесом, оказавшимся успешным и прибыльным. Университет Боря заканчивал совладельцем кирпичного завода в Подмосковье.

О выдающихся успехах Бори знали со слов его родителей, которые, понятно, гордились, но и слегка пугались стремительного обогащения сына.

Короткие встречи почти не сохранились в памяти. Боря на сутки приезжал к родителям, которые не знали, чем его ублажить, пичкали разносолами, будто сыночек в столице голодал. Инне не до застолий, надо мчаться на репетицию, у них показательный концерт в училище.

Быстрые диалоги при неожиданной встрече на лестничной площадке.

— Привет, ты как? — здоровается Боря.

— Отлично. Все хорошо, но никто не завидует. А ты?

— Аналогично. Но завистников приходится отстреливать.

— Серьезно? — пугается Инна.

— Шучу, — успокаивает Борис. — Инка, ты, — неопределенно вертит рукой с сигаретой, — сформировалась, похорошела.

Примитивный комплимент в сравнении с теми, что она слышит последнее время.

— Боря, хотелось бы поговорить, но…

— Ясен пень, торопишься?

— Не то слово — горю. Пока! Увидимся.

— Обязательно. Инка?

— Что?

— Блюди честь смолоду! — насмешливо грозил пальцем Боря.

— Спасибо, что напомнил.

Боря приезжал все реже. Не каждые два месяца, а раз в полгода. Навезет деликатесов, осыплет подарками — и был таков. Звонил, конечно, регулярно.

Когда Борина мама тяжело захворала, а от него скрывали (как же: мальчик так занят!), Инна позвонила Борису в Москву:

— Привет, буржуй!

— Кто это?

— Дед Пихто!

— А по голосу — не дед, а, пардон, баба!

— Он еще шутит. Это Инна. Ты, конечно, дико занят. Родители, что мои, что твои, плавятся: Боречка у нас лишний миллион в поте лица заколачивает.

— Инна? У вас проблемы?

— И у тебя, думаю. У твоей мамы очень плохо с сердцем. Лежит в больнице, врачи разводят руками: мол, возрастное. Глупости! Не верю. Пятьдесят лет — не девяносто. Наверняка можно вылечить. Но в нашу больницу со своими простынями, чашками, ложками и туалетной бумагой ложатся. Твою маму лечат аспирином, потому что других лекарств не имеется, а нам твердят: возрастное. Чего молчишь?

— Понял. Соображаю. Спасибо, что позвонила.

Боря несколько дней сидел на телефоне: связывал московских медицинских светил с областными, которые докладывали результаты исследований и анализов, диагнозы озвучивали. Потом Борис приехал вместе со столичным профессором и мешком лекарств. В больнице был фурор. Даже губернатор, сопровождая московского гостя, прошелся по скорбным госпитальным коридорам.

Борина мама резко пошла на поправку. Лекарства ей, конечно, помогли. Однако с точки зрения Инны главную скрипку сыграло бурное участие сына: он сражался за мамино здоровье с исступлением артиста, выступающего на главном концерте. (У Инны в ту пору все сравнения были исключительно музыкальными.)

— Дорого тебе обошлось? — не удержалась Инна от вопроса, когда все закончилось: профессор убыл в столицу, Борина мама вернулась домой.

— Новенький «Мерседес», — ответил Борис. — Мечтал о навороченной тачке, откладывал. А сколько потерял за две недели отсутствия в бизнесе! Не сосчитать.

Хотя Боря ответил честно на ее же вопрос, Инна не удержалась от упрека:

— Мамино здоровье на «мерседесы» меряешь.

Борис посмотрел на нее, как смотрят на человека, который дилетантски судит о вещах сложных, понимать не понимает, а мнение имеет.

Вздохнул и попросил:

— Присмотри тут за ними, ладно?

Когда Борис собрался жениться, привез невесту знакомить, Инна отсутствовала. В летнем детском лагере работала музыкальным преподавателем. В том же лагере главным воспитателем был Олег, ее будущий муж. Их роман походил на отравление веселящим газом — постоянное радостно-возбужденное настроение днем, фантастические свидания по ночам. Спали не больше двух часов, но энергия била ключом.

На свадьбу Бориса, в Москву, Инна не ездила. Две пары родителей отправились без нее. Олег вывихнул ногу, и забота о его правой нижней конечности казалась Инне важнее любых празднеств. И выбора не могло быть: пышное венчание в столице, банкет в дорогом ресторане или страдающий Олег, которому требовались то холодные, то горячие компрессы, то чаю, то коньяка, то борща, то поцелуев.

Отец Инны, вернувшись из Москвы, отозвался о свадьбе кратко:

— Богато гуляли.

Мама о невесте сказала:

— Миленькая.

Через полгода и у Инны была свадьба. Борю с женой пригласили, но они не приехали. Прислали щедрый подарок — тысячу долларов.

Так и получилось, что Инна в глаза не видела Бориной жены. Он практически перестал наведываться на родину. Его мама и папа теперь сами ездили в Москву летом, на две недели. Долго, целый год готовились, а возвращались не особо счастливые. И неизменно говорили о Бориной жене:

— Она миленькая.

«Миленькую» Инна не увидела, даже когда случилось несчастье: родители Бори погибли в автомобильной катастрофе. Приехал хоронить один. Черный от горя, со зримыми самоупреками на лице: я так мало о них заботился — Боря не располагал к вопросам, которые вертелись у Инны на языке. Что за жена, которая не потрудилась проводить в последний путь родителей мужа?

Да и сам Боря не дождался поминок на девять дней:

— Не могу остаться. Вот деньги, пожалуйста, организуйте как следует… девять, сорок дней…

— Боря! — нахмурилась мама Инны. — Мы, конечно, организуем поминки. Но устанавливать памятник на могиле…

— Через несколько месяцев, когда земля осядет, — подхватил отец Инны. — Деньги-то ты пришлешь, не сомневаемся…

— Но самому надо бы присутствовать, чтобы по-людски, — тихо закончила мама Инны.

На установку памятника (самого роскошного по их местным возможностям) Боря приехал.

А через два года умер от инфаркта отец Инны. Борис выразил глубокое соболезнование… по телефону. И прислал столько денег, что хватило и на похороны, и на поминки, и на памятник…

* * *

— Хочешь еще чаю? — спросила Инна.

— Да, пожалуйста. Вкусный у тебя чай. Нечто особое?

— Конечно, — разливала по чашкам Инна. — Места, как ты помнишь, у нас грибные. По весне отравляюсь на поиски галлюциногенных грибочков, ты сейчас от них удовольствие и получаешь.

— Серьезно? — вытаращил глаза Боря.

Инна покачала головой:

— Всего лишь мята и зверобой. В Москве с чувством юмора плохо? Или тебя бизнес разучил шутки шутить?

— И то, и другое. Плюс развод. Варфоломеевская ночь, помноженная на еврейский погром и возведенная в степень извержения Везувия на Помпеи. Я полысел даже, видишь? — Борис ладонью сдвинул волосы со лба.

— Ерунда, мелочь, совершенно незаметно. А вот у меня на фоне развода появилась экзема, — с изощренным хвастовством поделилась Инна. — Живот, руки и ноги покрылись зудящими красными пятнами. Чесалась ночью и днем. Особенно привлекательно смотрелось на частных уроках: барабанит за немалую плату по клавишам ребенок, а преподаватель то под кофту руку запускает — чешется, то локоть скребет, то колено.

— Мощно, — оценил Борис. — Как прошло?

— Благодаря интеллекту.

— У женщин встречается интеллект?

— Редко, но бывает.

— А по пунктам?

— Пункт первый: обычно женщины все несчастья, связанные с подлыми мужиками, копят и складывают, берегут и лелеют. Но при любой возможности вытаскивают на свет божий и принародно демонстрируют свои накопления.

— Согласен. Морская Свинка обожала рассказывать приятельницам про мои ужасные пороки. Заметь, ее приятельницы — жены моих коллег по бизнесу. Верх тупости! На меня смотрели как на придурка: с бабой справиться не может. Пункт второй имеется?

— А как же! Дочесавшись почти до костей, я разозлилась. И решила свои беды обернуть своими достижениями — пункт второй.

— Еще понять бы, что ты сказала… — принялся выкручивать ухо Борис. — По-прежнему увлекаешься психологией?

— Да. Наш педагогический институт превратили в университет. Открыли факультет психологии. На фоне развода я поступила на вечернее отделение.

— И преподаватели помогли тебе избавиться от чесотки?

— Перестань выкручивать уши, не нервничай. Преподаватели у нас так себе. Они хороши как погонялка перед экзаменами. Сама справилась. Приказала себе: «Заруби на носу: ты приобрела ценный опыт, продолжаешь жить, у тебя новые интересы, увлечения, и все у тебя будет отлично, потому что теперь тебя на кривой козе не объехать». Кстати, «заруби на носу» — это конкретно. Как только подкатывало желание поплакаться на судьбу, я подходила к зеркалу и била себя по носу: «У тебя новая жизнь…» — и далее по тексту.

Борис рассмеялся.

— Что смешного? — спросила Инна.

— Представил тебя перед зеркалом, как бьешь себя по носу и приговариваешь кодирующую установку. Нос не распухал?

— Бывало. Зато экзема прошла. Ваня, сыночек, очень тосковал без отца, все время ждал папу. Приходилось его развлекать, отвлекать и всячески изображать, что жизнь наша прекрасна. В какой-то момент обнаружила, что мама в мое отсутствие клеймит Олега, бывшего зятя, на чем свет стоит. Прихожу домой, а Ванька мне заявляет: «Мой папа нехороший, его надо гнать поганой метлой». Мамина терминология. Пытаюсь ей объяснить, что нельзя маленького сына настраивать против отца, она упорно стоит на своем: метлой, и точка. Словом, тоже конфликт, требовалось урегулировать.

— Сколько Ване?

— Скоро четыре. А твоей дочери?

— Пять лет.

— Скучаешь без нее?

Инна спросила из вежливости. Она считала, что мужчины проявляют любовь к детям, только если видят чадушек постоянно, живут с ними. А с глаз долой, из сердца — вон. Тому подтверждение не только Олег, который был неплохим отцом, а после развода не допросишься погулять с сыном, алименты платит с «белой» зарплаты, хотя «черная» в три раза больше. У многих разведенных женщин та же ситуация: папы «выходного дня» редкий выходной проведут с ребенком.

— Безумно скучаю, — ответил Борис. — Моя Ксюха — это чудо. Млею и рассиропливаюсь, когда дочка рядом, бери меня голыми руками, на сопротивление не способен. Ксюха такая… прекрасная, потешная, трогательная, волшебная…

— Но ради нее ты не стал сохранять семью?

— Это было не мое решение. Долго рассказывать, да и не хочется трясти грязным бельем. Печально, что Ксюше не повезло с матерью.

— Так ты полагаешь, — ухмыльнулась Инна, выделив «ты».

— Полагаю верно. Есть животные, медведицы например, которые долго заботятся о потомстве. А есть те, у которых период материнства очень короткий, и сожрать могут с аппетитом собственное дитя. Морская Свинка, когда принесли Ксюху из роддома, знаешь, что сказала? «Она вырастет и будет выдавать мой возраст». Каково? Малышке семь дней от роду, а Свинку заботят не кормление, не уход за младенцем, а то, что через двадцать лет дочка станет ее краше. И далее — в том же ключе пошло-поехало. Мама есть, но мамы нет, очень занята подгонкой своей внешности под мировые гламурные стандарты. Няни — какие попало, случайные личности. Одна — алкоголичка, за две недели вылакала весь коньяк и виски из бара, чай в бутылки налила. Другая… Да что там вспоминать! Ксюха для Свинки — инструмент давления на меня. Инструмент был задействован на полную катушку при разводе. Адвокаты постарались ободрать меня как липку. Если бы все дочери досталось, не столь обидно было бы.

— Но ты-то пару-тройку миллиончиков наверняка заныкал?

Инна назвала, по ее представлениям, несусветную сумму — в качестве шутки. Но Борис посмотрел на Инну внимательно, развел руками: возможно — угадала, возможно — ошибаешься.

— Борис, почему ты решил вернуться домой, на родину? Из Москвы по доброй воле не уезжают. Все стремятся в столицу, когтями цепляются. Сколько с нашего двора уехало. Галя, помнишь, из двадцатой квартиры, окончила педагогический, по специальности учитель истории, в Москве работает в пункте обмена валюты. Сережка Никитин водителем устроился, Маша Кравцова подъезды моет. И никакими калачами их обратно не заманишь.

— До уборки подъездов я не докатился, но общипали меня изрядно. Решил начать все заново тут. Буду строить цементный завод, государство поможет.

— Я слышала, что в бизнесе очень выгодно присосаться к госбюджету.

— Оказывается, ты не только в психологии разбираешься, но и в бизнесе, — насмешливо похвалил Борис, отсекая продолжение разговора о его делах.

* * *

Пока ремонтировалась квартира Бориса, он жил в гостинице.

Мама Инны, Анна Петровна, сокрушалась:

— Это ж какие деньги! У нас бы остановился, в тесноте, да не в обиде.

— Спасибо, тетя Аня, — отказывался Борис. — Работаю с утра до ночи, суетой и бесконечными телефонными звонками замучил бы вас. В гостинице и сорочки постирают-погладят, кровать застелют и уборку сделают.

— А я не постирала бы тебе? И бесплатно. Деньги на ветер швыряешь.

Инна, когда мама вышла, сказала Борису:

— Кажется, она не оставляет надежды нас поженить.

— Я теперь в ЗАГС только под дулом пистолета.

— Да и у меня карантин. Не приведи господи! — перекрестилась Инна.

За ходом ремонта следила Анна Петровна. Хотя Борис ее не уполномочивал, тетя Аня каждый вечер отчитывалась: циклевали паркет — в большой комнате под окном темные пятна остались; положили плитку в ванной — криво, сразу не заметно, но если присесть, отчетливо видно; потолок красили по мокрой шпаклевке, обои в спальне клеили — три рулона остались, а потом испарились.

Борис приезжал и устраивал строителям разнос.

Мама восхищенно передавала Инне:

— Из Боречки настоящий строгий начальник вырос. Не кричит, не ругается, но говорит жестко, почтение вызывает, даже меня пробирает. Мол, циклевку повторить, даром что уже первый раз лаком покрыли, плитку снять, положить заново, стоимость материала вычитается из оплаты. Сказал как отрезал. Ах, какой славный мальчик!

— Мамочка, ремонт Бориной квартиры только благодаря тебе по высшему разряду проходит. Сомневаюсь, чтобы Боря приседал в ванной или заглядывал под радиаторы в большой комнате.

— Он мне теперь деньги оставляет, чтобы рассчитываться за вывоз мусора или доставку материалов, — хвасталась Анна Петровна.

— Намекнуть, чтобы платил тебе как прорабу?

— Фу, Инна, что говоришь! Боря мне родной. А как славно он с Ванечкой общается! Последний раз приезжал и рассказывал Ване… про млекопитающих… пресмыкающихся?.. Словом, про разных гадов, змей и ужей. Такой мужчина у тебя под боком, лучшего и не надо, с детства…

— Мамуля! Мы с Борей уже обсудили возможность нашего союза.

— И что? — замерла Анна Петровна.

— Сошлись во мнении, — специально тянула Инна.

— В каком?

— Матримониальные планы не интересуют ни меня, ни его. Совместные — тем более. Лучше быть хорошими друзьями, чем плохими…

— Погоди! Материальную сторону обсуждали? Да я, пока в силе…

— Не материальную, а матримониальную, что означает — супружескую, с браком связанную.

— Инна! Скажи мне по-человечески!

— Мы никогда не станем мужем и женой. Мамочка, смирись с данным фактом.

— Нет, то есть — да! Можно подумать, что я вас сводила.

— Разве нет?

— Вы на горшках сидели, а мы уже мечтали… — навернулись слезы на глаза Анны Петровны.

— Родная моя, не печалься, — обняла Инна маму, — ведь никто не страдает. Не сходится у людей, что ж тут поделаешь.

И в соответствии с канонами психологической науки Инна перевела разговор на другую тему, для Анны Петровны не менее важную. Завела речь о возможных коммуникативных проблемах у Вани, который некоторых людей на дух не переносит. Может заявить взрослому человеку, например доктору: «Я тебя не люблю и разговаривать не буду!»

— Да, этот доктор! — мгновенно реагировала мама. — У него из носа волосы растут! Не пугал бы детей, подстриг.

Мебель Борис заказал в Италии. Хотя Анна Петровна болезненно реагировала, когда старые, еще родительские, диваны и шкафы оказались на помойке, все-таки вынуждена была признать: квартиру Боря обставил замечательно. За сборкой мебели, монтажом кухни следила, естественно, Анна Петровна.

Борис не сходил у нее с языка. Каждый вечер Инна слышала от мамы восхищенные отзывы: Боречка в высших сферах вращается — заглянул на минутку, торопился на ужин к губернатору; Боречка телевизор купил в полстены; Боречка за свои деньги подъезд покрасил и перила на лестнице починил…

Инна про Борины успехи слушала вполуха. У Инны свои проблемы неожиданно возникли. Бывший муж вознамерился вернуться в семью. Захотел — и точка. Будто не было развода, будто Инна только и грезила получить его обратно. Инна мечтала забыть Олега как страшный сон, никогда не видеть, вычеркнуть из памяти унижения, капризы, придирки, которыми славен Олег.

Он способен легко вскружить девушке голову, но когда вращение останавливается, оказывается, что рядом с тобой самовлюбленный болван, к тому же сильно пьющий, зарабатывающий крохи, которые пускает исключительно на собственные нужды, влезающий в бесконечные долги, расплачиваться по которым должна ты.

С Инной он разговаривал едва ли не как благодетель: мол, радуйся, что я возвращаюсь. Олег никогда не слушал и не слышал того, чего не желал слышать. Инна привела массу доводов против его возвращения, а Олег сказал, что у него на нескольких сорочках пуговицы отлетели, надо пришить.

Инна твердо заявила:

— Ноги твоей не будет в нашем доме!

Олег процедил сквозь зубы:

— Я там прописан, имею право жить, воспитывать своего сына.

Вспомнил о сыне!

Олег назначил дату своего переселения. Инна ждала этого дня как конца света. Что ей делать? Милицию приглашать? Но по закону Олег имеет право на площадь. Следовательно, имеет право превратить ее жизнь в перманентный кошмар. Она не могла сдаться и не знала, как бороться. В конце концов, решила забаррикадироваться. Глупо, конечно, завалить входную дверь тумбой, не открывать на звонки Олега, из-за двери просить его уйти. С другой стороны, бывший муж отчаянно труслив и не станет вызывать милицию, перед которой дрожит как заяц. Позвонит, позвонит — и уберется восвояси.

Ее планам помешал Борис. Явился к ним вечером, мама ужином гостя накормила, а потом ушла в комнату и Ваню забрала. Хоть маме и было интересно наблюдать общение Инны и Бориса, старалась оставлять их наедине.

— У тебя неприятности? — спросил Борис, потягивая чай.

— Нет, все в порядке. А ты не торопишься? — в свою очередь и не очень вежливо спросила Инна.

— Не тороплюсь.

— Странно. Обычно ты спешишь.

— Не сегодня. Ладно, Инка, колись. Что там с луговой собачкой?

— Тявкает, как водится.

— И собирается лаять тут? — Борис ткнул пальцем в пол.

— Мама донесла?

— Угу, — кивнул Борис. — Могу чем-либо помочь?

«Если уберешься поскорее», — мысленно ответила Инна, но вслух только поблагодарила, отказалась от помощи, выразительно посмотрела на часы.

Борис и не думал уходить, продолжил расспросы:

— Твой бывший здесь прописан? Зачем ты это сделала? У него нет собственной площади?

— В свое время о таких пошлых реалиях, как прописка, я не думала, поскольку витала в облаках. Площадь у Олега есть, однокомнатная квартира, бабушкино наследство. Олег хочет квартиру сдать, поскольку бедствует — с работы выгнали, на водку не хватает, доверчивые барышни с жилплощадью и некоторым материальным доходом в нашем городе, похоже, закончились. Боря, ты не обидишься, если я попрошу тебя уйти?

— Не обижусь. Просто не уйду. Извини. Женская душа — потемки. Ты абсолютно уверена, что не хочешь слышать тявканье луговой собачки? Может, в тебе только гордость бушует?

— Не строй из себя психоаналитика. Если моего бывшего мужа убить, высушить, стереть в порошок, то получится отличное рвотное средство.

— В порошок я тебе не обещаю, но…

Инна забыла, что у Олега есть ключ от их квартиры.

Они услышали тревожный голос Анны Петровны:

— Что это? Чемоданы? Куда ты вносишь?

И голос Вани:

— Папа, ты к нам приехал жить?

Инна и Борис выскочили в прихожую. Олег от лифта носил свой скарб — коробки, чемоданы.

— Нет! Нет! — испуганно воскликнула Инна.

— Через мой труп! Через труп! — твердила Анна Петровна.

— Отойдите, подвиньтесь, — велел Олег, вещи которого уже не помещались в начале прихожей.

На пассивное сопротивление женщин он внимания не обратил.

— Щ-щ-щас! — нажимая на «щ», прошипел Борис и добавил раскатисто: — Р-р-разбежались!

Он шагнул вперед, схватил Олега за грудки и рванул на себя. Олег не удержался на ногах и упал коленями на близстоящую коробку.

Получилось: Олег стоит на коленях перед Борисом, пытается вырваться.

— Ты, собачка луговая, — мотал Борис Олега из стороны в сторону, — опять чуму сюда хотел принести? Тебя здесь ждали? Звали?

— Какая собачка? — растерялся в первые секунды Олег. — Кто это? Пусти, козел!

— За «козла» ответишь.

Боря с силой припечатал голову Олега к зеркалу. Раздался неприятный звук, стекло едва не треснуло.

«Как грубо!» — мысленно ужаснулась Инна.

«Молодец, Боречка!» — подумала Анна Петровна.

Олегу наконец удалось вырваться, стать на ноги.

— Кого ты привела? — кричал он на Инну. — Бандита, я сейчас милицию…

— Чего ж сразу милицию? — насмешливо спросил Боря. — Ты мне сам вмажь, давай, не дрейфь! — Боря развел руки в стороны, повернув голову, подставив щеку, как бы приглашая ударить. — Ну? Герой? Или ты только против баб герой?

— Кто это, я спрашиваю? — верещал Олег. — Что тут делает? Как он смеет?

— Не твое собачье дело, — ответил Борис. — Пошел вон, и чтоб ноги твоей здесь не было. Еще раз заявишься — кости переломаю.

Борис принялся футболить вещи Олега, пинками выкидывая их из квартиры. Олег невольно отступал.

И тут раздался крик Вани, о котором все забыли:

— Не смей бить моего папу! Ты плохой!

Инна испуганно ахнула. Борис резко повернулся к мальчику, который бросился на него с кулаками.

— Тихо, Ваня, тихо! — Борис легко подавил сопротивление ребенка, обнял его и понес в комнату.

Инна бросилась за ними. Анна Петровна, поднатужившись, продолжила начатое Борей — выталкивала вещи Олега на лестничную клетку.

— Не вздумай появляться, — твердила она, — Борис точно тебя покалечит, он настоящий мужик, не тебе чета.

— Я тут прописан, имею право жить, в суд подам, — дрожал от бессильного гнева Олег.

— Не выйдет: и суд, и милиция, и прокуратура у Боречки в кармане. Он с самим губернатором вась-вась. Убирайся, Олег, по-хорошему, пока цел. А из квартиры мы тебя выписываем, уже документы подали, — приврала Анна Петровна.

Инна была в шоке. Получилось хуже, чем с баррикадой. Все — из-за Бориса, грубого тупого мужлана. Избивать отца при сыне! Нанести Ванечке страшную душевную травму! Мальчик не скоро избавится от потрясения, если вообще избавится.

Она кружила вокруг Бориса, который силой подавлял Ванину истерику, и не знала, что делать.

Ваня выкрикивал детские проклятия:

— Ты плохой, гадкий! Ненавижу!

Борис ловил руки мальчика, прижимал к себе и уговаривал:

— Тихо, успокойся, все хорошо. Мы сейчас поговорим, все выясним.

— Борис! Отдай мне ребенка и немедленно уходи! — потребовала Инна.

— Не мешай! — повернув на секунду к ней голову, приказал Борис. — Мы с Ваней поговорим по-мужски. Ванька, ты мужик? Значит, перестань вопить. Давай разбираться.

«Истерика у Вани, — невольно отметила Инна, — без слез. Кричит, но не плачет».

— Хватит, я сказал! — тряхнул Борис мальчика. — Что ты как девчонка? Замолкни. Так, хорошо. Теперь спрашивай.

— Зачем ты моего папу не пускал и бил?

— Во-первых, бил не сильно. Во-вторых, твой папа — дерьмо.

— Борис! — ужаснулась Инна. — Как ты смеешь? Немедленно прекрати!

— Почему дерьмо? — спросил Ваня.

Ни сын, ни Борис не обращали на нее внимания.

— Потому что если бы он здесь поселился, то мучил бы твою маму и бабушку. Они чахли бы, чахли и скоро умерли. Ты хочешь, чтобы мама и бабушка умерли?

— Не хочу. Но папа не злой.

— Это еще не доблесть. Кстати, за то, что сегодня твоего папу немного потрепал и плохо обозвал, я готов извиниться. Но не сейчас, а через несколько лет. Ты мне напомни, я попрошу прощения. Ваня, я тебе объясню на примере волчьей стаи. Когда подрастают волчата, их отец…

— Не хватало моего ребенка воспитывать на примере животных! — Инна решительно потянула Ваню за руку. — Иди ко мне, дорогой. Иди, мы сейчас с тобой…

— Инка! — скривился Борис. — Оставь ты нас в покое, дай поговорить. Ваня, скажи маме, что у нас мужской разговор.

— Мама, пожалуйста! — вырывая руку, попросил Ваня.

Инне ничего не оставалось, как уйти на кухню, где ее собственная радостная мама воспевала кулачные доблести Бориса. И ведь маме не объяснишь, что случилось ужасное — Ваня серьезно травмирован. Мама сама гадости об Олеге говорит и всякого, кто разделяет ее мнение, поддержит. Сколько Инна твердила, что мальчик должен воспитываться на авторитете отца. «У Олега, — отвечала мама, — авторитета ноль целых, ноль десятых».

А если Ваня в качестве объекта для подражания выберет Бориса, привяжется к нему? Это будет трагедией. Чужой дядя никогда не заменит отца. То, что прощается папе, например невыполненные договоренности, не простится выдуманному кумиру. Да и в целом Борис, с его животноводческими установками, барскими замашками, с его бизнесом совершенно не годится в качестве опекуна.

Инна едва дождалась окончания «мужского разговора». Вышла вслед за Борисом на лестничную клетку и дала волю своему гневу.

— Кто тебя просил вмешиваться? Я лично, — поправилась она, — просила вмешиваться? Что ты наделал? Дубина! Унижать отца в присутствии ребенка! Кретин!

— Это по психологии нельзя дерьмо точным словом называть? Ошибается твоя наука.

— Оставь мою науку в покое! И нас оставь! Понял? Не смей вмешиваться в дела моей семьи! На пушечный выстрел не подходи к моему сыну, ко мне, к нашей двери.

— За что мне нравятся женщины, — говорил Борис, спускаясь по лестнице, — так это за их способность белое превращать в черное. Доброе дело — в злой умысел, правильный поступок — в грубый фарс. Идиотки!

— На себя посмотри! — подбежав к перилам, кричала в лестничный колодец Инна. — Зоолог доморощенный!

Укладывая Ваню спать, Инна думала, что состоится разговор о папе, готовилась сказать правильные слова о неправильных действиях дяди Бори.

Но сын не вспомнил об ужасной сцене, загадал загадку:

— Мама, у какого зверя самое большое сердце?

«Начинается!» — подумала Инна.

— У слона, наверное, — ответила Инна, — поскольку слон самое большое животное.

— Неправильно! — радостно возразил Ваня.

Детям нравится находить ошибки в утверждениях взрослых.

— Самое большое сердце, — продолжал Ваня, — у жирафа А сердце — это насос, знаешь? Как у дяди Вовы на даче, только не воду, а кровь внутри плюет. А у жирафа голова далеко…

— Высоко, — поправила Инна.

— Да, высоко, десять метров.

— Преувеличиваешь. Метра два, очевидно.

— Да, кажется. И вот жирафское сердце, чтобы до головы достать, большущее. Здорово, правда?

— А голова у жирафа маленькая, — улыбнулась Инна — Следовательно, мозгов мало, соображает плохо.

— Зачем ему соображать?

— Чтобы убежать от хищников, от львов и тигров, например.

Они еще несколько минут обсуждали нравы мира зверей, пока Инна не велела Ване засыпать, поцеловала, пожелала спокойной ночи.

Выходя из комнаты, Инна подумала «Лучше говорить о жирафах и тиграх, чем о папе Олеге. Хотя он и луговая собачка, благо, что Борису не пришло на ум просвещать на этот счет Ваню. Бориса надо держать на расстоянии. Как я сказала ему? «На пушечный выстрел не приближайся». Правильно. Господи, какое счастье, что удалось выгнать Олега!»

Опасения Инны были напрасны — Борис не стремился участвовать в делах соседей. Переехав в отремонтированную квартиру, по-прежнему с утра до вечера пропадал на работе. Изредка встречаясь, Инна и Борис холодно здоровались.

Анна Петровна хотела что-нибудь подарить Боречке на новоселье. Да разве угодишь такому богачу?

— Подари ему котенка, — посоветовала Инна. — Это в русской традиции: в новый дом первым запускать кота. Кроме того, Борька обожает всякое зверье.

Мама Инны животных не любила, от кошек и собак много грязи. Но идею дочери подхватила. Съездила в зоомагазин, выяснила цены на породистых котят, пришла в ужас. Купила симпатичную крошку рядом с магазином, где за умеренную плату предлагали детенышей домашних животных. Инна, Ваня, да и сама Анна Петровна не могли не умиляться, глядя на полосатую живую игрушку. Котенок был хорошенький, игривый, трогательный. Он вызывал улыбки — постоянные улыбки иррациональной радости.

Боря, по словам Анны Петровны, пришел в восторг от подарка.

Когда малыш, резво перебирая лапками, отправился изучать квартиру, Боря сказал:

— Шустрый парень. Так и назовем — Шустрик, согласны?

— Это девочка, — возразила Анна Петровна. — Я просила девочку. От мальчиков некастрированных, говорят, дурной запах.

Борис поймал котенка, перевернул на спину, посмотрел между задних лапок.

— Вас обманули. Парень. Но я не в претензии. Кастрировать? Ни за что, только если вместе со мной.

Шустрик тосковал один в квартире, да и кормить его требовалось по часам. Поэтому Анна Петровна, к своему большому удовольствию, продолжила помогать Боречке. Котенок обитал на двух жилплощадях. Утром, после ухода Бори на работу, Анна Петровна своим ключом открывала соседскую дверь, и Шустрик трусил в ее квартиру. Инна, вернувшись с работы, Ваня, приведенный из детсада, играли с котенком. Шустрик почему-то игнорировал магазинные игрушки — искусственных мышек и стрекоз. Любимой забавой была маленькая бумажка, перехваченная длинной ниткой. Ее ввела Анна Петровна, сказав, что раньше, в деревнях, именно с такой штучкой играли котята.

Утомившись, Шустрик спал на коленях у Инны. Она сидела за письменным столом, штудировала учебники, а Шустрик тихо мурлыкал.

Самое поразительное — котенок чутко реагировал на приближение Бориса. Вскакивал, бежал к двери встречать хозяина, уходил с ним в соседнюю квартиру. Казалось бы, Шустрик должен привязаться к семье Инны, где проводит большую часть жизни. Ничуть не бывало: только Борис на порог, Шустрик стрелой к нему мчится. Чем Боря его покорил? Какие дрессировки применяет? Инна испытывала нечто похожее на ревность.

Ваня к повадкам животных более интереса не проявлял Шустрика ему вполне хватало для удовлетворения детского любопытства. Сын был увлечен оружием, войнами, солдатами, пушками, пистолетами. Тоже настораживает, если твой сын сообщает: «Из пистолета стрельнул — только ранил, а из пушки бахнул — точно прибил». Игрушечное оружие, которое Ваня постоянно требовал, вытеснило прежде любимые машинки. Сын обожал «расстреливать» предметы из автоматов и винтовок. Только и слышалось: «Бух-бух! Бах-бах! Трах-трах! Убил!»

А если это скрытое проявление агрессии, связанное с разочарованием в родном отце? Ваня про папу говорит: «Он трус, его легко убить. Не хочу с ним гулять». С другой стороны, ребенок совершенно вменяем, здоров, радостен, отзывчив. Не капризничает, не уcтраивает истерик, легко засыпает вечером и встает утром. Посоветоваться бы с хорошим детским психологом. Да где их найдешь? Или расспросить достойного мужчину, что он помнит про этапы своего взросления. Но не спрашивать же Олега или Бориса. Хотя именно Борис, помнится, в детстве обожал пулеметы-автоматы. И ничего, развился до вполне активной особи. Слишком активной.

Однажды утром Анна Петровна, отправившись за Шустриком, вернулась расстроенная:

— У Бори девушка ночевала, у порога столкнулись, они вместе уходили.

— Ничего удивительного. В монахи Борька не записывался.

«Сейчас она скажет, что я мух ловлю, когда такой жених под боком», — подумала Инна.

И мама действительно упрекнула:

— Зато ты у нас монашкой живешь. Инна, разве у тебя нет нормальных, естественных… — мама покрутила руками в воздухе, подбирая слова, — женских потребностей?

— Есть у меня потребности. В данный момент, например, ощущаю страстную потребность в новых сапожках.

— Я серьезно!

— Мамочка, — чмокнула ее Инна, — разве нам плохо? Ты, я, Ваня отлично живем. А тебе нужен здесь мужик, который каждое утро бреется и оставляет на раковине пену со щетиной, писает мимо унитаза, бросает грязные носки где придется, из-за которого квартира провоняет табаком?

— Он тебе нужен! И потом, не все мужчины писают мимо. Твой отец никогда не промазывал… или вытирал за собой.

— Если я встречу мужчину, хоть отдаленно похожего на моего папу, — пообещала Инна, пряча улыбку, — немедленно потащу его в ЗАГС. Клянусь.

На день рождения Анны Петровны Борис подарил корзину цветов и столовый сервиз на двенадцать персон.

— Что-то ты, буржуй, поскупился, — сказала Инна, когда они с Борей вышли на кухню. — Мог бы раскошелиться на сервизик на двадцать четыре персоны.

В комнате сидели гости — две сестры Анны Петровны и две подруги. Большего количества людей в их доме не собиралось.

По насмешливому тону Инны Борис понял, что прощен.

Но уточнил:

— Больше не дуешься на меня?

— Живи, расстрига. Хотя тебе в женщинах нравится способность белое принимать за черное, — напомнила Инна, — должна тебя разочаровать. Иногда, по прошествии времени, мы все-таки различаем цвета.

— Это следует понимать как завуалированное извинение?

— Много хочешь.

«Кажется, я с ним кокетничаю, — подумала Инна. — Вот новость».

— А что луговая собачка? — спросил Борис, улыбаясь.

— Сгинул, слава тебе господи.

— Так уж преувеличивать не стоит.

— Чего-чего?

— Я вовсе не господь.

Инна перекладывала с противня, вынутого из духовки, мясо и картофель на блюдо. Обожгла палец, засунула его в рот.

Прошепелявила:

— Скромность украшает… Когда больше хвалиться нечем.

Борис стоял, прислонившись к косяку, сложив руки на груди. Улыбался и смотрел так, словно в первый разглядел Инну.

Его последующие слова подтвердили это и повергли Инну в шок.

— Ты похожа на породистую суку, не участвующую в воспроизводстве.

Инна чуть не уронила блюдо.

Борис подскочил, удержал, забрал блюдо, повинился:

— Извини! Сука — это только половая принадлежность, ничего ругательного.

— Ну, знаешь! — задыхалась от возмущения Инна. — Сам кобель!

— Не отрицаю.

— Еще бы отрицал. К тебе Танька из семнадцатой квартиры несколько раз приходила, не заставала, к нам звонила.

Танька, бесшабашная в детстве, веселая и заводная, мальчишкам безотказная, превратилась в грязную алкоголичку, почти бомжиху. В ее квартире был притон, который соседи разгоняли, как могли, — ведь пьянчуги дом спалят. Но саму Таньку жалели: добрая душа, хоть и пропащая.

— Я ей один раз денег дал, — говорил Борис, — вот и привязалась.

С блюдом в руках, он, оправдывающийся, был нелеп и трогателен.

Но Инна сказала сурово, после каждого слова делая паузу:

— Твои дамы. Их статус. Моральный облик. Ко мне. Никакого. Отношения. Не имеют. Будь добр! Не втягивай. Меня. В свои романы.

— Можно подумать, когда-нибудь втягивал!

— Вот и отличненько. Чего стоишь?

— А что я должен делать?

— Нести горячее в комнату гостям. Как все-таки бизнес и — не побоимся этого слова — разврат плохо влияют на мозги.

— Да какой разврат-то?

— Шагай, шагай, — подтолкнула Бориса Инна, — герой капиталистического труда.

* * *

После маминого дня рождения прошло несколько недель. Инна жила в четком ритме: преподавание в музыкальной школе, частные уроки, редкие посещения университета. Она выбрала для себя тактику: на лекции не хожу, занимаюсь самостоятельно, на экзаменах поражаю преподавателей обширностью знаний, приобретенных во время ночных корпений над литературой по специальности. И главное, был Ваня, сын, чье взросление требовалось отслеживать тщательно. Самое сложное: удержаться от назойливой опеки, от подсказки в каждой загадке, от реализации постоянного желания тискать, целовать Ваню, своим телом закрыть от жестокого мира.

Иногда Инна казалась самой себе белкой, посаженной в клетку и тупо крутящейся в колесе. Когда-то Борис рассказывал про особенности беличьего организма. Подробностей Инна не помнила, но если белка не будет бежать, она сдохнет. Белка крутится в колесе, потому что хочет жить. Мало ли чего наговорил Борис. Мы не белки. Ваня начал проявлять интерес к компьютерным играм, а у Инны еще три курса университета впереди, пахать не перепахать.

Она конспектировала очередной заумный труд великого психолога, когда услышала голоса мамы и Бориса. Ежевечерний ритуал — Борис забирает Шустрика — сегодня почему-то затянулся. Инна отложила ручку, встала из-за стола и направилась в прихожую.

— Привет! — поздоровалась с Борисом.

Он кивнул.

«Бизнес лопнул», — подумала Инна, потому что прежде никогда не видела на лице Бориса подобного выражения тревоги и растерянности.

— Проходи, — пригласила Анна Петровна, — чаю хоть попей, и котлеты я быстро разогрею.

— Нет, не успею. Инна! Я лечу в Москву, самолет через два часа Забираю и привожу дочь.

Шустрик восьмерки выписывал вокруг ног Бориса. Терся, но хозяин не удостоил его внимания. Инна взяла кота на руки.

«Ах, паника! — злорадно думала Инна. — А кто пел про свою любовь к дочери? Любить на расстоянии, конечно, просто. Чем расстояние больше, тем любовь умильнее. Когда требуется постоянная ответственность, тут мы празднуем труса».

— Что тебя волнует? — спросила Инна, поглаживая Шустрика за ушами. — На какой срок приезжает Ксюша?

— Боюсь… Нет, черт! Я не боюсь! Думаю, навсегда, надолго. Жена, бывшая, замуж собралась, Ксюха ей помеха. И хорошо! Я справлюсь, только мне надо организовать… няня или садик… Черт, черт, черт! У меня линия на заводе запускается, переговоры с поставщиками на каждый день расписаны, если договоры не подпишем, весь труд коту под хвост. И этот кот даже не Шустрик. Предатель, ты чего к Инне льнешь?

Инне хотелось съехидничать: мол, кто важнее, дочь или переговоры. Но это желание было мимолетным, следом за ним пришли жалость и стремление поддержать Борю, успокоить, помочь.

Раньше Инны откликнулась Анна Петровна:

— Боречка, детка! Не переживай и не волнуйся. Присмотрим за Ксюшенькой. Когда я тебе отказывала? Вези дочку, у нас поживет, с Ванечкой играть будет.

— Спасибо вам! — И, шагнув к порогу, Боря добавил — Так в жизни получилось, что вы самые родные мне люди. Все, пока!

Закрывая за Борей дверь, Анна Петровна не без гордости сказала дочери:

— Слышала? Родней меня с тобой для Бори никого нет.

— Сколько сей комплимент накладывает обязательств, еще вопрос.

— Что ты подсчитываешь? — не поняла Анна Петровна.

— Не бери в голову. Шустрик, бродяга, где спать будешь?

Дальнейшие события подтвердили опасения Инны по поводу взятых на себя обязанностей.

Уже была поздняя ночь, когда приехал Борис со спящей на руках девочкой. Следом водитель вносил приданое Ксюши. Вещей, одежды и игрушек у малышки было столько, что хватило бы на детский сад.

«Куда мы все это затолкаем? — подумала Инна, глядя, как чемоданы и коробки заполняют квартиру. — Не пройти, не проехать». И ей вспомнилась попытка Олега вселиться со своим немалым скарбом. Пусть лучше чужой ребенок и временно, чем бывший муж и на неопределенный период.

Она вошла в комнату, где стоял у диванчика Борис и смотрел на спящую дочь. Выражение Бориного лица говорило о буре эмоций: обожание, страх, беспомощность, умиление, трепет, безмерное беспокойство — казалось, что он сейчас расплачется.

— Пойдем, — шепотом позвала Инна и за руку вывела его из комнаты. — Чего ты паникуешь? Все будет нормально.

«Расти нормально без матери, — подумала она, — ребенок не может. Ничего, Борька женится, за ним не застопорится. Только бы хватило ума выбрать женщину, которая для Ксюши станет настоящей мамой».

— Инструкции? — спросила Инна.

— Какие инструкции? — удивился Боря.

— Письменные или устные. Твоя жена должна была рассказать, какой у ребенка режим, есть ли аллергии на какие-либо продукты.

— Я не видел Свинку, — покачал головой Боря. — От няни Ксюшу забирал. Инна, это очень важно?

— Но хотя бы медицинскую карточку ты привез?

— Нет, только свидетельство о рождении.

Инна хотела сказать, что она думает о матери или, на худой конец, о няне, которые спихивают ребенка, словом не обмолвившись, как ненужную вещь. Но Инна ничего не сказала, потому что Борис еще больше запаниковал бы.

— Ладно, не дрейфь, — улыбнулась Инна. — В конце концов, это только маленькая симпатичная девочка, а не кровожадный лев. С тебя бы сталось и льва к нам привести на постой.

Про льва Борис пропустил, но ухватился за «симпатичная девочка»:

— Правда, она красавица?

— Настоящая принцесса, — подтвердила Инна, которая толком не рассмотрела Ксюшу. — Королевский уход мы тебе не обещаем, но сделаем все возможное, чтобы ребенок легко, без травм входил в новую жизнь. Правда, мама?

Инна видела по тени на полу, что мама подслушивает за дверью.

— Конечно, Боречка! — шагнула в комнату Анна Петровна. — Я со всей душой, Инна тоже, не волнуйся.

— Видите ли, — Борис сжал кулаки, потряс ими в воздухе, разжал, точно готовился произнести неприятное. — Я должен уехать. Сейчас. За границу. На переговоры с поставщиками оборудования для завода. Никому перепоручить нельзя. — Он говорил быстро и отрывисто, не то себя самого убеждал, не то Инну с Анной Петровной. — Так совпало. Все склеилось, как назло. Дьявол! Я не могу бросить работу.

«Любопытно, — мысленно задалась вопросом Инна, — он нервничает, потому что не доверяет нам заботу о своей драгоценной дочери? Так ведь уже привез ее. Или это истинно мужская щепетильность: не сваливать на других свои заботы, чтобы не выглядеть беспомощным?»

— И не бросай работу, Боречка! — всплеснула руками Анна Петровна. — Мы ли не позаботимся о Ксюше? Лучше нас — никто, сам знаешь.

— Знаю, — кивнул Боря. — Но я… словом, терпеть не могу…

— Зависимости от чужого участия? — подсказала Инна.

— Да, — ответил Боря.

Все-таки переживает по причине мужской силы, а не слабости, отметила Инна. Хотя, напомнила она себе, что ты знаешь про их силы и слабости? Теоретик.

— Денег вам оставлю. — Борис принялся суетливо доставать бумажник, вытаскивать из него купюры. — Сколько надо? Этого хватит? — протянул пухлую пачку.

Тут уж обиделась Анна Петровна:

— Убери деньги! Что ж мы, из корысти?

Боря растерялся.

Инна, желая облегчить его участь, тихо (и, кажется, кокетливо) рассмеялась:

— За что мне нравятся бизнесмены, так это за их убеждение, что все можно купить, оплатить, застраховать. Надо только бумажник распахнуть.

Инна пародировала Бориса. Когда ему что-то не нравилось, он говорил: «Что мне нравится, так это…» и далее следовал оксюморон, сочетание несочетаемого.

Борис понял намек, улыбнулся, попытался подхватить игривый настрой:

— Что мне нравится в студентках-психологинях, так это то, что они считают себя академиками.

Анна Петровна в очередной раз подумала: «Слушаешь их (или подслушиваешь), говорят по-русски, а про что говорят, непонятно».

* * *

Инна уходила на работу, когда Ксюша еще не проснулась. Ваня, в детский сад снаряжаемый, хотел увидеть девочку, которая теперь у них будет жить. Но мама и бабушка в один голос велели говорить тихо, чтобы гостью не разбудить, а наиграется он с Ксюшей вечером.

— Я ей пистолетом выстрелю, — подталкиваемый к двери, бурчал Ваня, которому совершенно не нравилась забота мамы и бабушки о посторонней девчонке.

Анна Петровна позвонила Инне около двенадцати, в большую перемену.

— Инночка, доченька! — глухо и торопливо говорила мама. — Не знаю, что делать. Это такой ребенок… такой…

— Мама, я тебя плохо слышу.

— Трубку рукой прикрываю. Инна! Разве я не умею с маленькими девочками обращаться? Ты у меня выросла…

— Мама, что с Ксюшей плохо?

— Все! Умываться — ни в какую, это — ладно. Сама даже трусы надеть не хочет — наряжай ее. Тоже ладно, пусть. Но Ксюша ни кашу, ни творожок есть не хочет. Подавай ей чипсы, кока-колу и эти… ганбергуры.

— Гамбургеры, — машинально поправила Инна, поразившись тому, что ребенок пробовал пищу, абсолютно для него запрещенную. — Мамочка, если Ксюша поголодает до вечера, ничего с ней не случится.

— Но девочка все время канючит, просится к Люсе.

— К маме?

— Нет, кажется, к няне. Или черт их разберет. Инна! Такой ребенок! Никогда не ожидала. У меня уже давление сто шестьдесят на сто.

— Мама! Слушай меня внимательно! Первое — выпей лекарство. Второе — поставь Ксюше мультфильмы, пусть сидит и смотрит.

Телевизор — средство антипедагогическое, но совершенно беспроигрышное.

— Уже включила, — призналась Анна Петровна. — В Ксюшином багаже этих мультиков прорва. Да какие жуткие! Нечеловеческие твари по экрану пляшут, не то жабы, не то…

— Мамочка, у меня урок начинается. Итак, повторяю: выпей лекарство и смотри, чтобы девочка не поранилась, об остальном не беспокойся. Целую. Через пару часов я дома.

Инна предположить не могла, что пятилетняя девчушка может вымотать силы и нервы до предела. Каприз на капризе и капризом погоняет. Ксюша сама не знает, чего хочет, ноет, плачет, на Ванечку кричит: «Чтобы я его не видела!» — буржуйская дочь отгоняет сына дворни. Хороши привычки!

Ксюша, ангелочек с золотистыми кудрями, довела Инну до белого каления. На Ксюшу не действовали никакие из известных способов воздействия на детскую психику — от игр в королевский замок до угроз «пальчики почернеют, если кашу не будешь есть». Внимание Бориного ребенка удерживалось не более пяти минут — на чтении книжки, на мультике, на игре в пиратов, в принцесс, в зверинец (не передались отцовские гены).

С большим трудом втолкнув в Ксюшу творожный пудинг, Инна получила корчащуюся на диване страдалицу:

— У меня животик болит! Ой, болит!

Известное дело, в книгах о детской психологии много раз описанное: эмоциональные переживания ребенок переносит на физическую немощь — способ поддержания заботы о своей персоне. То же самое происходит со взрослыми при так называемых психомоторных недугах: у человека сердце болит не потому что износилось, а потому что внимания к его личности не хватает. Хотя надо признать, что болит ощутимо.

— Животик часто у девочек бунтует, — присела на диванчик Инна, изо всех сил сохраняя спокойствие и поддерживая благодушный тон. — Потому что творожок, который ты съела, встретился с желудочным соком…

Ваня, обвешанный «оружием» и отчаянно ревнующий, крутился рядом.

Инна вспомнила, как Ваня однажды гостил у двоюродной бабушки. Вернулся и первое время прихрамывал, твердил, картавя: «Все болит. Ноги болят, луки болят, селце болит — усе болит, сколей бы помелеть». Это он вслед за бабушкой повторял, которая «скорей бы помереть» твердила последние двадцать лет.

Следующий день был выходным и прошел под знаком постоянной борьбы с Ксюшиными капризами. К вечеру выдохлись не только Инна с Анной Петровной, но и сама Ксюша. Вялая девочка лежала на диване и только тихо скулила, что болит животик. Тут, наконец, до Инны дошло, что с животиком могут быть настоящие проблемы. Вдруг аппендицит?

Инна вызвала «неотложку». Врач воспаление аппендикса отмела, но выписала направление в больницу.

— Почему сразу в больницу? — воспротивилась Инна.

— Потому что нужно обследовать. Посмотрите на нее: бледная, синяки под глазами. Ребенок явно болен, а правильный диагноз в домашних условиях не поставить.

В приемном покое детской больницы у Инны забрали Ксюшу и пакет с бельишком, наспех собранным Анной Петровной. Медсестра, назвав Инну мамочкой (Инна не стала поправлять), велела приходить завтра и прикрикнула на Ксюшу:

— Пошли, чего расселась. Не на руках тебя нести, большая уже.

Инну замутило от мерзкого чувства облегчения: был у тебя чужой вредный ребенок, и ты от него избавилась.

Она шла по дорожке, когда позвонил Борис.

— Как там Ксюха? — спросил он, забыв поздороваться.

— Плохо, Боря, — вынуждена была признаться Инна. — Ее забрали в больницу, что-то с животиком.

Борис молчал несколько секунд, Инна только представить могла, что творилось у него на душе. И не нашла ничего лучше, как оправдываться, мол, они с мамой старались как могли, но врач «неотложки»…

— Я буду завтра днем, — сказал Борис и отключился.

«Нас винит, — подумала Инна. — Пусть во всех смертных грехах винит, только бы Ксюша выздоровела».

Утром Инна примчалась в больницу ни свет ни заря. Ждала долго: пока врачебный обход закончится, пока медики свои дела сделают. Доктор вышел к ней около полудня.

Непроницаемое лицо, ни грана сентиментальности. Игнат Владимирович сказал, что подозревает у Ксюши обострение гастрита, предъязвенную стадию.

— Как? — воскликнула Инна. — Разве у детей бывает гастрит и язва?

— Полное отделение, десять палат, — махнул в сторону коридора Игнат Владимирович. — Мамочка, вы прежде обращались к врачам, есть медицинская карта?

Инна уже знала, что в больнице принято родительниц маленьких пациентов называть мамочками. Пришлось объяснить, что Ксюше она не мамочка, что медицинские документы отсутствуют.

Доктор скривился, но не удивился, всякого, очевидно, повидал.

Он собрался уходить, но Инна схватила его за рукав белого халата. От волнения она не могла вспомнить, как называется процедура исследования желудка.

— Скажите, а Ксюше будут… шланги, трубки… во внутрь толкать…

— Да, гастроскопию мы сделаем завтра.

— Но девочка не выдержит! — У Инны брызнули давно копившиеся слезы. — Пожалуйста, не надо!

Несколько лет назад Инне делали гастроскопию. Воспоминание из кошмарных, для ребенка подобная манипуляция вовсе чудовищна.

— Успокойтесь, выдержит, — привычный к слезам мамочек Игнат Владимирович отцепил Иннины пальцы.

— Я могу навестить Ксюшу? — с трудом взяла себя в руки Инна.

— Нет, — отрезал доктор. — Посещения родственников в нашем отделении не практикуются. И передач не нужно, ребенок на специальной диете. Книжки, игрушки — пожалуйста, но в разумных количествах.

— Но почему запрещены посещения? Это ведь больница, а не концлагерь.

— Потому что дети должны привыкнуть к тому, что здесь они лечатся, что нужно потерпеть. Все терпят, и она сможет. А визиты мамочек выбивают ребенка из колеи.

— Да я сама психолог, — вдруг заявила Инна.

— Психологи тоже плачут. Всего доброго! — попрощался врач.

Инна еще несколько часов бродила по больничному парку, ждала Бориса. Он приехал около пяти. К этому времени Инна столько передумала, переварила, перемучалась, что обрушила на Бориса водопад упреков.

— Твоя бывшая жена не свинка морская, а детоубийца! И няни тоже гадины. Кормить ребенка чипсами, поить колой! Они сорвали Ксюше желудок. Язва у пятилетней малышки! Что это, как не подлость? Куда ты смотрел? Ты отец или хвост собачий? За бизнесом дочь не видел. Денег тебе мало? Какие деньги, когда маленькая страдает! Ты хоть отдаешь себе отчет, какая у ребенка сейчас трагедия? Мало того, что вырвали из родного дома, увезли неизвестно куда, к посторонним людям, так еще и животик сильно болит. Ксюша мучается, а ты… ты…

Инна замолкла, не подобрав слова и разглядев лицо Бориса. Клеймить его безжалостно. Серый от горя, Борис пребывал в состоянии ступора, который прямо ведет к инфаркту сердца, если не заставить человека действовать, не показать ему путь выхода из жизненного тупика. Причем заставить подчас требуется насильно.

— Боря! Смотри на меня!

Он с трудом сфокусировал взгляд на Инне.

— Соберись! — потребовала Инна.

Бесполезно. Борис смотрел на нее, но не видел. Стоит на месте, но кажется — проваливается в черную бездну отчаяния.

Инна размахнулась и влепила Борису пощечину. Он дернулся, точно опомнившись. Инна ударила по другой щеке.

— Ты чего руки распускаешь, сдурела?

Возмутился, уже хорошо.

— У нас с тобой варианты, — Инна не обратила внимания на вопрос, — первый: давай поплачем над собственными ошибками, второй: начнем действовать во благо твоей дочери. Честно говоря, я уже нарыдалась. Но если тебе нужно слезу пустить, готова подождать.

— Второй вариант.

— Ты сейчас собираешь в кучку свою мужскую волю и отцовскую любовь. И действуешь. Идешь в больницу. Лечащего врача зовут Колесников Игнат Владимирович. Договариваешься, чтобы Ксюшу положили в отдельную палату вместе со мной. Понял? Если Колесников откажет, а он крепкий орешек, топаешь к главному врачу, подключаешь губернатора, президента России, генерального секретаря ООН, бандитов, киллеров — кого угодно. Ксюшу нельзя оставлять одну. Теория тюремной изоляции больных детей — для статистического большинства госпитализированных малышей, но не для твоей дочери. Ее капризы, ах, я не сразу поняла, — это крик о помощи, а не выкрутасы избалованной девицы. Или не только выкрутасы. Каждому растению требуется вода, но одному капля в месяц, другому — ежедневный полив.

— При чем тут растения?

— Для сравнения, остолоп! Вода — это внимание, опека, выражаясь образно.

— Выражайся конкретно.

— Конкретно: твоей дочери будет очень-очень трудно в больнице, тем более с процедурами… такими анализами… о них я лучше промолчу…

— Ты трещишь безостановочно.

— Намолчалась, напередумывалась, я тут с семи утра, взорвусь, если не выскажусь.

— Валяй.

— Про что я говорила?

— Про растения.

— При чем тут… А, да! Как некоторым цветам нужен постоянный полив, так Ксюше необходимо присутствие человека, который ее опекает.

— Я готов.

— Бросишь работу? — вредно усмехнувшись, спросила Инна. — Двадцать четыре часа будешь находиться в палате с больной девочкой. Кормить ее, переодевать, укладывать спать, терпеть постоянные жалобы?

Борис шумно выдохнул, дернул себя за ухо, беззвучно — губами — выругался, посмотрел на небо, на землю, с силой ударил по валявшейся рядом жестяной банке.

— Буду, если надо.

— Похвально, молодец! — оценила Инна. — Но есть одно маленькое «но».

— Какое?

— Я справлюсь лучше тебя. Конечно, для укрепления контакта вам не помешало бы тесное общение. С другой стороны, ребенок болен, и его психика, физическое состояние…

— Инка, давай без психологии. Какая из меня нянька? Как из тюленя балерина. Что делать? — по-собачьи тряхнул головой Борис, отгоняя морок беспомощности.

Даже не подумал поблагодарить Инну за готовность подставить плечо. Борису было не до галантности.

— Я тебе уже сказала: Колесников, главврач и далее по списку. Шевели мозгами и конечностями.

— А ты?

— А я иду домой, перекусить и собрать вещи. И чтобы к вечеру была палата для нас с Ксюшей! Или ты… какое животное? Кит, выбросившийся на берег помирать. Стыдно здоровому киту на пляже самоубийством кончать. Почему-то постоянно сравниваем себя то с растениями, то с животными. Человеки! Венцы природы.

Из двух недель, которые Инна с Ксюшей пролежали в больнице, половина срока пришлась на каникулы. Но и за первую неделю пропущенных уроков директор музыкальной школы грозился Инну уволить. На ее место имелось много претендентов. В их городе наблюдалось перепроизводство музыкальных кадров. Родители двоих (из пяти) частных учеников отказались от Инниных услуг. Справедливо: Инна вовремя не предупредила, что занятия отменяются.

Но все это были мелочи по сравнению с тем, как споро шла на поправку Ксюша. Ошибившись при первом знакомстве (с больным животиком), Инна более не допускала промашек. Да и сложные психологические головоломки отсутствовали. Ребенок, как в говорят в народе, был недоласканный. Ксюше требовалось тепло — конкретное тепло человека, женщины, которая оберегает. Поэтому Ксюша не сползала поначалу с Инниных коленей, ластилась, напрашивалась на поглаживания, легко засыпала, когда Инна держала на плечах малышки руку. Она, Ксюша, малютка, заваленная в прошлой жизни нарядами, избалованная до крайности, точно нежный цветок в ледяной глазури, оттаивала в Инниных руках. Но и сама Инна получала какую-то энергию, определения которой не существует, если только не сказать, что на этой энергии живет любовь. У них появился свой мирок, со словечками, историями, сказками, мечтами, размышлениями, догадками, шутками, которые были понятны только им двоим.

Если бы не звучало нелепо, то можно было бы заключить, что девушки влюбились: Инна — в Ксюшу, Ксюша — в Инну. И это влечение совершенно очевидно помогало Ксюше бороться с болезнью, крайне тяжелой. Гастродуоденит, то есть воспаление желудка и двенадцатиперстной кишки — не легкая простуда. Уколы, горькие лекарства Ксюша принимала смиренно, если рядом находилась тетя Инна.

Положительное влияние Инны признал даже Игнат Владимирович, который поначалу в штыки принял требования «новых русских» об отдельной палате. А девчонки и пацаны, что лежат в отделении, чьи родители не могут губернатору позвонить, они другого сорта? Или их гастриты неопасны?

Борис приезжал в больницу каждый день, звонил по пять раз. Борис и умягчил Игната. Какими-то своими мужскими разговорами в ординаторской во время ночных дежурств Колесникова. Инна подозревала, что в ординаторской они выпивали. На вечернем обходе от Игната Владимировича несло алкоголем, заеденным мятной пастилкой.

— Тебе удалось приручить этого медведя, — признала Инна.

— Отличный мужик, — искренне говорил Борис. — Не подозревал, что такие еще встречаются.

— В других кругах вращаешься.

— Верно. Игнат вселяет надежду в человечество. Только вообрази: здоровый бугай, а ни семьи, ни денег, питается магазинными пельменями, в одних джинсах ходит три года. Одна, но пламенная страсть — лечить детвору. Не переносит вида страдающего ребенка, мне признавался: как жалом в сердце. Пока занозу не вытащит, пока ребенок не поправится, места себе не находит.

— Что тщательно скрывает, выступает этаким суровым командором.

— Да. Конечно, достоевщина. Всех не вылечишь, но Игнат прет и прет как бегемот. Уважаю. Плюс, ты понимаешь, к хворой ребятне еще и мамочки с папочками. Одни беснуются, волосья рвут, другие вообще морды не кажут, сплавили ребенка в больницу и довольны. Не поймешь, кто хуже.

— И он всех, гуртом, отсылает подальше. Ходит в маске наш донкихот?

— Защитная реакция. На таком эмоциональном нерве долго не продержишься. Думаю, Игнат сопьется через несколько лет.

— Если не спился в двадцать пять, в тридцать, в тридцать восемь… Сколько Игнату?

— За сорок, наверное.

— Уже не погибнет. А ты, Борька, похоже, ему завидуешь.

— Кто из наших поэтов писал «Люблю отчизну я, но странною любовью…»?

— Лермонтов.

— Вот и я, как Лермонтов, завидую Игнату странной завистью. Отдаю должное, но повторить его подвиг, извините, не способен.

Этот разговор повлиял на Инну. Она стала чаще улыбаться Игнату Владимировичу, шутила, легко подтрунивала над ним самим и язвительно — над нравами-порядками больницы. Инной двигала жалость к доброму Айболиту, Инна пребывала в эйфории любви к Ксюше, чувствовала себя волшебницей, которая дарует малышке счастливое выздоровление. Хотя физически это была нагрузка не из легких: сутки за сутками, с редкими перерывами, почти постоянно в телесном контакте с девочкой, руки отваливались, ноги отекали, гудели. Игнат Владимирович, конечно, тоже не в стороне стоял. И когда он, наконец, впервые улыбнулся в ответ на шутку Инны, она испытала моральное удовлетворение: из настырной дамы со связями ее перевели в достойные личности. Инну не тешили комплименты, которые отпускали ее внешности, но она высоко ценила, если признавали за ней исключительные человеческие качества.

В конце первой недели, когда Ксюше стало полегче, Инна вечерами уезжала домой, с дочерью сидел Борис. В больнице душ не работал, поэтому дома Инна мчалась в ванную, быстро мылась, чтобы как можно больше времени (час-полтора) провести с сыном. Ревность Вани удалось погасить только рассказами о страшных страданиях Ксюши. И шланги ей в рот заталкивают, и уколы постоянно делают, и горько-горькое лекарство заставляют пить, а животик у Ксюши все равно болит, она плачет и плачет.

— Плачет, потому что маленькая и девчонка, — гордо заключил Ваня.

И стал отпускать маму на вечернее дежурство без воплей и обид.

Назвать реакцию Вани жалостью было бы преувеличением. Дети жалости не ведают, поскольку не имеют опыта собственных страданий. Чужие мучения вызывают у них скорее любопытство, поэтому они, например, издеваются над кошкой или отрывают лапки у жучков, крылышки у бабочек.

Ваня с большим интересом расспрашивал маму:

— А как сильно Ксюше больно? Как палец дверью прищелбить?

— Прищемить. Гораздо сильнее.

— Как всю руку?

— Еще больнее. Как нос, например, — отвечала Инна и торопливо собирала вещи. — Не пробовал нос прищемить?

— Что я, дурак? И у Ксюши живот болит. А живот дверью не при… при… ну, как ты говорила.

Инна слегка корила себя за острую, нечаянную и негаданную, любовь к Ксюше. Ведь есть родной сын, а ты готова раствориться в чужом ребенке. Но тут же успокаивала себя: ее любовь к Ване нисколько не уменьшилась, а женщинам свойственно привязываться к несчастным детенышам. Добавим: женщинам, обладающим поистине добрым сердцем.

Правда, многие из них реализуют свою душевность с помощью кошечек, бездомных собачек — объектов, ответственность за которые несравнима с ответственностью за маленького человека. Женская сублимация.

* * *

Речи не могло идти о том, чтобы выписавшуюся из больницы Ксюшу отдать в детский сад. Девочка находилась на строгой диете, кормить ее требовалось дробно, часто. Мясные кнели на пару, каши на разведенном молоке, овощи (без нитратов) запеченные… Питание было основным условием выздоровления, окончательный этап которого, по словам Игната Владимировича, должен был наступить, когда Ксюша войдет в период гормональной подростковой перестройки, лет в двенадцать. Следовательно, еще семь лет диеты с постепенным подключением нормальных (и вкусных!) продуктов.

Борис, конечно, заговорил о том, чтобы нанять Ксюше гувернантку, никаких денег не жалко. Но при этом смотрел на Инну и Анну Петровну с явным трепетом, потому что доверить Ксюшу мог только им. Инна усмехалась: хорошая мина при плохой игре. Или наоборот? Анна Петровна махала руками: разве мы отдадим Ксюшу какой-то гувернантке?

Инна поставила единственное, но жесткое условие: Борис должен являться не позже семи вечера. У Ксюши строгий режим и минимум два часа в будний день девочка должна общаться с отцом, привыкать к нему. Кроме того, Борис пусть в лепешку расшибется, но выходные посвящает дочери. Хотя бы один из выходных, смилостивилась Инна, субботу или воскресенье.

— А если у меня запарка, швах и светопреставление на работе? — почесал макушку Борис.

— Нет такой работы, которая сравнится со здоровьем ребенка, физическим и психическим, — отрезала Инна. — Кроме того, если ты не способен организовать свой труд в отведенные для него, труда, часы, то приходится сомневаться в твоих деловых способностях. Конечно, можешь по-прежнему дневать и ночевать на работе, нанять штат нянюшек, гувернанток, хоть академиков от педагогики привлекай. Только не рассчитывай на мою с мамой помощь в этом случае.

— Никакие академики с вами не сравнятся, — пробормотал Борис.

Анна Петровна, оценив по-своему, с дальним прицелом, условие дочери, поддержала Инну:

— И правда, Боречка, ты все-таки отец.

— Ага, спасибо, что напомнили. — И, взяв «под козырек», отсалютовал: — Слушаюсь, товарищи генералы!

Теперь по вечерам Борис забирал из квартиры соседей дочь и Шустрика. Получилось и спрессовать рабочий день, и бизнес не рухнул, и выходные освободились. Само собой сложилось, что Бориса ждали к ужину, без него не садились за стол. На кухне стало тесновато: трое взрослых, двое детей, зато вечерние трапезы проходили весело. Первое время по выходным Борис возил детей в зоопарк, считая его самым увлекательным местом в городе. Через месяц Ваня и Ксюша взбунтовались: не хотим больше волков и зайцев. Пришлось разнообразить досуг посещением театра, кино, детских парков с аттракционами.

Проведя с детьми шесть — восемь часов, Борис выматывался до изнеможения. Инна, успев потрудиться над учебниками, милостиво его отпускала:

— Ладно, свободен. Можешь отправляться на свидание.

— Какое свидание? На работу сгоняю, а?

— Но чтобы…

— Как штык Ксюху купать и укладывать.

Их существование походило на суррогат семейной жизни. Виделись утром и по вечерам, как обычные работающие супруги. Инна была погружена в заботу о Ксюше, Борис естественно участвовал в разрешении маленьких мужских проблем Вани, вроде противоречия: бить первым нельзя, а если всегда только сдачи давать, то рискуешь проиграть.

Материальные и хозяйственные заботы тоже переплелись. Детям нужно было покупать одежду, продуктов теперь требовалось гораздо больше, чем в те времена, когда не столовались Ксюша и Борис. У Бориса машина, он и добытчик. Приходилось соблюдать равенство в подарках. Велосипеды — обоим, Ване и Ксюше. Если Ксюше покупалась детская коляска для кукол, то Ване — очередной пулемет или автомат. Инна занималась с Ксюшей музыкой и оставила попытки усадить за пианино Ваню. Хотя как раз мальчик имел хорошие способности, а девочка — средненькие. Ваня инструмент ненавидел, а Ксюша готова была просиживать у пианино часами, лишь бы тетя Инна была рядом.

Инна и Борис невольно врастали в служебные дела друг друга. Инна рассказывала о нравах в музыкальной школе, где царило нелепое педагогическое равенство: и с талантливым ребенком, и с бездарным занимались по одной и той же программе. Но из первого можно сделать настоящего музыканта, посвяти ему больше времени, а у второго, сколько ни бейся, в лучшем случае слегка разовьешь слух. Из пяти частных учеников Инны, к которым она ходит домой, трое как раз талантливые ребята, денег с их родителей Инна не берет, тем едва хватает за музыкальную школу платить. Двум другим ученикам медведь на ухо наступил, но папы с мамами видят в частных уроках элемент престижа. Ведь звучит: «К моему Игорьку учительница музыки два раза в неделю ходит». Но в целом заниматься музыкой стало немодно. На повестке дня иностранные языки, компьютер. Старые пианино продаются за бесценок, семьи переезжают в новые квартиры, где инструментам не находится места. Поколение Инны было, наверное, последним, которое родители в мало-мальски интеллигентной семье стремились обучить музыке.

Борис с самого начала предлагал строить новый завод в чистом поле, а не вписываться в полуразрушенные цеха долгостроя. Когда-то в области хотели возвести комбинат бетонных изделий, но выделенных средств не хватило: то ли разворовали, то ли просчитались. Заброшенные недостроенные корпуса простояли больше пятнадцати лет. Портили вид, выглядели декорациями к фильму о последствиях атомной войны. Губернатор настоял: новому заводу быть на старом месте. Борис теперь расхлебывает. Фундаменты не выдержат веса оборудования, перекрытия не сегодня-завтра рухнут, коммуникации прокладывали идиоты как черт на душу положит. Латать по гнилому, переделывать халтуру выходит значительно дороже, чем строить новое, да и муторнее. Но деньги казенные, федеральные, губернатор их выбивает мастерски. По словам Бориса, губернатор — старый хитрый номеклатурный лис, мастер интриг и тонкий знаток слабостей столичных начальников. Свой изворотливый ум губернатор в основном тратит на плетение закулисных козней и в целях личного обогащения.

— Даже говорить тебе не стану, — покачал головой Борис, — сколько семейка губернатора по заграницам имеет.

— Надо же, — удивлялась Инна. — А посмотреть, послушать его: пламенный патриот области, враг коррупции, отец сирым и убогим.

— Вот-вот, я и говорю: умный мужик.

— С каких пор умными стали называть мздоимцев, воров и пройдох?

— Талантливо украсть дурак не способен. Вот например, вице-губернатор — плохая копия Самого. Зубы чешутся, ручки дрожат, стырить хочется, да не умеет. Живет объедками с барского стола.

— Выходит, в руководстве области нет порядочных людей?

— Почему же? Сергей Васин, помощник губернатора, отличный мужик, управленец от бога, настоящий государственник.

— Что последнее значит?

— На деле, а не словах: прежде думай о родине, а потом о себе.

— Он в какой школе учился?

— Не здешний. Служил у нас, а потом женился на Лене Поляковой. Помнишь, из пятой школы, Снегурочку всегда играла на новогодних утренниках во Дворце культуры?

— Помню, красивая девочка.

— Девочке под сорок, но все при ней.

К Васиным Инна, Борис, дети поехали на дачу с ночевкой. Жарили шашлыки, гуляли в лесу, купались в речке. Шум-гам, который вносили Ксюша и Ваня, хозяевам не досаждал. Напротив, они смотрели на малышню с умилением чадолюбивых людей, у которых собственные дети уже выросли, а внуков еще ждать. И еще поглядывали недоуменно на Инну и Бориса. Было чему удивляться: спят в разных комнатах, а дети общие. И хозяйство единое: Инна напоминает Борису, что надо забрать белье из химчистки и заехать в магазин на обратном пути, геркулес закончился.

Борис перед отъездом упаковывал вещи в багажник, когда Лена не выдержала и спросила Инну:

— Между вами что?

— В каком смысле? — не поняла Инна.

— Ты и Борис. Готовая семья, а спите по разным койкам, не живете.

— Мы сосуществуем, — рассмеялась Инна. — Прекрасно сосуществуем, — повторила она.

Подошел Сергей, который крутился рядом, прислушивался.

— Это, конечно, не наше дело, — сказал он. — Но жутко любопытно.

— И какие варианты предполагаются? — веселилась Инна.

— Первый, — выставил из кулака палец Сергей, — вы сдвинулись на браке без секса Мол, только духовное общение, а плотское принижает высоту чувств. Такое, говорят, случается у особ…

— С виду они совершенно здоровые, нормальные, — возразила Лена, — чтобы отказываться от такого замечательного дела.

— Ловлю на слове, дорогая, — погрозил Сергей жене все тем же пальцем. — Гости уедут, и замечательное дело не отложится из-за того, что надо кусты от вредителей опрыснуть, капусту окучить или малину собрать. Второе, — обратился он к Инне и выставил средний палец, — оригинальничаете или трусите. Детей нарожали, а теперь шиворот-навыворот…

— Ошибаешься, — перебила Инна, которой разговор перестал казаться забавным. — Мы с Борисом вместе с пеленок, и никаких отношений, кроме дружественных…

— Да ла-а-адно! — в один голос возмутились Сергей и Лена.

Так возражают, когда слышат очевидную ложь.

— Мнение стороннего наблюдателя. Как ты, Инна, смотришь на Борьку? Как он смотрит на тебя? — спросил Сергей.

— Как собаки на сахарные кости, — вместо Инны ответила Лена.

— А какое у вас взаимопонимание? — продолжил Сергей.

— Тютелька в тютельку, — уверенно сказала Лена.

— Тогда чего они дурью маются?

— Мы об этом Инну и спрашиваем. Нахально лезем в чужую личную жизнь.

— Сворачиваем нахальство. Но пусть на свадьбу пригласят.

— О чем вы тут толкуете? — приблизился Борис. — Какая свадьба? Инка, почему лицо у тебя опрокинутое?

— Мы говорили о странностях бытия, — смутилась Лена.

— Бытие моё! — притворно печально пропел Сергей.

— В следующий раз договорите, не последний раз видимся. Инка! В машину! Короеды днем не спали, набегались, сейчас начнутся капризы, сопли-вопли. Упаковываем детей, по дороге задрыхнут. Нам еще в химчистку, в магазин…

— И в аптеку. Ваня! Ксюша! — позвала Инна. — Попрощайтесь с тетей Леной и дядей Сережей. Что надо сказать? Спасибо за прекрасный отдых!

Ксюша с готовностью повторила. Ваня упрямо молчал.

— Считаем, что поблагодарил мысленно. — Борис взял детей в охапку и понес к машине.

— У Ванечки конфуз этикетных выражений, — извинилась Инна.

— А по-русски? — спросил Сергей.

— Мой сын считает бесконечные «пожалуйста» и «спасибо» лишними вкраплениями в речь.

— Характер, — улыбнулась Лена. — Вам спасибо, что приехали. В любое время — милости просим. Инна, извини неделикатное вторжение в область личных…

— Девочки! — перебил Сергей. — Вы друг другу понравились и перестаньте на прощание разговаривать как умные.

— А мы какие? — хором воскликнули Лена с Инной.

«Забавно, — подумала Инна. — Минуту назад Лена и Сергей тоже говорили в один голос. Так случается только с близкими людьми или с теми, кто встретил родственную душу. Получается, что у меня с Борисом и друзья теперь общие».

На обратном пути, пристегнутые в креслицах на заднем сиденье, дети быстро уснули. Борис вел машину и каждые пять минут отвечал на звонки сотового телефона, решал производственные задачи.

Инне не давало покоя заявление Васиных, что она каким-то особым образом смотрит на Бориса. Сам-то он, Борис, может смотреть как угодно — значения не имеет. Но она, Инна, на Борьку, как собака на кость? Глупость, ересь, чушь. С другой стороны, Васины чушь пороть не станут. Значит, имеет место быть. Оборона Инны, защита от амурных переживаний дала трещину? И с кем? С Борькой? Можно понять, шла бы речь о ком-то другом: о прекрасном незнакомце с выдающимся интеллектом и сногсшибательной внешностью. Но даже встреться такой на Иннином пути, дальше тайных вздохов — ни-ни!

— Ты чего пыхтишь, как самка в родах? Кстати, многие самцы помогают своим половинам в родах, понимая по пыхтению, что момент наступает…

— Ой, замолкни! Надоел со своими животными сравнениями.

И в том, как Инна велела Борису замолчать, а он послушался, в интонации и тембре, была семейная, супружеская нота, нечто большее, чем перепалка старых друзей-соседей.

«А если бы сейчас Борис и Ксюша сгинули? — спросила себя Инна. — Не было бы их, как вообще-то и быть не должно? У тебя мама, сын, работа, университет. Личные планы, мечты, надежды. Твердые правила, установки, принципы. Вклинились Борис и Ксюша. Что ты ощутишь, если их убрать?»

Правильно поставленный вопрос — великая мудрость, в этом едины все психологи прошлого и настоящего. Правильно поставленный вопрос вынуждает дать ответ, от которого ты прячешься или о котором не догадываешься.

«Моя жизнь без Ксюши и Бориса, — честно ответила себе Инна, — на девяносто процентов оскудеет, потеряет краски. Превратится в рутинное прозябание учительницы музыки с претензиями стать психологом, матери-одиночки при стареющей бабушке и сыне с невероятными властно-мужскими задатками, которые в нужное русло направить мамина рука не способна. И еще ты потеряешь Ксюшу, чья ласка и привязанность подарили тебе незабываемые чувства».

Два дня вдыхая чистый кислород, предаваясь подвижным играм, которых почти лишены в городе, дети устали. Хотя поспали в машине, вечером капризничали. Ваня то требовал строить крепость, то рисовать, то лепить, то играть в настольные игры — на каждое занятие у него хватало терпения на десять минут. Ксюша ластилась к Инне. Этот ребенок мог существовать, только получив дозу тепла от взрослого опекуна.

— Тетя Инна, ты хорошая, потому что не говоришь «отлипни», — сказала Ксюшенька в начале их объятий-поглаживаний.

У Инны сжалось сердце. Что может быть трогательней детской любви и беззащитности? Кому она претит? Родной матери?

Сердце перестало обливаться кровью, когда Ксюша вешалась на шею, но уверенность в том, что мать девочки настоящая стерва, только крепла. За два месяца ни разу не позвонить, не спросить о дочери! Это не морская свинка — кукушка-извращенка! «Устраивает личную жизнь, — пожимал плечами Борис в ответ на возмущение Инны. — Так нам даже проще».

Оказалось, что не только Ксюшиной маме и былым няням долгая детская ласка не по вкусу. Как Борис ни любил дочь, но подержит ее три минуты на руках и предлагает: «Давай пазл собирать? Или почитаем про рептилий?» Анна Петровна тоже терпением не отличалась: погладит Ксюшу как сиротку по голове и: «Деточка, иди в куклы поиграй, мне еще обед готовить». Только тетя Инна грела-ласкала Ксюшу столько, сколько требовалось девочке.

Ваня ревновал. Ему отчаянно не нравилось, что Ксюша вечно у его мамы на руках. Пробовал поступать также: обхватывал Иннину шею с другой стороны. Но через две секунды ему становилось скучно, он убегал или отдирал Ксюшины руки: «Пусти мою маму!» Инна старалась, чтобы их интимное общение с Ксюшей происходило не на глазах Вани, в другой комнате. Но ведь девочке не скажешь: «Давай обниматься, когда Ваня не видит».

Вот и в тот вечер сморенная, уставшая Ксюша сидела на коленях у Инны. Ваня блажил, Борис нервничал, с готовностью выскакивал в другую комнату, чтобы ответить на очередной звонок сотового телефона. Инна предложила пораньше накормить детей, искупать и уложить спать.

Ваня принялся разбивать ногой недостроенную крепость, футболить детали конструктора.

— Иван! Прекрати! — повысила голос Инна. — Собери кубики и положи на место. Кому я сказала?

При этом Инна поглаживала спину Ксюши.

У Вани брызнули слезы. Он подскочил к маме и стал отдирать Ксюшу с воплями:

— Уйди! Это не твоя мама! Это моя мама! У тебя мама плотостуха, бабушка Аня сказала:

«Называть потаскухой при ребенке его мать!» — мысленно возмутилась Инна.

Ксюша не растерялась. Одной рукой крепче уцепившись за шею Инны, другой отмахивалась от Вани, еще и ногами пинала его.

— Ау тебя нет папы! — сражалась Ксюша. — А у меня есть! А твой папа дебил, бабушка Аня говорит.

«Спасибо, мамочка!» — бросила Инна на Анну Петровну гневный взгляд.

Но с бабушкой разбираться было не время. Дети отчаянно дрались. Ване удалось захватить ножки Ксюши, и он тянул их, уже не рыдая, а зверски вопя. Расплакалась Ксюша, тонко верещала и царапала Инне шею.

Борис прибежал на вопли из другой комнаты. Быстро оценил обстановку.

— Слушай мои команды! — гаркнул он. — Стоять, молчать, прекратить бузу!

Ловко разобрал клубок детских трепыхающихся тел. Ваню подхватил левой рукой, подкинул под мышку, Ксюшу пристроил под правой рукой. И стал кружить малышей. Боря часто так с ними играл, но то была веселая забава, дети верещали счастливо. Теперь — скулили.

А Борис кружил и приговаривал:

— Шарики с роликами на место устанавливаем. Стоп! В обратную сторону — понеслись! Кому мамы не хватает? Кого папа не устраивает? Все в комплекте: Инна и я — чего вам еще нужно? С жиру беситесь? Растрясем жирок. Остановка. Пошли в обратную сторону.

Ни в одном учебнике по детской психологии не описано подобного способа борьбы с детскими истериками. Инна наблюдала изумленно, как кружит Борис детей, как они замолкают то ли укачанные, то ли убежденные словами Бориса.

— Вот, дождались, — сказала Анна Петровна. — Дети поделить вас не могут. Еще поваландайтесь, пока тут филиал сумасшедшего дома не откроют.

— Мама, помолчи! — попросила Инна. — Пожалуйста, накрой стол, будем ужинать. Борис! Остановись, хватит вертеться! Ванечка, Ксюшенька, идите, миленькие, ко мне! Головки не закружились? Сейчас мы пойдем кушать, и кто первый съест кашу, получит приз. — Инна постаралась переключить внимание детей. — Это очень интересный приз. Он нравится и девочкам и мальчикам, а взрослые дяди и тети уже не понимают его прелести.

Речь шла об игрушке для пускания мыльных пузырей.

Выиграл Ваня. Но Борис придумал макать в мыльный раствор макароны, трубочки для коктейлей и выдувать пузыри. Потом вспомнил, как в детстве они скручивали трубочки из бумаги, конец, окунаемый в воду, разрезали на несколько полосочек, такой штукой можно выдуть гигантские пузыри. Инна несколько раз готовила новый раствор, комната была забрызгана водой, Шустрик неугомонно носился за шариками. Ваня выдул самый большой пузырь, Ксюша — самый красивый. Вечер закончился мирно.

Борис с дочерью и котом ушли, Ваня после водных процедур был отправлен спать, даже сказку на ночь не потребовал, только попенял маме:

— А кто говорил, что взрослые не любят пузыри пускать?

— Ты прав, мой мальчик. Но выражение «пускать пузыри» у взрослых имеет другое значение…

Пока Инна раздумывала, как объяснить выражение, Ваня уснул.

Инна в который раз попыталась втолковать Анне Петровне, что не следует делиться с детьми своими мнениями по поводу взрослых. Мама поджала губы, выражая полное несогласие.

— Хотя бы в отношении папы Ивана и мамы Ксюши не распространяйся, пожалуйста! Ты малышей ранишь, вред наносишь. Как ты этого не понимаешь?

— Борис твоего благоверного при Ванечке дебилом назвал, — упрямо напомнила Анна Петровна.

— Дерьмом, — неожиданно для себя поправила Инна.

— Еще краше. И Боречка правильно Ванечке объяснил, что, если мужик дерьмо и дебил, это надо знать заранее.

— Мама! Не все, что говорит Боря, справедливо и правильно. Какая же ты упрямая и… и… извини, недалекая!

— В подметки вам не гожусь. У кого упрямства занимать, так это у тебя с Борей. Я недалекая! А вы продвинулись — не поймаешь. Соседи над вами смеются: харчи общие, а койки раздельные. Мол, бракованные, что ли, Инна с Борей. Танька из семнадцатой квартиры недавно ко мне на улице подошла. Пьяная, конечно, спрашивает: «Весь двор интересуется, чего они (то есть вы) не женятся? Может, больные чем?»

— Какое нам дело до сплетников? Мама! Ты не на соседей обращай внимание, а на Ваню с Ксюшей.

Анна Петровна ахнула:

— Я-то за детьми плохо смотрю! Я-то не из последних сил стараюсь!

— Твоих последних сил никто не требует.

— Спасибо, доченька!

Анна Петровна развернулась и быстро вышла из комнаты.

«Ну и пусть! — подумала Инна. — Шоковая терапия тоже лечение. Два дня мама будет со мной разговаривать только при крайней нужде. Или три дня?»

Крайняя необходимость возникла через полчаса, когда Инна стояла под душем.

Мама постучала в дверь ванной:

— Борис звонит. Просит тебя срочно прийти.

Инна выскочила как была: с мокрыми волосами, в халате на голое тело. У Ксюши приступ, обострение! Ах, растяпы! На даче Ванька рвал и ел ягоды с куста, а девочке запретили. Наверняка не послушалась и тайно смородины наелась. Красная смородина кислющая, у Ксюши выброс желудочного сока, возможно обострение язвы…

— Сильно болит? — влетела Инна в квартиру Бориса. — Звони Игнату, пусть приезжает.

Борис уступил Инне дорогу, она промчалась в спальню. Ксюша сладко спала, обнимая куклу, Шустрик в ногах пристроился. И ничуть не похоже, что Ксюша забылась после боли.

— Был приступ или не было? — тихо шагнула назад, прикрыла за собой дверь Инна.

— Не было.

— Тогда почему панику устроил?

— Только попросил тебя прийти.

— Зачем?

— Прошу! — махнул рукой в сторону дивана и кресел Борис.

На журнальном столике стояла бутылка шампанского и два хрустальных фужера.

— Что празднуешь?

— Присаживайся. Мы с тобой празднуем помолвку.

— Чью? — опустилась на диван Инна.

— Нашу.

— Да что ты говоришь? — рассмеялась Инна.

Только что ее бил страх из-за Ксюши, а теперь стало весело. Приятно и весело. Она испытывала удовольствие, ожидая предложение руки и сердца. Ответ будет единственно отрицательным, но отказать себе в кокетливом желании помучить Бориса она не могла.

— И давно мы с тобой решили обручиться? — продолжала улыбаться Инна.

— Тебе на раздумья пять минут, я скрутил с пробки шампанского проволоку.

— Шампанское — это аргумент. А как же твоя клятва — в ЗАГС под дулом пистолета? Да и у меня, как ты помнишь, карантин на всю оставшуюся жизнь.

— Клятвы отменяются. Хватит нам с тобой, как говорит твоя мама, валандаться, морочить голову и бояться неизвестно чего.

— Моя мама наверняка замучила тебя намеками, но это только цветочки. Весь двор с нетерпением ждет, когда из наших квартир зазвучит марш Мендельсона. Мы с тобой стали популярными фигурами у местных сплетников.

— На сплетников мне плевать, а для брачной ночи ЗАГС необязателен.

— Так вот что ты предлагаешь? — притворно разочаровалась Инна. — А я-то думала, отыскался благородный жених.

— Инна! Перестань дурачиться. Весело тебе? Нашла повод для юмора — В отличие от Инны, Борису было не до шуток. — Я тебе предлагаю, — нервничая, он дергал себя за уши, чесал макушку, — взять меня в жены… Тьфу ты, в мужья… Нет, наоборот, я тебя беру в жены, а ты меня…

— Ну? Куда мне тебя девать? Может…

В этот момент выстрелила пробка шампанского. Напиток хлынул из горлышка. Борис вскочил, принялся разливать по фужерам. Перестарался, из Инниного фужера потекла пена. Инне сохранить бы насмешливую невозмутимость, но сработал инстинкт — чтоб добро не пропадало. Инна быстро отпила из фужера. Борис залпом опрокинул свой. Тут же, теперь аккуратно наливая по стеночкам, снова разлил шампанское.

— Если ты мне отказываешь, — сел Борис в кресло, — то хоть объясни почему. И давай без кривлянья. Повеселилась, и хватит.

Инна вертела в руках фужер, рассматривала напиток на свет:

— Без веселья можно было бы и обидеться. Почему зовет замуж? Потому что нашел для своей дочери хорошую мачеху. Нет, с другой стороны, — противоречила себе Инна, — тебе и надо выбирать жену, которая о Ксюше будет истово заботиться. Борька, для меня Ксюша — это одно, а ты — совершенно другое. Будь у девочки иной отец, мое чувство к ней нисколько не поменялось бы. Что касается Вани, то он прекрасно вырастет без твоего участия. Это враки, что женщины не умеют воспитывать настоящих мужчин. В противном случае наша страна уже во многих поколениях имела бы вместо крепких мужиков инфантильных нытиков. Как мой бывший, — невольно добавила Инна.

— О воспитании мужчин поспорил бы с тобой, но не время. Предлагая тебе руку, сердце, прочие собственные органы и части тела в длительное пользование, а главное, свой незаурядный ум и прекрасный характер, я меньше всего думал о детях. Нет, думал, конечно, — Борис, как и Инна минуту назад, поймал себя на противоречии, — но при всей моей любви к дочери я не способен связать себя брачными узами с прекрасной гувернанткой, даже если она имеет среднее музыкальное образование и зачатки знаний по психологии. Еще возражения имеются?

— Угу. — Инна отпила шампанского. — Люди, вступающие в брак, должны любить друг друга. И у любящих не всегда складывается, а уж без чувства или когда оно кончается — полный мрак.

— Ну?

— Загну! Борька, перестать терзать уши. Они у тебя уже красные.

— Инка, ты что, слепая, глухая и тупая? Мы давно любим друг друга. По-настоящему. Так редко кому везет. Как у…

— Только без сравнений с животными, — предостерегающе подняла руку Инна — Скажи еще, мы с детства влюблены.

— Не надо ехидства Светлое детство и бурную юность оставим без анализа. — Борис перестал нервничать, говорил свободно.

«А уши у него по-прежнему пунцовые, — отметила Инна, — и волосы на макушке дыбом. Неужели на ответственных заседаниях-совещаниях также терзает свою голову? Нехорошо, мое упущение. Надо с ним тренинг специальный провести».

— Ты совершенно права, — продолжал Борис, — брак удался, если супруги, когда страсти улеглись, обнаруживают, что стали большими друзьями, что живут интересами друг друга. Мы оба, на примерах своих браков, знаем, как тошно и противно существовать рядом с источником раздражения, как постылые жена или муж способны затоптать лучшее в твоей душе и выковырнуть со дна негаданную дрянь, спровоцировать на слова и поступки, которых от себя не ожидаешь.

— И я о том!

— Нет, ты о противоположном. Не перебивай, слушай умного человека. Я пытаюсь тебе втолковать, что у нас уникально, потому что в обратном порядке: сначала дружба, потом любовь.

— Да какая любовь?

— Нормальная, физиологическая. Инка, если скажешь, что тебе не приходила в голову мысль: потеряй меня и Ксюху — отчаяние задавит, я тебе не поверю. Задавит?

Инна отпила из фужера, скрывая смущение.

— Видишь ли, Борис, — заговорила она с академической сухостью, — когда двое взрослых людей проводят много времени вместе, когда они связаны заботами о беспомощных детях, невольно возникает привязанность, которую можно принять…

— Без психологии, пожалуйста! — Теперь Борис загораживающе поднял руку. — Я молчу об этологии, а ты не привлекаешь свою психологию. Какие чужие люди, вынужденные проводить время вместе? Мы с тобой знаем друг друга с пеленок, как облупленных. В этом и счастье, и уверенность в будущем. Чего ты скуксилась, когда радоваться надо? Что тебе не нравится?

— Мне все нравится, поэтому не хочу перемен. А на будущее дам совет: когда объясняешься в любви, поменьше логики задействуй, побольше о чувствах распространяйся.

«Девушке не хватает романтики, — мысленно отметил Борис. — Имеет право, критика справедлива».

— Тебе рыцарские безумства подавай? — спросил он. — Что я могу в данных условиях? Повесить на дверях подъездов нашего дома объявление о свадьбе и всех соседей вусмерть напоить? Или заклеить все дороги области твоим фото с любовным стишком?

— Бескультурные забавы нуворишей.

— Согласен. Ладно, прыгаю с балкона, отрезаю палец, секу ножом по пузу… Любые варианты доказательства моей страсти принимаются к исполнению. Предлагай! — вскочил Борис и по-обезьяньи забил кулаками по своей груди. — Хочешь, займемся грумингом?

— Чем-чем?

— Груминг — это особая форма контакта у обезьян, когда одна макака чистит шерсть другой. Пардон, опять животные.

Борис за шуткой пытался скрыть смущение. Объясняться в любви строптивой барышне — испытание, по эмоциональным затратам сравнимое со всеми жизненными экзаменами вместе взятыми.

У него горели глаза. И раньше, уже несколько месяцев, когда Борис смотрел на Инну, глаза его поблескивали тем светом, который ни с чем не спутаешь. Так смотрят только на обожаемого человека. Сейчас же он с мальчишечьим задором, с готовностью, которую не сыграть, рвался к подвигу. Ему проще с балкона сигануть, чем терпеть пытку ее отказов.

— Сядь, — попросила Инна. — Налей мне шампанского. Сколько я уже выпила? А, ладно! Где наша не пропадала.

— Инулечка, выйдешь за меня? — приблизил к ней свой фужер Борис.

— Не-мо-гу! — по слогам, с прорвавшейся тоской произнесла Инна.

Залпом выпила шампанское. Поставила фужер на столик. И стала говорить, выдавать свою горькую тайну, которой только бывший муж владел, делая из беды Инны средство управления. Иначе, как алкогольным дурманом, объяснить такие откровения нельзя. И ей отчаянно хотелось смягчить удар по самолюбию Бориса.

— Ты прав. Мы в последнее время, хотя раньше… Как инцест, только дозволенный и справедливый. Но я не могу быть женой в силу физиологических причин, — пробормотала Инна, которой показалось, что прокричала.

— Как-как? — не понял Борис. — Причин чего?

— Моей врожденной инвалидности по женской части. Ой, неужели сейчас скажу? Была не была Боря! Перед тобой сидит фригидная женщина.

— Какая?

— Терминами не владеешь? В интимном плане я холоднее айсберга. Мне нельзя выходить замуж, потому что мужчине я принесу только разочарование, неудовлетворение естественных потребностей. Без этой важной составляющей брака, — мямлила Инна, — семья неполноценна. Что вывели психологи только в начале прошлого века. А раньше как-то люди жили…

Если бы Борька посочувствовал, даже струсил, отступил, извинился за поспешное предложение руки и сердца, Инна поняла бы. Вместе поплакали бы (Инне уже хотелось пустить слезу) и разошлись с миром. Но Боря ничуть не испугался, более того — заинтересовался. Точно увидел перед собой симпатичного и прежде неведомого зверька.

— Борь? — с надеждой спросила Инна. — А ты случайно не импотент?

— Ни-ни. В полном расцвете. Но если на заводе еще два перекрытия рухнут или фундамент под новыми станками поведет, я за себя не отвечаю. Шутка. Допьем? — разлил он остатки шампанского.

Инна уже не чувствовала вкуса. Вино было не хмельней воды. Голова кружилась, мысли отсутствовали. Еще бы, после таких признаний. Хотелось плакать, а более хотелось — запретной нежности любимого человека.

Борис, естествоиспытатель доморощенный, пытал:

— Значит, фригидная? Тебя воротит от мужских прикосновений, объятий, поцелуев?

Коль тайна Инны, вытащенная на свет, не получила должного сострадания и требуются уточнения, придется их дать.

— Все элементы прелюдии: объятия, поцелуи — мне очень приятны. Тепло растекается и что-то вибрирующее! Но потом! Господи, спасибо, что избавилась! Нет у меня терпения чувствовать себя биологической дыркой, в которую ритмично бьется потный сопящий самец.

— Животных договорились оставить в покое. Они, кстати, редко вступают в половой контакт ради удовольствия. У них инстинкт продолжения рода прочно связан с бурными ощущениями сакрального момента.

— А фригидные собаки, волчицы, слонихи, жирафихи, ослицы, львицы существуют?

— Никогда не задавался вопросом. Инка, у тебя сколько мужиков было?

— Где?

— Ну… — слегка растерялся Борис, — там, сама знаешь… Инночка, кроме мужа, суслика, или… как его… луговой собачки, у тебя других не было?

— Чтобы понять, что перец горек, не обязательно съесть много штук, — произнесла Инна, как ей казалось, авторитетным тоном.

Но Борис улыбнулся и тихо пробормотал:

— Перебор шампанского. Хватило бы и стакана. Чудна жизнь: бывший супружник ей лапши навешал, но для моего же удовольствия.

— Что ты бормочешь?

— Инночка! — повысил голос Борис, навалился на стол и взял ее руки в свои ладони. — Я люблю тебя! Безумно! Навсегда! Твои тревоги, комплексы, заморочки не имеют никакого значения. Главное, чтобы мы были вместе.

Не отпуская рук Инны, Борис поднялся и, огибая столик, двигался к дивану, на котором она сидела.

— Ты изумительная, неповторимая, парадоксальная, чертовски привлекательная…

— Перебарщиваешь.

— Ничуть. Последние полчаса я с трудом заставляю себя не пялиться на твою обнаженную грудь.

Инна выдернула руки. О, ужас! В самом деле: полы халата разъехались, грудь нараспашку. И при этом Инна рассказывает о своей фригидности! Напрашивается на сочувствие.

Халат — одежда примитивная, запахивающаяся. Одна пола заходит на другую. Левая на правую или правая на левую? Инна яростно сражалась с халатом, пока Борис не пресек ее трепыхания, не обнял.

— Спокойно! Все хорошо. Тебе не противны мои руки?

— Да. Нет, — поправилась Инна. — Не противны… совершенно… даже напротив…

— Отлично.

— Я не хотела тебя соблазнять!

— О! Подобное удовольствие даже в мечтах не виделось. Тебе приятно, тепло?

— Тепло. Уф, как глупо получилось!

— Не бери в голову. Получилось замечательно.

— У тебя родинка на шее. Никогда не замечала.

— И еще одна на животе. Хочешь посмотреть?

— Не хочу. То, что мне приятно и уютно в твоих объятиях, еще ничего не значит и не меняет.

— Кто бы спорил. Инка, я поцелую твою грудь? Тихонько-тихонько. Пожалуйста! Я так давно этого хочу, а последние минуты просто умираю. Я легонько… вот так…

* * *

Инна всегда любила утренние пробуждения. Впереди был день с интересными занятиями, книгами, встречами. Выйдя замуж, Инна очень скоро поняла: встанешь раньше мужа, избежишь мучительного акта близости. Теперь же, впервые в жизни, проснувшись, она остро пожалела, что ночь короткая, что наступил день с заботами и хлопотами, с обязанностями и проблемами. Послать бы к черту все обязанности и заботы. Остаток жизни провести с мужчиной, с которым переплелась руками и ногами, чьи ровные удары сердца слышишь, и они заставляют твое сердце биться в унисон. Не сходить бы с этого кожаного дивана, хотя голое тело, много раз за ночь покрывавшееся испариной, липнет к обивке, а единственным постельным бельем служит ее, Инны, банный халат.

Можно прочитать в десятках книг про сладость шоколада или красоту Венеции. Спокойно встретить последний час, не отведав шоколада и не поплавав по каналам Венеции. Можно внушить себе, что ты врожденно холодная женщина, что у тебя какой-то ген дефектный, что ты обязана наполнить свое бытие другими ценностями, найти интересы, которые доставят удовольствие иного рода — интеллектуального, эмоционального. Так и прожить дура дурой. Хочешь шоколада — разбейся в лепешку, но налакомись. Мечтаешь о Венеции — продай последнее, но поезжай…

Размышления Инны прервал голос Ксюши:

— Папа, я проснулась! Папа, иду к тебе!

— Стой! — закричала Инна, вскочив. — Подожди, Ксюшенька! Борька, просыпайся!

Она потянула за свой халат с неожиданной силой, Борис свалился на пол.

— Что? Где? Во сколько? Тарифы завышены, — спросонья бормотал он.

— Быстро одеваемся! — пнула его ногой Инна. — Ксюша идет.

— Ага, сейчас! — вскочил и засуетился Борис.

— Помоги мне, — попросила Инна, которая никак не могла попасть в рукава халата, вывернувшегося за ночь невероятным образом.

Только одели Инну, как дверь стала медленно распахиваться.

— Трусы? Где мои трусы? — вновь рухнул на четвереньки Борис.

— Штаны, брюки надень, — велела Инна и загородила его спиной, — про трусы забудь. Скорее!

Ксюша зашла в комнату, следом вбежал Шустрик. В отличие от девочки, кота ничто не удивило, он привычно принялся тереться и ластиться.

— Тетя Инна? Папа? А что вы тут делали?

Инна услышала, как вскрикнул Боря, прищемив замком молнии нежный и возбужденный участок тела.

— Мы тут… — быстро заговорила Инна, — …играли. Да, играли немного, то есть мы тут… очень интересно играли…

— А мне можно с вами? — спросила девочка.

— Нет! Что ты! — воскликнула Инна.

— Видишь ли, малышка, — выступил вперед Борис. — Мы тут с тетей Инной играли-играли… всю ночь и решили пожениться. Ты не против? — Он взял дочь на руки. — Тетя Инна будет твоей мамой.

— Я буду ее мамой называть? — уточнила Ксюша.

Она и Борис повернули к Инне вопросительные лица.

— Конечно! — выдохнула Инна, у которой навернулись слезы.

— Я согласная, — сказала Ксюша, — и Ванька теперь не будет вредничать.

— Это еще вопрос, — вздохнула Инна.

— Все вопросы решаем с ходу, — бодро заявил Борис. — Сейчас идем к вам и объявляем…

— Погодите! — остановила Инна. — Приведите себя в порядок. И мне дайте время. Что за манеры в этом семействе? Свататься с нечищеными зубами.

На кухне мамы не было. Инна заглянула к ней в комнату. Анна Петровна лежала с открытыми глазами. Дочери не понять, какие чувства она пережила, наблюдая за стрелками на часах. Инна отсутствовала час, полтора, два… должно было свершиться, не в шахматы же они играют. Анна Петровна испытывала усталость и бессилие (даже завтрак детям не приготовила), которые случаются при достижении заветной цели.

— Мама, — присела на кровать Инна, — доброе утро!

— Насколько доброе?

— Абсолютно! — рассмеялась Инна.

Такой глупо-счастливой Анна Петровна видела свою дочь считаное число раз, из которых следует исключить свадьбу с Олегом как роковую ошибку. И хотя Анна Петровна собиралась указать дочери, что всегда была права в отношении Бориса, не стала упрекать. Инна сияла. А что еще матери надо!

— Сладилось? — спросила мама.

— Абсолютно! — повторила Инна. — То, о чем ты так долго мечтала, произойдет, мы с Борисом поженимся. Ну, давай! Говори мне, что всегда знала…

— Пусти, встану. — Слегка толкнув, мама заставила Инну подняться и сама встала. — Внукам кашу надо сварить.

«Внукам», — отметила Инна.

— Мамочка! Ты у меня замечательная, умная, добрая, единственная, уникальная.

— Не такая уж уникальная. Весь двор, Борисовы друзья, сослуживцы только и ждали, когда вы прозреете.

— Мама! Бывают обстоятельства непреодолимой силы, которые делают невозможными события, кажущиеся сторонним свидетелям очевидными.

Анна Петровна закончила одеваться и, выходя из комнаты, обронила:

— Не бывает у женщины обстоятельств, которые не преодолеет настоящий мужчина.

«А ведь верно, — подумала Инна. — Хотя еще вчера, услышав подобное утверждение, я разнесла бы его в пух и прах. Теперь Ваня. Господи, помоги!»

Инна помогала сыну снять пижаму, точно в такой спала Ксюша. Только у девочки расцветка в розовых бабочках, у мальчика — в синих машинках. Пижамы покупала Инна.

— Ванятка! — Мама протянула ему носки, трусы, шорты и футболку. — Как ты отнесешься к тому, что мы с дядей Борей поженимся? Одевайся сам, ты уже взрослый.

— Пожениться — это что делать?

— В принципе мало что изменится. Но мы будем одной семьей. Дядя Боря станет твоим папой, а я буду мамой Ксюши.

— А папа Олег сгниует?

— Что сделает? — не поняла Инна.

— Бабуля говорит: чтоб он сгинул.

— Папа Олег останется твоим папой. В конце концов, два папы лучше, чем один? Согласен?

Они не успели закончить разговор, как прибыли Борис и Ксюша. Жених в строгом костюме, в белой рубашке и с галстуком — обычная деловая форма одежды, ему на работу ехать. А Ксюша разнаряжена в новое платье с оборками. Купленное заранее, специально ко дню ее рождения, оно еще месяц должно было храниться в шкафу. Красивое платье смотрелось чудаковато, потому что было надето задом наперед.

— Вот и дядя Боря. А рядом такая красивая девочка! — сказала Инна. — Ваня, поздоровайся! Сейчас дядя Боря будет у тебя, Ванька, просить моей руки.

— Иван! — мгновенно подхватил Борис. — Прошу руки твоей мамы!

Ваня и про «пожениться» не понял толком. Хотя сказки обычно заканчивались тем, что даже самые смелые герои женились.

— Ты какую мамину руку просишь? — поинтересовался Ваня, выказывая чудеса недетского умения вести переговоры. — Правую или левую?

— Какую отдаешь? — вступил в торг Борис.

— Левую. Правая моя.

— Договорились.

— А теперь твоя мама и моя мама! — не выдержала Ксюша и показала Ване язык.

В ответ он выставил кулак:

— Видала? Это твой папа теперь мой папа!

Инна и Борис переглянулись: супружество не обещало быть безоблачным. Но это нисколько их не пугало.

Примечания

1

Ваза для середины обеденного стола с несколькими отделениями и ярусами (англ.).

Content

Наталья Нестерова
О любви
(Сборник)

Позвони в мою дверь

Часть первая СОСЕД

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть вторая КРИЗИС СРЕДНЕГО ВОЗРАСТА

Глава 1

Глава 2

Часть третья ОХОТА НА ТЮЛЕНЕЙ

Глава 1

Глава 2

Кошки-мышки

Глава 1 Князи — в грязи

Глава 2 Слабости сильных женщин

Глава 3 За двумя зайцами

Глава 4 История Франции

Глава 5 Дегустация супов

Глава 6 Наша тетя

Глава 7 Подарки и «подарочки»

Глава 8 Шоковая терапия

Глава 9 Сон на бигудях

Глава 10 Частный детектив

Глава 11 Яйца для оливье

Глава 12 Стекловата

Глава 13 Поздравление Президента

Карантин

Примечания