Михалков Сергей Владимирович

Сам о себе

Литературная автобиография

Многие взрослые в детстве рисовали, писали стихи, играли в школьном театральном кружке, но ни художниками, ни поэтами, ни артистами впоследствии не стали. Автор этих строк мог стать геологом или освоить какую-нибудь профессию, однако стал писателем.

— Почему вы стали писателем?

— Когда вы написали первое стихотворение?

— Что нужно для того, чтобы стать поэтом?

— Почему вы пишете для детей?

Десятки подобных вопросов задают мне в разных аудиториях. Вот почему с теми, кто тянется к перу и чистому листу бумаги, мне хочется поделиться своим профессиональным опытом, а заодно и рассказать свою биографию. Может быть, кому-то это пригодится…

Родился я 12 марта 1913 года, в Москве. Но прежде несколько слов о моем отце…

«Владимира Александровича Михалкова я знаю в течение двадцати лет. Судьбе было угодно за это время сталкивать нас в самых разнообразных жизненных положениях. Я был его учителем, добрым знакомым, поверенным в делах и, наконец, подчиненным. Владимир Александрович глубоко порядочный человек, неутомимый работник, весьма опытный и талантливый администратор. Я совершенно уверен в том, что Владимир Александрович будет ценнейшим работником у Вас в Управлении.

С приветом

Наркомюст Турк. республики

Алексей Васильев».

Я держу в руках пожелтевшую от времени служебную записку, датированную 31 марта 1923 года, и память воскрешает передо мной образ моего отца, так и не дожившего до своего пятидесятилетия. Умер он в городе Георгиевске на Северном Кавказе от крупозного воспаления легких 24 декабря 1932 года. Были бы тогда, в начале тридцатых годов, на вооружении нашей медицины антибиотики, может, и дожил бы до наших дней этот полный творческой энергии, целеустремленный и бесконечно преданный своему любимому делу человек.

Коренной москвич, выходец из русской дворянской семьи, мой отец безоговорочно принял Великую Октябрьскую революцию.

В первые годы становления Советской власти разрушенное народное хозяйство страны нуждалось в честных и образованных специалистах. Во главе агротехнической службы молодой организации Птицеводсоюза встала соратница В.И.Ленина — Маргарита Васильевна Фофанова. В числе ее ближайших сотрудников оказался и В.А.Михалков, впоследствии один из видных основоположников советского промышленного птицеводства…

1925 год.

Вспоминаю себя книгоношей. Мне двенадцать лет. Я хожу по домам подмосковного поселка Жаворонки и предлагаю приобрести брошюру под названием «Что нужно знать крестьянину-птицеводу». Брошюра издана Книгосоюзом. Автор ее — мой отец.

Человек по своей натуре масштабный и инициативный, он был одержим идеей перестройки частного крестьянского птицеводства в крупное государственное. Недостаточное знание английского языка при насущной потребности и желании перенять передовой опыт товарного птицеводства капиталистических стран потребовало от отца упорной систематической работы над собой, совершенствования своих знаний.

Не случайно уже вторая книга отца называлась: «Почему в Америке куры хорошо несутся?»

Однажды мы получили из-за границы, кажется из Лондона, оригинальную посылку: в ней лежал упакованный в вату десяток крупных яиц. Яйца поделили между курами-наседками. Три яйца оказались «болтунами», зато из остальных вывелись… утята! Это были предвестники ставшей потом столь популярной у нас в стране породы яйценоских уток «индийский бегун», ярым поклонником и пропагандистом которых был мой отец.

Вспоминается и другой семейный случай, на этот раз характеризующий моральные устои моего отца.

Мне, тринадцатилетнему юнцу, посчастливилось выиграть в московском ГУМе в лотерее за несколько копеек… бутылку портвейна! Гордый своей удачей, я вернулся домой и простодушно протянул бутылку отцу:

— Это тебе, папа!

— Где ты ее взял? — спросил отец.

— Выиграл в лотерее! — воскликнул я.

Отец молча вышел во двор, на моих глазах отбил горлышко бутылки об угол мусорного ящика и, вылив вино на землю, спокойно, но веско сказал:

— Никогда не играй! Запомни!

И я на всю жизнь запомнил…

Моя мать, Ольга Михайловна Михалкова, урожденная Глебова, женщина безгранично добрая, мягкая и беззаветно преданная семье, в прошлом была сестрой милосердия, некоторое время учительствовала, а затем целиком посвятила себя мужу и детям. Семья наша, насколько я себя помню, жила очень скромно — всегда на что-то недоставало денег, и матери хватало забот: надо было воспитывать меня и моих младших братьев — Александра и Михаила, помогать отцу в его неутомимом изобретательстве всевозможных механических кормушек и других приспособлений для разведения домашней птицы. Большую часть своих гонораров за книги отец тратил на осуществление своих изобретений.

За заслуги отца мать получала персональную пенсию. Умерла мама в Москве, в 1943 году.

Писать стихи я начал рано. Мне было немногим больше десяти лет, когда беспризорники, проникшие в нашу квартиру, похитили шкатулку с моими «сокровищами», среди которых вместе с перочинным ножом и рогаткой хранилась общая тетрадь с начисто переписанными моими первыми стихотворениями.

В 1945 году в Горьком, после моего выступления в зале Горьковской филармонии, знавшая когда-то нашу семью А.Н.Румянцева передала мне бог весть как сохранившиеся у нее восемь моих стихотворений, датированных 1924–1925 годами. Была среди них и моя первая басня.

КУЛЬТУРА

(Басня)

На сходке летом как-то раз

Не то московский кум Тарас,

Не то товарищи Матвей или Егор,

Не знаю, право, кто из них

(пять месяцев прошло с тех пор),

Завел культурный разговор:

«Что вот, мол, так и так,

Товарищи мои.

В селе у вас

Лишь щи да квас;

Все так же, словно брат с сестрой,

Соха в почете с бороной.

Вам надо б трактор завести

(к культуре ближе подойти),

Вам надо б радио в деревне провести».

И ну рассказывать и ну доказывать…

Но тут неглупый кум Фадей

(что из толковых был людей

И ход и выход каждый знал)

Недолго думая сказал:

«Мы о культуре все уж знаем,

На трактор деньги собираем,

А ты бы, добрый гражданин,

Пожертвовал бы хоть алтын,

Вместо того чтоб говорить

и трактор с радио-м хвалить».

. . . . . . . . . .

Мораль сей басни такова:

Что много тех людей на свете белом,

Которым надо рассказать,

Что людям лучше помогать

Не только словом, но и делом.

Жили мы круглый год на даче, принадлежавшей неким Яковлевым, занимая первый этаж дома, одиноко стоявшего в запущенном парке. Ходить в школу было далеко, и потому первоначальное образование я получил в семье.

Кто-то из знакомых порекомендовал родителям взять для присмотра за детьми оставшуюся без работы прибалтийскую немку. Эмма Ивановна Розенберг вошла в нашу семью и с присущей ей немецкой педантичностью взялась за воспитание своих подопечных.

Я с душевной теплотой вспоминаю эту сухопарую, жилистую старую деву, заложившую в мой характер основы самодисциплины и обучившую меня немецкому языку настолько, что я еще в детстве мог свободно в первоисточнике читать Шиллера и Гете. Не прошли мимо меня и приключенческие романы немецкого автора Карла Майя, которыми я зачитывался при свете карманного фонаря, накрывшись с головой одеялом, в те часы, когда детям было положено спать.

Не обошлось в моем домашнем воспитании и без сельского попа.

Две зимы кряду наезжал к нам на своей лошадке, три раза в неделю, молодой священник — отец Борис, он же Борис Васильевич Смирнов. В его задачу входило преподать мне основы географии, истории и русского языка. По своей инициативе он попытался было занять меня и законом божьим, однако старания его были безуспешны, ибо «агитки» Демьяна Бедного начисто вытесняли из моей головы и Новый и Ветхий заветы.

В обычную школу я пошел с четвертого класса после переезда семьи в Москву.

Отец познакомил меня со стихами Маяковского, Есенина, Демьяна Бедного. Влияние именно этих поэтов наиболее сильно сказалось на моих детских поэтических опытах. Но больше всего я любил сказки Пушкина, басни Крылова, стихи Лермонтова и Некрасова.

Коротая вечера, я выпускал домашний «литературно-художественный» журнал, был одновременно и редактором, и художником, и единственным автором этого издания. Читателями этого журнала были домашние и ближайшие родственники, посещавшие нас.

Приведу одно из стихотворений, «опубликованных» в моем журнале:

РЕКА

Как змея извиваясь

Меж крутыми брегами,

Течет речка в озера

Голубыми водами.

По брегам растут ивы,

Что раскинули ветви,

Посредине же речки

Рыбаки тащат сети.

Ее воды прозрачны,

Дно песчано, глубоко,

По брегам же местами

Растет кучкой осока.

Верхоплавки играют,

Щуки ходят кругами.

Течет речка в озера

Голубыми водами.

Отец послал без моего ведома несколько стихотворений на отзыв одному известному московскому поэту. «У мальчика есть способности. Однако трудно сказать, будет ли он поэтом. Могу только посоветовать: пусть больше читает и продолжает писать стихи», — гласил ответ Александра Ильича Безыменского.

Домашние публикации меня не удовлетворяли. Я мечтал напечататься по-настоящему…

Сочинив однажды в стихах «Сказку про медведя» и переписав ее печатными буквами, я направился в одно из московских издательств. Оно помещалось в небольшом особняке под № 7 по Гоголевскому бульвару. Это было частное издательство Мириманова, издававшее детские книжки. С трепетом вошел я в помещение, в котором волнующе пахло типографской краской. Меня провели к «самому главному». Маленький щуплый старичок с козлиной бородкой, в толстовке, принял меня как настоящего автора. Он предложил мне сесть, мельком просмотрел рукопись и попросил оставить ее на несколько дней. На прощанье он протянул мне три рубля. Это был мой первый денежный аванс! Надо ли рассказывать, что я, выйдя за ворота, тут же оставил его у моссельпромщицы, торговавшей с лотка ирисками и соевыми батончиками.

А спустя неделю я держал в дрожащих пальцах напечатанный на издательском бланке ответ, в краткой, но убедительной форме отклонявший мою рукопись как непригодную для издания.

Этому предшествовал трагикомический момент: письмо было адресовано мне, однако сперва попало случайно в руки отцу, который, не обратив внимания на инициалы адресата, вскрыл его и, не разобравшись, принял ответ издательства на свой счет — он как раз ждал письма из какого-то журнала, куда послал свою статью…

Сколько еще подобных отказов получил я из разных редакций, пока наконец в июльской книжке журнала «На подъеме» за 1928 год (г. Ростов-на-Дону) не появились мои первые «по-настоящему» напечатанные стихи «Дорога»:

Черный ветер гнет сухой ковыль,

Плачет иволгой и днем и ночью,

И рассказывают седую быль

Зеленеющие бугры и кочки.

Гнутся шпалы, опрокидываясь вдаль,

Убегая серыми столбами.

И когда мне ничего не жаль,

Кочки кажутся верблюжьими горбами.

«Очень не восхищайтесь, учитесь работать и шлите нам свои стихи», писал мне, пятнадцатилетнему начинающему поэту, секретарь редакции, высылая в Пятигорск авторский номер журнала. К этому времени наша семья переехала из Москвы в Пятигорск.

Город мой, Пятигорск!

Мой приветливый город

Руки к солнцу простер,

Украшая Кавказ.

И не зря говорят:

Ты и близок и дорог

Тем, кто видел тебя

Хоть один только раз!

Город мой, Пятигорск!

Это в сумраке синем

Неподвижный орел

На заветной скале.

Здесь великий поэт

Сын великой России

В смертный час остывал

На горячей земле!

Пятигорск, Пятигорск!

Ставрополье родное!

Золотые дубы на груди Машука,

Строгий профиль Бештау

Вы повсюду со мною,

Память сердца о вас

Глубока и крепка!

В 1927 году Терселькредсоюзом на постоянную работу была приглашена из Москвы группа специалистов-птицеводов. Одним из первых откликнулся на этот призыв мой отец.

Мы поселились на окраине Ново-Пятигорска, в небольшом одноэтажном, сложенном из самана доме № 231 по Февральской улице, в непосредственной близости от ипподрома.

Большой знаток и любитель лошадей, отец брал нас по воскресеньям на скачки. В высоких желтых сапогах и в таком же желтом кожаном картузе, он сам походил скорее на заядлого «лошадника», чем на ученого-куровода. Общительный и веселый, не терпящий никакой грубости в обращении, взыскательный к себе и другим, он всегда был окружен единомышленниками и учениками.

— Мне бы и в голову не пришло поехать работать на Терек, да разве устоишь, если Владимир Александрович приглашает?! — признался мне много лет спустя верный друг моего отца зоотехник-селекционер И.Г.Зайцевский.

В те годы не один И.Зайцевский посвятил свою жизнь развитию птицеводства на Северном Кавказе. Мне хорошо запомнились имена И.Володкина, Б.Горецкого, А.Афонина, С.Фридолина — энтузиастов отечественного птицеводства, знакомых и друзей нашей семьи, объединенных общностью теоретических и практических интересов.

Отец целыми днями пропадал на птицефермах, на организованной им первой в СССР инкубаторно-птицеводческой станции, в командировках по Терскому краю. В свободное время он изобретал, писал… Наибольшей известностью у птицеводов пользовались его работы: «Чем хороши и почему доходны белые леггорны», «Правильное кормление яйценоских кур», «Что такое пекинская утка и какая от нее польза», «Новые пути кооперирования птицеводства», «Разведение уток, гусей, индеек» и другие популярные брошюры. Менее чем за десять лет было опубликовано около тридцати его работ.

«…Я, Михалков В.А., обязуюсь в целях скорейшей реализации заданий партии по развитию товарного птицеводства напрячь все силы для получения от курицы белый леггорн цыплят весом не менее килограмма к возрасту двух месяцев при воспитании их в батарее», — писал мой отец, объявляя себя «ударником 17-й Всесоюзной партконференции».

Много лет спустя в журнале «Птицеводство» (№ 10, 1967 г.), посвященном пятидесятилетию Советской власти, в разделе «Они начинали», я увидел имя своего отца в числе ветеранов советского птицеводства. Меня глубоко взволновали строки, которые я прочитал в статье, рассказывавшей о нем как об одном из основоположников этой важной отрасли сельского хозяйства:

«В конце двадцатых годов Владимир Александрович переехал в г. Пятигорск, он стал работать в окружном животноводческом кооперативном союзе. Человек, обладавший исключительной творческой энергией, постоянным стремлением принести максимальную пользу, он не жалел времени и сил для внедрения в практику всего нового, прогрессивного, передачи своих знаний и опыта молодым специалистам. Его деятельность оставила заметный след в развитии птицеводства в Ставропольском крае…»

27 августа 1966 года решением исполкома Пятигорского городского Совета депутатов трудящихся мне было присвоено звание «Почетный гражданин города Пятигорска». Это почетное звание я мысленно делю сегодня со своим отцом…

Благосклонно относясь к моим литературным упражнениям, отец предложил мне как-то написать десяток четверостиший для сельскохозяйственных плакатов, посвященных птицеводству, автором которых он являлся. Я охотно выполнил заказ. Четверостишия, прославлявшие колхозных птицеводов и агитирующие за современные методы птицеводства, были опубликованы. Отец крепко пожал мне руку, и это рукопожатие было для меня дороже всякого гонорара.

К этому времени я уже стал одним из авторов краевой газеты «Терек», выходившей в Пятигорске. Первой моей публикацией в этой газете была «Казачья песня»:

Качалась степь осокою,

Гармонь рвала бока…

…Казачка черноокая

Любила казака…

(«Казачья песня», 1929)

Я был зачислен в актив при Терской ассоциации пролетарских писателей (ТАПП), которой руководил в те годы известный на Тереке драматург Алексей Славянский. Это была колоритная фигура. Он ходил в черкеске с газырями, затянутый серебряным наборным поясом, при кинжале, и от всего его облика так и веяло казачьей удалью и гражданской войной.

Вспоминаются литературные вечера, на которых читали свои произведения пятигорские литераторы: Воробьев, Трумпельдор и другие. Все они были значительно старше меня, чаще публиковались, но, к сожалению, не оставили большого следа в литературе последующих лет…

Многим обязан я и моему школьному учителю русского языка и литературы А.Сафроненко, по-отечески поддерживавшему меня в моем стремлении стать настоящим писателем.

Мне не довелось встречаться ни с М.Горьким, ни с В.Маяковским. Потрясенный смертью великого поэта, я написал стихи и послал их в редакцию одной из московских газет с просьбой не высылать мне гонорара. Стихи напечатаны не были…

В 1930 году по окончании пятигорской школы 2-й ступени имени 25-го Октября я решил начать самостоятельную жизнь…

«…Посылаю сына в Москву, чтобы попытаться поставить его на ноги. Его задача получить нужное для писателя образование — путем работы в библиотеке, посещения театров, диспутов и общения с людьми, причастными к культуре. Если в течение года он сумеет двинуться вперед и будут какие-либо надежды, то возможно учение в литературном техникуме, если нет — он поступит на завод рабочим и потом будет учиться по какой-нибудь специальности…» — писал отец в письме своей сестре М.А.Глебовой, проживавшей в столице.

— Больше всего ты любишь писать стихи. Пробуй свои силы. Учись дальше. Попробуй вылечиться от заикания. Работай над собой. Может быть, со временем из тебя что-нибудь и выйдет. Но главное, чтобы из тебя вышел человек! напутствовал он меня, провожая в Москву.

Мне исполнилось семнадцать лет.

Страдая с детства дефектом речи — заиканием, я никогда не стеснялся своего недостатка. В определенных трагикомических ситуациях я так умел обыграть свое заикание, что в школе никому из моих сверстников и в голову не могло прийти посмеяться надо мной.

Человек, лишенный чувства юмора, чаще всего обидчив и потому несчастен. Ему трудно жить среди людей. Он мнителен и любую безобидную шутку в свой адрес может воспринять как оскорбление. Зато бесценно свойство человека, умеющего посмеяться над собой. Это я хорошо усвоил с детства.

Полный надежд, готовый преодолеть любые житейские невзгоды, я покинул отчий дом…

Существовать на литературный заработок было трудно. В течение трех последующих лет я сменил ряд профессий: работал разнорабочим на Москворецкой ткацко-отделочной фабрике, был помощником топографа в геологоразведочной экспедиции в Восточном Казахстане и в изыскательской партии Московского управления воздушных линий на Волге. Мне пришлась по душе дружная кочевая жизнь геологоизыскателей — жизнь, полная романтических неожиданностей, трудностей и приключений. Но я не оставлял мечты о литературном творчестве.

С 1933 года я стал более или менее часто печататься в столичной прессе. Мои стихи появлялись на страницах «Огонька» и «Прожектора», на газетных полосах «Известий», «Комсомольской правды», «Вечерней Москвы», «За коммунистическое просвещение». Опубликованная в «Огоньке» песня «Марш эскадрилий» была неожиданно перепечатана «Правдой». К этому времени относится начало моей долголетней дружбы с такими выдающимися мастерами советской эстрады и театра, как Рина Зеленая и Игорь Ильинский, в исполнении которых впервые зазвучали со сцены и по радио мои стихи для детей.

Я был зачислен на внештатную работу в отдел писем редакции «Известий». Здесь я впервые встретил ставшего на многие годы моим близким другом молодого, но уже популярного писателя и фельетониста Льва Абрамовича Кассиля. На всю жизнь останется для меня примером образ этого чудесного человека, неутомимого газетчика, подлинного патриота и одного из зачинателей советской детской литературы, отдавшего всю свою жизнь, весь свой талант делу воспитания детей и юношества.

Молодые поэты и прозаики тридцатых годов принимали живое участие в работе заводских литературных кружков, выступали на страницах многотиражек, в рабочих и студенческих аудиториях, по командировкам редакций выезжали на новостройки и в колхозы страны. Пафос первых пятилеток вдохновлял молодую литературную смену, и старшее поколение писателей подавало ей достойный пример. В эти годы для меня, как и для многих моих товарищей и сверстников по литературному объединению при журнале «Огонек» (А.Недогонов, Е.Долматовский, Л.Ошанин и др.), равно как и по Литературному институту имени А.М.Горького (К.Симонов, М.Алигер, С.Васильев и др.), стало насущной потребностью творчески откликаться на события времени. У меня вырабатывалось все более активное отношение к жизни, внутренняя потребность черпать свое вдохновение в делах и мыслях современников. Я писал стихи о челюскинцах и папанинцах, о пограничниках и зарубежных пионерах, поднимал свой еще не окрепший поэтический голос против фашизма.

…Есть в пограничной полосе

Неписаный закон:

Мы знаем все, мы знаем всех:

Кто я, кто ты, кто он.

Чтоб не могли в твоем краю

Орудовать враги,

Будь зорче!

Родину свою,

Как око, береги!..

(«Враг»)

Моя «Итальянская песенка» была посвящена событиям в Абиссинии:

…Я хочу, мой черноглазый,

Чтобы никогда

Ты не знал, сынок, про газы,

От которых люди сразу

Слепнут навсегда.

Что не будешь ты солдатом,

Я мечту таю,

Если будешь ты солдатом

Будешь ты другим солдатом

И в другом бою.

(«Итальянская песенка»)

В годы героической борьбы испанского народа за свою свободу были написаны стихи об астурийском горняке, погибшем под стенами Мадрида, опубликована антифашистская баллада «Жили три друга-товарища в маленьком городе Эн…» и стихотворение «Испанский мальчишка в Испании жил». Вышла несколькими изданиями поэма «Миша Корольков», посвященная пионеру, попавшему в плен к японцам, захватившим советский пароход.

…Не случится с ним несчастья,

Пионер домой придет:

На глазах Советской власти

Человек не пропадет!

(«Миша Корольков»)

Вслед за первым сборником стихов, выпущенным в библиотечке «Огонек», стали выходить мои книжки, в которых все большее место стали занимать стихи для детей.

Мои творческие начинания в области литературы для детей были замечены и получили признание. В 1937 году я был принят в члены Союза советских писателей.

На примере собственной литературной судьбы у меня сложилось представление о том, что большинство людей родится с задатками каких-либо способностей. Важно только, чтобы среда, в которую попадает человек, способствовала их выявлению. Любая способность может превратиться в дарование, если ее вовремя доброжелательно заметить, точно направить и разумно поддержать. Но направлять и поддерживать — это тоже талант, доступный не всем. Мы знаем, как иные доброжелательные литераторы, стремясь выпестовать молодого автора, начинают дописывать, «дотягивать» его слабые произведения вместо того, чтобы помочь начинающему понять, в чем слабость его творений. Если автор не дает себе труда исправить недостатки самостоятельно, а с удовольствием принимает в подарок чужие строчки, мысли и образы, то он ничему не научится и повторит свои ошибки. Если же начинающий литератор вам заявляет, что ему легче написать новое произведение, чем исправлять уже написанное, то знайте, что он безнадежен, писателя-профессионала из него не выйдет.

Сколько мы знаем одаренных художников, которые пишут посредственные пейзажи или натюрморты, в то время как пафос их дарования — в сатирическом жанре! Как часто артист, обладая острокомедийным талантом, мнит себя на сцене героем-любовником. Один из любимейших и прославленных актеров, будучи юношей, пришел в Московский Художественный театр держать экзамен.

Он читал, конечно, то, что ему казалось наиболее выигрышным, героическое стихотворение «Человек», начинавшееся следующими строками:

Пусть перл созданья Ты, могучий царь творенья,

Кто дал Тебе венец твой золотой?

Представьте эти стихи, полные ложного пафоса, в исполнении… Михаила Михайловича Яншина, ибо речь идет именно о нем. Явное несоответствие характера произведения и данных исполнителя было настолько разительным, что экзаменаторы во главе с Лужским дружно засмеялись и попросили Яншина прочитать лучше басню Крылова. Она-то и помогла увидеть яркое комедийное дарование этого актера «божьей милостью». Все это имеет прямое отношение к автору этих строк. В двадцать лет я писал стихи для взрослых — довольно посредственные стихи. Одни были немного лучше, другие — немного хуже. Они публиковались в газетах и журналах, но все это был, так сказать, поэтический «середняк».

На моем молодом литературном пути было много памятных встреч и знакомств, жизнь щедро одарила меня дружбой с людьми незаурядными. Многим из них я обязан на всю жизнь.

Александр Александрович Фадеев.

Он был душевно щедр и скромен, добр и отзывчив, резок и принципиален в своих суждениях даже тогда, когда в чем-либо ошибался. Он любил читать вслух стихи, петь протяжные русские песни, бродить с ружьем по лесам и болотам, общаться с друзьями. Он умел спорить и полемизировать, защищать то, что ему нравилось, и нападать на то, что было противно его натуре.

Он был демократичен в самом прямом смысле этого слова, и его обаяние покоряло собеседника раз и навсегда.

Таким я знал Александра Фадеева на протяжении двадцати пяти лет. Мне было двадцать три года, когда я, почитатель его «Разгрома», опубликовал в «Огоньке» стихотворение, посвященное А.Фадееву. Он заподозрил начинающего поэта в желании польстить ему, одному из руководителей Союза писателей. Увидев автора, он прямо так и сказал ему это, глядя в глаза. Но автор незрелых виршей написал эти стихи вполне искренне, и он поверил ему. И сменил гнев на милость, сказав при этом, что «стишки-то все-таки не ахти!».

Так состоялось наше знакомство.

Мои первые стихи для детей сразу обратили на себя его внимание. Он заинтересовался ими, взял на себя негласное шефство над молодым детским писателем и в 1938 году выступил в «Правде» со статьей «Стихи С.Михалкова», в которой с большой убежденностью поддержал мои опыты в новом для меня жанре поэзии для детей.

С начинающим литератором, в которого он верил, Фадеев говорил всегда как равный с равным. Его разговор носил часто нелицеприятный характер, но он никогда не разочаровывал собеседника, а, наоборот, окрылял. И если уж он хвалил, то похвала его была стопроцентно надежной. Его тонкий вкус художника, политическое классовое чутье бойца и поэтические привязанности давали право так думать.

Мы часто бывали на охоте. Ездили обычно одной и той же компанией: художник, актер, доктор и еще один-два человека из близких знакомых. Это были незабываемые поездки! Фадеев полностью отключался от городской сумятицы с ее нескончаемыми совещаниями и заседаниями. Он растворялся в природе, и не было веселее его собеседника за чайным столом в натопленной избе, когда наступает традиционная минута охотничьих рассказов, забористых шуток и непосредственных воспоминаний. Фадеев умел слушать других, и его искренний заливистый смех был достойной наградой тому, кто, в свою очередь, сумел занять компанию своей «байкой».

На охоте можно было говорить с Фадеевым о чем угодно, только не о делах. В таких случаях он мрачнел, отвечал неохотно и, наконец, мог даже оборвать собеседника на полуслове. Может быть, поэтому он и ездил на природу чаще всего с людьми «нелитературного цеха».

О его принципиальности можно было судить хотя бы по такому факту, имеющему прямое отношение к автору этих строк.

В 1949 году на сцене Большого театра Союза ССР с успехом шла комическая опера Б.Сметаны «Проданная невеста». Спектакль был выдвинут на соискание Государственной премии, и в числе коллектива участников и создателей спектакля стояла и моя фамилия как автора русского текста. На одном из решающих заседаний Комитета по Государственным премиям (членом которого был и я) по предложению А.А.Фадеева, являвшегося председателем комитета, моя кандидатура была снята с голосования.

После заседания Фадеев как ни в чем не бывало пригласил меня пообедать. Мы сидели у него дома вдвоем за обеденным столом, и я, естественно, не удержался, чтобы не вернуться к интересующему меня вопросу. Ведь ни у кого, кроме Фадеева, не было сомнения в том, что я, как автор русского текста «Проданной невесты», наряду с балетмейстером и художником спектакля, режиссером и исполнителями могу считаться полноправным кандидатом на соискание высокой награды.

— И не думай! — сказал простодушно Фадеев, когда я изложил ему мои «веские доводы». — Ты можешь писать оригинальные произведения, а этот твой текст, может быть, сам по себе и хорош, да не самостоятелен! За эту работу премии тебе не полагается, и ты ее не получишь! Это я тебе говорю! Да, да! Вот так! Пиши больше для детей!..

Спектакль получил Государственную премию. В списке удостоенных звания лауреата я себя не искал. Но Фадеева полюбил и зауважал еще больше. Он был не из тех, кто мог «порадеть родному человечку», поступясь своими принципами.

Саша, как мы привыкли называть Фадеева в своей среде, являл собою образец писателя-коммуниста, всем своим существом влияющего на развитие литературных процессов, отдающего все свои силы и помыслы делу служения Коммунистической партии и своему народу…

Самуил Яковлевич Маршак.

Я познакомился с ним в середине тридцатых годов.

Пионерский отдел Московского городского комитета комсомола предложил мне принять участие в конкурсе на пионерскую песню. С комсомольской путевкой в кармане я выехал в один из пионерских лагерей Подмосковья, где прожил с ребятами около месяца. Вместе с ними ходил в походы, купался, удил рыбу, зажигал пионерские костры.

По возвращении я написал несколько песен («Песню о Павлике Морозове», «Песню о пионере Мите Гордиенко», «Песню о пионерском барабане») и совершенно неожиданно для себя несколько веселых стихов для детей, которые снес «на пробу» в редакцию журнала «Пионер». Редактором журнала был талантливый писатель и журналист, один из неутомимых организаторов детской литературы (он погиб на фронте в первые же месяцы войны) — Борис Ивантер.

Мои стихи «Три гражданина» Ивантеру понравились, и они появились на страницах журнала. Успех меня окрылил. Теперь я дерзнул сочинить целую поэму для ребят. Это был первый вариант «Дяди Степы».

Прочитав поэму, Ивантер мне сказал:

— Ну вот! Теперь вы начали всерьез писать для детей. Надо бы вас познакомить с Маршаком.

Маршак жил в Ленинграде. И вот редакция «Пионера» командирует меня с рукописью «Дяди Степы» на консультацию к Маршаку. Это была вторая в моей жизни творческая командировка. Признаться, не без душевного трепета вошел я в здание ленинградского Дома книги на Невском проспекте, где в нескольких тесных комнатах размещалась редакция детского отдела, возглавляемого С.Маршаком.

Самуил Яковлевич принял меня сразу же. И «Дядю Степу» прочитал при мне. Таков уж был стиль работы в этой редакции, где каждого нового человека встречали так, будто его самого и его рукопись давно уже здесь поджидали. Разговор с Маршаком мне хорошо запомнился. И если впоследствии я не счел своего «Дядю Степу» случайным эпизодом в литературной работе, а продолжал трудиться для юного читателя, то в этом, может быть, прежде всего заслуга Самуила Яковлевича Маршака.

За «Дядю Степу» он похвалил меня, но одновременно и пожурил, объяснив, что мой добрый великан должен еще подрасти духовно. Юмор детских стихов, говорил он, заблистает еще ярче, если вы не побоитесь дать простор лирическому чувству. Лирика, как и юмор, одинаково необходима в детских стихах.

В тот же день Маршак пригласил меня в детский клуб, душой которого был он сам. Несколько одаренных ленинградских школьников, любящих литературу и пробующих свои силы в стихах и прозе, были завсегдатаями этого клуба. Маршак представил меня как молодого московского поэта и попросил прочитать «Дядю Степу».

Маршак был строгим и требовательным наставником. Он был нетерпим к дурным стихам, но он был убежден, что поэтам, в особенности молодым, сперва нужно указать на сильные стороны их творчества, а затем уже на слабые, отмечать то, что безусловно получилось, и обычно начинал беседу с оценки лучших строк, советуя подтягивать до их уровня все остальные. Так он говорил о моем «Дяде Степе», в первую очередь сосредоточившись на том, что, с его точки зрения, заслуживало одобрения.

И впоследствии, когда я приходил к нему, уже на московскую квартиру, в его прокуренный кабинет, где он безотрывно трудился за своим заваленным книгами и бумагами письменным столом, поистине с фантастическим упорством отдаваясь творчеству и нисколько не заботясь о своем здоровье, — он с прежним вниманием и доброжелательством слушал и читал мои новые стихи. Помню, он не раз повторял дорогую ему мысль и однажды написал в статье к моему пятидесятилетию, что любимыми становятся только детские писатели, которые по-настоящему одарены живым воображением, непосредственностью чувства, способностью играть всерьез, оставаясь детьми и в зрелые годы.

Кажется, я научился узнавать Маршака не только по глуховатому, задыхающемуся голосу, но и по самому телефонному звонку, как казалось мне, напористому, нетерпеливому…

Высказав мне несколько точных, проницательных суждений, он обычно добавлял в конце:

— И никогда не забывайте, голубчик, что по книгам детских писателей ребенок учится не только читать, но и говорить, но и мыслить, чувствовать…

«Друг мой Маршак!» — так говорил о Самуиле Яковлевиче великий Горький. Вместе они создали детскую литературу, воспитавшую не одно поколение героев, разгромивших фашизм, покоривших целину и космос, строящих сегодня самое справедливое в истории человечества общество и отстаивающих мир на земле!

Со смертью Самуила Яковлевича Маршака опустел капитанский мостик большого корабля советской детской литературы… Но корабль будет уверенно продолжать свой путь по солнечному курсу, будет по-прежнему открывать для наших детей чудесные архипелаги Новых стихов, Новых повестей, Новых сказок…

И это будет лучшей памятью прославленному капитану той литературы, которая отвечает перед человечеством за будущее планеты.

Мы знали бойца — Маршака,

И вдруг его рядом не стало

Упал знаменосец полка,

Но знамя полка не упало!

Бойцы продолжают поход,

На знамени солнце играет.

Маршак с нами рядом идет:

Поэзия — не умирает!

Надо ли говорить: как дороги мне были встречи и дружба с корифеями детской литературы Маршаком и Чуковским. На протяжении всех лет нашего знакомства они не раз поддерживали меня добрым словом и дружеским советом. Мне не забыть Корнея Ивановича Чуковского, который, узнав о том, что я, тогда еще молодой поэт (1939), награжден орденом Ленина, приехал ко мне домой, чтобы поздравить с высокой наградой. Веселый и озорной Мойдодыр, добрый и мудрый Айболит — Корней Иванович отличался от Маршака большей академичностью и несколько меньшей общественной активностью. Оставаясь кумиром для всех поколений малышей, он последние десятилетия мало писал для них, посвятив себя главным образом литературоведческой работе, однако его выступления по вопросам и проблемам детской литературы, его уникальная книга «От двух до пяти» навсегда останутся для нас яркими страницами истории «суверенной державы» — литературы юного поколения.

Последнее время Корней Иванович жил в подмосковном дачном поселке писателей Переделкино. Наезжая в Москву только по самым неотложным делам, он вел жизнь литератора-труженика, начиная свой рабочий день чуть ли не с восходом солнца.

Незваных гостей он умел со свойственной лишь ему одному лукавой учтивостью вовремя выпроваживать за ворота, однако с приглашенными был неизменно радушен и остроумен.

Многие годы Чуковский вел своеобразный дневник-альбом автографов, известный под названием «Чукоккала», заполняя его записями, стихами, пародиями и рисунками своих современников, чем-либо заинтересовавших его на жизненном пути. Попасть на рукописные страницы этой книги считалось честью.

18 апреля 1937 года при очередном посещении дома Чуковских мне была предоставлена возможность записать что-либо в «Чукоккале». И вот что я написал:

Я хожу по городу длинный и худой,

Неуравновешенный, очень молодой.

Ростом удивленные, среди бела дня,

Мальчики и девочки смотрят на меня…

На трамвайных поручнях граждане висят,

«Мясо, рыба, овощи» — вывески гласят.

Я вхожу в кондитерскую, выбиваю чек,

Мне дает пирожное белый человек.

Я беру пирожное и гляжу на крем,

На глазах у публики с аппетитом ем.

Ем и грустно думаю: «Через 30 лет

Покупать пирожные буду или нет?

Повезут по городу очень длинный гроб,

Люди роста среднего скажут: „Он усоп!“

Он в среде покойников вынужден лежать,

Он лишен возможности воздухом дышать,

Пользоваться транспортом, надевать пальто,

Книжки перечитывать автора Барто…»

Естественно, что подобные стихи можно было написать только в том возрасте, в каком я пребывал в первые годы моего знакомства с Корнеем Ивановичем Чуковским, оценившем пародийный юмор моего юношеского самовыражения…

Москва. Малый Черкасский переулок, дом № 1. Третий этаж. Это — Детгиз, Детиздат, издательство «Детская литература».

Отсюда в 1936 году вышел и зашагал по свету изданный отдельной книжкой с рисунками А.Каневского мой «Дядя Степа». Здесь я свел знакомство и завязал дружбу с неуемным и легендарным, самым юным командиром кавалерийского полка времен гражданской войны — Аркадием Гайдаром. Здесь в коридоре издательства я впервые представился тогда уже популярной молодой детской писательнице Агнии Барто и почтительно пожал руку познавшему тайны природы волшебнику слова — Михаилу Пришвину…

Организованное при непосредственном участии М.Горького и руководимое в разные годы талантливыми организаторами и создателями детской книги: Н.А.Семашко, Л.В.Дубровиной и К.Ф.Пискуновым, — издательство детской и юношеской литературы менее чем за полвека стало в ряд крупнейших издательств мира, выпуская из года в год многомиллионными тиражами лучшие произведения русской, национальной и мировой классики, современных советских и зарубежных авторов, способствующих художественному и идейному воспитанию подрастающего поколения.

С благодарностью вспоминаю я энергичную и волевую женщину — Людмилу Викторовну Дубровину. Это она, в звании майора, в составе группы военных лекторов-пропагандистов, выступала в окопах перед бойцами действующей армии. В годы войны, будучи майором Советской Армии, она продолжала возглавлять самое мирное учреждение на свете — Детгиз и была его директором и после войны. Я высоко ценю ее доверие ко мне. С добрыми напутственными словами она рекомендовала меня в члены партии коммунистов.

Особое чувство глубокого уважения и признательности вызывает у меня образ другого фронтовика, тяжело раненного в боях, бывшего минометчика Константина Федотовича Пискунова, в течение двадцати шести лет руководившего издательством. Человек исключительной скромности и большого личного обаяния, беззаветно преданный любимому делу, он удачно сочетал в себе деловые и моральные качества умелого администратора-коммуниста и вдумчивого, талантливого воспитателя не только вверенного ему коллектива редакторов, но и многих литераторов и художников, ставших впоследствии известными писателями и иллюстраторами книг для детей.

Начав свою трудовую деятельность с двенадцати лет, Константин Федотович Пискунов, с детства пристрастившийся к чтению, всю свою жизнь посвятил детской книге и ее созданию. Я редко встречал человека, который мог бы так искренне радоваться и считать для себя праздником каждую новую творческую удачу молодого, начинающего или уже маститого, признанного автора. Многие из нас обязаны его вниманию, его советам и дружеской принципиальной критике, продиктованной лишь одним желанием: подарить ребенку новую, добротную книжку! И не случайно в течение многих лет его личными друзьями были самые видные мастера советской литературы и книжной графики.

Нет на свете людей незаменимых, но каждый человек неповторим. Однако есть особо неповторимые люди, жизнь и деятельность которых оставляет неизгладимый след в истории. К таким людям относится Константин Пискунов. Истории советской детской литературы нет без имени этого человека…

В апреле 1936 года я женился на Наталье Кончаловской — дочери художника Петра Петровича Кончаловского, удочерив ее трехлетнюю дочь от первого брака Катеньку.

Творческая непринужденность, насыщенная искусством атмосфера дома Кончаловских, где частыми гостями бывали композитор С.Прокофьев, пианист В.Софроницкий, писатели А.Толстой, Вс. Иванов, Илья Эренбург, скульптор С.Коненков, артисты Иван Москвин и Борис Ливанов и многие другие выдающиеся современники, не могла не отразиться на духовном и эстетическом развитии Натальи Кончаловской. Она становится писательницей, пишет популярную поэму в стихах «Наша древняя столица» и повесть «Дар бесценный», посвященную жизни и творчеству ее деда, великого русского художника В.И.Сурикова, создает русский текст к ряду классических опер («Дон-Жуан», «Фальстаф», «Фра Дьяволо», «Манон» и др.). У нас родятся сыновья — Андрей (1938) и Никита (1945).

Осенью 1939 года я был призван в армию и участвовал в освободительном походе наших войск в Западную Украину. Это явилось началом моей литературной деятельности военного писателя-корреспондента.

В первые дни Великой Отечественной войны я был в числе многих литераторов мобилизован для работы в армейской печати. Работал в красноармейской газете Южного фронта «Во славу Родины», затем (после перенесенной контузии во время налета вражеской авиации на Одессу) в редакции газеты «Сталинский сокол».

В газете «Во славу Родины» работали вместе со мной такие известные писатели, как Борис Горбатов, Константин Паустовский, Илья Френкель, Николай Кружков, Владимир Поляков. Некоторые из них уже побывали на Карельском перешейке или участвовали в освобождении Западной Украины. В «Сталинском соколе» был не менее авторитетный писательский коллектив: братья Тур, Натан Рыбак, Г.Эль-Регистан…

Выполняя задание своего командования в действующей армии, мне приходилось писать очерки и заметки, стихи и юмористические рассказы, тексты к политическим карикатурам и листовкам. Мы, армейские журналисты, не просили у редактора двух недель для того, чтобы написать стихотворение или очерк, мы писали, сидя где-нибудь на пеньке в лесу или в землянке, все, что тогда было нужно нашему читателю в солдатской шинели. И пусть немногое из того, что мы в те годы написали, осталось жить в наших авторских сборниках, но это была великолепная школа оперативности, внутренней собранности, воспитания чувства ответственности и медленного, трудного, капля за каплей накопленного опыта.

Здесь уместно вспомнить известное суждение А.Пушкина: «Скажут, что критика должна единственно заниматься произведениями, имеющими видимое достоинство; не думаю. Иное сочинение само по себе ничтожно, но замечательно по своему успеху или влиянию; и в сем отношении нравственные наблюдения важнее наблюдений литературных».

Памятна мне та морозная ночь на полевом аэродроме, когда я с непередаваемым волнением провожал на боевое задание моих друзей — летчиков Северо-Западного фронта, вылетавших в партизанский край. На борт самолета погружали пачки сочиненных мной листовок. Помню и заголовки листовок: «Пусть не дрогнет твоя рука!», «Ты победишь!», «Не быть России покоренной!».

В начале 1942 года группа писателей и художников решила приобрести на свои средства танк и отправить его на фронт. Дело это было новое, но секретарь ЦК партии А.С.Щербаков оценил его значение, и танк KB был нам продан. Назвали его «Беспощадный». Кукрыниксы изобразили на броне Гитлера, разорванного в клочья снарядом, а Самуил Маршак написал призывные строки:

Штурмовой огонь веди,

Наш бессмертный танк.

В тыл фашистам заходи,

Бей его во фланг!

Рождение «Беспощадного» явилось одновременно рождением массового движения по созданию на личные средства трудящихся танковых колонн и даже целых войсковых соединений, таких, как Уральский добровольческий танковый корпус. Затевая покупку своего танка, ни я, ни мои товарищи даже и не предполагали, какую всенародную поддержку получит наше начинание.

Всю войну не выходил «Беспощадный» из боя. Пал смертью храбрых его замечательный бесстрашный командир Паша Хорошилов, погиб член экипажа весельчак Алеша Фатеев. Но гвардейцы-танкисты дошли до своего победного рубежа.

В наших архивах хранятся письма, полученные нами из действующей армии от экипажа «Беспощадного», а макет прославленного танка по сей день хранится в Центральном доме литераторов имени А.А.Фадеева.

Это было в 1943 году. На фронтах Великой Отечественной разворачивались ожесточенные сражения. Именно тогда Коммунистическая партия и Советское правительство приняли решение о создании Гимна Советского Союза. К выполнению этого ответственнейшего задания были привлечены десятки поэтов и композиторов. Мы, я и мой фронтовой товарищ журналист Г.Эль-Регистан, работая в редакции центральной газеты Военно-Воздушных Сил Красной Армии «Сталинский сокол», решили включиться в творческий конкурс.

Мы отлично понимали, что текст гимна должен быть проникнут основными идеями нашей государственности, идеями, наиболее близкими народу. Гимн должен отразить тот исторический путь, которым шла от Октября наша страна. Кроме картины прошлого и настоящего, необходимо было заглянуть и в будущее. Мы знали: в гимне надо обязательно подчеркнуть исключительную роль русского народа, который не только вел за собой все народы нашей страны в период революции, но и, объединив их, оказывал великую братскую помощь в ходе социалистического строительства. Русскому же народу принадлежала ведущая роль и в Великой Отечественной войне.

Понимая, что гимн — это торжественная гражданская песнь народа, мы чувствовали опасность ложного литературного пафоса, излишней напыщенности. Поэтому, работая над вариантами текста, стремились быть предельно искренними. Помогало твердое убеждение, что язык гимна должен быть простым, ясным, таким, чтобы каждое его слово было понятным любому советскому человеку — от школьника до академика.

Авторитетная комиссия во главе с К.Е.Ворошиловым в течение ряда месяцев знакомилась и прослушивала предлагаемые варианты Гимна Советского Союза. После того как наш текст был в основном одобрен и отобран для дальнейшей работы, мне и моему соавтору пришлось еще немало потрудиться. В ночь под новый, 1944 год Гимн СССР впервые прозвучал по Всесоюзному радио. Музыкальной основой для него стала музыка профессора А.В.Александрова, руководителя Краснознаменного ансамбля, написанная им как «гимн партии большевиков» на слова В.И.Лебедева-Кумача.

Со временем возникла необходимость внести в текст гимна изменения. Вновь к работе были привлечены наши ведущие поэты и композиторы. Мне, как одному из авторов первого Гимна СССР (Г.Эль-Регистан умер в 1945 году), была предоставлена возможность создать новую редакцию текста. И я, конечно, счастлив, что эта работа оказалась успешной: 27 мая 1977 года Президиум Верховного Совета СССР утвердил текст и музыкальную редакцию Государственного гимна Союза Советских Социалистических Республик (текст С.Михалкова и Г.Эль-Регистана, музыка А.В.Александрова).

В новой литературной редакции гимна отражены выдающаяся роль «партии Ленина — силы народной», ведущей Советский Союз к светлому будущему, наша верность Красному знамени революции, наша вера в грядущую победу коммунизма в нашей стране. Естественно, что в гимне присутствуют основные идеи прежнего текста, сыгравшие свое историческое значение и в наше время.

Не могу не выразить своей благодарности Центральному Комитету нашей ленинской партии и лично Леониду Ильичу Брежневу за высокое доверие. Ведь спустя тридцать четыре года мне вновь довелось стать одним из авторов Государственного гимна СССР.

ГИМН СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК

Текст С.Михалкова и Г.Эль-Регистана

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки Великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов

Единый, могучий Советский Союз!

Славься, Отечество наше свободное,

Дружбы народов надежный оплот!

Партия Ленина — сила народная

Нас к торжеству коммунизма ведет!

Сквозь грозы сияло нам солнце свободы,

И Ленин великий нам путь озарил:

На правое дело он поднял народы,

На труд и на подвиги нас вдохновил!

Славься, Отечество наше свободное,

Дружбы народов надежный оплот!

Партия Ленина — сила народная

Нас к торжеству коммунизма ведет!

В победе бессмертных идей коммунизма

Мы видим грядущее нашей страны,

И Красному знамени славной Отчизны

Мы будем всегда беззаветно верны!

Славься, Отечество наше свободное,

Дружбы народов надежный оплот!

Партия Ленина — сила народная

Нас к торжеству коммунизма ведет!

Далеко позади остались военные годы. Но каждый раз, приходя к Вечному огню у Кремлевской стены, зажженному в память о Неизвестном солдате, я думаю о своих друзьях, оставшихся там, на полях сражений, где воля к победе была прочнее металла.

Я гляжу на свои строки, что выбиты на камне: «ИМЯ ТВОЕ НЕИЗВЕСТНО, ПОДВИГ ТВОЙ БЕССМЕРТЕН». Когда складывались эти слова, руку вело чувство великой благодарности к миллионам наших людей, отдавших жизнь за будущее всей земной цивилизации…

Живой классик Алексей Николаевич Толстой пользовался всеобщим авторитетом. Он завораживал собеседника своей простотой, глубиной и блеском ума, яркой, сочной, образной речью и еще чем-то таким, что присуще, хотя и в разной степени, всем замечательным людям.

В ту пору я уже не был новичком в литературе: мои книги для детей были отмечены читателем и общественностью, но имя Толстого вызывало у меня почти суеверное благоговение.

Жил Толстой в Москве. Тогда он много и напряженно работал, но для постороннего глаза эта напряженность была вряд ли заметна. Он часто созывал гостей, любил щедрое застолье, острое слово и сам был замечательным рассказчиком: рассказывал в лицах, как настоящий актер. Он был вежлив в обращении, зато порой резок и удивительно прям в своих суждениях.

В Союзе писателей Толстой бывал довольно часто. Его утомляли будничные, нетворческие дела и заботы. Но если он брался за что-нибудь, то быстро добивался своего.

Хорошо помню Алексея Толстого в первые недели войны. Он был озабочен, в его движениях появилась стремительность, в суждениях — предельная, солдатская определенность. Его патриотические статьи волновали глубиной и содержательностью. Он отлично чувствовал истоки народной стойкости, в его страстной публицистике, как правило, отсутствовали риторика и общие места.

В те трудные времена писательская братия была сплочена более обыкновенного: перед лицом грозных событий, всколыхнувших всю страну, забылись все неизбежные споры и пристрастия, как нечто второстепенное, малозначительное или даже пустяковое. Многие уходили на фронт, многим из ушедших не суждено было вернуться: московская писательская организация за годы войны потеряла почти треть своего состава.

Почему-то особенно запомнилась первая статья Алексея Толстого из большого публицистического цикла, написанная через несколько дней после нападения фашистской Германии. Называлась она «Что мы защищаем?». В статье чувствовалась тревога большого русского писателя за судьбу народа и его культуру, но была она полна веры в непоколебимую правоту и мужество верных сынов Отчизны, в мудрость партии. Эта статья воодушевляла нас, молодых писателей.

В творчестве Толстого меня всегда поражали самобытная широта его русской натуры, энциклопедические знания, редкое умение сочетать беллетристичность, увлекательность повествования с поразительной глубиной социального анализа. Сколько бы ни прошло времени, какие бы таланты ни выдвинула отечественная литература, Алексей Николаевич Толстой всегда останется ее драгоценностью. В лучших своих книгах он запечатлел историю нашей страны на ее революционном переломе с тщательностью и мудростью истинного художника — гражданина и патриота.

Умер Толстой неожиданно. Чувство потери было всеобщим, но было и сознание того, что его творчеству суждена долгая жизнь. В военную пору Алексей Николаевич однажды посоветовал мне попробовать свои силы в басенном жанре.

— Тебе лучше всего удаются стихи, в которых ты идешь от фольклора, от народного юмора. Не начать ли тебе писать басни? — посоветовал мне Толстой.

Честно говоря, аллегорическая поэзия представлялась мне чем-то в достаточной степени архаичным. Затем произошло следующее. Страна отмечала юбилей Крылова. По радио, с подмостков эстрады, с газетных страниц звучали гениальные крыловские творения. Они заражали людей смехом, рождая в сердцах радость, гнев, иронию, сарказм… Видимо, и в число Крыловского юбилейного комитета я попал по рекомендации Алексея Толстого.

Часто с благодарностью думаю я о его проницательности — он сумел в моих стихах для детей разглядеть басенное начало и подсказать мне новую верную жанровую дорогу.

В числе первых напечатанных басен были «Слон-живописец», «Две подруги», «Дальновидная Сорока» и некоторые другие. Читательский успех «Зайца во хмелю» и «Лисы и Бобра» во многом определил судьбу этого незаслуженно забытого жанра. Правда, на первых порах мне не раз приходилось слышать: «Время аллегорий прошло. Этот жанр устарел. Зачем его возрождать? Басня сегодня никому не нужна!» Однако сама жизнь доказала обратное. Меня поддержала газета «Правда»: она стала публиковать мои басни, как бы открывая дорогу этому жанру. Басня звучала по радио и с эстрады в исполнении Игоря Ильинского и других артистов — мастеров художественного слова. Обнаружилось, что у нее есть немало поклонников, что авторы басен живут и работают в разных концах страны, нуждаются в поощрении и признании.

Правда, во внезапно хлынувшем на страницы периодики басенном потоке было много издержек; иные сочинители, пользуясь аллегорическими средствами, с завидной легкостью очеловечивая животных и предметы, заставляли своих «героев» блеять, мычать и кудахтать по самому ничтожному поводу, — вели наивный нравоучительный разговор, сводя его в конечном итоге к убогому морализаторству, поверхностной дидактике.

Такого рода просчеты тоже были поучительными. Я понял на практике, что басня отнюдь не фельетон, что сама по себе басенная форма еще ничего не решает, ибо нужны художественные поиски, открытия. Надо сказать, что простота, лаконичность, сюжет, юмор не даются баснописцу легко. Басенный хлеб приходится добывать на ниве в поте лица своего.

Здесь уместно вспомнить размышления Белинского о баснях Крылова. Крылов, по мнению Белинского, создал сокровищницу практического смысла, остроумия, юмора, разговорного языка, отличающуюся простодушием и народностью. В знаменитой статье Белинский писал: «Да, народность в поэме есть такой же талант, как и способность творчества. Если надо родиться поэтом — то надо и родиться народным, чтобы выразить своею личностью характеристические свойства своих соотечественников… Народным делает человека его натура». Но Белинский, как известно, яростно выступал против подделок под народность, говоря, что усиленное и нарочитое желание любыми средствами казаться народным есть первый признак отсутствия способности быть народным.

Жизнь жанра можно сопоставить с жизнью человека. Жанр, как и человек, переживает золотую пору детства. Время молодости. Прекрасной зрелости. Наступает старость, приходит смерть. Не так ли угас жанр оды и мадригала? Однако жанр в отличие от человека обладает способностью и к возрождению. Для этого должны, видимо, возникнуть соответствующие условия. Крылов столько сделал в сфере басни, что многие считали ее возможности исчерпанными. У Крылова были предшественники и последователи. Но имя Крылова затмило все имена. Работа Демьяна Бедного дала басне новую силу, сделав ее острым и действенным оружием в руках народа. Недаром Демьян Бедный в свое время писал:

Как можно басне умереть?

С народным творчеством она в родстве немалом.

И это я имел в виду,

Когда в двенадцатом году,

Ища кратчайшие пути к народным массам,

Им в баснях ненависть внушал к враждебным классам!

Теперь, говоря об истории литературно-политической сатиры в XX столетии, мы не можем не вспомнить политических басен Демьяна Бедного.

Я старался придать басне многогранность, обращаясь к различным сторонам действительности. Поэтому приходилось пристально приглядываться к всевозможным житейским ситуациям, высматривая в них то, что волнует многих, что является в данное время типическим, носит обобщающий характер.

Особенность мышления художника такова, что какая-нибудь деталь, частность, случайно подслушанный диалог могут неожиданно возбудить его фантазию, подсказать тему и сюжет будущего произведения.

Сюжет басни «Тихий водоем» родился у меня во время осенней охоты. Сидя на вечерней зорьке в шалашике и прислушиваясь к доносящимся до меня по ветру из ближней деревни мычанию коров, щелканью пастушечьего кнута и лаю собак, я почему-то представил себе дикую кряковую утку, нашедшую себе приют в стаде домашних уток. Зачем ей лететь в далекие края, рисковать в пути жизнью, если она может присоединиться к своим сородичам — домашним уткам — и спокойно, сытно жить среди них возле тихого водоема, подумал я. Так родилась басня, в которой я хотел обличить самоуспокоенность иных моих собратьев по перу.

Пес-попрошайка, постоянный гость одного из ресторанов Кисловодска, откликнулся на кличку «Шарик» и подошел к моему столу за подачкой, а через минуту повернул голову к другому столику, откликнувшись на брошенное ему: «Бобик!» Этот маленький факт позволил мне написать басню «Шарик-Бобик» о людях без гордости и самолюбия, не желающих честно трудиться, промышляющих подачками.

Писателю необходимо живое общение с читателями. Писатель не может жить вне общения с тем, для кого он творит. Советский читатель — читатель особенный. Он не только ревностно следит за судьбой и творчеством любимых писателей, но, читая книги, весьма охотно откликается на просьбу издательства сообщить свое мнение о прочитанном произведении, сам нередко вступает в переписку с автором книги, радуется его успехам, огорчается неудачей, советует, подсказывает, делится личными переживаниями. Иные читательские письма также подсказывали мне тему или сюжет той или иной басни. Так, например, одно из читательских писем подсказало мне сюжет басни «Лев и ярлык»…

В работе над басней меня воодушевляло и то, что басни мои стали переводиться на языки народов нашей страны, что у них появились превосходные художники-иллюстраторы, что также было возрождением давней отечественной традиции. Нельзя было не восхищаться работами К.Ротова, Евг. Рачева, А.Каневского, Кукрыниксов, А.Лаптева, М.Митурича. Каждый из художников создавал свой особый басенный мир, опираясь, разумеется, на литературные образы.

Мало-помалу в широком басенном потоке стала просматриваться и глубина. Появились запоминающиеся произведения. Превосходно потрудились сатирики Украины, Армении. В Белоруссии басни писал веселый и мудрый Кондрат Крапива, чья сатира получила всесоюзное звучание. Все разговоры, что басня не созвучна современности, что она отдает архаикой, были начисто сняты. Думаю, что сам по себе жанр обладает способностью получать новое наполнение.

Каждому автору приятно увидеть свой труд любовно и со вкусом изданным. Мне пришлось испытать волнующее чувство глубокой признательности, когда я получил небольшую иллюстрированную книжечку, выпущенную издательством «Гутенберг» в Тегеране. Мою басню «Лев и ярлык» перевела на персидский язык студентка факультета русского языка Высшей школы по подготовке переводчиков — Жале Назирфард под руководством декана факультета Искандера Забихияна. Басня была сопровождена предисловием и послесловием, воспроизведен русский оригинал, дан подстрочный перевод, а также стихотворный пересказ произведения.

Язык басенных образов исключительно доходчив — его принимают буквально все. Об этом, в частности, пишет мне г-н Нисимото Сиодзи, переводчик моих басен на японский язык.

Басни — значительная полоса в моей литературной биографии. Они дали мне возможность выхода ко взрослому читателю.

Острая политическая карикатура, вызывающая смех и гнев в адрес врага, всегда была на вооружении нашей армии и народа. Известно, что жанр политической сатиры требует от художника и поэта максимальной оперативности, понимания международной обстановки и актуальных задач нашей внешней политики, остроты и дипломатического такта.

Советская политическая сатира, отличающаяся идейностью и высоким профессиональным мастерством, давно получила всеобщее признание. Каждодневный большой и упорный труд деятелей искусства и литературы в этом жанре можно сравнить с трудом рабочего на заводе, крестьянина на колхозной ниве, ученого в лаборатории — это труд, направленный на укрепление наших позиций, на утверждение наших идеалов.

Зарубежным вдохновителям «холодной войны», агрессорам и реакционерам всех мастей противостоят могучие миролюбивые силы во главе с Советским Союзом, великая солидарность народов пяти континентов, отстаивающих благородное дело мира, свободы и безопасности.

Рассчитанная на массового читателя политическая карикатура на международную тему должна быть решена в рисунке и в сопровождающей его подписи просто, ясно, доходчиво. Удачное сочетание рисунка и подписи под ним — гарантия успеха сатиры.

Они дошли до стен рейхстага,

Друзья: боец и командир.

И стены были им бумагой

Для первых подписей за мир!

(Рис. М.Абрамова, 1945 г.)

Чтоб в мире дело мира крепло

И чтоб нигде и никогда

Не превращались в груды пепла

Сады, деревни, города,

Народы мира без поблажки

Сегодня сообща должны

Держать в смирительной рубашке

Всех поджигателей войны!

(Рис. Б.Ефимова, 1949 г.)

Мне пришлось многие годы работать с Борисом Ефимовым, сочиняя стихотворные подписи под его карикатурами в газете «Известия». Его фантазия всегда поражала меня. С ним всегда было приятно сотрудничать. Доброжелательный, веселый, принципиальный человек, мастер своего дела, Борис Ефимов для меня всегда являлся образцом подлинного газетчика, политического снайпера.

Однако мои стихотворные подписи чаще появлялись в газете «Правда» под рисунками Марка Абрамова. Оригинальные решения его сюжетов на международные темы, лаконизм и выразительность графического исполнения в сочетании с поразительной, чисто журналистской настойчивостью, применяемой им в личном общении с автором этих строк, во имя оперативной «подтекстовки» рисунка, приводили к желаемому результату: карикатура, сопровождаемая стихами, вовремя попадала на страницу газеты.

За три десятилетия нашей творческой дружбы с М.Абрамовым было издано более двадцати альбомов и подборок карикатур со стихотворными подписями на международные и внутренние темы. Среди них: «Они без маски» (1952), «Миру мир» (1958), «Реваншисты» (1960), «Международный репортаж» (1961), «Не повернуть истории назад» (1970), «Вчера на Рейне» (1973), «Мы за мир» (1974) и др.

Работая в поэзии для детей, я всегда мечтал о том, чтобы написать повесть-сказку, которая была бы понятна и интересна детям всего мира, составляющим, на мой взгляд, лучшую часть человечества, которую нельзя не любить. Хотелось написать сказку, в которой происходили бы самые невероятные и фантастические приключения. И была бы она — волшебной и вполне современной историей.

Вчерашняя фантастика сегодня — будничная реальность… Современные воздушные лайнеры — какое привычное дело, а ведь только вчера дети с замиранием сердца слушали о волшебных коврах-самолетах. На самом простеньком и небольшом экране телевизора можно теперь увидеть куда больше, чем в чудесном сказочном зеркальце…

Изменилась жизнь, и теперь сказка должна быть совершенно иной, чем она была раньше. Самый легкий путь — путь стилизации и переделки старых сюжетов. Но кого может увлечь штопанье и перелицовка ветхого старья?

Сюжет в сказке — первейшее дело. Он должен быть совершенно необычным. Скучная сказка — такая же нелепость, как горячее мороженое. Много лет в моем воображении рисовалась фабула, виднелись лица героев будущей сказки, но я никак не отваживался взяться за перо.

Сюжеты, придуманные мною, почти всегда реализуются, хотя и не сразу. Некоторые из них месяцами, а то и годами ждут своей очереди. В этом случае они хранятся в папке «невыполненных заданий». В течение нескольких лет я не раз доставал из этой папки записанное на одной страничке вступление к сказке для того, чтобы начать над ней работу. И всякий раз с несколькими новыми пометками эта страничка попадала обратно в папку — сказка «не вытанцовывалась».

Произведение нельзя сочинить. Оно должно родиться.

Однажды, когда я проводил отпуск в Карловых Варах, как-то само собой возникло название заветной сказки — «Праздник Непослушания». Рука сама потянулась к перу и бумаге. Написалась первая фраза, которую я так мучительно искал столько лет: «Этого никогда не было, хотя могло бы и быть, но если бы это на самом деле было, то…»

Переехав из Карловых Вар в Дом творчества болгарских писателей в Варне, я за два месяца завершил работу над первым вариантом сказки.

В нескольких словах сюжет сказки заключался в следующем.

В небольшом сказочном, но в то же время вполне реальном городе произошло невероятное событие — взрослое население, измученное дорогими, любимыми, но грубыми, капризными и упрямыми детьми, в знак протеста и своего бессилия покидает город. Город во власти детей. Свобода без ограничений! Однако дети в сказке начинают скоро замечать, что без родителей, без взрослых они не могут обходиться. Самый радостный момент всей сказки, ее сюжетная кульминация — возвращение родителей, получивших письмо в стихах: «Мамы! Папы! Нам без вас — все равно, что вам без нас!»

Сюжет был продуман от начала и до конца.

Но надо было найти интонацию. Найти ритмический ключ. Получить полное ощущение раскованности и свободного разговора. Добиться художественной простоты. Моя цель была вовсе не в том, чтобы развеселить маленьких читателей, хотя и это немаловажно. Убежден, что веселье, забавность должны присутствовать в произведении для детей, ибо ощущение счастья — естественное состояние ребенка. Но у меня была и сверхзадача. Я хотел, чтобы взрослые, читая сказку, вспомнили, что они сами когда-то тоже были детьми. В качестве эпиграфа к сказке я мог бы взять известное высказывание Жан-Жака Руссо: «Вам не удастся никогда создать мудрецов, если будете убивать в детях шалунов». Дети не должны чувствовать себя воспитуемыми. Ведь искусство воспитания заключается еще и в том, чтобы оставаться незаметным. Сказка моя должна была нести в себе глубокий педагогический смысл, воспитывая образами и сюжетными коллизиями, но отнюдь не унылой дидактикой, утверждать право общества на разумный порядок, выступать против анархии в любом ее проявлении.

Издательство «Арена» в ФРГ выпустило сказку «Праздник Непослушания» под озорным названием: «Ура, бастуют родители!» Сказка переведена в настоящее время уже на несколько европейских языков, и, не скрою, мне приятно было узнать похвальный отзыв президента Международной организации детской книги профессора Ниило Висепаа, отметившего в моем произведении продолжение традиций, берущих начало в творчестве великого сказочника — Ганса Христиана Андерсена…

Театр я полюбил с детства.

Еще в 1925 году в подмосковном поселке Дарьино группа детей решила своими силами поставить спектакль. Для постановки выбрали театральную сказку «Любовь к трем апельсинам» Карло Гоцци. Ребятам выпало редкое счастье: в этом же дачном поселке отдыхал тогда величайший мастер русского театра Константин Сергеевич Станиславский. Его заинтересовал детский спектакль; он пришел на репетицию, дал нам много полезных советов. Спектакль получился веселый, интересный. Ставил спектакль старший из ребят Гриша Кристи (впоследствии ближайший помощник и ученик К.С.Станиславского, доктор искусствоведческих наук профессор Г.В.Кристи). А злую ведьму в спектакле пришлось играть мне.

Спустя двадцать лет на тему сказки «Любовь к трем апельсинам» я написал комедию для детей «Смех и слезы», известную также под названием «В стране игр, или Веселое сновидение». Но первую свою пьесу я сочинил в 1938 году. Она была написана по мотивам повести Марка Твена «Принц и нищий» и называлась «Том Кенти». Критика упрекала меня, молодого драматурга, за несколько вольное обращение с материалом мировой классики, однако спектакль, талантливо поставленный моим другом режиссером Валентином Колесаевым на сцене Государственного центрального театра юного зрителя (Госцентюз), окончательно утвердил мое пристрастие к драматургии и театру. А пьеса «Том Кенти» через тридцать пять лет вновь обрела жизнь на сцене Московского ордена Трудового Красного Знамени театра юного зрителя, в том же помещении, на той же сцене, где она когда-то заявила о себе.

За «Томом Кенти» последовали пьесы: «Коньки» (1938), «Особое задание» (1945), «Смех и слезы» (1945), «Красный галстук» (1946), «Я хочу домой!» (1949), «Зайка Зазнайка» (1951), «Чужая роль» (1953), «Сомбреро» (1957), «Забытый блиндаж» (1962), «Первая тройка, или Год 2001-й» (1970), «Дорогой мальчик» (1973). Поставленные на сцене многих театров страны и за рубежом, большинство из них обязаны своему рождению в первую очередь Центральному ордена Ленина детскому театру, его талантливому коллективу. 2 апреля 1978 года на сцене Центрального детского театра, в год пятидесятилетия моей литературной и общественной деятельности, спектакль «Сомбреро» шел в 1000-й раз…

Драматургия все больше увлекала меня. Мне посчастливилось работать с выдающимися мастерами советского театра: А.Акимовым, А.Брянцевым, Ю.Завадским, И.Ильинским, В.Плучеком, Б.Покровским, Б.Равенских, Р.Симоновым, В.Топорковым, Г.Товстоноговым. Репетиции моих пьес, над которыми они работали, были для меня и школой и праздником.

Считая себя драматургом театра для детей, я тем не менее написал несколько пьес для взрослых. Лучшие из них, на мой взгляд: «Раки» (новая редакция, 1960 г.), «Памятник себе…» (1959), «Эцитоны Бурчелли» (1961), «Пощечина» (1974), «Балалайкин и K°» (по мотивам романа M.E.Салтыкова-Щедрина «Современная идиллия», 1973), комедии нравов: «Пена» (1975), «Постоялец» (1977), «Пассаж в Пассаже» (по мотивам рассказа Ф.М.Достоевского, 1978 г.).

В том же 1938 году, когда мною была написана первая пьеса для детей, я впервые переступил порог киностудии. Нужно было написать текст к мультипликационному фильму «В Африке жарко». С той поры моя творческая связь с кинематографом не прерывалась: по моим сценариям было поставлено более тридцати мультипликационных и художественных фильмов, в их числе: «Фронтовые подруги» (1940 г., в соавторстве с М.Розенбергом. «Ленфильм»), «У них есть Родина» (1949 г. Студия имени М.Горького), «Комитет 19-ти» и «Вид на жительство» (1972 г., в соавторстве с А.Шлепяновым. «Мосфильм»).

Придавая большое значение развитию сатирического жанра в кино и его действенной силе в деле борьбы за коммунистическое воспитание трудящихся, я возглавил Всесоюзный сатирический киножурнал «Фитиль» и с 1962 года являюсь его организатором и главным редактором. Критика и самокритика в наших условиях является важнейшим испытанным средством борьбы против всего старого, во имя утверждения нового. Она служит великим, созидательным целям. Сатира не может развиваться под всеобщие аплодисменты: кому-нибудь она обязательно должна не понравиться, кого-то она обязательно должна задеть за живое, обидеть, обозлить. В этом ее назначение. Однако писатель-сатирик должен быть, как минер, уверен в том, что заряд сработал точно и в заданном направлении: что на «мине» подорвался тот, против кого она была поставлена. В противном случае он рискует подорваться сам…

Редакция киножурнала «Фитиль» направляет свою деятельность на утверждение партийной, острой, сатирической кинопублицистики, которая бичует отрицательные элементы и явления, мешающие всему здоровому, животворному в коммунистическом строительстве. И, видимо, не случайна большая популярность «Фитиля» у народа, он неизменно пользуется успехом и привлекает внимание самых широких слоев кинозрителей.

В смелой, беспощадной критике наших недостатков выражается непоколебимая вера в силу нашего строя, в правоту нашего дела! Вот почему работа советских сатириков является глубоко патриотичной, нужной народу и совершается в его интересах.

Работа в кинематографии увлекла не только меня, но стала основной профессией моих сыновей, кинорежиссеров Андрея Михалкова-Кончаловского и Никиты Михалкова.

В 1946 году группа советских военных кораблей совершала переход из Балтийского в Черное море. Переход обещал быть интересным, и командование приняло на борт флагмана «Ленин» двух писателей-корреспондентов. Мне впервые удалось побывать в Англии и в Гибралтаре, на острове Мальта и в Стамбуле. Написанная за время похода в содружестве с моим добрым другом Львом Кассилем книга «Европа — слева» открыла для моего творчества перспективы еще одного литературного жанра.

Пришлось мне в последующие годы побывать в США и Мексике, в Японии и Испании, Монголии и Бразилии, Ирландии и Алжире, Франции и Греции, на Кубе, а также во многих других странах мира, однако очерковых книг о своих путешествиях я больше не написал. И все же впечатления от знакомства с новыми странами, с бытом и нравами народов, их образом жизни, наконец, личные контакты с деятелями культуры этих стран не проходят бесследно для писателя.

Так, например, неоднократные поездки в Чехословакию и личное знакомство с виднейшим чешским ученым-музыковедом профессором Зденеком Неедлы побудили меня написать русский текст к чешским операм «Проданная невеста» Б.Сметаны (1948) и «Черт и Кача» А.Дворжака (1954). Эти две комические оперы, поставленные на сцене ГАБТа СССР и Пермского государственного театра оперы и балета, дали возможность советским зрителям и ценителям музыки ознакомиться с подлинными жемчужинами чешской музыкальной культуры.

Развивающиеся контакты деятелей советской культуры и искусства с прогрессивными представителями других стран мира, активное участие советских литераторов в работе многочисленных организаций открыли и перед большим отрядом творческих работников, посвятивших свою жизнь воспитанию советских детей и юношества, широкие возможности для установления дружеских, деловых и организационных контактов с представителями литературы и искусства для детей за рубежом.

Мне неоднократно приходилось представлять Советский Союз на различных форумах, конгрессах, симпозиумах и конференциях, посвященных проблемам мировой литературы, театра и кинематографии для детей. Я работал в жюри Международного фестиваля детских фильмов в Тегеране, в качестве председателя неоднократно возглавлял жюри Международного московского фестиваля фильмов для детей и юношества, выступал на заседаниях исполкома Международной организации детского театра в Брюсселе, Бордо и Софии, участвовал в работе исполкома Международной организации детской книги в Амрисвилле, Ницце, Вене, Афинах, Рио-де-Жанейро…

Деятельность «полпреда» советской литературы и искусства для детей значительно расширила мое представление об определенной части прогрессивной творческой интеллигенции за рубежом, о ее борьбе за дело мира во всем мире средствами идейно-художественного воспитания подрастающего поколения в условиях капиталистического буржуазного строя.

Мне довелось познакомиться со многими писателями, чье творчество служит нравственному воспитанию молодого поколения. Здесь мне хотелось бы назвать в первую очередь лауреатов Международной премии имени Ганса Христиана Андерсена итальянского писателя Джанни Родари и немецкого поэта Джеймса Крюсса — озорных выдумщиков и мастеров поэзии, заслуженно пользующихся любовью и признанием миллионов маленьких читателей.

Детских писателей мира объединяет не только высокая цель, но и не менее высокая ответственность. У каждого литератора, на каком бы континенте он ни жил, на каком бы языке ни писал, когда он склоняется над чистым листом бумаги, возникает вопрос: каким же принципам будет служить его произведение, чему оно научит молодого читателя? Нам понятны и дороги детские книги, в основе которых лежат простые и ясные, по-настоящему благородные принципы…

Вот почему нам понятно и дорого творчество писателей, зовущих своими книгами к социальному прогрессу, к процветанию народов, к яркому, мирному будущему человечества.

И подобный социальный оптимизм, произрастающий на плодотворной почве общегуманистических взглядов, в каких бы формах он ни проявлялся, всегда благотворен для маленького человека. Он воспитывает в нем веру в себя, веру в людей.

В мировой детской литературе есть сегодня хорошие книги, созданные на десятках разных языков. Есть книги — учителя, строгие и взыскательные. Есть книги — приятели. Есть книги — волшебники. Есть книги — солдаты. И каждая новая хорошая детская книга — это праздник для тысяч и тысяч юных граждан планеты Земля!..

Верный своему убеждению, что настоящий профессионал-литератор должен пробовать свои силы во всех жанрах, я не мог отказать себе в удовольствии попытаться донести до русского читателя звучание детских стихов выдающегося польского поэта Юлиана Тувима, тонкого и лирического еврейского поэта — Льва Квитко и задорного любимца болгарской пионерии Асена Босева. И если мне это в какой-то мере удалось, то, вероятно, лишь потому, что юмор и интонации переводимых мною стихов были мне творчески родственны и близки по духу.

Многие читатели интересуются: «Как вы работаете? Есть ли у вас режим рабочего дня?»

Я работаю круглосуточно. Это, естественно, не значит, что двадцать четыре часа в сутки я просиживаю за письменным столом. Напротив, иной раз подолгу к нему не подходишь, неделями вовсе не берешься за перо. Но клетки мозга, ведающие творческой лабораторией, работают постоянно в заданном им направлении. И если начал работу, скажем, над новой пьесой, мысли, независимо от окружающей обстановки, все время возвращаются к не родившимся еще персонажам, воображение вынашивает характеры героев, разрабатывается и уточняется сюжет, придумываются отдельные фразы будущих диалогов, откристаллизовывается драматургическая ситуация — одним словом, идет «процесс сочинения». Даже во сне иной раз мои герои не оставляют меня в покое. Так продолжается до тех пор, пока замысел не созреет до того долгожданного момента, когда уже пора сесть за стол.

Когда произведение «созрело» и само просится на бумагу, от него уже трудно оторваться. Для этого, как ни странно, совсем не обязательно находиться в атмосфере спокойного рабочего кабинета. Важная сцена в комедии «Эцитоны Бурчелли» дописывалась мной за столом президиума одной конференции. Речи ораторов не помешали мне сочинить монолог моего героя, ни за что не желавшего ждать конца нашего заседания — он так и рвался на лист бумаги, лежавший у меня под рукой. Многие из присутствующих полагали, я «строчу» текст своего выступления…

И все же хочется пожаловаться: известно, что, если разбудить спящего человека, ему потом не так легко погрузиться в сон и тем более продолжить прерванное сновидение. Точно так же писателю в момент его активной творческой работы мучительно трудно отрываться от нее, а потом вновь начинать жить жизнью своих героев. И как сложно объяснить людям, вторгающимся в твое творческое состояние (сновидение!), что писательский труд не так прост, как это кажется некоторым.

Писатель должен много работать. Часами приходится просиживать за машинкой — ее стук возбуждает, рождает мысли, будит бесчисленные воспоминания и ассоциации. Зарождается мысль, постепенно она приобретает форму, обрастает плотью и углубляется. Фраза в голове — это одно, когда же видишь ее на бумаге — совсем другое. Первая фраза на бумаге — будь то стихи или проза — это только первый вариант. Люблю переделывать, переписывать написанное, создавать новые и новые варианты, испытываю от этого трудно передаваемое наслаждение. Правлю, вычеркиваю даже то, что было написано когда-то давно, много лет назад. Мне часто звонят из издательств редакторы и спрашивают: «Какой же у вас вариант окончательный?» Отвечаю: «Самый последний!»

Убежден, что для писателя черновик — поле битвы, сражение, которое он должен выиграть. Сам постепенно чувствуешь, как слова приобретают многозначительность, появляется подтекст, который раньше был почти незаметен. Он — этот подтекст — существовал, но о нем знал только автор. Смысл же работы в том, чтобы сделать читателя соучастником своего творческого процесса. Счастлив поэт, если читатель идет за ним в глубь строки.

Часто интересуются, не мешает ли мне работа в периодике, ведь в газете нередко приходится опубликовывать то, что едва ли найдет место в собрании сочинений. Я против снобистского отношения к литературной работе. Газету я люблю и постоянно сотрудничаю во многих редакциях. Что за беда, если заметка, рецензия, отклик, стихотворение на злобу дня не появятся в том или ином авторском сборнике?

Жизнь и творчество советского писателя неотделимы от жизни всего общества, от интересов и жизни народа. Великое счастье — находить живой отклик в сердцах читателей, активно участвовать в строительстве коммунизма, знать, что твой труд нужен советскому народу.

Оглядываясь назад на пройденный мной полувековой творческий путь, я задаю себе вопрос: «Ради чего я живу? Что для меня важнее всего в моем бытии?» И отвечаю: «Ощущение жизни. Ощущение того, что ты нужен людям». И поэтому я, воспитанный Советской страной и Советской властью, всегда стараюсь писать так, чтобы мои произведения были понятны и близки народу…

Итак, я познакомил читателей с наиболее значительными вехами моей биографии и поделился с ними некоторыми профессиональными «тайнами», допустив их в мою писательскую лабораторию. Может быть, это в какой-то степени поможет тому, кто мечтает в будущем разделить со мной судьбу литератора.

1978 г.

Content

Михалков Сергей Владимирович
Сам о себе