Наталья Александрова

Небо в шоколаде

Андрей Бакланов сверился с записной книжкой. Адрес был тот самый, нужный ему адрес. Он вошел в подъезд. Лифт, как и следовало ожидать, не работал, нужно было пешком подниматься на седьмой этаж. Впрочем, Андрей поддерживал форму – работа требовала этого – и не слишком огорчился.

Лестница, грязная и полутемная, кое-как освещалась недобитыми сорокаваттными лампочками, и этого света как раз хватало, чтобы разглядеть надписи на стенах и убедиться, что местная шпана умудряется писать с ошибками даже те несколько матерных слов, которые составляют весь ее словарный запас и которых шпане хватает на все случаи жизни.

На четвертый этаж Андрей взбежал на одном дыхании, но потом ему пришлось немного снизить темп – лестница была крутая, и пульс его заметно участился. Подумав, что нужно добавить пару упражнений к утреннему комплексу, Андрей продолжил восхождение.

Сверху послышались неторопливые шаги и тихое покашливание спускающегося человека. Легко промахнув еще один марш, Андрей увидел сутулого худощавого мужчину лет шестидесяти, медленно бредущего ему навстречу. Он шел, опираясь на черную палку и по-стариковски ощупывая ногой каждую следующую ступеньку лестницы.

Бакланов посторонился, пропуская пожилого человека, и мысленно отметил про себя некоторую избыточность, нарочитость, с которой тот демонстрировал свою немощь: вовсе еще не стар мужик, а разыгрывает из себя глубокого старика – наверное, чтобы молодые люди уступали место в транспорте да не загружали дома лишней работой…

Проходя мимо Андрея, мужчина что-то неразборчиво пробормотал. Бакланов оглянулся и спросил:

– Вы что-то сказали?

– Я с тобой попрощался, – проговорил пожилой незнакомец бесцветным скрипучим голосом.

– Поздоровались? – удивленно уточнил Андрей.

– Нет, попрощался, – повторил незнакомец и в ту же секунду мгновенно преобразился.

Напускная старческая немощь слетела с него, как карнавальная маска. Он выпрямился, выдернул из своей трости длинный узкий клинок и молниеносным ударом вонзил его в грудь Бакланову, насадив того на стальное лезвие, как коллекционер-энтомолог насаживает на булавку редкого жука или бабочку.

«За что?!» – хотел было выкрикнуть Андрей, но вместо слов изо рта у него хлынула темная горячая кровь, он захлебнулся ею, хрипло ухнул и провалился в густую, бесконечную и беспросветную темноту, в которой все его вопросы раз и навсегда утратили смысл.

Незнакомец пристально взглянул на дело своих рук, выдернул из груди трупа окровавленный клинок, осторожно отстранившись, чтобы не запачкаться кровью, вытер оружие заранее припасенным куском бумажного полотенца и вложил лезвие обратно в трость.

Затем легкой пружинистой походкой хорошо тренированного человека он взбежал на верхний этаж дома, где имелся выход на чердак. Ключ от двери чердака был у него заранее изготовлен. Пригибаясь и стараясь не испачкаться о пыльные стропила, он прошел по чердаку до следующей двери и вышел на другую лестницу. Здесь он вновь превратился в немощного пожилого человека. Опираясь на трость и осторожно нащупывая перед собою каждую ступеньку, он спустился по лестнице и вышел на улицу как раз в то время, когда из соседнего подъезда донесся истошный женский визг: кто-то нашел труп Андрея Бакланова.

Никак не показывая своей заинтересованности и не ускоряя шагов, пожилой мужчина направился к остановке троллейбуса.

Несмотря на активные протесты жителей Санкт-Петербурга, в городе наступила очередная неотвратимая зима. Это значит – ледяной дождь вперемежку со снегом полил или посыпал, изредка прекращаясь, чтобы уступить место сильному пронизывающему ветру с залива.

Зимой недовольны были все. Дети не хотели вставать в темноте, капризничали и придумывали себе несуществующие болезни, как Том Сойер, чтобы не ходить в школу.

Пенсионеры мерзли на ледяном ветру, дожидаясь общественного транспорта, который и летом-то ходит как бог на душу положит, а зимой его вообще нет, и ругали городские власти.

Обыватели давились в душном метро, наступая друг другу на ноги и пытаясь читать через плечо газету соседа.

И наконец, богатые бизнесмены тоже проклинали зиму, потому что на морозе переставали заводиться их «Мерседесы», работающие на экономичном дизельном топливе.

Относительно спокойно воспринимали натуральное свинство, называемое в Санкт-Петербурге зимой, немногочисленные гости Северной столицы – те безрассудные смельчаки, что решились приехать в Россию в декабре. Они настроились на выживание в экстремальных условиях и приятно удивлялись, что в гостинице есть горячая вода, а в баре – широкий ассортимент спиртных горячительных напитков. Находчивые местные гиды уверяли иностранцев, что Санкт-Петербург Достоевского нужно смотреть именно в такую отвратительную погоду, иначе, мол, не будет должного эффекта.

И в довершение всех неприятностей зимой на город идет грипп. Он надвигается неотвратимо, как девятый вал, как татарская конница на древнерусские города, как американский блокбастер на российский кинопрокат, и не щадит абсолютно никого. Болеют все: чиновники и дворники, бизнесмены и ветераны, студенты и пенсионеры. Спасения от гриппа нет, никакие лекарства не помогают, его можно только пережить, как стихийное бедствие.

Мужчина неприметной наружности, неброско, хоть и довольно-таки дорого одетый, запер машину и бегом бросился к парадной, закрываясь плечом от порывов ледяного ветра. Руки его были заняты многочисленными пакетами из супермаркета. Лица мужчины в полутьме было не разглядеть, но по движениям можно было определить, что он довольно молод, лет тридцати пяти, не больше.

В парадной мужчина раскланялся с консьержкой и, не дожидаясь лифта, поднялся на свой этаж. Дверь квартиры он открыл своим ключом, несмотря на то что из-за этой двери раздавался тонкий лай и выразительный женский голос что-то кричал в отдалении.

В прихожей мужчину встретил только крошечный песик породы чихуахуа. Песик радостно прыгал вокруг и пытался заглянуть в пакеты, а при удаче даже пробовал забраться в них.

– Да подожди ты! – отмахивался от него хозяин. – Не до тебя сейчас!

Услышав шум и поворот ключа в замке, молодая женщина, с удобством расположившаяся на широкой кровати, встрепенулась, мигом спрятала под подушку половину недоеденной шоколадки и детектив в яркой обложке, легла на спину, закатив глаза к потолку и уронив поверх одеяла безжизненные руки. Вся поза ее выражала полнейшее изнеможение, лицо на фоне умело подобранной наволочки голубоватого цвета казалось мертвенно-бледным.

Маркиз – а это был, разумеется, он – отнес пакеты в кухню, загрузил холодильник, включил электрический чайник и только после этого заглянул, наконец, в спальню.

– Как ты, дорогая? – мягко спросил он.

– Ох, ужасно! – простонала она. – Все тело ломит, и, кажется, у меня снова высокая температура.

Маркиз наметанным взглядом увидел крошки шоколада на простыне и краешек яркой обложки, высовывавшийся из-под подушки. Он наклонил голову, чтобы спрятать улыбку, но голосом себя никак не выдал.

– Сейчас будем пить чай, тебе нужно потреблять много жидкости.

– Только не с лимоном! – заволновалась Лола и скривилась. – От лимонов меня уже всю сводит.

Она даже привстала на кровати, но тут же опомнилась и со стоном упала на подушку.

– Совершенно нет сил! – пожаловалась она слабым голосом. – Руку поднять и то трудно.

– Конечно, дорогая, грипп – это очень серьезно! – кротко присовокупил Маркиз.

Лола исподтишка взглянула на него, заподозрив неладное, но на лице своего верного компаньона она прочла только живейшее, искреннее беспокойство о ее здоровье.

– Что-то ты бледненькая, может быть, вызвать доктора?

– Не нужно никакого доктора! – Лола повысила голос и села на кровати. – Он снова будет делать мне уколы! А ты же знаешь, чем это кончается.

– У тебя от уколов синяки, – согласился Маркиз, – я, правда, не видел, но верю на слово…

– Если бы ты их видел, ты бы ужаснулся! – рассердилась Лола. – Это не врачи, а коновалы какие-то! Укол нормально сделать не могут!

– Раз ты ругаешься, значит, тебе лучше! – заявил Леня. – Когда тебе было плохо, ты действительно не могла подняться с кровати.

– Мне лучше?! – возмущенно завопила Лола, но, посмотрев Лене в глаза, рассмеялась: – Мне действительно лучше. И зверски хочется есть, просто слона бы немедленно съела!

– Сырого или жареного? – деловито спросил Маркиз.

– Гриль! – заявила Лола и отправилась в ванную, а Леня поплелся в кухню – жарить слона.

Они не были родственниками, они не были мужем и женой. Они даже не были любовниками. Эти двое – Маркиз и Лола, так они себя называли, так знали их в определенных кругах, – были партнерами. Деятельность их проще всего было бы характеризовать как мошенничество. Леня Марков по кличке Маркиз ненавидел насилие во всех его проявлениях, будь то убийство крупного бандитского авторитета или же драка бездомных котов на улице. Деньги, как считал Леня, нужно отнимать у людей хитроумными способами, причем чем умнее и опаснее был тип, которого обманывают, тем интереснее бывало Маркизу с ним потягаться.

Маркиз достиг совершенства в своем деле, он был известен в определенных кругах, но предпочитал всегда работать один, привлекая небольшую группу постоянных помощников лишь по мере надобности.

И вот однажды, зайдя совершенно случайно в кафе у вокзала, которое называлось «Синий попугай», он встретил там Лолу. Девчонка работала по мелочи: сыпала клофелин в кофе и забирала бумажник. Маркиза привлек ее артистизм. Она выглядела совершеннейшей деревенской дурой, только что приехавшей в большой город. Никто бы не заподозрил ее в мошенничестве, даже Маркиз, а уж у него-то глаз был наметан! Если бы он от скуки не стал наблюдать за одной парочкой в кафе, никогда бы не стали они с Лолой партнерами. Девчонка, как он и предполагал, оказалась далеко не так проста. Начинающая актриса «подрабатывала» на хлеб с маслом, потому что жить на ту зарплату, что она получала в театре, было невозможно.

Несмотря на то что Лола оказалась капризной, своенравной и довольно-таки взбалмошной девицей, Маркиз никогда не жалел, что взял ее в напарницы. Когда доходило до дела, все эти ее качества мгновенно улетучивались, Лола становилась послушной, исполнительной и находчивой. Кроме того, от природы она была умна и привлекательна. В сочетании с артистизмом все это обеспечивало успех всех или почти всех операций, в которых она помогала Маркизу.

Со времени их знакомства прошло почти два года. Они много и плодотворно работали вместе. Маркиз был в делах предельно осторожен, но риск – это неизбежная принадлежность его профессии. И однажды судьба свела его на узкой дорожке с очень влиятельным и опасным человеком – Артемом Зарудным. Зарудный никогда никому ничего не прощал. Так не слишком опасное на первый взгляд мошенничество в итоге вылилось в кровавую драму. Маркизу угрожали, потом похитили Лолу и шантажировали его жизнью девчонки. И тогда он сделал выбор и понял, что Лола для него не просто помощница, а нечто гораздо большее. Что именно – некогда было уточнять. Нужно было действовать. И они действовали.

Лола никогда не забудет, что он спас ей жизнь.

Потом они долгое время жили за границей, но там им не понравилось. Деньги таяли, работать, так сказать, по специальности Маркизу было там трудно – он не знал европейской специфики, да и с языками у него все обстояло не так уж хорошо. К тому же их деловое содружество распалось, потому что там, в Европе, не могло быть у них никаких общих дел. Понадобилось полгода для того, чтобы Маркиз понял, что ему скучно без Лолы.

Лола же не отягощала свою хорошенькую головку тяжкими раздумьями, она и там, в Европе, пыталась играть в театре, но тамошняя избалованная публика была совсем не такой, как в России. Упрямая Лола ни за что не хотела признаваться самой себе, что ей скучно без Маркиза, и, чтобы дать выход своим нежным чувствам, завела собачку. Она назвала крошечного песика породы чихуахуа Пу И, в честь последнего китайского императора.

Неизвестно, какой характер был у покойного китайского императора, ясно только, что в характере его тезки не было ничего благородного. Пу И был хулиганистым и вредным псом, но Лола все ему прощала за привлекательность и обаяние и избаловала его до невозможности. Однако при близком знакомстве песик привязался к Маркизу и даже стал меньше хулиганить.

Они решили вернуться в Россию, но тут ждал их сильно обиженный Маркизом Артем Зарудный. В глубине души Маркиз понимал его чувства и решил вести себя тихо. Но жизнь вновь столкнула их на узкой дорожке, и в этот раз пострадал старый друг и учитель Маркиза – Аскольд. И тогда Леня решил мстить. Месть его была остроумна и жестока: он лишил Зарудного того, чем тот дорожил больше всего, – его денег. А раз не стало денег, то не стало и власти. Зарудный стал безопасен, как ягненок, и Маркиз вздохнул спокойно. Удалось даже подзаработать, жить бы да радоваться, но в этот раз сюрприз ему подкинула Лола. Строптивая девчонка не нашла ничего лучше, как влюбиться в банкира Ангелова, с которым она познакомилась, когда для пользы дела устроилась в его дом работать горничной. Мнимая горничная сумела увлечь банкира, это-то хорошо, так и было задумано, но вот потом, когда операция успешно завершилась, Лола решила, видите ли, уйти к банкиру навсегда! Ей, видите ли, надоела такая жизнь, полная приключений и опасностей, ей хочется тихой пристани! Банкир ее любит и готов обеспечить ей жизнь принцессы.

Несмотря на то что, Маркиз прекрасно знал Лолу, может быть даже лучше, чем она сама себя знала, он был взбешен. Но не показал виду, даже и бровью не повел, когда услышал эту новость.

«Скатертью дорога!» – подумал он, сжав зубы, и пожелал Лоле счастья в личной жизни. Лола же ждала от Лени вовсе не таких слов. Если бы он проявил хотя бы небольшие признаки недовольства, если бы сказал, что ему жаль… но тогда он не был бы Леней Маркизом. Лола тоже мысленно сжала зубы – и ушла. Когда же вернулась через некоторое время, – а иначе и быть не могло, потому что эти двое на самом деле были счастливы только возле друг друга, – оказалось, что место ее занято. То есть не ее, а место Пу И. Маркиз взял в дом огромного черного кота, которого он спас из когтей его помойных недругов, и назвал его в честь своего погибшего друга Аскольдом. Кот принял новое имя с невозмутимостью, и оно так удивительно ему подошло, что здравомыслящему и реалистичному Маркизу на мгновение пришла даже в голову мысль о переселении душ.

Лола, разумеется, вернулась, потому что банкир ей наскучил уже через неделю. Пу И был возмущен до глубины души, увидев в собственной квартире постороннего кота. Но смирился, потому что кот Аскольд никому не позволял себя безнаказанно оскорблять. Понемногу между зверьми установилась политика нейтралитета. С Лолой Аскольд держался независимо. В общем, все четверо были не против совместного сосуществования.

Но выяснилось, что против такого сосуществования активно протестует банкир Ангелов. Он являлся в их квартиру в любое время дня и ночи, заваливал Лолу цветами и подарками, утверждал, что жить без нее не может, и даже начал утомительную процедуру развода с женой, с тем чтобы по окончании ее немедленно жениться на Лоле.

Лола закатывала своему банкиру потрясающие сцены, недаром она была талантливой актрисой. Маркиз послушал их скандалы пару раз, и ему стало скучно – все равно что смотреть в театре «Макбета» или «Короля Лира» каждый день в течение месяца. Пу И недолюбливал банкира с самого начала, поэтому во время выяснения отношений скрывался в комнате Маркиза и лаял из-за двери. Маркиз валялся на кровати в обнимку с котом и тосковал.

По прошествии месяца такой, с позволения сказать, жизни Ангелову и Лоле как-то вдруг сразу надоело выяснять отношения. Банкир занялся своими непосредственными финансовыми обязанностями, обретя в итоге всей этой истории несомненное благо, потому что все же успел развестись со своей стервой-женой, а Лола, чтобы подлечить вконец истрепавшиеся нервы, улетела к теплому Красному морю, прихватив с собой песика.

Она вернулась через три недели, заметно посвежевшая и загоревшая, и тут же свалилась с жесточайшим гриппом. Леня оказался первоклассной сиделкой, он был терпелив и внимателен к своей боевой подруге. Прошло десять дней, и Лола пошла на поправку.

Маркиз ловко хозяйничал в кухне, повязавшись Лолиным кокетливым клетчатым передничком. Из ванной доносилось звучное бормотание – Лола читала Шекспира:

– …Какого обаянья ум погиб!

Соединенье знанья, красноречья

И доблести, наш праздник, цвет надежд,

Законодатель вкусов и приличий,

Их зеркало… все вдребезги. Все, все…

А я? Кто я, беднейшая из женщин,

С недавним медом клятв его в душе,

Теперь, когда могучий этот разум,

Как колокол надбитый, дребезжит,

А юношеский облик бесподобный

Изборожден безумьем? Боже мой!

Куда все скрылось? Что передо мной?..

– Дездемона, иди ужинать! – постучал Маркиз в дверь ванной комнаты. – И вообще, молилась ли ты на ночь?

– Это из «Гамлета», неуч, – холодно заметила Лола, появляясь на кухне в туго затянутом длинном синем халате, подчеркивающем ее тонкую талию – она здорово похудела во время болезни.

– Ну тогда: Офелия, о нимфа! Помяни меня в своих молитвах! – взревел Маркиз так громко, что Пу И удивленно присел на месте и тут же от испуга напустил лужу на пол.

Маркиз покаянно наклонил голову и пошел убирать за собачкой.

Слон не слон, но целая половина жареной курицы лежала у Лолы на тарелке. Леня красиво уложил вокруг курицы разноцветный гарнир из овощей и подвинул ей соевый соус.

– Вкусно, но суховато, – протянула Лола через некоторое время.

– Спиртного больным ни в коем случае нельзя! – твердо произнес Леня, но тут же смягчился: – Ну разве что чуть-чуть, в честь твоего выздоровления. – Он налил в бокалы светлого французского вина. – Дорогая, за твое здоровье!

– Спасибо тебе, Ленечка, ты замечательно за мной ухаживал, – сказала вдруг Лола дрогнувшим голосом.

– Ну что ты, – растрогался Маркиз, – я ужасно рад, что ты вернулась. Скучно так было, дел никаких не наклевывается…

– Да, кстати, о делах! – оживилась Лола. – Тебе большой привет от Лангмана. Я виделась с ним в Мюнхене.

– Что ты делала в Мюнхене? Ты же, по-моему, летала в Египет! – изумился Маркиз.

– Но сначала я заезжала по пути в Германию.

– По пути, – хмыкнул Маркиз, – просто-таки рядом…

– Мне нужно было привести в порядок дела, – упрямо продолжала Лола, – проверить банковские счета, оставить доверенность на продажу своей квартиры, забрать оттуда кое-какие вещи… А тебе я об этом не сказала, потому что ты бы меня не пустил.

В свое время у них были неприятности с немецкими властями, и хоть они разрешились, но один облеченный властью человек советовал им некоторое время не появляться в Германии. Однако Лола всегда делала все по-своему. Очевидно, их добрый знакомый, следователь страховой компании Лангман, узнал о ее приезде по своим каналам.

– Зачем ты с ним встречалась? – недовольно набычился Маркиз. – Что там еще случилось?

– Ничего особенного! Лангман сам меня нашел. Сказал, что я приехала очень кстати, потому что он хотел бы обратиться к нам с просьбой о небольшой дружеской услуге.

– Ну-ну, – вздохнул Маркиз, – знаю я его просьбы.

– Нет, тут в самом деле ничего такого! – горячо заговорила Лола. – Понимаешь, это просто неофициальная дружеская услуга. К нему обратился его приятель из Австралии…

– У такого человека, как Лангман, не может быть приятелей! – усмехнулся Маркиз.

– Ну, не приятель, а коллега… в общем, этого человека он знает довольно близко. Зовут его Билл Лоусон, и Лангман с изумлением узнал, что у этого Лоусона, оказывается, русские корни.

– Бабушка его была фрейлиной императрицы и сбежала в семнадцатом году, прихватив царские бриллианты! – фыркнул Маркиз.

– А как ты узнал про его бабушку? – заинтересовалась Лола. – Ты что, с Лангманом по телефону разговаривал? Тогда зачем дурака валяешь, если и сам все давно знаешь?

– Так-так, – протянул Леня и машинально отогнал Пу И, который пытался похитить с его тарелки остатки курицы, – рассказывай все по порядку, ничего не пропускай.

– А чаю? – капризно протянула Лола. – И сигаретку выкурить…

– Курить не позволю! – категорически запретил ей Леня. – А чай – пожалуйста, пей. Только конфет я не купил, ты и так ешь много сладкого.

Лола хотела было обидеться, но вспомнила, что уже съела сегодня две шоколадки и что действительно пора перестать капризничать и вновь вернуться к здоровому образу жизни.

– Ну ладно, – она положила на стол записную книжку, – я девушка ответственная, на память не надеюсь, все записала…

– Ага, и забыла на десять дней… – подколол Леня.

– Подумаешь, Лангман сказал, что это не срочно! – отмахнулась Лола и продолжала: – Ну ты слушай! Значит, у этого Билла Лоусона действительно была русская бабушка. Ничего удивительного, после революции русские эмигранты разбрелись по всему свету, даже до Австралии добрались. Но в случае Лоусона это не совсем так, – Лола заглянула в свои записи.

Открылась дверь, и на пороге появился огромный черный кот с белой манишкой на груди. Кот двигался неторопливо, с большим достоинством. Он спокойно подождал, пока Маркиз уберет со стола тарелки и нальет себе и Лоле чаю, и только после этого мягко прыгнул к нему на колени. Пу И, с негодованием наблюдавший за котом из-за угла, немедленно подошел к Лоле и прижался к ее ногам. Кот и ухом не повел, он вообще мало замечал это мелкое, истеричное, громко лающее создание.

– Значит, его бабушка была дочерью профессора Ильина-Остроградского. Знаешь такого? – спросила Лола.

– В первый раз слышу! – честно признался Маркиз. – А кто это?

– Этот Лоусон утверждает, что его прадед был знаменитым путешественником, этнографом, исследователем культуры народов Африки.

– Как Миклухо-Маклай, что ли? – оживился Маркиз.

– Вроде того, – согласилась Лола.

– Скажите пожалуйста, как сильно человек интересуется собственными предками! – деланно удивился Маркиз. – Я вот, например, понятия не имею, кем был мой прадедушка.

– Твой прадедушка был шимпанзе! – заявила Лола. – Потому что ты, Ленечка, дико необразованный. Ты даже не можешь отличить Шекспира от Лопе де Вега и Гоцци от Гольдони!

– Это точно, – согласился Маркиз. – Гоцци от Гольдони мне слабó…

Лола ожидала, что Маркиз рассердится и начнется обычная их, почти семейная, перепалка, но Маркиз на этот раз не оправдал ее надежд, и Лоле стало скучно его шпынять.

– Значит, у этого самого Ильина-Остроградского было три дочери. Сам он умер еще до революции, а дочери остались. Вернее, две дочери остались в России, а третья, старшая, которую звали Анна, унаследовав от папочки любовь к путешествиям, обстригла волосы и нанялась на корабль юнгой.

– Чушь какую-то ты рассказываешь, – недовольно заговорил Маркиз, – прямо приключенческий роман Сабатини! Ну, понятно, семейная легенда, этот Лоусон начитался пиратских романов, но как Лангман-то на такое купился! Ведь он вроде здравомыслящий человек!

– Слушай, что ты все время меня перебиваешь?! – закричала Лола так громко, что Пу И отскочил от нее на середину комнаты.

– Пу И, не сметь писаться! – приказал Маркиз. – Мне надоело уже за тобой убирать!

Кот Аскольд негодующе фыркнул – с ним-то в этом плане не было абсолютно никаких хлопот, кот прекрасно умел пользоваться туалетом и даже спускал за собой воду.

– Давай я сначала все доскажу, а уж потом ты будешь возмущаться! – предложила Лола тоном ниже. – И я не понимаю, отчего ты так настроен против этой истории? Тем более что еще не выслушал ее до конца.

– Отчего-то мне все это не нравится, – задумчиво пробормотал Маркиз, – но ты права, рассказывай дальше, а там посмотрим.

– Значит, бабушка, эта самая Анна, в возрасте шестнадцати лет дала деру из России, и сделала она это очень вовремя – в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году, пока еще можно было. Потом началась Первая мировая война – то-се, удрать стало не так-то просто. А потом – и вовсе невозможно.

– Ну, что тогда началось в России, мы себе примерно представляем, – согласился Маркиз.

– Да, а бабуля нашего Билла Лоусона поскиталась немножко по свету, послала подальше свою любовь к приключениям да и выскочила замуж за австралийского промышленника по фамилии…

– Лоусон…

– Точно. О чем и сообщила своим родственникам в Санкт-Петербург, а до этого, зараза такая, ни строчки им не присылала. Поскольку произошло это событие в девятнадцатом году, счастливая новобрачная, как ты сам понимаешь, ответа на свое письмо из России не получила, соответственно посчитала, что родственники на нее обиделись, и приняла решение – впредь не поддерживать с ними совершенно никаких отношений.

– Очевидно, ей не пришло в голову, что ее родственников могло не быть в живых, – заметил Леня, – их могли посадить, расстрелять, наконец, они могли просто умереть от голода или от тифа…

– Австралия, что же ты хочешь! – Лола пожала плечами.

– Ну и что было дальше? – Леня поморщился.

– Дальше они все жили в своей Австралии долго и счастливо. Муж Анны разбогател. Она скончалась в возрасте восьмидесяти шести лет, пережив не только мужа, но и сына, отца нашего Билла Лоусона. Перед смертью она вновь вспомнила о родственниках в России и даже хотела их разыскать, но какой-то умный человек посоветовал ей этого не делать, чтобы не причинить родне неприятностей. Она сдалась, но якобы завещала внуку: если будет возможность, провентилировать этот вопрос. Внук, конечно, обещал, но не торопился этого делать. А потом у нас началась перестройка, многие стали искать своих родственников. И этот Билл Лоусон тоже решил попытаться.

– Почему же он не обратился в компетентные органы и не начал искать своих родственников официальным путем, через какую-нибудь юридическую фирму? – прищурился Маркиз.

– Что ты меня все время в чем-то подозреваешь! – возмутилась Лола. – Я рассказываю тебе только то, что узнала от герра Лангмана. А он, в свою очередь, получил информацию от самого Билла Лоусона. Надеюсь, хоть Лангману ты доверяешь?

– В разумных пределах, – проворчал Леня.

– Представь себе, Лангман тоже задал ему этот вопрос. И Лоусон ответил, что хочет найти родственников, если они у него еще есть, конечно, так сказать, инкогнито. А то, если делать все официально, они сразу безумно обрадуются, понаедут все жить в Австралию…

– Жлоб! – прокомментировал Леня.

– Возможно, – Лола не стала спорить, – но нам-то какое до этого дело? Нас просит об услуге не он, а Лангман. А Лангману мы обязаны, и он в дальнейшем может вновь нам пригодиться, так что отказывать ему только потому, что тебе лень заниматься таким пустяковым делом, я считаю неразумным. Кроме того, Лоусон еще сообщил, что не стал бы обременять Лангмана, если бы не обратился уже с этим делом в одно петербургское агентство. Кто-то ему их порекомендовал, он связался с ними и поставил перед ними задачу.

– Что за агентство, детективное? – заинтересовался Леня.

– Вроде бы. Но частное, так что оно гарантировало Лоусону полную конфиденциальность, чего он и добивался.

– И что?

– Да ничего. Взяли аванс, сказали, что поставили на это дело человека, а потом замолчали, ни ответа от них, ни привета. А по прошествии нескольких недель они заявили, что от дела отказываются, у них, дескать, несколько иной профиль работы – они выполняют заказы ревнивых жен и мужей. Так им спокойнее, и переквалифицироваться они не хотят.

– Аванс вернули? – с интересом спросил Леня.

– Разумеется, нет.

– Ну все ясно! Провели богатого австралийского лоха. Кстати, что это за агентство?

– Называется «Эркюль Пуаро», – с усмешкой сказала Лола, – хорошее название, неизбитое.

– А главное, скромное! – подхватил Маркиз. – Насколько я помню романы старушки Агаты, Эркюль Пуаро никогда не занимался слежкой за неверными супругами…

– Наш австралиец очень рассердился и решил действовать старым проверенным способом – по знакомству, – продолжала Лола. – Вот и обратился к Лангману. Он хочет, чтобы для него собрали все сведения о потомках профессора Ильина-Остроградского. По рассказам бабушки, в девятьсот четырнадцатом году здесь оставались две ее сестры – Мария и Татьяна – и мать, Софья Николаевна. Мария – рождения девятьсот пятого года, а Татьяна – девятьсот восьмого. Сейчас, разумеется, их нет в живых, но могли остаться их дети и внуки.

– Плохо, что все женщины, – вздохнул Маркиз, – замуж вышли, фамилию поменяли – и все, нет больше никаких Ильиных-Остроградских.

– Вот еще адрес. В четырнадцатом году у профессора была квартира на Пушкарской улице, доходный дом купца Шестапалова.

– Ты издеваешься?! – вскипел Маркиз. – Того доходного дома наверняка и нет уже давно!

– Отчего же? – Лола пожала плечами. – Старые дома крепкие, может, там и сейчас люди живут…

– И бабульки на лавочке вспомнят профессора Ильина-Остроградского, – ехидно ответил Маркиз.

– Так ты берешься за это дело? Тогда надо Лангману позвонить, что мы согласны.

– Как-то я сомневаюсь, – неуверенно заговорил Маркиз, – что-то мне в этом Билле Лоусоне непонятно. За каким чертом ему вообще эти родственники сдались? Бабушка перед смертью просила найти? Тогда отчего он так долго собирался? Сама посуди, бабуля скончалась уже давно, ну, когда был железный занавес, а после развала Союза он совершенно спокойно мог найти своих русских родственников, никто бы ему и слова не сказал.

– Он одинокий, решил присмотреть возможных наследников… Так и Лангману объяснил: дескать, если найдутся среди российских родственников приличные люди, он об этом подумает, а если они все пьяницы и бандиты, тогда он какому-нибудь фонду все деньги завещает.

– Говорю, жлоб! – припечатал Маркиз. – И кстати, с чего это он о смерти задумался? Ведь ему, по моим подсчетам, должно быть не больше пятидесяти, еще вполне жениться можно и наследников заиметь!

– Ну, не знаю, может, у него СПИД или еще что-нибудь! – заорала потерявшая терпение Лола. – Вот он и решил заблаговременно передать свое богатство в надежные руки.

– Ладно, не кипятись, – примирительно заговорил Маркиз, – сделаем мы все, раз Лангман просит. Ты пока выздоравливай, набирайся сил, я сам этим займусь. И начну с этого самого агентства «Пуаро».

– Да зачем тебе эти охламоны нужны? – фыркнула Лола. – Они же ничего не выяснили…

– Из принципа, – твердо ответил Маркиз, – раз они деньги взяли, должны их отработать. А то в самом деле – совесть надо иметь…

Из кухни донесся оглушительный грохот. Маркиз стремглав бросился туда и застал трогательную картину.

Кот Аскольд и Пу И, обычно демонстративно не замечавшие друг друга и всячески подчеркивавшие взаимное презрение, дружно восседали на полу вокруг остатков курицы, которую стащили со стола, и расправлялись с ней, громко хрустя костями.

– Аскольд! – с нескрываемым возмущением произнес Маркиз. – Ну уж от тебя я такого не ожидал! Ведь ты такой солидный, воспитанный кот!

Аскольд смущенно покосился на хозяина. Скрывать следы преступления было уже поздно, и поэтому он только жалобно мурлыкнул, постаравшись тем самым сказать, что его подбил на это злодеяние невоспитанный, вульгарный, хулиганистый чихуахуа…

Детективное агентство «Эркюль Пуаро» Маркиз быстро отыскал по компьютерной базе данных. Агентство размещалось в шестиэтажном старинном доме на Загородном проспекте, однако подъезд дома оставлял желать лучшего: краска на входной двери основательно облупилась, лестницу не мыли, наверное, с тех давних времен, когда доходный дом стал народной собственностью, а домовладельца отправили чистить снег на улицах.

Тем не менее, поднявшись на третий этаж и найдя нужную квартиру, Маркиз увидел вполне современную офисную дверь, украшенную миниатюрным глазком видеокамеры. Придав своему лицу абсолютно благонадежное выражение, Леня нажал на кнопку звонка и приготовился к долгим переговорам с суровым охранником. Однако его ожидания были обмануты. Дверь распахнулась без всяких уговоров, и Леня вошел в офис агентства.

Внутри царил ужасающий беспорядок. На столах громоздились высоченные груды папок и скоросшивателей, коробки с дискетами и видеопленками, фотоаппаратурой и деталями компьютеров. В одной из таких коробок рылся невысокий полноватый человек. При появлении Маркиза он вылез из коробки и отряхнулся от микросхем и фотопленок, как выбравшаяся из реки собака отряхивается от воды, рассыпая вокруг себя брызги.

Повернув к Маркизу широкое веснушчатое лицо, толстяк извиняющимся тоном проговорил:

– Мы в новый офис переезжаем. Я здесь один остался… А вы, наверное, Апельсинов? Застукали вашу жену, застукали, я вам сейчас все фотографии отдам. Это просто «Плейбой» какой-то! Или «Пентхаус». С вас, кстати, еще двести пятьдесят баксов…

– Вовсе я не Апельсинов! – прервал Маркиз толстяка, наскоро посочувствовав в душе несчастному обманутому цитрусу. – Я по совершенно по другому делу.

– А по какому? – насторожился толстяк. Глазки его забегали. – Вы не из налоговой? Так я ничего не знаю! Я здесь вообще случайный человек.

– Нет, я не из налоговой, – успокоил его Леня, – а если вы ничего не знаете, так, может, вы скажете мне адрес нового офиса, я там найду кого-нибудь более информированного?

– Нет, это я только для налоговой ничего не знаю, – толстяк мгновенно успокоился, – а так – пожалуйста, я отвечу на любые ваши вопросы. А в новом офисе пока все равно никого нет, там ремонт делают. Так что вас конкретно интересует? У нас, знаете ли, очень известное и популярное детективное агентство. Среди наших клиентов есть такие значительные персоны, такие персоны! – И толстяк закатил глазки. – Если бы не принцип анонимности и конфиденциальности, которого мы строго придерживаемся, я назвал бы вам несколько очень, ну очень громких фамилий…

– А я хотел бы услышать от вас одну не очень громкую фамилию. Не так давно в ваше агентство обратился некий господин Лоусон из Австралии, пожелавший разыскать в России своих давно потерянных родственников. Кто из ваших сотрудников занимался этим делом?

Леня прекрасно понимал, что «всухую» ему на такой вопрос не ответят, поэтому в руке у него волшебным образом, как козырной туз из рукава шулера, возникла зеленая стодолларовая купюра и призывно зашелестела с целью оживить память и сговорчивость толстяка. Но тут произошло нечто необъяснимое, нечто, граничащее с чудом и достойное Книги рекордов Гиннесса. Сотрудник агентства «Эркюль Пуаро» никак не отреагировал на купюру!

Маркизу в своей жизни приходилось наблюдать, как при виде такой купюры слепые прозревали, а глухие безошибочно узнавали на слух божественный, свободно конвертируемый шелест. Но впервые на его глазах скромный офисный служащий равнодушно отвернулся от сотки зеленых. Более того, в его лице и движениях возникла напряженная враждебность и плохо сдерживаемая неприязнь, и он прошипел, с угрозой двинувшись на посетителя:

– Не знаю никакого гражданина Австралии! Вообще про Австралию в первый раз слышу!

– Вы меня неправильно поняли, – пробормотал Леня, медленно отступая к дверям, – я только хотел поговорить с вашим сотрудником… я сам довожусь этому австралийцу дальним родственником… так сказать, седьмая вода на киселе… хотел, знаете, узнать о здоровье дяди Билла…

– Агентство закрыто! – прошипел толстяк. – Закрыто на неопределенный срок! А я у них просто порядок навожу! Пыль вытираю! И, между прочим, за сохранность имущества отвечаю! Ходят тут всякие, а мне потом отдуваться! Мало ли что пропадет! Так что вали отсюда, дядя, подобру-поздорову, можешь прямым ходом отправляться к своему австралийскому родственнику! У меня, между прочим, второй дан айки-до и третий дан айки-после!

Толстяк имел определенно угрожающий вид, а драка в чужом офисе совершенно не входила в Ленины планы. То есть он запросто мог бы отлупить толстяка, потому что Маркиз-то был физически развит, поддерживал себя в форме. Но, во-первых, как уже говорилось, Леня Маркиз ненавидел насилие во всех его проявлениях, а во-вторых, он понял, что таким путем не получит никакой информации, а только восстановит против себя сотрудников агентства навеки. Информация же была ему необходима. Поэтому он поспешно покинул помещение и прикрыл за собой дверь.

Спускаясь по лестнице, он удивленно размышлял о том, как изменился добродушный толстяк при упоминании австралийского «дядюшки». Агентства типа этого «Пуаро» занимаются, как правило, мелкими безопасными делами вроде слежки за неверной женой Апельсинова; самое большее, чем рискуют агенты, – получить по морде от застигнутого врасплох любовника. Поиски русских родственников богатого австралийца – задача не более трудная и опасная, нежели это. Почему же толстяк так рассвирепел?

Размышляя об этом, Маркиз вышел на Загородный и подошел к переходу – ему нужно было пройти до того места, где он припарковал машину. Поток автомобилей остановился перед светофором, и Леня спокойно шагнул на мостовую. И вдруг с бешеным ревом мотора прямо на него ринулась темная иномарка с тонированными стеклами.

Бывают моменты, когда тело человека действует самостоятельно, не дожидаясь команды разума. Только эта мгновенная, чисто инстинктивная реакция и спасла Маркиза. Совершив немыслимый прыжок, он вылетел из-под колес темной иномарки и приземлился, больно подвернув ногу, на противоположной стороне улицы. Сутулая старуха в поношенной дубленке – явно с чужого плеча, – в очках с железной оправой и с горящим взглядом потомственного «активиста» помогла ему подняться и проскрипела голосом, полным праведного негодования:

– Гоняют, паразиты, как оглашенные! В суд надо подавать на паразитов! Жалко, я номер прочитать не смогла – грязью его, паразиты, замазали. Но все равно в суд надо подавать на паразитов!

Леня поблагодарил отзывчивую бабушку и похромал к своей машине. Инцидент с иномаркой ему тоже очень не понравился – впрочем, а кому такое может понравиться?!

Вернувшись домой, Маркиз застал свой небольшой походный зоопарк в состоянии полного благодушия. Со шкафа на него невозмутимо уставились загадочные зеленые глаза древнеегипетского божества – Аскольд, как всегда, выбрал для себя самый высокий пост. Пу И сонно посапывал, лежа в корзинке под столом, свернувшись клубком на розовой подушке с оборками. Из ванной доносилось темпераментное бормотание – Лола, как обычно, исполняла под душем обрывки драматических монологов. Сейчас она, кажется, декламировала что-то из чеховской «Чайки».

Леня плюхнулся в кресло и глубоко задумался.

Он жалел, что Лола в данный момент находится вне пределов его досягаемости – если бы Леня высказал ей все, что он думает о легкомысленных девицах, которые имеют удивительную способность ввязываться в серьезные неприятности, да еще и втягивать в них своего верного и надежного партнера, ему, несомненно, полегчало бы… Да еще и отшлепал бы он ее как следует… Потому что Леня Маркиз неким шестым чувством ощущал: дело это принесет им множество хлопот и совсем не принесет денег. Работать же даром Маркизу не позволяло сильно развитое чувство собственного достоинства и здравый смысл.

Эти размышления были прерваны самым грубым и неожиданным образом. Аскольд, тонкая и глубоко чувствующая натура, понял, что хозяин нуждается в моральной поддержке, и соскочил со шкафа прямо к нему на колени. Приземление огромного десятикилограммового кота могло привести неподготовленного человека в состояние шока, но Маркиз хорошо знал Аскольда и многое прощал ему. Он оценил двигавший котом дружеский порыв, почесал Аскольда за ухом и прочувствованно произнес:

– Только на тебя, Аскольд, я и могу положиться в трудную минуту! Только с тобой и могу обсудить свои проблемы!

Аскольд тоже оценил дружеское доверие хозяина, потерся щекой о его руку и негромко басовито мурлыкнул, постаравшись вложить в этот звук всю полноту своего сочувствия и готовность немедленно выслушать все, что накопилось у Маркиза на душе.

– Чувствую печенкой, а ты знаешь, Аскольд, какая она у меня чувствительная, – доверительно проговорил Леня, почесывая Аскольда за ухом, – что не так все просто с этим австралийским дядюшкой! Как изменился в лице этот толстяк из офиса «Эркюль Пуаро» при одном упоминании мистера Лоусона! И инцидент с иномаркой, когда я чуть не попал под колеса, тоже явно не случаен… Нет, похоже, что Лангман под видом этого австралийского кенгуру подсунул нам здоровенную свинью! Нет, умеет все-таки Лолка вляпаться в неприятности!

– Может быть, она это не нарочно? – доверительно мурлыкнул снисходительный Аскольд.

– Может быть, она это не нарочно? – раздался голос самой Лолы.

Она стояла в дверном проеме, завернувшись в огромное махровое полотенце, расписанное яркими попугаями, и виновато смотрела на Маркиза. Леня невольно залюбовался своей подругой и партнершей.

С самого начала между ними установился негласный договор – не вносить в отношения ничего личного, оставаясь в рамках чисто делового сотрудничества, а говоря по-простому, не доводить дело до постели. Иногда это бывало нелегко, например в данную минуту. Но Леня отлично понимал, что только при соблюдении этого договора они смогут и дальше успешно работать вместе: секс сразу разрушит их удачное деловое партнерство.

Тяжело вздохнув, он отвел глаза от прекрасного видения.

– Ленечка, честное слово, я не нарочно! – повторила Лола. – А что, у нас действительно серьезные неприятности?

Маркиз с удовольствием услышал это «у нас»: Лола не отделяла его от себя, считала и их удачи, и неприятности общими. Он вкратце рассказал ей о своем неудачном визите в детективное агентство «Эркюль Пуаро» и о последовавших за этим неприятных событиях.

– Можешь себе представить – денег не взял! И вытолкал меня чуть ли не взашей! И видно было, что он неподдельно испуган…

– Давай откажемся от этого задания, – предложила Лола, – позвоним Лангману… Пусть ищет кого-нибудь другого. Денег он нам не обещал, да нам с тобой деньги и не нужны, у нас их вполне достаточно…

Посмотрев на Маркиза, Лола поняла, что означает блеск в его глазах: Леня теперь ни за что не отступит, а неприятности, с которыми он столкнулся, только подстегнут его.

– Как раз если бы Лангман предложил нам деньги, мы могли бы отказаться, – произнес Леня после минутного раздумья, – а дружеская услуга – это святое, мы должны довести дело до конца, то есть выяснить, что там такого страшного случилось с родственниками этого Лоусона, если толстяка в агентстве чуть кондратий не хватил при упоминании этого дела.

– В общем, Ленечка вышел на тропу войны, – резюмировала Лола и, поправив полотенце в попугаях жестом Клеопатры, удалилась в соседнюю комнату.

– Вот так, Аскольд, – грустно проговорил Леня и почесал кота под подбородком, – мы с тобой снова предоставлены самим себе.

Аскольд ответил хозяину проникновенным взглядом. Маркиз уже достаточно хорошо знал своего четвероногого друга, чтобы без дополнительных намеков понять смысл этого взгляда: он ссадил кота с колен и отправился к холодильнику за банкой «Вискаса».

На следующий день Леня начал свое собственное расследование. Первое, что он сделал, – отправился в городской отдел записи актов гражданского состояния, говоря коротко и по-простому – в ГорЗАГС.

В этом популярном учреждении Маркизу все напоминало бессмертный роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев». Во-первых, незабвенный Ипполит Матвеевич Воробьянинов работал именно в ЗАГСе; во-вторых, увидев очередь озабоченных своим гражданским состоянием граждан, рвущихся в кабинеты ЗАГСа, Лене захотелось воскликнуть вслед за великим комбинатором: «Мне только справку! Вы не видите, что я даже калош не снял!»

Правда, на граждан, закаленных в боях за выживание в условиях нового капиталистического общества, знаменитая фраза Бендера вряд ли произвела бы впечатление.

Наконец, Леня нашел кабинет с подходящей к его случаю скромной надписью «Справки». Очередь к этому кабинету была поменьше прочих, и Маркиз вскоре оказался за заветной дверью.

В кабинете, заваленном грудами пыльных папок, как маленький таежный полустанок бывает завален снегом, стояли два письменных стола, но только один из них был занят – за ним сидела маленькая курносая девушка с россыпью веснушек на лице и с очевидным отсутствием бюрократического опыта.

– Девушка, – проговорил Маркиз, прямо-таки лучась обаянием, – я хотел бы навести справки о своих родственниках… У них была когда-то весьма редкая и звучная фамилия – Ильины-Остроградские… Может быть, такая фамилия облегчит вам поиски? Я хочу узнать: кто из них сейчас жив и где они живут… Знаете, с возрастом начинаешь чувствовать себя одиноким в этом огромном мире и хочется найти каких-нибудь родных людей…

– Я здесь работаю совсем недавно, – пискнула девушка, заливаясь румянцем, который сделал еще более заметными ее трогательные веснушки, – а Аглая Михайловна ушла… но она ненадолго… Хотя, вы знаете, эта фамилия… Как вы сказали – Остроградские?

– Ильины-Остроградские, – с важным видом уточнил Маркиз, – двойная фамилия.

– Вот-вот! – девушка явно обрадовалась. – Как раз недавно один мужчина искал людей с такой фамилией! Именно Ильины-Остроградские! Может быть, он тоже ваш родственник?

– Какой мужчина? – задав этот вопрос, Леня постарался выглядеть как можно более спокойным и равнодушным, хотя от волнения и острого интереса у него вдруг закололо кончики пальцев.

– Да такой… – девушка растерялась: чувствовалось, что она не умеет описывать людей и не особенно задумывалась о том, как выглядел тот посетитель, – да ничего особенного… немолодой… вроде вас…

Маркиз постарался никак не проявить свою обиду: в свои тридцать пять лет он выглядел явно моложе.

– Вот Аглая Михайловна, может быть, лучше его запомнила, она сама назначила ему часы приема и долго с ним разговаривала… Хотя…

Девушка выдвинула ящик стола и начала рыться в нем, перебирая смятые бумажки, упаковки от «Сникерсов», гребенки, тюбики из-под губной помады и маленькие карманные зеркальца.

– Куда же я ее засунула?.. А, вот же она! – И с торжествующим видом начинающая бюрократка выложила на стол белый глянцевый прямоугольник визитной карточки.

Маркиз склонился над визиткой и прочитал:

«Андрей Арнольдович Бакланов».

Ниже был напечатан телефонный номер – и больше ничего: ни места работы, ни должности… Только в правом верхнем уголке карточки уместился маленький рисунок, что-то вроде логотипа – стилизованная лупа, увеличительное стекло на ручке и под этим увеличительным стеклом – две крошечные, едва различимые буковки – «Э.П.».

«Э.П.»! – пропели в душе у Маркиза боевые трубы сигнал тревоги. – «Эркюль Пуаро»! А кто-то говорил мне, что ничего не слышал о гражданине Австралии Билле Лоусоне!»

– Он оставил мне эту визитку на всякий случай… А я только сейчас о ней вспомнила, когда вы стали расспрашивать меня об этом человеке. Даже Аглае Михайловне забыла про нее сказать! А она очень этим мужчиной заинтересовалась – она вообще очень внимательная и сердечная. И сама взялась найти для него все документы… Вы позвоните ему – у него, наверное, все уже на руках. Да и вы с ним действительно, может быть, родственники…

Маркиз осторожно вклинился в сбивчивый монолог девушки:

– Но все-таки я хотел бы тоже получить справку о своих родственниках… можно это сделать?

– Конечно, – девушка подняла на него круглые доверчивые глаза, – Аглая Михайловна подобрала тогда все документы для того мужчины, так что их даже искать не придется. Я ей передам, и она подготовит для вас повторную выписку. Так что приходите в четверг, все уже наверняка будет готово.

– Девушка, милая, – Маркиз придал своей улыбке беззащитное обаяние трехмесячного щенка-далматина, – а может быть, прямо сейчас? Раз эти документы уже найдены в архиве?

– Нет, сейчас никак невозможно, – лицо девушки стало серьезным и преисполнилось значительности, как у отличницы, отвечающей возле доски на каверзные вопросы учителя, – эти документы, наверное, в столе у Аглаи Михайловны, а я не могу без ее разрешения…

– Ну конечно, конечно! – Леня поднял руки, капитулируя перед порядочностью и ответственностью своей собеседницы. – Это не так уж срочно. Я приду в четверг. Как вы работаете?

– С четырнадцати до семнадцати.

Леня еще раз улыбнулся девушке и покинул кабинет.

А примерно через полчаса, незадолго до окончания приема, на свое рабочее место возвратилась Аглая Михайловна – полная представительная дама с темно-каштановыми волосами, уложенными в сложную прическу, служившую лет пятнадцать-двадцать назад отличительной чертой сотрудниц советского партийно-хозяйственного аппарата.

– Ой, Аглая Михайловна! – воскликнула при ее появлении юная сотрудница. – А я думала, вы сегодня не придете, а то сказала бы этому мужчине, чтобы он вас дождался.

– Какому мужчине? – механически переспросила Аглая Михайловна, занятая собственными мыслями.

– Приходил человек, просил данные о семье Ильиных-Остроградских, а вы ведь уже подбирали эти документы в архиве. Ну, я ему сказала, чтобы он пришел в следующий четверг.

– Ильиных-Остроградских? – Аглая Михайловна заметно напряглась. – А что за мужчина?

– Ну, такой… – девушка мучительно подбирала в своем небогатом лексиконе описание для Маркиза, – симпатичный, но немолодой…

Дождавшись, когда юная сотрудница, собрав вещи и одевшись, упорхнула в неизвестном направлении, Аглая Михайловна набрала некий телефонный номер, дождалась ответа и быстро негромко проговорила:

– Еще один человек интересовался той семьей… ну, вы меня понимаете, я не хочу называть фамилию… нет, я сама его не видела, с ним разговаривала моя сотрудница, сказала только, что это немолодой мужчина. Он придет за справкой в четверг… хорошо, как только он появится, я вам позвоню.

Открыв дверь квартиры, Маркиз в ужасе замер на пороге. Квартира носила недвусмысленные следы грубого, наглого непрофессионального обыска! По всей прихожей были разбросаны ботинки, тапки, обрывки туалетной бумаги, сапожные и платяные щетки, Лолины шарфы и Ленины галстуки.

– Лола! – в ужасе крикнул Маркиз.

Ответом ему было молчание. Он рысью обежал квартиру. В комнатах царил еще более дикий разгром. На полу валялись книги, журналы, разорванные в клочья газеты, сброшенные с тумбочки Лолины духи и косметические кремы. По явной нарочитости учиненного разгрома можно было сделать вывод, что незваные гости ничего не искали – они просто громили квартиру, чтобы запугать ее обитателей…

Но главное – куда подевалась Лола? Неужели ее снова похитили, как похищали уже не раз в процессе их опасной работы?!

Леня почувствовал, как сжимаются его кулаки, как в душе поднимается темная волна ярости. За Лолу он готов был на все! Тем более что ему ужасно надоело с ней возиться.

Маркиз вошел в кухню. Здесь тоже все было перевернуто вверх дном: кафельный пол покрывали сугробы из муки и барханы рассыпанных круп, банки и кастрюли валялись под ногами…

Но тут-то Леня и застал виновников всего этого содома, погромщиков, превративших уютную обжитую квартиру в филиал районного дурдома накануне Дня независимости сексуальных меньшинств.

Посреди кухни сидел Пу И, растрепанный и покрытый слоем муки. Маленькие глазки тезки китайского императора горели радостью и торжеством. В зубах он сжимал обрывок вышивки – все, что осталось от диванной подушечки, которую Лола подкладывала в корзинку, где песик спал в свободное от попрошайничества и мелкого хулиганства время.

– Пу И, мерзавец! – воскликнул Леня, обуянный праведным гневом. – Неужели это ты в одиночку сумел устроить в квартире такой погром?!

Пу И попытался придать себе невинный вид, что ему совершенно не удалось, и бросил вороватый взгляд на холодильник. Взгляд этот отчетливо и недвусмысленно говорил:

«Почему же в одиночку? У меня был сообщник!»

Леня повернулся в направлении этого взгляда и увидел на холодильнике Аскольда. Кот застыл, заметив хозяина, как каменное изваяние, но вид он при этом имел чрезвычайно шкодный, и, присмотревшись к нему, Леня увидел в когтях у котяры свой собственный любимый итальянский шелковый галстук ручной работы, превратившийся в изодранную тряпку.

– И ты, Аскольд! Ах вы, злодеи! – Леня не знал, злиться ему или смеяться. – Спелись! Сговорились, изверги, за моей спиной! А вы знаете, что за деяние, совершенное в группе, полагается больший срок?!

Звери всячески изображали свою полную невиновность и непричастность к погрому, но улики были столь очевидны, что ни о каком оправдательном приговоре не могло быть и речи.

В дверях квартиры заскрежетал ключ. Леня ринулся в прихожую, чтобы предупредить Лолу и спасти ее от неминуемого шока при виде того, во что превратили квартиру четвероногие погромщики.

Но Лола уже стояла на пороге, в ужасе оглядывая следы бесчинств.

– И где ты, интересно, ходишь? – бросился к ней Маркиз. – Тебе велено сидеть дома и поправляться. Ведь ты только что была тяжело больна! А теперь шляешься по морозу! Дождешься, что будет рецидив! Сидела бы спокойно в тепле и стерегла своего негодяя!

– А что случилось? – Лола размотала длинный шарф и с изумлением осмотрелась.

– Не пугайся! – буркнул Маркиз. – Это не обыск и не ограбление. Это порезвился твой милый песик!

– Что?! – взвизгнула Лола. – Это бред! Это инсинуация!

Ведомая безошибочным материнским инстинктом, она бросилась в кухню и прижала к груди свое перемазанное мукой лохматое сокровище, тут же жалобно запричитав:

– Пуишечка, золотко, ты цел?! Тебя не покалечили?! Конечно, я не верю в этот отвратительный поклеп! Это все устроил гнусный кот. Я отлично понимаю! Но ты не волнуйся, я не дам тебя в обиду и не позволю возводить на тебя напраслину! Как ты мог?! – повернулась она к Маркизу. – Как ты мог подумать, что этот маленький ангел способен на такое?!

– Еще как способен! – ввернул Маркиз. – Ты забыла, что я знаком с твоим ангелом не первый день и прекрасно знаю его повадки?

– Немедленно попроси у него прощения! Неужели ты не видишь, какой невинностью блестит его взор?

Лолин голос набирал обороты, она вошла в раж и сама поверила в невинность своего ненаглядного Пу И, в то время как вначале защищала его только из чистого упрямства.

– Это все устроил твой гнусный котяра! Только посмотри на него, ведь этот кот – вылитый разбойник! Одни его усы чего стоят!

Аскольд спокойно сидел на холодильнике и как ни в чем не бывало умывался. Вылизывая лапу, он то и дело бросал сверху вниз надменные взгляды, которые недвусмысленно говорили: «Вы, кажется, что-то хотели мне сказать? В таком случае запишитесь на прием у моего личного секретаря. Может быть, на следующей неделе у меня найдется для вас минутка».

– Что-то здесь не то! – проговорил Маркиз, переводя взгляд с Аскольда на Пу И. – До сих пор они никогда не позволяли себе таких бесчинств, вели себя вполне прилично…

– Проверь запасы коньяка и виски, – невинным тоном посоветовала Лола, – наверняка твой кот к ним основательно приложился!

– Почему ты валишь все на Аскольда? – обиделся за своего четверолапого друга Маркиз. – Если они и налакались, то на пару! – Леня приподнялся на цыпочки и тщательно обнюхал кота. – Нет, ни спиртным, ни валерьянкой от него не пахнет! – заявил он совершенно серьезно. – И вообще, Аскольд – настоящий джентльмен и не имеет таких вульгарных привычек!

– Да, настоящий джентльмен! Посмотри, во что этот джентльмен превратил нашу квартиру!

– Он не один постарался, – парировал Маркиз и вдруг замер, прислушавшись к шороху, раздавшемуся со стороны окна. – А это еще что такое?

Край занавески качнулся и осторожно отодвинулся. Из-за веселенькой ситцевой оборки выглянул выпуклый любопытный глаз.

– Боже мой, что это?! – взвизгнула Лола, прижимая к груди Пу И и прячась за Ленину спину.

– Скорее не что, а кто, – произнес Леня.

Из-за занавески выглянул большой разноцветный попугай, совершенно такой же, как на Лолином махровом полотенце. Маркиз потер лоб, думая, что у него начались глюки. Он даже быстро заглянул в ванную комнату и проверил полотенце – нет, все попугаи были на месте.

– Ничего не понимаю! – беспомощно проговорил Леня, вернувшись в кухню, и без сил опустился на вымазанную мукой табуретку.

Пу И, сидевший у Лолы на руках, растроганно и умильно посмотрел на попугая.

Попугай с интересом оглядывался. Увидев Аскольда и Пу И, он очень оживился и вдруг громким, хриплым, хорошо поставленным голосом старого пирата крикнул:

– Поигр-раем?

– Вот кто был у них зачинщиком! – хором воскликнули Лола и Маркиз, обрадовавшись, что можно снять обвинения в вандализме со своих собственных любимцев.

– Ты что, завела попугая? – удивленно спросил Маркиз, повернувшись к Лоле. – На час из дома уйти нельзя!

– Вот еще! – фыркнула Лола. – Мне вполне достаточно моего дорогого Пу И! – И она с еще большей нежностью прижала песика к груди. – Скажи лучше, что ты сам подобрал это ощипанное чудовище на какой-нибудь помойке и теперь не хочешь в этом признаваться!

– Р-ребята, поигр-раем! – повторил свое заманчивое предложение попугай, наклонив голову и с совершенно разбойничьим видом поглядывая то на Аскольда, то на Пу И.

– Откуда же он взялся? – удивленно пробормотал Леня и подошел к окну. – Смотри-ка, а тут форточка приоткрыта!

– Ну, кофе у меня сбежал, – смутилась Лола, – я и приоткрыла ее на минутку, чтобы проветрить…

– Ну, вот он и залетел!

– Как будто у нас попугаи летают по улице зимой, как вороны! – недоверчиво проговорила Лола.

– У кого-нибудь из соседей тоже кофе сбежал, – ехидно сказал Леня, – вот птица и решила полетать. А на улице он замерз и залетел погреться в первую попавшуюся форточку.

– И что же теперь с ним делать? – простонала Лола, без сил опускаясь на подвернувшийся стул.

– Гнать его отсюда к чертовой матери! – сурово отрезал Леня. – Он нам животных вконец развратит!

– Террор! Террор! – истошно завопил попугай, ракетой взлетев под потолок.

– Ну, Ленечка, это действительно слишком жестоко! На улице все-таки зима, бедная птичка замерзнет! Ведь он как-никак тропическое создание и к нашему ужасному климату совершенно не приспособлен!

– Бедная птичка? – Леня с тоскою во взоре оглядел развалины своего некогда уютного жилища. – Да он действительно – самый настоящий террорист! Просто Бен Ладен какой-то!

– Ну, Ленечка, давай повесим объявление, что к нам случайно залетел попугай, и отдадим его законным хозяевам…

– Да я на месте этих хозяев, – ответил Леня с тяжелым вздохом, – ни за что не отозвался бы на объявление! Сидел бы тише воды ниже травы и радовался, что отделался от этого летающего монстра!

Однако Леня понял, что Лола уже приняла решение и ни за что от него не отступит.

– А пока не объявятся прежние хозяева, он поживет у нас. Хорошо, Ленечка? Ну я же по глазам вижу, что ты согласен!

– Ты еще не видела, – мстительно проговорил Маркиз, – что они сделали со всей твоей косметикой!

– Да ладно! – отмахнулась Лола. – Все равно мне эти кремы надоели, я собиралась на днях в магазин.

– Ну ладно, – сурово проговорил Маркиз, – пусть этот летучий бандит останется у нас на несколько дней, но только при обязательном условии: когда нас нет дома, он должен быть заперт в клетке! За клеткой я сейчас схожу в магазин! И еще – мы должны как-то его называть! Лично я склоняюсь к кличке Террорист. Или, на худой конец, Разбойник.

Попугай вновь склонил голову набок и, уставившись на Маркиза хитрым круглым глазом, проговорил:

– Перришон умница, умница! Дайте Перреньке сахарку! Дайте сахарку и ор-решков!

– Вот видишь – он сам ответил на твой вопрос! – прощебетала Лола. – Ну до чего же умная птица!

Пу И ревниво заскулил: он явно почувствовал конкуренцию.

– Ну вот, – пробормотал Маркиз, одеваясь, – она явно берет попугая под свое крылышко… Мне остается в качестве ответного удара завести домашнего удава… например, сетчатого питона… а еще лучше анаконду… говорят, анаконды очень привязчивые…

– Что?! – завопила Лола. – Только не змеи! Не выношу змей! Змея – только через мой труп!

– Я всего лишь размышляю вслух, – успокоил ее Леня, – а ты, пока я покупаю клетку для этого морального урода, постарайся навести порядок в квартире, ликвидировать следы этого зверского погрома! И что теперь будет в нашей квартире?! Не дом, а цирк Дурова!

В четверг к двум часам дня Маркиз приехал в ГорЗАГС. Толпы народу в коридорах стали еще больше, чем прежде, – видимо, в городе имела место настоящая эпидемия свадеб и рождений. Пробираясь по коридору через плотное скопление посетителей, Маркиз столкнулся с худым лысым мужичком неопределенного возраста и с несколько потертой внешностью.

– В очереди постоять не нужно? – осведомился мужичок, искательно заглядывая Лене в глаза.

– Это как? – заинтересовался Маркиз.

– Ну, как, – мужичок пожал плечами, удивляясь Лениной неосведомленности, – я стою в очереди, вы занимаетесь своими делами. Когда очередь подходит, я вам звоню на мобильник, вы приезжаете… здесь ведь очереди на целый день! А так вы экономите время, а я получаю сто рублей. Сами ведь знаете: время – деньги… У меня такой бизнес! – закончил он не без гордости.

Маркиз замер на месте.

– Мне вообще-то в очереди стоять не надо, – проговорил он задумчиво, – но сто рублей ты все равно заработаешь. Зайди вон в тот кабинет – в справочную – и скажи, что ты пришел за справкой о семье Ильиных-Остроградских. Она должна уже быть готова… Если дадут справку – уйдешь из ЗАГСа, пойдешь по улице… я тебя догоню.

– Как скажете, – мужичок невозмутимо пожал плечами, – кто платит, тот и заказывает музыку.

Он явно любил высказываться пословицами.

Маркиз решил воспользоваться услугами неожиданного добровольца, чтобы проверить, не будет ли за ним слежки: шестое чувство – хорошо развитая интуиция прирожденного авантюриста – подсказывало ему, что в ГорЗАГСе что-то не так, как-то тут неспокойно…

Лысый доброволец, слегка прихрамывая, вошел в кабинет. На сей раз на рабочем месте была только Аглая Михайловна, молодую сотрудницу она под благовидным предлогом отправила в архив. Прокашлявшись, мужичок, придав себе солидный и внушительный вид, произнес:

– Мне бы справочку получить… о родственниках моих, Ильиных-Остроградских… мне на сегодня назначено.

Аглая Михайловна заметно взволновалась, бросила на посетителя тревожный взгляд, переложила с места на место толстую стопку бумаг и, наконец, проговорила, пряча глаза:

– Документы еще не готовы… приходите в следующий вторник.

Доброволец, у которого не было четких инструкций на такой случай, помялся перед столом, проворчал под нос что-то вроде: «Безобразие, волокита, бюрократы несчастные, никогда ничего вовремя не сделают…» – развернулся и покинул кабинет.

В коридоре он не заметил своего нанимателя и, следуя инструкциям, двинулся на улицу. Леня, соблюдая все правила скрытого наблюдения, пробирался по коридору за ним следом, стараясь оставаться незамеченным и внимательно следя за своим наемником, чтобы обнаружить, не появится ли за ним «хвост».

Выбравшись на улицу, Леня стал вдвойне осторожнее. Он держался на возможно большем расстоянии от лысого мужичка. Тот неторопливо шел по улице, заметно прихрамывая и растерянно оглядываясь по сторонам, ожидая появления своего странного нанимателя.

Набережная, по которой он шел, была безлюдна, только какой-то высокий сутулый старик двигался ему навстречу, опираясь на трость. Поравнявшись с лысым мужичком, старик остановился и что-то проговорил – может быть, спросил у него дорогу или время. Затем он приподнял свою трость и молниеносно взмахнул ею в воздухе. В руке у него что-то блеснуло, и лысый мужичок, покачнувшись, схватился за грудь. Маркиз удивленно наблюдал за этой сценой из своего укрытия. Смысл происходящего не сразу дошел до него, а когда он наконец понял, что именно случилось на его глазах, старик с тростью уже неким непостижимым образом куда-то испарился, а лысый «наемник» сделал несколько коротких неуверенных шагов, покачнулся и тяжело рухнул в сугроб.

Маркиз бросился к нему. Человек был мертв: снег под ним потемнел от пропитавшей его крови. Леня огляделся по сторонам. Вокруг не было ни души. Помочь несчастному Маркиз уже ничем не мог, сталкиваться с полицией ему совершенно не хотелось, и он побежал прочь, думая о том, что даже такое невинное занятие, как стояние за деньги в очередях, может в наши дни стоить человеку жизни… а также и о том, что сегодня именно он, сам того не желая, послал этого человека на смерть… А также о том, что его старый добрый знакомый, страховщик из Германии Лангман, обратившись к Лоле с «дружеской просьбой», втравил их в какую-то весьма серьезную и опасную игру.

– Ни фига себе, – бормотал на бегу ошарашенный Маркиз, – сходил в ЗАГС, называется, получил справочку… Ну ладно, теперь мы будем начеку…

Он юркнул под козырек первого попавшегося на его пути телефона-автомата и позвонил в агентство «Эркюль Пуаро». От автоответчика он узнал номер нового офиса – толстяк не соврал, агентство действительно переехало. По тому номеру ответил приветливый девичий голосок:

– Вас приветствует агентство «Эркюль Пуаро»!

– Могу я попросить Андрея Арнольдовича Бакланова? – вежливо осведомился Маркиз.

Было такое впечатление, что офисная девушка с разбегу рухнула в пропасть. Маркиз услышал в трубке ее испуганный вскрик, а потом там установилась гробовая тишина.

– Эй! – позвал ее Леня. – Так как насчет Бакланова?

– Он… он у нас больше не работает, – скороговоркой пробормотала девица, – могу порекомендовать вам других агентов…

– Нет, мне нужен именно Бакланов. А вы не можете дать мне его телефон? – настаивал Маркиз.

– Нет! – выкрикнула девица и бросила трубку.

Телефон Бакланова Маркиз и так отлично запомнил, увидев в ГорЗАГСе его визитную карточку, а спросил о нем у девицы только для того, чтобы проверить ее реакцию.

Реакция была достаточно убедительной. Теперь оставалось сделать последний шаг.

Маркиз набрал телефонный номер, напечатанный на визитке Бакланова. Трубку очень долго не брали, и, только когда Маркиз уже решил, что дома никого нет, и хотел отключиться, длинные гудки наконец прервались, и безжизненный женский голос проговорил:

– Я вас слушаю.

– Можно попросить Андрея Арнольдовича?

На том конце провода воцарилась мертвая тишина. Леня подумал было, что связь прервалась, но тут женщина с выражением тоскливой обреченности проговорила наконец:

– Кто вы?

– Я – его бывший клиент, – поспешно соврал Леня.

– Вот как? – В голосе женщины прозвучали одновременно отчаяние, равнодушие и издевка. – За женой следили? В агентство звоните, вам другого человека дадут!

– Я не хотел бы другого, – продолжил Маркиз с заискивающей интонацией, – я бы хотел Андрея Арнольдовича…

– Андрей Арнольдович больше этим не занимается, – отрезала женщина и добавила безжизненным голосом: – Андрея Арнольдовича больше нет. Его убили.

– Вот как?! – проговорил Маркиз, не зная, что еще сказать этой убитой горем женщине.

Впрочем, говорить ничего и не нужно было – в трубке зазвучали короткие гудки отбоя.

– Вот как! – повторил Маркиз уже самому себе. – Что же это за справочка такая, из-за которой убили уже двух человек?

Ибо Леня нисколько не сомневался в том, что частного детектива Андрея Бакланова убили из-за той же самой информации, за которой он сам пришел сегодня в ГорЗАГС.

Поскольку очень трудно представить себе, чтобы частного детектива убили из-за того, что он застукал какую-нибудь разбитную сорокалетнюю бабенку в чужой постели.

Поскольку из-за этой загсовской справочки уже убили у Лени на глазах одного человека, а где один труп – там и два.

Поскольку Леня Маркиз был мужчина образованный и знал такое философское понятие, как бритва Оккама, которое – применительно к данному случаю – можно было бы сформулировать так: не надо объяснять два убийства разными причинами, если можно объяснить их одной и той же.

– Вот как! – вновь повторил Маркиз с отчетливо прозвучавшим в голосе металлом.

Он не собирался отступать. Он собирался выяснить, в какую историю втравил их с Лолой герр Лангман.

Для этого ему нужно было разобраться с ГорЗАГСом.

Леня посмотрел на часы. Присутственное время городского ЗАГСа как раз заканчивалось. Маркиз, завел машину и помчался к дому на набережной.

Остановившись напротив подъезда, он начал внимательно следить за потоком сотрудников, покидавших учреждение. Как и следовало ожидать, работали здесь преимущественно женщины, по большей части среднего и более чем среднего возраста, отмеченные печатью несколько двойственного социального положения: с одной стороны, они трудились как бы в солидном государственном учреждении, числились в могучей армии чиновников, свысока смотрели на своих посетителей; все это придавало им вес и значительность в собственных глазах. Но, с другой стороны, оклады у них были жалкими, а взяток сотрудникам ЗАГСа никто не предлагает – не за что. Поэтому чиновничья надменность в их облике была какой-то неуверенной, а меховые шапки и воротники, знававшие некогда лучшие времена, были вытертыми, поношенными и старомодными.

Поток сотрудников постепенно редел, и Маркиз уже подумал было, что пропустил интересующую его особу, как вдруг она показалась в дверях ГорЗАГСа. Курносая веснушчатая девчушка из справочной службы спускалась по мраморным ступенькам учреждения, всхлипывая и прикладывая к глазам маленький кружевной платочек. Когда она поравнялась с Лениной машиной, Маркиз открыл дверцу и окликнул девушку:

– Машина подана! Отвезу вас, куда скажете.

Девушка вздрогнула и испуганно шарахнулась в сторону:

– Я к незнакомым мужчинам в машину не сажусь!

– Почему же к незнакомым? – Леня улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок. – Мы же с вами знакомы, я к вам приходил совсем недавно на прием узнать о своих родственниках Ильиных-Остроградских. Неужели вы меня забыли? Я этого просто не переживу! – И он театрально закатил глаза и прижал руку к своему разбитому сердцу.

– Ой, и правда! – девушка пригляделась к Лене. – Ну как, Аглая Михайловна нашла для вас документы?

– В том-то и дело, – Леня изобразил на лице крайнюю степень разочарования, – в том-то и дело, что она этих документов не нашла! Я хотел поговорить с вами об этом, но вижу, что у вас свои собственные неприятности… Но что же мы с вами разговариваем на улице, вы совсем замерзнете! Садитесь, садитесь в машину, я отвезу вас домой!

Девушка из ЗАГСа еще раз всхлипнула, представила, какая толчея в этот час в метро, и нерешительно подошла к машине. Леня помог ей устроиться на переднем сиденье и тронулся с места.

– Ну и куда ехать?

– В Купчино… – смущенно пробормотала девушка, – наверное, это слишком далеко, у вас ведь свои дела…

– Это только хорошо, что далеко, – галантно ответил Маркиз, – я дольше смогу наслаждаться вашим обществом. Только у меня будет к вам две просьбы – так сказать, в виде платы за проезд.

– Какие просьбы? – насторожилась девушка.

– Не бойтесь, ничего страшного, – Леня усмехнулся, – во-первых, скажите: как вас зовут. Меня, кстати, зовут Леонидом, а лучше – Леней.

– А я – Аня, – девушка смущенно улыбнулась, забавно сморщив свой курносый носик.

– А вторая просьба, Анечка, – скажите мне, кто вас обидел? Я ведь видел, что вы плакали…

– Нет, меня никто не обижал… – Аня еще больше смутилась, – просто… я еще совсем недавно работаю и часто что-нибудь делаю неправильно… Ну, в общем… вы понимаете…

– Это Аглая Михайловна? – догадался Маркиз. – Она вас отругала?

– Да… То есть нет… Я сама виновата… – Аня вновь начала всхлипывать и полезла в сумочку за платком.

– Так, вот что, – Маркиз решительно свернул к тротуару, – мы сейчас идем вон в то кафе, и вы мне все рассказываете.

– Я не хочу в кафе! – попыталась воспротивиться Аня. – Я не пойду с вами ни в какое кафе! Знаю я эти кафе!

– Анечка! – Леня вежливо, но решительно вытащил ее из машины, вытер, как ребенку, лицо своим большим клетчатым платком и повел, несмотря на слабое сопротивление, к дверям кафе с яркой надписью «Папа Карло» над входом.

– Анечка, запомните раз и навсегда: лучшее лекарство от стресса – это сладкое. Поверьте мне: против женских слез отлично помогают пирожные. Я как доктор прописываю вам два пирожных! А если ваш молодой организм справится с такой нагрузкой, то и три.

– Вы правда доктор? – недоверчиво спросила Аня, широко распахнув круглые детские глаза.

– Почти. – Леня усадил ее за угловой столик и отправился к стойке за пирожными.

Кроме пирожных, он принес ей фруктовый салат, десерт из взбитых сливок с шоколадом и огромную чашку кофе со сливками.

Аня замолкла и решительно занялась салатом. Леня с удовольствием наблюдал за ней, маленькими глотками смакуя чашечку кофе по-турецки.

Когда Аня покончила с салатом и пирожными, пододвинула к себе десерт и кофе, глаза уже окончательно высохли и замаслились от сытости.

– Ну, – Леня отставил чашку, – а теперь рассказывайте: чем вас обидела противная Аглая?

– Она не противная, – Аня потупилась, – она только из воспитательных соображений… я ведь совсем недавно работаю, и мне еще очень многому нужно научиться…

– Ну, рассказывайте, рассказывайте! – подбодрил Маркиз девушку. – Вам обязательно нужно с кем-нибудь этим поделиться! За что она вас сегодня отругала? Она ведь вас отругала?

– Отругала, – Аня уставилась в стол и принялась царапать ногтем сучок на деревянной столешнице, – она меня отругала за то, что я посетителю в прошлый вторник сказала, будто документы для него уже готовы… ой, это ведь я вам так сказала! – Аня окончательно смутилась.

– А почему она сегодня вдруг стала ругать вас за это, если дело было во вторник? Или вы только сегодня ей сообщили?

– Нет, – растерянно ответила девушка, – я ей во вторник все рассказала… и она тогда совсем не ругалась. А сегодня, когда я вернулась из архива, Аглая Михайловна была какая-то очень расстроенная и злая… и стала меня за это ругать… ну, за то, что я вам тогда сказала… и что у нее из-за этого неприятности…

Аня окончательно запуталась и вновь захлюпала носом. Леня внимательно посмотрел на нее, встал и направился к стойке. Через минуту он вернулся с большим бокалом «Маргариты» – текилового коктейля с искусственным снегом – и поставил бокал перед Аней. Девушка машинально пригубила коктейль и сама не заметила, как опустошила бокал. Щеки ее порозовели, она явно оживилась.

– А вообще-то, – заявила она решительно, – по-моему, у Аглаи были просто свои собственные неприятности, поэтому она так на меня и напустилась!

– Вот это гораздо больше похоже на правду, – кивнул Леня.

– Да, – Аня отправила в рот последнюю ложку десерта и, удивленно оглядев опустевшие тарелки, продолжила: – Когда я вернулась из архива, она с кем-то разговаривала по телефону, и у нее был такой вид, как будто ее отчитывают… а что, все уже кончилось? – Лицо девушки вытянулось от разочарования. – Как быстро…

Леня вскочил, бросился к стойке и через пять минут вернулся с подносом, нагруженным очередной порцией сладостей. Аня удовлетворенно вздохнула, придвинула к себе тарелочку с фруктовыми пирожными и продолжила:

– И она была страшно недовольна, что я вошла… так на меня зло оглянулась, прикрыла трубку ладонью и быстренько свернула разговор, а потом как набросилась на меня, как набросилась… а вот что это было – такое холодное, в бокале? Можно мне еще?

Леня с сомнением посмотрел на детское личико своей собеседницы, но все же встал и принес ей еще одну «Маргариту».

Аня присосалась к бокалу, замолкнув на некоторое время. Щеки ее еще больше разрумянились. Когда бокал опустел, она поставила локти на стол, посмотрела на Леню и проворковала:

– А вы все-таки симпатичный… сначала вы мне показались слишком старым, но потом я пригляделась… вы еще очень даже ничего!

– Спасибо на добром слове, – буркнул Маркиз, оглядевшись по сторонам.

– А что, Аглая вам не отдала выписку? – спросила Аня, наклонив голову набок.

Леня отметил, что она делает это в точности, как попугай Перришон. И еще он отметил, как неожиданно Аня меняет тему разговора.

– Нет, не отдала, – ответил он, горестно вздохнув, – сказала, что справка еще не готова.

– Врет! – решительно произнесла Аня и придвинулась ближе к Маркизу, заехав локтем в пирожное. – Точно врет! – Она понизила голос и продолжила прямо в ухо Маркизу: – Я к ней заглянула в верхний ящик стола, у нее эта справка давно уже там лежала! – И с заговорщическим видом девушка вложила Лене в руку сложенный вчетверо листок.

– Ну ты даешь! – воскликнул Маркиз с невольным восхищением. – Ты у нее сперла эту справку?

– Тсс! – Аня прижала палец к губам. – Здесь столько народу! Ну как вы могли такое обо мне подумать?! Сперла! Нет, конечно, я только сняла со справки ксерокопию и положила ее на место, а то Аглая меня просто убила бы! – Детские Анины глаза еще больше округлились от притворного ужаса.

Она отодвинулась от Маркиза и принялась за оставшиеся пирожные. Закончив трапезу и сыто отвалившись на спинку стула, Аня с новым интересом подняла глаза на Маркиза и слегка заплетающимся языком проговорила:

– Пое… поехали ко мне!..

– Сейчас я вас отвезу домой, – Маркиз приподнялся за столом.

– Нет, ты меня не понял, что ли? – Аня поправила сбившуюся прядь волос, закрывшую ей один глаз. – Я тебе говорю – поехали ко мне… ты меня понимаешь? Я одна живу, без никого! Поехали ко мне, и ты у меня останешься! Ты что думаешь – я маленькая, что ли? Я, что ли, ребенок? Нет! Я взрослая! Поехали ко мне!

– Ты ведь сама недавно сказала, что я уже старый. Во всяком случае, для тебя я точно староват. – Маркиз помог Ане подняться из-за стола и осторожно повел к выходу, лавируя между столиками и поддерживая девушку под локоть. Аня совсем раскраснелась и размахивала свободной рукой, так и норовя сбросить что-нибудь с чужого столика. Маркиз подумал, что она опьянела скорее от обильной еды, чем от выпивки – выпила она вовсе не так уж много.

Доведя ее до своей машины, Леня усадил девушку на переднее сиденье, бережно пристегнул ремнем и сел за руль. Затем он вытряс из нее подробный адрес, пока она еще могла связно разговаривать, и поехал в Купчино.

Через пять минут Аня уже сладко посапывала на сиденье рядом с ним. Доехав до ее дома, он с трудом разбудил девушку, довел до дверей квартиры, к счастью не встретив никого из соседей, нашел у нее в сумочке ключи и аккуратно уложил Аню на диванчик в скромно обставленной комнате.

– Останься у меня, – сонно протянула девушка, потянувшись к Лене губами, – я взро-ослая…

И мгновенно она крепко заснула, свернувшись калачиком и подложив руку под щеку.

Леня поспешно вышел из ее квартиры, осторожно захлопнув за собой дверь, спустился к своей машине и только там развернул, наконец, сложенный вчетверо листок бумаги.

– Ну что? – Лола встрепенулась и выскочила в прихожую. – Ты получил наконец информацию от своей принцессы из городского ЗАГСа?

– Не стоит ревновать к бедной девушке, – серьезно заметил Леня, – у нее тяжелая жизнь и зарплата маленькая. Но, между прочим, эти скромные работники ЗАГСа делают большое и нужное дело! Куда бы мы без них? А что это за пятна на полу?

– Это… это…

– Это снова твой проклятый попугай! – разозлился Маркиз. – Он меня в конце концов доведет!

– Зато твой котяра чуть было не поймал его! – И Лола показала ему два больших зеленых пера. – Хорошо, что я успела вовремя.

– Зачем ты вообще его выпустила из клетки? – проворчал Маркиз. – Жаль, что Аскольд не успел…

– Попугаю необходимо летать, иначе он заболеет от гиподинамии! – заявила Лола.

– Вот и выпусти его в форточку… пусть полетает…

– Только не на мороз! – вскричала Лола. – Маркизушка, ну я же не виновата, что никто не пришел по объявлению.

– А я тебя предупреждал, что так и будет, что хозяева попугая радуются жизни и форточку вообще теперь не открывают, чтобы это чудовище ненароком обратно не влетело!

Попугай сидел, нахохлившись, в углу клетки и переживал из-за своего попорченного хвоста. Кот Аскольд обосновался на шкафу и тоже выглядел очень недовольным, потому что законную добычу вырвали у него прямо из когтей – кому такое понравится?

– Ты устал, наверное, Ленечка, и проголодался, – льстиво обратилась Лола к партнеру, – давай пообедаем, а потом не спеша все обсудим.

Маркиз согласился, даже не успев удивиться – с чего это Лола так суетится? Есть ему действительно хотелось. А Лола спешила задобрить своего повелителя, потому что попугай Перришон обгадил новый пиджак от Черутти, неосмотрительно брошенный Маркизом на стул, рассыпал кофейные зерна по его ботинкам и расклевал пакет перца, так что сама Лола полчаса чихала, пока не проветрила квартиру. Но это не шло ни в какое сравнение с испорченным пиджаком, и Лола всерьез опасалась за жизнь попугая. Пиджак же нужно было срочно нести в чистку, да и то вряд ли они там смогут что-то сделать.

Когда это бывало нужно, Лола умела показать себя с самой лучшей стороны, так что после тарелки густого наваристого борща и огромного куска запеченной свинины с горошком и жареной картошкой Леня подобрел, как и любой другой мужчина, который оказался бы на его месте.

– Итак, смотри, – он разложил бумагу на журнальном столике, – у профессора Льва Михайловича Ильина-Остроградского было, как нам с тобой известно, три дочери. Со старшей все ясно, она в незапамятные времена уехала в Австралию, а тут остались две младшие и их мать. И можешь себе представить: в революцию и Гражданскую войну ничего с ними не случилось, так они и жили в том доме на Пушкарской улице.

– Небось новые власти сделали из профессорской квартиры коммуналку, а их всех запихнули в одну комнату…

– Скорее всего, но для нас с тобой это сейчас не важно. А важно то, что жена покойного профессора, Софья Николаевна, умерла в сорок втором году – понятно, в блокаду. Далее: дочь ее, Мария Львовна, одна тысяча девятьсот пятого года рождения, вышла замуж за некоего Денисова Константина Ивановича и в двадцать восьмом году родила сына, Денисова Льва Константиновича, назвав его в честь папы-профессора. Этот Лев Константинович Денисов, в свою очередь, вырос и женился, и в одна тысяча девятьсот пятьдесят третьем году у него тоже родился сын, Денисов Сергей Львович.

– Это только малая часть родственников, – заметила Лола, рассматривая длинную распечатку. – Вот австралиец-то обрадуется!

– К сожалению или к счастью, эта ветвь – неполная, потому что родители Сергея Денисова в одна тысяча девятьсот семидесятом году погибли в автомобильной катастрофе.

– Значит, вычеркиваем их? И что там с остальными? – оживилась Лола. – Много еще родственников? И этот Сергей, у него есть дети?

– Вроде бы у него никого нет, одинокий он… но вообще-то родственников… – Маркиз водил пальцем по листу, – достаточно… Сама Мария Львовна умерла в восемьдесят втором году – как видишь, у сестер была хорошая наследственность, долго все жили, но у нее была еще дочь, Елизавета Константиновна, рождения одна тысяча девятьсот тридцать второго года, и нашему австралийцу, надо полагать, она приходится двоюродной теткой.

– Приходится? – переспросила Лола. – Значит, она жива?

– Надо думать, жива, раз даты ее смерти нету! И самое главное – у нее нет детей! И внуков тоже нету! Женщина прожила всю жизнь одна. Кстати, адрес ее – Пушкарская, дом восемь, квартира пять, так что вполне может быть, что она так и живет в той самой профессорской квартире.

– Значит, от средней сестры остались два потомка – дочка и внук по фамилии Денисовы, так? – вздохнула Лола. – Переходим к младшей дочери профессора Ильина-Остроградского.

– Вот тут сложнее, – вздохнул и Леня, – о младшей дочери у нас ничего нет. Только дата рождения. Ни где жила, ни когда умерла, ни о ее детях – ничего. Данных нет – и все.

– А может быть, она до сих пор жива? И тоже всю жизнь совсем одна прожила…

– Значит, сейчас ей должно быть больше девяноста лет… Маловероятно, – с сомнением протянул Леня.

– Ну так что? – Лола встала и потянулась. – Что-то мне эти потомки покойного профессора уже порядком надоели! Посылаем все справки Лангману, пишем сопроводительное письмо, а он пускай сам объясняется со своим австралийским приятелем.

– Угу, – буркнул Маркиз, – так не пойдет. Во-первых, нас просили найти всех родственников. А мы этого не сделали, потому что младшая сестрица как в воду канула. А может, у нее было тринадцать детей?! Разве можно лишать бедных крошек их законного австралийского наследства? Во-вторых, ты уже забыла о двух убийствах? И о том, что я достал эти документы только благодаря своей исключительной же находчивости и обаянию, потому что официальным путем ничего сделать было нельзя. Все, кто пытался найти родственников Ильина-Остроградского официальным путем, мертвы.

– Ты преувеличиваешь…

– Если и преувеличиваю, то совсем ненамного. Лола, я доверяю своей интуиции: здесь что-то нечисто! Разумеется, даже если полиция расследовала убийство сотрудника агентства «Эркюль Пуаро» Андрея Бакланова, она никак не связала это дело с городским ЗАГСом. Но там, в агентстве, сразу поняли, что смерть Бакланова связана с поисками родственников австралийца, поэтому они и прервали с ним всяческие отношения без объяснения причин! На фига им такие заморочки? Они тихо-скромно отслеживают неверных супругов, а тут вдруг – нате вам, убийство! Они на такое не подряжались! Оттого тот толстяк в агентстве и меня прочь погнал – не знаю, мол, никакого австралийца и знать не хочу!

– Успокойся, – заметила Лола, – твоей интуиции я тоже всецело доверяю. Ты лучше скажи: что ты теперь собираешься делать?

– Выяснить, в чем тут проблема, – без колебаний ответил Леня, – что такого ужасного совершили эти родственники, отчего они так упорно не хотят, чтобы их разыскивали? И дальше: если Билл Лоусон тут ни при чем, то мы просто обязаны, как честные люди, предупредить его, что среди российских родственников, несомненно, наличествует криминальный элемент. Если же он знает, что не все тут ладно с его родственниками и именно поэтому не захотел обращаться в официальные органы, то в этом случае я чувствую сильнейшее желание вывести этого Лоусона на чистую воду, разоблачить его перед Лангманом и наказать за то, что он нас так подставил!

– И разумеется, у тебя уже готов подробный план действий, – недовольно процедила Лола.

– Разумеется, готов, а почему это ты так сердишься? – фальшиво удивился Маркиз.

– Потому, что в своих планах ты всегда уготавливаешь мне самую незавидную и унизительную участь! – Лола повысила голос. – Либо я – горничная, а хозяйка – обязательно жуткая стерва, либо нужно какую-нибудь ненормальную террористку охранять, либо и вовсе беременную изображать! А один раз меня вообще чуть не изнасиловали!

– Чуть не считается, – усмехнулся Маркиз и вовремя увернулся от Лолиного кулака, – не обижайся, дорогая, я ведь не обладаю твоим артистизмом!.. Итак, приступаем к работе.

– Работа – это когда деньги платят, – проворчала Лола, – а когда без денег, то это развлечение!

– Вот ради развлечения ты и пойдешь завтра на Пушкарскую, дом восемь, и постараешься разузнать все о Елизавете Константиновне Денисовой, – в голосе Маркиза появились нотки раздражения. – Только не вздумай соваться в жилконтору или расспрашивать соседей! Спугнешь старуху. И в квартиру ее не суйся под видом социального работника. Старухи обязательно документы требуют, их милиция по телевизору все время предупреждает – будьте, мол, бдительны!

– Что же мне делать – просто слоняться по двору? – разозлилась Лола. – Очень продуктивное занятие!

– Там на месте определишься, – Маркиз махнул рукой, – а если ничего не получится, тогда уж сделаем тебе документы, будто ты из собеса, и пойдешь к старухе домой.

– А ты что будешь делать?!

– А я попробую разузнать что-нибудь о Сергее Львовиче Денисове. Удивительное дело! – Маркиз рассматривал бумаги. – До войны и даже до революции в документах – полный порядок, все записано и отмечено в книгах. А как пошли семидесятые годы и дальше – так полная неразбериха! Казалось бы, и времени меньше прошло, и компьютеризация сейчас везде – так нет, никакого порядка! Адрес этого Сергея Львовича Денисова указан неправильный – улица Маршала Говорова, дом пятнадцать, квартира семь. Я узнавал – в доме пятнадцать по улице Маршала Говорова находятся сосисочный цех, стоматологический кабинет и фирма по ремонту ксероксов.

– Может, раньше это был жилой дом?

– Раньше-то был, но все жильцы выехали, исчезли – кто куда.

– Только не вздумай соваться в жилконтору, – насмешливо передразнила его Лола, – спугнешь мужика! Ищи его по своей базе данных!

– Угу, а ты представляешь – сколько Денисовых в нашем городе? – сокрушенно вздохнул Маркиз.

– Ничего, тебе попугай поможет! – насмешливо ответила Лола и скрылась в спальне.

Несмотря на то что Маркиз велел ей не залеживаться утром в постели, Лола проспала, потом долго возилась в ванной и явилась в кухню, когда ее партнер уже позавтракал. Он даже накормил животных и вывел ненадолго Пу И во двор. На улице сегодня была для зимы вполне приличная погода – легкий морозец и слабое зимнее солнышко, которое хоть и не греет, но радует.

– Лола! – Маркиз заглянул в кухню, где его партнерша варила лично для себя кофе, наполняя квартиру божественным ароматом «Арабики». – Лола! Где мой бежевый пиджак?

– Ленечка, – голос Лолы стал таким сладким, что класть в кофе сахар уже явно не было необходимости, – Ленечка, хочешь, я тебе тоже кофе сварю?

– Ты мне зубы не заговаривай! Где мой пиджак?

– Какой пиджак, Ленечка?

– Бежевый, – ответил Маркиз с исключительным терпением, – бежевый пиджак от Черутти. Мой лучший пиджак! Где он?

– А что, в шкафу его нет?

– В шкафу его нет.

– Нет, значит, и не было.

– Лолка, – Леня решительно шагнул к своей боевой подруге, она взвизгнула и отскочила за холодильник, – Лолка, немедленно признавайся, что ты сделала с моим пиджаком?

– Ничего я с ним не делала, – ответила Лола, ловко отпрыгивая за стиральную машину.

– Я тебя слишком хорошо знаю! – продолжал Леня, развивая наступление. – По глазам твоим нахальным вижу, что у тебя рыло в пуху!

– У тебя у самого рыло! – обиделась Лола. – Ты где свой драгоценный пиджак оставил? На стуле! Вешал бы вещи в шкаф – все было бы в порядке!

– А что с ним случилось? – Маркиз почувствовал недоброе. – Неужели его испортили?! Это наверняка кто-то из твоих мерзких зверей! Признавайся – собака или попугай?

– Попугай! – созналась Лола, окончательно загнанная в угол. – Но только он не виноват!

– То есть как это – не виноват?! – прорычал Маркиз. – Очень даже виноват! Ты что предпочитаешь – попугая на вертеле, попугая-гриль с пряностями или попугая-табака?

– Леня! – возопила Лола. – Неужели ты способен на такую нечеловеческую жестокость?

– А ты помнишь, сколько я заплатил за этот пиджак?! Ладно, так и быть, я готов пойти на компромисс!

– Компромисс? – подозрительно переспросила Лола. – А какой тут может быть компромисс?

– Попугай-гриль! – рявкнул Маркиз.

В этот миг, громко хлопая крыльями, в кухню влетел Перришон. Сделав круг под потолком, он плавно опустился на плечо Маркизу, легонько клюнул его в щеку и доверительно проговорил:

– Перришончик хорроший, хорроший. Дайте Периньке сахарку, сахарку и ор-решков!

Леня скосил на попугая глаза и удивленно проговорил:

– Чего это он на меня уселся? Подлизывается, что ли?

– Нет, что ты, Ленечка! – радостно воскликнула Лола, почувствовав несомненный перелом в его настроении. – Он признал тебя! Он почувствовал в тебе родную душу!

– Что ты хочешь этим сказать – что я глуп и болтлив, как попугай?!

– Ну что ты, дорогой, я совсем не это хотела сказать! Просто я вижу, что ты в глубине души – очень хороший, и ты никогда не выгонишь бедную птицу на мороз. Попугай тоже это заметил…

– И поэтому он совершенно обнаглел и испортил мой лучший пиджак!

– Все еще можно поправить, – успокаивающе сказала Лола, – мы с Пу И отдали его в чистку.

– Если еще раз повторится что-нибудь подобное, я найду на тебя управу! – решительно заявил Маркиз попугаю, но в голосе его не было должной строгости.

В последний момент Лола решила взять с собой на дело Пу И. Во-первых, Маркиз ворчал, что звери мешают ему работать, во-вторых, Лола опасалась, что попугай опять подговорит Пу И и Аскольда на какие-нибудь новые каверзы, а в-третьих, если ей суждено болтаться по двору, то будет очень уместно взять с собой песика. Тогда они ни у кого не вызовут подозрений – симпатичная молодая женщина гуляет с собачкой.

Пу И не хотел выходить на холод, но Лола надела на него теплый клетчатый комбинезон и показала любимцу в зеркале, какой он в нем красивый. Лола перебрала свои шубы и остановилась на самой скромной дубленке – ни к чему привлекать к себе излишнее внимание.

Маркиз категорически отказался отвезти их на машине к дому номер восемь по Пушкарской улице, и Лола, обиженно надув губы, громко захлопнула за собой дверь квартиры.

На улице Пу И дал понять, что ехать на общественном транспорте он не собирается, и Лола взяла частника. Это было не очень-то хорошо, потому что водитель всю дорогу восхищался Пу И и, надо полагать, отлично запомнил и песика, и его привлекательную хозяйку.

Дом номер восемь на Пушкарской оказался самым обычным – в меру старым, в меру запущенным. Этажей в нем было пять, и на втором или на третьем в свое время вполне могли располагаться профессорские квартиры. Лола прошлась по улице мимо дома и с удивлением заметила висящую на стене мемориальную доску: «В этом доме с 1895 по 1912 год жил и работал ученый и путешественник, профессор Лев Михайлович Ильин-Остроградский».

«Вот это да! – мысленно усмехнулась Лола. – Профессор-то, оказывается, знаменитость! Даже доска на доме висит…»

Лола обогнула дом и прошла под аркой во двор. Двор тоже ничем не отличался от множества других петербургских дворов – в меру загаженный, пропахший кошками, помойкой и бензином – какой-то умелец безнадежно копался в моторе стареньких «Жигулей».

Квартира номер восемь располагалась на третьем этаже, причем вход в парадную был со двора – очевидно, большую профессорскую квартиру в свое время поделили на две.

– Что же нам делать, Пуишечка? – спросила Лола. – Долго мы тут не протянем, замерзнем.

Пу И промолчал, он вообще был недоволен всей этой затеей. Лола взяла песика на руки и вошла в подъезд – не было там ни кодового замка, ни домофона. Подъезд тоже был типичным – в меру грязным, слегка вонявшим кошачьей мочой. Лола внимательно осмотрела почтовые ящики – как ни странно, все были целые. Хлопнула дверь на третьем этаже, и Лола устремилась к выходу. У подъезда она столкнулась с почтальоном – немолодой женщиной с тяжелой сумкой. Почтальонша оставила входную дверь открытой, потому что на лестнице было темновато, и стала раскладывать почту по ящикам, близоруко щурясь.

– Здравствуйте, Зоенька! – послышался приветливый женский голос. – Для восьмой ничего нет?

– Здравствуйте, Елизавета Константиновна! – откликнулась почтальонша и отдала газету спускавшейся старушке.

Лола чуть не подпрыгнула от радости. Вот ведь повезло! Нужная ей Елизавета Константиновна Денисова сама идет навстречу, как зверь на ловца. Лола отошла подальше от подъезда и начала наблюдать за подъездом издали, подхватив Пу И на руки и спрятав его под дубленку.

Старушка вышла из парадной не сразу – очевидно, она вдоволь наговорилась с почтальоншей. Когда же она показалась на пороге, Лола опять обрадовалась – на поводке старушка вела симпатичного карликового пуделя, жемчужно-серого. Это была девочка. На пуделице тоже был теплый комбинезончик, очень аккуратный, но, несомненно, самошитый.

– Пу И! – прошептала Лола. – Нам повезло!

Из-за пазухи раздался тяжелый грустный вздох – очевидно, Пу И так вовсе не считал.

Интеллигентная старушка придирчиво оглядела двор и крепче сжала поводок. Потом она недовольно нахмурилась и потянула свою очаровательную пуделицу подальше от помойки.

Лола была с ней совершенно согласна – в этом дворе приличной собаке абсолютно негде погулять.

Они прошли несколько кварталов – старуха, по наблюдению Лолы, была еще вполне бодрой, – и свернули в переулок, чтобы оказаться на пустыре, какового, по мнению Лолы, в старых районах быть не могло – там же абсолютно все застроено. Но факт имел место – здесь не то снесли старый дом, не то вырубили старые деревья, сейчас, под снегом, было не видно.

Старушка спустила свою пуделицу с поводка, и та радостно засеменила в сторону.

– Пу И, – сказала Лола строго, вынимая песика из-за пазухи, – настал твой час! Ты должен познакомить меня с хозяйкой того пуделя.

Пу И посмотрел на собачку и оживился.

– Пу И, ты должен вести себя прилично! Помни, что ты – собака интеллигентной хозяйки! – увещевала его Лола. – Оставь, пожалуйста, свои шуточки! Думаешь, я не знаю, как ты умеешь хулиганить?

Пу И удивленно покосился на Лолу.

– Да-да, если я тебя все время защищаю перед Леней, это не значит, что я ничего не замечаю! И если ты обидишь эту симпатичную пуделицу, я тебе этого никогда не прощу!

Пу И отвернулся, говоря, что не больно-то и хотелось.

– Пуишечка, ну пожалуйста! – взмолилась Лола.

Она опустила песика на снег и только было собралась отстегнуть поводок, как вдруг огромный бордосский дог, непонятно откуда взявшийся, ринулся к несчастной пуделице, широко разинув клыкастую пасть.

Несчастная оглянулась на хозяйку, но та была далеко.

– Дези! – закричала старушка, устремляясь к своей любимице. – Дези!

Дог летел огромными прыжками, пуделица в ужасе присела на снег, хозяйка ее остановилась, схватившись за сердце, и тут Лола, смелая и отважная Лола, исполнившая красивый длинный прыжок, сумела схватиться за волочившийся за догом поводок и остановить его на полном скаку.

Дог с размаху сел на снег и повернул к Лоле слюнявую морду. В глазах его Лола прочла полное недоумение: что, мол, случилось? Лола встала, по-прежнему крепко держа пса за поводок, хотя он и не думал вырываться.

– Вот спасибо-то! – послышался густой бас рядом с Лолой. – Как хорошо, что вы его поймали! А то удирает, подлец, как только я зазеваюсь…

Над Лолой возвышался огромный мужик в распахнутой красной куртке и спортивных штанах с лампасами. Желтая майка обтягивала его внушительный живот. В руке мужик держал банку пива.

– А вы не зевайте, – сердито сказала Лола, – такой пес огромный, у вас неприятности могут быть!

– Что вы, да он никого не тронет! – мужик просто излучал дружелюбие и беззаботность. – Он молодой еще, год всего, поиграть любит… Как увидит какую-нибудь собачку, так и бежит к ней…

– А играючи, голову не откусит? – с опаской спросила Лола, впрочем, она и сама уже видела, что пес не собирается ни на кого нападать.

Она всунула в руки хозяина собаки поводок и попыталась отчистить от снега дубленку, и тут как раз подоспела хозяйка пуделицы. Крепко прижимая к груди свое сокровище, старушка пошла в наступление:

– Неслыханно! Это просто неслыханно! Вы обязаны водить собаку в наморднике! Мы будем жаловаться в полицию, и вас оштрафуют!

Дог очень сконфузился, он ведь не хотел ничего плохого. Лоле даже стало его жалко. Хозяин же его, несмотря на свой малокультурный внешний вид, не стал отвечать старушке, где он желал бы ее видеть и куда хочет для этого ее послать. Он молча потянул пса за ошейник и удалился.

Старуха тотчас перестала метать громы и молнии, но ее пуделица наотрез отказалась спуститься на грешную землю.

– Дорогая! – обратилась хозяйка пуделицы к Лоле. – Вы не ушиблись?

– Нет, что вы, вот только вымазалась в снегу… – Лола вдруг вспомнила про Пу И и завертела головой.

Песик выскочил из-за дерева и помчался к Лоле. Он был такой очаровательный, весь в снегу, что Лола залюбовалась своим сокровищем. Старушка же всплеснула руками и закатила глаза:

– Боже, какая прелесть! Это ваш? Что же за порода такая?

Лола обстоятельно ответила, что порода – чихуахуа, что это очень древние собаки, выращенные в Мексике, и одно время даже считались они там священными. Песика зовут Пу И, как последнего китайского императора, Лола решила, что ему очень подходит такое имя.

Старушка от души с ней согласилась.

– Разрешите представиться – Дези! – церемонно произнесла она. – То есть это моя девочка – Дези, но мы все знаем друг друга по именам собак.

– Пу И, подойди сюда и познакомься с Дези, – позвала Лола.

Увидев такого симпатичного песика, а главное – маленького, Дези согласилась спуститься с рук хозяйки и немного поиграть с Пу И.

– Дорогая, позвольте поблагодарить вас за спасение Дези! – с чувством воскликнула старушка.

– Пустяки! – отмахнулась Лола. – У меня создалось такое впечатление, что эта махина, то есть бордоский дог, вовсе не собирался ее обижать. Он просто хотел с ней поиграть.

– Дези панически боится таких больших собак! В детстве ее покусал ротвейлер…

– О боже! – расстроилась Лола. – Бедная девочка!

– Поэтому мы стараемся гулять не в то время, когда выходят все большие собаки. Вот сейчас, например, двенадцать часов, обычно в это время хозяева уже выгуляли своих чудовищ и ушли на работу…

– Да-да, понимаю, – Лола оглядывалась по сторонам и заметила невдалеке, сразу за пустырем, вывеску небольшого кафе.

Пока она прикидывала, как бы половчее склонить старушку к походу в кафе и там, за двумя-тремя пирожными, провентилировать вопрос о ее родственниках, та помялась немного и задала вполне естественный вопрос: откуда Лола и Пу И взялись на пустыре?

– Не подумайте, что я любопытствую, но такую интересную собачку, как ваш Пу И, трудно забыть. Если бы я видела вас раньше…

– Мы переехали в этот район совсем недавно и живем вон в том доме, – Лола неопределенно махнула рукой, но старушка вполне удовлетворилась таким объяснением:

– Да, сейчас многие переезжают к нам. У нас хороший район – Петроградская сторона! В меру старый, но дома не так уж сильно запущены… Пойдемте, дорогая, что-то я замерзла. Но мы обязательно будем встречаться на прогулках, ведь мы, маленькие собаки, должны держаться вместе!

– Буду очень рада продолжить знакомство, – улыбнулась Лола, – меня зовут Ольга.

– А меня – Елизавета Константиновна. С удовольствием пригласила бы вас на чай, но сегодня…

– А давайте я вас приглашу на чай! – обрадовалась Лола. – Вот в это кафе! А вы уж – в следующий раз… Посидим, погреемся чуть-чуть и по домам. Мой Пу И очень любит миндальные пирожные.

– И Дези тоже… но только без крема! Жирное ей вредно!

В кафе было безлюдно – время такое, и девушка за стойкой разрешила им взять с собой собачек. Правда, старушка клятвенно уверяла, что ее Дези – это образец ума и хорошего воспитания, а Лола тихонько пообещала оставить девушке хорошие чаевые, но так или иначе собаки устроились под столом и зачавкали миндальными пирожными. Пу И вел себя вполне прилично, не пытался приставать к пуделице с неприличными предложениями и не отнимал у нее пирожное.

– Приятное местечко, – сказала Елизавета Константиновна, отпивая глоток ароматного кофе, – а я вот ни разу здесь не была…

– А вы давно живете на Петроградской? – начала Лола допрос по всем правилам.

– Всю жизнь, милая, всю жизнь, – вздохнула старушка, – и родилась здесь, в той самой квартире, где и сейчас живу. Только раньше она была полностью собственностью нашей семьи… Но это давно было, еще до революции… Я, конечно, этого не помню, но мне мама много об этом рассказывала, и бабушка тоже, она еще до войны жива была. Жили все мы в той же квартире, только оставили нам всего две комнаты. Ну, да по тем временам и это неплохо было. А бабушка, помню, все ходила и показывала, что там, вон, где сейчас Аникеевы живут, была детская, а где Валентин Игнатьич поселился, что в школе для трудновоспитуемых работал, – там дедушкин кабинет был… Квартира у нас большая была, пять комнат! Потом ее пополам поделили, но это уж после войны. В ту часть, что отделили, какой-то важный полковник с семьей въехал, а у нас так коммуналка и осталась…

– А большая раньше у вас семья была? – осведомилась Лола, боясь, что старушка сейчас отвлечется на застарелые коммунальные распри и начнет жаловаться на соседей.

– Большая… по тем меркам, обычная – отец, мать, детей трое… Ну, конечно, еще няня в доме жила и прислуга…

– Кухарка?

– Нет, милая, кухарки мы отдельно не держали, – старушка поджала губы. – Это теперь норовят – и кухарку, и горничную, и для детей гувернантку, и охранников кучу наймут! А толку-то… чуть ли не каждый день по телевизору говорят, что какого-то нового русского убили…

– Ну, не будем про плохое вспоминать, – Лола внимательно следила, чтобы разговор шел в нужном направлении, – вы про семью расскажите, как вы до революции жили?

– О, семья у нас непростая была! – оживилась старушка. – Когда вы мимо моего дома пройдете – дом восемь, – там доска мемориальная висит: в этом доме, мол, жил профессор Ильин-Остроградский. Так вот это мой дедушка! – Старушка с гордостью глянула на Лолу, радуясь произведенному эффекту.

– Что вы говорите? – Лола всплеснула руками, что от нее и требовалось. – Ну надо же! Расскажите подробнее!

И слова полились из Елизаветы Константиновны мощным потоком. Беседа текла ровно и неторопливо, как река по равнине. Старушка никуда не спешила, собаки под столом были увлечены пирожными и друг другом, Лола же следила только за тем, чтобы старушка не уклонялась от нужной темы и не сворачивала в сторону. Но, как она поняла вскоре, ничто не могло отвлечь Елизавету Константиновну от самой важной для нее темы – семьи.

– Дедушка мой был ученым – исследователем древних народов Африки. Он читал лекции в университете, но специфика его работы заключалась в том, что нужно было много путешествовать. Сами понимаете, представителей народов Африки в России никак не найдешь! Дед много ездил, привозил, кроме материалов, разные редкости – негритянские маски, шаманские амулеты из зубов диких зверей, языческих божков из эбенового дерева, наконечник негритянского ассегая. Мама говорила, что раньше в коридоре стояла вырезанная из черного дерева фигура бога Мабуту, и они с сестрой очень боялись ее, особенно вечером, когда темно.

– У вашей мамы были еще?..

– Еще две сестры, – с готовностью ответила Елизавета Константиновна, – старшая и младшая, Анна и Татьяна.

– Наверное, и в то время было вашей бабушке трудно с тремя детьми, тем более что муж долгое время отсутствовал… – бросила Лола реплику.

– Дорогая моя, вы смотрите прямо в корень! – старушка воскликнула это так громко, что пуделица Дези высунула голову из-под стола.

Выглядела она что-то слишком уж довольной, так что Лола даже забеспокоилась – что они там с Пу И делают?

– Дорогая моя, вы совершенно правы! Мама рассказывала, что помнила своего отца лишь урывками. Он пропадал где-то по полгода, потом приезжал – загорелый, незнакомый… Впрочем, он ведь умер, когда маме было семь лет, а ее сестре Тане и того меньше – четыре года. Да, бабушка осталась одна с тремя детьми. От отца остались какие-то средства, ей платили пенсию на детей, но жили мы небогато, даже пускали жильцов. А потом… ну, сами понимаете, квартиру отобрали, и все стали бедными, никто не выделялся.

– И что же было дальше? Как сложилась судьба семьи? – В голосе Лолы звучал неподдельный интерес.

– Бабушка иногда говорила, что над нашим семейством тяготеет какой-то рок. То есть не то чтобы рок, но от отца дочерям достались такие гены, что их тоже просто тянет куда-то! Они ведь даже ссорились с дедом: он был гораздо старше бабушки, она вышла замуж совсем молодой. И вместо спокойной обеспеченной жизни получила она полное одиночество – при живом-то муже. Ладно, был бы он какой-нибудь молоденький вертопрах! Так нет, солидный человек, старше ее на пятнадцать лет. И вот, ничего не мог с собой поделать. Сам говорил, что внутри у него сидит какой-то чертик, который тянет и тянет его путешествовать! И ведь дочери унаследовали эту его черту – все, кроме моей мамы. Она-то как раз прожила всю жизнь в нашей квартире, выезжала только на дачу, в Мельничный Ручей.

– Хотите еще кофе? – перебила ее Лола.

– Хочу! – с энтузиазмом согласилась старушка.

Из-под стола доносилась какая-то странная возня, но Лола сочла за лучшее туда не заглядывать.

– Начну по порядку! – вновь заговорила Елизавета Константиновна. – Мамина старшая сестра, Анна, обстригла волосы, переоделась мальчиком и в тысяча девятьсот четырнадцатом году нанялась юнгой на корабль, то есть сбежала из дому, потому что бабушка, естественно, не одобрила бы такого ее поведения. Но дедушкин чертик сделал свое черное дело.

– И вы никогда о ней больше не слышали?

– В семнадцатом году один человек… Вася Миклашевский, то есть Василий Петрович Миклашевский, дедушкин ученик и соратник, вернулся в Россию и сказал, что совершенно случайно видел Анну в Марселе. Но он не успел с ней поговорить, так что ни в чем не был уверен.

– Она не писала матери и сестрам?

– Нет, ни одного письма, – вздохнула Елизавета Константиновна, и Лола поняла, что то самое письмо, которое вышедшая замуж Анна послала родным, попросту до них не дошло.

– Так что про Анну мы так ничего и не узнали никогда, – вздохнула Елизавета Константиновна, – но бабушка говорила, что сердце ей подсказывает: Анна жива и все у нее хорошо. Хотя характер был у Анны непоседливый, человек она в общении была легкий, никогда не унывала и везучая была – страшно. Так что нашла она, верно, свою судьбу, не вечно же матросом ходила.

«Это точно», – подумала Лола, вспомнив все, что ей было известно об Анне Лоусон.

– Так мы и жили, – вздохнула старушка, – все в одной комнате – мама с папой, мы с братом и бабушка за шкафом. Комната хоть и большая, но сами представляете, каково это – всем вместе. Но никогда не ссорились. Отец мой был… ну, скажем так, человеком малообразованным. Помню, я как-то разговор подслушала бабушки с мамой, что он, мол, хоть нам и не ровня – из деревни, но человек неплохой – добрый, детей, то есть нас, любит… И к ней, надо сказать, к бабушке, отец хорошо относился – уважал ее за грамотность и культуру… Война всех разметала. Отец на фронте погиб, бабушка здесь умерла, в блокаду. Я этого не помню – нас с братом эвакуировали за Урал. Мама в сорок четвертом году за нами приехала…

– У вас брат был? – Лола возобновила допрос.

– Да, Левушка… так мы в детстве дружили… – голос Елизаветы Константиновны дрогнул, и она надолго замолчала.

Лола понимала почему – она-то знала, что брат Елизаветы Константиновны умер. Однако следовало срочно заняться остальными родственниками, а то как бы старуха не спохватилась, что раскрывает душу совершенно незнакомому человеку, и не сбежала бы домой, прихватив свою очаровательную пуделицу. Кстати, что-то там под столом подозрительно тихо!

Лола осторожно отогнула край скатерти. Пу И лежал на боку с выражением живейшего блаженства на мордочке, а Дези старательно облизывала его уши. Чихуахуа недовольно покосился на Лолу – какого, мол, черта тебе здесь нужно? – так что она даже слегка приревновала свое сокровище к наглой навязчивой пуделице. Несомненно, Дези очень хорошенькая и отлично воспитана, но нельзя же все-таки так необдуманно увлекаться первой попавшейся смазливой девчонкой! Лола решила дома серьезно поговорить с Пу И, а пока продолжила беседу со старушкой самым задушевным тоном:

– Вы ничего не говорите о третьей сестре вашей мамы – Татьяне. Она тоже унаследовала от вашего знаменитого деда ген непоседливости и «охоты к перемене мест»?

– О, в полной мере! – усмехнулась старушка. – И еще – ужасный, своенравный характер. Конечно, я этого не помню, я вообще никогда не видела свою тетку, она уехала из дома, когда я была совсем маленькой. Помню, как сильно кричали они все, а потом бабушка долго плакала…

– Что же случилось? – заинтересованно спросила Лола, готовая в случае отказа старушки отвечать применить метод кнута и пряника, точнее – только пряника, то есть взять Елизавете Константиновне третью чашку кофе.

– Вы не поверите! – Пожилая дама и не собиралась останавливаться на половине рассказа. – Вы не поверите, милая, что случилось! Татьяна, младшая сестра моей матери, не нашла ничего лучше, чем пойти служить в ЧК!

– Что-о?!

– Вот именно, дорогая, вот именно! – старушка воскликнула так громко, что девушка за стойкой оглянулась и посмотрела на нее неодобрительно, после чего сделала погромче радио – какую-то «Европу-плюс» или «Радио-максимум».

Елизавета Константиновна тотчас опомнилась и продолжала трагическим шепотом, оглядываясь и округлив глаза:

– Да, именно так все и было! Я, конечно, по младости лет ничего тогда не понимала, но потом, уже после войны и смерти бабушки, когда я выросла, мама рассказывала всю эту историю в подробностях.

И, поскольку Лола была вся внимание, старушка набрала в грудь побольше воздуха и заговорила:

– Таня с детства была очень своевольной, она не признавала ничьих авторитетов. Правда, когда начались все эти неприятности, – это бабушка Софья Николаевна так называла революцию и Гражданскую войну… она еще анекдот рассказывала: «Встречаются две старухи «из бывших». «О, у ваших соседей я слышала, прибавление семейства. Кто же родился?» – спрашивает одна. «Мальчик», – отвечает другая. «И как же его назвали?» Вторая старуха надолго задумывается: «Кажется, что-то революционное… ах да! Орест!»

И Елизавета Константиновна заразительно захохотала. Лола для приличия улыбнулась, подумав, что, если бабуля начнет рассказывать анекдоты, так можно и до вечера тут просидеть, что совершенно не входит в ее, Лолины, планы. Да и Пу И что-то уж очень увлекся ласками серебристой пуделицы. А вдруг будут дети?! Да нет же, если бы Дези была в таком опасном состоянии, старуха ни за что не спустила бы ее с поводка. Интересно, на что были бы похожи щенки от чихуахуа и пуделя? Наверное, это выглядит кошмарно!

«Господи, что за чушь лезет в голову! – оборвала свои мысли Лола. – Слава богу, у меня мальчик, и в подоле он мне щенков не принесет!»

– Так вот, Тане не было еще и десяти лет, когда случилась революция. Ее юность пришлась на двадцатые годы. Она очень прониклась идеологией большевизма, даже вступила в комсомол. Училась, правда, она хорошо, все ей легко давалось. Бабушка очень хотела, чтобы она поступила в университет, но Татьяна после школы по путевке комсомола попала в ЧК. Можете себе представить, в нашей семье – чекист! Это притом что очень многих бабушкиных знакомых тогда, в то тяжелое и жестокое время, ну… вы понимаете… хотя что вы можете понимать! – вздохнула старушка. – Вы ведь такая молодая…

Лоле стало скучно. Она злилась на Маркиза за то, что он заставил ее тащиться на Пушкарскую улицу и выслушивать бредни выжившей из ума старухи. Она злилась на австралийца Билла Лоусона, которому втемяшилось в голову разыскать русских родственников. На фига вообще это нужно?! Кому и когда была от родственников польза! Они сползаются только на свадьбы и похороны. Лола была уверена, что если, не дай бог, старуха, сидящая перед ней, завтра окочурится, тут же на свет божий выползут десятки ее родственников! Кстати, нужно иметь эту мысль в виду – на крайний случай.

Еще Лола злилась на Лангмана за то, что он подсунул им такую работенку, и на себя – за то, что не сумела от нее отвертеться.

– Короче говоря, в семье был жуткий скандал! – как ни в чем не бывало продолжала старуха свой рассказ. – Мама говорит, что она единственный раз в жизни видела бабушку в такой ярости. Но у Татьяны, как я уже говорила, был твердый характер. Если она вбила что-то себе в голову, то никто, даже родная мать, не мог ее остановить!

– И как же она поступила?

– Разумеется, она ушла из дома. А потом и вообще уехала из Ленинграда. Было это в двадцать седьмом году, ее послали в Среднюю Азию усмирять остатки басмачей. Письма приходили очень редко, она прислала только одну фотографию – на ней она была в кожанке и с револьвером. Потом началась ликвидация кулачества, мама с бабушкой читали в газетах ужасные вещи. От Татьяны приходило несколько строчек раз в полгода – мол, жива-здорова, и все. Но по обратному адресу бабушка поняла, что Таня – на Украине. Затем письма вообще перестали приходить, а потом, уже после моего рождения, году в тридцать пятом – только я, разумеется, этого не помню, – вдруг пришло большое письмо о том, что у Тани родилась дочка.

– Да что вы говорите? – обрадовалась Лола, чуть не заснувшая от бесконечных воспоминаний старухи. – Значит, у вас есть двоюродная сестра?

– В том-то и дело, что нету, – огорчила ее Елизавета Константиновна, – но я уж по порядку.

«О Господи! – мысленно вздохнула Лола. – Убью Леньку!»

– Татьяна написала, что родила дочку и живет теперь в маленьком городке Улыбине, у матери своего мужа. Где муж, кто он такой, не написала, только имя – Куренцов Павел. Девочку назвали Ларисой. И адрес был обратный в письме на имя Алевтины Егоровны Куренцовой.

– Ну и память у вас! – польстила ей Лола. – Так давно все это было, а вы все помните…

– Это, милая, история семьи, – наставительно ответила старуха, – это надо помнить! Вот так, а в тридцать седьмом году бабушку вызвали в НКВД. И очень грубо расспрашивали – что она знает о своей дочери Татьяне? Бабушка твердо отвечала, что ничего не знает, что ни разу, начиная с двадцать седьмого года, она не видела дочь и понятия не имеет, где она сейчас. А сама по некоторым их недомолвкам поняла, что Татьяну арестовали! Тридцать седьмой год – тогда же мели всех подряд! Органы чистили в первую очередь…

– За что боролись, на то и напоролись, – тихонько сказала Лола, но старуха ее услышала.

– Трудно судить их, ведь Татьяна была маминой сестрой… Бабушка прибежала домой и сожгла все Танины письма, оставила только фотографию – ту, где дочь была в кожанке. А когда прошло полгода и все утихло, она поехала в город Улыбин и по адресу, который помнила наизусть, нашла дом Куренцовой Алевтины Егоровны. Она спрашивала о девочке, о Ларисе, и представилась матерью Татьяны. Но старуха встретила ее очень неприветливо и сказала, что Лариса умерла от скарлатины несколько месяцев тому назад. Больше ни на какие вопросы она отвечать не стала и буквально вытолкала бабушку прочь из дома.

– Печальный конец истории, – с облегчением сказала Лола.

– Если уж быть до конца честной, то это еще не конец, – задумчиво протянула Елизавета Константиновна.

«Черт бы тебя побрал с твоей ветхозаветной честностью!» – злобно подумала Лола.

– Значительно позже, году в пятьдесят пятом, уже когда Левушка женился и ребенок у него родился, Сереженька, мама жила с ним на даче, в Мельничном Ручье. И я в субботу к ним поехала. И в квартире осталась только соседка тетя Маша Аникеева. Вот она и рассказывала: звонит, мол, в дверь какая-то девица и спрашивает Ильиных. Тетя Маша ее, конечно, дальше прихожей не пустила, потому что, говорит, девица была какая-то замызганная. И говорит: мол, Ильиных таких в квартире нету, а были раньше Ильины-Остроградские, а ты кто им будешь-то? Та попросила водички ей дать попить, а потом и отвечает: она – Лариса, дочка Татьяны, которая тут раньше жила. Тетя Маша Татьяну с трудом, но вспомнила – эвон, говорит, уже Татьяны-то лет тридцать тут нету! И про дочку ее мы ничего не знаем. И мать Татьяны, мол, в войну умерла, а сестра жива. Но их сейчас никого нету, так что ты приходи-ка завтра, там, или послезавтра, когда кто-то из них будет, а я ничего не знаю. Девица постояла-постояла, да и ушла. Тетя Маша человек незлой была, да только сказала так – уж больно чудно, знать мы не знаем ни про какую Ларису, а тут – нате вам! Опять же ворья сколько развелось, что хочешь наболтают, лишь бы в квартиру влезть!

– Ну и что? – скрывая зевоту, спросила Лола.

– Да ничего, не пришла больше та девушка, видно, и впрямь мошенница какая-то была. Ведь сказали же тогда бабушке в городе Улыбине, что Лариса умерла от скарлатины.

– А про мать ее, Татьяну, вы больше ничего не слышали?

– Как не слышать! – старуха пожала плечами. – В шестидесятые годы выдали нам справку в органах, что Татьяна Львовна Ильина-Остроградская умерла в Устьлаге от брюшного тифа в одна тысяча девятьсот тридцать девятом году. Вот такая история. Была семья – и нету, никого не осталось, как будто ветром всех унесло…

– Как же – никого? Ведь у вас брат был и племянник… вы мне сами говорили…

– Ох, милая! Может, и правда – рок какой-то над нашей семьей висит, – тяжело вздохнула Елизавета Константиновна. – Погиб брат мой Левушка со своей женой Верой в автокатастрофе! Ехали они после отпуска из Крыма на легковой машине, и врезался в них здоровенный грузовик. Водитель пьяный был, и ему хоть бы что. А они оба умерли на месте…

– Ребенок сиротой остался? – сочувственно спросила Лола.

– Да нет, что вы, Сереженьки к тому времени уже в живых не было.

– Как так?! – теперь Лола взволновалась по-настоящему.

Ведь Маркиз же получил в ГорЗАГСе справку, где черным по белому было сказано, что Сергей Львович Денисов жив и здоров, только с адресом какая-то петрушка выходила…

– А вот так, – старуха скорбно поджала губы, – когда ему одиннадцать лет было, отдыхал Сережа в пионерском лагере под Вырицей. Пошли все купаться, ну и недоглядели вожатые – утонул ребенок. Оредеж – река хоть и узкая, но коварная – затянуло его в яму, там ключи холодные… вот как.

– Ну надо же… – протянула Лола в полном смятении.

Оставалась надежда, что старуха что-то путает, возможно, родственники перессорились, и она понятия не имела, кто там жив, а кто умер. Странно, конечно, но с этими старыми девами еще и не такое бывает! Тем более что рассказывает она все это незнакомому человеку… можно и поднаврать, никто проверять не станет. Лола еще раз внимательно поглядела на Елизавету Константиновну. Нет, не производит она впечатления ненормальной! Вполне здраво все рассказывала, а что с бесконечными подробностями, так у стариков всегда так – все, что сорок лет назад было, они в подробностях помнят, а куда нынче утром кошелек положили – напрочь из головы у них вылетает…

Впрочем, Лола тут же подумала, что Елизавета Константиновна и насчет кошелька ничего не забудет, не в тех она еще годах, маразма у нее нет.

– И что же, не нашли тела-то Сережиного? Ведь речка все-таки небольшая, не море…

– Ну что вы! Конечно, нашли, сразу же вожатый за ним в воду прыгнул, да только Сереженька уже захлебнулся, не откачали его… Как сейчас помню, позвонили из Вырицы, почему-то нам – возможно, родители его на работе были. Мама моя, как услышала такую новость, так замертво у телефона и свалилась. А я не знаю – то ли мне матери «Скорую» вызывать, то ли к брату на работу ехать – с такой новостью страшной… Спасибо, соседи наши тогда мне помогли, с матерью посидели… Что с Верой было, невесткой, – не передать! А мама так и пролежала долго в предынфарктном состоянии, без нее мы Сереженьку хоронили… Бабушка наша на Серафимовском кладбище похоронена, вот туда к ней его и…

«Чушь какая-то, – подумала Лола. – А кто же тогда тот Сергей Львович Денисов, чьи данные принес Ленька из ГорЗАГСа?»

Нужно было поскорее связаться с Маркизом. Тут – очень кстати – раздалось повизгивание, и Пу И вылез из-под стола – очевидно, он пресытился ласками любвеобильной пуделицы.

– Пуишечка, детка, – заворковала Лола, – наверное, мы задержались… Тебе нужно выйти?

Умный Пу И дал понять, что ему срочно, немедленно нужно выйти, иначе он за себя не отвечает! Лола подхватила песика на руки, дала девушке за стойкой хорошие чаевые и сердечно распрощалась со старушкой, выразив надежду на дальнейшие встречи. Дези умильно смотрела на Пу И, но он не реагировал.

– Правильно, нужно держать их в строгости! – назидательно шепнула песику Лола.

Дома они застали злобного и голодного Маркиза. Он усиленно тер покрасневшие глаза и требовал сочувствия и усиленного питания.

– Ты просто не представляешь, сколько у нас в городе Денисовых! – пожаловался он Лоле.

– Но не все же Сергеи Львовичи…

– Верно! И не все – рождения пятьдесят третьего года. Но того самого, который нам нужен, как раз в базе данных и нету! Думал, там путаница какая-то. Есть Сергей Денисов, рождения пятьдесят третьего года, но он не Львович, а Леонтиевич. Есть и один Сергей Львович Денисов, но ему сейчас где-то под восемьдесят, не то это, я проверял.

– А еще есть Сергей Львович рождения пятьдесят третьего года, но он не совсем Денисов! – подхватила Лола.

– Издеваешься! – вскипел Маркиз.

– А хочешь, я скажу тебе, где искать нашего Сергея Львовича Денисова? – прищурилась Лола.

– Ну и где, ты узнала?

– На Серафимовском кладбище! Вот!

– Как это?! – оторопел Маркиз. – Что он там делает?!

– Лежит! В могиле! Потому что бабуля мне совершенно точно сказала, что ее племянник, Сереженька Денисов, утонул в возрасте одиннадцати лет в речке Оредеж, когда отдыхал летом в пионерлагере под Вырицей.

– Ничего себе – ребенок отдохнул!

– Да, Оредеж – очень коварная река…

– Что-то я ничего не пойму, – расстроился Маркиз, – давай-ка по порядку рассказывай…

– Если по порядку, то ты точно с голоду помрешь! – злорадно пообещала Лола. – Но историю семьи Ильиных-Остроградских я теперь знаю во всех деталях и подробностях.

– Погоди, ты сначала про Денисова…

– Может быть, бабулька по старости лет что-нибудь перепутала? – проговорил с сомнением Маркиз, внимательно выслушав Лолин рассказ.

– Ерунда! – запальчиво воскликнула Лола. – Ты бы видел эту старушку! Будь спокоен, у нее все отлично и с памятью, и с соображением. Скорее это мы с тобой что-то перепутаем, нежели она.

– Но все-таки проверить нужно. На каком, ты сказала, кладбище похоронен этот ее племянник?

– На Серафимовском, – терпеливо ответила Лола и все же не удержалась от колкости: – Видишь, ты вроде бы еще молодой, а с памятью у тебя явно не все в порядке. Я только что тебе об этом говорила, а ты уже забыл!

Леня не нашел достойного ответа и предпочел промолчать. Сказав на прощание коту Аскольду, что они оставляют его за старшего в их маленьком зоопарке, Маркиз и Лола отправились на Серафимовское кладбище.

Если летом кладбища могут производить впечатление пусть печальное, но умиротворяющее, если длинные ряды могил, утопающих в цветах, затененных вековыми деревьями, навевают на живого человека мысли о вечности и спокойную элегическую грусть, то зимой трудно найти картину большего уныния и грусти. Запорошенные снегом могилы, черные покосившиеся кресты среди сугробов и голых деревьев и на самого жизнерадостного человека нагонят чувство безысходности и лютую тоску. Кажется, так и говорят эти заснеженные кресты: и ты будешь сиротливо лежать в такой же мерзлой земле, и никто не придет на твою могилу…

Отгоняя безрадостные мысли, Маркиз брел по кое-как расчищенной дорожке к конторе Серафимовского кладбища. Вдалеке тащилась унылая процессия, провожавшая в последний путь кого-то новопреставившегося – смерть не выбирает времени года, и родственникам покойного приходится идти за его гробом по колено в снегу, с нетерпением ожидая возможности выпить рюмку водки, которую принято осушать прямо над свежей могилой – за упокой души.

Возле кладбищенской конторы стояло несколько сверкающих лаком иномарок, недвусмысленно говоривших о высоком достатке здешнего персонала. Маркиз открыл дверь, прошел в жарко натопленную прихожую, оттуда – в кабинет местного начальника. Здесь сидел за письменным столом откормленный мужик с удивительными глазами. Глаза эти смотрели вроде бы на посетителя, но вроде бы и куда-то совсем в другую сторону, создавая у неподготовленного человека ощущение своей полной незначительности и абсолютной неуместности своего присутствия в этом теплом и уютном начальственном кабинете.

– Слушаю вас, – проговорил хозяин кабинета, глядя одновременно и на Маркиза, и вовсе не на него.

– Я хотел бы найти могилу своих родственников. Софья Николаевна Ильина-Остроградская, похоронена в одна тысяча девятьсот сорок втором году, и Сергей Денисов, подхоронен в ту же могилу в шестьдесят четвертом…

– Но это же совершенно не ко мне вопрос! – Удивление и даже возмущение хозяина кабинета были вежливыми, но вполне очевидными: что это, мол, вы отвлекаете такого значительного человека, предназначение которого – решать глобальные мировые вопросы, сущей ерундой.

– А к кому? – осведомился Маркиз, стараясь не раздражаться без особой необходимости.

– К Аполлонову, к бригадиру Аполлонову, – отмахнулся большой человек и, предупреждая неизбежный вопрос, добавил: – Он там, возле часовни, – последовал неопределенный жест рукой, – возле часовни работает.

Когда Леня уже покидал уютный натопленный кабинет великого человека, в спину ему крикнули:

– А документы-то, документы на захоронение у вас имеются?

– А что? – удивленно оглянулся Леня.

– Без документов у вас вряд ли что-то получится.

– Что, без документов мне уже и бабушкину могилу не покажут? – проговорил Леня, едва сдерживая возмущение.

– Сами же понимаете, – невозмутимо ответил хозяин кабинета, окончательно забывая о посетителе.

Маркиз вышел на улицу и с удовольствием вдохнул свежий сырой холодный воздух – после теплой затхлости кабинета. На голых черных березах галдели обсевшие их стаи галок. Оглядевшись по сторонам, Леня увидел – действительно, неподалеку от конторы – голубую невысокую часовенку и пошел к ней.

Возле часовни толклось человек пять работяг в непременных заскорузлых ватниках и кирзовых сапогах, занятых выяснением традиционных и старых как мир вопросов: кто из них не туда зафигачил офигительную хреновину и кто с чьей матерью состоял в интимных отношениях. От всякой другой подобной группы работяг эти кладбищенские труженики отличались только удивительными глазами, совершенно так же, как и у их начальника, смотревшими совершенно не в ту сторону и создававшими у всякого стороннего человека ощущение собственной незначительности и неуместности.

Выбрав среди работников лома и лопаты человека с самыми удивительными глазами и закономерно предположив, что он-то и является их начальником, способным разрешить вопрос с могилой, Маркиз обратился к нему, придав своему голосу выражение настойчивой вежливости:

– Я извиняюсь, вы – бригадир Аполлонов?

– Ну, я Аполлонов. А что с того?

– Да вот я хотел бы найти могилу своих родственников, Ильиных-Остроградских.

– А при чем тут, спрашивается, Аполлонов? – осведомился бригадир.

Как и многие люди, страдающие синдромом начальственного хамства, бригадир любил говорить о самом себе в третьем лице.

– А мне начальник ваш, – Леня махнул рукой в направлении конторы, – начальник ваш посоветовал к вам обратиться.

– Хорошо ему советовать! – возмутился Аполлонов. – Хорошо ему советовать – у себя, в теплом кабинете сидючи! А Аполлонову приходится весь день бегать по кладбищу, как Жучке! Сам бы побегал, тогда и советовал бы, к кому обращаться! Вон их сколько тут, могил этих! Где их все упомнить! – и Аполлонов широким жестом обвел ровные ряды запорошенных снегом холмиков.

– Зачем же их все запоминать? – Маркиз постепенно начинал закипать. – Я так думаю, что у вас план кладбища должен быть!

– Думает он! – обиженно промолвил бригадир. – А вот Аполлонову некогда думать, Аполлонову приходится целый день бегать по кладбищу, как Жучке какой-то…

Испугавшись, что сейчас бригадир «запустит» свои жалобы по второму кругу, Леня полез во внутренний карман и извлек на свет божий традиционное средство решения всех мыслимых проблем – приятно хрустящую зеленую купюру с портретом президента Франклина.

При виде задумчивого американского президента бригадир Аполлонов мгновенно оживился, и даже его неуловимый взгляд тут же нашел вполне конкретное направление.

– Вам начальник посоветовал лично к Аполлонову обратиться? – проговорил он с суетливой вежливостью, мановением руки оприходовав зеленую купюру. – Это правильно, Аполлонов – он кладбище знает, как родную квартиру, ему любую могилу найти – все равно что в туалете унитаз… да и план, конечно, имеется, как же в нашем деле без плана?

Он вытащил из-за пазухи ватника сложенный в несколько раз лист полупрозрачного пергамента, с трудом развернул его на ветру и, переспросив Леню: «Как, вы сказали, фамилия-то?» – уставился в одному ему понятные условные значки, покрывавшие план.

– Ильины-Остроградские, – отчетливо повторил Маркиз, – первое захоронение – в сорок втором году, во время блокады, а потом в шестьдесят четвертом году подхоранивали…

– Ясненько, ясненько, – невозмутимо пробубнил бригадир, водя по рвавшемуся из рук на ледяном ветру плану грязным квадратным ногтем. – Аполлонову могилу найти…

– Я помню, помню, – нетерпеливо перебил его Маркиз, – все равно что унитаз в туалете…

– Во-во, – порадовался Аполлонов хорошей памяти клиента, – да вот же она, могилка эта, – четырнадцатый квадрат, четвертая могила от угла Волынской дорожки и Пензенской!

– Короче, куда мне идти-то?

Аполлонов указал Маркизу направление и дал ему простые и четкие инструкции. Леня под легкий скрип снежка двинулся в указанном направлении. В стороне от конторы и церкви начались редко посещаемые места, нехоженые дорожки, засыпанные снегом по самые ограды могил. Леня с трудом там пробирался, по колено проваливаясь в снег. Наконец он прочитал на металлической табличке надпись: «Волынская дорожка». Отсчитав четыре могилы от угла, он увидел прямо перед собой заваленную снегом каменную плиту. С трудом добравшись до памятника по глубокому снегу, он очистил заиндевелую надпись на плите и прочел: «Капитан третьего ранга О.А. Сильверсван».

Могила была явно не та.

Маркиз огляделся по сторонам. Аполлонов сказал – четвертая могила от угла… но, может быть, отсчитывать надо было не в эту сторону? Леня вновь выбрался на дорожку, кое-как отряхнул брюки от налипшего на них снега и пошел в другую сторону от перекрестка.

Четвертая могила с другой стороны оказалась невысоким холмиком, на котором возвышался каменный крест. Леня тяжело вздохнул и вновь углубился в снежную целину. На этот раз его труд увенчался успехом: стряхнув снег с креста, он увидел едва различимую надпись на камне:

«Софья Николаевна Ильина-Остроградская. 1878–1942».

Ниже на кресте была прикреплена бронзовая табличка с более свежей надписью:

«Сережа Денисов. 1953–1964».

Вернувшись к воротам кладбища, где в теплой машине его дожидалась Лола, Маркиз рухнул на переднее сиденье и озябшими руками достал из бардачка фляжку с коньяком.

– Ты что? – удивленно уставилась на него Лола. – Разве можно? Ты же ведь за рулем!

– Ну и что с того? – ответил Маркиз, стуча зубами от холода. – Гаишники за отдельную плату нас еще и с почетным эскортом до дома довезут, а если я сейчас не согреюсь, воспаление легких мне обеспечено!

Он сделал несколько порядочных глотков, и лицо его порозовело, а зубы перестали стучать.

– Ну что, нашел? – осведомилась Лола.

– Нашел. Все в точности так, как сказала твоя бабулька: Сергей Денисов умер в шестьдесят четвертом году в возрасте одиннадцати лет.

– Вот так вот, а ты в ней сомневался!

– Я не в ней сомневался, а в обстоятельствах. И мне очень интересно: какого же это хмыря мне подсунули в ГорЗАГСе?

– Да я так понимаю, что он очень не хотел подсовываться, поэтому там и заморочки были, и с Денисовым этим не все чисто.

– Да, и заморочки серьезные. Оттого и адреса его не найти. Но у меня уже есть идея.

– Опять пойдешь к своей девчонке? Думаешь, она что-то знает? – ревниво проговорила Лола.

– Нет, незачем ее сюда вмешивать, она ни при чем. А вот законтачу-ка я с самой Аглаей Михайловной, с этой королевой ГорЗАГСа! Просто жажду с ней познакомиться! Что-то мне подсказывает – через нее я смогу выйти на этого неуловимого псевдо-Денисова…

На следующий день, в одиннадцатом часу утра, когда все работающие и служащие граждане давно уже отправились по своим рабочим местам и служебным кабинетам и жилые дома остались в полной и безраздельной власти пенсионеров, неприкаянных хулиганистых подростков и «временно неработающих», в те неопределенные часы, когда, по статистике управления внутренних дел, происходит самое большое количество квартирных краж, в подъезд дома номер семнадцать по проспекту Трезвости вошел худощавый молодой человек в темных очках и в потертой дубленке, с густыми пшеничными усами и с небольшим чемоданчиком в руке – явно какой-то мастер, почище и помоложе, нежели обычный сантехник. Молодой человек поднялся на площадку четвертого этажа, вскрыл телефонный распределительный щиток и с задумчивым видом погрузился в созерцание переплетения разноцветных проводов. Проходившая мимо худенькая старушка с ярким полиэтиленовым пакетом в руках, увидев незнакомого мужчину, вспомнила предупреждение участкового инспектора Митрича и с явным недоверием обратилась к незнакомцу:

– А ты что это, красавец, тут делаешь?

– Повреждение телефонного кабеля устраняю, – несколько невнятно ответил мастер, поскольку в зубах у него был зажат маленький фонарик, которым он светил внутрь распределительного щитка, – в сорок седьмой квартире ослабленное прохождение сигнала.

– Телефонного кабеля?! – взволновалась старушка. – А мне никак нельзя помочь? У меня тоже, это… обслабленное прохождение! То вроде все слышно, а то вдруг раз – и один треск! Давеча племянница моя, Катерина, звонила, хотела мне лекарство очень хорошее привезти, а ничего не слыхать, только трещит в трубке да трещит, так мы и не договорились! Может, посмотришь и у меня, молодой человек? А я бы тебя обязательно отблагодарила!

– Никакой благодарности мне не нужно, это называется не благодарность, а взятка, – солидно ответил мастер, вынув изо рта фонарик, – просто «спасибо» мне скажете, если все будет хорошо. Вы из какой квартиры? Я здесь закончу и к вам подойду.

– Из пятьдесят первой я, – нерешительно ответила старуха, в чьей душе боролись между собой желание починить по случаю телефон и естественная для нашего опасного времени осторожность, – да только я в универсам за продуктами собиралась… Да ладно, в универсам я и потом схожу! А только как же это – не отблагодарить? Это уж порядок такой!

– Это как раз непорядок! – отрезал мастер и снова взял в зубы маленький фонарик.

– И еще… – замялась старуха, вновь вспомнив предостережение участкового Митрича.

– Ну что? – повернулся к ней мастер.

– Ну, это… извиняюсь я… документ у тебя, мил человек, какой-нибудь имеется?

– А как же! – Мастер отложил отвертку и достал из внутреннего кармана солидную синюю книжечку с золотыми тиснеными буквами «Городская телефонная сеть».

У Лени Маркиза была целая коллекция всяческих служебных удостоверений, гораздо больше, чем у его знаменитого коллеги Остапа Бендера, поскольку за прошедшие десятилетия полиграфическая техника шагнула далеко вперед и количество различных проверяющих и надзирающих организаций тоже значительно возросло.

Старушка внимательно осмотрела удостоверение, осталась весьма довольна и решила отложить поход в универсам.

А Леня наконец нащупал тот провод, который вел в квартиру сотрудницы ГорЗАГСа Аглаи Михайловны Сковородниковой. Он подключил к ее проводу миниатюрное устройство, которое позволяло без больших затруднений прослушивать все разговоры Аглаи Михайловны, проверил качество соединения и заново опломбировал распределительный щиток старым проверенным способом – пятирублевой монетой.

После этого он отправился в пятьдесят первую квартиру, где его уже с нетерпением дожидалась любознательная старушка.

Как Леня и предполагал, у бабушки просто перетерся провод телефонного аппарата. Леня обрезал его, зачистил и заново соединил. Старушка немедленно позвонила своей племяннице Катерине, убедилась, что слышно стало очень хорошо и никакого треска больше в трубке не наблюдается, и, на редкость быстро закончив разговор с любимой племянницей, вновь приступила к «мастеру» с предложением его «отблагодарить».

Маркиз по-прежнему стойко отказывался от вознаграждения, и тогда старушка предложила напоить его чаем. Против этого возразить было бы неудобно, и Леня прошел в кухню.

Чай был довольно-таки неплохой и отменно заварен. Старушка угощала гостя исключительным крыжовенным вареньем и домашним печеньем, а заодно перемывала кости всем своим соседям – поговорить она любила, а новый собеседник ей попадался нечасто.

Леня слушал хозяйку вполуха, пока та не упомянула в своем кратком обзоре соседей Аглаю Михайловну Сковородникову. Тут он насторожился и весь превратился в слух.

– А Аглая-то тоже хороша! Вот ты, мил человек, скажи – много ли в ЗАГСе платят?

– Вряд ли много, – ответил «мастер», накладывая в розетку замечательное варенье.

– Вот и я думаю, что вряд ли. А к Аглае за последний-то год чего только не привозили – и диван новый, и машину стиральную, самую иностранную, и холодильник наилучший… Вот с каких это бы денег?

– Не знаю, – честно ответил Маркиз, откусывая печенье.

Впрочем, старушка и не ждала от него ответа – вопрос ее был чисто риторическим.

– От полюбовника деньги! – заявила она горячим шепотом, вплотную придвинувшись к своему молодому гостю. – Вот как Бог свят – от полюбовника у нее деньги!

– Да что вы? – удивился Леня. – Она же вроде в возрасте уже?

Старушка, которую ничуть не удивила осведомленность телефонного мастера о возрасте жильцов их дома, махнула рукой и проговорила:

– И-и, да какой там у ней возраст! Еще шестой только десяток! Молодая совсем. Так ведь и полюбовник-то – не мальчик, один раз я его видела, шел он к ней – сутулый такой, на палку опирается… Так что с того – должно, богатый… А иначе – откуда у ней деньги? Ты сам-то посуди!

Леня вынужден был согласиться с этими соображениями. Перед его глазами встала картина: лысый мужичок – наемник, семенивший, прихрамывая, по набережной, и двигавшийся навстречу ему сутулый старик с темной тростью в руках… Да, Аглая Михайловна явно знает больше других о подоплеке происходящих событий, и мысль поставить ее домашний телефон на прослушивание была исключительно правильной!

Леня допил чай, поблагодарил разговорчивую хозяйку и откланялся. Старушка еще раз попыталась предложить ему свою «благодарность» и вновь натолкнулась на его вежливый, но упорный отказ.

Дома Маркиз отклеил замечательные накладные усы, снял неузнаваемо изменивший его грим и снова стал похож на самого себя. Дождавшись вечера, он включил свою систему прослушивания. Однако телефон Аглаи Михайловны упорно молчал – она никому не звонила, и ее жизнью тоже совершенно никто не интересовался.

Леня подумал, что так можно ждать развития событий хоть до бесконечности, и решил первым сделать свой ход, чтобы тем самым вынудить Аглаю Михайловну к ответным действиям.

Он набрал ее номер, дождавшись ответа, придал своему голосу некоторую умеренную милицейскую хрипотцу и нагловатую начальственную интонацию, и заговорил:

– Гражданка Сковородникова?

– Да, а что такое, кто это спрашивает? – В голосе Аглаи Михайловны зазвучали нотки несомненного беспокойства.

– Следователь Знаменский, Павел Павлович! – ответил Леня, вспомнив популярный советский телесериал.

– А что такое, что случилось, почему вы мне звоните? – Волнение в голосе Аглаи стало еще больше очевидным.

– Пока еще ничего, можно сказать, не случилось, – с мрачной решительностью заявил Маркиз, – но очень даже может случиться… Короче, я с вас должен снять показания.

– Что снять?! – ужаснулась Аглая.

– Показания, – повторил Маркиз, – то есть допросить вас. Завтра я не могу, на завтра у меня назначен следственный эксперимент… – Леня сделал вид, что раздумывает и листает ежедневник, и зашуршал бумажками, – а вот послезавтра, пожалуйста, извольте прибыть! Городскую прокуратуру, надеюсь, знаете? Так вот, кабинет номер пятьдесят один, – Маркиз вспомнил номер квартиры гостеприимной старушки, которой он несколькими часами раньше чинил неисправный телефон, – пятьдесят один, запомните! Скажете на вахте, что вы – ко мне, к следователю Знаменскому. Разовый пропуск для вас будет приготовлен.

Маркиз повесил телефонную трубку, чтобы не дать Аглае Михайловне возможности задать ему какой-нибудь каверзный вопрос, и снова включил свою подслушивающую систему.

Наживка была заброшена, и он не сомневался, что рыба должна вскоре клюнуть.

Действительно, не прошло и минуты, как Аглая Михайловна сняла трубку своего телефона.

– Это я, – тревожно и быстро проговорила она, едва дождавшись ответа.

– Ты зачем звонишь? – ответил ей злой и недовольный мужской голос. – Сколько раз я тебе говорил – только в самом крайнем случае!

– Это он и есть – самый крайний случай! – едва ли не прокричала Аглая дрожащим голосом.

– Что случилось?

– Мне только что звонил следователь!

Мужчина выдержал достаточно большую паузу – Леня подумал даже, не оборвалась ли связь, но наконец в трубке вновь зазвучал его глухой недовольный голос:

– Что еще за следователь?

– Следователь прокуратуры! Он вызывает меня на допрос! Что делать, что делать?! – Волнение Аглаи Михайловны перерастало уже в настоящее отчаяние.

– Когда? – лаконично осведомился мужчина.

– Послезавтра!

– Куда? – собеседник Аглаи Михайловны был все так же насторожен и немногословен.

– В городскую прокуратуру!

– Как зовут следователя? Я попробую по своим каналам навести о нем справки…

– Знаменский… следователь Знаменский.

– Что?! – в голосе мужчины зазвенела злость, смешанная с изумлением. – Знаменский?!

– Да… Павел Павлович Знаменский…

– Дура! – взревел мужчина. – Круглая идиотка! Он же тебя купил! И ты мне кинулась звонить?! Да он только этого и добивался! Повесь сейчас же трубку и никуда не выходи!

В трубке послышались короткие гудки отбоя.

Маркиз несколько секунд молча смотрел на динамик подслушивающей системы – и вдруг вскочил. Он понял, что сейчас произойдет. Понял, куда сейчас отправится худой сутулый мужчина с темной тростью. Понял, почему тот приказал своей – отнюдь не блещущей умом – помощнице сидеть дома.

Маркиз начал быстро одеваться.

– Ты куда? – осведомилась Лола, выглянув из соседней комнаты с Пу И на руках.

– Идиотку одну спасать! – выскакивая за дверь, выкрикнул Маркиз.

Со шкафа раздался хриплый голос попугая:

– Кошмар-р! Кр-ругом тр-рупы!

Аглая Михайловна Сковородникова сидела в кресле, испуганно уставившись на телефон. Почему этот человек так на нее рассердился? Она все делала так, как он велел, беспрекословно выполняла его приказы! Из-за него она даже совершила настоящее должностное преступление, подменив документы в архиве, она все делала для того, чтобы история с его подложным именем не выплыла наружу… правда, он ей платил, и весьма неплохо, но какими деньгами можно оплатить ее бессонные ночи и измотанные нервы? Так почему же он сейчас так разозлился на нее? Что она сделала не так? Позвонила ему? Но ведь она была в ужасе, вызов в прокуратуру совершенно выбил ее из колеи! И ведь он сам разрешил ей позвонить по этому телефону в случае самой крайней необходимости, в случае смертельной опасности – а разве это не тот самый случай?

В квартире стояла мертвая тишина, только еле слышно тикали настенные часы, и из кухни доносились размеренные звонкие шлепки капель, падавших из плохо закрученного крана.

Аглае Михайловне стало страшно, невыносимо страшно. Она вспомнила лицо того человека – холодное, безжалостное, насквозь фальшивое… Она ничего не знала о нем, кроме его подложного имени, которым сама же и «снабдила» его, отыскав в архиве документы одинокого мертвеца подходящего возраста.

Впрочем, даже его настоящего возраста она на самом деле не знала: он изображал из себя пожилого человека, всячески подчеркивая свою старческую немощь, болезненность; медленно ходил, опираясь на палку… Но временами он распрямлялся, становился гибким и стремительным, как дикий зверь, как опасный и безжалостный хищник…

Аглая Михайловна подозревала, что и седина его – фальшивая, искусственная, и морщины тщательно наведены гримом…

«Почему он сегодня так разозлился на меня? – спрашивала себя Аглая уже который раз за сегодняшний вечер. – Что я сделала не так? Почему он так рассвирепел, услышав фамилию следователя из прокуратуры? Следователь Знаменский… Павел Павлович…»

Это имя казалось ей смутно знакомым. Удивительно знакомым. О чем-то оно ей напоминало…

И вдруг Аглая Михайловна вспомнила популярный телесериал советских времен – «Следствие ведут знатоки»… Знатоки. Знаменский, Томин и Кибрит. Следователя Знаменского, главного в этой бригаде знатоков, звали именно Павлом Павловичем!

Ну надо же, как ее провели! Понятно теперь, почему он так разозлился! Что ж, и на старуху бывает проруха! А почему он велел ей сидеть сегодня дома, никуда не выходить?

И тут же Аглая Михайловна поняла, почему.

И от страха мурашки побежали по ее коже.

Сейчас он придет к ней – придет, чтобы расправиться с ней, заставить ее замолчать раз и навсегда!

Она вспомнила его холодные безжалостные глаза и поняла, что для него это не составит ни малейшего труда.

Аглая Михайловна вскочила и заметалась по квартире. Бежать, бежать! Немедленно бежать отсюда! Бежать туда, где он ее не найдет! Бежать, пока не поздно! Она сидит здесь, как в клетке, покорно ожидая смерти… Как овца на бойне… как глупая беспомощная овца… Немедленно бежать!

Но куда? У нее нет ни друзей, ни родственников, ни хороших знакомых, к которым можно обратиться за помощью в трудную минуту, к которым можно так вот запросто завалиться вечером… Со всеми она умудрилась рассориться, всем успела сделать или сказать какую-нибудь гадость. Она же никогда не умела ладить с людьми… Тогда, может быть, просто уйти из дома, пойти в какое-нибудь людное, оживленное место?..

Но было уже слишком поздно.

В дверях ее квартиры послышалось осторожное, едва слышное царапанье – как будто собака когтями тронула дверную ручку.

У него не было ключей от ее квартиры, но Аглая Михайловна отнюдь не обольщалась: она не сомневалась, что для такого человека открыть без ключа замок – то же, что для любого другого нажать на кнопку вызова лифта или развернуть газету. Она застыла перед входной дверью, в ужасе глядя на медленно поворачивающуюся дверную ручку. Руки и ноги у нее стали будто ватными. Она не могла шевельнуться, прикованная к месту безумным страхом.

Наконец, с едва слышным скрипом входная дверь открылась, и на пороге квартиры появился он, тот, кого она так боялась, – высокий, худощавый мужчина лет шестидесяти…

Впрочем, возраст его был фальшивым, как и его имя, как и все остальное в этом человеке. Аглая Михайловна, внимательно вглядевшись в его лицо, заметила, что в спешке или от волнения он слегка смазал грим, и под тщательно нарисованными морщинами проглядывает молодая свежая кожа.

– Здра… здравствуйте, – проговорила Аглая, с трудом справившись со своим голосом. – Вы… вы решили приехать? Навестить меня?

– Навестить, – глухо проговорил он и двинулся к ней, неотвратимо тесня хозяйку квартиры в направлении гостиной, – посидим, поговорим. А то мы с вами уже давно знакомы, а все как-то поговорить по душам и не получается… Дела все, дела… А ведь надо чаще общаться! – он криво усмехнулся, процитировав популярную телевизионную рекламу, и Аглая Михайловна послушно и жалко хихикнула, неумело пытаясь хоть как-то подольститься к нему.

Неловко пятясь от неумолимо надвигающегося на нее мужчины, она спиной вперед вошла в гостиную и плюхнулась в глубокое кожаное кресло, не сводя глаз со своего страшного гостя.

– Ну что ж, Аглая, – проговорил он – тоже с какой-то неотвратимой, зловещей душевностью, – выпьем-ка мы с тобой коньячку! Так сказать, для настроения. Есть у тебя коньяк?

– Есть, – еле слышно ответила Сковородникова, мотнув головой в сторону встроенного бара.

Мужчина прислонил к стене свою трость, открыл бар, достал оттуда бутылку янтарного «Ахтамара». Аглая Михайловна любила иногда грешным делом выпить рюмочку хорошего армянского коньяка. Взглянув на его руки, она увидела, что ее гость, войдя в квартиру, не снял тонкие кожаные перчатки, и это внесло в происходящее последнюю, несомненную уверенность.

Он достал – руками в перчатках – из бара две рюмки, поставил одну из них на журнальный столик, держа вторую в руке, на мгновение отвернулся; почти не скрываясь, что-то положил в нее, затем налил в нее коньяк и твердой недрогнувшей рукой протянул рюмку Аглае:

– Пей!

– А… а вы?! – проговорила она побелевшими от ужаса губами и трясущейся рукой приняла у него рюмку.

– Я тоже выпью, – и он спокойно, твердо, не пролив ни капли, налил коньяк в свою рюмку.

– Я… я не хочу! – слабым голосом произнесла Аглая, отодвигая предложенную ей рюмку в сторону.

– Пей, сука! – тихим страшным голосом проговорил мужчина и потянулся за своей тростью. – Пей, я тебе сказал!

И в это время за его спиной, в коридоре, послышался негромкий, но вполне отчетливый скрип. Такой же, какой раздался незадолго до того – когда сам он открыл дверь и вошел к Аглае в квартиру.

С молниеносной реакцией опытного матерого хищника мужчина кинулся в коридор… и тут же вновь появился на пороге комнаты, пятясь, с высоко поднятыми руками.

А вслед за ним вошел невысокий человек лет тридцати пяти, с неброской, но привлекательной мужественной внешностью. Он держал в руке небольшой черный пистолет.

– Ну, здравствуйте, господа хорошие! – насмешливо проговорил этот новый персонаж, быстрым взглядом окинув комнату, и указал стволом пистолета на второе кресло: – А ты садись сюда, в ногах правды нет! Тем более что человек ты уже не молоденький… Или я ошибаюсь? Тогда, на набережной, возле ЗАГСа, ты был на редкость проворен… А тросточку-то не трогай, не надо, как-нибудь без нее обойдешься! – прикрикнул он, заметив, что «старик» потянулся за своей страшной палкой.

Скрипнув зубами, старый убийца нехотя опустился в кресло и злобно прошипел:

– А ты-то еще кто такой?! Я тебя впервые в жизни вижу!

– А вот я тебя – не впервые! Правда, радости мне это никакой не доставляет!.. Да! Можете называть меня Леонидом. Для близких людей – Леня, но вы оба к числу моих близких друзей не принадлежите и вряд ли когда-нибудь таковыми станете. А вы, – Маркиз повернулся к женщине, – должно быть, Аглая Михайловна? Так что процедуру знакомства можно считать почти законченной… Хотя, как зовут этого старого крокодила, я не знаю. Знаю только, что он живет по документам покойного Сергея Львовича Денисова, утонувшего почти сорок лет тому назад! Для такого… м-м… несвежего утопленника он выглядит очень даже неплохо! А вот настоящего его имени, увы, я не знаю. Подозреваю, что и вы, Аглая Михайловна, тоже его не знаете. Хотя именно вы посодействовали нашему общему другу в получении новых документов… Так ведь? Я не ошибаюсь?

Аглая Михайловна механически кивнула.

– Ну, я так и думал. А он, в виде благодарности, решил нанести вам сегодня визит. Последний, прощальный визит, Аглая Михайловна, потому что после его ухода вы должны были стать слепы, глухи и немы…

Леня присмотрелся к Аглае и с удивлением произнес:

– А ведь вы, похоже, уже об этом знали! Догадались, что он пришел вас убить! – Маркиз скосил глаза на откупоренную бутылку коньяку и две рюмки и усмехнулся: – Ах, вот как! Он вам уже и коньячку налил! Надо понимать, не простого, а особенного? Раньше он по большей части тросточкой своей орудовал! Тросточка у него такая, знаете, с секретом. Чирк – и горло перережет! Но с вами он решил разделаться по-другому, без крови… Ну так что – продолжим процедуру знакомства? Кто вы, доктор Зорге? – Маркиз насмешливо уставился на пожилого человека, застывшего в кресле. – Кто вы и почему вы так сильно заинтересованы в сохранении своей тайны, что готовы за это убивать людей одного за другим, нисколько не опасаясь марксистского закона перехода количества в качество?

– Заткнись, ты, шут гороховый, – ответил пожилой мужчина в кресле злым скрипучим голосом, – вот кто, интересно, ты такой и откуда ты взялся на мою седую голову?!

– Баш на баш, – насмешливо ответил Маркиз, – информацию за информацию! Я тебе скажу, кто я такой, а ты мне – кто ты… Годится?

– Ну, начинай, – мужчина недовольно скривился и вжался сутулой спиной в спинку кресла.

– Я, как бы это выразиться, вольный стрелок, представитель частной инициативы… что-то вроде частного детектива. Мне поручили выяснить судьбу одной семьи…

– Вот оно что… – протянул мужчина, – как тот…

– Ага, как тот несчастный человек, Андрей Бакланов, поплатившийся жизнью за невинную попытку выполнить рядовое служебное задание! Как ты его пришил – этой же своей тросточкой? Жаль, жаль человека… Ну, а теперь – твоя очередь, откровенность за откровенность. Мы ведь с тобой договорились обменяться информацией!

– Только разреши сперва коньячку выпить, – в голосе мужчины зазвучали просительные нотки.

– Это как же понимать – ты решил добровольно уйти в мир иной? – удивленно осведомился Маркиз.

– Нет, обижаешь, – старик криво усмехнулся, – я еще вас всех переживу! Возьму себе из Аглаиного серванта чистую рюмку… Или сам ее достань, если мне не доверяешь!

– Да уж, так и быть, обслужу тебя сам. – Леня, не сводя со своего противника настороженного взгляда, достал из бара чистую рюмку и поставил ее на журнальный столик.

Мужчина взял в руку бутылку с коньяком и осторожно налил рюмку до самых краев.

И тут Маркиз дал маху, попавшись в примитивную психологическую ловушку: он машинально перевел взгляд на янтарную струйку коньяка и на мгновение упустил из виду руки старого убийцы. В ту же секунду струя из бутылки плеснула ему в глаза, на мгновение ослепив, а мужчина, выскочив из кресла, как чертик из табакерки, молниеносным движением выбил пистолет из руки Маркиза и перехватил оружие, направив его Лене в голову.

– Ну что, частный детектив, – проговорил он совершенно спокойным голосом, скривив лицо в волчьей усмешке, – у тебя любопытство еще не отбило? Все еще жаждешь узнать, кто я такой?

– В хорошей ты форме! – уважительно проговорил Маркиз. – В твоем-то возрасте… Даже не запыхался! А насчет любопытства – знаешь, не отбило! Наверное, горбатого только могила исправит!

– Насчет могилы – это очень даже просто, это тебе совсем немножко подождать осталось.

– А все-таки очень хочется узнать напоследок, кому я буду этим удовольствием обязан и за какую такую страшную тайну придется мне принять безвременную смерть? – Маркиз дурашливо склонил голову набок, при этом скосив глаза на циферблат своих наручных часов.

– Ну до чего же любопытный попался! – насмешливо проговорил старик, поводя стволом пистолета. – Ну что с тобой поделаешь! Последнее желание полагается выполнять… Правильно ты понял: мне нужно было новое имя. Очень нужно было… Охотятся за мной, и не государство, – старик презрительно скривился, – тут бы я из кожи слишком-то не лез, сделал бы себе недорогие корочки да лег бы на дно… Дружки мои бывшие по моему следу идут, а это такие люди, что не приведи Господь на узкой дорожке с ними повстречаться!

– Что же ты такое с ними не поделил? – осведомился Маркиз, снова искоса взглянув на часы.

– Вот именно что не поделил! – Старик криво ухмыльнулся. – Взяли мы с ними большой куш… Валютную выручку за целую неделю одного очень крупного коммерческого банка перевозили в броневике, и мы этот броневик остановили на тихой улице под видом милицейского патруля, охрану и шофера отключили газом, а машину загнали в гараж. В общем, подробности тебе знать ни к чему, хоть ты, считай, уже покойник. Короче, вскрыть броневик – это была уже моя работа. Только увидел я тот куш и подумал вдруг: это для одного! И так мне не захотелось ни с кем делиться, что кинулся я в бега. Но это только так говорится – в бега, от дружков моих не очень-то убежишь. На этом свете они тебя где хочешь достанут! Хоть в Антарктиде, хоть на Гималаях, хоть в Новой Зеландии. Но только на этом… До того света их руки еще не дотянулись. Вот я и решил от них на тот свет драпануть. Нашел бомжа, по всем статьям подходящего, и устроил свою собственную смерть по всем правилам. Редкое, знаешь, зрелище – на свою собственную смерть смотреть!.. Умер я, значит, честь по чести – комар, как говорится, носу не подточит. И дружки мои вроде бы поверили… Однако умереть – это мало, умереть – это только полдела. Мне после этого еще воскреснуть требовалось, да только воскреснуть совершенно другим человеком, человеком, к которому ни у кого никаких претензий… И чтобы никакой уголовщины, никакой фальшивки, никаких липовых корочек, по этой липе дружки бывшие запросто бы меня вычислили! Вот тут-то судьба и свела меня с этой кралей, – старик повернулся к Аглае Михайловне, испуганно следившей за ним и слушавшей его увлекательную исповедь, – с нашей «мисс ГорЗАГС». Это, можно сказать, был счастливый случай… Хотя я очень этому случаю помог и предварительно обо всех сотрудницах ЗАГСа навел справки. Выяснил, с кем из них проще, так сказать, найти общий язык. Короче, Аглая нашла мне документы подходящего человека – и по возрасту, и по семейному положению, то есть никакого семейного положения, никаких близких родственников у него не было. Умер давно, и никто им все эти годы не интересовался. Именно то, что надо! Аглая мне выписала дубликат свидетельства о рождении, на основании которого сама же и оформила новый паспорт – как будто взамен утерянного. И стал я Денисовым Сергеем Львовичем… Ну, пришлось мне, конечно, и над внешностью своей поработать. По документам мне еще и пятидесяти нет, а я из себя совершенного старика сделал – к старому человеку меньше приглядываются, меньше подозревают, меньше на него внимания обращают…

– Не ждут от него этакой прыти, – вставил очередную реплику Маркиз, – бдительность теряют… Вот как я, например.

– Во-во, – согласился «старик» с глумливой усмешкой, – верно говоришь! Значит, только я немножко успокоился, как вдруг узнаю от нашей красавицы, что начали моей персоной неожиданно интересоваться. То есть не моей, слава богу, а покойного Сергея Львовича Денисова, настоящего Денисова… Сперва-то я подумал, что Аглая цену себе набивает, хочет еще денег, и очень, честно говоря, рассердился – я ведь и без того ей неплохо заплатил, а когда со мной пытаются хитрить, я этого очень не люблю… Но потом я понаблюдал, последил – и правда, появился какой-то человек: ходил, выспрашивал, вынюхивал… Вот ведь незадача – почти сорок лет никому этот Денисов был не нужен и не интересен, а тут вдруг на тебе! Потом я подумал, что все же дружки на мой след вышли, и тут уж здорово испугался. Однако, если бы это были они, так долго все эти вынюхивания не тянулись бы, и я уже давно отправился бы на тот свет – причем уже всерьез, без дураков. Короче, убедился я, что дружки мои ни при чем, что простое случилось совпадение. Ну, что ж делать – рисковать я не мог. Видать, такая уж судьба несчастная у этого самого Бакланова… Пришлось мне с ним… того… разобраться.

– У Бакланова, между прочим, жена осталась, – вставил Маркиз.

– Что ж, повезло твоему Бакланову, – старик равнодушно пожал плечами, – будет кому цветы на могилу носить. Короче, только я с Баклановым разобрался – новая незадача: ты невесть откуда на мою голову свалился. Что за напасть! Детективы гребаные расползаются, как тараканы! Аглая меня предупредила, я подежурил возле ЗАГСа, думал – я тебя убил, да оказался ты хитрее того Бакланова, послал вместо себя какого-то козла… А потом и того хуже: надумал ты Аглаин телефон прослушивать… А она, дура, попалась на твою наживку и сразу мне перезвонила… что ж, сама виновата, за собственную глупость погибнет.

– А я за что? – довольно спокойно спросил Маркиз, снова мельком посмотрев на часы.

– А ты за излишнее любопытство, – ответил старик, – а что это ты все на часы глядишь?

– В гости опаздываю, – Маркиз дурашливо осклабился.

– К Богу в гости не опоздаешь! Там подождут, сколько надо, а других дел у тебя не предвидится!

– Да как сказать, может, и найдутся какие-нибудь дела… – двусмысленно улыбнувшись, протянул Маркиз и перевел взгляд со своих часов на настенные, – вот ведь, еще и часы отстали… – И он принялся нажимать на кнопочки на своем наручном хронометре.

– Слушай, ты, мразь болотная, ты чего это со своими гребаными часами на нервы мне действуешь? Ты меня достал! – прошипел старик. – Все, пора вас обоих кончать!

Пистолет в его руке дважды громыхнул. Маркиз схватился за сердце и театрально воскликнул:

– Умираю, но не сдаюсь! Умираю во цвете лет, так и не увидев город моей мечты Рио-де-Жанейро, где все жители поголовно ходят в белых штанах! Дайте мне скорее бензина, глоток бензина – это единственное, что может спасти меня от неминуемой смерти…

– Ты, урод! – старик вскочил с яростным воплем. – Ты что за цирк здесь устроил?! У тебя пистолет что, холостыми заряжен?

– Естественно, – как ни в чем не бывало ответил Маркиз, – я вообще не сторонник насилия. Я больше по части маленьких хитростей – помнишь, такой раздел был в журнале «Наука и жизнь»?

– Урою гада! – завопил старик, бросившись за своей тростью.

Леня отскочил в сторону, подставив убийце ногу. Тот, чертыхнувшись, растянулся на полу и тут же снова вскочил.

Из коридора явственно потянуло дымом.

И почти тут же входная дверь квартиры задрожала от тяжелых ритмичных ударов.

– Это еще что за хренотень?! – вскрикнул старик, затравленно оглядываясь на дверь.

– А это пожарные приехали, – любезно ответил Маркиз, – чувствуешь, дедушка русской преступности, как дымом пахнет? Это, наверное, у Аглаи Михайловны пирог подгорел, вот пожарная команда и примчалась – Аглаин пирог тушить.

– Убью гада! – вновь выкрикнул убийца, схватил свою трость, выдернул из нее клинок и бросился на Маркиза.

– Повторяешься, дедушка! Лучше надо над текстом работать! – Леня увернулся от него, отскочил за массивное кресло и распахнул дверь в коридор. Комната тут же наполнилась густым сизым дымом, и из клубов этого дыма, как черт из адского пламени, появился пожарный в защитном комбинезоне – с явным намерением кого-нибудь спасти.

Убийца гнался за Маркизом, но тут на пути его оказалась Аглая Михайловна. Он занес над ней свой страшный клинок, но Аглая с неожиданной для ее возраста и комплекции прытью отскочила в сторону, а когда старик завертелся на месте, потеряв ее в клубах дыма, она схватила тяжелую хрустальную вазу и с размаху опустила ее на голову убийце.

Голова злодея издала жуткий треск, как расколотый кокосовый орех, и фальшивый Сергей Львович Денисов беззвучно рухнул на ковер.

Аглая Михайловна Сковородникова застыла над трупом, в ужасе уставившись на дело своих рук.

Пока пожарный с изумлением наблюдал развернувшуюся на его глазах драматическую сцену, Маркиз нырнул в клубы дыма и выскользнул из злополучной квартиры.

– Когда я вошел в квартиру Аглаи, – рассказывал Маркиз Лоле приблизительно через час после описанных чуть выше трагических событий, развернувшихся в доме Аглаи Михайловны Сковородниковой, – когда я вошел, я бросил в коридоре пакет с дымовыми шашками и простеньким пусковым устройством. Пульт управления от него был у меня в часах. Весь фокус заключался в том, чтобы точно рассчитать время. Тебя, как ты помнишь, я попросил вызвать пожарную команду через час после моего ухода. Доехал я до улицы Трезвости за полчаса. Значит, еще полчаса надо было как-то протянуть. В тебе я не сомневался, мы с тобой достаточно давно вместе работаем, а вот старикан этот, фальшивый Денисов, очень меня беспокоил – я с ним близко не сталкивался, какой у него характер, не знал. Вдруг он сразу начнет палить, не даст мне и слова сказать! Хорошо, что я сумел его разговорить, и он в подробностях рассказал мне всю историю. Видно, похвастать перед кем-нибудь ему очень хотелось, а мы с Аглаей никакой опасности для него не представляли – он ведь все равно собирался нас убить… Налей-ка мне еще чашечку!

Лола налила Маркизу вторую чашку кофе и вновь уселась напротив него, подперев щеку кулаком и всей своей позой выражая предельное внимание. На плече у Лолы сидел попугай и, искательно заглядывая ей в глаза, тихим доверительным голосом бормотал:

– Дай Перриньке ор-решков! Ор-решков! Сахарку!

Маркиз с подозрением покосился на попугая и продолжил:

– В общем, если пересказать его историю в двух словах, к нашим Ильиным-Остроградским он никакого отношения не имеет: скрывался от своих коллег-уголовников, жил по фальшивым документам Сергея Львовича Денисова, которые для него сделала Аглая. Когда разные люди, включая меня, начали наводить справки о покойном Денисове, он забеспокоился, что это именно его ищут, и принялся старательно обрубать концы. Сперва убрал Бакланова из агентства «Эркюль Пуаро», потом хотел от меня избавиться, а сегодня отправился в гости к Аглае Сковородниковой, собирался угостить ее коньячком с синильной кислотой…

Увлекшись рассказом, Маркиз на мгновение утратил бдительность, и Перришон ловко выхватил из его руки конфету.

– Убери отсюда этого террориста! – воскликнул Маркиз в притворном гневе. – Сначала, ишь, подлижется, войдет в доверие, а потом отнимает у меня самое дорогое! Ты ведь знаешь, как я отношусь к этим бельгийским конфетам! Я за них душу дьяволу отдам!

– Зачем же так переплачивать, – Лола насмешливо пожала плечами, – в ближайшем супермаркете они продаются круглосуточно! – И она нежно заворковала с попугаем: – Перришончик, птичка моя, зачем ты так рискуешь, отнимая конфеты у этого черствого человека? Попросил бы конфетку у мамочки, ты же знаешь, что я никогда тебе не откажу!

– Вот так! – обиженно проговорил Маркиз. – В этом доме попугаи и собаки – существа первого сорта, а мы с Аскольдом – парии! Или изгои. В общем, нам всегда достаются только упреки и объедки с попугайского стола.

– Незачем так преувеличивать: вас с котом я тоже неплохо кормлю. Не отвлекайся, дорогой, я хочу дослушать историю до конца. Только прости за тупость – зачем тебе понадобились дымовые шашки?

– Это же элементарно, Ватсон! – Маркиз раздулся от гордости, ему явно доставляло огромное удовольствие объяснять Лоле все подробности своей гениальной операции. – Представь, что пожарные приезжают по вызову на эту несчастную улицу Трезвости, а там нет никаких признаков пожара! Что они в таком случае делают, как ты считаешь?

– Матерятся, – ответила Лола, не задумываясь.

– Правильно, сначала они матерятся, потом фиксируют ложный вызов и отправляются восвояси. А вот если из-за дверей квартиры выбиваются густые клубы дыма, то здесь уже пожарные забывают обо всем на свете и немедленно приступают к исполнению своих обязанностей. Они не будут тратить время на звонки в квартиру – может быть, там уже все лежат без сознания! Они сразу же выломают дверь и ворвутся внутрь, чтобы спасти погорельцев и ликвидировать очаг возгорания. И при этом, естественно, помешают фальшивому Денисову расправиться со своими жертвами. То есть со мной и с Аглаей.

– Гениально! – воскликнула Лола.

Она, конечно, несколько переигрывала, изображая восторг, но известно, что нет лести настолько грубой, чтобы не купить на нее мужчину. Леня Маркиз, при всем его уме и проницательности, не был исключением из этого общего правила.

– Ну вот что: подведем итоги! – Маркиз отодвинул чашку и уселся поудобнее. – Что мы имеем на сегодняшний день?

– Ничего мы с этого дела не имеем – ни денег, ни морального удовлетворения, – раздраженно ответила Лола. – И вот что я тебе скажу – пора с этим делом кончать! А то меня уже воротит от этих Ильиных-Остроградских.

– Значит, пишем краткий отчет и отсылаем его Лангману. Так, мол, и так: изо всех родственников профессора Ильина-Остроградского в живых осталась только его внучка, и австралийскому Лоусону она приходится двоюродной теткой. Она уже преклонного возраста – ей семьдесят лет, так что вряд ли может представлять для него интерес в смысле наследства.

– Вот если бы у нее самой было много денег или фамильных драгоценностей, тогда бы она представляла очень большой интерес! В ее-то преклонном возрасте. А так – вряд ли.

– Вот еще что я думаю – писать ли про младшую сестру Татьяну? Про нее, то есть про ее смерть, мы обязаны сообщить.

– Ты хочешь сказать, что мы не можем предоставить никаких доказательств смерти ее дочери Ларисы? Леня, сообщи этому австралийцу все как есть! Наше дело – сообщить факты, а там уж он пускай сам решает! Но я больше заниматься этим делом не стану!

– Ну, хорошо, хорошо, – примирительно заговорил Леня, – считаем, что мы все закончили. Давай сходим в ресторан, поужинаем, отметим твое выздоровление… потом можем в театр какой-нибудь заскочить…

– Ой, как приятно! Ленечка, я тебя обожаю! – И Лола скрылась в ванной комнате, собираясь навести красоту.

А Леня сел за компьютер и послал Лангману в Мюнхен письмо по электронной почте с кратким отчетом о проделанной работе. Отчет он адресовал Биллу Лоусону, а в сопроводительном письме для Лангмана вежливо, но твердо дал тому понять, что дело оказалось не слишком простым и даже рискованным и опасным, но в благодарность за хорошее отношение в прошлом и в надежде на дальнейшее сотрудничество с герром Лангманом они с Лолой выполнили все, о чем их просили, и надеются, что господин Лоусон не будет больше иметь к ним никаких претензий. Этим письмом Леня давал понять Лангману, что дружескими отношениями можно пользоваться лишь до разумных пределов и что работать даром для совершенно незнакомого человека они не собираются.

Лола выплыла из ванной в совершенно потрясающем облике. Узкое черное платье облегало ее похудевшую фигуру, прическу Лола тоже сделала соответствующую.

– О, роковая женщина! – воскликнул Маркиз. – Ты выглядишь даже слишком шикарно, меня примут за твоего шофера.

– Очень может быть! Но так будет даже гораздо забавнее… – промурлыкала Лола.

Они чудно провели вечер и даже умудрились ни разу не поссориться. Но утром Леня разбудил свою боевую подругу очень неприятным известием.

– Дорогая, вынужден тебя огорчить, но этот самый несносный австралийский Билл Лоусон никак не хочет оставить нас в покое. Он требует, чтобы мы продолжали работу…

– То есть как это – он требует?! – От злости с Лолы мигом слетел весь сон. – Как это он вообще может что-то от нас требовать?!

– А вот почитай…

Лола уткнулась в услужливо распечатанное на принтере электронное письмо. В нем господин Лоусон предлагал продолжить сотрудничество. То есть он хотел, чтобы Лола с Маркизом ни в коем случае не бросали это дело. Следовало в срочном порядке близко подружиться со старухой Денисовой, а также выяснить нынешнее место пребывания дочери Татьяны – Ларисы – или неопровержимые доказательства ее смерти. Если же она жива, то не забыть и о ее детях. Мистер Лоусон понимает, что работа эта достаточно сложная и ответственная, поэтому готов заплатить господину Маркову с помощницей…

– Я не помощница, а равноправный партнер! – надулась Лола.

– Ты дальше, дальше читай, – ехидно посоветовал Леня и, не глядя, подхватил за шкирку Пу И, который вознамерился было прыгнуть на важный листок и разорвать его зубами.

– Готов заплатить господину Маркову гонорар в размере… одной тысячи долларов?! – Лола отбросила письмо, как будто это была ядовитая змея или, скорее, дохлая мышь, случайно попавшая ей в руки, и соскочила с постели: – Я не ошиблась – он предлагает нам жалкую тысячу долларов?! Да за кого он нас принимает – за мелких побирушек?! Тысячу долларов за работу! Да меня никто еще так не оскорблял!

– Так и знал, что тебе понравится, – ухмыльнулся Маркиз, – специально тебе письмо показал, чтобы ты наконец продрала глаза.

– Слушай, этот Билл Лоусон – он что, совсем ненормальный? – спросила Лола почти миролюбивым тоном. – А может быть, это Лангман представил нас ему в таком невыгодном свете?

– Не думаю, – невозмутимо ответил Маркиз, – насчет Лангмана я ничего плохого сказать не могу. Просто этот Лоусон, по-моему, какой-то странный. Да еще и настоящий жмот к тому же! Хочешь, чтобы тебе хорошо сделали работу – плати за нее хорошие деньги.

– Что ты ему ответишь? – перебила его Лола.

– Я уже ответил ему, что мы подумаем. Но в любом случае о таком смехотворном гонораре не может быть и речи, он должен прибавить как минимум один ноль!

Маркиз не сказал, что рано утром, получив письмо, он звонил Лангману в Мюнхен и в приватном разговоре попросил выяснить для него некоторые вещи. Лангман отнесся к разговору очень серьезно – Маркиз сумел его убедить – и обещал выяснить все в кратчайшие сроки.

– Что тут думать, ну что тут думать! – закипятилась Лола. – Послать этого ненормального подальше!

– С чего ты взяла, что он ненормальный? – удивился Маркиз. – Просто он преследует какую-то свою, непонятную пока нам цель.

– И хочет использовать нас вслепую! За лохов держит! – разозлилась Лола. – Подумать только – тысяча долларов!

– Не в деньгах дело! – строго сказал Леня. – Тут все, на мой взгляд, гораздо сложнее.

– В чем же тут дело?

– Сам не пойму, – вздохнул Леня, – но чувствую – что-то тут не то. Сама посуди, какие он ставит перед нами задачи: найти обязательно всех родственников, а к тем, кого мы уже нашли, постараться влезть в доверие. Якобы для того, чтобы выяснить, что это за люди. Но с твоей Елизаветой Константиновной с первого взгляда все ясно – старуха, она и есть старуха, никому особенно она не нужна и никакого интереса для Лоусона не представляет.

– Вот именно: что он хочет от бедной старушки? – встревожилась Лола. – Бьюсь об заклад, что, кроме пуделя, у нее нет ничего ценного!

– На твоем месте я бы не стал так опрометчиво биться об заклад, – пробормотал Маркиз.

– Знаю, знаю, твоя интуиция… – Лола потянулась, встала с кровати и побрела в ванную, где проводила в течение дня так много времени, что Леня часто подумывал – не сделать ли в квартире две ванные комнаты: одну для Лолы и Пу И, а вторую – для себя и кота Аскольда?

Попугай ванну не принимал никогда.

К вечеру пришло сообщение из Мюнхена. Герр Лангман находился в некотором смущении, что очень удивило Маркиза, который привык к вечной невозмутимости своего старого знакомого. Герр Лангман писал, что по просьбе Маркиза он навел некоторые справки о настоящем положении дел Билла Лоусона, а также сообщил, что он знает лично мистера Лоусона вовсе не так близко и ручаться за него в серьезном деле никак не может. Дела же мистера Лоусона на данный момент далеко не так хороши, каковы они были три года тому назад, когда Лангман в последний раз был в Австралии. С тех пор господин Лоусон очень неудачно играл на бирже и потерял чуть не половину своих акций, а также, по не очень точно проверенным сведениям, он срочно ищет крупную сумму денег. Во всяком случае, он даже обращался в банк за кредитом, но банк ему в займе отказал. Но это, как уже говорилось, сведения непроверенные. Но все же такие слухи о чем-то да говорят!

Далее герр Лангман писал, что он очень сожалеет о том, что втянул Маркиза и Лолу в сомнительную историю, и готов сам сообщить Лоусону об их отказе продолжать расследование. Он гарантирует, что Билл Лоусон больше не будет их беспокоить и у них не будет никаких неприятностей.

Лола, смотревшая на экран монитора через плечо Маркиза, отстранилась и села в кресло, подвинув уютно расположившегося там кота. Тот фыркнул, поудобнее устраиваясь рядом с ней.

– Так-так, – Лола машинально затеребила черную блестящую кошачью шерсть, – если у этого Лоусона так плохо с деньгами, то за каким чертом он ищет родственников, чтобы завещать им наследство? Если так и дальше пойдет, то у него вообще скоро никаких денег не останется! В чем же здесь подвох?

– Вот-вот, ты совершенно права! Подвох я чувствовал почти сразу. Как это ты сказала насчет старушки Денисовой – если бы у нее были деньги, тогда бы интерес к ней Лоусона был абсолютно понятен?

– Да, но я же тебе говорила – одинокая старуха, живет в коммуналке… Что ты собираешься отвечать Лоусону?

– Да, кстати, от него тоже письмо пришло. Представь себе, он согласен увеличить наш гонорар до пяти тысяч долларов!

– Вот радость-то! – фыркнула Лола. – И что же?

– А то, что я напишу сейчас Лоусону о нашем согласии работать на него и попрошу более четких и подробных инструкций. Таким образом, мы сможем выяснить – чего же этот скупой австралийский кенгуру хочет от своих бедных русских родственников.

– Удивляюсь я на тебя! – сердито заговорила Лола. – Мы с тобой знакомы очень давно, но никогда я не замечала за тобою такого поразительного альтруизма. Ты готов работать совершенно даром! Да еще и рисковать жизнью. И не только своей, кстати сказать.

– Это ты-то рискуешь жизнью? – нахмурился, в свою очередь, Леня. – Интересно, когда? Всего и дел-то было – со старухой в кафе посидеть, кофе выпить да послушать ее воспоминания. Кто рисковал, так это Пу И – его та пуделица совершенно замучила ласками!

– Вы, мужчины, жуткие сплетники! – вздохнула Лола. – Небось вы с Пу И уже обсудили все достоинства и недостатки бедной девочки?

– Ты кого имеешь в виду – ее или себя? – поддразнил Леня, но сразу же стал серьезным: – Лола, я не отступлюсь. Не люблю, когда из меня дурака делают! Если не хочешь – не помогай мне, но без тебя мне будет трудновато.

Лола поняла, что Ленька, что называется, завелся и отговорить его уже невозможно.

– Ладно уж, я, как всегда, с тобой, – вздохнула она, – все равно делать совершенно нечего…

– Значит, ты напрашиваешься к старухе Денисовой в гости и там разведаешь: нет ли у нее чего необычного?

– А ты что будешь делать? – ревниво спросила Лола.

– А я… я, пожалуй, пойду в Географическое общество! – невозмутимо ответил Маркиз.

– Есть такое общество?

– А как же! И раньше было, и теперь, я думаю, оно никуда не делось. Нужно только его найти, ну, это уж как-нибудь… Там я наведу справки о профессоре Ильине-Остроградском и прежде всего задам им один важный вопрос, который, кстати, и ты можешь провентилировать у старухи, только аккуратно. Вот, читай, – Леня раскрыл энциклопедию на нужной странице.

– «Ильин-Остроградский, Лев Михайлович… – прочла Лола, – так, путешественник, исследователь, был в Абиссинии… народы Африки…» Что тут нового?

– Ты на даты посмотри, – посоветовал ей Леня, – здесь, в энциклопедии, указана дата его смерти – тысяча девятьсот четырнадцатый год, а на доме стоит двенадцатый. Где он пропадал эти два года? Где умер? Может, он вообще с этой квартиры съехал, жену с детьми бросил? Спроси у своей бабули…

– Ладно.

– И еще: как ты говорила, тот город называется, где Татьяна дочку свою родила?

– Улыбин, – буркнула Лола, прекрасно зная, что Ленька и сам все помнит, – город Улыбин, Владимирская область.

– Точный адрес выясни.

– Она сказала – все письма сожгли.

– Не верю! – отрезал Леня. – Адрес они наверняка запомнили. Раз бабуля так хорошо историю своей семьи знает – тот адрес в городе Улыбине точно у нее где-то есть. Да будет тебе известно, – скрипучим голосом начал поучать коллегу Маркиз, заметив, что Лола пренебрежительно махнула рукой, – что такие старухи ничего и никогда не выбрасывают! Тетрадочки, там, разные школьные, открытки почтовые от людей, которых и на свете-то давно нету, старые письма, даже театральные программки – у них все это сложено аккуратненько, ленточками перевязано… Так что без адреса не возвращайся.

– Значит, ты сейчас идешь очаровывать географических дам, – вздохнула Лола, – а мы с Пу И к двенадцати должны успеть на собачий пустырь. Кстати, и погода вроде бы улучшилась, солнышко выглянуло…

Разумеется, старушка со своей пуделицей гуляли на пустыре. Лоле снова повезло – они были одни. Встреча собак умилила даже Лолу, а старушка Денисова аж прослезилась. Дези, на взгляд Лолы, вела себя слишком уж раскованно, все же порядочная девушка должна сдерживать свои эмоции. Но Пу И, похоже, тоже был счастлив, так что Лола решила не портить ребенку праздник.

Они немного поболтали со старушкой на отвлеченные темы, а затем Елизавета Константиновна церемонно пригласила Лолу и песика к ней на чай. Лола засмущалась для виду, но быстро согласилась на приглашение, только с условием, что она купит вон в том магазине фруктовый торт и коробку орехового печенья для собак. Оказалось, что вкусы Дези совершенно совпадают со вкусами ее кавалера – оба просто обожали ореховое печенье.

В коммунальной квартире было тихо – все соседи ушли на работу, как объяснила Елизавета Константиновна. Пройдя по длинному извилистому полутемному коридору, заставленному допотопной мебелью, которую хозяева выставили за ненадобностью из своих комнат, Елизавета Константиновна ввела свою молодую гостью в комнату, где она обитала вдвоем с Дези.

Комната была просторной и светлой, освещенной двумя большими окнами, в простенке между ними возвышалась настоящая пальма в громоздкой деревянной кадке. Впрочем, в этой комнате не только пальма напоминала о далеких южных странах – на стенах, оклеенных давно выцветшими обоями, висело несколько африканских деревянных масок, рядом с ними красовалось короткое копье с широким наконечником, а в углу стоял настоящий негритянский барабан – тамтам. Еще в этой комнате было много фотографий – пожелтевшие от времени старинные снимки были здесь и там прикреплены к стенам, некоторые в деревянных рамочках стояли на столе. На этих фотографиях чаще всех можно было увидеть высокого немолодого мужчину с длинными, лихо закрученными усами, иногда – в пробковом шлеме, иногда – в широкой светлой шляпе. Этот мужчина был снят то верхом на верблюде, то вместе со спутниками в кузове старинного открытого автомобиля, то рядом с высоким походным шатром, то в компании полуголых улыбающихся негров, то вдвоем с важным арабским шейхом…

– Да, это и есть Лев Михайлович, – проговорила Елизавета Константиновна, увидев, что Лола разглядывает усатого господина на фотографиях, – он всегда брал в экспедиции фотографа, чтобы фиксировать разные важные для истории и науки моменты. Вот здесь он во время своей первой абиссинской экспедиции, вдвоем со знаменитым шейхом Азизом, а здесь он сфотографирован с известным английским путешественником, лордом Филби…

Лола вполуха слушала Елизавету Константиновну, думая о своем. Вряд ли кто-то всерьез заинтересуется африканскими масками или старым тамтамом, а никакого ценного антиквариата, который Лола ожидала увидеть в этой комнате, не было и в помине – ни старинных картин, ни офортов, ни драгоценной инкрустированной мебели, ни массивных бронзовых светильников восемнадцатого века… Вся мебель в комнате была самой обычной, советских времен, и оставляла желать лучшего; на стенах – ничего, кроме фотографий и африканских деревянных масок, – самой хозяйке вещи эти, конечно, дороги, как память, как семейные реликвии, но больше ни для кого все это интереса не представляет…

«Леньке легко говорить, – разозлилась Лола, – пойди, мол, к старухе и выясни, что у нее может быть ценного, из-за чего этот австралийский кенгуру на нее запал? Да я-то откуда знаю, что у нее по шкафам запрятано! Хотя по всему выходит, что ничегошеньки-то ценного у бабули нету… И опять-таки: Лоусон велел найти всех своих здешних родственников. Значит, он совсем не уверен, что это то, не знаю что, находится именно у старухи. Что же это может такое быть?»

Хозяйка между тем сервировала чай на маленьком столике. Она постелила красивые кружевные салфетки, явно ручной работы, достала из буфета две чашечки с блюдцами. Чашки были очень красивые, старинного тонкого фарфора, но разномастные, и Лола поняла, что это, так сказать, «остатки прежней роскоши». Сахарница тоже была очень красивая, но с чуть надколотой ручкой и с небольшой трещинкой сбоку.

Старушка извинилась и скрылась за потертой ширмой, отделявшей угол комнаты. Лола поискала собак и не нашла, не обнаружила она также и коробки с ореховым печеньем, очевидно, песики решили не ждать милости от хозяев и сами себя угостили.

Елизавета Константиновна появилась из-за ширмы в бледно-розовой блузке с кружевным воротником и в прямой серой юбке. Она переоделась, демонстрируя этим уважение к своей гостье.

Торт был разрезан, синий заварочный чайник укрыт красивым ярким петухом-подушкой. В ожидании начала чаепития Лола еще раз оглядела комнату и поймала себя на мысли, что ей здесь удивительно нравится. Большая, просторная и светлая комната, два окна красивой формы, высокий потолок, пальма в кадке, какие-то вьющиеся по стенам растения… И хозяйка комнаты – довольно-таки приятная, невредная старушка. Немножко занудлива, конечно, со своими воспоминаниями, но, если честно, гораздо приятнее слушать рассказы про старые времена, нежели чьи-то жалобы на нищету и пересказ очередного бразильского сериала.

– А в этой комнате что было, когда вся квартира принадлежала вашей семье? – спросила Лола с улыбкой.

– Прежде здесь была гостиная, – вздохнула хозяйка, – а потом мы жили в ней все вместе.

Она встала, чтобы налить чаю, и Лола заметила, что в вырезе ее блузки что-то блеснуло. Елизавета Константиновна перехватила ее взгляд.

– Это не крестик, – ответила она на невысказанный вопрос, – в то время, когда я родилась, детей не принято было крестить.

– Пожалуйста, не сочтите мое любопытство неприличным… – невольно смутилась Лола.

– Что вы, я с удовольствием расскажу вам эту историю! – рассмеялась хозяйка. – Это, видите ли, наша семейная легенда.

Лола слегка оживилась. Хотя ей уже до смерти надоело слушать бесконечные истории из жизни членов семьи Ильиных-Остроградских, возможно, на этот раз старуха поведает ей нечто полезное.

– Дедушка уехал в свою последнюю экспедицию в декабре одна тысяча девятьсот двенадцатого года, – начала рассказывать Елизавета Константиновна, – и с тех пор он больше не видел своей семьи и не побывал в этой квартире. Письма от него приходили редко. Мама, конечно, была тогда еще совсем маленькой, но она смутно помнит, что перед отъездом ее родители крупно поссорились… Бабушка не хотела отпускать деда так надолго, она хотела, чтобы муж был с ней рядом. Но он не внял ее просьбам и уехал. Прошел почти год, дед не вернулся, зато приехал его помощник, Вася Миклашевский.

– Отчего же не вернулся ваш дед? Ведь это очень тяжело – быть в разлуке с семьей почти год…

– Этого я не знаю, очевидно, на то имелись какие-то серьезные причины. Вася, Василий Петрович Миклашевский, привез бабушке письма, помог ей разобраться с делами. Привез он и множество подарков, и среди них были вот такие монеты. Всего три штуки – по одной для каждой дочери. Эти монеты отец велел им носить постоянно – а в каждой уже была проделана дырочка, – так что оставалось только повесить ее на кожаный шнурок или на цепочку. В своем отдельном письме дочерям он писал, что монеты эти – не подарок, а талисман, что в них – все их будущее и что когда-нибудь эти монеты обязательно им помогут.

– Волшебные монеты? – улыбнулась Лола.

– Тогда мама с сестрами так и подумали… Там еще было написано, что монеты эти могут совершить чудо, только если они будут все вместе, так что сестрам следует жить дружно и не разлучаться.

– Вот как? – Лола подняла брови. – И что, монеты действительно совершили чудо?

– Нет, конечно, – старушка слегка нахмурилась, – как монета, пусть даже старинная, может совершить чудо? Ведь это просто источенный временем кусочек металла…

– Ну, возможно, они были очень ценными? – заикнулась Лола.

– Нет, Василий Петрович сказал, что ценности они особой не представляют, хоть и золотые. Это древнеримские монеты времен империи, таких сохранилось довольно много. Кажется, их называли динариями… Знаете, как в Евангелии – «Кесарево – кесарю»… Мама и ее сестры в детстве так и называли эти монеты – динарии Кесаря.

Елизавета Константиновна сняла с шеи тонкую серебряную цепочку и протянула Лоле монету.

Это была хорошо сохранившаяся золотая монета, не совсем правильной, округлой формы, с аккуратно просверленным отверстием для цепочки. На одной ее стороне имелось изображение восседающего на троне бородатого бога с молнией в руке – Лола вспомнила, как в шестом классе учительница показала им такую картинку и сказала, что это – верховный римский бог Юпитер. На другой стороне монеты был в профиль изображен молодой курносый мужчина, вокруг шла выбитая латинскими буквами надпись:

«Нерон Клавдий Цезарь Друз Германик».

Дальше было еще несколько букв, которые не складывались в понятные слова, и Лола догадалась, что это римские цифры – наверное, дата воцарения этого самого Нерона Цезаря Клавдия Друза Германика, а может быть – указан год, когда была отчеканена монета. С большим трудом вспомнив, как надо читать римские цифры, Лола попыталась прочитать эту дату, но число получилось какое-то уж очень большое, явно в несколько тысяч.

Елизавета Константиновна, внимательно наблюдавшая за ней, улыбнулась и пожала плечами:

– Я тоже так и не смогла понять, что это за число… Надо бы показать монету специалисту, да все никак руки не доходят.

– Красивая монета, – Лола протянула ее хозяйке.

– Красивая… Но чуда она так и не совершила, – с печальной улыбкой Елизавета Константиновна надела цепочку на шею.

– А может быть, все дело в том, – неожиданно предположила Лола, – что сестры расстались? Ведь Лев Михайлович написал дочерям, что монеты принесут удачу, только если они не будут расставаться?

– Может быть… Ну что ж, давайте пить чай, – и Елизавета Константиновна потянулась за заварочным чайником.

– Какая интересная история, – протянула Лола, откинувшись на спинку кресла после второй чашки чая и здоровенного куска торта, – действительно – семейная легенда! Получается, что ваш дедушка как бы оставил дочерям свое последнее напутствие. Ведь больше они не виделись?

– Возможно, он предчувствовал свою скорую смерть… Тогда ведь началась война, ни о каких экспедициях не могло быть и речи. Миклашевский куда-то пропал, потом выяснилось, что он служил в армии. Но на фронте он не был, выполнял какие-то особые поручения. Последний раз бабушка встречалась с ним в семнадцатом году, он еще сказал, что вроде бы видел Анну в Марселе…

– А скажите… ваши тетки, они тоже не расставались со своими монетами? – по какому-то наитию спросила Лола.

– Да, Анна взяла свою монету с собой, сбежав из дома. Быть может, она не собиралась уезжать навсегда, кто же знал, что жизнь так повернется… Про Татьянину монету я ничего не знаю, но раз ее нет в доме – стало быть, тетка тоже ее забрала. Разумеется, ни в какие их волшебные свойства никто уже не верил. Просто эти монеты были для сестер памятью об отце, которого все они хоть и мало знали, но любили.

– От вашей матери монета перешла к вам, надо думать, у Анны тоже были дети. Скажите, Елизавета Константиновна, – Лола решилась задать сложный вопрос, – а ваша мать… она никогда не пыталась навести справки по поводу дочери Татьяны, Ларисы? Ее не насторожил тот визит незнакомой девушки, которая представилась дочерью ее сестры?

– Но ведь девушка больше так и не пришла! А мы всё ждали, в конце концов мошенницу мы бы сразу распознали! Когда же стало ясно, что никто больше не придет, мама даже послала письмо в Улыбин!

– Какое письмо? – Лола ужасно обрадовалась, потому что, если было послано письмо, стало быть, имелся и адрес!

– Письмо той самой Алевтине Егоровне Куренцовой, у которой жила Татьяна после рождения ребенка, матери ее мужа.

– Вы же говорили, что адреса не было, потому что ваша бабушка сожгла все письма дочери – очень боялась?

– Да какой там адрес! Город Улыбин, улица Красных Партизан, дом двенадцать! – выпалила старуха. – До сих пор помню, потому что у мамы где-то он был записан, и мы очень долго его искали…

– И что же, какой вы получили ответ?

– Нет, мы ничего не получили. Даже наше письмо обратно не вернулось. Тогда мама сказала, что, наверное, произошла какая-то ошибка, и мы выбросили визит незнакомой девушки из головы. В конце концов, если бы ей было это нужно, она пришла бы снова…

«Кажется, мне пора уходить, – с облегчением подумала Лола, – ну до чего же у этих старух хорошая память! А они еще на склероз жалуются!»

– Ох, как мы засиделись! – воскликнула она. – Пора и честь знать! А где же собаки?

– О, у Дези тут много укромных местечек! – рассмеялась старушка. – Дези, девочка, я иду искать! – Она вновь скрылась за ширмой, и почти сразу же послышался ее вопль: – Боже мой, что же вы тут натворили! Дези, Пу И, какой ужас! Не ожидала от вас такого!

«Ну, начинается, – вздохнула Лола, – сейчас будет скандал. Кажется, Пу И лишил бедную девочку невинности…»

– Что такое, что случилось? – спросила она.

Из-за ширмы появилась расстроенная Елизавета Константиновна.

– Они съели все печенье, разорвали коробку на мелкие кусочки и раскидали их по полу!

– Только-то? – рассмеялась Лола. – А я уж подумала…

– Не в моих правилах говорить о собаках дурно, – сухо заметила Елизавета Константиновна, – но ваш Пу И плохо влияет на мою Дези. Она никогда не позволяла себе ничего подобного.

– Простите, – Лола едва сдерживала смех, – мы, пожалуй, пойдем.

– Что вы, дорогая, – опомнилась хозяйка, – это вы меня простите! У вас очень милый песик, он только немножко… необузданный…

«Знала бы ты, как твоя невинная девочка пристает к моему Пу И, – обиженно подумала Лола, – тогда бы так не говорила!»

Географическое общество, куда направился Леня Маркиз, располагалось в эффектном представительном особняке, неподалеку от Исаакиевской площади. Ступени из черного полированного гранита, уходящие в необозримую высоту колонны в просторном холле – все это говорило о былом величии строения. Но многочисленные таблички у дверей и огромный список арендаторов возле местного телефона вносили ясность в сегодняшнюю ситуацию: географы сдали почти весь свой роскошный особняк десяткам всевозможных коммерческих фирм и в отсутствие государственного финансирования жили на арендные деньги. Впрочем, этих денег хватало наверняка только высшему начальству, рядовые же географы перебивались, как могли.

Маркиз остановился перед списком местных телефонов и углубился в увлекательное чтение.

«Адвокатская контора «Акулов и сыновья».

«Антикварный салон братьев Западло».

«Бартерные поставки древесины. Фирма «Тортилла».

«Восточный целитель Ли-Си-Цын».

«Врач-гомеопат А.Б. Трупп».

«Госпожа Иринея. Возвращение супругов и любимых, приворотные и отворотные зелья».

«Диагностика кармы. Коррекция чакр. Безболезненное улучшение будущих перерождений».

На букву С Маркиза ожидал длиннейший перечень стоматологических кабинетов, на Т – такой же длинный список туристических фирм. Никакой географии в этом списке вообще не было.

– Молодой человек! – окликнула Леню старушка-вахтерша, вязавшая в стеклянной кабинке неизбежный носок. – Молодой человек, вы что ищете? Зубного, что ли?

– Да нет, с зубами у меня все в порядке, не сглазить бы! А ищу я Географическое общество. Оно ведь вроде бы здесь?

– Географическое-то? – удивленно переспросила вахтерша и даже поправила очки, чтобы лучше разглядеть редкостного посетителя. – К ним мало кто ходит, больше все к стоматологам! А географы, они все помещения посдавали, а сами наверху сидят, на шестом этаже. Ты, молодой человек, поднимайся, как до пятого дойдешь, лестница кончится, так ты не удивляйся, поворачивай направо да иди по коридору. Там зал пройдешь большой, где ясновидящий лекции устраивает, ты не пугайся, проходи тихонечко через зал и дальше по коридору. Как печку увидишь, так за печкой-то будет дверь, и там еще одна лесенка. Вот по этой лесенке ты и попадешь на шестой этаж, аккурат к географам.

Леня поблагодарил вахтершу и отправился на поиски последних уцелевших географов.

На пятом этаже импозантная мраморная лестница действительно закончилась. Следуя указаниям вахтерши, Маркиз повернул направо и пошел по широкому коридору, упиравшемуся в полуоткрытую дверь, из-за которой доносились громкие возбужденные голоса.

Осторожно проскользнув в эту дверь, Леня оказался в большом зале, полном людей. На сцене на некоем подобии царского трона восседал небольшой лысый человечек с оттопыренными ушами и горящими, как угли, черными глазами. На стене позади этого человечка висел его же огромный портрет в резной золоченой раме. Перед троном стояла полная женщина средних лет с совершенно безумными глазами. Полуобернувшись к залу, но обращаясь в основном к лопоухому человечку, она вещала высоким визгливым голосом:

– До встречи с Учителем все мое лицо было покрыто огромными бородавками! Вы видите – сейчас их не осталось! До встречи с Учителем я постоянно заикалась – вы видите, сейчас это совершенно прошло! До встречи с Учителем я страдала геморроем…

Маркиз не стал дожидаться окончания этого рекламного выступления и, стремительно пробежав через зал, выскочил в другую дверь. Впрочем, поклонникам лопоухого пророка было явно не до него.

Вновь оказавшись в коридоре, Леня вспомнил слова вахтерши: «Как печку увидишь, за ней будет дверка…» Какую печку старушка имела в виду, было неясно, и он пошел по коридору, внимательно приглядываясь к окружающей обстановке. Впрочем, увидев печку, он понял, что пропустить ее было бы просто невозможно: огромная печь своими размерами напоминала церковный алтарь и была снизу доверху покрыта изумительными голубыми изразцами, изображавшими разные диковинные земли и населяющие их народы – от эвенков в запряженных собаками нартах и американских индейцев в боевом наряде до негритянских шаманов и австралийских аборигенов с бумерангами. Должно быть, эта печь специально была заказана Географическим обществом в пору его расцвета.

За этой-то печью Маркиз и нашел невзрачную дверку, скрывавшую лестницу на шестой этаж.

Эта лестница не шла ни в какое сравнение с той парадной, мраморной, что вела до пятого этажа, – узенькая, обшарпанная, с шаткими железными перилами, она явно была не метена уже много месяцев, а не мыта, должно быть, со времен Пржевальского и Миклухо-Маклая.

Поднявшись по этой неказистой лестнице, Леня оказался в узком захламленном коридоре, заставленном ломаными картотечными шкафами, старыми стендами и заваленном свернутыми в рулоны сотнями планов и карт.

Оглядевшись, Маркиз понял, что в этот коридор, служивший когда-то Географическому обществу чердаком, географы перетащили все свое имущество и переселились сами, освободив свой роскошный особняк для многочисленных арендаторов – колдунов, адвокатов и стоматологов, приносящих обществу единственные живые деньги.

Так многие бедные семьи живут в тесноте, освободив лишнюю квартиру, которую и сдают кому-нибудь за небольшие деньги, чтобы заткнуть дыры в своем скудном бюджете.

Пройдя по полутемному коридору, Маркиз увидел, наконец, полуоткрытую дверь, из-под которой выбивалась полоска света. Толкнув ее, Леня оказался в довольно-таки большой комнате, так же как и коридор, забитой разнообразным географическим хламом. В комнате сидели человек десять сотрудников, точнее, сотрудниц – невзрачных, запущенных женщин среднего возраста. Все они были заняты или вязанием, или неспешными разговорами, или завариванием чая в пол-литровых банках. При виде Маркиза они застыли, уставившись на него, и в один голос загалдели, перебивая друг друга. Сначала Леня не смог ни слова расслышать в этом гаме, но, прислушавшись, разобрал отдельные слова:

– Нам и так уже негде повернуться! Мы и так уже друг у друга на головах сидим! Куда же нам теперь перебираться – в туалет, что ли?!

Догадавшись, что географини принимают его за очередного арендатора, которому их начальство за спиною этого многострадального коллектива решило сдать последнее помещение, Маркиз поспешил успокоить дам:

– Да не арендатор я! Я совсем по другому делу!

Когда его слова дошли, наконец, до ушей «населения», дамы облегченно вздохнули и вернулись к прерванным занятиям. Только одна из них, наделенная, судя по ее надменному виду, начальственными полномочиями, подозрительно уставилась на посетителя и сурово осведомилась:

– А если вы не арендатор, то почему же вы отрываете занятых людей от работы? Что вам нужно?

Выразительно оглядев «занятых людей», Леня откашлялся и как можно более солидным тоном сказал:

– Видите ли, я пишу статью о жизни выдающегося русского путешественника Ильина-Остроградского и хотел бы проконсультироваться со специалистами в данной области…

– Как редко ваш брат журналист обращается за помощью к настоящим специалистам! – с высокомерной обидой в голосе проговорила начальственная дама, как будто именно Леня был виноват в таком пренебрежении журналистов к высокой географической науке.

– Так вот я и обращаюсь к вам! – ответил Маркиз с самой обаятельной улыбкой, на какую только был способен.

– Обращаться нужно не к нам, – менторским тоном возразила дама, – а к Виталию Викентьевичу!

Маркиз не посмел продемонстрировать свое вопиющее невежество и спросить, кто такой Виталий Викентьевич – видимо, это было какое-то верховное географическое начальство. Скромно потупившись, он спросил важную даму:

– А если я обращусь к Виталию Викентьевичу – как быстро он сможет решить мой вопрос?

– Серьезные научные вопросы, молодой человек, – продолжала поучать его дама, – не решаются за пять минут! Если вы законным образом обратитесь к Виталию Викентьевичу и решите с ним вопрос финансирования, он поставит вашу тему в годовой план и спустит его ко мне в отдел. Тогда я поручу этот вопрос кому-нибудь из девочек, – дама хозяйским оком окинула своих немолодых «девочек» и с явной гордостью за вверенный ей коллектив закончила: – И я уверена, что вы получите исчерпывающую консультацию в самые сжатые сроки.

– В какие сроки приблизительно? – жалобно спросил Леня.

– Ну я же сказала – если Виталий Викентьевич поставит вашу тему в годовой план, то вы получите ответ не позже чем через год. Это очень сжатые сроки для серьезной научной работы!

– А если я решу вопрос о финансировании непосредственно с вами, так сказать, в непосредственном контакте? – Леня перешел почти на шепот и доверительно склонился к начальнице.

Дама отскочила от него на метр, словно ошпарилась крутым кипятком, и взвизгнула:

– Вы не на базаре! Я не позволю вносить в чистую науку грязные рыночные отношения!

– Я не хотел вас обидеть! – проговорил Леня, пытаясь погасить конфликт в зародыше. – Я только хотел как можно скорее получить консультацию! Неужели никак не возможно ускорить этот процесс?!

– Скоро, молодой человек, только кошки родятся! – все тем же поучающим тоном, но уже несколько успокоившись, ответила ему начальница. – Стыдно в серьезное дело вносить поспешность! Тем более что Ильин-Остроградский не относится к числу наиболее популярных фигур отечественной географии, так что, прежде чем дать вам консультацию, нашим сотрудникам придется провести серьезную исследовательскую работу…

«То есть это надо так понимать, – подумал Леня, – что никто из вас про покойного путешественника ровным счетом ничего не знает».

Вслух он не посмел высказать какие-либо сомнения в компетентности своей собеседницы и ее подчиненных и уже собрался вежливо откланяться, чтобы продолжить свои розыски в другом месте, но в этот момент дверь комнаты распахнулась, и на пороге появилась молодая женщина, явившая собою полную противоположность унылым бесполым географиням.

Высокая, стройная, лет тридцати на вид, она была одета в длинное черное кашемировое пальто, выгодно подчеркивающее ее фигуру. Короткие каштановые волосы и большие зеленые глаза казались неуместными в этой тусклой, унылой обстановке – казалось, яркая райская птица по ошибке залетела в колхозный курятник. Но производимое этой женщиной впечатление не исчерпывалось ее внешностью – главным в ней было какое-то необычайное обаяние, которое она буквально излучала, то, что в девятнадцатом веке называли животным магнетизмом. Во всяком случае, Леня почувствовал в присутствии новой посетительницы удивительное волнение и на какое-то мгновение даже забыл, что он, собственно, здесь делает.

– Привет, коллеги! – жизнерадостно приветствовала вошедшая унылых географинь.

В ответ некоторые пробурчали что-то неразборчивое, но явно неодобрительное, а прочие вообще промолчали, демонстративно уткнувшись в свое вязание или в кроссворды.

– Ну, как хотите, – насмешливо ответила красотка и поставила на свободный стол большую коробку с тортом, – в любом случае, тортом угощайтесь. Хороший торт, свежий, из «Метрополя».

– Подлизывается, – вполголоса проворчала начальница, – задобрить пытается! Нужен нам ее торт!

– А кто это? – почти шепотом спросил Маркиз, с трудом справившись с охватившим его волнением.

– Это? – начальница вложила в свой голос невероятную дозу презрения.

Маркиз не понял, к кому это презрение ему следует отнести – к себе самому или к зеленоглазой красавице?

– Это позор нашего отдела! – возмущенно продолжила географиня, стараясь, однако, говорить тихо, чтобы «позор отдела» не расслышала ее слов. – Это Анна Самохвалова!

Это имя показалось Маркизу смутно знакомым; кажется, он сталкивался с ним на страницах городских газет и журналов. Он хотел было подтолкнуть свою собеседницу наводящим вопросом, но та и так продолжила свою обличительную речь, кипя от возмущения, как кастрюлька с супом:

– Вот уж у кого ни на грош нет уважения к науке! Она кропает свои статейки, словно блины печет, – чуть не по десятку в месяц! Какая уж тут серьезная научная работа, какие уж тут годовые планы! Все это принесено в жертву известности и гонорарам!

– То есть она журналистка? – осторожно осведомился Леня. – А что же она делает здесь?

– Мы все задаемся этим же вопросом! – гневно воскликнула начальница, но тут же вновь понизила голос: – Виталий Викентьевич проявляет в этом вопросе просто удивительную мягкотелость! Ее давно уже пора уволить, она совершенно запустила работу по научному плану, и мы неоднократно поднимали этот вопрос, но он каждый раз спускает дело на тормозах… может быть, ему просто лестно, что его сотрудница печатает статьи в популярных изданиях…

– То есть она тоже ваша коллега, географ? – высказал Маркиз осторожную догадку.

Это было его ошибкой. Начальница побагровела от злости и зашипела, как раскаленная сковорода, на которую попала капля воды:

– Это она-то – географ?! Упаси меня боже от таких, с позволения сказать, коллег! Если вы не можете отличить газетного борзописца от настоящего ученого, то я просто не знаю, о чем с вами можно разговаривать!

Маркиз как можно вежливее извинился перед озлобленной дамой за свои необдуманные слова и поспешно ретировался из географического рассадника. Оказавшись в коридоре, он замедлил шаги, а потом и вовсе остановился. Что-то подсказывало ему, что Анна Самохвалова не надолго задержится у своих любезных сослуживиц.

Он не ошибся: не прошло и получаса, как зеленоглазая красотка вылетела в коридор, напоследок громко хлопнув дверью.

– Ох, не любят вас в коллективе! – проговорил Леня, когда Анна поравнялась с ним.

Зеленоглазая красотка застыла на месте, как громом пораженная, оглянулась на Леню и с неожиданным интересом спросила:

– А вы что в этом гадюшнике делали?

– Мне консультация нужна.

– Фиг вы от них что-нибудь узнаете!

– Я это уже понял, – Леня пошел по коридору рядом с Анной, – мне начальница здешняя доступно объяснила, что на самый простой вопрос у них уйдет как минимум год.

– На том стоят! – с коротким смешком проговорила Анна. – Знаете ведь – кто хочет сделать – думает, как сделать, кто не хочет делать – думает, как отвертеться. И после этого они считают, что лично я виновата в их нищете. Да за их работу и тех денег, что они получают, не стоило бы платить!

– А начальница эта – она кто такая?

– Начальница! – Анна саркастически хмыкнула. – Какая она начальница! Это Варвара Кочерыжкина, она не начальница, а прирожденная активистка! Все начальство поразъехалось – кто в отпуск, кто в Москву, в командировку, кто за границу на конгресс, вот она и оказалась на хозяйстве. По принципу – «если все уволятся, я стану начальником отдела».

Ведя этот приятный разговор, новые знакомые спустились на первый этаж и вышли на улицу. Анна подошла к новенькому сверкающему «Форду», ласково похлопала его по капоту, как ковбой – своего верного иноходца, и неожиданно предложила:

– Я еду на Черную Речку, могу вас куда-нибудь подвезти.

Маркиз, которого в десяти метрах отсюда дожидалась его собственная машина, неожиданно для самого себя с энтузиазмом воскликнул:

– Отлично! Мне как раз по дороге!

Анна села за руль и резко сорвала «Форд» с места. Видимо, у нее здорово накипело на душе, так что она продолжала изливать душу перед малознакомым человеком:

– Добро бы – сами ничего не делали, но почему-то их раздражает, когда кто-то другой не хочет сидеть сложа руки! Вы говорите, что меня не любят? Да они меня просто ненавидят за то, что я успеваю что-то сделать в то время, когда они вяжут свои уродские шапочки и перемывают друг другу кости!

Маркиз с ужасом глядел на то, как Анна ведет машину – увлеченная своим страстным монологом, она совершенно не обращала внимания на цвета светофора, зверски подрезала чужие машины и временами вообще отворачивалась от дороги и выпускала из рук руль, чтобы энергичным темпераментным жестом подчеркнуть свою фразу.

– Они вам небось говорили, что я занимаюсь журналистикой в ущерб научной работе?

– М-да, – осторожно согласился Леня, не спуская глаз с дороги.

– Вранье! – Анна энергично взмахнула рукой, опять выпустив руль. – Да я всю текущую работу по их дурацкому научному плану успеваю сделать раньше всех! Виталий Викентьевич прекрасно это знает, иначе бы он ни за что не держал меня на работе…

Маркиз только было собрался спросить, кто такой Виталий Викентьевич, столь часто упоминаемый в географической среде, как вдруг в ужасе увидел, что Аннин «Форд» идет на стремительное сближение с лаковым бортом шестисотого «Мерседеса». Столкновение казалось неизбежным. Леня оттолкнул Анну, вцепился в руль, на немыслимом вираже увернулся от «Мерседеса» и остановил «Форд» на тротуаре, в двух шагах от витрины магазина.

Едва переведя дыхание, Леня изумленно повернулся к Анне. Зеленоглазая красотка откинулась на сиденье, трясясь от смеха.

– Вам смешно?! Ничего себе! А у меня вот, честно говоря, руки до сих пор трясутся!

– Простите, – Анна с трудом справилась с приступом смеха, – на меня такое иногда находит – в самые неподходящие моменты. Это вроде истерики. Вы просто потрясающий человек! Ужас, что было бы, если бы мы врезались в того лакированного «братка»!

– В лепешку бы расшиблись!

– Это в лучшем случае, – Анна вновь усмехнулась, и Леня испугался, что у нее опять начинается приступ истерического смеха.

– Нет, правда, – Анна повернулась к Лене, в глазах ее горело восхищение, – вы – просто чудо! У меня тоже до сих пор руки трясутся.

– На дорогу смотреть нужно, – вполголоса проворчал Маркиз, смущенный восхищением зеленоглазой красотки, – хотя бы иногда. Давайте-ка я пока сяду за руль, мне так будет спокойнее.

Он поменялся с ней местами, сел на водительское место и осторожно съехал на мостовую.

– Повезло нам, что весь этот цирк не видели гаишники!

– Да уж! – Анна зябко передернула плечами. – Я бы сейчас куда-нибудь зашла, выпила кофе… или чего-нибудь покрепче – стресс снять.

– Чего-нибудь покрепче вам при такой экстремальной манере вождения пить нельзя, а от кофе я бы и сам не отказался.

Леня увидел неподалеку кафе «Отличная кружка» и припарковал возле него машину.

Усевшись за стол, откинувшись на спинку стула и пригубив ароматный мокко, Анна вновь восхищенно уставилась на Маркиза и проговорила низким воркующим голосом:

– А ведь я сначала вас недооценила! Думала, раз вы к этим мымрам пришли, значит, так – заурядный неудачник… а вы – настоящий супермен! Кстати, я так у вас и не спросила: что вы у наших кочерыжек хотели узнать?

– Да я, – смущенно начал Маркиз, которому трудно было излагать свою легенду под взглядом зеленоглазой Анны, – я статью пишу… про Ильина-Остроградского. Был такой путешественник в начале двадцатого века…

– Вы мне будете рассказывать! – возбужденно воскликнула Анна. – Я так увлекалась историей его жизни и его путешествий! А для какого издания вы пишете эту статью?

Маркиз, не готовый к такому вопросу, замялся, и Анна, по-своему истолковав его замешательство, махнула рукой:

– Да неважно, неважно! Не подумайте, что я хочу перехватить у вас работу! Я вам с удовольствием дам любые материалы, какие вас интересуют! Хотите – прямо сейчас ко мне заедем?

Леня, естественно, согласился с радостью.

Через пятнадцать минут они подъехали к новому кирпичному дому на Черной Речке. Анна открыла своим ключом дверь подъезда, вынула из почтового ящика несколько конвертов. Маркиз не спрашивал ее, замужем ли она, но его почему-то безумно волновало, одна ли Анна живет в квартире…

По тому чисто женскому порядку, царившему в ее жилище, он понял, что живет она одна – присутствие мужчины обязательно проявилось бы в брошенном на стуле свитере, в домашних тапках прямо посреди комнаты или в стопке книг на обеденном столе. Ничего этого не было и в помине.

Леня повесил дубленку на крючок в прихожей, помог Анне снять пальто, и при этом ее узкая холодная рука случайно оказалась в его руке. Это случайное прикосновение привело к совершенно неожиданному результату.

Между ними словно проскочила электрическая искра. Леня притянул девушку к себе, нашел жадным ртом ее сухие горячие губы и припал к ним, как припадают в жару к живительной влаге родника.

Он пил и не мог напиться, а его бессовестные руки тем временем делали свое дело, освобождая Анну от одежды.

Оставляя за собой на полу эти ставшие совершенно бесполезными тряпки, не прерывая поцелуя, словно от этого зависела их жизнь, они двигались вслепую в глубину квартиры, руководимые безошибочным инстинктом, в направлении полутемной спальни, но так и не дошли до нее, свалившись на ковер и слившись воедино в немом безумии страсти.

Маркиз раз за разом штурмовал гибкое смуглое тело с упорством и страстью, с какими альпинисты штурмуют неприступную вершину, и Анна покорялась и подыгрывала ему – то с податливой нежностью, то с яростным жаром – и нежными жалобными стонами отвечала на его ласки. Ее кожа покрылась бисеринками испарины, и Маркиз, покрывавший ее тело жадными торопливыми поцелуями, слизывал этот любовный пот, как свежую утреннюю росу.

Часа через полтора Анна неспешно отстранилась от Маркиза, посмотрела на него новым, омытым нежностью взглядом и проговорила со счастливым грудным смешком:

– Надо же! Никогда себе такого не позволяла! Что это вдруг со мной случилось?

– Последствия стресса, наверное, – Маркиз улыбнулся и нежно поцеловал ее смуглую ложбинку под ключицей.

– Надо же! А я сначала посмотрела на тебя и подумала…

– Что я – заурядный неудачник! – закончил за нее Леня. – Раз я пришел к этим географическим мымрам.

– Ах да, я тебе это уже говорила…

– А может быть, я и есть заурядный неудачник?

– Заурядный неудачник не может внезапно превратиться в настоящего супермена за рулем машины. И заурядный неудачник не может так потрясающе заниматься любовью!

– Может быть, это ты так действуешь на меня, так меня вдохновляешь, что я становлюсь суперменом в твоем присутствии? Кстати, не думаешь ли ты так легко от меня отделаться? На чем мы только что остановились? Я не все понял, нужно еще раз повторить! Только… где у тебя кровать? А то на полу мы с тобой столько синяков набьем!

– Да ты не супермен, а самый настоящий сексуальный маньяк! – И Анна залилась счастливым смехом…

Еще через два часа Леня откинулся на подушки и проговорил:

– Я бы сейчас съел средних размеров слона! Здесь, случайно, нет поблизости зоопарка?

– Вся наша жизнь – настоящий цирк! А зверинец ты сегодня видел у меня на работе.

– Там был обезьянник…

– Скорее, гадюшник.

– А у меня ни змеи, ни обезьяны аппетита не вызывают.

– А как насчет омлета? Мне говорили, что я готовлю очень даже неплохой омлет!

– Ну, если только из десяти яиц… А кто это говорил комплименты твоим кулинарным способностям? – в голосе Маркиза зазвучали ревнивые собственнические нотки.

– Все вы, мужчины, одинаковы – ревнивые прожорливые деспоты! – строго заключила Анна. – Будешь как миленький лопать, что дадут, – и она выскользнула из кровати, накинула коротенький полупрозрачный халатик и отправилась в кухню.

Через минуту Леня притащился следом за ней и с живейшим интересом стал наблюдать за процессом приготовления пищи.

Понаблюдав несколько минут, он вдруг вскочил и набросился на Анну, прижав ее к кухонному столу.

– Ты с ума сошел!! – Она попыталась отбиться от него. – У меня же нож в руке! И омлет сгорит!

– Черт с ним, с омлетом, – прорычал Маркиз, торопливо расчищая стол и укладывая на него свою смуглую возлюбленную, – незачем было этот халат надевать, он слишком сексуальный! В нем ты меня еще больше возбуждаешь, чем совсем без одежды!

Омлет, конечно, подгорел, но они съели его с завидным аппетитом, запивая холодным пивом из холодильника. Покончив с трапезой, Анна удовлетворенно отвалилась от стола и мурлыкнула, как сытая кошка:

– Ур-р! Больше не могу. А что, ты и правда пишешь про Ильина-Остроградского или это был только повод для того, чтобы забраться в постель к порядочной девушке?

– Это ты-то – порядочная девушка? – рассмеялся Маркиз. – Порядочные девушки не обедают в голом виде с малознакомыми мужчинами! И порядочные девушки не умеют выделывать в постели все те восхитительные штучки…

– Не заводись по новой! – в непритворном ужасе воскликнула Анна. – Я ведь сказала – больше не могу! Ничего не могу. Я тебя спросила про Ильина-Остроградского…

– Это было соединением приятного с полезным, – признался Леня, – и про путешественника разузнать, и с тобой познакомиться.

– Ну да – это теперь называется «познакомиться»! А насчет соединения приятного и полезного тоже все понятно: узнать какой-нибудь интересный исторический факт столетней давности очень приятно, а секс, как известно, полезен для здоровья…

– Ну вот видишь, как ты все замечательно понимаешь! – рассмеялся Маркиз. – Так что ты знаешь о покойном профессоре?

– Помнишь, была когда-то такая передача – «Спрашивайте – отвечаем»? Так вот, задавай вопросы: что тебя интересует?

– Для начала я хотел бы узнать такую вещь. На доме, где жил Ильин-Остроградский, висит мемориальная доска, где сказано, что он там проживал по 1912 год. Но в энциклопедии указаны годы его жизни – он умер только в четырнадцатом году… Как же это понимать? Последние два года своей жизни почтенный профессор бомжевал?

– Почти! – Анна рассмеялась, но сразу же посерьезнела: – Ильин-Остроградский умер действительно в тысяча девятьсот четырнадцатом году, но не у себя дома и вообще не в России. Лев Михайлович умер в своей последней экспедиции, в Африке, в походном шатре, под звездным небом Абиссинии…

– То есть в Эфиопии по-теперешнему, – ввернул Маркиз, продемонстрировав некоторые познания в географии.

Анна кивнула и продолжила:

– Он вообще очень часто бывал в Абиссинии и подолгу… Абиссинский негус, как там называли императора, принимал его. В последнее время обнаружены документы, благодаря которым стало известно, что большинство ученых-путешественников, помимо своих научных исследований, выполняли в дальних краях кое-какие секретные поручения…

– Серьезно?! – воскликнул Маркиз с искренним изумлением. – Чьи же поручения?!

– Правительственные… Нечему удивляться, это практиковалось издавна, еще в семнадцатом и восемнадцатом веках любому русскому путешественнику, отправлявшемуся за границу, власти поручали кое-что разузнать, кое-что разведать в дальних странах… Впрочем, так было принято не только в России, но и в Англии, Германии, да и в других странах. А иначе кто финансировал бы далекие дорогостоящие поездки? Даже такие знаменитые исследователи, как Пржевальский, Миклухо-Маклай…

– Миклухо-Маклай?! – Леня был просто поражен.

– Да, достоверно известно, что Миклухо-Маклай выполнял секретные поручения Российского правительства.

– Но ведь он жил у папуасов… для кого они могут представлять интерес? Ни нефти, ни золота там, кажется, нет, да если бы и были – не добывать же их на другом краю света…

– Папуасы живут в Новой Гвинее, а Новая Гвинея расположена на очень важных морских путях, и у англичан там были весьма значительные стратегические и торговые интересы. А Миклухо-Маклай нанес по их позициям очень существенный урон…

– Но давай вернемся к Ильину-Остроградскому, – напомнил Леня о предмете своего «научного» интереса.

– Давай, – охотно согласилась Анна, – я сказала, что Лев Михайлович часто и подолгу бывал в Абиссинии, встречался с правителем. Оказывается, помимо изучения культуры и обычаев эфиопских и негритянских племен он проводил там очень тонкую дипломатическую работу, и в результате его деятельности Абиссиния – то есть Эфиопия, как ее теперь называют, – едва не присоединилась к Российской империи.

– Да ты что?! – Маркиз был по-настоящему поражен. – Быть не может! Эфиопам-то это зачем понадобилось?!

– Очень даже понятно, – Анна оседлала своего конька и говорила с увлечением; эта лекция выглядела очень забавно, потому что на прекрасной преподавательнице из одежды наличествовали только тонкая золотая цепочка на шее да часики на запястье. – Эфиопии такой союз был бы очень выгоден! Она вошла бы в состав сильной мировой державы, которая не намеревалась вмешиваться во внутренние дела далекой африканской страны, и тем самым обезопасила бы себя от притязаний других колониальных держав, точивших тогда на Абиссинию зубы. Позднее негусу пришлось-таки воевать за независимость своей страны с Италией и, кстати, вполне успешно.

– Ох, и серый же я! – Маркиз схватился за голову. – Ну, просто ни черта не знаю, как выяснилось!

– Зато ты очень обаятельный, – улыбнулась Анна, – ну что, продолжить лекцию?

– Обязательно! Знания – сила, учение – свет, а культуру – в массы! Ты сказала, что Эфиопия, то есть тогдашняя Абиссиния, чуть не вошла в состав России. Что же этому помешало?

– Как всегда, бюрократические проволочки! Бумаги были направлены в Петербург, на высочайшее утверждение, но застряли в каких-то чиновничьих кабинетах, а потом началась Первая мировая война, и всем стало не до далекой Абиссинии…

– Жаль! – вздохнул Маркиз. – А я уже представил себе, как это было бы здорово – вместо Крыма ездил бы я в юности отдыхать в Эфиопию, снимал бы сарайчик у престарелой эфиопской колхозницы, ленинградских и московских студентов посылали бы туда на лето спасать гибнущий урожай бататов, манго и ананасов, а праздничные концерты в Кремле открывало бы выступление ансамбля эфиопской народной песни и пляски…

– Не сложилось! – весело резюмировала Анна. – Обошлись народностями Кавказа. Но мы отвлеклись…

– Да, давай вернемся к нашему Льву Михайловичу!

– Итак, Лев Михайлович долгие годы успешно совмещал изучение эфиопского фольклора и народных верований с секретной дипломатической работой и достиг значительных успехов в обеих областях. Его книги «Семейные обряды народов Абиссинии» и «Абиссинские похоронные традиции» сразу после выхода в свет стали классическими, их переиздают и в наше время… А присоединение Абиссинии к России сорвалось по независящим от него причинам. Во всяком случае, итальянцы видели в нем такого опасного соперника, что в девятьсот тринадцатом году подкупили знаменитого абиссинского разбойника Махмута ибн Заира и уговорили его напасть на лагерь ученого и убить Льва Михайловича. Но местные племена так уважали русского профессора, что предупредили его о готовящемся нападении и спрятали от разбойников в деревенском зернохранилище.

– Боже, какие потрясающие приключения! – восторженно воскликнул Маркиз, одновременно откровенно любуясь Анной и внимательно слушая ее увлекательный рассказ.

– Да, жизнь Ильина-Остроградского действительно была полна приключений!

– Я уже понял. А как он умер?

– А умер он от тропической лихорадки, во время очередной научной экспедиции…

– Только научной?

– Нет, конечно. Но о последнем годе его жизни мало что известно. Отчет о работе экспедиции привез в Россию ученик профессора и его помощник Василий Петрович Миклашевский.

– Так-так, – вставил Леня, которому имя Миклашевского было известно со слов Лолы, а ей, в свою очередь, упоминала это имя старушка Денисова.

– Миклашевский доставил в Географическое общество отчет и письмо с требованием денег на дальнейшие исследования, а также кое-какие бумаги профессора, письмо его жене и детям. Думаю, он же как доверенное лицо привез секретные бумаги для министерства.

– А дальше что было? – Леня погладил Анну по шелковистому плечу. – Что еще тебе известно?

– Дальше началась Первая мировая война. Ни о какой экспедиции не могло быть и речи. Василий Миклашевский остался в России и, очевидно, по-прежнему выполнял кое-какие секретные поручения. Профессору же велели срочно возвращаться, но оказалось, что к тому времени он уже умер. Сам понимаешь, электронной почты не было, письма долго шли… А потом тут все завертелось, в общем, этот Василий Миклашевский эмигрировал за границу, году этак в восемнадцатом… и представляешь, в одном старом журнале я совершенно случайно отыскала его статью о профессоре Ильине-Остроградском! Журнал был очень старый, шестидесятых годов, тогда, знаешь, у нас было модно все африканское…

– Патрис Лумумба, бельгийские колонизаторы…

– Точно! И поскольку профессор Ильин-Остроградский работал в Африке, его имя вспомнили. И даже перепечатали статью из зарубежного журнала, дипломатично не сказав ни слова об авторе статьи. Но это было давно, а сейчас, конечно, информация стала доступнее, так что я выяснила о Миклашевском, что сначала он жил в Париже, причем не бедствовал, как большинство эмигрантов, а жил вполне прилично. Наукой он больше не занимался, и вообще, подробности насчет его работы – это дело темное. Но после Второй мировой войны он перебрался в Австралию.

– Что?! – Маркиз так резко подскочил, что Анна удивленно на него посмотрела. – В Австралию?!

– Да, а почему тебя это так удивляет? Многие эмигранты так делали. Короче, к старости он стал писать мемуары. Кое-что я нашла в Интернете и узнала, что смерть профессора Ильина-Остроградского не давала ему покоя, то есть он чувствовал себя виноватым, что уехал тогда, бросил его одного, хотя и действовал по приказу самого профессора. И только в двадцать четвертом году ему удалось вновь побывать в Африке, в том самом месте, где умер Ильин-Остроградский. И можешь себе представить, что он нашел его могилу и даже жив был еще человек, который служил покойному профессору, и он отдал Миклашевскому дневники профессора и кое-какие его личные вещи. Миклашевский писал, что рад был бы привезти дневники его родственникам, но не имеет такой возможности, сам понимаешь почему.

– Ужасно интересные вещи ты рассказываешь! – Леня потянулся и прижался к Анне всем телом.

– Нет-нет, – она вскочила, взглянув на часы, – я ужасно опаздываю, так что извини, дорогой, будем прощаться…

– Ну вот, дела, всегда дела, – грустно вымолвил Маркиз, хотя и сам уже незаметно поглядывал на часы, думая, что Анна, конечно, очень хороша, но пора и честь знать.

Его слегка покоробил тот факт, что на прощанье Анна даже не сделала попытки его поцеловать. Ох уж эти современные деловые женщины! В них не осталось никакой романтики!

Во время отсутствия своего компаньона Лола переделала множество дел. Напившись чаю у старухи Денисовой, она сумела прояснить все вопросы, интересовавшие Леню, а именно: адрес в городе Улыбине, то есть единственный след исчезнувшей Ларисы, а также историю о старинных монетах. Само по себе семейное предание ни о чем не говорило. Но в сочетании с другими сведениями это могло как-то помочь. Во всяком случае, Лоле просто не за что было больше уцепиться. В самом деле, Билл Лоусон наверняка знал от своей бабушки историю монет. И только этим и можно было как-то объяснить его настойчивое желание отыскать всех своих родственников, то есть потомков всех трех сестер Ильиных-Остроградских. Лола подозревала, что Леня, услышав о монетах, поднимет ее на смех, но ей безумно не хотелось снова тащиться к старухе и выслушивать ее воспоминания, поэтому она решила, что будет настаивать на своей версии, что все дело – в монетах, а Ленька, если он сомневается, пусть сам идет к старухе и учиняет ей допрос с пристрастием! Вряд ли он на это решится, тем более что старуха понятия не имеет, за каким чертом понадобилась она австралийскому родственнику, за это Лола готова была поручиться.

Пу И, утомленный неумеренным потреблением орехового печенья и слишком назойливыми ласками любвеобильной пуделицы, расслабленно прилег на диван. Лола заперла кота в комнате Маркиза и выпустила попугая Перришона полетать по кухне. Сама же занялась приготовлением обеда, изредка перебрасываясь словом-другим с попугаем. Она нафаршировала курицу смесью эстрагона и базилика, щедро сбрызнула лимоном и запекла в духовке до образования золотистой корочки, приготовила салат из спаржи и вздохнула, обнаружив в морозилке большую упаковку мороженого. И о чем только думают эти мужчины? Кто будет есть мороженое зимой, когда в квартире и без того такая холодина! Да еще она недавно грипповала… Стало быть, придется Ленечке обойтись без десерта, кофе выпьет, и все. Кстати, куда это он, интересно, запропастился? Пора бы уж ему вернуться из этого таинственного Географического общества.

Однако время шло, а Маркиз все не возвращался. Лола успела выщипать брови и сделать маникюр, а также наложить на лицо питательную маску и даже смыть ее. Пу И два раза вставал и пил воду, после чего вновь укладывался на диван. Кот Аскольд невозмутимо дремал в кресле. Даже попугай устал летать и сидел на холодильнике, склонив голову набок и прислушиваясь к музыке, доносившейся из магнитофона.

Курица в духовке явно пересыхала, и Лола начала злиться. Куда он запропастился?! Много ли времени требуется, чтобы побеседовать с географами? И вообще, позвонил бы, раз уж задерживается… Все-таки это очень неблагодарное занятие – сидеть дома и ждать, особенно когда ты старалась, готовила обед, а этот тип опаздывает!

Наконец, послышался звук открывающихся дверей лифта, и по лестничной площадке затопали шаги. При звуке шагов Маркиза в голове у Лолы мелькнули некоторые подозрения. Шаги стихли у их двери, и в замке повернулся ключ. Подозрения, шевелившиеся в голове Лолы, очень прочно там угнездились. Леня аккуратно закрыл за собой входную дверь и завозился в прихожей, раздеваясь. Когда же он появился на пороге гостиной, угнездившиеся в голове Лолы неприятные подозрения перешли в самую настоящую уверенность.

– Здравствуй, дорогая, – веселым голосом проговорил Маркиз, – как твои дела? Ты давно дома?

– Давно, – процедила Лола и незаметно втянула носом воздух.

Так и есть! Этот мерзавец снова был где-то с бабой!

– Была у старухи? Выяснила у нее все, что нам нужно?

Лола тотчас сообразила, что Ленька нарочно забрасывает ее вопросами, чтобы отвлечь ее внимание от своей персоны и чтобы она, в свою очередь, не начала задавать ему собственные вопросы.

– Была, конечно, – Лола поднялась с дивана и улыбнулась Маркизу как можно более беззаботно и непринужденно, – все расскажу, только сперва пообедаем. Ты, наверное, голодный?

– Как полярный волк! – весело подтвердил Леня и резво побежал в ванную комнату мыть руки.

«Не накормила, значит, – ехидно подумала Лола, – еще и готовить не умеет, стерва…»

– Ну что у нас на обед? – оживленно спросил Маркиз, входя в кухню и радостно потирая руки. – Чувствую по запаху, что это что-то необыкновенное! Я не говорил тебе, что ты за последнее время научилась отлично готовить? Просто-таки балуешь меня разносолами!

Неизвестно, что послужило последней каплей – Ленькин фальшиво-радостный тон или мысль, что в то время, пока Лола, как домашняя рабыня, стоит у плиты, этот негодяй развлекается за ее спиной с бабами, но курица, вытащенная из духовки, полетела прямехонько Маркизу в голову.

Только многолетние тренировки помогли Лене увернуться в самую последнюю минуту, и курица, ударившись о стену, с отвратительным грохотом шлепнулась на пол. Попугай Перришон, до того тихонько сидевший на холодильнике, приоткрыл глаза и вытянул шею – он очень удивился, что по квартире летает еще какая-то птица, кроме него.

– Лола, ты что, сдурела?! – заорал Маркиз. – Что случилось? Что это на тебя нашло?

– Он еще спрашивает! – заорала Лола в ответ. – Он еще удивляется! Где ты шлялся весь день?!

– Где-где! В Географическом обществе! – по инерции громко ответил Маркиз, но в голосе его не было уверенности.

Впрочем, Лоле и не нужны были никакие его оправдания, она все прекрасно поняла. Ей не нужно было представлять себя Катариной из «Укрощения строптивой» – Лолу и так переполнял праведный, справедливый гнев. Виданое ли дело – ее он отправил слушать бредни выжившей из ума старухи (в гневе Лола была несправедлива к бедной Елизавете Константиновне, ведь она буквально несколько часов тому назад отметила, что старуха непротивная и достаточно рассудительная), а сам в это время развлекался на всю катушку!

– Ну-ну, и где же это ты, интересно, в этом самом Географическом обществе нашел себе бабу? Или они там совсем уже обеднели и сдали свое помещение под бордель?!

Маркиз подумал, что Лола недалека от истины – в том смысле, что, если бы Географическое общество сдало помещение не целителю, а средней руки борделю, это принесло бы больше пользы. Вместо отвратительных теток, со вкусом рассказывающих о собственных геморроях, по актовому залу слонялись бы девицы в соблазнительных неглиже… Но некогда было расслабляться, и Маркиз «надел» самое свое честное лицо и прижал руки к сердцу:

– Да с чего ты взяла, что я был с бабой?! Что это на тебя нашло сегодня? Может, это последствия гриппа?

Лола молча схватила тесак для мяса и двинулась к Лене, сурово сдвинув аккуратно выщипанные брови.

– Ну тихо, тихо, что это еще за фокусы? – пробормотал Леня, отступая. – Лола, мы же с тобой сто лет знаем друг друга!

– И поэтому ты решил, что можешь меня так просто обмануть?! – прошипела Лола. – Да от тебя за версту несет французскими духами и американскими презервативами! О том, что ты никуда не ходил, а трахался весь день, я узнала, когда ты был еще в лифте!

– А вот тут ты ошибаешься! – заявил Леня, слегка приободрившись. – Я, милая моя, все успеваю: и дело сделать, и удовольствие получить! И между прочим, я выяснил множество интересных вещей. Она, знаешь, оказалась весьма осведомленной дамой. Много полезного рассказала!

– И кто же она такая? Замшелая географиня с бюстом, напоминающим два глобуса, на который вместо лифчика она надевает чехлы для парашюта? – саркастически поинтересовалась Лола. – И вместо ковра у нее на стенке висит карта бывшего Советского Союза?

– А вот и нет! – обиделся Леня. – Конечно, для пользы дела я могу себя заставить пожать лапу медведице, или что там полагается сделать, согласно тому старому анекдоту, но в этот раз мне не пришлось себя насиловать. Географиня попалась очень даже ничего себе…

Тут он поспешно выскочил в коридор, потому что Лола замахнулась на него тесаком.

Она метнулась за ним следом, но Леня ловко перехватил ее руку, и тесак выпал на пол.

– Пусти! – поморщилась Лола. – Руку больно…

– И не подумаю! – невозмутимо ответил ее компаньон. – Лолка, ты что это себе позволяешь?! Этак можно человека убить!

– И убью когда-нибудь, – прошипела Лола, – потому что все мои неприятности из-за тебя!

– Ну уж! – позволил себе усомниться Леня, за что получил весьма болезненный удар под коленку. Он стиснул зубы и промолчал, сделав вид, что ему ни капельки не больно.

– Да уж конечно! Из-за тебя мне пришлось бросить сцену! А ведь даже ты признаешь, что у меня – талант. Я могла бы стать второй Ермоловой!

– Или Комиссаржевской, – поддакнул ей Леня.

Лола взглянула на него сердито, но Леня выглядел тихим и кротким.

– Или Комиссаржевской, – согласилась она.

Она совершила ошибку, потому что, раз согласившись, она проявила слабость, и дальше процесс увещевания пошел значительно быстрее.

– Дорогая, вынужден тебе напомнить, что, когда мы познакомились, ты была совершеннолетней и пошла за мною совершенно добровольно, без принуждения. Больше того, смею думать, что ты весьма довольна нашим сосуществованием, тебя нравится наша работа гораздо больше, чем труд актрисы, хотя бы потому, что работа эта не в пример лучше оплачивается.

– Так и знала, что ты вспомнишь про деньги! – воскликнула Лола. – Для тебя нет ничего святого!

– В таком случае я вынужден тебе припомнить банкира Ангелова! – тихим голосом заговорил Леня. – Разве не ты влюбилась в него, как последняя дура, и бросила меня ради этого надутого индюка?

– Но я же вернулась через неделю! – в голосе Лолы появились оправдывающиеся нотки, чего Маркиз, собственно, и добивался.

– Мало того, – продолжал он, постепенно повышая голос, – что ты ушла, ушла навсегда, ты еще и увела из дому Пу И, хотя прекрасно знала, что он терпеть не может твоего банкира!

– Я понятия не имела, что банкир ему не понравился! Пу И ничего мне не говорил! – в голосе Лолы зазвучали слезы.

– Из-за твоего необдуманного поступка у собаки мог быть стресс! – теперь Маркиз почти кричал. – А ты же сама всегда говорила, что Пу И – очень нервная и легковозбудимая собака!

– Ну, если быть до конца честной, то это у банкира, скорее, мог быть стресс от Пу И, – протянула Лола, – ты же знаешь, каким «милым» иногда может быть наш песик.

Маркиза очень порадовало местоимение «наш», это значит, что Лола в душе согласна сменить гнев на милость.

– Лола, поверь, ни минуты я не забывал о деле! – вдохновенно соврал Леня. – Сейчас мы поедим, и я все тебе расскажу. Кстати, как ты думаешь, с курицей ничего нельзя сделать?

Дверь кухни открылась, и появился невесть как просочившийся туда кот Аскольд. Он выглядел весьма удовлетворенным и усиленно облизывался.

«С курицей? – говорил его взгляд. – Где вы, интересно, на кухне видели курицу?»

Лола с Маркизом, бросившись в кухню, застали там только Пу И, догрызавшего остатки курицы.

– Пер-риньке ор-решков! – раздалось с холодильника.

– Зажарить Пер-риньку вместо курицы! – рявкнул голодный Маркиз.

– Попугай ни при чем! – пылко заступилась за птицу Лола. – Он не ест себе подобных! Это все мерзкие звери, они совершенно отбились от рук!

Кот потерся о Лолины ноги и громко мяукнул.

– Он говорит, что ты переложила базилика, – сообщил Маркиз, который понимал своего питомца с полумява.

– Господи, какие же вы все, мужчины, одинаковые и противные! – расстроилась Лола.

– Ну-ну, дорогая, возьми себя в руки! Конечно, я понимаю, зима, плохая погода, да и дело у нас какое-то сейчас непонятное…

– Ты называешь это делом?! – вскипела успокоившаяся было Лола. – Я провожу время на кухне и в беседах со старухой, от пирожных скоро ни в одну дверь не влезу, а он называет это делом!

– Вот, кстати, что тебе удалось выяснить у старухи?

– Много чего, – уклончиво ответила Лола, – но сначала ты расскажи, что там у географини…

– Ну, – начал Маркиз, накладывая в свою тарелку щедрую порцию салата из спаржи, – я теперь все знаю в деталях про жизнь и смерть профессора Ильина-Остроградского.

– Подумаешь, – Лола махнула рукой, – профессор умер не дома, а в Абиссинии, от лихорадки, и никого не только из русских, а вообще, из белых людей возле него не оказалось, потому что своего помощника он послал в Россию, и тот потом не смог к нему приехать из-за того, что началась война. Стоило тебе так надрываться, силу свою мужскую тратить на географиню! Пошел бы к старушке, попил чайку и все выяснил!

– Ну-ну, – усмехнулся Маркиз, – а старушка не сказала тебе, что профессор, оказывается, не только исследовал древние африканские народы, но и вульгарно шпионил в пользу царского правительства?

– Да ну! – ахнула Лола. – Это точно?!

– А как ты думаешь, дали бы ему иначе денег на исследования? Тогда, знаешь, с финансированием тоже было не так чтобы очень… А так – профессор совмещал приятное с полезным, проводил дипломатическую работу в Абиссинии, и все были довольны.

– Бабуля, конечно, ни сном ни духом, для нее покойный профессор – кристальной души человек! Хотя, между нами, я не испытываю к нему теплых чувств, – Лола машинально запихнула в рот полшарика фисташкового мороженного, – ну, сам посуди: человек женится на молодой девушке, у них появляется трое детей, а он, вместо того чтобы обеспечить семью и окружить молодую жену заботой и лаской, шастает где-то по миру и в конце концов умирает, не оставив почти никаких средств к существованию!

– Он же не знал, что будет война, а потом революция… – неуверенно заговорил Леня.

– Должен был знать! – отрезала Лола. – Тем более раз он шпионом был! Явно был человек информированный! Так что слушай меня и не перебивай, раз уж зря у тебя сегодня день пропал!

Маркиз благоразумно промолчал.

– Значит, так, – с важностью начала Лола, – у бабули на шее висит монета. Золотая, старинная, римская! Память о знаменитом дедушке, который, оказывается, прислал дочкам в свое время – каждой – по такой монете и наказал постоянно их носить, потому что это якобы не простые монеты, а талисманы, и принесут они его девочкам счастье. Но – в свое время и только в том случае, если дражайшие доченьки будут дружить и помнить папочку.

– Фигня какая-то, – беззлобно сказал Маркиз.

– Точно, я тоже так подумала. Но, дорогой ты мой Ленечка, заверяю тебя, что, кроме этой памятной монеты, у старухи Денисовой в доме нет ну ничегошеньки ценного!

– Ты уверена?

– На все сто процентов! Уж как-нибудь глаз у меня наметан на разные ценности…

– Это точно, – вынужден был согласиться Леня, – тогда рассказывай дальше про монеты…

– Дочери профессора послушались папочку и постоянно носили монеты. Старшая Анна, сбежав из дома, взяла монету с собой…

– Так-так… – оживился Маркиз.

– Средняя завещала свою монету моей знакомой бабульке, а младшая, Татьяна, тоже забрала с собой монету, когда ушла из дома, начав карьеру в ЧК. Вот и все. Ты спрашивал, какого черта надо Биллу Лоусону от русских родственников? Так я тебе скажу, что, кроме этих монет, ему нечего от них ждать!

– Так-так, – повторил Маркиз, – а знаешь ли ты, что этот самый Василий Миклашевский – а он, несомненно, очень даже сильно замешан в этом деле, – что этот Миклашевский эмигрировал из России, долго жил в Европе и только после Второй мировой войны перебрался… как ты думаешь, куда?

– В Австралию! – ни на минуту не задумавшись, выпалила Лола.

– Умница, девочка, я всегда в тебя верил. А еще до этого он побывал в Эфиопии, нашел там могилу профессора, и черный слуга отдал ему личные вещи профессора и, самое главное, его дневники! А в дневниках этих очень много интересного, и Миклашевский писал в своих воспоминаниях, что у него дело идет к старости и что он отдал бы дневники родственникам, но, понятное дело, не может, потому что – железный занавес. Но это было тогда. А потом – вполне возможно, что он там, в Австралии, нашел нашего Лоусона и отдал ему дневники профессора. И этот кенгуру прочитал в дневниках что-то такое, для чего ему срочно понадобились все три монеты.

– А что, профессор ведь написал дочерям, чтобы берегли монеты, что они помогут им в жизни. А что может помочь в жизни, если не деньги?

– Причем большие деньги, раз этот сумчатый Лоусон решился на такие сложности – разыскивать родственников в далекой России? – спросил сам себя Маркиз. – Лола, решено: принимаем монеты за рабочую гипотезу! Пишу письмо Лоусону! Хотя нет, пока рано. Он же требовал, чтобы мы разыскали эту Ларису, если она жива… Кстати, ты нашла адрес в Улыбине?

– Улица Красных Партизан, дом номер двенадцать! – послушно отрапортовала Лола.

– Браво, девочка, я всегда в тебя верил! – льстиво пропел Маркиз и потянулся чмокнуть Лолу в щечку.

– Отстань, развратник! – отмахнулась она, и Леня с радостью понял, что Лола больше не сердится.

– Завтра же еду в Улыбин, хоть и жутко не хочется, – признался он, – но беру на себя эту сложнейшую миссию. Ты пока что ничего не предпринимай, отдохни, я через сутки вернусь, подумаем, что и как делать дальше.

– Отдохнешь тут! – вздохнула Лола. – С этаким зоопарком…

Поезд стоял в Улыбине всего три минуты. Проводник, сонно потягиваясь, подал Лене чемодан и благосклонно принял сторублевую купюру, которую Маркиз протянул ему со словами благодарности.

На перроне не было в этот ранний час ни души, и Леня пожалел, что здесь нет еще таких, как в Москве или Питере, кровожадных таксистов, поджидающих пассажиров в любой час дня и ночи, чтобы огорошить их несусветной ценой своих услуг. Леня сейчас охотно заплатил бы любые деньги человеку, который взял бы у него чемодан, привез в теплую чистую гостиницу и рассказал ему об этом заштатном городке все.

Однако такого человека в Улыбине не было, Ленины деньги никому здесь не были нужны. Да и вряд ли здесь имелась чистая теплая гостиница, прогресс явно не дошел еще до этих заповедных мест.

Леня вышел на вокзальную площадь. Здесь тоже было почти безлюдно, только одинокая торговка семечками дремала под облезлым стендом «Лучшие люди города» да белые змеи поземки дружно переползали через площадь.

На Леню густо пахнуло семидесятыми годами. За неимением других кандидатур, он направился к торговке, купил у нее в целях знакомства стакан невкусных семечек и спросил, где в Улыбине можно остановиться приезжему человеку и как найти улицу Красных Партизан.

Торговка посмотрела на него с неодобрительным удивлением, но в память о купленных семечках удостоила все же ответом:

– Где остановиться? Вот ты тута остановился, и стой, сколько хошь – никто тебе не запрещает… А никаких гостиниц я не знаю, была «Заря Востока», да уж лет пять как закрылась, все одно, никаких приезжих у нас не бывает. А на улицу Красных Партизан ходит двадцатый троллейбус…

Леня осведомился, где этот троллейбус останавливается, и торговка, которой и самой хотелось хоть с кем-нибудь поговорить, ответила, что троллейбус в городе всего один, а почему он двадцатый – никому не известно, а останавливается он прямо тут, на площади.

Маркиз повертел головой в поисках какого-нибудь заведения, где можно было бы погреться и выпить кофе в ожидании троллейбуса – он и не мечтал уже о чашечке нормального эспрессо и согласился бы на бумажный стаканчик с коричневатой бурдой, но на улыбинской площади и это достижение прогресса не было предусмотрено, а спрашивать у старухи-торговки он побоялся – еще примет его за иностранного шпиона!

Холод начал уже проникать под его одежду, но в это время на площадь, дребезжа и грозя вот-вот развалиться, выполз действительно троллейбус номер двадцать, судя по внешнему виду, ровесник одноименного съезда КПСС, развенчавшего культ личности. Остановившись прямо перед Леней, троллейбус с ревматическим скрипом распахнул двери, которые при этом едва не отвалились, и принял Маркиза в свое негостеприимное нутро.

Пассажиров в троллейбусе не было, а холодно было почти так же, как и на улице. Леня добрался по раскачивающемуся салону до кабины водителя и вполне вежливо спросил его, как заплатить за проезд по маршруту и где находится улица Красных Партизан.

Водитель с непонятной ненавистью ответил, что деньги за проезд он не получает, а пассажиры должны компостировать талоны. Но талонов он тоже не продает, а продают их в газетных киосках. На Ленин резонный вопрос – что же делать? – водитель злорадно ответил, что раньше надо было думать, а вот теперь ужо придет контроль и так штрафанет, что не обрадуешься! А сам он, водитель, запросто может безбилетного Леню высадить, тем более что вот она, та самая улица Красных Партизан, о которой Леня и спрашивал.

Троллейбус вновь с болезненным скрипом распахнул едва не отвалившиеся двери, и Леня вышел на пустую заснеженную улицу.

Если бы не царившие в Улыбине холод и бесприютность, городок можно было бы назвать красивым. Вдоль улицы выстроились дружным строем уютные двухэтажные домики, возведенные согласно одному и тому же принципу – первый этаж был каменный, аккуратно оштукатуренный, второй – бревенчатый, обшитый вагонкой и выкрашенный какой-нибудь веселой краской, да еще и резные деревянные наличники украшали фасады. Возле каждого домика имелся небольшой садик, и Маркиз подумал, что в мае, когда расцветают в Улыбине яблони и вишни, здесь должно быть очень славно; но то – в мае, а сейчас, когда по улицам метет поземка и ветер воет что-то вроде очень тяжелого рока, единственное и непреодолимое желание, возникающее на кривых улыбинских улицах, – немедленно повеситься! К тому же наверняка в этих нарядных живописных домиках туалеты не предусмотрены проектом, и все удобства размещаются во дворе.

Леня тяжело вздохнул и побрел вдоль улицы Красных Партизан, отыскивая нужный номер дома.

Дом нашелся очень скоро, он был в точности таким же, как остальные, – с беленым каменным основанием и деревянным бутылочно-зеленым верхом, украшенным резными белыми наличниками. Леня подошел к воротам и решительно постучал в них кулаком.

Никакого ответа на этот стук не последовало. Переждав немного, Леня повторил эксперимент – с тем же нулевым результатом.

Тогда он изо всех сил ударил в ворота ногой.

Во дворе послышалось сонное недовольное ворчание, перешедшее затем в грозный басовитый лай. Еще через минуту послышались шаги, и хриплый мужской голос крикнул через забор:

– Ну чего ты стучишь? Чего стучишь? Я те постучу! Перебудил всех в такую рань!

– Хозяин, я только спросить хочу! – крикнул Леня, стараясь перекрыть собачий лай.

– Ничего нам не надо! Ничего не покупаем! – продолжал голос из-за забора. – Не уберешься прочь – Хусейна спущу!

С учетом злобного басовитого голоса собаки угроза была достаточно серьезной, и Маркиз как можно громче крикнул, надеясь, что хозяин не сразу перейдет от слов к делу:

– Я только хотел узнать: здесь Куренцовы не живут? Здесь раньше жили Куренцовы, Алевтина Егоровна, Лариса, Татьяна…

– Не знаю я никаких Курицыных! – орал хозяин за забором, все больше свирепея.

– Да не Курицыны, не Курицыны – Куренцовы! – надрывался Маркиз из последних сил.

– И Куренцовых не знаю! Мы здесь живем, Шерстоуховы! Проваливай, пока цел, а то Хусейна спущу!

Леня услышал, как во дворе угрожающе загремела цепь, и почел за благо ретироваться.

Отойдя от негостеприимного дома подальше и дождавшись, когда затихнет грозный лай Хусейна, он огляделся по сторонам и задумался. Пока что никаких положительных результатов его командировка в Улыбин не принесла, и среди возможных дальнейших перспектив угрожающе маячило двухстороннее воспаление легких. Если в доме Куренцовых живут теперь совершенно другие люди, явно не склонные к переговорам и ничего о прежних жильцах не знающие, то куда же еще можно податься за информацией?

Но в данный момент волновал Леню в большей степени другой вопрос – куда спрятаться от холода, от пронизывающего ветра и где бы выпить хоть чего-нибудь горячего?..

Неподалеку от бывшего дома Куренцовых, в ряду веселеньких живописных домов, Маркиз заметил зияющую брешь, где приютилась одноэтажная «стекляшка» стандартного торгового павильона. Там хотя бы можно согреться, а если повезет, то и купить чего-нибудь съестного…

Леня открыл дверь «стекляшки» и вошел в тепло.

Здесь он убедился, что прогресс в какой-то мере коснулся и захолустного Улыбина. Во всяком случае, под стеклом на прилавке красовались безусловные признаки контактов с внешним миром – шоколадные батончики «Марс» и «Сникерс», импортные презервативы и несколько видов жевательной резинки – наверное, самые нужные предметы для рядового улыбинца.

Тем не менее в магазине стоял кондовый, непобедимый и вечный запах кислой капусты – такой же, как в семидесятые, а пожалуй, что и в тридцатые годы минувшего столетия…

В магазине имелись две продавщицы – одна сильно пенсионного возраста, тем не менее неумеренно накрашенная, с огненно-рыжими от хны волосами, и вторая – совсем еще молоденькая, с выпученными сонными блекло-голубыми глазками и короткой непритязательной стрижкой, девушка, с годами обещающая стать весьма похожей на свою соратницу по прилавку. Еще имелась худощавая востроглазая старушонка, которая, перегнувшись через прилавок, оживленно доказывала что-то старшей продавщице:

– А я тебе говорю – ходит он к ней! Каждый, почитай, день! Только Васька за дверь – а он тут как тут! А она – как ни при чем! Встречает меня – здрасте, говорит, Варвара Спиридоновна! Как будто ни при чем! Так прямо и говорит: «Здрасте, Варвара Спиридоновна!»

Пожилая продавщица сочувственно ахнула, склонила рыжую голову к плечу. С живейшим интересом она осведомилась:

– Ну, а ты что, тетя Варя?

– Ну, а я-то что? Я, будто ничего и не знаю, ей в ответ тоже говорю: «Здравствуй, мол, Ксения! Здорова ли?» Ну будто я совсем ничего и не знаю!

– Ужас! – с непритворным чувством воскликнула продавщица. – Натуральный кошмар! А он-то, говоришь, каждый день к ней ходит?

– Дак, почитай, что каждый божий день! Васька только в дверь, а он уж – тут как тут!

– Нет, но это же кошмар! – продавщица округлила глаза. – Это же натуральный ужас! А ведь мать-то у нее какая была женщина! Это же просто святая была женщина! Слова худого о ней никто не сказал!

– Про мать ничего не скажу, – старушонка неодобрительно поджала губы, – матери ее я не видала, я тогда здесь еще не жила, мы тогда с Петром Афанасьичем в Средней Азии на мелиорации были, а только он к ней каждый день ходит. Чуть Васька за дверь…

– Но я-то здесь с детства, я мать ее очень хорошо знала, просто натуральная святая была! – прервала старушку продавщица.

Маркиз неожиданно для себя самого решительно обратился к работнице прилавка:

– Я прошу прощения, вы вот сейчас только сказали, что с детства здесь живете…

– Ну? – недоуменно уставилась на него немолодая женщина, только теперь заметившая в магазине нового человека. – Ну, допустим, что с самого детства. И что с того?

– Так вот, извините, не знали ли вы Куренцовых? Алевтину Егоровну, Ларису, Татьяну?

– Куренцовых? – переспросила продавщица. – Еще бы мне не знать Куренцовых! Лариса, почитай, подруга мне была! Чуть ли не как сестры мы с ней были! Вы спрашиваете – не знаю ли Куренцовых! Еще бы мне их не знать! А вы что – родственник им, что ли, будете?

– Да не то что родственник, – замялся Маркиз, – ищу я их… А в том доме, где они жили, Шерстоуховы сейчас какие-то живут, разговаривать со мной не стали, и еще собака у них такая злая…

– Да, этот Хусейн у них злющий, – подтвердила продавщица, – в прошлом году он почтальонше юбку порвал… А Васька-то Шерстоухов, он чего злой такой, что жена его, Нинка…

– Ты чего это, Нюра, ты чего, – поспешно вступила в разговор востроглазая старушонка, – незнакомый совсем человек, а ты ему сразу… ему, может, это совсем и не интересно!

– Да я, тетя Варя, разве чего сказала? Я ведь ничего и не сказала! – начала оправдываться продавщица. – Да ведь все равно, почитай, весь город знает! И молодой-то человек, он ведь не совсем как посторонний, он ведь почти что свой, если Куренцовым родственник…

– Да я не то чтобы совсем родственник, – повторил настоятельным тоном Маркиз, – я просто разыскиваю их…

– Но это какое ж надо иметь бесстыдство, – снова вступила в разговор тетя Варя, – так мне и говорит: «Здрасте, Варвара Спиридоновна!» Как будто ни при чем она! И глаза у нее бесстыжие не лопнут!

– Так вы сказали, что хорошо знали Куренцовых? – поспешил Леня вернуть разговор в нужное русло.

– Мне ли не знать! – продавщица расчувствовалась и даже осторожно приложила к неумеренно накрашенным глазам крошечный носовой платочек. – Да мы с Ларисой почти как сестры были!

– И где они сейчас, Куренцовы? – торопливо спросил Маркиз, боясь поверить в неожиданную удачу.

– Еще бы мне их не знать! – продолжала продавщица, эффектно промакивая платочком совершенно сухие глаза. – Мы же с Ларисой такие были подруги, такие подруги!.. Только она не Куренцова была.

– Как не Куренцова?! – испуганно переспросил Леня, решив, что неожиданно найденный свидетель уплывает у него из рук.

– Не Куренцова! – уверенно повторила продавщица. – Вот Алевтина Егоровна – та и правда была Куренцова, а Лариса была Ильина… это матери ее была фамилия, она так по матери – Ильина – и осталась, родители ее незаписанные, что ли, были, тогда это вроде и не полагалось…

Старушка Варвара Спиридоновна неодобрительно поджала губы, выразив этим свое отношение к аморальным довоенным порядкам, а Леня оживился и внимательно слушал продавщицу.

«Ну да, все правильно, – подумал он. – Ильина… то есть Ильина-Остроградская, а вторую половину фамилии они для простоты отбросили… Да здесь, в Улыбине, двойная фамилия была бы как-то и неуместна…»

– А родители у нее, – продолжала продавщица, перегнувшись через прилавок и перейдя на страшный шепот, чтобы подчеркнуть важность и конфиденциальность сообщаемой информации, – а родители у нее вроде бы в органах служили… ну, в ЧК или в НКВД, как там они назывались, а потом оба сгинули… то есть забрали их, и больше ни слуху о них, ни духу. Но это еще до войны было, Лариса тогда совсем еще маленькая была, и я тоже…

На этих словах рассказчица замялась в смущении: из только что сказанного можно было легко сделать вывод о ее истинном возрасте, что вовсе не входило в ее планы… Однако делать нечего, слово – не воробей, вылетело – не поймаешь, и она с тяжелым вздохом продолжила свое повествование:

– Так она с бабушкой, с Алевтиной Егоровной, и росла… – Неожиданно разговорчивая продавщица поглядела на Леню и всплеснула руками: – Да вы же замерзли совсем! И что это у вас чемоданчик-то в руках? Вы ведь небось прямо с вокзала сюда, вам и вещи оставить негде?

Леня смущенно пробормотал что-то нечленораздельное, но продавщица тем не менее все поняла и повернулась к своей молодой напарнице:

– Люсенька, побудешь здесь одна, я молодого человека отведу к нам, устрою и накормлю…

– Ну что вы… – замялся Маркиз, – вы мне просто покажите, где здесь гостиница и где перекусить можно…

– Гостиница! – передразнила его продавщица. – Это у вас там, в больших городах, гостиницы, а у нас был на весь Улыбин один клоповник, так и тот санврач закрыл по причине творящихся там безобразий… Так что остановишься у нас, нечего тут и разговаривать. Мы с Люсенькой вдвоем живем, – она кивнула на напарницу, – Люсенька, внучка моя… А меня Нюрой зовут.

– Леонид, – представился Маркиз.

Нюра накинула поверх белого халата потрепанную дубленку и вышла на улицу. Леня шагнул за ней в поднявшуюся метель, провожаемый полусонным блекло-голубым Люсенькиным взглядом.

Нюра, согласившаяся после некоторых уговоров на Анну Степановну, привела Леню в такой же, как и все прочие, бело-зеленый домик, по самую ручку двери засыпанный бодрым улыбинским снегом. Во дворе бегал на цепи Террорист – косматый жизнерадостный пес, поменьше Хусейна и не такой злобный. Нюра прикрикнула на Террориста, отперла дверь, и Леня, пройдя через сени, оказался в уютной теплой комнате, обставленной старомодной мебелью, претендовавшей на относительную роскошь лет этак двадцать тому назад. Всюду были расстелены домотканые чистенькие половички, а на столах и тумбочках – салфетки уютной ручной работы.

Леня разделся, и его сразу начало клонить в сон. Анна Степановна отвела ему маленькую каморку справа от горницы и, пока он устраивался и умывался (как он и ожидал, все удобства располагались во дворе), согрела щи. Все это было таким домашним, таким забытым, что Леня расчувствовался. Хозяйка сидела напротив него, смотрела, как он ест, и продолжала свой рассказ:

– Мы с Ларисой-то с первого класса за одной партой… подросли, и все вместе, все вместе… куда она, туда и я. Мальчики – так тоже: какой ей нравится, того и мне подавай – и поссоримся, а потом опять вместе… Она с бабкой росла, и я с бабкой: родителей тогда у многих-то не было. Только училась она получше меня и все мечтала, что в Москву дальше учиться поедет. Да не больно-то получилось: бабку не бросишь одну, денег нету… После школы меня тетка, отцова сестра двоюродная, продавщицей в кооперацию устроила, нам полегче стало, а Лариса пошла библиотекаршей работать в Дом культуры – все, понимаешь, к культуре тянулась. Ну, а жизнь не задалась – что у нее, что у меня…

Анна Степановна пригорюнилась, подперла щеку кулаком и на некоторое время замолчала. Леня поднял на нее глаза, ожидая продолжения.

– Тогда ведь как… жили бедно, мужиков мало… Был у нее один, так женатый. Ни тпру ни ну. И с женой расходиться не хотел, и Лариске покою не давал. Мучилась она с ним, мучилась, пока жена его все по местам не расставила. Пришла к ней, волос – чуть ли не половину! – выдрала, синяк под глаз повесила – ну, все, в общем, как положено. И так сказала: мне свой мужик дорог, а если я тебя еще поблизости где увижу – так и знай, с топором приду!

Ну, Лариска и одумалась. Не то чтобы топора она побоялась, а как-то гордость в ней взыграла… В общем, поплакала-поплакала, да и успокоилась. Другой у нее завелся, Сергеем его звали. Ну, тот-то неженатый был, но такое сокровище мало кому нужно. И пил, и гулял… Лариска уж чисто от тоски с ним возилась, все думала, в ум его приведет, да где там… Бабушка ее, Алевтина Егоровна, с горя, должно быть, померла. Хотя уже и лет ей было немало. В общем, время-то шло, а он как пил, так и пил. Да однажды по пьяному делу в реку с машиной-то и сверзился… Он ведь шоферил. Она и не сильно убивалась – то еще сокровище… Если и поплакала, так не о нем, а о молодости своей загубленной.

Как сейчас помню – вместе мы с ней сидели, плакали да выпивали, хоть и разные мы вроде, а жизнь одинаково сложилась.

Короче, хвать-похвать, а жизнь-то, почитай, и прошла – ни семьи, ни ребенка, а годы-то уже чуть не к сорока идут. Подумала она, подумала, еще немножко – и поздно уж рожать будет, взяла да и родила себе Танюшку. От кого родила – так и не сказала, да и мне-то какое дело… У меня-то, худо ли, бедно, дочка к тому времени большая уж была, а Лариса все одна да одна, а тут хоть и она с малышкой, с Танюшкой своей потетешкалась…

– А что, Анна Степановна, – перебил женщину Маркиз, – она никогда отсюда так и не уезжала? Не искала своих родственников?

– Да раз только уехала… лет двадцать ей было, она все учиться хотела, ну, и поехала в Ленинград. Вроде и правда какие-то у нее там родственники были, матери ее покойной родня, так она и подумала, что, может, помогут они ей в институт поступить, да и вообще… Все-таки не чужие люди… Да только вернулась она быстро, года не прошло. Сперва ничего не рассказывала, так просто – не получилось и не получилось. А потом уж поуспокоилась, наверное, и рассказала.

Короче, родственники не захотели с ней знаться! Она в квартиру к ним пришла, а ей сказали, что знать ее не знают и в первый раз о такой слышат. Ну, она обиделась, ушла, попробовала сама в институт подать документы. А тогда ведь с пропиской строго было, не то что сейчас. Без прописки документы не приняли. Она повертелась, на стройку какую-то устроилась, ей там строительный начальник временную прописку сделал, да не за просто так. Сам понимаешь, девушка молодая, а она тогда еще очень интересная была… Ну, а как она заартачилась, тут у нее вся временная прописка немедленно и закончилась, и пришлось ей срочно домой, в Улыбин, отправляться… Так и сказала она: мы в больших городах никому не нужны, и совершенно никто нас там не ждет. И надо жить, где родились… Но только я-то видела, что очень тяжело ей эта поездка досталась…

– И больше не пыталась она со своими родственниками связаться? – спросил Маркиз, отставив пустую тарелку.

– Нет, не пыталась, – Анна Степановна пригорюнилась, с головой уйдя в воспоминания.

– Еще вопрос задам, – сказал Леня, тщательно подбирая слова. – Скажите, а Лариса мать свою ведь не помнила совсем?

– Какое там! Мать родила ее в тридцать пятом году, пожила тут немножко, да и уехала. Служба у нее была серьезная, ответственная, некогда было ей с ребенком нянчиться. А после уж мать с отцом арестовали, только Лариса и этого не помнила, мала была. А бабка, Алевтина Егоровна, ничего об этом не рассказывала никому, боялась очень. Она вообще первое время Лариску прятала, боялась, что ее в детдом заберут. Так и жили, все тишком да молчком…

– Что ж, так у Ларисы от матери никаких воспоминаний и не осталось? – задал Маркиз наводящий вопрос.

– Что вам на это сказать, – замялась Анна Степановна, – у бабушки отца-то Ларискиного, Павла, снимки были. А от матери – одна только маленькая фотография. А когда Ларисе шестнадцать лет было, бабка вдруг ей и говорит: вот, мол, внучка, тебе от матери память. И подает ей монету на цепочке золотой.

– Что за монета? – Леня как-то слишком уж оживился, так что Анна Степановна поглядела на него с подозрением, но продолжила:

– Монета золотая, дырочка в ней была просверлена, чтобы, как кулон, ее носить. Старая какая-то монета. Мать якобы, когда уезжала, сказала бабке, что ничего ценного у нее нету, а вот пусть будет монета девочке вместо крестика. И еще, говорит, ей эта монета счастья особого не принесла, так, может, дочке в чем-то поможет? Видно, чувствовала она, что самой-то недолго жить осталось. А бабка боялась раньше девчонке ценную вещь в руки давать, ждала, когда та подрастет. Но я тебе скажу, что проку от монеты этой и Ларисе никакого не было, хоть и хранила она ее, никуда не девала.

– А что с ней дальше было, с Ларисой-то?

– Да что было? Ничего такого особенного не было. Так и проработала библиотекаршей всю жизнь, Танюшку свою растила. Да вот уж скоро пять лет как умерла.

– Сердце?

– Должно быть, сердце… Кто особенно разбираться-то стал… Жизнь-то у нее тяжелая была, откуда здоровью взяться?

– А где дочка ее, Татьяна? – спросил Маркиз с живейшим интересом.

– А Танюшка-то, как схоронила ее, отправилась в Ленинград.

– Родственников, что ли, искать?

– Да нет, каких родственников… Она про тех родственников и слышать не хотела после того, как они с матерью ее обошлись. Она учиться уехала. Как Лариса всегда учиться хотела, так и Танюшка от нее это переняла.

– И что, пишет она вам? Как она там устроилась?

– А зачем ей писать-то? – с неожиданной обидой проговорила Анна Степановна. – Кто мы ей такие? Правильно Лариса сказала: мы в больших городах никому не нужны и никто нас там не ждет… Должно быть, устроилась там, раз обратно не возвращается…

– Так вы, значит, и адреса ее петербургского не знаете? – разочарованно протянул Маркиз.

– А зачем нам ее адрес? Нам ее адрес ни к чему, мы к ней в гости не собираемся, нам там делать нечего! – резко бросила Анна Степановна и неожиданно поднялась: – Ты тут располагайся, отдыхай, а мне еще на работу надо, как там Люсенька одна управится…

Как только Анна Степановна ушла из дома, Леня прилег на кровать и сам не заметил, как заснул. Ему приснилось, будто он пытается уехать из Улыбина, но на вокзале кассирша в мелких завитых кудряшках, выглядывающая из маленького квадратного окошка, раздраженно, начальственным тоном объясняет ему, что поезда отсюда никуда не уходят, они только прибывают сюда и навсегда остаются на запасном пути, так что уехать из Улыбина никак невозможно… Леня пытался уговорить кассиршу, предлагал ей все деньги, которые у него были, но она оставалась непреклонной и повторяла, что ему придется теперь жить здесь до конца его дней…

В ужасе от подобной перспективы Маркиз наконец проснулся.

За окном было уже совсем темно, Анна Степановна с внучкой вернулись с работы и хлопотали по хозяйству, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить, не побеспокоить уставшего гостя. Он вышел к ним, и Анна Степановна пригласила его пить чай:

– Мы видим – вы отдыхаете, не хотели будить. Садитесь с нами, чайку попьем.

Анна Степановна налила Лене крепкий красно-золотой чай в большую чашку с нарисованным на ней геройским ярко-алым петухом, пододвинула поближе к нему вазочку с ароматным вишневым вареньем, приговаривая:

– Угощайтесь, вишня наша, улыбинская, знаменита, нигде такой душистой, как у нас, нету!

Как и многие простые люди, Анна Степановна не могла определиться с новым человеком и обращалась к Лене то на «ты», то на «вы», колеблясь между покровительственным отношением к молодому еще мужчине и уважительным, несколько подобострастным подходом к столичному гостю. Впрочем, Леню это нисколько не смущало. Он выставил на стол привезенную на всякий случай с собой большую коробку бельгийских шоколадных конфет, но Анна Степановна из провинциальной нарочитой, демонстративной стеснительности к этим конфетам не притрагивалась.

Люсенька, внучка хозяйки, была необыкновенно молчалива. На гостя она почти не смотрела, ее блекло-голубые глаза глядели по-прежнему сонно и невыразительно. Даже на прямые Ленины вопросы она отвечала неразборчиво и односложно, и Лене показалось, что он чем-то неприятен девушке и уж, во всяком случае, совершенно ей неинтересен.

Впрочем, и сам он смотрел на нее, как на существо из другого мира, с другой планеты.

«Разные поколения, – думал он, – как жители разных планет. У нас нет никаких точек соприкосновения».

Хотя он и проспал несколько часов, но его опять клонило в сон, и, напившись чаю, он извинился и снова лег спать.

На этот раз ему ничего не снилось, но посреди ночи вдруг он проснулся, как от толчка.

Рядом с ним в комнате кто-то был!

Когда глаза привыкли к темноте, он различил возле кровати стройный женский силуэт.

– Тсс! – прошелестел едва слышный взволнованный шепот. – Бабушка проснется!

Горячее девичье тело скользнуло к нему под одеяло, прильнуло, обожгло нежными, дурманящими прикосновениями.

– Что ты, девочка, ты с ума сошла? – прошептал Леня, невольно отстраняясь. – Ты же совсем ребенок! Я же старый для тебя!

– Тсс! – повторила девушка еле различимым шепотом. – Говорю тебе – тише! Ребенок… – она беззвучно рассмеялась, – знал бы ты, какие сейчас дети… Старый! Надо же… Это ты-то старый? – И после бесстыдного нежного прикосновения, наполнившего Леню сладким огнем, она вымолвила: – Ого! Это ты-то – старый?

Леня уже не владел собой, он ничего не мог поделать. Жаркая беспамятная волна подхватила его, захлестнула, понесла в пьянящий темный водоворот. Впрочем, когда он пытался щадить Люсю, невольно отстранялся, жалея ее неразвитое полудетское тело, она набрасывалась на него сама с жадной зрелой страстью, брала инициативу в свои руки…

Он не знал, сколько времени прошло, когда девушка наконец отодвинулась от него и, приподнявшись на локте, прошептала:

– Я хороша? Я понравилась тебе?

– Конечно, девочка, – он прикоснулся губами к ее шелковистому плечу, – но это не дело, это неправильно…

Девушка упала лицом на его плечо и беззвучно заплакала.

– Забери меня отсюда, увези меня! – шептала она сквозь слезы. – Увези из этого проклятого Улыбина!

– Я не могу! – горячо прошептал в ответ Маркиз, гладя ее по вздрагивающей от беззвучных рыданий спине. – Я не могу!

– Увези меня отсюда, из этой дыры! Эта глушь, эта тоска, постоянная темень, собачий лай…

– Я не могу, – повторил Леня.

– Забери меня отсюда! – она захлебывалась слезами. – Ну пожалуйста, забери! Ты не представляешь, какая здесь жизнь! Эти мальчишки, грязные, вонючие, развратные, эта тоска… Забери меня!

– Я не могу! – безнадежно прошептал Леня.

Тогда она резко отстранилась от него, выскочила из постели, отбежала на середину комнаты и прошептала горячо и зло:

– А тогда иди ты… – И белый тонкий девичий силуэт растворился в томительной предрассветной темноте… босые ноги зашлепали по деревянному полу…

До рассвета Леня пролежал без сна. Едва только услышав в соседней комнате негромкие деликатные шаги проснувшейся хозяйки, он поднялся, оделся и вышел к ней.

– Анна Степановна, поеду я. Раз никого из Ильиных здесь не осталось, то и мне тут делать нечего. Попробую Татьяну в Петербурге поискать. Конечно, фамилия распространенная, но, может, мне повезет…

– Что ж вы так торопитесь-то? Погостили бы у нас хоть пару деньков… – Анна Степановна посмотрела на него и кивнула: – А и то, что вам здесь делать? Тоска зеленая… Летом еще ничего, а зимой-то волком завоешь… Ну, хоть позавтракай с нами!

Леня согласился, и Анна Степановна загремела сковородками.

К завтраку вышла и Люся.

Маркиз старался не смотреть на нее, но девушка выглядела такой же спокойной и невозмутимой, как и накануне, блекло-голубые глаза смотрели вокруг все с тем же сонным безразличием, так что Леня подумал даже – не приснилось ли ему ночное приключение?..

Анна Степановна кормила его, как на убой, подкладывала яичницу, оладьи, жареную картошку, жирный домашний творог со сметаной, не принимая никаких возражений:

– Ешь, ешь, когда еще до дому доберешься, когда еще домашнего-то покушаешь…

Видимо, ухаживая за ним, она воспринимала Леню как ребенка и снова перешла с ним на «ты».

Собравшись, Леня поблагодарил Анну Степановну и сунул ей в руку несколько купюр.

– Ты чего это? – возмутилась хозяйка.

– Это вам за беспокойство, Анна Степановна, за причиненные хлопоты и неудобства…

– Даже и не думай! – женщина скомкала деньги и запихнула их в карман Лениной дубленки. – Ты же мне почти что родной…

Люся смотрела вслед Маркизу сонными блекло-голубыми глазами.

На вокзале из темного квадратного окошечка кассы выглянула завитая мелкими кудряшками голова злобной полусонной кассирши, и Леня, охваченный минутным ужасом, подумал, что оживает его сон и ему сообщат сейчас, что все поезда из Улыбина отменены. Но кассирша подавила зевок и без лишних слов продала ему билет на ближайший скорый поезд, останавливавшийся в Улыбине на три минуты.

Через час, с комфортом устроившись в пустом купе и от скуки выпросив у рыжего веснушчатого проводника стакан отвратительного чая, Маркиз достал из кармана дубленки скомканные деньги, которые вернула ему Анна Степановна. В кармане еще что-то шуршало. Он вытащил это «что-то». Это оказалась смятая поздравительная новогодняя открытка трехлетней давности. Содержала она весьма лаконичный текст поздравления с Новым годом, под которым стояла подпись – Татьяна.

Обратного адреса не было, но сама открытка была рекламной – кроме жизнерадостного Санта-Клауса и стандартного пожелания счастливого Нового года, на ней было напечатано торжественное заверение, что в новом году, как и в прежнем, строительная компания «Интербилдинг» останется лидером жилищного строительства в Санкт-Петербурге.

Название этой компании что-то напомнило Маркизу, но что именно, он вспомнил, только оказавшись в Петербурге, проезжая мимо огромного рекламного щита очередной риелторской фирмы. Несколько лет тому назад на этом же месте висела реклама строительной фирмы «Интербилдинг», действительно считавшейся процветающей и надежной. Но потом разразился грандиозный скандал: фирма продала огромное количество квартир в еще не построенных домах, а потом американец, ее глава и владелец, исчез в неизвестном направлении со всеми деньгами, предоставив обманутым клиентам право подавать бесполезные иски и ругать бессовестных предпринимателей…

Дома Леню встретила компания соскучившихся животных и грозно насупленная Лола.

– Уехал неизвестно куда, оставил меня на растерзание этой своре кровожадных людоедов! Тебе еще повезло, что ты застал меня в живых, а то пришлось бы куда-то прятать мой свежеобглоданный скелет!

– Бóльшая часть этого зоопарка, – резонно возразил Маркиз, – твои любимцы. Я могу нести ответственность только за Аскольда.

И он почесал за ухом представительного черно-белого красавца, преданно прижавшегося к его ноге.

– Вот он-то и есть главный злодей! – темпераментно воскликнула Лола. – Он все время сбивал моего скромного, милого Пуишечку с пути добродетели и подговаривал на разные преступления. Между прочим, только сегодня они похитили отличные бифштексы, которые я хотела приготовить к твоему возвращению. Попугай у них осуществлял воздушную разведку, Пу И отвлекал меня, строя мне глазки, а твой Аскольд, как самый настоящий профессиональный ворюга, спер бифштексы из миски… а потом он поделился с сообщниками!

– Клевета! – твердо ответил Маркиз. – Ты только посмотри на его… лицо, мордой его назвать язык не поворачивается! Ты видишь, сколько в нем благородства? Как ты можешь обвинять этого джентльмена в… нечистолапности? Да он же просто святой!

– Святой?! Видел бы ты, как этот «святой» молниеносно вытащил из холодильника целую вакуумную упаковку лососины, стоило только мне на секунду зазеваться!

– Ну вот, – Маркиз тяжело вздохнул, – стоит мне ненадолго уехать в командировку, как ты полностью распускаешь животных…

– Это ты сам их распустил, воспитал своим отрицательным примером! Вот теперь сам и пострадал – я-то тебя хотела после тяжелой поездки накормить вкусными бифштексами… – с этими словами Лола внимательно вгляделась в лицо своего компаньона и внезапно посуровела: – А вообще-то, мне сдается, что ты там тоже не голодал… небось нашел себе какую-нибудь дебелую провинциалочку, которая ублажала тебя пирогами и пылкими ласками!

– Клевета! – Леня сделал честные глаза и ударил себя кулаком в грудь. – Ни на чем не основанный поклеп!

– Да? – Лола двинулась на него, схватив удачно подвернувшуюся под руку скалку. – А то я тебя не знаю! Точно успел там бабу подцепить! Вообще кормить не буду! Хоть с голоду помирай!

– Аскольд! – жалобно окликнул Леня кота. – Говорят, ты там бифштексы промыслил? Может, поделишься с хозяином?

Аскольд поднял хвост трубой и гордо удалился в соседнюю комнату, сделав вид, что не понимает, чего от него хотят.

Леня почти час простоял под горячим душем, смывая с себя улыбинские воспоминания. Лола сменила-таки гнев на милость и накормила его замечательным салатом из креветок с орехами (рецепт она выспросила у официантки в китайском ресторане).

Во время еды он рассказал о результатах своей поездки, опустив, разумеется, ночную сцену в домике Анны Степановны. Основным результатом было известие о том, что Татьяна, правнучка профессора Ильина-Остроградского, жива-здорова, и поздравительная открытка от Татьяны с рекламой строительной фирмы «Интербилдинг».

– Но ведь ты сам сказал, что эта фирма разорилась и прекратила существование? – проговорила Лола, подкладывая компаньону огромную порцию салата.

– Это еще надо проверить, – ответил Леня с полным ртом, – во всяком случае, эта открытка – наш единственный след. Адреса у нас нет, вторую половину фамилии Татьяна отбросила, а Ильиных у нас в городе – точно многие тысячи, так что искать ее по фамилии – то же самое, что искать крошечный винтик на автомобильной свалке, а тут – хоть что-то… Наверняка она работала в этой строительной фирме, и хотя бы кто-то мог ее запомнить.

Маркиз пододвинул поближе телефонный аппарат и набрал номер знакомого журналиста Игоря Монахова, работавшего корреспондентом в газете «Петербургский вестник».

К счастью, Игорь оказался на месте. Узнав голос Маркиза, он обиженно проговорил:

– Я-то думал, ты в Европах ошиваешься! А ты, оказывается, в Питере и даже не звонишь! И сейчас-то наверняка по делу!

– Угадал, Игореша, – голос Маркиза звучал покаянно, – очень нужна информация. Ты ведь когда-то занимался скандалом вокруг компании «Интербилдинг»?

– Ну когда-то действительно занимался, – осторожно ответил Монахов, – а в чем дело?

– Скажи, куда подевались все сотрудники фирмы? Их выкинули на улицу или как-то трудоустроили?

– На самом деле, – проговорил Монахов после небольшой паузы, – компания «Интербилдинг» вовсе не исчезла. На сбежавшего американца свалили все долги, обвинили его во всех грехах, а фирма благополучно существует под другим названием, и сотрудники остались на своих местах. Основные, конечно, те, кто нужен новым владельцам фирмы.

– И как же теперь называется эта воскресшая фирма?

Еще мгновение помявшись, Монахов ответил:

– Теперь она называется «Спецстройинвест».

– Спасибо, Игореша! – радостно воскликнул Маркиз. – С меня ужин в любом ресторане, на твой выбор!

– Ловлю на слове, – даже по телефону было слышно, как рот Монахова растянулся в улыбке, – ты не представляешь, как дорого у нас стоит ужин в некоторых ресторанах! Это тебе не Париж какой-нибудь, где можно вполне прилично посидеть вдвоем за сотню баксов!

Попрощавшись с Монаховым, Леня тут же позвонил в платную телефонную справочную службу и спросил номер телефона фирмы «Спецстройинвест». Ему предложили на выбор целых четыре телефона, и Маркиз на всякий случай записал их все.

Позвонив по первому телефону, он услышал приятный женский голос, явно записанный на автоответчике. С самыми чарующими и убедительными интонациями ему предложили приобретать жилье только у лучшего застройщика в городе – строительной компании «Спецстройинвест».

Поскольку интересы у него были совершенно другие, Леня повесил трубку и набрал следующий номер.

На этот раз ему ответил раздраженный мужской голос:

– Можете подавать на нас в суд! Все равно решение будет в нашу пользу! Мы таких процессов уже не один десяток выиграли! Лучше сразу соглашайтесь на наши условия, берите однокомнатную вместо двухкомнатной, иначе вовсе ничего не получите!

Лене сразу расхотелось покупать жилье у «лучшего застройщика в городе». Дождавшись, когда его собеседник выдохнется и сделает паузу, он вставил в его монолог реплику:

– Наверное, вы меня с кем-то перепутали.

– Извините! – мужчина удивленно поперхнулся. – А разве вы не Полуперцовский?

– Нет, я не Полуперцовский, – вынужден был признать очевидную истину Маркиз.

– Извините, он мне звонил четыре раза подряд, и я подумал, что это опять он… А у вас тоже претензия?

– Нет, у меня пока нет к вам никаких претензий, я только хотел бы узнать у вас…

– А если у вас нет к нашей фирме никаких претензий, так что же вы звоните, отнимаете время? Это отдел претензий! – возмущенно гаркнул мужчина и повесил трубку.

Леня тяжело вздохнул и набрал следующий номер.

– Одну минутку, – раздался в трубке озабоченный женский голос, – подождите, пожалуйста…

Трубку, по-видимому, положили на стол, и тот же голос оживленно затараторил:

– И представляешь, он появляется там с Анфисой! Нет, но ты себе представляешь?! С Анфисой! Не с кем-нибудь – с этой кривоногой мымрой! Я думала, просто с ума сойду от злости! Пусть бы с кем-нибудь другим, но с ней! С этой толстозадой крокодилицей! Я думала, просто разорву его немедленно на мелкие клочки! А он идет себе как ни в чем не бывало, и у него даже хватило совести со мной поздороваться!

– Ужас! – расслышал Леня второй голос. – А что ты?

– Ну я, естественно, принимаю гордый вид и прохожу мимо, как будто мне на это совершенно наплевать!

– Кошмар! – воскликнула вторая собеседница с горячим сладострастным интересом. – А что они?

– А они… Погоди, тут кто-то звонит, вдруг это что-то важное… – Неизвестная особа поднесла наконец трубку к уху и деловым голосом произнесла: – Компания «Спецстройинвест». Вас слушают.

– Простите, я, наверное, оторвал вас от очень важного разговора? – проговорил Леня, тщательно скрыв сарказм.

– Ничего, – произнесла занятая особа, совершенно не уловив сарказма в Ленином голосе, – я вас внимательно слушаю.

– Вы понимаете, – протянул Леня, изо всех сил изображая нерешительность, граничащую со слабоумием, – я хотел бы приобрести квартиру…

– Ну? – поторопила его дама, когда пауза несколько затянулась. – Квартиру – это хорошо…

– Мне одни знакомые рекомендовали вашу фирму…

– Наша фирма очень известна на рынке недвижимости, – затараторила дама стандартный рекламный текст.

– Да-да, – поспешно прервал ее Маркиз, – но мои знакомые рекомендовали мне поговорить с вашей сотрудницей Ильиной, она произвела на них очень хорошее впечатление…

– Ильина? – недовольно переспросила дама. – Какая еще Ильина? Вас вполне может обслужить другой сотрудник фирмы. Вы можете поговорить, например, со мной, уверяю вас, вы останетесь довольны!

«Все ясно, – подумал Маркиз, – она хочет представить меня начальству как собственного клиента, которого она сама отыскала, очаровала, привела на поводке в родную фирму, и получить процент от моих денег… ну, дамочка, придется вас разочаровать…»

Вслух он, по-прежнему изображая страшную нерешительность и недоверчивость, протянул:

– Нет, вы знаете… я хотел бы все-таки иметь дело с Ильиной… кажется, ее зовут Татьяна? Мои знакомые остались ею очень довольны.

– Алена! – проговорила собеседница Маркиза в сторону. – Здесь какой-то ко… клиент обязательно хочет Татьяну Ильину. Ты у нас в фирме знаешь такую Татьяну Ильину?

Маркиз с волнением прислушался. На том конце провода повисла томительная и несколько недоброжелательная пауза. Наконец второй голос негромко проговорил:

– Это, наверное, Танька из бухгалтерии… Да пошли ты этого козла! Он еще выпендриваться будет!

– Извините, вы меня слушаете? – снова заговорила Ленина собеседница. – Я навела справки. В нашей фирме нет сотрудницы с такими именем и фамилией. Вы вполне можете изложить ваши пожелания мне.

– Нет, спасибо! – рассерженно ответил Маркиз. – Я не такой ко… клиент, как вы думаете. И в следующий раз, когда увидишь его с Анфисой, искренне желаю тебе лопнуть от злости, мымра кривоногая!

Он повесил трубку, живо представив себе, как вытянулось лицо его разговорчивой собеседницы, и вновь набрал номер отдела претензий. Не дав времени тамошнему нервному сотруднику принять себя за Полуперцовского или какого-нибудь другого обманутого клиента, он торопливо, деловым и крайне озабоченным тоном проговорил:

– Претензии? Телефон бухгалтерии напомните, пожалуйста! Быстренько, я по мобильному звоню!

– Триста двадцать семь – сорок – четырнадцать, – механически ответил мужской голос, – а кто это?

Маркиз повесил трубку.

Набрав номер бухгалтерии, Леня долго вслушивался в длинные гудки. Не дождавшись ответа, Маркиз повесил трубку, решив, что в бухгалтерии обед и он перезвонит позднее, и повернулся к компьютеру.

– Что ты делаешь? – заглянула Лола в комнату.

– Пишу Лоусону, требую дальнейших инструкций, – не отрывая глаза от экрана, сказал Леня. – Сообщаю ему, что Лариса, дочь Татьяны, умерла в городе Улыбине в одна тысяча девятьсот девяносто шестом году, но, к большой радости австралийского дядюшки, могу сообщить ему, что у Ларисы осталась дочь, Ильина Татьяна, которая живет и работает в Санкт-Петербурге. Больше никаких родственников в России у Лоусона нет.

– Ты уверен, что Лоусон обрадуется еще одной родственнице? – подколола его Лола.

– Наше дело – сообщить, а он уж пускай сам решает – радоваться ему или плакать. Я же прошу дать твердые инструкции, что нам делать с этой Татьяной – представляться ей, знакомиться или просто последить за ней? Если следить, то как долго, потому что за пять тысяч долларов мы к нему на веки вечные служить не нанимались! Если же нам следует познакомиться с этой Татьяной, то как ей представиться? Откровенно говоря, мне надоело обманывать и выкручиваться, да и неудобно как-то перед незнакомым человеком.

«Вот как, – подумала Лола, – мне, значит, старуху можно обманывать, а ему перед девицей неудобно!»

Почему-то она слегка рассердилась на эту неизвестную Татьяну Ильину, хотя никогда в жизни ее не видела. Больше того, Ленька тоже ее еще не видел, а ему уже неудобно. Лолу кольнуло вдруг какое-то недоброе чувство, словно холодок прошел по сердцу.

Ответ из Австралии пришел очень быстро.

Маркиз, читая письмо, только диву давался. Лоусон писал, что он весьма доволен проведенной работой, что герр Лангман рекомендовал их как деловых людей и что он, Лоусон, имел случай в этом убедиться. Далее Маркизу предписывалось раскрыться перед родственницами, то есть познакомиться с Елизаветой Константиновной Денисовой и Татьяной Ильиной и отрекомендоваться им представителем их австралийского родственника Билла Лоусона. Рассказать им всю историю про старшую дочь профессора Ильина-Остроградского Анну и сообщить, что Билл Лоусон хочет в ближайшее время приехать в Россию и познакомиться со своими родственниками. Он, то есть Билл, одинок и весьма прилично обеспечен, так что Маркиз должен убедить обеих дам, что от знакомства с Лоусоном им выйдет только польза. Господин Лоусон, конечно, прекрасно понимает, что его родственницы могут не поверить Маркизу на слово, но герр Лангман рекомендовал его как сообразительного и толкового человека, способного не теряться ни в какой нестандартной ситуации, так что он полагается в этом вопросе на несомненный талант господина Маркова и с нетерпением ждет результатов.

– Ну и нахал! – возмутилась Лола, прочитав письмо австралийца через Ленино плечо.

– Действительно, либо все австралийцы мыслят совсем по-другому, чем мы, потому что ходят вниз головой, либо… я просто не знаю, что и думать, – пробормотал Маркиз.

– Просто он – жутко наглый тип, и Австралия тут совершенно ни при чем! – воскликнула Лола. – Ведь это подумать только! Одно дело – найти его пропавших родственников. Конечно, тоже работенка та еще, далеко не сахар, сплошная тягомотина, да тут еще тот убийца вмешался, но все же как-никак это вполне законное занятие. Я хоть и втерлась к старухе в доверие, в общем-то, обманом, но ничем ей не повредила. И совсем другое дело – заявиться к женщинам под видом адвоката, с поддельными документами, и вешать им юридическую лапшу на уши! Потому что мы-то с тобой прекрасно знаем, что никакого наследства этот чертов кенгуру им предлагать не станет!

– Тебя возмущает только это?

– Нет, больше всего меня возмущает то, что за такую унизительную работу он предложил нам всего пять тысяч долларов! Как будто мы с тобой какие-то мелкие мошенники!

– Вот мы ему и ответим, что ждем не дождемся его приезда в Россию и подробности обсудим при встрече. А поскольку координат Танечки Ильиной я ему раньше времени давать не собираюсь, то Лоусон мигом согласится на все наши условия.

Лолу неприятно резануло уменьшительное имя «Танечка», и она сама себе удивилась. Как-то «томительно» она себя чувствует, но, возможно, просто приближаются критические дни?..

– Не взглянуть ли мне пока что на эту Татьяну Ильину? – раздумчиво предложила она.

– Да нет, – рассеянно ответил Леня, – будет лучше, если ты не будешь показываться ей на глаза, кстати, и к старухе я тоже пойду один. Потому что, если мы явимся к бабуле вместе, она может рассердиться – дескать, сперва ты втерлась ей в доверие, представлялась соседкой, а оказалось, что ты действовала по поручению Лоусона.

«При чем тут старуха? – подумала Лола. – Я ведь совершенно не собиралась представляться Татьяне. Пришла бы в фирму как клиентка или еще в каком-то другом виде… Но Леня хочет все сделать сам. Ладно, поглядим, что дальше будет, хотя все это, надо сказать, мне очень не нравится…»

В это время Маркиз, сидевший за компьютером, издал радостный возглас, потому что пришло еще одно электронное письмо от Лангмана.

Герр Лангман очень извинялся. Герр Лангман был смущен до такой степени, что часто повторялся. Он очень переживал, что перед тем, как переговорить с Лолой, не догадался навести тщательные и подробные справки о господине Лоусоне из Австралии и его окружении. Но, как говорят в России, и на старую женщину бывает большая дырка…

– Что-что?! – фыркнула на этом месте Лола.

– Он хотел сказать, что на старуху тоже иногда бывает проруха, – пояснил Маркиз, – но не отвлекайся.

Далее Лангман писал, что двоюродный брат господина Лоусона, оказывается, замешан в каких-то неблаговидных делах и даже привлекался в свое время к уголовной ответственности.

– Попросту говоря, брательник Лоусона в тюряге австралийской сидел, – прокомментировала Лола.

То есть можно предполагать, писал далее Лангман, что у Лоусона в России какие-то не слишком законные дела.

– А то мы сами не поняли, – проворчала Лола.

– Что ты все комментируешь? – возмутился Маркиз. – Дочитать не даешь спокойно!

В конце своего письма Лангман добавил несколько строк, и, прочитав их, Маркиз аж подскочил на вертящемся стуле. Лола, обиженно отошедшая в сторону, последнего абзаца не видела, и Леня подозвал ее, нетерпеливо махнув рукой.

– Ну и ну! – по-мальчишески присвистнула Лола, дочитав письмо. – Но если так обстоят дела и герр Лангман не ошибается, то тогда вообще о чем может быть разговор?!

– Во-первых, ты помнишь, чтобы когда-нибудь Лангман ошибался? – начал было Леня. – Хотя вот с этим делом он как раз немного сел в лужу. Но будем считать, что на старую женщину бывает… что там?

Лола прыснула.

– А во-вторых, теперь-то как раз и начинается самое интересное.

Маркиз написал ответ Лангману, задав в письме несколько дополнительных вопросов.

Лола в это время критически обозревала себя перед большим зеркалом в ванной комнате. Врожденная интуиция подсказывала ей, что назревают серьезные неприятности, и она на всякий случай решила привести свою внешность в полную боевую готовность.

– Не знаю, как ты, а я очень хорошо отношусь к техническому прогрессу, – постучал Леня в дверь ванной минут через сорок, – электронная почта – это огромное благо! От Лангмана, конечно, ответа еще нет, ему требуется время, чтобы собрать дополнительные данные. Но выйди-ка из ванной и прочитай письмо из Австралии, тебе будет интересно!

Лоусон писал, что он прилетает через два дня, и за это время Маркиз должен подготовить его родственниц. Дело довольно деликатное, и заключается оно в том, что, как рассказывала Лоусону его бабка Анна, в свое время папа-профессор подарил своим дочерям по старинной римской монете. Монеты эти должны были храниться в семье и передаваться по женской линии. У Анны потомков женского пола не было, поэтому монета хранится у него, ее внука. Он знает, что в России за это время произошло много событий, но все же надеется, что монеты у дочери и внучки сестер Ильиных-Остроградских находятся в сохранности. Он хочет, чтобы они принесли эти монеты на встречу с ним, Биллом Лоусоном. Монеты эти будут служить свидетельством подлинности их родственных связей.

– Вот и к делу подошли! – пропела Лола. – А ты говорил, что монеты совершенно ни при чем!

– Никогда я такого не говорил! – искренне возмутился Маркиз. – Нет, какое безобразие! Собирается обокрасть бедных женщин! Очевидно, в дневниках профессора Остроградского он вычитал что-то важное, для чего ему необходимы все три монеты, не случайно папочка наказывал своим дочерям дружить и не терять монеты ни в коем случае.

– Я не дам ему обокрасть одинокую старуху! – решительно заявила Лола. – Такая бабуся приличная, в жизни никому ничего плохого не сделала. Подумаешь, ну, немного на своих родственниках подвинулась! У некоторых людей и не такие странности бывают…

– Подожди, вот тут он еще пишет, что согласен увеличить наш гонорар аж до пятнадцати тысяч.

– Скажите, какие мы щедрые! – протянула Лола. – Сколько же денег он надеется получить в России, если так легко соглашается заплатить нам пятнадцать тысяч зеленых?

– У меня такое чувство, что он вообще не собирается нам ничего платить, – задумчиво проговорил Маркиз, – уж больно легко согласился… Ну, с этим у него номер не пройдет, уж я об этом позабочусь…

Дождавшись, когда Лола вновь выйдет из комнаты, Маркиз повторно набрал номер телефона бухгалтерии «Спецстройинвеста». Разговаривать при Лоле ему почему-то не хотелось, хотя он не смог бы объяснить почему. В трубке послышались долгие гудки. Наконец трубку сняли, и гнусавый простуженный голос неопределенного пола раздраженно произнес:

– Слушаю вас!

– Это бухгалтерия? – деловито осведомился Маркиз.

– Бухгалтерия, – гнусаво подтвердили на том конце провода.

– Татьяну Ильину попросите, пожалуйста!

– Где Ильина? – осведомился простуженный голос у кого-то из своих сослуживцев. – В банк уехала?

– Нет, Анна Романовна, она в кассе! – расслышал Леня тоненький девичий голосок.

– Вы меня слушаете? – прогудел простуженный голос. – Перезвоните в кассу, последние две цифры двадцать два! – и, не дожидаясь ответа, Анна Романовна повесила трубку.

Леня набрал очередной телефонный номер. Поиски Татьяны Ильиной все больше напоминали ему погоню за черной кошкой в темной комнате, которая становится особенно сложной, если в темной комнате нет никакой кошки – ни черной, ни белой.

– Сегодня денег не будет! – строго сообщили ему в кассе, даже не дождавшись вопроса.

– Я не по поводу денег! – поспешил успокоить кассиршу Маркиз. – Я совсем по другому вопросу. Мне в бухгалтерии только что сказали, что у вас сидит Татьяна Ильина.

– Таня! – окликнула кассирша. – Тебя к телефону!

Через несколько секунд в трубке раздался мелодичный женский голос:

– Я вас слушаю!

– Это Татьяна Ильина? – осведомился Маркиз, с трудом подавив непонятное волнение, охватившее его при звуке этого голоса.

– Да, это Татьяна Ильина, – недовольно и немного раздраженно ответила девушка, – а вы кто?

Маркиз на какую-то долю секунды забыл, что ему было нужно от Татьяны, зачем он так упорно искал ее. Он удивился своему странному состоянию, взял себя в руки и спросил:

– Ведь ваша полная фамилия Ильина-Остроградская?

– Моя фамилия Ильина, – голос Татьяны был по-прежнему недовольным, но в нем появилась заинтересованность, – но моя бабушка действительно была Ильина-Остроградская… А кто вы такой?

– Я хотел бы встретиться с вами, – Маркиз наконец преодолел охватившую его непонятную неловкость, – это не вполне телефонный разговор… Это касается вашей семьи.

– У меня нет никакой семьи, – с заметным раздражением проговорила Татьяна, – но, впрочем, вы меня заинтриговали. Ладно, я согласна, давайте встретимся сегодня, после работы.

– Хорошо, – обрадовался Маркиз, – я буду ждать вас…

– Нет-нет, не нужно меня нигде ждать! – Татьяна явно испугалась. – Давайте увидимся в семь часов в кафе «Гурман», на Чернышевской.

– Как я вас узнаю? – осведомился Леня.

– Я буду в бежевой дубленке с капюшоном.

– А я буду держать в руке журнал «Пульс».

В семь часов Леня сидел за столиком кафе «Гурман» и внимательно наблюдал за входом. Посетители являлись один за другим, парами, реже – поодиночке, но никого, похожего на Татьяну Ильину, пока что не было. Основной контингент кафе составляла обеспеченная молодежь, по большей части студентки расположенного неподалеку медицинского института. Они набирали полный стол сладостей – о фигуре в их возрасте думать еще не приходилось – и сплетничали о преподавателях и однокурсниках.

В четверть восьмого Татьяны все еще не было, и Леня, чтобы не раздражать официантку, заказал кофе с ирландским сливочным ликером. Он понял, что Татьяна принадлежит к тем женщинам, которые считают хорошим тоном опаздывать на любую встречу, какой бы важной она ни была.

С этим приходилось смириться. Бороться с таким отношением к жизни так же бесполезно, как и со стихийным бедствием. Леня отпивал кофе маленькими глотками и нервно барабанил пальцами по столу.

Дверь кафе в очередной раз открылась, и на пороге появилась невысокая и хрупкая, как подросток, девушка в бежевой дубленке с капюшоном. Резким движением головы она отбросила капюшон. По плечам рассыпались светлые рыжеватые волосы. Девушка окинула кафе взглядом и, заметив журнал «Пульс», которым помахал Маркиз, направилась к его столику.

Леня не понимал, что с ним происходит. Приближавшаяся к нему девушка не была красавицей – ни высокого роста и гордой стати фотомодели, ни ярких зеленых глаз, ни печати роковых страстей на челе; миниатюрная, худенькая, она вызывала непреодолимое желание защитить ее, приласкать, окружить заботой… от нее исходило ощущение какой-то трогательной беззащитности. Где-то глубоко в Ленином подсознании зазвучал сигнал тревоги, но он звучал очень тихо, и Леня сделал вид, что совершенно не расслышал его.

– Это вы мне сегодня звонили? – звонким, как хрустальный колокольчик, голосом осведомилась девушка, легкой грациозной походкой подойдя к Лениному столу.

– Да, если вы – Татьяна Ильина-Остроградская.

– Просто Ильина, – поправила его девушка, трогательным жестом поправив светлые волосы, – моя мама избавилась от второй половины фамилии, и мне это тоже ни к чему.

– А меня зовут Леонид, – представился Маркиз с непонятным волнением и помог Татьяне освободиться от дубленки.

– И чего же, Леонид, вы от меня хотите? – спросила девушка с некоторой растерянностью и недоверием.

– Во-первых, я хочу, чтобы вы выбрали, что будете есть, – Леня пододвинул Татьяне меню.

Быстро проглядев его, девушка заказала фруктовый салат, круассан с шоколадом и вишневый кофе. Едва официантка отошла от столика, как она нетерпеливо взглянула на Маркиза:

– Я вас внимательно слушаю, Леонид. Надеюсь, вы пригласили меня по серьезному делу.

– Да, конечно. Вы знаете, что ваш прадед был известным ученым и путешественником?

– Да, что-то такое я слышала от матери.

– И знаете, наверное, что у него были три дочери, одна из которых – ваша бабушка…

Татьяна чуть склонила голову набок, от этого показавшись Маркизу еще более трогательной и беззащитной, и заинтересованно спросила его:

– Я так понимаю, что вы о моей семье знаете больше меня самой. Мы что, какие-нибудь дальние родственники? Признаюсь, этот разговор напоминает мне сцену из латиноамериканского сериала. Сейчас вы должны пустить скупую мужскую слезу и дрожащим от волнения голосом сообщить, что я – ваша сводная сестра, пропавшая в раннем детстве…

– Нет, мы с вами не родственники, – усмехнулся Маркиз.

– И слава богу. – Татьяна потупилась, и на ее щеках выступили розовые пятна, еще больше подчеркнувшие бледность девушки. – Потому что я о своих родственничках и слышать не хочу! Мама рассказывала мне, как приехала к ним и ей вежливо указали на дверь… Поэтому я даже не стала искать родню, когда перебралась в Петербург.

– Вы понимаете, Таня, ваша мама встретилась тогда не со своими родственниками, а с их соседкой по квартире, и та не поверила ей на слово. Ведь все считали, что вашей мамы уже нет в живых… Ваша прабабушка, Софья Николаевна Ильина-Остроградская, ездила незадолго до войны в Улыбин, встретилась там с Алевтиной Егоровной Куренцовой, и та сказала ей, что Лариса, их общая внучка, умерла от скарлатины…

– Интересно, с чего бы Алевтине Егоровне скрывать от нее правду? – с робким недоверием спросила Татьяна.

Леня придвинулся к ней поближе, перегнулся через стол и ответил с удивившим его самого волнением:

– Мы сейчас можем только гадать, правды уже никто не знает, но, скорее всего, Алевтина Егоровна просто боялась за внучку… Ведь ее родители, ваши дедушка с бабушкой, были репрессированы, и Ларису, их дочь, вполне могли забрать из дома и отправить в какой-нибудь специнтернат или детдом. Вот Алевтина Егоровна и скрывала ее от всех…

– Какие-то ужасы вы мне рассказываете, – проговорила Татьяна, опустив глаза и принимаясь за фруктовый салат, – но я все-таки хочу понять – кто же вы все-таки такой и зачем пригласили меня сегодня?

Леня не мог отвести глаз от ее хрупких плеч, от трогательно склоненной шеи. Он понял, что сделает все, лишь бы этой беззащитной девушке никто не причинил вреда.

– Дело в том, – начал он, приняв неожиданное решение, – что некоторое время тому назад ко мне обратился австралийский гражданин Билл Лоусон и попросил отыскать его родственников в России…

– А вы адвокат? – уточнила Татьяна.

– Нет, – улыбнулся Леня и не без гордости ответил: – Скорее, что-то вроде частного детектива.

– Как интересно! – Глаза Татьяны зажглись детским любопытством. – Прямо как в кино! Надо же, первый раз в жизни вижу настоящего частного детектива! Как Эркюль Пуаро!

– У меня нет таких замечательных усов, – потупился Леня, млея от удовольствия.

– И что же, этот австралиец – мой троюродный дядюшка?

– Возможно, – голос Маркиза звучал не вполне уверенно, – во всяком случае, он хотел разыскать именно потомков знаменитого путешественника Ильина-Остроградского…

– Не такой уж он знаменитый! Большинство людей о таком путешественнике и слыхом не слыхали!

– Ну, это еще ни о чем не говорит! – Маркиз расправил плечи, красуясь перед своей новой знакомой. – Большинство людей и про Миклухо-Маклая никогда в жизни не слышали!

– Ну, это вы чересчур! Про Миклухо-Маклая все слышали – как он жил среди папуасов… даже фильм такой был…

– Мы с вами отклонились от темы разговора, – Леня придвинулся еще ближе и покровительственно склонился над девушкой, – короче, я навел справки и выяснил, что из потомков Ильина-Остроградского остались только двое – вы и ваша двоюродная тетка, Елизавета Константиновна Денисова, дочь средней дочери профессора, Марии Львовны.

– Вот радость-то! – насмешливо протянула Татьяна.

Не обратив внимания на ее интонацию, Маркиз продолжил:

– После того как я сообщил господину Лоусону о том, что из его родственников имеетесь в наличие только вы и Елизавета Константиновна, он написал, что собирается в самое ближайшее время прилететь в Россию и непременно хочет встретиться с вами…

– А зачем разыскивает нас этот австралиец?

– Вот! – Маркиз выразительным жестом подчеркнул свою реплику. – Вы смотрите в корень! Билл Лоусон утверждает, что разыскивает он родственников якобы для того, чтобы составить завещание в их пользу… в том случае, если найдет их достойными такого благодеяния, но…

Маркиз сделал эффектную паузу, и Татьяна, не дождавшись ее завершения, прервала его:

– Ну вот, как только начинается такой приятный разговор, так сразу возникает какое-нибудь «но»!

– И очень серьезное «но»! Я навел справки о господине Лоусоне и выяснил, что завещать вашему австралийскому дядюшке нечего. Его дела вовсе не так хороши, как он хотел бы изобразить! Ему не то что наследников искать – самому впору разжиться где-нибудь деньгами!

– Зачем же тогда он нас ищет?

– В последнем своем письме Лоусон попросил выяснить, есть ли у вас и у вашей тетушки старинные римские монеты. Три такие монеты Лев Михайлович Ильин-Остроградский незадолго до смерти переслал своим дочерям – каждой по одной – и наказал беречь их как зеницу ока. Якобы эти монеты должны принести его потомкам счастье – но только в том случае, если они всегда будут держаться вместе. Господин Лоусон пишет, что одна такая монета досталась ему по наследству от бабушки, старшей дочери профессора, и он привезет эту монету в Россию. Он просит, чтобы вы также принесли свои монеты, когда встретитесь с ним – тем самым и подтвердив ваше родство, и сразу возбудив друг между другом чувство родственной доверительности… Скажите, Татьяна, у вас есть такая монета?

Девушка подняла на него взгляд, полный подозрительности и явственного недоверия.

– Вот, оказывается, в чем дело! Сначала – разговоры о мифическом австралийском дядюшке, о наследстве, а кончается все вопросом, есть ли у меня золотая римская монета! Мне сразу следовало понять, что здесь что-то нечисто – бесплатный сыр бывает только в мышеловке!

– Не волнуйтесь! – воскликнул Маркиз. – Я очень хорошо понимаю ваши сомнения, но уверяю вас – вам совершенно нечего опасаться! Никто не покушается на вашу монету; господин Лоусон хочет только взглянуть на нее, убедиться, что вы эту монету сохранили. Впрочем, я наводил справки и выяснил, что монеты сами по себе не представляют большой нумизматической ценности. Я, со своей стороны, хотел бы выяснить: для чего Лоусону это нужно? Возможно, монеты содержат какую-то ценную информацию – причем только собранные все вместе. В таком случае я хотел бы заставить Лоусона играть честно и разделить свою тайну с остальными наследниками – то есть с вами и вашей тетушкой…

– Почему я должна верить вам?

– А чем вы, собственно, рискуете?

Она взглянула на Леню испытующе и задумалась о чем-то, слегка прикусив губу.

– Все это очень и очень неожиданно. Я действительно мало чем рискую, потому что монета и вправду не слишком ценная, не раритет какой-нибудь. Тут вы правы. И тем не менее я вынуждена задать вам прямой вопрос: вам-то зачем все это надо? Если вы тот, за кого себя выдаете, то для чего вам посвящать меня в подробности всей этой истории? Ведь, насколько я поняла, вас нанял Лоусон для выполнения этой работы, а вы пытаетесь помочь мне…

– Во-первых, Лоусон меня не нанимал, то есть нанял, но не заплатил еще ни цента, так что я ничем ему не обязан. Во-вторых, всегда приятно, когда торжествует справедливость! В-третьих, Лоусон хотел использовать меня, что называется, втемную, а это, согласитесь, немногим нравится.

– Я вас поняла, – прервала Ленины излияния Татьяна, – но согласитесь и вы: чтобы принять вашу версию, мне требуется некоторое время… Подумайте, как бы вы повели себя на моем месте? Я привыкла к мысли, что я совершенно одна, совершенно самостоятельна, привыкла рассчитывать только на саму себя, только на собственные силы.

Она сказала это спокойно, просто сообщила очевидный факт, но у Лени вдруг отчего-то сжалось сердце. Эта девушка не может, не должна быть одна! Она такая хрупкая, нежная и беззащитная, как может она существовать в современном жестоком, безжалостном мире!

В волнении Лене не пришла в голову простая мысль, что Татьяна Ильина уже как-то прожила в этом жестоком мире двадцать шесть лет без его помощи. И, судя по ее внешнему виду, прожила она их не так уж плохо, по крайней мере, ничего страшного с ней не случилось. Стало быть, в характере ее имелись некие качества, позволившие ей, девушке из провинции, без всякой поддержки обжиться в Петербурге и найти там довольно приличную работу… Но Леня видел трогательный профиль, нежную девичью шею, завитки рыжеватых волос…

– И вдруг появляетесь вы, – продолжала Татьяна, бросив на него короткий оценивающий взгляд, – и сообщаете, что у меня есть родственники, да не где-нибудь, а у черта на куличках, аж в Австралии… Даже если это правда, согласитесь, нужно время, чтобы к ней привыкнуть.

– Вы мне не верите, – Леня едва сумел скрыть обиду. – Ну что ж, давайте сделаем так. До встречи с Биллом Лоусоном я познакомлю вас с вашей родственницей Екатериной Константиновной Денисовой. Она так и живет в той же квартире, где жил ваш покойный прадед, профессор Ильин-Остроградский. У нее много фотографий и памятных вещей. Она расскажет вам историю семьи. Монету можете не приносить, если боитесь.

– Я этого не боюсь, вы неправильно меня поняли. – Татьяна поднялась с места, – просто эта монета – единственное, что у меня осталось от матери, мне не хотелось бы ее потерять.

– Я понимаю, – Леня задержал ее руку в своей, – я вас очень хорошо понимаю и постараюсь помочь.

Лола не находила себе места. Она бесцельно слонялась по квартире, перекладывая вещи с места на место и натыкаясь на животных. Когда она в четвертый раз наступила коту Аскольду на хвост, он взвыл негодующим мявом, чего, надо сказать, не позволял себе почти никогда.

– Извини пожалуйста, Аскольд, – вконец расстроившись, обратилась к нему Лола, – я понимаю, что здорово надоедаю тебе, но сегодня у меня почему-то все валится из рук.

Аскольд поглядел на нее долгим пристальным взглядом и вдруг подошел и потерся об ее ноги.

– Дорогой, – растрогалась Лола, – ты не сердишься…

Она нагнулась и рискнула взять кота на руки. До сих пор он позволял такое только Маркизу, и то считаные разы. Аскольд был серьезным, авторитетным котом, он считал себя личностью и фамильярность в обращении с хозяевами не приветствовал. Собственно говоря, он и не признавал таких отношений – «кот и его хозяин». У кота не может быть никакого хозяина, он всегда сам по себе, тем более такой кот, как он, Аскольд. Эти люди, бесконечно слоняющиеся по квартире, его слегка раздражали, но приходилось их терпеть, потому что они приносили откуда-то целые упаковки вкусной еды. Однако Маркиз раздражал его меньше других, Аскольд чувствовал в нем родственную душу и со временем почти привязался к нему. Сегодня же ему вдруг совершенно неожиданно захотелось показать Лоле, что к ней он тоже, в общем-то, неплохо относится. Уж очень девочка нервничает и мечется по квартире. Может, если ее приласкать слегка, она перестанет мелькать перед глазами и даст наконец ему покой?

Лола с котом на руках села в кресло. Аскольд устроился поудобнее у нее на коленях и громко, басисто замурлыкал. Они посидели так некоторое время, не зажигая света.

В комнате быстро темнело.

«Что он так долго? – думала Лола. – Сколько можно разговаривать в кафе? А почему это я так разволновалась? Ленька умеет убеждать женщин, ну если дело сорвется, так и черт с ним. Мне все равно все это подозрительно. Маркиз никогда раньше меня не подводил. Все будет хорошо и в этот раз…»

– Верно, Аскольд? – она почесала кота за ушами.

Аскольд приоткрыл один глаз и поглядел очень серьезно и совершенно не сонно. От этого взгляда Лоле стало еще тревожнее.

И тут раздался звонок в дверь. Лола вздрогнула и вскочила с кресла, но еще раньше Аскольд оттолкнулся всеми четырьмя лапами от ее коленей, больно оцарапав Лолу когтями, и стрелой ринулся в прихожую.

Едва открыв дверь Маркизу, Лола поняла, что скоро у нее наступят грандиозные неприятности. Незачем было нюхать воздух – Лола была уверена, что женскими духами от Леньки не пахнет. На этот раз все было гораздо серьезнее. С Маркизом что-то случилось, и тут не поможет дежурный скандальчик и кухонный тесак для разделки мяса.

– Привет, – излишне озабоченно и суетливо, на Лолин взгляд, сказал Леня, – а что это вы сидите в темноте? Электричество, что ли, в доме отключили? Аскольд, старина, не суйся под ноги, а то в темноте все кошки серы, как бы я на тебя не наступил!

Где-то на дальнем краешке сознания Лолы всплыла мысль, что Аскольд никогда раньше так не суетился, он вообще не давал себя труда подняться с насиженного места, если видел Маркиза. Значит, он тоже почувствовал неладное, раз ведет себя, как Пу И.

Пу И-то – дурачок, он ничего не понял, он сидит в спальне и дуется на Лолу из-за ее нежностей с котом. Аскольду в тонком вопросе о мужских чувствах Лола доверяла куда больше.

Она включила свет в прихожей и убедилась, что дурные предчувствия ее не обманули. Ленька выглядел каким-то вздрюченным и обалделым. Мало того, если раньше, придя от бабы, он совершенно не скрывался и вел себя абсолютно естественно, то сейчас все было наоборот. Лола видела, что Маркиз старается взять себя в руки, но у него это плохо получается. Это-то и взволновало Лолу больше всего. Но следовало держаться как ни в чем не бывало и расспросить Леньку обо всем как можно более невинным и равнодушным тоном. Как-никак она – настоящая актриса, у нее должно получиться.

– Как дела? – спросила она, сделав вид, что зевает. – Что-то ты сегодня припозднился…

– Да вовсе нет, – недовольно ответил он, – я же все-таки по делу с человеком разговаривал.

– Да, верно, это только кажется, что уже поздно, просто в это время года темнеет рано.

Леня невольно почувствовал в ее голосе какой-то подвох и пытливо посмотрел на Лолу, но глаза ее были невозмутимы и зеркально спокойны, как воды подземного озера.

– Так что там с нашим делом? – напомнила ему Лола.

– Дело наконец выходит на финишную прямую! – объявил Леня фальшиво-жизнерадостным голосом. – Наша операция успешно вступает в свою решающую стадию!

– Вот как? – только и нашлась Лола с репликой. – Нельзя ли поподробнее? Ты разговаривал с Татьяной Ильиной?

– Да, конечно.

– И чем же закончилась ваша столь долгая беседа?

– Я все ей рассказал.

– То есть?

– Я полностью ввел ее в курс дела – убедился, что у нее есть такая же монета, сообщил ей про австралийского родственника и про здешнюю бабулю, сказал, что мистер Лоусон – жулик и, надо полагать, хочет заполучить обе монеты… сказал, что хочу ей помочь…

– И она поверила? – удивленно перебила Лола. – Поверила, что Лоусон – жулик, а ты – кристально честный человек и совершенно бескорыстно хочешь ей помочь?!

– Не совсем, – неохотно признался Леня после довольно продолжительного молчания.

Лола тоже молчала, напряженно размышляя.

Ленька, конечно, сделал глупость, выболтав первому попавшемуся человеку всю подноготную. Странно, раньше с ним никогда не случались такие припадки недержания речи!

– Почему, интересно, я должен обманывать честную женщину? – агрессивно начал Маркиз, поняв по Лолиному молчанию, что она совершенно не одобряет его поведения. – Мы же с тобой точно знаем, что Лоусон – жулик, он хочет получить монеты, так почему же мы должны ему помогать? Денег он нам если и заплатит, то сущие гроши!

– Если уж на то пошло, то почему мы вообще занимаемся такой ерундой?! – Лола рискнула повысить голос. – Послать бы этого Лоусона с его липовым наследством подальше, да и всех делов!

– Мы должны ее защитить! – заявил Леня. – Защитить от посягательств этого австралийского мародера!

Вот как? Лоле очень не понравилось, как Маркиз расставил местоимения. «Мы должны ее защитить!» Что значит – «мы»? Лола, например, никого не собирается защищать, кроме себя! Да еще Пу И, если это понадобится. И попугая. Остальные вполне в силах сами о себе позаботиться. Лола открыла было рот, чтобы высказать все это Леньке, но вовремя одумалась. Сейчас не стоит с ним ссориться, это ни к чему хорошему не приведет.

– Кого – ее? Кого ты имеешь в виду?

– Я имею в виду родственников профессора Ильина-Остроградского, – опомнился Маркиз, – я не дам их обокрасть!

«Так-то лучше, – подумала Лола, – а то он думает только о своей прекрасной Татьяне, про Елизавету Константиновну совсем забыл! Если кого и нужно защищать, то именно ее».

Лола почему-то была уверена, что Татьяна Ильина и сама не даст никому себя обокрасть или еще как-то обидеть. Странно, она никогда не видела эту женщину, а уже успела составить о ней весьма определенное мнение…

– Что за человек эта Татьяна Ильина? – решилась она задать прямой вопрос. – Она… тебе понравилась?

Казалось бы, простой вопрос. Но Маркиз, вместо того чтобы ответить прямо, вдруг надолго замолчал и уставился в пространство с отрешенным видом. Он вспоминал, как в кафе вошла хрупкая девушка, откинула капюшон дубленки, оглянулась по сторонам… Светлые волосы, серьезный взгляд. Голос звонкий, как колокольчик…

– Она… она очень хрупкая на вид и такая беззащитная… она совсем одна на свете… – забормотал Леня.

«Так, – пронеслось в голове у Лолы, – приплыли…»

В это время кот, которому тоже все это надоело, раздраженно мяукнул и цапнул хозяина за руку.

– Аскольд, ты что, с ума сошел?! – заорал Леня, глядя на глубокую царапину, сочащуюся кровью.

Кот гордо удалился в кухню, не повернув головы. Маркиз очнулся от мечтаний и заговорил нормальным человеческим голосом, сделав над собою заметное усилие:

– Татьяна – достаточно серьезно настроенная молодая женщина. Не скажу, что она поверила мне с самого первого взгляда, но я постарался ее убедить. Во всяком случае, она согласилась пойти со мной к старухе Денисовой и побеседовать с ней о своей родне.

– А с самой-то старухой ты договорился? – не выдержала Лола. – Может быть, это она не захочет знакомиться с Татьяной. Хотя… ладно уж, я попробую ее уговорить.

– А вот этого не нужно! Ты вообще ни в коем случае не должна показываться им на глаза!

– Что ты имеешь в виду? – холодно осведомилась Лола. – Старушка знает меня, мы с ней, можно сказать, дружим домами, точнее, собаками…

– Не придуривайся! – перебил ее Маркиз. – Если бабка узнает, что ты проникла в ее дом обманом, она просто выгонит нас. И ничего не получится. А так, предварительно позвонив, к ней прихожу я – респектабельный представитель австралийского родственника…

– В белом костюме… – серьезно вставила Лола.

– Можно и так, – задумчиво согласился Леня, – хотя, наверное, это будет все-таки перебор… Да что ты мне голову морочишь, какой еще белый костюм?! Сейчас же зима!

Лола резко крутанулась на пятках и выскочила из комнаты, чтобы Ленька не заметил выражения ее лица. У него совершенно пропало чувство юмора. Это уже серьезно!

В душе у Лолы уже давно звонил огромный пожарный колокол. Чтобы немного успокоиться, она выкурила на кухне ментоловую сигарету, причесалась и вновь заглянула в комнату. Маркиз беседовал по телефону с Елизаветой Константиновной Денисовой.

– На завтра договорились, – сказал он, вешая трубку.

– Неужели бабуля тебе поверила? – ревниво спросила Лола.

– Легко! – он пожал плечами. – Согласилась принять у себя, только вечером, когда соседи дома будут…

– То-то! – повеселела Лола. – Не получится у вас ограбить бедную старушку! Кстати, ты почту смотрел? Тебе два письма!

– Что же ты молчишь? Это же важно!

– Да ты мне слова сказать не давал! – возмутилась Лола. – Совсем голову заморочил со своей Танечкой!

Она тут же пожалела о своих словах, но Маркиз ее не услышал, он вперился взором в монитор.

Мистер Лоусон в своем послании назначал Маркизу встречу через два дня, в среду, в одиннадцать утра в холле отеля «Палаццо». Герр Лангман прислал более пространное письмо. Ему удалось, писал Лангман, выяснить, что Лоусон летит в Россию самолетом немецкой компании «Люфтганза», и, поскольку прямого рейса между Мельбурном и Санкт-Петербургом нет, Лоусон делает пересадку в Ганновере. Самолет прибывает во вторник, двадцать второго декабря, в семнадцать часов. Он, Лангман, предположил, что прилетит в Россию Лоусон не один, а в сопровождении своего двоюродного брата, потому что тот сможет помочь ему в сложном, опасном и наверняка противозаконном деле. Однако в списках пассажиров самолета, которые Лангману удалось просмотреть – по чистой любезности одного служащего компании «Люфтганза», – фамилии родственника Лоусона Лангман не обнаружил. Тем не менее любопытный герр Лангман сумел проникнуть в компьютер авиакомпании (опять-таки не без помощи того же любезного сотрудника «Люфтганзы») и с огромным интересом выяснил, что билеты на самолет Лоусон оплачивал своей кредитной картой. Так вот, самое интересное то, что этой же кредитной картой оплачен еще один билет на тот же самый рейс.

– Ничего не поняла, – пробормотала Лола, заглядывая через плечо Маркиза, – при чем здесь его кредитная карта?

– Дорогая! – Леня обернулся к ней с насмешливым удивлением во взоре. – Ты ведь достаточно долго жила в Европе, тебе это должно быть так же хорошо понятно, как и самому Лангману! Или жизнь в России так губительно сказывается на твоих умственных способностях?

– Кажется, я где-то видела твой серый выходной пиджак от Гуччи, – задумчиво проговорила Лола, – как ты думаешь, если Перришон нагадит…

– Только не это! – в ужасе воскликнул Маркиз.

– А тогда не выпендривайся, объясни по-человечески!

– Ну ты ведь знаешь поговорку «Деньги не пахнут»? – начал Леня голосом зануды-преподавателя. – А кредитная карта – это как раз такие деньги, которые пахнут. Если влезть в компьютер фирмы, можно выяснить, с какой кредитной карты сняли деньги для оплаты авиабилета. Лангман именно это и сделал, и ему удалось выяснить, что наш австралийский дружок Лоусон оплачивал своей кредитной карточкой не один, а два билета до Санкт-Петербурга.

– То есть…

– То есть он летит к нам не один, а со своим двоюродным братцем, отличающимся криминальными наклонностями. А то, что братец официально не числится среди пассажиров самолета, только доказывает, что Лоусон везет его сюда не чемоданы носить и не с местными достопримечательностями знакомиться.

– Ладно, это я поняла, дальше текст читай.

Герр Лангман был настолько любезен, что прислал им по электронной почте вполне приличную фотографию мистера Лоусона. С экрана на Лолу смотрел довольно-таки симпатичный мужчина средних лет, волосы – светло-русые, глаза – голубые, лицо – вытянутое, как у многих англичан, то, что называется «лошадиное». Вид господин Лоусон имел здоровый и бравый. Рост его Лангман тоже указал: больше шести футов – высокий…

– С чего это ему о завещании вздумалось беспокоиться и наследников срочно искать? – усмехнулась Лола, рассматривая изображение на экране. – Кто же такому загорелому здоровяку поверит?

Портрета двоюродного брата «кенгуру» у Лангмана не оказалось. Но зато имелось исчерпывающее и очень подробное описание его внешности. Братишка тоже был высок – росту шесть футов три дюйма по английской системе мер, волосы тоже светлые, но чуть с рыжиной, глаза голубые. В общем, братья были похожи, только – по сравнению с Лоусоном – его криминальный кузен был гораздо шире в плечах. Руки и ноги крупные, размер ботинок восьмой, что примерно соответствует нашему сорок четвертому. Кожа на лице грубая и обветренная, как у моряка…

– Или монтажника-высотника, – фыркнула Лола. – Отличное скрупулезное описание, вполне в духе Лангмана!

– Ты еще окончание письма не прочитала, – усмехнулся Маркиз.

В завершение подробного описания обоих братьев герр Лангман сообщал, что в основании шеи, ближе к левому плечу, у описываемого субъекта имеется шрам, полученный им в австралийской тюрьме во время драки. Кто-то из сокамерников «приложил» его ножом. Шрам этот незаметен из-за ворота свитера или рубашки, но в результате ранения у субъекта образовался нервный тик – время от времени он дергает шеей, как будто ворот ему изрядно тесен. Этот нервный тик фигурирует в картотеке Интерпола в качестве его особой приметы.

– Ух! – Лола отвела глаза. – Ну и описание! Как живого, этого типа перед глазами вижу, ночью со сна покажи – сразу узнаю! Как родной стал!

– Это очень хорошо, – кивнул Маркиз, – потому что тебе придется за этими братьями следить в аэропорту. Во вторник мы встречаем их с самолета из Ганновера.

«Очень хорошо. Выходит, в кои-то веки и я для чего-то понадобилась», – подумала Лола.

«Ну ладно же, – думала Лола во вторник утром, топчась на холоде возле дома Елизаветы Константиновны, – посмотрим, как у вас, господин Маркиз, получится вывести меня из игры. Надо же такое придумать – старуху он берет на себя! Значит, прелестная Танечка, если узнает, что у симпатичного сыщика есть молодая и красивая компаньонша, может потерять к нашему Ленечке доверие? Кстати, с чего он вообще взял, что она ему доверяет? Так или иначе, на старуху им полностью начхать – Леньке, потому что он совсем потерял голову, а этой мымре – потому что она привыкла жить одна, думать только о собственных интересах и рассчитывать только на себя. И для чего ей сейчас нужна какая-то нищая старуха? Взять с нее нечего, кроме комнаты в коммуналке, – в общем, сплошная головная боль. Да и родня-то так себе – двоюродная тетка, седьмая вода на киселе… Нет, я больше чем уверена, что Татьяна не испытывает к старухе никаких родственных чувств».

Из-за ее пазухи послышался еле слышный стон.

– Потерпи Пу И, так надо, – строго сказала Лола, – скоро они выйдут. Старуха точна, как кремлевские куранты.

Пу И застонал громче.

– Нечего охать! – прикрикнула Лола. – Ты хоть в тепле сидишь, а я все себе уже отморозила!

Наконец, дверь парадной распахнулась, и оттуда выскочила Дези. Лола резко повернулась и пошла в сторону знакомого пустыря, но Дези, эта противная собака, вероятно, учуяла Пу И. Она припустила за Лолой, громко тявкая. Пришлось остановиться.

– Дези, девочка! – фальшиво изумилась Лола. – Откуда ты тут взялась? Неужели ты одна?

– Мы здесь живем, – послышался голос Елизаветы Константиновны, – вы, Оленька, разве забыли? А вы что тут делаете?

Тон вопроса был несколько необычен для старухи. Обычно она говорила ровным доброжелательным голосом и приветливо улыбалась. Сейчас же она смотрела на Лолу чуть снисходительно, и в голосе ее проскальзывали саркастические нотки.

– Мы гуляем, – Лола вытащила из-за пазухи упиравшегося Пу И и поставила его на снег.

Песик посмотрел на нее с немым укором и отдался во власть Дези.

– Что-то я запамятовала, – заговорила старушка, взяв Лолу под руку и направляясь к пустырю, – где, вы сказали, вы живете? В каком доме?

– Вон в том, – махнула рукой застигнутая врасплох Лола.

– А в какой квартире? В семнадцатой?

– В двадцать второй, – усмехнулась Лола. Она остановилась и внимательно посмотрела на старуху: – Что случилось, Елизавета Константиновна? Вы сегодня какая-то не такая, как всегда.

– Видите ли, в чем дело, Оленька, – спокойно заговорила старуха, – я прожила в этом районе всю жизнь. И знаю тут всех и вся. Поименно могу назвать всех, кто живет в окрестных домах. Разумеется, сейчас появилось много новых жильцов, но тем более они заметны среди нас, старожилов. А самое главное – Пу И. Очень красивая и приметная собачка, редкой породы. Сколько раз в день вы с ней гуляете?

– Три… ну, два.

– Вот видите! – обрадовалась старушка. – Я навела справки и никто – можете себе представить, – никто никогда не видел вас с собачкой в этом районе! А уж такого милого песика мои знакомые старушки никак не пропустили бы! Из чего я сделала вывод, что вы…

– Вы не из этого сделали свои выводы, – невесело усмехнулась Лола, – вернее, не только из этого. Итак, что вы теперь собираетесь делать – сдать нас с Пу И в милицию?

– С чего вы взяли? – искренне удивилась старуха. – Вы мне ничего плохого не сделали.

– Правильное решение, – одобрила Лола, – тогда давайте зайдем снова в знакомое нам кафе и откроем наши карты. Разговаривать на морозе я не в состоянии.

– Детки! – закричала старуха собакам. – А ну быстро идем в кафе! Пирожные есть!

Собаки не заставили себя упрашивать.

– Я сегодня ночью не спала, все думала, – начала старушка, с удовольствием отхлебнув глоток горячего ароматного кофе, – сначала, когда ко мне явились гости, я была так удивлена, что растерялась даже. А потом, в тишине, прокрутила в голове все последние события – и многое поняла.

– Что же вы поняли?

– А поняла я, например, то, что вы не та, за кого себя выдавали. Дело в том, что тот молодой человек, что приходил вчера ко мне домой, очень связно и правдоподобно рассказал историю нашей семьи. Ему якобы сообщил ее австралийский родственник, этот мистер…

– Билл Лоусон, – подсказала Лола.

– Я помню, – заметила старуха. – Так вот, этот молодой человек очень подробно рассказывал мне все об Анне, а также упомянул о некоторых вещах, о которых Анна, простите, знать не могла. Некоторые подробности про своего деда я выяснила гораздо позднее, я ведь специально занималась исследовательской работой, в архивы ходила… Леонид же рассказывал так, как рассказывала бы я сама, если бы мне пришлось пересказывать кому-либо историю нашей семьи. И я поняла, что он слышал все это от вас – больше никто не мог ему этого сообщить. Я не виню вас, дорогая, вам не пришлось тянуть из меня информацию клещами. Я сама вывалила вам все, что знаю о своей семье. Это, знаете, мой конек, могу говорить на эту тему неприлично долго… Для каких-то своих целей вы подстроили знакомство со мной, воспользовались удобным случаем, привлекли к соучастию своего очаровательного песика…

– Надеюсь, вы не думаете, что я специально наняла того бордоского дога, чтобы он напугал Дези?! – возмутилась Лола.

– Что вы! – улыбнулась старушка. – Я же вижу – вы любите собак. И Пу И такой симпатичный…

– Елизавета Константиновна! – взволнованно заговорила Лола. – Честное слово, мне очень неприятно было вас обманывать, но, поверьте, вам не сделают ничего плохого!

«Так-то, Маркизушка, – подумала она, – распустил небось хвост перед Танечкой, не следил за своей речью, думал, как бы покрасоваться, вот старуха тебя и рассекретила…»

И Лола, втайне злорадствуя, честно рассказала старухе все, что знала о том, что австралийский родственник очень подозрителен и что он сильно интересуется динариями Кесаря.

– Я понимаю, в это трудно поверить… – закончила она.

– Ну почему же! – живо откликнулась старушка. – Для меня эти монеты всегда были загадкой. Дело в том, что дед мой, по рассказам родни, был очень реалистичным человеком, а тут вдруг такой подарок – монеты, которые принесут его дочкам счастье! Только нельзя их терять, все три монеты должны быть вместе, иначе они потеряют свою волшебную силу… Кстати, про волшебную силу в письме не было сказано ни слова, это уж потом в пересказе бабушки получилась такая история. Бабушка в тридцатых годах сдала все письма профессора в архив, а я лет десять тому назад попыталась добраться до них.

– Успешно?

– Разумеется. Так вот, в том письме не было никакой мистики, написано оно было совершенно трезвомыслящим человеком, пребывавшим в здравом уме и твердой памяти. Просто указания жене и дочерям.

– Несмотря на романтическую семейную легенду, дочки указания отца почти в точности выполнили, а может быть, и благодаря ей… – проговорила Лола. – Монеты передавались от поколения к поколению, от матери к дочери… Кстати, как вам понравилась ваша молодая родственница? Я, к сожалению, еще не успела с ней познакомиться…

Старуха немного задержалась с ответом.

– Мы ведь тоже с ней мало разговаривали… но у меня сложилось впечатление, что она очень уверенная в себе молодая женщина, твердо знающая, чего она хочет, – осторожно подбирая слова, ответила она наконец.

– И чего же она хочет, как вам показалось? – несмело полюбопытствовала Лола.

– Чего обычно хотят современные молодые женщины? – старуха пожала плечами.

– Ну… некоторые – богатого мужа…

– Нет, это не тот случай. Думаю, Татьяна хочет преуспевать в жизни и… повелевать! – Елизавета Константиновна тут же, видимо, пожалела о своих слишком откровенных словах и пошла на попятный: – Видите ли, мы с ней почти не разговаривали. В первый момент она показалась мне очень сердитой, что-то бормотала о том, как ее мать некогда выгнали из нашего дома. Не знаю уж, зачем ее матери понадобилось говорить такое своей дочери о нас… Потом она успокоилась и больше слушала Леонида.

– Но вы поверили, что это действительно она – внучка той самой Татьяны, дочери профессора Ильина-Остроградского? Вы заметили в ней черты сходства с членами вашей семьи?

– Она совсем не похожа ни на кого из нашей семьи, видно, уродилась в родню с другой стороны. Но она показала паспорт – родилась в Улыбине, в одна тысяча девятьсот семьдесят восьмом году… И самое главное – монета! Монета – та самая, наша, семейная, динарий Кесаря.

– Такая же монета, как ваша? Они одинаковые?

– Не совсем… – задумчиво проговорила Елизавета Константиновна, – думаю, что все три монеты различались. Но на первый взгляд это трудно определить. Посидеть бы с лупой… хотя я ведь не специалист.

– А если показать ее специалисту? – спросила Лола без всякой надежды на успех предприятия.

Но старуха совершенно неожиданно согласилась:

– Возможно, я делаю глупость, но, видит Бог, как же хочется разгадать тайну этих монет! Тогда и умереть не жалко!

– Что вы, вам еще рано об этом думать… – сказала Лола.

– Это не нам решать, – вздохнула ее собеседница. – Ладно, пойдемте, я дам вам монету.

– Я обещаю вам, что ничего с ней не случится! Клянусь здоровьем Пу И! – с удивившим себя саму порывом воскликнула Лола.

– Верю, – тотчас согласилась старуха, – я вижу, как вы привязаны к этому прелестному песику.

Прелестный песик в это время лежал на полу в утомленной позе и делал вид, что ласки серебристой пуделицы его совершенно не трогают.

– Елизавета Константиновна, я вас очень прошу, будьте предельно осторожны! – взволнованно сказала Лола, выходя из квартиры. – Дверь незнакомым людям не открывайте, когда в квартире одна находитесь. Скоро эта история должна проясниться!

– Жду с нетерпением! – отозвалась старушка, подхватив свою пуделицу, которая пыталась устремиться за гордым и недоступным Пу И.

– Где тебя черти носили? – напустился Маркиз на Лолу. – Уже в аэропорт нужно ехать, самолет встречать, а она шляется где-то! Ты где была?

– Мы гуляли с Пу И, – призналась Лола, делая честные глаза.

– Еще и собаку по морозу куда-то таскала! – возмутился Маркиз. – Пуишечка, мальчик мой, ты замерз? – Он взял песика на руки и спросил, вытаскивая из шерсти несколько серебристо-серых кудрявых волосков: – Что это у тебя, старый греховодник?

Лола хотел было прошмыгнуть мимо него в ванную, но Маркиз мигом ее перехватил:

– Лолка! Ты зачем встречалась со старухой?

– Затем! – зло ответила Лола. – Затем, что я не позволю тебе ее обманывать!

– Ты все ей рассказала?! – заорал Маркиз. – Ты же все испортила! Провалила операцию!

– Ничего я не испортила! – принялась отбиваться Лола. – К твоему сведению, старуха тебя расколола! Сообразила, что ты ее дуришь вместе с Танечкой, и хотела уже в полицию идти! – Про полицию Лола добавила на всякий случай. – Тоньше надо было действовать. Аккуратнее. Меньше на Танечкины глазки заглядываться!

Маркиз, как ни странно, промолчал.

– Что же теперь делать? – покаянно спросил он через минуту.

– Ничего, я бабулю успокоила, как могла, но общаться с тобой она будет только через меня. Так что отстранить меня у вас не выйдет! – торжествующе заявила Лола.

– Да я вовсе и не думал… – начал было Маркиз, – ладно, времени нет, потом поговорим…

И он потащил Лолу к выходу из квартиры.

– Я бы на твоем месте вела себя повежливее, – уперлась Лола, – потому что, если ты будешь себя хорошо вести, я кое-что тебе покажу. И даже дам подержать…

– Слушай, не морочь мне голову! – заорал Маркиз, но тут же опомнился и умильно заглянул Лоле в глаза. – Лолочка, неужели тебя удалось получить у бабули монету? – проворковал он.

– Ишь, как запел, – буркнула Лола.

– Дорогая, я тебя обожаю! – вскрикнул Леня, ощутив на своей ладони тяжелую монету с цепочкой.

– Вот видишь, значит, Татьяна не до конца тебе доверяет, раз не отдала свою монету! – не утерпела Лола.

В международном аэропорту Санкт-Петербурга «Пулково-2» царила совершенно немыслимая толчея.

Впрочем, «Пулково-2» – такой тесный и неудобный аэропорт, что там просто невозможно повернуться, если хотя бы два самолета прилетают или улетают одновременно. А сейчас прибыли сразу четыре авиалайнера – самолет авиакомпании «Свисс-Эйр» из Женевы, аэрофлотовский аэробус «Ил-86» из Шарм-эль-Шейха, «Боинг» «Люфтганзы» из Ганновера и крошечный, тесный «Ту-134» компании «Пулково» из Парижа.

Внимательно просеивая взглядом пассажиров, с трудом пробиравшихся с багажными тележками между плотными рядами встречающих, Маркиз испытывал давно забытое чувство стыда за свой город. Один из прекраснейших городов Европы, Петербург встречал своих гостей аэровокзалом, напоминающим железнодорожную станцию в Урюпинске или Новоржеве. Понятно, что в те годы, когда строился этот аэропорт, международные рейсы, связывавшие Ленинград с другими городами планеты, можно было пересчитать по пальцам, и большой международный аэровокзал казался излишней роскошью, но с тех пор многое изменилось, самолеты летают над городом, как пчелы над цветущим кустом, а воз – то есть вокзал – и ныне там, и за него безумно стыдно…

Эти грустные непатриотичные мысли не отвлекали Леню от его основного занятия.

Он внимательно водил взором по лицам пассажиров, переходя с одного на другое.

Загорелые отпускники из Шарм-эль-Шейха резко контрастировали с бледными, изможденными бесконечной зимой петербуржцами. Надменные ухоженные швейцарцы осторожно лавировали в разноязыкой толпе, стараясь не поцарапать свои дорогие самсонайтовские чемоданы. Толстые деловые немцы жизнерадостно улыбались встречающим, показывая всем своим видом, что они не боятся трудностей – суровая северная страна не запугает их своими знаменитыми морозами! Русские туристы с парижского рейса прижимали к груди многочисленные пакеты из «Тати» и «C&A» и высматривали в толпе встречающих своих родственников, для которых эти пакеты предназначались.

Лола несла вахту неподалеку, так же внимательно «сканируя» густую толпу пассажиров.

Наконец, между двумя жизнерадостными полными краснощекими немками среднего возраста мелькнула длинная холеная физиономия, хорошо знакомая Маркизу по присланному Лангманом фотопортрету. Одновременно в кармане у Лени темпераментно запищал мобильный телефон. Не сводя глаз с Лоусона, Леня поднес телефон к уху.

– Вижу нашего австралийца, – негромко произнес в трубке озабоченный голос Лолы.

– Я тоже, – подтвердил Маркиз, – садись ему на хвост, выясни, куда он поедет. Я подожду его брата.

Боковым зрением Леня отметил, как за высоким австралийцем, неторопливо направившимся к автостоянке, скользнула легкой тенью Лола, одетая в неприметную бежевую куртку с опущенным на глаза капюшоном. За Лоусона он был спокоен: в деле наружного наблюдения Лола была просто бесподобна.

Сам же Маркиз сосредоточился на выходивших из таможенной зоны пассажирах, боясь пропустить второго австралийца.

Вот уже прошли немногочисленные пассажиры парижского рейса, постепенно убывал ручеек степенных швейцарцев. Только жизнерадостные, хорошо отдохнувшие пассажиры с египетского самолета все еще выходили из дверей терминала поодиночке и оживленно беседующими группами.

Группа из Ганновера, кажется, прошла уже вся. Неужели, подумал Леня, он пропустил подозрительного родственника мистера Лоусона? А может быть, его и не было на этом самолете, может быть, Лоусон прилетел в Россию один? Но ведь Лангман точно установил, что австралиец оплатил своей кредитной картой два билета на рейс Ганновер – Петербург!

В толпе пассажиров египетского рейса, щеголявших среди сырой петербургской зимы свежим африканским загаром, мелькнуло лицо, отмеченное печатью другого солнца. Если отпускники из Шарм-эль-Шейха были покрыты недолговечным курортным загаром, который смоется через месяц-другой, сменившись унылой невской бледностью, то это лицо покрывал крепкий, давний, несмываемый загар, свидетельствующий о многих годах, проведенных его обладателем под безжалостным солнцем Южного полушария.

Маркиз сделал стойку.

Мимо него, печатая шаг, как бравый сержант-сверхсрочник, шагала широкоплечая тетка лет пятидесяти, с густой копной ярко-рыжих волос и мощным необъятным бюстом, лихо обтянутым свитером грубой домашней вязки.

Леня разочарованно отвел взгляд от тетки. Мало ли у кого бывает настоящий южный загар!

И тут эта лихая гренадерша очень характерно дернула головой. Так, как будто ей был очень тесен воротник. Или так, словно ей все еще мешал жить шрам от удара ножом, полученного пять лет тому назад в австралийской тюрьме.

Леня вздрогнул, будто на него вылили ушат холодной воды, и во все глаза уставился на гренадершу. А почему бы и нет?! Рост вполне соответствовал описанию лоусоновского братца – Маркиз быстро перевел футы и дюймы в привычные сантиметры. Глаза, правда, карие, а не голубые, но цветные контактные линзы купить проще простого, а что касается пышной рыжей шевелюры и тяжеловесного бюста, то тут и говорить не о чем…

Поток пассажиров явно иссякал, и Леня, не раздумывая больше, устремился следом за загорелой теткой.

На стоянке такси возле аэропорта гренадерша села в первую попавшуюся машину (Леня знал, что дежурившие здесь частники сбились в монолитную банду, чужих они в «Пулково» не пускают и дерут с пассажиров, особенно иностранцев, немыслимые деньги.)

Маркиз пристроился в хвост синему «Опелю», куда села австралийская тяжелоатлетка. Иномарка миновала станцию метро, проехала по Московскому проспекту и – неожиданно для Маркиза – остановилась перед небольшим кафе «Джон Сильвер». Австралийка покинула машину и, захлопнув дверцу, вошла в кафе. Леня припарковался неподалеку, убедился, что «Опель» уехал, и последовал за смуглой южной леди.

Интерьер кафе в какой-то степени соответствовал его названию: низкое помещение с закопченными кирпичными сводами было декорировано бочонками (то ли с ромом, то ли с порохом), ржавыми якорями, просмоленными канатами, огромными темными досками, изображавшими, должно быть, обломки кораблей. За стойкой, украшенной корабельным штурвалом, величественно возвышался здоровенный бармен в простреленном камзоле поверх тельняшки, в мятой треугольной шляпе и с черной повязкой на одном глазу. Маркиз ничуть не удивился бы, если бы увидел под стойкой деревянную ногу.

На плече у бармена сидел попугай, и Лене на какой-то момент показалось, что это Перришон.

Бросив на посетителей кафе быстрый осторожный взгляд, Маркиз успел заметить, как австралийская тяжелоатлетка с удивительной для ее габаритов подвижностью юркнула в дверь с буквой «Ж».

Не выпуская эту дверь из поля зрения, Леня подошел к стойке бара и попросил у одноглазого пирата стакан сока.

– Р-ром! Р-ром! Бер-ри р-ром! – неодобрительно проорал попугай на плече у бармена.

– Рад бы, да я за рулем! – виновато ответил Леня настырной птице.

Бармен ничего не сказал, только усмехнулся, покосившись на попугая, а тот распушил перья на хвосте и важно изрек:

– Бр-ред! Бр-рехня!

– Не хами клиентам, Флинт! – насмешливо бросил птице одноглазый.

– У меня у самого дома такой же, – Леня незаметно покосился на дверь туалета, – совершенно не поддается воспитанию!

– Пиастр-ры, пиастр-ры! – недвусмысленно проорал попугай.

Леня бросил на стойку купюру и пошел к свободному столику, бросив через плечо:

– Сдачу отдай попугаю!

Но не успел он сесть за стол, как дверь женского туалета приоткрылась, и оттуда, воровато оглядываясь, выскользнул рослый загорелый мужчина, вполне подходивший под описание двоюродного брата мистера Лоусона.

Маркиз облегченно вздохнул: интуиция его не подвела, не зря он в аэропорту «сел на хвост» могучей загорелой тетке!

Австралиец повел шеей, как будто ему мешал воротник, и чуть ли не бегом устремился к выходу из кафе.

Леня поставил на стол недопитый стакан сока и торопливо направился вслед за австралийцем.

На пороге кафе он задержался и обежал улицу глазами. Рослый австралиец стоял неподалеку от «Джона Сильвера», на краю тротуара, и махал рукой проезжавшим машинам.

Вскоре одна из них притормозила, но после минутной заминки поехала дальше, оставив австралийца на обочине. Маркиз предположил, что водитель не понял, чего именно хотел от него иностранец, и решил с ним не связываться.

Через минуту возле голосующего австралийца остановилась еще одна машина, темно-красная «девятка», и загорелый здоровяк, коротко переговорив с водителем, сел в нее.

Леня вскочил в свою машину и резко сорвался с места, стараясь не потерять «девятку» из виду.

Красная машина проехала по Московскому проспекту до Обводного канала, свернула направо, промчалась по Измайловскому проспекту, по Вознесенскому и повернула на Садовую. Вскоре они оказались в тихом и безлюдном углу города, изрезанном многочисленными речками и каналами – Пряжка, Крюков канал, Фонтанка… Лене приходилось держаться подальше от «девятки», чтобы австралиец не заметил преследования на этих пустынных улицах и набережных, и он чуть не упустил красную машину из виду.

Наконец, свернув за угол, он увидел, что «девятка» остановилась рядом с небольшим аккуратным двухэтажным особнячком, отделанным в голландском стиле, – казалось, этот домик сошел с картины кого-нибудь из так называемых «малых голландцев».

Рослый мужчина вышел из автомобиля и зашагал к особнячку. «Девятка» обиженно фыркнула мотором и уехала. Маркиз выждал некоторое время, чтобы не столкнуться с австралийцем, и подошел к двухэтажному домику.

Возле резной дубовой двери на фасаде красовалась начищенная до ослепительного блеска медная табличка с лаконичной надписью:

«Отель «Голландский домик».

Название очень подходило этому маленькому отелю.

Маркиз открыл дверь и вошел в холл гостиницы.

В маленьком уютном холле было тепло от жарко пылавшего камина и пахло тмином, корицей, ванилью и вкусной домашней выпечкой. За стойкой сидел круглолицый толстяк в темном старинном камзоле и покуривал короткую трубочку. При виде Лени он положил трубочку на стойку и с доброжелательной улыбкой спросил:

– Чем я могу вам помочь?

– Только что к вам прибыл иностранный гость. Мне кажется, я его знаю, но я хотел бы уточнить – понимаете, чтобы не попасть в неловкое положение… Это, случайно, не Вилли Штукенштекер из Гамбурга?

Лицо портье сразу же стало уже не таким добродушным и улыбчивым, и даже камин, казалось, перестал уютно согревать холл.

– Простите, – сухо произнес портье, – наш отель невелик и не смог бы конкурировать с крупными фирмами, если бы не тот исключительный сервис, который мы предлагаем гостям. Наши клиенты безусловно уверены, что здесь их никто не побеспокоит. Поэтому, конечно, если вы не хотите, чтобы я позвал охранника… – и рука толстячка потянулась к медной кнопке.

– Простите и вы меня, – Леня подошел вплотную к стойке и доверительно склонился к толстячку в камзоле, – но я еще не успел показать вам свою визитную карточку…

С этими словами он положил на стойку стодолларовую купюру.

– Это, конечно, очень хорошие рекомендации, – задумчиво проговорил портье, – но репутация нашего отеля…

– А если я прибавлю рекомендацию еще одного американского президента? – вполголоса спросил Маркиз и положил поверх первой вторую такую же купюру.

– Перед такими рекомендациями трудно устоять… – протянул толстячок, – если бы у вас нашлась еще одна такая же, я, наверное, смог бы закрыть глаза на некоторое нарушение принципов…

Леня положил третью купюру, и все три бумажки мгновенно испарились.

Портье приблизил губы к Лениному уху и прошептал:

– Вы обознались. Это не герр Штукенштекер из Гамбурга!

«Издевается он, что ли?» – подумал Леня.

Но толстячок, выдержав небольшую паузу, продолжил:

– Этот господин предъявил документы на имя Джорджа Аллена Камински из Мельбурна.

– А в какой номер вы поселили мистера Камински?

Портье задумчиво пожевал губами, прикинул, достаточно ли заплатил клиент за такую информацию, и, наконец, чуть слышно прошептал:

– Одиннадцатый номер, на втором этаже, слева. – И, сделав небольшую паузу, добавил: – Мистер Камински поскупился на чаевые, в противном случае вам не помогли бы никакие рекомендации.

Портье из «Голландского домика» вряд ли соблазнился бы щедрым гонораром незнакомца, если бы знал, что именно этот незнакомец предпринял после их плодотворной беседы и какими неприятностями его действия обернутся для их небольшого тихого частного отеля в ближайшем будущем.

Простившись с портье, Маркиз вышел на улицу и некоторое время разглядывал окна «Голландского домика». Наконец, он что-то удовлетворенно пробормотал себе под нос и сел в машину. Мотор яростно взревел, и Леня помчался к одному хорошо известному ресторану на Васильевском острове. Там он шепотом переговорил со швейцаром. Тот внимательно, оценивающе посмотрел на Леню и передал ему небольшой бумажный пакетик.

Затем Маркиз вернулся к «Голландскому домику», оставил машину за углом и растворился в ранних зимних сумерках.

А еще через полчаса в кабинете майора Простоквашина, сотрудника отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, раздался звонок.

– Сергей Сергеич, – вполголоса проговорил один из лучших осведомителей майора, – есть наводка!

– Слушаю, – сдержанно отреагировал майор.

– Гостиницу «Голландский домик» на Пряжке знаете?

– Спрашиваешь!

– Номер одиннадцать, гражданин Австралии Джордж Аллен Камински, фальшивая ксива. Крупный торговец наркотиками. Фигурант Интерпола! В номере – партия героина. Будете искать – посмотрите в комнате за окном, пакет приклеен к раме снаружи.

Осведомитель повесил трубку на этой мажорной ноте.

Майор Простоквашин повеселел. Ему привиделись замечательные погоны с двумя звездами. Погоны подполковника! Правда, несколько омрачало энтузиазм майора то, что придется иметь дело с иностранцем, но, в конце концов, это не так уж страшно, сейчас не прежние времена, когда из-за какого-нибудь гражданина Верхней Вольты мигом прилетали орлы из КГБ. Теперь иностранцев в городе полно, пылинки с них сдувать перестали, и если бравому майору удастся лично задержать крупного международного наркодилера, вряд ли кто-то поставит ему в вину незначительные нарушения официального протокола…

Простоквашин свистнул своей доблестной бригаде. Добры молодцы погрузились на две машины с мигалками и на всех парах помчались к «Голландскому домику».

Улыбчивый портье при виде толпы оперативников резко помрачнел. Он попытался убедить незваных гостей в том, что клиенты «Голландского домика» – исключительно порядочные и законопослушные люди. Майор отодвинул его в сторонку и вихрем взлетел на второй этаж.

В дверь одиннадцатого номера осторожно постучали. Мужской голос за дверью промычал что-то нечленораздельное. Лейтенант Куропаткина звонким голосом произнесла:

– Обслуживание в номерах!

Как ее понял ни бельмеса не смыслящий по-русски австралиец, неизвестно, но дверь номера распахнулась.

Бравые оперативники с топотом, наподобие стада слонов, ворвались в номер и всей толпой набросились на рослого загорелого ковбоя. Ковбой не без успеха пытался сопротивляться, подбив глаз одному лейтенанту и своротив скулу другому, но численное преимущество дало себя знать, и мистера лже-Камински повалили на ковер, защелкнув на его запястьях наручники.

Австралиец, поняв, что кулаками тут больше не помашешь, начал громко качать права. Но его беда заключалась в том, что он говорил только по-английски, а соколы майора Простоквашина – только по-русски, да и то со словарем. Поэтому разговора у них не получилось. Блистательный майор показал связанному и обездвиженному австралийцу огромный, поросший рыжим волосом кулак и потребовал немедленно сдать все наличные запасы героина. Фальшивый Камински в ответ потребовал вызвать консула.

Не добившись взаимности, Простоквашин воспользовался информацией своего надежного осведомителя и на глазах у двух растерянных горничных, против воли исполнявших роль понятых, запустил мощную волосатую лапу за окно и с победным криком предъявил присутствующим аккуратный пакетик из плотной желтоватой бумаги.

На глазах у понятых он развернул пакетик, и все увидели небольшую горку белого порошка. Майор лизнул порошок и радостно сообщил:

– Он, родимый! Героин, блин горелый!

Правда, его немного смутило на удивление малое количество белого порошка, плохо согласовавшееся с имиджем крупного международного наркодельца, каким, по сообщению осведомителя, являлся загорелый австралиец. Но он здраво рассудил, что такими деталями будут заниматься другие люди, а он свое дело сделал: задержал преступника и конфисковал наркотик.

Лже-Камински дико завопил, что наркотик ему подбросили, причем интересно, что хотя никто в опергруппе не владел английским языком, но смысл его заявления тут же поняли все. Поняли, но не придали этому заявлению абсолютно никакого значения.

Героин оприходовали, горничных чуть ли не силой заставили подписать протокол изъятия, австралийца вывели под белы руки из «Голландского домика», и вся орлиная стая с лихим клекотом улетела восвояси.

Как только в отеле наступила тишина, улыбчивого портье вызвал в свой кабинет директор, он же – родной племянник законного владельца «Голландского домика». Директор отеля не был голландцем, его звали Шота Автандилович, и в гневе он был страшен.

– Ты, козел жирный! – начал Шота Автандилович продуктивный разговор с подчиненным. Дальнейшие его выражения носили ненормативный характер, единственное печатное слово, которое он еще несколько раз употребил, было «козел». В конце своей душеспасительной речи Шота Автандилович пообещал подчиненному отправить его на кухню – для последующей его переработки в эскалопы и бастурму, но усомнился, однако, в его вкусовых качествах и отпустил на рабочее место – обдумывать свое поведение.

Майор Простоквашин отправил австралийского гостя до утра в камеру, сильно уступавшую по уровню комфорта номеру в «Голландском домике», и забыл на некоторое время о его существовании, справедливо полагая, что после ознакомления с камерой иностранец станет значительно более разговорчивым.

Молодой Купервассер был далеко не молод, ему давно уже перевалило за шестьдесят, и остатки реденьких, легких, как тополиный пух, волос серебрились вокруг его круглой благообразной лысины, как серебряный оклад вокруг старинной иконы. Молодым его называли потому, что многие еще очень хорошо помнили его отца, старого Купервассера, худого энергичного старца с могучим голосом и яркими выпуклыми глазами, в восемьдесят с гаком лет не пропускавшего мимо себя ни одной юбки и обожавшего шумные застолья.

На его фоне сын казался блеклым, поношенным пенсионером и обречен был на неизменные вторые роли. Только в одном молодой Купервассер не уступал отцу: он так же хорошо разбирался в старинных монетах и так же страстно, как отец, любил их. Поэтому после смерти старого Купервассера семейная нумизматическая фирма продолжала процветать и пользовалась среди знающих людей неизменным авторитетом.

Молодой Купервассер поднес к глазам увеличительное стекло и надолго замолчал, рассматривая монету. Маркиз не издал ни звука, нетерпеливо ожидая, что скажет нумизмат, но тот только мычал себе под нос что-то жизнерадостное и негромко покашливал. Наконец он отложил лупу и поднял на Маркиза выпуклые карие отцовские глаза.

– Ну и что вы, интересно, хотите от меня услышать, молодой человек? – осведомился Купервассер после длительной паузы. – Что это просто-таки бесценное сокровище? Так я вас расстрою: это-таки не бесценное сокровище, это кое-что совсем другое!

– Я хочу услышать от вас правду и ничего, кроме правды, – скромно проговорил Маркиз.

– Это золотая римская монета времен императора Нерона, – начал нумизмат, – и вовсе не нужно быть Купервассером, чтобы это заметить.

– В семье владельцев монету называют динарием Кесаря, – вставил Маркиз, когда его собеседник ненадолго замолчал.

– Я вас умоляю! – протянул Купервассер, недовольно скривившись. – Только не надо мне этого говорить! Это такой же динарий, как я – старший лейтенант ГАИ! Динарий, молодой человек, как и сестерций, – серебряные монеты, а мы с вами имеем римский золотой – ауреус. Очень хорошо сохранившаяся монета, но только с одной маленькой особенностью, если можно так сказать. Реверс монеты, то есть ее задняя сторона с изображением Юпитера Капитолийского, в полном порядке, ничего не могу сказать плохого. А вот с аверсом, то есть с лицевой стороной, кое-что сделали. Вот эти буквы, – нумизмат указал кончиком пинцета на ряд букв после имени императора и вновь замолчал.

– Что такое с этими буквами? – спросил Леня, так и не дождавшись продолжения.

– Вы меня спрашиваете, молодой человек, что с этими буквами? – Купервассер выглядел удивленным. – Но их-таки вообще не должно здесь быть! Вы когда-нибудь видели такие буквы на аверсе римских золотых?

Леня должен был признать, что никогда не видел. Правда, ему вообще не приходилось прежде сталкиваться с римскими золотыми, но в это Купервассер не поверил бы.

– Так что эти буквы кто-то выбил на монете гораздо позднее. Надо сказать, очень хорошая работа, снимаю шляпу перед этим талантливым человеком. Это, случайно, не вы?

Леня сознался, что это не он, тем более что шляпы на Купервассере все равно не было, и обратился к нумизмату с необычной просьбой.

Купервассер сначала наотрез отказался, но, когда Маркиз назвал ему сумму гонорара, задумчиво посопел и кивнул:

– Ну, я не знаю… Можно попробовать… Честно вам скажу, мне это и самому будет интересно. А когда это нужно сделать?

– К утру, – сказал Леня не раздумывая.

Нумизмат откинулся на спинку кресла и удивленно уставился на своего собеседника:

– Вы, должно быть, шутите?

– Нисколько.

Купервассер уставился на монету, пожевал губами и наконец задумчиво проговорил:

– Если кто-то и может это сделать, то, конечно, только Купервассер…

На следующий день, ровно в одиннадцать часов утра, Леня сидел в белом кожаном кресле в просторном холле гостиницы «Палаццо». В этот час в холле было малолюдно, только двое темпераментных итальянцев выясняли вполголоса отношения, яростно жестикулируя и бешено вращая глазами. Приблизительно в четверть двенадцатого по мраморной лестнице спустился высокий худощавый человек с русыми вьющимися, коротко стриженными волосами и длинным лицом породистого англичанина.

При виде этого человека Леня засунул руку в карман и нажал кнопку на переговорном устройстве, тем самым дав знать Лоле, что она может начинать свою операцию.

Худощавый человек пересек холл быстрыми легкими шагами и подошел к Маркизу.

– Мистер Марков? – осведомился он на хорошем английском с чуть заметным мягким акцентом.

– Мистер Лоусон? – произнес Леня, как эхо, на своем несколько худшем английском.

Джентльмены обменялись сдержанными рукопожатиями, и Лоусон извинился за небольшое опоздание:

– Мне позвонил мой биржевой брокер из Сиднея, и я должен был задержаться, чтобы дать ему распоряжения.

– Ничего страшного, – Леня лучезарно улыбнулся австралийцу.

Про себя же он подумал:

«Врет, скотина австралийская! Наверняка нарочно опоздал, чтобы показать себя хозяином положения, а мне пытается продемонстрировать, какой он крутой, деловой и богатый».

– Ну что ж, мистер Марков, – австралиец с ходу взял быка за рога, – я надеюсь, вы обо всем договорились, и мы уже сегодня сможем встретиться с моими родственниками?

– Простите, мистер Лоусон, но прежде мы должны решить вопрос с моим гонораром.

– Как?! – Брови австралийца поползли вверх. – Вы хотите получить гонорар прежде, чем я удостоверюсь в том, что работа выполнена и вы действительно нашли моих родственников?

– Да, именно так, – невозмутимо подтвердил Маркиз и уставился в потолок, поудобнее устраиваясь в кресле и закинув ногу на ногу.

– Но это совершенно возмутительно! – не очень громко воскликнул мистер Лоусон.

– Вам так кажется? – Леня посмотрел на австралийца так, как будто только сейчас увидел его. – А мне это кажется всего лишь предусмотрительным. Предусмотрительным и весьма логичным. Я уже проделал значительную работу: нашел ваших родственников, убедил их встретиться с вами – честное слово, это было непросто! – и теперь хочу получить причитающееся мне вознаграждение. Между прочим, достаточно скромное вознаграждение, обычно я беру гораздо больше, но уговор есть уговор.

– Я вовсе не собираюсь нарушать нашу предварительную договоренность, – недовольно проворчал австралиец, – но только хотел сначала убедиться, что работа действительно проделана…

– Как вам будет угодно, – Леня безразлично пожал плечами, – но только деньги – вперед. Как сказал один незабвенный литературный персонаж: утром деньги – вечером стулья!

– Что? – не понял его Лоусон.

– Неважно. Короче: если хотите увидеться со своей родней – рассчитайтесь за проделанную работу.

Лоусон недовольно отвел глаза в сторону и на некоторое время задумался. Наконец, он решительно тряхнул головой и полез во внутренний карман пиджака, откуда чрезвычайно осторожно извлек чековую книжку и тяжелый золоченый «Паркер».

– Нет-нет! – остановил его Леня. – Никаких чеков! Только наличные! Не забывайте, вы – в России, сэр!

– В России? – недоуменно повторил австралиец. – А что, разве в России больше не принимают к оплате чеки?

– В России предпочитают наличные, сэр!

– Странные люди… – пробормотал Лоусон недовольно, – весь мир предпочитает не возиться с наличными деньгами… но в таком случае мне понадобится некоторое время…

– Ничего страшного, – невозмутимо проговорил Маркиз, – я сегодня никуда не тороплюсь.

Получив по переговорному устройству сигнал от Маркиза, обозначавший, что австралиец спустился наконец в холл гостиницы, Лола выскользнула из своего убежища и с самым независимым видом, помахивая щеткой, двинулась к номеру мистера Лоусона.

Униформа горничной сидела на ней, как влитая, и очень ей шла.

Работая на пару с Маркизом, она не раз изображала прислугу в отелях, гостиницах или богатых частных домах. Самым памятным в ее профессиональной карьере был случай, когда, охотясь за уникальным огромным изумрудом «Глаз ночи», она устроилась горничной в дом крупного банкира – Ангелова. Жена банкира, редкостная стерва, попортила ей тогда немало крови, но и Лола не осталась в долгу – воспользовавшись недолгой отлучкой хозяйки, соблазнила ее мужа… Казалось бы, совершенно незначительная интрижка между хозяином и служанкой неожиданно переросла в серьезный роман, и Лола едва не стала новой женой банкира… Впрочем, она сама не захотела этого – поняла, что не сможет жить без Лени, без их опасного противозаконного ремесла, без этого постоянного хождения по лезвию бритвы… Страсть к риску и опасности играла в ее крови, она не смогла бы жить однообразной и скучной жизнью праздной богатой женщины, проводящей время в косметических салонах, в фитнес-центрах и на презентациях…

Перед дверью Лоусона Лола остановилась, огляделась по сторонам и, убедившись, что в коридоре никого нет, достала из кармана Ленину универсальную отмычку. Не раз уже Лола убеждалась, что замки в гостиничных номерах – чистая условность, останавливающая только честных людей. Дверь распахнулась буквально после одного-единственного прикосновения отмычки.

Лола вошла в номер, закрыла за собой дверь и внимательно огляделась по сторонам.

Обсуждая с Леней эту операцию, они не сомневались, что монету Ильина-Остроградского австралиец не оставляет в своем номере, постоянно носит ее с собой, а вот дневники профессора, скорее всего, прячет в комнате – из-за их внушительных размеров.

Конечно, это в том случае, если предположения Маркиза верны и дневники профессора действительно находятся у Лоусона. А также – если Лоусон взял их с собой в Россию.

Безусловно, все это были только предположения, но Леня в них верил, а если он во что-то верил – умел внушить свою веру и окружающим. Конечно, из окружающих у него под рукой была только Лола.

Короче, отправляя свою боевую подругу на задание, Маркиз велел ей искать в номере австралийца дневники.

И теперь Лола стояла посреди номера и мучительно соображала – с чего ей следует начать поиски?

Куда бы она сама спрятала – на месте Лоусона – несколько тетрадей или большую стопку листов?

Самое простое – под матрас. Конечно, это слишком примитивно, но нельзя отбрасывать и такие простенькие версии.

Лола подняла простыни, заглянула под матрас и на всякий случай прощупала подушки.

Конечно, никакого дневника в постели не было.

Вспомнив о навыках горничной, она аккуратно застелила постель, чтобы не оставлять после себя свинарник, однозначно сообщивший бы хозяину номера, что в его отсутствие здесь был обыск.

Еще раз оглядевшись, Лола решила, что вполне разумно было бы спрятать дневники под ковром – по крайней мере, такой вариант не так быстро приходит в голову сыщику-любителю. Она приподняла ковер, заглянула под его четыре угла. Для этого ей пришлось сдвигать стол и перетаскивать кресла, и времени все это заняло довольно много, но результат был нулевым.

Следующим местом поисков Лола избрала холодильник. Здесь искать было, по крайней мере, предельно просто – она осмотрела все полки, открыла морозильную камеру и обследовала заднюю стенку – дневник вполне мог быть приклеен к ней скотчем.

Убедившись, что и тут нет проклятого дневника, Лола перебазировалась в ванную комнату. Для начала она проверила классический тайник, где прятали шифровки, валюту и оружие все уважающие себя шпионы из старых советских фильмов, – бачок унитаза. Убедившись, что в бачке ничего нет, кроме стандартного сливного устройства, и поставив крышку на место, Лола улеглась животом на холодный кафельный пол и заглянула под ванну.

Тайника она там не нашла, но убедилась, что настоящие горничные в этой гостинице работают из рук вон плохо – под ванной было полно пыли и даже валялся лифчик, забытый кем-то из прежних постояльцев.

На всякий случай она проверила и подвесной зеркальный шкафчик, где не обнаружила ничего, кроме всевозможных шампуней, гелей, кремов, лосьонов и коллекции зубных щеток.

В очередной раз оглядевшись, Лола с интересом уставилась на пластмассовую вентиляционную решетку. Чтобы обследовать ее, сыщице пришлось вскарабкаться на сиденье унитаза.

Отвинтив шурупы пилочкой для ногтей, Лола сняла решетку и чуть ли не по локоть запустила руку в вентиляционный канал.

Единственным результатом этой попытки было то, что Лола безобразно перепачкалась.

Поставив решетку на место и завинтив шурупы, она смыла с рук грязь и копоть, придирчиво оглядела себя в зеркале и тяжело вздохнула. Пока что все ее труды и мучения не увенчались результатом. Она оказалась в той же точке, с которой начала свои поиски.

Лола опять встала на середину гостиной и представила себя на месте австралийца. Куда бы она спрятала несколько толстых тетрадей, если бы знала, что за ними кто-то охотится?

И в этот момент дверная ручка с легким скрипом повернулась и дверь номера начала медленно открываться.

Лола замерла на месте, как громом пораженная.

Кто это может быть? Неужели мистер Лоусон неожиданно вернулся в свой номер?!

Но нет, этого никак не могло быть. Леня обязательно подал бы ей сигнал, если бы австралиец ушел от него. При всех своих многочисленных претензиях к Маркизу Лола знала, что как партнер он абсолютно надежен и на него всегда, в любой ситуации, можно положиться.

Первым ее побуждением было – спрятаться где-нибудь, например в ванной комнате, но Лола быстро поняла, что это будет выглядеть гораздо более подозрительным, взяла себя в руки и как ни в чем не бывало принялась цветной пушистой метелочкой сметать пыль с мебели.

Дверь номера открылась, и на пороге появился высокий широкоплечий парень в гостиничной униформе, с небольшим чемоданчиком в руке.

– Привет, – повернулась к нему Лола с игривой улыбкой на губах, – вот кто мне сейчас поможет диван передвинуть!

– Размечталась! – усмехнулся парень. – У меня времени мало, старший смены сюда меня послал, сказал, что в шестьдесят восьмом телевизор не работает. А ты что – новенькая? Я тебя что-то раньше не видел…

– Новенькая, второй день работаю, – улыбка Лолы стала еще шире, – только это не шестьдесят восьмой номер, а шестьдесят девятый. А так – приступай, вот он, телевизор!

– Что, серьезно, что ли? – парень выглянул в коридор. – Ой, и правда, дверью я ошибся. Ну, новенькая, закончишь здесь – приходи в шестьдесят восьмой, я там еще долго буду. А как тебя зовут-то?

– Оля, – невозмутимо ответила Лола, закрывая за мастером дверь, – непременно зайду.

Она стояла посреди комнаты и медленно, глубоко дышала. Ну, можно ли так волноваться из-за ерунды?! В ее профессии такие маленькие стрессы неизбежны, ей давно бы уже пора к ним привыкнуть!

Успокоившись, она вернулась к процессу изучения окружающей обстановки. Кажется, уже все проверила… Где еще может быть этот чертов дневник? А что, если Леня ошибся и Лоусон не привез записки профессора с собой в Россию? Тогда вся их операция провалится, столько сил будет затрачено впустую… А что, если они вообще ошиблись в Лоусоне и австралиец – честный человек, действительно захотевший познакомиться со своими родственниками?

Да нет, чушь! Во всяком случае, Елизавета Константиновна никак не подходит на роль наследницы, она гораздо старше самого Лоусона, и это ей впору включать австралийца в свое завещание.

Лола в который раз обследовала комнату внимательным взглядом. Что там говорил телемастер? В соседнем номере не работает телевизор… А здесь, интересно, он работает?

Лола поискала взглядом силовой провод телевизора. Его вилка не была вставлена в розетку. Обычно современные телевизоры никогда не выключают из сети…

Воровато оглянувшись на дверь, Лола развернула телевизор задней стенкой к себе и вновь пустила в ход пилочку для ногтей. Отвинтила заднюю крышку корпуса…

Сняв крышку, она с облегчением перевела дыхание.

В коробке корпуса выключенного японского телевизора кусочками изоленты была аккуратно закреплена большая старая ученическая тетрадь в потрепанном коленкоровом переплете.

Лола держала в руках дневник профессора Ильина-Остроградского.

Встречу родственников решили провести на высшем уровне – в ресторане «Моцарт». Ресторан был небольшой, но очень приличный и дорогой. Австралиец любезно взял все расходы за ужин на себя. Заказанный им столик располагался в углу, подальше от эстрады и от остальных столиков. «Чтобы никто не мешал нашей беседе», – пояснил мистер Лоусон, и дамы с ним согласились. Сидели за столиком вчетвером. Господин Лоусон – в дорогом костюме, чисто выбритый и благоухающий одеколоном, Елизавета Константиновна – в строгом синем костюме, хоть и слегка поношенном, но в свое время хорошо сшитом. Поверх лацканов она выправила воротник желтоватой от времени кружевной блузки. Монеты – по вполне понятным причинам – на шее у старушки не было, но воротник блузки был заколот старинной розовой камеей, чуть сколотой с одного краешка. Но такую мелочь могла заметить только женщина, сидевшая совсем близко. Татьяна же Ильина сидела напротив пожилой дамы, но специально камею не разглядывала. Она рассматривала господина Лоусона и внимательно прислушивалась к его речам.

Четвертым за этим столиком восседал Маркиз – тоже чисто выбритый, пахнущий дорогой итальянской туалетной водой, в умопомрачительном сером пиджаке от Гуччи, который был спасен им от надругательства попугая Перришона в самую последнюю минуту.

На Танечке было скромное на вид платье цвета лаванды, которое слишком выгодно облегало ее фигурку для того, чтобы быть недорогим.

Говорил в основном сумчатый мистер. Он дружески улыбался Елизавете Константиновне, отпускал щедрые комплименты Татьяне. Но в целом Маркиз все больше помалкивал и, по наблюдению Лолы, слишком уж близко придвигал свой стул к стулу Танечки.

Лола устроилась неподалеку от них. Она вручила метрдотелю красивую зеленую купюру и попросила посадить ее поближе к угловому столику.

– Мадам ведь не собирается устраивать скандал? – напрямик спросил метрдотель, окинув взглядом компанию за угловым столиком.

– Боже упаси! Как вы могли такое подумать?! – Лола выразительно пожала плечами.

Мэтр еще раз посмотрел в ту сторону. Если бы за столиком сидели две девицы, он подумал бы, что эта интересная молодая дама чья-то жена и пришла она в его ресторан, чтобы застать мужа на месте преступления. Но его сильно смущала старуха – она-то тут при чем?

Лола заверила мэтра, что все будет тихо, и ему ничего иного не оставалось, как поверить ей на слово.

Елизавета Константиновна, несомненно, узнала Лолу, но – по взаимной договоренности – сделала вид, что они незнакомы. Маркиз же вообще ничего вокруг себя не замечал, кроме Танечкиных прекрасных глаз, что с неудовольствием отметила Лола.

Да полно – прекрасных ли!

«И совершенно ничего в ней нет особенного, – думала Лола, – такая маленькая, тощенькая, невзрачная… Волосики так себе, жидковатые и бесцветные… Форм – вообще никаких…»

То, что Лене представлялось воздушностью и неземной хрупкостью, Лола посчитала обычной худосочностью. Кроме того, ее раздражала манера Татьяны поворачивать голову, чуть склоняя ее набок – по-птичьи как-то.

«Глазки маленькие… впрочем, она об этом знает и нарочно их таращит. Ага, вот – забыла… но Ленька, конечно, ничего не заметил… Что он в ней нашел, хотела бы я знать?»

Подумав об этом, Лола тяжко вздохнула и поняла, что Маркиз видит Танечку совершенно в ином свете. Татьяна внезапно оглянулась, почувствовав на спине чужой взгляд, и окинула зал цепким, настороженным, подозрительным взором. Лола едва успела отвести глаза и сделать незаинтересованное лицо. Ого, с этой Татьяной надо держать ухо востро!

Подошел официант – стройный симпатичный мальчик в белой рубашке с кружевным жабо, в коротких – до колена – бархатных штанах и пудреном парике с косичкой.

Лола сделала скромный заказ и поскорее его отпустила.

За угловым столиком пили шампанское – за встречу родственников. Билл Лоусон немного говорил по-русски. Оказалось, что старуха вполне прилично знает английский, во всяком случае, она понимала все, что (весьма громким голосом) вещал во всеуслышание австралиец. Это дало Маркизу повод еще ближе придвинуться к Татьяне, чтобы нашептывать ей на ухо перевод. Лола за своим столиком едва не заскрипела зубами – парочка выглядела слишком уж интимно! Ленька рассыпался мелким бесом, а дама слушала его весьма благосклонно. Она вообще, по наблюдениям Лолы, говорила мало.

«По принципу – молчи, дурак, умнее будешь, – злопыхала про себя Лола, – либо же она знает, что голос у нее визгливый… хотя Ленька этого все равно не замечает…»

Отставив бокал, мистер Лоусон окинул взглядом своих собеседников и проговорил:

– Ну что ж, дамы, мне не терпится сделать то, ради чего мы с вами сегодня встретились, – убедиться в нашем родстве, в том, что мы с вами, образно говоря, побеги одного и того же корня!

– Короче, – улыбнулся Леня, – вы предлагаете дамам предъявить семейные реликвии, римские монеты Ильина-Остроградского?

– Наверное, предъявить – это слишком сухое, казенное слово, но, в общем, Леонид прав: я действительно мечтаю увидеть ваши монеты и готов показать вам свою.

С этими словами австралиец достал из внутреннего кармана маленький бархатный футляр, открыл его и положил на стол перед Елизаветой Константиновной золотую монету.

Маркиз протянул руку за монетой и поднес ее к глазам. Лоусон, несколько удивленный этим жестом, следил за монетой настороженным взглядом и, наконец, негромко кашлянув, сказал:

– Кажется, мистер Марков, вы не принадлежите к членам нашей семьи. Я хотел в первую очередь показать свою монету дамам…

– О, извините мою бестактность! – смущенно воскликнул Леня и поспешно положил монету обратно на стол. – Я хотел взглянуть на эту реликвию, о которой так много слышал…

– Вот и взглянули, – недовольным голосом констатировал австралиец, – так дайте же и другим посмотреть!

Татьяна быстро схватила монету и поднесла ее к глазам, повертела немного в руках и нехотя положила на стол.

Елизавета Константиновна в это время переглянулась с Лолой. Старуха едва заметно улыбнулась и пожала плечами – мол, родственников не выбирают. У Лолы чуть полегчало на душе – вот ведь, старухе Татьяна тоже не нравится, значит, она, Лола, права!

Дамы достали свои монеты и любезно дали их осмотреть австралийскому родственнику.

Тот вынул из кармана маленькую лупу и склонился над монетами. Елизавета Константиновна в это время рассматривала его монету, а Маркиз – вовсе уж неприлично близко – придвинулся к Татьяне и даже положил руку на ее плечо.

В это время Лола заметила какое-то движение поблизости. На первый взгляд ничего необычного не происходило – официант нес поднос с тарелками. Но что это был за тип! Вместо симпатичного стройного мальчика к угловому столику продвигался здоровенный бугай ростом под метр девяносто. Такая ширина плеч подходила больше матросу с рыболовецкого сейнера или шоферу-дальнобойщику. Черные бархатные штаны чуть ли не лопались на странном официанте. Рубашка еле застегивалась на груди, и волосатые запястья едва ли не на полметра торчали из батистовых рукавов. И, в довершение всего, пудреный паричок был явно мал верзиле и грозил слететь с его головы в самый ближайший момент.

«Братишка двоюродный! – мысленно ахнула Лола. – Его из милиции отпустили! Ой, будет дело…»

Она с любопытством уставилась на угловой столик. Псевдоофициант вдруг с грохотом уронил поднос чуть ли не на головы сидевших за столом, рявкнул что-то грозное, одним движением сгреб монеты в здоровенный кулак, а другим кулаком стукнул Маркиза по затылку, да так, что Леня ткнулся носом в стол. Татьяна вскрикнула, Елизавета Константиновна заметно побледнела, но сохранила молчание. Злоумышленник шагнул к Лолиному столику, направляясь к выходу, и в это время ему под ноги бросился неизвестно откуда взявшийся настоящий официант. Он схватил злодея за руки, тот попытался отбросить его в сторону, и в это время Лола повисла на лжеофицианте, истерично завизжав:

– Спасите! Убивают!

Легко высвободившись из ее «захвата», злоумышленник одним огромным прыжком преодолел расстояние до дверей и выскочил на улицу. Все происшествие заняло не больше пары минут.

Маркиз поднял голову и недоуменно потер затылок:

– Что это было?..

– Безобразие! – вскипел австралиец, мешая русские и английские слова. – Налет! Грабеж среди бела дня!

– Что же это такое? – пролепетала старушка. – Куда же делись монеты?!

– У вас, в России, людей грабят в публичном месте! – принялся разоряться Лоусон. – Ни на минуту я здесь больше не останусь!

– Это подстроено! – хором начали надрываться старуха и Татьяна. – Вы это нарочно! Отдайте наши монеты! Мы будем жаловаться в полицию!

– Но ведь мою монету тоже похитили… – попытался отбиться от их натиска Лоусон, – я тут совершенно ни при чем!

После этой мизансцены ее участники объединились, принявшись дружно ругать ресторан, официантов и метрдотеля.

Ужин решили прервать, распрощались друг с другом весьма холодно. Мистер Лоусон отбыл в гостиницу.

На улице Елизавета Константиновна подошла к Лоле, скромно стоявшей неподалеку от входа.

– Дорогая, вы не ушиблись? Вы так отважно бросились на этого громилу…

– Нужно было обязательно дать ему уйти, – вполголоса сказала ей Лола, едва заметно улыбнувшись, – иначе появилась бы полиция, началось бы нудное разбирательство, а нам это ни к чему.

– Однако, милые дамы, нам нужно поскорее покинуть это место, – заговорил Маркиз, – Лоусон сейчас рванет в гостиницу, и, когда он убедится, что дневника профессора там нет, боюсь, он станет неуправляемым. Я принял кое-какие меры, долго он не продержится. Братишка его точно сегодня улетит, если Интерпол его раньше не достанет…

– Но монеты, у него же остались наши монеты?! – заговорила Татьяна. – Он забрал их…

– Это Лоусон так думает, что теперь у него есть все три монеты и дневник, – улыбнулся Маркиз, – но мы-то знаем, что это не так! С любезного разрешения Елизаветы Константиновны я отнес ее монету одному знающему и умелому человеку. И человек этот изготовил за одну ночь такие же монеты… только они немного отличаются от ваших. Иными словами, золота в них столько же, но как талисман, а точнее, как ключ к сокровищу, их использовать нельзя! Вот ваши настоящие монеты, – и Маркиз протянул их дамам.

– Не зря вы подозревали Лоусона в нечестности, – сказала Елизавета Константиновна, – так оно и вышло, он разоблачил сам себя.

– И что нам это дает? – холодно заметила Татьяна. – Мы, конечно, ничего не потеряли, но его монета осталась у него, и мы никогда не узнаем, для чего ему все это было нужно!

Настал звездный час Маркиза.

– Танечка, вы слишком плохо обо мне думаете! – воскликнул он и показал третью монету. – Вот она – настоящая монета, доставшаяся старшей дочери профессора Анне.

– Вы ее подменили?! – живо воскликнула старушка. – Когда же вы успели?!

– Ловкость рук, – улыбнулся Маркиз.

– Невероятно! – не унималась старушка. – И по вашему довольному виду я могу определить, что дневник профессора тоже уже у вас?

– Не у меня, – скромно сказал Леня, – не у меня…

– Дневник у меня, – теперь наступил звездный час Лолы.

– Дорогая, вы неподражаемы! – Елизавета Константиновна пришла в восторг и переключила свое восхищение на Лолу.

– Таня, разрешите вам представить мою… – неуверенно начал Леня.

– Твоего компаньона и помощника, – сказала Лола.

Женщины несколько мгновений пристально разглядывали друг друга. Татьяна молчала, оценивая соперницу. В том, что Лола – ее соперница, она не сомневалась. Быстро прокатав в уме ситуацию, она поняла, что Лолу так просто не сбросишь со счетов, и решила пока что присмотреться к ней получше.

– Очень приятно познакомиться, – она улыбнулась одними губами.

– Милые дамы, прошу скорее в машину! – нарушил Леня затянувшееся молчание.

– Едем ко мне! – предложила Елизавета Константиновна. – Очень хочется побыстрее разгадать загадку монет!

Елизавета Константиновна убрала со стола вышитую скатерть, освободив место. Маркиз положил на стол старую тетрадь в коленкоровом переплете и раскрыл ее на первой странице.

Ровные округлые буквы с сильным наклоном бежали по странице, как солдаты наступающей армии по полю боя. Фиолетовые чернила немного выцвели за девяносто лет, но читались все еще достаточно легко. Маркиз представил, как профессор Ильин-Остроградский делал записи в этом дневнике вечером, в походной палатке, после трудного дня, полного лишений и опасностей, при свете подвесной керосиновой лампы, в стекло которой бились ночные бабочки и диковинные африканские насекомые…

«…Итак, для меня сделалось очевидным, что мечта моей жизни неосуществима. Легче оказалось склонить могущественного абиссинского владыку к союзу с Российской империей, чем преодолеть бесконечные препоны столичной бюрократии. Полученное вчера сообщение из столицы окончательно лишило меня надежды. Петербургские чиновники – вот самая страшная болезнь России! Сотни людей на всех концах земли трудятся, проливают кровь, проводят жизнь свою среди диких, далеких от цивилизации народов во славу своего Отечества, а эти столичные хлыщи пользуются результатами чужого труда и не стесняются вставлять палки в колеса прогресса! Сегодня схоронили мы молодого Арсеньева, замечательного человека, отличного археолога. Желтая лихорадка унесла эту яркую жизнь. Кажется, и у меня проявились первые признаки этой страшной болезни. А результаты нашего труда так ничтожны…»

На этом запись обрывалась, чтобы возобновиться чуть ниже:

«Я окончательно решил судьбу своей находки. Если раньше думал я пожертвовать все те ценности, что найдены мной в Мааббитской пустыне, на святое дело присоединения Абиссинии к Российской империи, то теперь, после известия из Петербурга, окончательно похоронившего мою мечту, я остановился на желании обеспечить судьбу своих дочерей. И без того уж бесконечными своими путешествиями в дальние страны лишил я их отеческой заботы и ласки, а Софьюшку – радостей семейного очага. Если мне не будет суждено возвратиться домой, какое горе причиню я любимым домочадцам! Вина моя перед семьей велика, и оправдывала меня только великая цель…»

Маркиз почувствовал рядом присутствие другого человека и, скосив глаза, увидел Елизавету Константиновну, через его плечо читавшую дневник. Глаза ее подозрительно блестели, старушка держала наготове кружевной платочек. Татьяна сидела по другую сторону стола и нетерпеливо поглядывала на Леню. Он вновь углубился в чтение.

«…В ближайшие дни я приму меры к сохранности своей находки. Человек, которому я намерен поручить ее, чрезвычайно надежен. Чтобы тайна моего последнего дара осталась в полной сохранности, я разделю ключ к нему на три части и каждую часть пошлю одной из дочерей. Только все вместе смогут они прочесть мое последнее письмо и получить отцовский подарок…»

Леня перевернул страницу. Те же бледно-фиолетовые строчки с сильным наклоном бежали по листу, но если раньше они складывались в печальные записи старого путешественника, то теперь буквы составляли бессмыслицу, ахинею, совершенно бессвязный текст. Леня не смог найти на странице ни одного понятного слова.

– Что это такое?! – удивленно воскликнула рядом с ним Елизавета Константиновна. – Неужели дедушка помешался перед смертью и записывал какой-то бред?

– Нет, вовсе нет, – успокоил ее Маркиз, – вы видите – почерк профессора не изменился, он по-прежнему четок и аккуратен. Если бы он писал эту абракадабру под влиянием болезни, рука его дрожала бы, буквы налезали бы друг на друга… Нет, Елизавета Константиновна: это – зашифрованное послание, и шифр не должен быть слишком сложным – ведь он адресовал письмо не своим ученым коллегам, а дочерям и был уверен, что они смогут его прочесть. А ключ к посланию – монеты, он прямо пишет об этом в дневнике! Причем использовать для расшифровки необходимо все три монеты – тем самым профессор хотел добиться дружеских отношений между своими дочерьми.

Леня выложил все три римские монеты на стол, рядом с дневником профессора. Вспомнив слова нумизмата, он выписал на отдельный листок римские цифры, выбитые после имени императора. Первая цифра на монете Елизаветы Константиновны была единицей, на монете Лоусона – двойкой, на монете Татьяны Ильиной – тройкой. В таком порядке Маркиз и расположил сами монеты и соответственно цифры, выбитые на них.

Следующая цифра на монете Елизаветы Константиновны была пятеркой, и Маркиз выписал на лист бумаги пятую букву зашифрованного текста, затем – одиннадцатую; и так далее, пока не закончились цифры на первой монете. После этого он перешел ко второй, затем – к третьей.

Через несколько минут на листе перед ним появились осмысленные слова:

«Найденный мной в Мааббитской пустыне клад я передал…»

Елизавета Константиновна в откровенном восторге наблюдала за расшифровкой. Лола смотрела на своего компаньона с тихим радостным одобрением. Лицо Татьяны тоже выражало интерес к происходящему, но куда более сдержанный и чисто практический.

Закончив перевод первого фрагмента текста, Леня вновь вернулся к первой монете и начал по тому же методу расшифровку второй строки.

Лист бумаги постепенно покрывался ровными строчками. Женщины, затаив дыхание, следили за происходящим у них на глазах таинством.

Наконец, Леня отложил карандаш и, обведя присутствующих выразительным взглядом (дольше всего этот взгляд задержался, как нетрудно догадаться, на бледном личике Татьяны), начал читать расшифрованный текст:

«…Найденный мной в Мааббитской пустыне клад я передал на хранение египетскому торговцу и банкиру Али-Ахмад ибн Салаху. Али-Ахмад – человек исключительно надежный, он ведет значительные дела с Его Величеством, императором Абиссинии, и пользуется его абсолютным доверием. Мы условились с Али-Ахмадом, что он отдаст сокровище моим наследникам по предъявлении всех трех монет. Сам Али-Ахмад, замечательно владеющий ювелирным делом, выбил на монетах шифр по моему рисунку и заверил меня, что и он, и любые его наследники, сколько бы лет ни прошло, отдадут клад предъявителям монет, стоит лишь тем появиться в его каирской конторе…»

– Вот так-так, – протянула Елизавета Константиновна, прочитав последние строки, – вот, значит, что дедушка имел в виду, когда назвал эти монеты талисманами!

– Ай да профессор! – восхитился Маркиз. – Хапнул клад, вывез его тихонько в Каир, никто ни о чем и не проведал…

– Елизавета Константиновна, не подумайте, что мы его осуждаем, – поспешила Лола, увидев, что старушка горестно нахмурилась, – он рассудил совершенно правильно! Он должен был обеспечить судьбу своих близких. Не его вина, что так все обернулось…

– Да-да, – рассеянно ответила старушка, – но… что же там может быть?

– Деньги, – решительно сказал Маркиз, – и большие деньги. Иначе австралийский кенгуру не стал бы предпринимать столь опасную операцию.

– Деньги, – как эхо повторила она, – и, наверное, какие-нибудь записи, вещи, фотографии… Вы ведь оставите этот дневник мне на память? – попросила она Маркиза. – Хочется прочитать его целиком, не спеша…

– Разумеется, оставлю, но позже, – решительно ответил Маркиз, – потому что он может мне понадобиться в Каире.

– Вы собираетесь в Каир?

– А почему нет? Нужно же довести эту операцию до конца.

– Вы что, верите, что контора этого самого Али-Ахмада ибн как его все еще существует и его наследники выдадут вам хранящийся там клад по первому же требованию? – насмешливо спросила Татьяна.

– А почему бы и нет? – повторил Маркиз. – Во всяком случае, попробовать стоит. Слетать в Египет сейчас не составляет труда, и денег особенных не нужно.

– Ну-ну, – вздохнула Елизавета Константиновна, – я, к сожалению, не могу составить вам компанию, вот разве что Татьяна…

– Почему я должна лететь неизвестно куда, неизвестно зачем? – холодно осведомилась Татьяна.

Лола готова была поклясться, что она хотела добавить еще – «неизвестно с кем», но удержалась в последний момент.

– Дорогая Таня! – вкрадчиво заговорил Маркиз и закружил возле девушки змеем-искусителем. – Отчего бы вам не взять отпуск в своей бухгалтерии и не слетать в Каир? При желании можно обернуться за неделю… Я даже готов понести все необходимые расходы…

– Это лишнее, я вполне в состоянии слетать в Египет на собственные деньги.

Татьяна произнесла это с легким неудовольствием, но Леня просиял:

– Значит, договорились!

– Минуточку! – хором проговорили Лола и Елизавета Константиновна.

– Я вот что хотела сказать, – начала старушка, которой Лола любезно предоставила право выступить первой, – ведь в завещании деда говорилось, что дочери профессора должны быть вместе и предъявить все три монеты. Я понимаю, что Билл Лоусон хотел поступить нечестно, отобрать у нас эти монеты и заполучить клад лично. Но не собираемся ли и мы сделать то же самое? Ведь третья монета принадлежала Анне, и Лоусон, каким бы он ни был, – ее внук…

– Должен вас обрадовать, Елизавета Константиновна, – начал Маркиз, – Билл Лоусон вовсе не является прямым потомком профессора Ильина-Остроградского! По моей просьбе один верный человек навел о нем справки и выяснил, что отец Билла не был сыном вашей тетки Анны. Она была его мачехой! Стало быть, Билл Лоусон не приходится ей никем. Это делает его поступок еще более неэтичным, а вам с Татьяной развязывает руки.

– Ну что ж… – и старушка развела руками.

– Минуточку, – повторила Лола, – не знаю, сказал ли вам мой компаньон, что мы никогда не работаем даром, – она твердо выдержала надменно-презрительный взгляд Татьяны и откровенно злой Маркиза. – Благотворительность – не наш профиль, – присовокупила она, – обычно мы берем процент с общего количества денег.

– Которых еще нет и в помине! – фыркнула Татьяна. – Не рано ли делить шкуру неубитого кенгуру?

– А давайте заключим договор! – находчиво предложила Елизавета Константиновна. – О том, что если вы находите деньги, то мы с Таней выплачиваем вам…

– Десять процентов от всей суммы! – вставила Лола.

– Я согласна! – тотчас отозвалась старушка. – А вы, Танечка?

– Зависит от суммы… – замялась та.

«Выжига!» – подумала Лола.

Очевидно, эта мысль тут же отразилась на ее лице, и Татьяна забеспокоилась, что до Маркиза она тоже дойдет. Она пожала плечами и согласилась, только с тем условием, что все расходы на операцию берет на себя Маркиз и в случае неудачи расходы эти не возмещаются.

На том и порешили. Маркиз откланялся и собрался по делам, заодно предложил подвезти Татьяну до дома.

Оставшись вдвоем, Лола и хозяйка дома переглянулись и дружно пожали плечами.

– Вы заметили, как плохо она относится к Дези? – спросила старушка.

Лола вспомнила, как Татьяна в прихожей пнула попавшуюся ей под ноги пуделицу, думая, что никто этого не заметит.

– Дорогая моя, мне кажется, что впереди вас ожидают серьезные испытания, вам понадобится много мужества! – предупредила ее на прощанье старушка.

«А то я сама не знаю», – подумала Лола, но вслух ничего не сказала.

Маркиз явился поздно ночью. Лола проснулась. У нее внезапно возникло очень нехорошее предчувствие. Она натянула халат и выползла в кухню, где Леня гремел посудой. Вид у него был заискивающий и виноватый, как у домашнего кота, неделю пропадавшего на помойке.

– Лолочка, – пропел он с неумеренным энтузиазмом, – не хочешь ли чайку? Я заварил!

– Вот еще, – она зябко передернулась, – в три часа ночи чай пить!

– Еще только два, – Леня посмотрел на часы, – ну, полтретьего…

– У Татьяны был? – не столько спросила, сколько констатировала Лола.

– Ну, – Маркиз не стал отрицать очевидного.

– И что она удумала? – осведомилась Лола.

У нее прорезался дар ясновидения, и она почувствовала, что Маркиз сообщит ей сейчас что-то ужасное.

– Ты понимаешь, Лолочка, – начал Маркиз фальшиво-жизнерадостно, – мы тут подумали…

– Мы – это Татьяна? – уточнила Лола, но Маркиз не услышал ее слов. Он продолжал:

– Мы подумали и решили, что в Египет тебе ехать незачем. Там совершенно никаких проблем не возникнет, и вдвоем мы прекрасно справимся.

– Вдвоем? – как эхо повторила Лола. – Вдвоем с Татьяной?

– Да, вдвоем с Татьяной. А что?

Этот предатель еще спрашивает! Она соблюдала негласный договор, закрывая глаза на все его любовные похождения, но всю работу они делали вместе. Они делили все опасности, весь риск, все приключения… А теперь он отстранил ее, как только этого захотела тощая коротконогая крокодилица с жидкими бесцветными волосенками!

– Ты хорошо все обдумал? – тихо спросила она, но тут же поняла, что думать-то как раз Маркиз сейчас и не способен.

Что делать? Попытаться раскрыть ему глаза на эту лживую жадную тварь? Это ни к чему не приведет, они только поругаются, и Маркиз уйдет, хлопнув дверью напоследок. А так – он будет чувствовать себя виноватым. Так ему и надо!

Это разрыв. Это конец их многолетнего сотрудничества, конец замечательного тандема, конец дружбы… Конечно, Лола не собиралась выбрасываться из окна, тем более что у нее на руках трое бессловесных животных, которым невозможно объяснить Ленино предательство…

Она не собиралась выбрасываться из окна, но сердце ее было разбито.

Машина выехала на мост. Внизу простиралась голубая гладь Нила, по которой стремительно скользила яркая рыбачья лодка с белым косым парусом. На противоположном берегу вперемежку возвышались ажурные башни минаретов и параллелепипеды современных небоскребов. Съехав с моста, такси свернуло на узкую улицу, поперек которой были натянуты веревки с сохнущим на них бельем. Рядом с блочной пятиэтажкой примостилась покосившаяся халупа, кое-как сколоченная из досок и железных листов.

– Каир – город контрастов! – усмехнулся Маркиз, повернувшись к своей спутнице.

Но Татьяна не улыбнулась. Она сидела, поджав губы и сжав руки в кулаки. Ей было не до шуток и не до разговоров. Она ждала, что преподнесет ей судьба.

Такси выехало на широкую магистраль, вдоль которой красовались роскошные здания крупных фирм и банков, современных отелей и ресторанов. Затормозив возле косматого пальмового ствола, водитель обернулся к пассажирам и радостно сообщил им по-русски:

– Приехали!

С тех пор как Египет буквально наводнили русские туристы, многие водители такси старались запомнить хотя бы несколько русских слов: это производило на сентиментальных славян хорошее впечатление и приносило отличные чаевые. Вот и этот таксист запомнил три слова: «здравствуй», «спасибо» и «приехали».

Правда, понимал он плохо даже английский язык, и Маркизу, чтобы толково объяснить ему, куда нужно ехать, пришлось показать шоферу адрес, который записал для них по-арабски знакомый Лангмана, встретивший их с Татьяной в каирском аэропорту.

– Приехали! – повторил таксист, распахнул дверцу машины и указал на мраморные ступени, ведущие к монументальному порталу из цветного камня и бронзы.

Маркиз расплатился с щедростью, восхитившей таксиста и вызвавшей неодобрительный взгляд Татьяны, и путешественники поднялись ко входу.

Створки двери с фотоэлементами плавно разъехались в стороны, и в полутьме холла возник широкоплечий смуглый красавец с лицом покойного Фредди Меркьюри.

– Что угодно господам? – осведомился Фредди с неподражаемой смесью вежливости и осторожности.

– Мы хотим увидеть господина Юсефа ибн Аббаса, – с достоинством ответил Маркиз.

– Как вас представить? – дипломатично спросил Фредди. При упоминании имени главы фирмы вежливости в его голосе значительно прибавилось, из него можно было бы теперь готовить отличную пахлаву.

– Мистер Марков, – лаконично представился Леня.

Египтянин удалился, но уже через полминуты примчался, просто источая гостеприимство:

– Прошу вас, достопочтенный Юсеф ибн Аббас будет счастлив с вами встретиться!

Гостей провели в комнату, полностью соответствовавшую представлениям Маркиза о Востоке. Низкие диваны вдоль стен, покрытые коврами, инкрустированные бронзой и перламутром столики, бесчисленные зеркала, увеличивавшие размеры и без того просторного помещения, приторный запах благовоний.

– Какой чай вы предпочитаете, – спросил Фредди, низко склонившись, – черный или красный?

– Красный, – ответил Маркиз, погружаясь в «объятия» дивана, навевавшие негу, – ведь мы как-никак в Египте!

Фредди хлопнул в ладоши, и тут же появился его двойник – такой же смуглый красавчик с узкой ниточкой усов, только поменьше ростом и не настолько широкоплечий. В руках у Фредди номер два был серебряный поднос с дымящимися чашечками.

Маркиз поблагодарил его и пригубил ароматный каркаде.

В ту же минуту распахнулась другая дверь, и в комнату ворвался, как самум в пустыню, жизнерадостный невысокий толстячок в отлично сшитом сером костюме, с алой розой в петлице.

– Какое счастье – лицезреть столь желанных гостей! – воскликнул толстячок в неумеренном восторге. – Какая радость! Если бы мой достопочтенный отец дожил до этого дня! Если бы мой светлой памяти дедушка мог насладиться этой радостью!

– Что это он так разоряется? – шепотом спросила Татьяна.

– Восток, – так же шепотом ответил Маркиз, – так положено.

– Мне сообщил о вашем скором визите мой добрый друг господин Лангман, – продолжил гостеприимный хозяин уже более деловым тоном, – правильно ли я понял моего дорогого друга?..

– Думаю, да, – и Маркиз достал из внутреннего кармана замшевый футляр и протянул его египтянину.

Юсеф присел на один из диванов, положил на столик содержимое футляра, достал из кармана увеличительное стекло и на некоторое время углубился в изучение монет. Наконец он поднял на своих гостей сверкающий взор и воскликнул:

– Это счастливейший день в моей жизни! Мой дедушка не дождался этого дня, мой достопочтенный отец не дождался этого дня, но наконец этот день наступил! Если бы Пророк не запретил правоверным пить сок лозы, я непременно выпил бы с вами бутылку шампанского!

– Значит, все в порядке и мы можем получить наши деньги? – сухим деловым тоном осведомилась Татьяна.

– Мадемуазель Ильина – правнучка профессора Ильина-Остроградского и его наследница, – пояснил Маркиз.

– Я счастлив! – с прежней неумеренной радостью воскликнул египтянин. – Мой дедушка и ваш дедушка…

– Короче, про дедушек я все поняла, – оборвала его Татьяна, – сколько мне причитается и когда это можно будет получить?

Хозяин огорчился: его лишали законного удовольствия – выразить свой восторг с подобающей случаю цветистостью. Однако воля клиента – закон, и желание гостя – вдвойне закон, а Татьяна была и гостем, и клиентом в одном флаконе.

Юсеф ибн Аббас извлек откуда-то стопку листов, водрузил на нос очки в золотой оправе и начал:

– По распоряжению господина Ильина-Остроградского мой дед, Али-Ахмад ибн Салах, принял на хранение и в доверительное управление следующие ценности: золотых монет римской чеканки – двести, серебряных монет римской чеканки – пятьсот, украшений из золота с драгоценными камнями…

Египтянин долго читал перечень ценностей. Леня откровенно скучал, а Татьяна слушала список как волшебную музыку. Лицо ее раскраснелось, глаза блестели. Леня в очередной раз залюбовался девушкой.

Наконец, перечень закончился, и египтянин продолжил:

– Получив упомянутые ценности в доверительное управление, банкирский дом ибн-Салах реализовал их на ряде европейских аукционов, обратил в ценные бумаги и в течение всего срока управления контролировал прирост и обращение этих бумаг. На данный момент, за вычетом процентов, причитающихся банкирскому дому, данный фонд составляет – в пересчете на американскую валюту – около пяти миллионов долларов…

– Вау! – завопила Татьяна и кинулась по очереди целовать Леню и египтянина.

Звонок прозвучал так робко, осторожно и неуверенно, что Пу И даже не тявкнул. Лола с явным сожалением оторвалась от своего занятия, которому предавалась в эту минуту, и потащилась открывать.

– Кто там еще? Иду, иду, – она мельком глянула в глазок и остолбенела: за дверью стоял Маркиз.

Вот еще черт его принес! Вещи, что ли, забрать пришел? Что у него тут осталось такого ценного? Не обкаканный же попугаем пиджак от Черутти! А она, как назло, ужасно выглядит – уже три дня как прóклятая учит роль, некогда себя в порядок привести.

Лола сдержала порыв поглядеться в зеркало, наощупь пригладила волосы и распахнула дверь.

– Здравствуй, Лола, – тихо сказал Маркиз.

– Привет! – фыркнула Лола. – Давно не виделись!

– Давно, – согласился он, – почти месяц.

– Что привело тебя в наши палестины? – церемонно осведомилась Лола и добавила совершенно другим тоном: – Свои шмотки будешь собирать сам, мне некогда!

– Чем ты занята? – ревниво спросил он.

– Учу роль. После того как ты любезно прислал мне причитающиеся проценты от египетских денег, меня снова взяли в театр и дали роль Виолы в «Двенадцатой ночи»!

– Хорошая роль, – сказал Маркиз, – рад за тебя.

Лола взглянула на него с подозрением, но Леня отвел глаза. Тогда Лола пожала плечами и прошла в свою комнату. Маркиз разделся, походил немножко по квартире и потащился следом за ней.

– Как поживает Елизавета Константиновна?

– Неплохо! Выкупила квартиру, расселила соседей, теперь путешествует по Европе. Вместе с собачкой. Дези предпочитает летать только первым классом, и отели чтобы были не ниже уровня пяти звезд. Хотела старушка пожертвовать некоторую сумму Географическому обществу, да я ее отговорила.

– Это правильно! – одобрил Маркиз.

Лола валялась на широкой, едва застеленной кровати, в окружении книг и распечаток с текстом ее роли. Кроме этого, на кровати лежало еще множество вещей: черный бархатный театральный берет с пышными перьями, бутафорский кинжал, который невозможно вытащить из ножен, ожерелье из зеленых стекляшек, долженствующих изображать собою изумруды, и огромный черный пушистый кот с белыми лапами и манишкой.

– Аскольд! – обрадовался Маркиз, – Аскольд, дружище, как же я рад тебя видеть!

Кот не шевельнулся, даже не повернул головы. Леня подсел на кровать и протянул руку, чтобы погладить кота. Тот мгновенно выгнул спину «верблюдом», распушил хвост и недвусмысленно зашипел. Лола скосила глаза на кота, но не произнесла ни слова. Зато Маркиз вскочил с кровати и заговорил с неподдельной болью в голосе:

– Аскольд! Ты что, не узнал меня?!

Кот поглядел на него через плечо с таким презрением, что дальнейшие объяснения оказались совершенно ненужными. В это время бархатный берет с пером зашевелился, и из-под него выполз Пу И. Леня оживился и решил попытать счастья у песика.

– Пуишечка, детка! – заговорил он льстивым заискивающим голосом. – А я тебя и не заметил…

Пу И опустил глазки и подполз поближе, а когда обманутый этим хитрым маневром Леня протянул руку, его тут же тяпнули за палец. После этого песик отскочил на другую сторону кровати и злобно залаял.

– Ах ты, паршивец! Сколько я с тобой возился! Одних луж сколько за тобой вытер! – разозлился Маркиз.

Он обежал вокруг кровати, стремясь схватить злобно визжавшего Пу И за шкирку, но в это время сверху, со шкафа, на него спикировал попугай и больно клюнул в плечо.

– Сговорились, – прошипел Маркиз, – спелись тут все, смяукались и слаялись…

– Оставь животных в покое, – подала голос Лола, – они-то ни в чем не виноваты.

– Это ты во всем виновата, – заорал он в ответ, – ты их настроила против меня! Что ты им наговорила?!

– Правду. Я сказала им горькую правду. И они все поняли! Так что, если ты надеялся забрать Аскольда с собой, вряд ли это у тебя получится. Не нервируй животных попусту, быстро собирай вещи и уходи. Чаи с тобой распивать я не собираюсь.

– Дело в том, – запинаясь, заговорил Леня, старательно отводя глаза, – дело в том, что я… я пришел не для того, чтобы собирать вещи… Лола, я вернулся! – твердо закончил он и поглядел наконец ей в глаза.

– Что?! – Лола соскочила с кровати и запрыгала на одной ножке, ища тапочку. – Ты вернулся совсем? А как же твое сокровище, твоя нимфа – женщина, ниспосланная тебе самой судьбой?

– Да понимаешь… все было замечательно, пока не было денег. Как только она деньги заполучила, ее будто подменили! Командовать стала, всем распоряжаться, прислугу в отеле унижает. Официант вином капнул ей на платье, так она такой скандал закатила, его и уволили.

– Ну-ну! – усмехнулась Лола. – Это же мелочи?

– Мелочи, – вздохнул Леня, – но таких мелочей что-то уж слишком много… накопилось, и еще, она все время деньги считает…

– Бухгалтер…

– За три доллара удавиться готова, – сообщил Леня, – даже не поверишь – голос и то каким-то стал пронзительным, визгливым…

– Почему не поверю, поверю… – протянула Лола, – и скажу тебе, что человек так быстро измениться не может…

– Еще что выдумала, – пожаловался Леня, – в России, говорит, свою собственную фирму открою, либо строительную, либо сантехникой и кафелем торговать буду, а ты, говорит, будешь в этой фирме генеральным директором! Вид, говорит, у тебя вполне приличный, опять-таки в людях ты неплохо разбираешься, мошенника сразу разглядишь.

– Ценит, значит, тебя, – от души развеселилась Лола.

– Это же надо такое придумать: чтобы я и – сантехникой торговал! – не слушая ее, продолжал Леня. – Скука, в общем, меня с ней одолела смертная.

– А как же любовь?

– Какая там, к черту, любовь! Она про любовь и думать забыла, только все про деньги разговоры вела!

– А может, она тебя и вообще никогда не любила? – удивительно серьезно спросила Лола.

– Может быть, – уныло согласился Маркиз.

– Ни одна женщина так быстро измениться не может. Значит, все эти черты неприятные и раньше в ней были, просто ты ничего не замечал, – наставительно сказала Лола.

– Может быть, – Леня совсем раскис. Он поднял голову и жалобно поглядел на Лолу: – Слушай, я, конечно, понимаю, что вел себя по-свински, я тебя очень обидел, но, может быть, ты сможешь меня простить… Ведь и раньше такое бывало, и мы всегда друг с другом…

– Раньше такого не было! – Лола отвернулась к окну, выждала пару минут и сурово взглянула на Маркиза через плечо, отчего он съежился и втянул голову в плечи. – Разумеется, я обиделась, но не потому, что ты завел очередную бабу. Ты обидел меня тем, что пытался ею заменить меня во всем! Ты посчитал, что она умнее и талантливее меня во всех областях, ты надеялся, что она будет тебе помогать в твоей работе! Ведь было такое, признайся?

– Ну-у…

– Ладно, – Лола решительно прервала его безобразное мычание, – извини, но мне очень некогда. Времени катастрофически не хватает, так что выяснять отношения мы с тобой не будем. Собирай вещи и уходи!

– Но я же сказал, что хочу вернуться и жить здесь! – голос Маркиза зазвучал тверже.

– У тебе полно денег, ты вполне можешь купить другую квартиру, вот и живи там, как хочешь! Мне же совершенно некогда сейчас этим заниматься. И звери тут обитать привыкли!

– Но я хочу жить вместе с вами, я соскучился!

– Нет, – спокойно сказала Лола. – Мне не нужны ненадежные партнеры, от которых никогда не знаешь, чего ожидать. Один раз ты уже сорвался и, не скрою, доставил мне много неприятных минут. Больше такого не повторится. Наша фирма закрылась, дорогой. Ты не банкрот, так что можешь организовывать новую. Только не со мной!

Она стояла у окна, и звери как-то незаметно сгруппировались вокруг нее. Кот жался к левой ноге Лолы, Пу И – к правой. Попугай сел на ее плечо и выразительно склонил голову.

– Пошел вон! – отчетливо произнес он.

– Пр-редателей не пр-рощают! – зарычал Пу И.

Кот Аскольд промолчал, но поглядел на Леню с таким презрением, что Маркизу стало горше некуда.

– Ладно, – вздохнул он, – так я и знал, что вы заупрямитесь. Придется применить более действенные методы убеждения.

Он вышел в прихожую и вскоре вернулся оттуда, держа в руках круглую, плотно закрытую корзинку.

– Что это еще? – процедила Лола.

– Сейчас увидишь! – пообещал Маркиз. – Сейчас вы все увидите…

Попугай Перришон из-за этих его слов почему-то забеспокоился и перелетел с Лолиного плеча на платяной шкаф. Только преданный песик и кот не двинулись с места.

Маркиз осторожно открыл корзинку и позвал нежным голосом:

– Выходи, милая, вот мы и дома!

Сначала из корзинки никто не показался, но через минуту, когда неугомонный Пу И, страдавший чрезмерным и зачастую небезопасным любопытством, приблизился и вытянул шею, из корзинки показалась плоская голова с двумя маленькими блестящими глазками по бокам. Змея огляделась по сторонам, вытянулась и застыла в позе перископа.

– Что это?! – взвизгнула Лола.

– Разрешите представить вам Клеопатру! – весело заговорил Маркиз. – Мы познакомились у нее на родине, в Египте, и так подружились, что я решил взять ее с собой. Не стесняйся, не стесняйся, моя девочка, вылезай из корзинки! – добавил он ласково.

Змея перевесила голову через стенку корзины и медленно заструилась черным блестящим шлангом по полу. Лола заорала что-то нечленораздельное и одним прыжком вскочила на кровать. Пу И окаменел на месте и жалобно заскулил. Даже невозмутимый бесстрашный кот Аскольд изящным прыжком взвился на шкаф, столкнув оттуда всполошившегося попугая, который от неожиданности не смог найти места, куда бы примоститься, и бестолково заметался по комнате, размахивая крыльями и крича:

– Кошмар-р! Кошмар-р! Дур-рдом!

Змея, обогнув кровать, целеустремленно направилась к застывшему, как изваяние, Пу И. Лола протянула руку и героически выхватила песика прямо из-под ее жала. Пу И плюхнулся на кровать, откинул лапы и закатил глаза, имитируя глубокий обморок.

– Убери! – душераздирающим голосом закричала Лола. – Убери немедленно эту мерзкую тварь!..

– Не могу, – Маркиз развел руками, – боюсь, что она слишком увлеклась погоней за Пу И. Придется принести его в жертву…

Услышав такое, Пу И свалился в обморок по-настоящему.

– Никогда! – закричала Лола. – Ни за что! Я сама убью ее! Изрежу на мелкие кусочки!

– Ты сначала сумей дойти до кухни и достать нож, – хладнокровно заметил Маркиз.

Лола прикинула расстояние и взмолилась:

– Ленечка, миленький, сделай что-нибудь!

– А ты не будешь больше называть меня предателем?

– Нет-нет, никогда!

– И ты пустишь меня жить в эту квартиру и больше не будешь настраивать против меня зверей?

– Конечно, конечно, – пробормотала Лола, в ужасе наблюдая, как змея пытается заползти на кровать.

– Даешь честное слово? – Леня ковал железо, пока горячо.

– Даю, даю, только убери ее!

– Ну ладно, – Леня спокойно взял змею поперек туловища и запихнул ее в корзинку. Попугай, увидев сверху этот маневр, так удивился, что остановился в воздухе, забыв о необходимости махать крыльями, и свалился на кровать, прямо на Пу И. Песик очухался и напустил лужу прямо на покрывало.

– Что это значит?! – выдохнула Лола, обессиленно плюхнувшись на мокрую кровать, потому что ноги ее не держали больше. – Ты там, в Египте, научился укрощать ядовитых змей?

– Я тебя умоляю! – вздохнул Маркиз. – Я просто хорошо знаю, как укротить тебя.

– Объяснись! – сердито приказала Лола.

– Только помни, дорогая, что ты дала честное слово… Так вот, ни минуты я не сомневался, что ты меня не впустишь обратно по-хорошему. Пришлось привлечь на помощь Сережу…

– Какого Сережу? – тупо спросила Лола.

– Там, в корзинке, абсолютно безобидный ужик, – рассмеялся Маркиз, – и зовут его очень мило – Сережа. Я его в живом уголке у детей позаимствовал, тут неподалеку…

– Ленька, я тебя убью! – заорала Лола. – И никакие честные слова тебе не помогут!

– Родную природу нужно знать и любить, – Леня ловко увернулся от диванной подушки, запущенной Лолой в его голову, – распознала бы сразу ужика, тогда бы и не помирала со страха…

– Все равно, унеси его из дому немедленно!

– Конечно, унесу, – согласился Маркиз, – я же обещал его вернуть через час. Нехорошо детей обманывать…

Content

Наталья Александрова
Небо в шоколаде