Дмитрий Хван

Хозяин Амура

Глава 1

Ангарский посад

Январь 7153 (1645)

Карандаш скрипел, выводя на плотном, разлинованном листе бумаги незамысловатые слова.

— Прокопушка, пойдем уже. — Любаша отправила младшего Славку на двор, заставив-таки его повязать шарф. — Стрельцовы только-только вышли, нас ждут. Оставь ты свои закорючки хоть на сегодняшний день!

Загоревшись идеей получить среднее образование, а вместе с ним и звание старшего мастера, что подразумевало повышенный оклад, Славков записался на вечерние курсы для взрослых при посадской школе. Неожиданно для самого Прокопия обучение давалось ему легко, стоило лишь освоить азы. За сравнительно короткое время он выучил счет, сложение слогов в слова и начал потихоньку читать. В том числе и листы с информацией, что вывешивали у правления и дома культуры, к которым раньше он никогда не подходил — ни к чему они были неграмотному переселенцу. А теперь — поди же ты, сподобился. Единственное, что не получалось у Прокопия, так это письмо. Глядя на свои попытки заполнить строки прописей, он порой впадал в полное отчаяние и пару раз пытался бросить обучение. Но благодаря младшей дочке Миряне каждый раз находил в себе силы пробовать писать еще и еще раз. Даже сегодня, в такой знаменательный день он, наполовину одетый — в стеганых штанах и новых валенках, подшитых кожей, присел у стола еще раз прописать задание на завтрашний вечер.

— Да-да, идем, Любаша, ты оделась? — сосредоточенно покивал не глядя Славков. — Ну ты смотри, получается же!

Воскресный день был поистине хорош! Яркое солнце щедро заливало улицы посада, и даже снегири чирикали, будто так же, как и люди, радуясь обещанному подарку от мастеров радиодела. Говорят, что зимний посвист этих бойких птиц предвещает скорую оттепель. Неплохо бы, думалось Прокопию.

К площади шли десятки людей, весело переговариваясь. Утоптанный снег хрустел под ногами, искрясь на солнце. Дети стайками шныряли между взрослыми, играя в снежки и радостно повизгивая. Время от времени они, испытывая мам на прочность, бухались в сугробы, что лежали вдоль заборов посадских дворов. Атмосфера праздника передалась ребятне от родителей. На площади детишек и их родителей ждало угощение и горячие напитки да выступление коллективов местной самодеятельности. И повара столовых, и артисты из посадского люда готовились к этому мероприятию загодя, каждый по-своему.

Площадь перед правлением и домом культуры была заполнена народом — на утро воскресенья было назначено знаковое для общества мероприятие. Оно подводило первый и самый важный, основополагающий итог работ специалистов радиодела. В свое время, отобрав с превеликим трудом два десятка толковых ребят и девчат из множества желающих — химиков, военных, металлургов, медиков и прочих, — радисты и радиолюбители из двух экспедиций принялись за создание своей учебной и технологической базы. Они, как и многие из первоангарцев, совмещали радио с работой в ином направлении — кто-то работал в цехе, кто-то на пилораме, а кое-кто и управлял экономической и политической жизнью Ангарии, находясь в Совете.

В бывший складской ангар, собранный в Новоземельске еще до закрытия аномалии, стекались продукты производства со всех частей сибирской державы: из химической столицы Порхова, из Железногорска — ее металлургического и стекольного центра, из мастерских Ангарска и Васильева, чтобы одно из важнейших направлений работы «на будущее» не знало проблем. Конечно, без проблем не обошлось, но и Москва не сразу строилась. Важнейшей целью для пропавших во времени людей изначально было выживание во враждебном окружении. А значит — первым делом все для армии, для военных нужд. Все собранные на берегах Байкала рации первые годы шли на оснащение связью крепостей, старых и новообразующихся поселков, затем — пароходов, экспедиционных партий. На такой важный аспект, как радио для обывателей, исполняющее только информативные и развлекательные функции, поначалу не обращали внимания. И лишь после того, как высвободились дополнительные руки, а также наладилась сборка дуговых радиостанций, предназначенных для формирования радиопояса от Эзеля до Енисейска, нашлись производственные мощности и для радиофикации поселков на Ангаре. В итоге результатом стало появление в Ангарске, Усолье, Белореченске, Баракаеве, Васильеве и Новоземельске на площадях у домов культуры столбов с установленными на них двумя металлическими раструбами.

Едва Славковы вышли на площадь, как Славик тут же устремился к крытым лоткам с угощением и вскоре с добычей вернулся обратно. В одной руке он держал исходящий паром горячий пирожок, а в другой — раскрашенный деревянный самолетик на палочке.

— С картошкой и грибами! — хвастаясь, сообщил малец, откусив кусочек и, прищурив глаз, поднял руку с игрушкой, примерив ее на ярко-голубом небосклоне.

— Славка, пошли туда, посмотришь на кукол, — предложила мать, показав на толпившихся перед небольшой сценой детишек.

Однако мальчишка лишь только махнул рукой и, вручив игрушку сестре, устремился к ледяной горке.

Славковы, взяв по чашке горячего сбитня, направились к сцене, где десяток музыкантов наигрывали веселые мелодии, не давая людям замерзнуть. Даже Прокопий, похлопывая варежками по бокам, не преминул малость подвигаться.

Так, за праздной кутерьмой прошло некоторое время, и вскоре перед народом появился князь ангарский в сопровождении княгини и младшего сына Ярослава. Старший же, Стас, в это время был в Железногорске, на стажировке. Под восторженные выкрики всех посадских, и взрослых и детей, бросивших развлечения и окруживших сцену, Вячеслав вышел в центр помоста. Приветствуя граждан, он жестами успокоил их и начал говорить уже в полной тишине. Люди ловили каждое слово — переселенцы его искренне любили. Соколов не планировал растягивать речь — все же не май месяц, да и детвора долго не станет спокойно стоять. Так что утомлять публику Вячеслав не стал, сведя свое выступление к тезисам: так, он призывал молодежь настойчиво овладевать знаниями и оттачивать приобретенные умения с помощью учителей, которые всегда готовы помочь в любом вопросе. Кроме того, Соколов предложил старшему поколению не забывать о грамоте, похвалив тех, кто записался на вечерние курсы.

Вдруг Дарья, подойдя к мужу, указала на мальчонку, стоявшего спереди, и что-то быстро проговорила Вячеславу на ухо. Князь кивнул и подал мальчугану руку, и тот ловко вскарабкался на сцену, сияя от восторга.

— Я несказанно рад, что у нас появляются такие молодцы! Помню, этот малыш недавно захотел летать. Может быть, его мечта сбудется, и Вячеслав Прокопьевич Славков когда-нибудь станет славным летчиком. Посмотрим. А пока у Славковых все дети, выучившись грамоте, стали нужными для нашей державы людьми…

— Ты смотри, мальца отчует! — пронеслось в толпе. — Яко боярина!

— Это же можно сказать и про многих других — и Стрельцовых, и Онуфриевых, и Михайловых. Самое важное сегодня — быть грамотным, уметь применять знания в жизни и не смущаться, не робеть! Так что я призываю всех учиться, учиться и еще раз учиться!

Люди зашумели, послышались одобрительные выкрики. Дав им некоторое время обсудить услышанное, Соколов снова призвал к тишине и торжественно объявил:

— Я знаю, вы ждете обещанного подарка. Но прежде я хочу сказать вам вот что… — Вячеслав выдержал паузу и продолжил: — Время Ангарского княжества прошло!

Тут же повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь хлопаньем разноцветных лент, повязанных на сцене, да писком малышей, возившихся на горке со щенком.

— Настало время Руси Сибирской! — провозгласил Соколов и, повернувшись к изрядно продрогшим, давно ожидавшим этого момента музыкантам, подал знак.

Те немедля грянули знакомую до глубины души каждому члену новоземельской экспедиции величественную музыку Александрова. Иной человек, конечно, от такого варианта исполнения мог бы и поморщиться, но только не здесь и не сейчас.

Соколов тем временем отступил за сцену, где его уже ждал Радек.

— Ну, что скажешь, Николай? — улыбаясь уголками губ, спросил профессора Вячеслав.

— Пафосно, Слава, — рассмеялся Николай Валентинович. — А с ребенком Дарья удачно придумала, чуть слезу не вышибли, негодяи! И классика к месту процитировал. А вообще мне, старому цинику, понравилось.

— Музыканты-то наши молодцы! — принимая дымящуюся кружку со сбитнем, похвалил Соколов.

— Это бесспорно, — кивнул Радек. — Молодцы!

Отпив из кружки, Вячеслав с удивлением посмотрел на профессора — тот не сводил с него взгляда. Причем глаза его из безмятежно-веселых вдруг стали холодными и колючими.

— Ты решил что-нибудь насчет моего предложения? — проговорил Николай Валентинович. — Времени мало, Слава! С каждым днем его все меньше.

— Да, Николай, твой вопрос я и остальные члены Совета решили положительно и единогласно. В мае я отправлюсь в Сунгарийск и лично с ним переговорю, — негромко ответил Соколов.

Тем временем музыка кончилась и со стороны площади донеслись восторженные крики толпы.

— Людям тоже понравилось, — констатировал Радек. — Это отлично!

И Радек, и Петренко, и Саляев — каждый из них в свое время убеждал Соколова в необходимости устройства службы внутренней безопасности государства. Тот же Ярослав уже дважды выдворял людей Строгановых за пределы Ангарии. Причем второй раз пограничникам предлагались немалые деньги за возможность пропуска группы в земли княжества. Покуда незадачливых шпионов выдавала их прямо-таки кричащая непохожесть на остальных переселенцев, но это не могло повторяться каждый раз, и гарантировать безопасность со временем стало бы просто невозможно. Конечно, тот же Петренко мог бы заняться этой проблемой, но у него было слишком много работы в пограничном воеводстве. А тут требовались профессионалы, коих среди людей Матусевича было изрядно. Точнее, его группа контртеррористического отдела КГБ только из них и состояла, но использовать их единственно как щит от маньчжуров, лишь посылая оружие, боеприпасы и пополнение, было непродуктивно. Матусевич и сам ранее намекал Соколову на необходимость создания хотя бы базы института контрразведки, способной к саморазвитию, как прицел на будущее. Но тогда дело стопорилось тем, что майору госбезопасности верхушка первоангарцев до конца не доверяла. И только в последние годы эти настроения резко переменились. Благодаря отличной работе Игоря Олеговича на посту воеводы огромного и сложного по всем параметрам края его, наконец, оценили должным образом.

К этому времени Матусевич не только с успехом отбил все попытки маньчжуров атаковать его крепость на Сунгари, но и наносил им большой урон постоянными вылазками на их территорию. В том числе и отрядами местных племен и родов. Солоны, нанайцы, гогулы сотрудничали с ангарцами, активно торговали с ними, а дауры и вовсе считали себя народом, принадлежащим державе далекого князя. Союзники маньчжуров — дючерские племена были выдавлены из бассейна Амура большей частью на север, в земли, отошедшие Руси. Таким образом, они попали между молотом и наковальней и в скором будущем должны быть замирены, лишившись поддержки своего хозяина — маньчжурской державы Цин. Меньшая часть их бежала на юго-запад, в верховья Сунгари. Сами же маньчжуры после полного разгрома их войска, посланного к Сунгарийску, более не давали знать о себе, сохраняя полное молчание. Даурские князья, в частности майор вассальной рейтарской конницы Лавкай, предполагали по весне появление переговорщиков из Мукдена.

«Внимание, внимание! Говорит Ангарск! Говорит Ангарск! Передаем первый выпуск „Вестей Сибири“ по радио!» — донеслось вдруг до Вячеслава.

— Николай! — Будто очнувшись от тяжелых мыслей, Соколов пихнул профессора в плечо и увлек за собой. — Пошли, надо это видеть!

Сеул, Чхандок (Дворец Процветающей Добродетели)

Январь 7153 (1645)

Секретный парк Пивон, по обыкновению, был тих и совершенно безлюден. Стража незримо охраняла двух мужчин, решивших прогуляться по аллеям. Под подошвами теплых войлочных сапог поскрипывал мягкий, как пуховая перина, снег. Крупные хлопья снежинок медленно падали с неба, тихонько шурша в вечернем воздухе. Дорожка вилась в глубь парка, огибая аккуратно подстриженные, овальной формы кусты и неглубокие овражки, огороженные изящным резным заборчиком.

Шагая неторопливо и размеренно, мужчины негромко переговаривались. Казалось, отец и сын чинно беседуют о чем-то отвлеченном. Однако это было не так: в груди молодого человека бушевали сильные чувства, одно из которых — беспредельное уважение к отцу, а другое — любовь к родной стране, а еще чувство несправедливости в окружавшей его действительности. И забрезжившая вдруг возможность все изменить, перестав с чувством покорности ждать очередного хозяина, сетуя на тяжелую судьбу.

А властитель Кореи ван Ли Инджо в этот момент отчитывал его, своего среднего сына, принца Хеджона, за непослушание. Тот защищался, будто нехотя, сохраняя должное почтение к отцу.

— И почему ты смеешь поддерживать кружки вздорных вольнодумцев столь открыто? — не глядя на сына, спрашивал Инджо. — Ты позоришь меня. Ты только недавно вернулся домой из Мукдена. Империя Цин проявила величайшее добродушие, отпустив тебя на родину!

— Отец, — учтиво отвечал принц, — эти, как ты говоришь, вольнодумцы хотят помочь своей родине. Неужели ты не видишь эту косность, что поглощает все, абсолютно все? Орды чиновников… Эти ленивые янбаны! Они не работают, они служат сами себе, объедая крестьян! Их количество только растет!

— Довольно! — позволил слегка повысить голос ван. — Ты заговариваешься, Хеджон! Я не позволю тебе идти против наших устоев, это уже слишком! Ты меня понял?

— Да, отец, — склонив голову, тихо проговорил принц. — Прости меня за глупость и дерзость.

Долгое время Инджо сохранял молчание и, только подходя к внутренним дворцовым воротам, спросил сына:

— Что ты хотел рассказать мне о северных варварах?

— Они не варвары, отец, — резко возразил Хеджон. — Мне рассказывали о них многое, причем самые хорошие люди своей страны. Которые болеют душой за отчизну! — Он сделал небольшую паузу, после чего говорил уже более мягким, почтительным голосом. — К тому же речь северян слишком богата для варваров, а оружие слишком сильное. И рассказы о самоходном корабле…

— Это лишь слова, — оборвал его ван. — Я тоже слышал подобные сплетни.

— А проклятые маньчжуры их видели! — широко улыбнулся сын, повернувшись спиной к воротам. — И чувствовали на себе мощь речного властелина.

— Не может этого быть, — покачал головой Инджо. — На север от Мудангана лишь дикие леса и редкие поселения варварских племен…

— Ты уговариваешь сам себя в этом, отец! — в отчаянии воскликнул Хеджон. — Ты не хочешь знать истину!

— Замолчи! — зашипел вдруг ван. — Если северные варвары стали так важны для тебя — уходи!

— Как прикажешь, уважаемый отец! — выкрикнул Хеджон, поклонился и быстро зашагал прочь, к воротам внутреннего двора Чхандока, распугивая своим видом слуг и чиновников, неловко отбегавших в сторону, чтобы не быть на пути принца.

— Ван прогнал его… Хеджон снова прогневал отца… Возмутитель спокойствия и устоев… — зашелестели слова среди сановников, приторно улыбавшихся молодому человеку еще мгновение назад.

Ли Инджо чинно прошел мимо склонившихся в поклонах людей и, сопровождаемый группой ждавших его возвращения чиновников, прошествовал во дворец. Лишь оставшись наедине с самим собой, перед встречей с пхансо[1] по делам церемоний он позволил себе улыбнуться:

— К кому душа лежит, к тому и ноги несут. Пусть так и будет… Я буду ждать твоего возвращения, Хеджон.

Конечно же он знал, кто подобным образом настроил только-только вернувшегося из Мукдена его сына: Сон Сиель, советник по вопросам ритуалов и негласный наставник принца. Ван также вел свою игру. Нужно было многое узнать о северном соседе, но сделать это нужно было так, чтобы маньчжуры никоим образом не прознали про замыслы вассального вана. Хеджон был любимым сыном, но оставить престол ему Инждо не мог только по причине стойкой ненависти принца к захватчикам. Ибо еще одно нападение маньчжуров Корея попросту не переживет.

Хверен — Туманный, река Туманган

Февраль 7153 (1645)

Выйдя из Хверена, отряд принца далее двигался по льду Тумангана, мимо его пустынных, покрытых ослепительно-белым снегом низких берегов. Шесть десятков запряженных в повозки и навьюченных мулов шли по неглубокому снегу, что покрывал замерзшую реку. Ночевки устраивали в редких и бедных деревеньках, что прятались от чужих глаз немного поодаль от берега, поближе к сопкам, поросшим низким лесом. К устью пограничной реки корейцев вел офицер дворцовой гвардии Ан Чжонхи, с ним была полусотня отборных солдат и несколько чиновников из числа сочувствовавших движению сирхак или его членов. Принца Хеджона сопровождали его многочисленные друзья, а также отряд аркебузиров, которому военный начальник провинции Хамген доверил сопроводить принца до северной границы Кореи, где он и должен был находиться в изгнании, покуда ван не сменит гнев на милость. Слуги и крестьяне-проводники составляли до половины численности каравана.

Принц сидел в своем возке нахохлившись — ему до сих пор было стыдно за себя перед отцом. Как он ошибался в нем! И как ловко отец провел его, сыграв на присущей молодости резкости и глупости. Вот что значит жизненный опыт и мудрость! Она дает возможность извлечь из тупиковой ситуации максимум возможного. Конечно же ван Кореи не мог просто так отпустить сына, возможного наследника престола, к врагам Цин, а вот выгнать его на северную границу, где тот сможет набраться ума и образумиться, — запросто!

Отсылая сына на север, корейский властелин послал вслед за ним и небольшой отряд стражников-гвардейцев, назначив его командиром одного из своих самых лучших офицеров, чьи предки верно служили предкам Инджо. А заодно ван отправил в ссылку и группу столичных чиновников, обвиненных в вольнодумстве. Решив сначала покарать, позже ван помиловал их, лишь изгнав в отдаленную северную провинцию.

Ан Чжонхи нагнал Хеджона только в Хверене. Там принц хотел провести зиму и по весне идти рекой к устью. Но офицер-гвардеец предложил отправляться немедленно.

— Губернатору провинции необязательно наблюдать за тобой, Хеджон, поэтому мы должны идти к северянам. К тому же мне нужно говорить с ними, это приказ вана, — жестко проговорил Ан, сразу дав понять молодому человеку, что тот не имеет права слова.

Покачиваясь в неспешно скользящем по снегу возке, Хеджон напряженно обдумывал перспективы скорой встречи с людьми народа ороса. Этот народ уже давно осваивает Амур, а также поставил свою крепость и на Сунгари. Нападения маньчжуров были отбиты с великим для тех уроном, и амурские племена немедленно отпали от Цин и более не считают маньчжуров реальной силой. Мало того, теперь они постоянно нападают на них, используя оружие ороса. Как говорил Ким, кореец, служивший у северян, у сунгарийской крепости есть целое поселение из пленных подданных его отца, и они также участвуют в вылазках против Цин.

Вспоминал он и первую встречу члена царствующей династии Чосон с послом северян-ороса. Тогда в доме хверенского чиновника Ли Джиена Хеджон услышал многое из того, что хотел узнать. Особенно его интересовали речные корабли северян. И Ким намекнул, что в будущем он непременно увидит их. Пусть эта встреча была проведена негласно, без взаимных обязательств, она многое значила. Ведь совсем недавно, каких-то пятнадцать лет назад, Ли Инджо ввел в Корее принцип изоляционизма. Страна, зажатая будто самой природой естественными границами — с севера реками Туманган и Амноккан, а с остальных сторон морем, пережившая опустошительные нашествия японцев и маньчжуров, нанесших колоссальный урон, хотела закрыться от остального мира.

«Разве такое решение сможет помочь Корее? — думал принц. — Конечно, веревка, крученная своими руками, крепче. Но ведь и поведение свернувшегося в клубок испуганного ежа недальновидно. Хитрая лиса всегда найдет возможность съесть нежное мясо зверька, который вздумал отгородиться своими иголками».

Вскоре показались дымки, повеяло запахом человеческого жилища, и мулы инстинктивно потянули возок быстрее, надеясь на отдых и корм.

Новая встреча с Кимом прошла по-дружески, словно они были хорошими знакомыми. Сергей, выше Хеджона на голову, приобнял его, похлопал по плечам, после чего крепко пожал руку. Для принца это было полной неожиданностью, а Ан Чжонхи и вовсе раскрыл рот от подобного ритуала, видимо присущего народу ороса, которому выучился и этот кореец. Обниматься с Кимом Ану не пришлось, но руку пожать он дал, ибо был в гостях.

— Я безмерно рад, что ты решился снова посетить нас! — торжественным тоном сказал Сергей принцу. — Был ли легким твой путь?

— Я тоже счастлив видеть тебя, друг! — отвечал Хеджон. — У вас хватит места разместить всех моих людей? — Он показал на караван.

— Не беспокойся, друг, — кивнул Ким, — места хватит.

После этого Чжонхи принялся с интересом осматривать крепостицу, стоявшую на левом берегу Тумангана, не так далеко от его устья. Как пояснил Сельгеи — так звучало имя Кима на корейском языке, — это временное укрепление. Вместо деревянных стен возведут каменные. Под защитой крепости в будущем построят пристань и поселок. Пока же на невысоком холме стояла крепостица в виде правильного прямоугольника, с угловыми и воротными башенками. Внутри к стенам были пристроены казармы, а на широком крепостном дворе стояли отдельные здания, которые разнились между собой по предназначению, о чем Ан Чжонхи немедленно расспросил.

Ким повел гостей в арсенал, где с помощью Олега Васина, начальника поселения, продемонстрировал вооружение гарнизона. Добрались и до пушек, которые привели Чжонхи в полный восторг, судя по блеску его глаз, однако гвардеец при этом не проронил ни слова. Ким подробно объяснил, как с их помощью были разбиты маньчжуры, присовокупив рассказ о винтовках и их дальнобойности. Хеджон радовался, словно ребенок. Далее Сергей показал корейцам помещения для офицеров, казармы, склады, овчарню. В радиорубку, однако, он корейцев не повел, несмотря на то что они порывались заглянуть в каждый угол крепостицы. Заинтересовались они и двумя отдельно стоящими домами, один из которых был побольше, а второй поменьше. Как объяснил Сергей, в большем была баня.

— Это место, где оросы моются и сидят в горячем пару, — попытался пояснить он предназначение дома.

— У нас тоже есть чимчильбан! — воскликнул Хеджон с улыбкой.

А меньшее помещение было уборной.

— Пенсо! — вновь проговорил принц. — И правильно поставили, я смотрю, поближе ко вторым воротам.

Кроме того, гостей заинтересовали и два блокгауза, окруженные невысокими земляными валами, покрытые снегом, которые отстояли от крепостных стен на сотню метров. Один из них находился на западном берегу Тумангана, держа под прицелом реку в ее узком месте, а второй смотрел на покрытое белым ковром пространство, тянущееся до самых сопок, где начинался густой лес.

Желая прощупать принца на предмет его полномочий, Сергей с удивлением узнал, что Хеджон не является главой этой делегации. Согласно приказу вана, Ан Чжонги, офицер дворцовой стражи, был старшим отряда и официальным представителем правящей династии Чосон. Как понял Ким, Инджо справедливо опасался молодости своего сына и присущей этому возрасту категоричности в суждениях. В итоге ван разумно послал на переговоры рассудительного офицера, прикрытого легендой, и двух гражданских чиновников высокого ранга, состоявших в движении «Сирхак», которым, однако, Ли Инджо полностью доверял.

Вскоре Сергей пригласил гостей в одну из казарм, где бойцы уже составили столы и лавки для проведения исторических переговоров. Однако Ан сразу же предупредил хозяев, что любое слово, произнесенное здесь, должно до определенной поры сохраняться в строгой тайне, иначе властитель Кореи будет вынужден отказаться от любого дальнейшего общения с ороса. А он сам будет казнен, как изменник.

— Это правильно, — кивнув, согласился Ким. — Осторожность почтенного вана понятна и будет нами уважена. Заверяю вас, мы заинтересованы в сотрудничестве с вашей державой и готовы к сохранению тайны переговоров.

— Хорошо, — удовлетворенно проговорил Чжонги. — Ван велел мне наперво узнать, как далеко простираются ваши амбиции в противостоянии с Цин и ощущаете ли вы в себе должную силу для противостояния маньчжурам.

— Вопрос понятный, — сказал Ким и после недолгой паузы ответил: — Наши интересы состоят в том, чтобы сила Цин была подорвана на всех участках наших с ними границ. В целом нам бы решительно не хотелось создания обширной и могущественной империи на землях Маньчжурии и Китая, а также захваченных ими территорий. Сейчас, при не самом лучшем положении маньчжуров в северном Китае, есть все шансы этого добиться.

Чжонхи вскинул брови в немалом изумлении и переглянулся с такими же удивленными сановниками — желания ороса были столь самонадеянны, что Ан засомневался в здравом состоянии ума своего собеседника.

Ким это сразу понял и заверил офицера-гвардейца:

— Как вы должны знать, нам по силам разбить сильное войско маньчжуров, не понеся при этом потерь. Мы сможем сделать это у наших крепостей, близ берегов рек, где могут появиться наши речные корабли. Мы способны дать достойный отпор врагу и в лесной чащобе, не пойдем мы лишь на бой в открытом месте — у нас недостаток людей. Но это касается атакующих действий. В обороне мы способны на многое — маньчжуры это знают теперь очень хорошо.

Ан в течение нескольких минут нарочито тихим голосом переговаривался с чиновниками, изредка бросавшими заинтересованные взгляды на Сергея.

— Кто твои родители? Чем они занимаются? — спросил вдруг один из молчавших прежде посланцев вана.

— Родители… — задумался Ким.

Задача была не из легких. Поди объясни корейцу семнадцатого века о судоремонтном заводе в Невельске, где трудился отец, и о стоматологии — профессии матери, применительно ко дню сегодняшнему.

— Мой отец чинит морские корабли в порту, а мать — лечит больные зубы людей.

— Мы не видели ваших кораблей, — заметил второй чиновник.

— А как мы сможем их увидеть, если наша страна заперта изнутри? Если мы боимся даже легкого дуновения ветра из-за границ Кореи?! — ворвался в разговор Хеджон, отчего остальные корейцы поморщились, осуждающе глядя на него. — Я что, говорю неправду? Разве мы не закрываем себе глаза и уши, пытаясь ничего не видеть и не слышать?

— Принц! — мягко проговорил Пак Чанхо, столичный чиновник. — Твой почтенный отец не зря послал именно нас, а не кого-либо еще. Мы понимаем твои переживания, но тебе следует поумерить свой пыл.

— Либо нам придется просить тебя выйти, — поддержал его Босон, второй сеульский сановник.

— Хеджон, послушай! — добавил Ан Чжонхи. — Ты сам знаешь, что у нас за соседи. Мы для них всего лишь очередная добыча, один из вассалов, поставщики солдат и женщин!

— Не пора ли прервать эту зависимость? — громко спросил Ким. — Не для этого ли вы здесь?

После этого вопроса четверо корейцев разом замолчали и задумались, опустив голову. Лишь принц посматривал на своих спутников с неподдельным интересом, ожидая их ответа.

— Как велика ваша держава? — задал, наконец, вопрос Босон.

— Я могу показать на карте, — предложил Сергей, подвигая к себе приготовленный заранее атлас.

Посланцы вана разом подобрались, будто почуявшая добычу лиса. А Ким тем временем открыл разворот на странице физической карты Евразии и примерно очертил границы Ангарии или, согласно последним новостям из Ангарска, Сибирской Руси.

— А где Корея? — напряженно поинтересовался Чанхо.

Ким ткнул карандашом в Корейский полуостров.

— Такая маленькая! — разочарованно протянул сановник, переглядываясь с остальными.

Сергей между тем ловко пресек попытку принца подвинуть атлас поближе к себе.

Через некоторое время, потраченное гостями на негромкие переговоры между собой, изобиловавшее шипящими звуками и порядочным накалом страстей, опрос Кима продолжился. Теперь корейцев интересовал начальник поселения, гигант Олег Васин. Сергея буквально забросали вопросами. Босон и Чанхо по очереди спрашивали: кто его родители да каково их положение в обществе? Много ли среди оросов таковых великанов? Сколько ему лет? Где он обучался? Велика ли школа да сколько в ней учеников? Большой ли город, где этот орос родился, да сколько там домов? И далеко ли отсюда, да сколько дней надо провести в пути? Сановников будто прорвало — вопросы сыпались один за другим. Видимо, это искусственно навязываемая последние годы самоизоляция породила сей информационный голод. Ким же постарался после очередного вопроса о различиях в одежде у офицеров разного ранга свести разговор хотя бы к предварительным его итогам.

— Ты торопишься, Сельгеи! — с укоризной сказал Босон. — А это нехорошо. Ты лучше скажи, сколько детей у вашего властителя? Да сколько наложниц и имеют ли их семьи влияние при дворе?

Едва сдержавшись чтобы не рассмеяться, Ким принялся отвечать и на эти кажущиеся ему глупыми вопросы. Но для посланцев каждый вопрос имел свое значение, а каждый ответ делал более понятным для них общую картину действительности. И они продолжались — об оружии, составе населения, исповедуемой вере, о возделываемых культурах и прочее, и прочее…

Ужасно уставший за проведенные с гостями часы, Сергей заснул, едва коснувшись лицом подушки.

Наутро отлично выспавшийся и бодрый Ан Чжонхи огорошил Кима своим решением:

— Мы должны покинуть ваше поселение и направиться в Сеул. Я сообщу моему господину все, что я услышал здесь. Но прежде я хочу еще раз осмотреть ваши аркебузы.

— И это все? — только и смог разочарованно выдохнуть Сергей, надеявшийся достичь хоть каких-нибудь соглашений.

— Если милостивый ван Ли Инджо захочет продолжить переговоры, вы узнаете об этом, — как ни в чем не бывало пояснил Чжонхи. — Не будем терять времени, Сельгеи, пойдем смотреть аркебузы.

Сергей, разумеется, препираться не стал и, после консультаций с Васиным, снова повел Чжонхи в арсенал. Потом на стрельбище, что было расположено у западного блокгауза. Ан конечно же остался в полном восторге от стрельбы из ангарской винтовки, выказав-таки свои эмоции. Васин, ожидая оного, заранее предупредил Кима:

— Дарить оружие запрещаю! Я таких полномочий не имею!

В предрассветные часы Олег пытался связаться с Сунгарийском, чтобы передать информацию о долгожданном посольстве из Кореи далее, на Амур и Ангару. Однако сигнал не прошел и радиосеанса не получилось. Кстати, самому Васину, начальнику поселка Туманный, гости не особенно понравились.

— Мутные они какие-то да шебутные! — довольно эмоционально объяснил он после отъезда большей части посольства. — И что они ко мне прицепились? Лучше бы о деле говорили.

— Понравился ты им, Олег! — воскликнул Сергей. — А вообще, шибко интересно им было, они же прежде таких амбалов не видели. Шучу-шучу! — поспешил добавить Ким, глядя на нахмурившегося Олега.

На улице тем временем послышалось какое-то движение, возгласы. Снова принц! С утра Хеджон учился играть в лото, а теперь, видимо, ему надоело расставлять бочонки, и он снова принялся бродить по поселку. За ним таскались и его друзья, а также несколько чиновников, в том числе и штатные летописцы, которые не выпускали из рук писчих принадлежностей.

— Сельгеи! Сельгеи! — звал Кима возможный наследник престола.

— Иди-иди! Твоя работа — его обрабатывать, — с ехидной улыбкой проговорил Олег, похлопав друга по плечу. — Из пушки только стрелять не дам, снарядов мало.

— Чего это их мало-то? — удивился Сергей, надевая полушубок. — Ни разу на моей памяти еще не стреляли.

— Не важно! — отрезал Васин. — За оборону я отвечаю!

К счастью, Хеджон искал Сергея не за этим, хотя пушки и заинтересовали его еще при первом осмотре укреплений Туманного. Принц хотел поговорить с Большим, как он называл начальника поселка. Он уже давно понял, что гигант был старшим среди ороса.

— Сельгеи, спроси его, как долго мы будем находиться на вашей пограничной заставе, — попросил он Сергея. — До весны?

— Нет, — ответил за Олега Ким. — Через десяток дней мы отправимся к истоку реки Уссури — там мы будем ждать вскрытия реки и прибытия нашего корабля, который ты хотел посмотреть.

— Хорошо, — улыбаясь, покивал кореец. — Очень хорошо. А куда мы поплывем?

— Мы отправимся в нашу крепость на реке Сунгари. Это крупное поселение и то место, откуда мы грозим маньчжурам.

— Я смогу взять своих людей? — уточнил Хеджон, нахмурившись.

— Конечно, друг! — успокоил его Сергей. — Не хочешь ли, как и Ан Чжонхи, пострелять из нашего оружия?

— Я должен сказать тебе кое-что, друг. — Принц, продолжая улыбаться, обернулся. — С этого дня я числюсь в вашем плену. Вы, дикие варвары, обманом заманили меня к себе и пленили! Ан Чжонхи так и не смог найти следов моего отряда! И вскоре он снова отправится на мои поиски, исполняя волю моего отца. Тогда он и привезет ответ.

— А его, случаем, не накажут, что упустил тебя? — опешил Сергей.

— Тогда его казнят, а с ответом пришлют другого, — пожал плечами Хеджон. — Я должен стрелять из вашей аркебузы, ты не забыл? Ты же приказал своему пленнику стрелять!

Принц громко захохотал и, увлекая за собой сконфузившегося Кима, пошел к своим друзьям.

После ухода Ана и части посольства вместе с принцем осталась лишь дюжина его телохранителей из числа дворцовой стражи, друзья, слуги да несколько чиновников средней руки. Хотя, возможно, среди них были и более знатные люди, не желавшие заявлять о себе. Все они жили довольно скромно, занимая половину казармы — в другой половине, в отдельной комнатке ютились слуги, числом с полтора десятка. Кстати, Васин быстро взял их в оборот, заставив ходить за дровами самостоятельно. А то они уже в первый день повадились таскать заготовленные ангарцами поленья. К вящему удовольствию начальника поселка, корейцы использовали свои продукты, котлы и посуду. А то ведь конец зимы — запас круп и овощей в поселке подходил к концу, да и норма питания по этим категориям уже дважды урезалась. В декабре пришлось делиться провиантом с небольшим родом местных лесовиков, пришедших под стены Туманного. Тогда Васин и не подумал поприжать продукты — поделился щедро. Сейчас же заставу наводнило нашествие гостей, большая часть которых являлась праздными людьми, без цели слонявшимися по поселку. Честно сказать, присутствие корейцев его напрягало, но как бы то ни было, а Олегу оставалось подождать еще пару недель до того, как Туманный снова заживет своей обычной жизнью.

Архангельск — Копенгаген — Колдинг

Март 7153 (1645)

Насколько хватало взгляда, до самого горизонта раскинулось знакомое Ринату по прошлой жизни Балтийское море — вода свинцового цвета с белыми барашками на гребнях небольших волн, набегающих и разбивающихся брызгами о лоснящийся борт корабля. Без умолку орущие чайки скользили над поверхностью воды, выискивая добычу. Саляев лениво провожал их взглядом, думая о своем. Последние дни он особенно много думал, проводя время на палубе «Абсалона», устроившись где-нибудь в уголке, чтобы не мешать матросам. Многое перевернулось в его душе, на многие вопросы он получил ответ. Казалось, зачем они вообще отправились в этот поход, изначально пахнущий авантюрой? Ан поди же ты, дело было нужное.

Еще осенью, в Архангельске, грузясь на четыре датских торговых корабля, ждавших ангарцев аж с лета, он слышал разговоры в порту: теперь-де, со вступлением царя в данско-свейскую войну, Русь точно получит свой кусок моря. Приказчики и купцы уже задумывались о том, как бы поток товаров, идущих через город на Двине, не умалился оттого, что Нарова уйдет от шведа. Датчане говорили о том, что всяко лучше торговать с русами по Балтике, а не огибать норвежское побережье, идя до Архангельска. Уже тогда, чувствуя размах изменения истории, что происходил перед его глазами, Ринат надолго задумывался о той роли, на которую способно их по сути небольшое сообщество. Неужели все же одна пропавшая экспедиция из развалившейся на куски супердержавы способна сотворить нечто с привычным ходом истории? Даже небольшое ее изменение уже есть оглушительное действо, которое влечет за собой целый ворох дальнейших изменений, а ведь в этом кроется неприятность для первоангарцев — исчезает одно из их преимуществ перед остальным миром. А именно — послезнание выходцев из РФ о том времени, что для них давно уже минуло. Это кольнуло Рината при встрече с королем Кристианом. Когда корабли из Архангельска пришли в столицу Датского королевства, а король решил лично поприветствовать гостей, Саляев ожидал увидеть одноглазого монарха с повязкой на месте ранения. Однако же с лицом Кристиана было все в порядке, глаза его были оба были целы, что сильно удивило ангарца. Тогда он, находясь словно в каком-то наваждении, с трудом подбирал фразы для ответов на немногие вопросы короля. Выразив свое сожаление Ринату, король вскоре отошел от него, посчитав не вправе выспрашивать ангарца после произошедшего с его людьми. Однако он все же попросил удовлетворить его любопытство позже, на борту корабля. И Саляев был ему за это благодарен. Вообще, датский монарх произвел на него самое приятное впечатление. Кристиан пробыл еще какое-то время в порту, с интересом наблюдая за выгрузкой корабельных трюмов, и немного пообщался с капитанами, видимо расспрашивая о происшествии.

Ангарцам было дано три дня на отдых, после чего их ждал путь к восточному побережью Ютландии — полуострову материковой Европы. Крепость Колдинга была одной из немногих, что еще не сдалась шведским войскам фельдмаршала Леннарта Торстенсона.

За время, прошедшее после перехода кораблей из Архангельска и прибытия их в столицу Дании, Ринат не проронил ни одной шутки, не хохмил и ни разу не сделал язвительного замечания кому-либо. Больше молчал, подолгу уходя в собственные мысли. Прежнего Саляева будто и не было больше, казалось, его подменили. Но никто его не спрашивал о столь разительной перемене, остальные ангарцы также были подавлены случившимся.

Дело в том, что из четырех купеческих судов, снявшихся с якоря в столице Беломорья, в гавань датской столицы прибыло лишь три. Да и то третий пришел лишь спустя двое суток после того, как разгрузились первые. «Хуртиг» так и не появился в водах датских проливов. Вместе с ним пропали семь десятков стрелков и офицеров, в том числе и капитан Василий Новиков. Снова и снова, закрывая глаза, Ринат вспоминал тот проклятый день. Тогда командир батальона «Дания», укутанный в шинель, как обычно, находился на палубе. Выйдя подышать свежим воздухом после обеда, он обратил внимание на озабоченно посматривающих на небо матросов, на волнение моря да на крепнувший ветер. Уже тогда датчане забегали по палубе, быстро и ловко исполняя команды боцмана. Лающим голосом он умело направлял каждого матроса к делу. Он же, заметив ангарца, подослал к нему матроса, дабы тот проводил Рината к его каюте. Однако майор направился к своим людям, размещенным в трюме, справедливо полагая, что ему следует быть сейчас с ними. Стрелки уже почувствовали большую, чем обычно, качку и, волнуясь, переговаривались между собой. Начальник отряда попытался тут же их успокоить, говоря о том, что матросы на корабле опытные и ничего страшного не произойдет. И сразу же память выдала родной «Оленегорский горняк». На этом БДК польского производства качало дай боже, но ни у кого из команды и в мыслях не было, что он может пойти на дно. Тут же корабли были весьма ненадежны, и Саляева в тот миг начала холодком свербить неприятная мысль: «А что, если?..» — причем отогнать ее не удавалось.

Вечером на море властвовал жесточайший осенний шторм. Корабли, словно игрушечные, мотало в бушующей черной воде, поднимая на гребне волны и резко кидая вниз. Обшивка «Абсалона» стонала и скрипела на разные лады. Люди сидели в трюме в полной темноте — горевшие фонари были сразу же потушены во избежание пожара. Снаружи неистовствовал дикий рев моря и оглушительный свист ветра. Вечер превратился в ночь — море объяла темнота. Мир, казалось, сошел с ума, и все в нем перемешалось. Часто разрывающие черноту небосклона сполохи молний на миг являли грандиозную картину разгула стихии. Хорошо, что ангарцы не видели оного! Туземные стрелки уже были на грани нервного срыва — темнота и духота закрытого помещения, резкий запах рвотных масс и сильнейшее волнение могли сломать кого угодно. Русичи пока держались — многие громко молились, сохраняя стойкость духа. А вот тунгусов и бурят, не привыкших к морским переходам, яростный ор природы сводил с ума. Несколько человек из них уже валялись без чувств, многие были близки к этому.

«Господи Боже! Спаси нас, грешных! Прости за то, что не обращался к Тебе до этого дня, за то, что поминал Имя Твое всуе! Если выживу, обещаю, стану в церковь ходить!» — эти слова Ринат, дитя социализма, родившийся в комсомольской семье и слышавший молитвы лишь от верующей бабушки-кряшенки, прежде никогда не говорил, а сейчас они шли из самого сердца, невольно.

Потом наступила полная тишина и спокойствие. Проснулся Ринат оттого, что у него сильно болел бок. Оказалось, что он лежал на мешках с одеждой, а левый бок его уперся в угол ящика с патронами для винтовок. Словно пьяный, он неловко поднялся и, хватаясь за все подряд, наощупь побрел к лестнице, ведущей на палубу. Яркий свет ослепил его, майор тут же прикрыл глаза и все же вышел на палубу и привалился у дверцы к груде какого-то хлама. Он с жадностью втягивал прохладный воздух. Легкие освобождались от прелости трюмного духана.

Вскоре в дверном проеме появились и другие ангарцы. Два сержанта шумно задышали рядом, щурясь и потирая лица ладонями. Ринат обернулся:

— Илья, Влад! Поднимайте людей наверх, живо!

Оба парня тут же скрылись, спеша выполнить приказ. А датчане тем временем начали приводить свой сильно потрепанный корабль в порядок. Многое было поломано, вырвано или утащено волнами за борт. Шесть тяжеленных пушек, стоявших на верхней палубе, как и не бывало, борт кое-где проломан.

Саляев, наконец, твердо встал на ноги и увидел, к чему он только что прислонялся, — в это место палубы были стащены несколько погибших моряков — их размозженные, придавленные тела готовили к погребению в море.

— Товарищ майор! — Владислав, сержант-артиллерист, топтался за спиной Рината. — Там это… стрелки-то наши… преставились.

— Что?! — воскликнул начальник.

— Придавило кого, а кто и головой приложился, да сердечком слаб оказался… Пять душ… — вздохнул Влад.

Но гораздо большим потрясением для Саляева стало то, что море вокруг было чисто, ни единого паруса он не наблюдал рядом с их кораблем. И только под вечер удалось встретиться с «Вепрем», остальные же так и пропали в морской пучине.

Глава 2

Датское королевство, центральная Ютландия, крепость Колдинг

Март 7153 (1645)

Высадка на восточном побережье полуострова прошла удачно — шведы не появлялись на берегу близ гавани, чего опасались датские флотские офицеры. Ангарцы, погрузив в порту пушки, вооружение и боеприпасы на присланные из города подводы, маршем направились в казармы Колдинга, где соединились с полуторатысячным отрядом полковника Эрика Бухвальда. Его небольшое войско, состоявшее из драгунского отряда в тысячу шестьсот человек и городского ополчения, защищало этот городок — один из немногих, что не был занят войсками шведского фельдмаршала Леннарта Торстенсона, расположившегося в Ютландии и ожидавшего кораблей, чтобы вторгнуться на датские острова. Королевским указом Бухвальд был назначен начальником отряда, к которому присоединились наемники из дальней, неизвестной ему прежде державы, но в то же время он не должен был препятствовать инициативам майора Рината.

Эрик был несколько обескуражен появлением татарских воинов из сибирских земель. Причем земель, расположенных далее на восток от владений русского царя. Полковник не очень хорошо понимал истинного расположения сибирских владений Руси, да и не старался забивать себе голову этим знанием, ограничившись коротким уточнением от толмача-московита. Кроме того, Бухвальд был поражен этими солдатами — все, начиная от единообразной одежды и снаряжения, четкости и слаженности выполнения ими команд своих офицеров, сохранения порядка на марше до не присущего азиатам осмысленного выражения лица, было делом для них столь привычным, что полковник невольно залюбовался наемниками. Вот только Эрика удручала непонятная ситуация, сложившаяся с появлением этих людей. Четыре сотни солдат — невеликая цифра для серьезных дел, а для защиты городка можно было прислать и обычных добрых датских солдат, а не наемников, кои ни по-датски, ни по-немецки не разумеют, да еще и пикинеров не имеют.

— Нужно выделять для них две капитании[2] пик, — недовольно бормотал полковник. — А у меня и свои мушкетеры есть, которых нужно прикрывать.

— Господин полковник, — заявил начальник наемников, услышав перевод слов датчанина от своего толмача-купца, — мои мушкетеры не нуждаются в пикинерах! — Дождавшись перевода этой фразы, он продолжил: — Наши мушкеты имеют надеваемое на ствол специальное жало. А нужны мне на первое время семь десятков ваших солдат, а лучше полторы сотни.

— Зачем? — машинально буркнул дан, приподняв бровь.

— Вы изволили прочитать указ из королевской канцелярии, господин полковник? — спросил Ринат, сохраняя уважительный тон и растягивая губы в улыбке. — Бумаги опередили нас. Его королевское величество Кристиан приказал мне обучить ваших солдат стрельбе из наших мушкетов и лишь после этого идти на шведов, берегом Восточного моря[3].

— Да-да! — поспешил согласиться Бухвальд. — Конечно, я читал доставленные мне бумаги. Я сегодня же пришлю в ваше расположение полторы сотни моих мушкетеров.

В голове Эрика, наконец, сложилась нужная картина: эти наемники, по всей видимости, как-то связаны с той историей, что муссировалась в Копенгагене некоторое время назад. Говорят, Кристиан отдал остров Эзель некоему далекому князю за то, что тот будет помогать ему в войне со шведами. Тогда полковник лишь посмеялся над этой невнятной историей, будучи уверенным, что монарх желает каким-то образом уберечь остров от врага. А теперь Бухвальд не знал, что и думать…

Уже через несколько часов к казармам ангарцев начали подходить небольшие отряды датских солдат под началом офицеров. В итоге к вечеру у Саляева в обучении было на два десятка больше воинов, чем обещал Бухвальд. К каждому прикрепили по одному ангарцу. За несколько дней этих мушкетеров следовало обучить залповой стрельбе из винтовок. Ринат действовал по плану Смирнова, в котором была расписана стрельба шеренгами. А глубину их построения начальнику батальона следовало определять на местности самому. Саляев полагал, что со стрельбой проблем не будет. Грамотный мушкетер, он и в Дании грамотный, посему научить его заряжать ангарку, снаряжать патроны или лить пули — дело нескольких суток.

Осмотрев городок на следующий день, Ринат нашел его весьма удобным для обороны. Вокруг находились господствующие над ровной, как стол, местностью холмы. Возможно, это были древние валы данов, несколько просевшие и оплывшие от времени. Кроме того, в ютландский берег глубоко вдавалась бухта, благодаря чему доминировавший на юго-западе Балтики датский флот мог беспрепятственно снабжать свои крепости, блокированные шведами с суши. По словам полковника, противник несколько раз пытался войти в город, но все атаки шведов были отбиты, в том числе и в ночном бою в самом начале зимы. Со времени последней атаки прошло полтора месяца, за это время отряд шведов, числом до трех тысяч воинов, никоим образом не тревожил более гарнизон Колдинга. Враги располагались по округе, занимая с десяток селений и небольших городков. Основная часть армии Торстенсона находилась на зимовке в Шлезвиге, все же ожидавшего возможности вторгнуться на датские острова и закончить эту войну в пользу Стокгольма. Мягкая зима не сковала льдом заливы, и до Фюна, одного из главных островов датского архипелага, было не добраться.

— Что вы, господин майор, намерены делать позже? — спросил Рината полковник, осушив первый бокал с немецким вином на торжественном ужине в честь прибытия гостей. — После того, как мои воины постигнут ту несложную науку, предложенную вами?

— Я намерен немедленно атаковать врага, покуда он не ждет атаки из вашего городка! — ответил Саляев, а Матвей Шаньгин, приказчик архангельского купца Ложкина, прибывшего вместе с ангарцами и остававшегося в Копенгагене, перевел его слова Бухвальду.

Тот пожевал губами и проговорил:

— Возможно, ваши воинские традиции и отличаются от датских, но выводить солдат из-за стен, чтобы пощипать шведа, я не стану. Я должен оборонять город!

— Король Кристиан, — Саляев напомнил Эрику текст указа монарха, — дал мне некоторую свободу действий, если это не будет опасным для обороны крепости. Я данного правила не нарушу и возьму у вас еще три… — он сделал паузу и посмотрел на полковника, когда тот слушал перевод Матвея, — или четыре сотни солдат.

Датчанин молчал. Наконец, хмуро пробормотал:

— Это возможно, — и снова подставил бокал пышнотелой девице, разливавшей вино. — Но я все же не пойму, чего вы хотите добиться?

— Очистить местность от врага! — воскликнул ангарский майор. — Неужели вы против этого?

* * *

Между тем воодушевленный успехами своего флота, а также норвежской армии Ганнибала Сехестеда, которая оккупировала провинцию Вермланд и вошла в город Карлстад, что стоит на северном берегу озера Венерн, король Кристиан строил планы дальнейшей кампании. Гетеборг, падению которого король придавал очень большое значение, был близок к сдаче. Город был уже давно блокирован с моря, а теперь к этому добавилась и блокада со стороны подошедших к городу войск Сехестеда. Кольцо замкнулось, и теперь осажденным оставалось лишь уповать на Господа Бога и королевскую армию. Однако шведские отряды были оттеснены от Гетеборга, а из Копенгагена уже шел корабль с привезенными издалека мортирами с секретными зарядами. Были с ними и пушкари, которые обещали скорую сдачу города, едва первые заряды упадут за стены крепости. Будет так или нет, во всяком случае Кристиан уже не сомневался в самом факте победы под Гетеборгом и планировал скорое наступление из юго-западной части Сконе, накапливая в Ландскруне армию, провиант и запасы для атаки на занятые врагом северо-восточные земли провинции. Освободив Кристианстад, король планировал наступление на Кальмар, а потом и на сам Стокгольм.

Швеция, зажатая между неожиданно для нее образовавшимся датско-русским союзом, оскудевшая финансами и распылившая свои силы, сотрясалась от ожидаемо возникших дворцовых интриг. Магнус Делагарди, сын шведского полководца Якоба Делагарди, только-только введенный в члены риксрода, благодаря негласному покровительству принцессы Кристины и иных заинтересованных людей при дворе, вдруг начал с жаром нападать на канцлера. Среди мотивов, заставлявших Кристину и ее круг стремиться к скорейшему миру в Германии, было два главных: опасения внутренних беспорядков и новой войны, еще и с Речью Посполитой. Магнус открыто обвинял Акселя Оксеншерну в том, что тот из-за ненависти к славянам в свое время не смог договориться ни с поляками, ни с русскими. И теперь Швеции приходится воевать с двумя сильными врагами. А принимая во внимание блокаду Риги поляками, дело грозило вскоре дойти и до третьего противника. Конечно, Делагарди представлял собой мощную группировку при дворе, которую, возможно, возглавляла сама Кристина, свои партии также играли маршал Якоб Делагарди и адмирал Карл Карлссон Юллениельм — и Аксель это прекрасно понимал. Теперь, когда его отечество испытывает немалые трудности, у канцлера сразу же нашлось множество недоброжелателей, прежние друзья опасаются скорой опалы, и лучшим выходом для старого политика стала бы отставка. Но он был бы не Оксеншерна, если бы пошел на этот шаг. Риксканцлер решил действовать до конца. И начать спасение Швеции он решил попыткой договориться с Русью. Тем более что сейчас для этого был лучший момент — царь Михаил Федорович недавно скончался от долгой болезни, а его юный сын стал яблоком раздора для разных партий при дворе, которым уже было не до идущей войны со шведами. Ведь на кону власть!

Конечно, придется отдать русским Ингерманландию, в этом нет сомнений. Именно из-за нее покойный царь Михаил и начал эту войну. Однако Аксель надеялся, что в будущем королевство непременно рассчитается со всеми своими врагами и вернет все принадлежавшие Стокгольму земли. Риксдаг, вдоволь покуражившись над Оксеншерной, который потерял во власти в результате отставок почти всю родню, все же поддержал идею канцлера, посчитав его решение за свою победу. В Москву немедленно было отправлено посольство с полномочиями заключения мира на любых условиях, кои не будут унизительны для шведской державы.

Тем временем с трудом набранная из-за волнений крестьянства, сопротивлявшегося рекрутским наборам, четырехтысячная армия высадилась в Риге, пополнив уже имевшиеся там силы. Фельдмаршал Густав Горн, осаждавший этот город два десятка лет назад, теперь должен был его защитить, отогнав поляков прочь. А уж после этого будет необходимо обрушиться на датчан, упрочив позиции в захваченной части Сконе, деблокировать Гетеборг и выгнать норвежцев обратно в их леса. Уже был послан приказ фельдмаршалу Леннарту Торстенсону оставить Шлезвиг и прибыть в Швецию, дабы возглавить готовившиеся к этой операции войска. На союзников-французов Аксель уже не надеялся — пока те не решат все свои проблемы в германских землях, помощи ждать не придется. Маршал Франции Анри Тюренн со своей армией слишком занят на Верхнем Рейне, чтобы устрашить Кристиана. Да и смогут ли французы сделать что-либо сверх того, что уже сделал Торстенсон? Оккупация Ютландии не смертельна для датчан, а на свои острова они никого не пустят, покуда у них имеется флот. Надежда Швеции — это ее великолепные корабли и славные адмиралы. И пусть количество вымпелов в пользу Дании, пушек — больше у шведов. А пушки — это главное!

Эстляндское побережье, остров Вердер

Середина апреля 7153 (1645)

Остров, на котором стоял небольшой, населенный в основном немцами городок, своим расположением был эзельцам весьма удобен для обороны. Лишь в одном месте, на северо-востоке, он близко сходился с материковым побережьем. В центре Вердера, единственного более-менее крупного поселения, у спокойных вод бухточки находились развалины одноименного с островом и городком замка, кое-где поднимавшиеся над рыхлым потемневшим снегом на добрый десяток метров. Говорили, что оное укрепление было разрушено войсками Ивана Великого во время Ливонской войны, дабы впредь града тут не бывало. Но Конрад, покачав головой, поведал Брайану о том, что замок пострадал от войск епископа фон Буксгевдена, воевавшего с солдатами маркграфа Вильгельма Бранденбургского. А восстанавливать укрепления позже было запрещено.

— В церковной библиотеке наверняка есть планы прежних стен и башен, — предположил Дильс, подставляя лицо прохладному еще ветерку. — Если вы, герр Брайан, желаете отстроить замок вновь, то это будет верным решением.

— Да, Конрад, — согласился Белов, посматривая по сторонам. — Укрепление в этом месте необходимо. А также нужно насыпать перешеек к берегу и устроить дорогу и таможню.

Вердер сдался эзельцам без единого выстрела и звона шпаги. Шведский гарнизон на острове отсутствовал, а королевские чиновники давно бежали в Ревель. Слухи, подкрепленные истеричными домыслами и ужасными подробностями о зверствах московитов в Дерпте и Феллине, способствовали сдаче городка соседям-островитянам. В значительной мере это решение подстегнули известия о марше русских полков к Пернову. Однако ни солдат, ни конных разъездов русского войска близ Вердера замечено не было. До поры.

В конце марта, когда на новоприобретенном острове началась работа по расчистке территории, намеченной под строительство укрепленного пункта, от обломков стен стоявшего здесь прежде замка, на эстляндском берегу появилась группа всадников, числом до трех десятков. Часть из них была одета богато, видимо, среди этих людей был царский воевода. Датчане, бывшие гребцы с галер, теперь с особым рвением подгонявшие две сотни пленных шведов, признали в гостях русских воинов и немедленно отправили человека к Конраду Дильсу, который руководил разборкой завалов и сортировкой камня для будущего перешейка. К Белову, находящемуся с инспекцией на соседнем Мооне, Дильсом был немедленно отправлен гонец с известием. В нем сообщалось о прибытии некоего конта[4] Пауля Грауля и воеводы из Московии князя Никиты Бельского со товарищи, а вскоре ожидался и их обоз из семи саней и кареты.

Конраду вскоре пришлось встречать этот караван. На остров, теперь показавшийся капитану слишком маленьким, прибыло еще шесть десятков человек, включая нескольких женщин и детей. Пришлось в Вердере организовывать постой для прибывающих московитов. Дильс к тому же был весьма озабочен возрастающим количеством бородачей и, отправив шведов в поселение, приказал датчанам и эзельской дружине быть готовым к возможной схватке. Он страшился появления новых гостей. Пусть они и объявляли себя друзьями Белова, ухо нужно держать востро. Однако вскоре, когда московиты устроились, к Дильсу, командовавшему солдатами, подошел сам Павел Грауль и, улыбаясь, пригласил его на беседу. Конрад согласился и обещал вскоре прибыть. Опасаясь-таки подвоха, он взял с собою семерых дюжих дружинников, а полусотне приказал оцепить дом, где остановились знатные гости.

Огонь в камине нижнего зала весело потрескивал, голодно пожирая недавно натасканные шведами дрова. Теплое помещение было наполнено ароматом готовившегося на огне варева, рядом с которым возилась молодая женщина. Она недовольно покосилась на грязные разводы, оставляемые сапогами дружинников, но Конрад оставил это без внимания. Дильс спросил поднявшегося из-за стола конта Грауля:

— Господин Пауль, о чем вы хотели поговорить со мной?

Толмач, приехавший вместе с московитами, перевел слова немца.

— Садитесь, капитан, отведайте чаю. Этот напиток очень любим в нашем государстве. — Грауль сделал приглашающий жест, предлагая Конраду сесть напротив.

Дильс приказал своим дружинникам занять лавки, стоявшие по разные стороны от двери.

— Вам не следует опасаться нас и наших людей, Конрад, — кивнул на стоявших у дверей солдат Грауль. — Мы друзья с Брайаном, но я доволен вашей предусмотрительностью. Белов не ошибся, назначив вас капитаном эзельской дружины.

— Благодарю за лестные слова, конт, — коротко кивнул Конрад.

— О тебе знают в Пернове, куда я поставлен воеводой, — бросил молчавший до сего момента князь Бельский.

— У меня там родня, — несколько неуверенно проговорил Дильс. — Родня жены…

«Перновский воевода?! Не иначе они желают и острова прибрать к своим рукам», — подумал Конрад, скосив глаза на своих людей.

…Белов прибыл в Вердер только под вечер, когда уже смеркалось. Со стороны моря поднялся холодный порывистый ветер, неприятно бьющий колючими снежинками в лицо. Заметно похолодало. В доме, отданном воеводе и конту Граулю, напротив, было уже жарко. Конрад оттаял и более не подозревал гостей в недобрых намерениях. К тому же было распито несколько бутылочек рейнского вина, привезенных ими из Москвы. Контакт был налажен.

Как оказалось, среди приехавших были и жена, и родители Тимофея Кузьмина, экономического советника Белова. Купец Савелий, продав все свое имущество на Руси, привез на остров всю семью, намереваясь обосноваться рядом с сыном навсегда. Остальные его людишки покуда остались в Пернове, занятом воинами Бельского, выведенными из-под Нарвы. Сейчас у стен этой шведской твердыни оставалось небольшое количество русских полков, явно недостаточное для взятия города. Видимо, воеводы отчаялись достичь победы, либо произошло нечто иное…

Неожиданно дверь отворилась, напустив в жарко натопленное помещение ворох снежного крошева.

— Дождался! Слава богу! — воскликнул Брайан и кинулся обниматься со своими друзьями. — Здорово! Я смотрю, вы времени не теряли!

— Как мой Тимошка там? — воскликнул раскрасневшийся купец Савелий.

Схватив Белова за плечи, он любовно уставился на него захмелевшими глазами.

— Добрый сын у вас… Савватий Игнатьевич! Добрый! — сажая купца на лавку, приговаривал Белов. — Советник мой по делам торговым.

— То-то! — довольно прогудел Кузьмин, вытирая обильно струящийся по шее пот, и, выглядев среднего сына, Михаила, погрозил ему пальцем:

— Смотри, чтобы у Тимофея науки набирался!

Тот поспешил согласиться с отцом и приказал жене уводить детей в спальню.

— Павел! — Брайан обнялся, наконец, с Граулем. — Картошку привез?!

— А то! — несколько нервно рассмеялся тот. — Сколько трудов ушло, чтобы не померзла! Укутывали, согревали, но довезли! В мае посадишь. Друг, тут такое дело…

— Супер! Чего у нас нового, рассказывай давай! — перебил его восторженный наместник островов. — Вижу, что-то тебя гнетет. — Налив себе вина и разбавив его на треть водой, Брайан присел рядом. — А я тут как в волчьем углу сижу.

Хорошо, что Белов заранее присел. Иначе такие новости его бы точно заставили сесть там, где он стоял.

— В Москве боярская буча, Брайан. — Павел начал говорить, постепенно повышая тон. — Алексей Михайлович занемог, уже и кровь ему, идиоты эдакие, пускали! Докторов каких-то понатаскали со всей Москвы! Говорят, отравили его!

— Как есть отравили! — возопил Кузьмин. — Неча дохтуров-латынцев подпускать к телу царскому!

— Морозов Борис Иванович, дядька Алексея Михайловича, начал ворогов своих с Москвы удалять, а иных, бают, и вовсе прибили! — добавил воевода Бельский. — Под себя все прибирает, покуда Алексей не преставился. Он ему токмо живой и нужон.

— Стало быть, не его вина в болезни царевича? — спросил Белов, задумчиво потирая лоб.

— Стало быть, не его, — глухо повторил Никита Самойлович. — Верно, иноземцы его отравили. Опричь них никому не надобно злодейство оное. Ляхи…

— А то и свеи! — встрял Кузьмин. — Юный государь, как и отец его, блаженной памяти, непременно желал с ними посчитаться.

— Свеи на то не способны, — покачал головой Бельский. — Ляхи, как есть говорю!

— Может, он жив будет? Чего хороните его заранее? — Брайан обвел друзей глазами.

— Дай-то бог! — несколько голосов вздохнуло в унисон.

Грауль встал и, отозвав Белова в сторонку, наклонился к уху товарища.

— Если помрет Алексей, наша история пойдет, — проговорил он. — Вон, Бельский сидит, а кто скажет сейчас, что он будущий член царствующего дома?

— А может, и не ваша, а какая-нибудь третья развилка будет? — устало ответил Брайан и выругался, отведя душу. — Накрутило так, что никоим образом не разберешься.

После этого он помолчал, опростав чашку с вином. Грауль же к спиртному так и не притронулся, потягивая горячий чай с медом.

— Ну а что народ, стрельцы? — спросил, наконец, Белов, находившийся под сильным впечатлением от новостей.

Еще бы — устоявшаяся было картинка начала размываться. Понятный первоангарцам мир резко менялся.

К самому дальнему от Енисея радиопункту, устроенному в Тобольске в доме купца, знавшего Кузьминых еще по Москве, уже устремились гонцы от Грауля с важными сведениями из столицы. Руководителям сибирского социума, формируемого на берегах Ангары и Амура, было о чем теперь задуматься. Сам же Павел решил съезжать из Москвы до поры, ибо в городе становилось слишком опасно — по Варварке, где стоял Ангарский двор, пока по ночам, но уже начинали появляться непонятного рода лихие людишки. Не ровен час… А на Эзеле спокойно.

— Народ пока не буйствует, но стрельцов стало заметно больше. А вообще, назревает нечто, как пить дать, — отвечал Грауль. — Все пока ждут, выкарабкается ли Алексей или умрет.

— Смута, почитай, только вчера закончилась! А ежели сызнова она, проклятая, учинится? — помотал головой Савелий Михайлович и воздел руки.

— Потому и решили к Тимоше ехать, — подал вдруг голос Михаил Кузьмин. — Нешто он не приютит?

Покуда басовито гудели Кузьмины, Брайан пододвинулся к Павлу:

— А кто он такой, этот Борис Морозов?

— Очень богатый и влиятельный при дворе человек. А если ему и тут удастся женить Алексея на Милославской, а потом и самому взять в жены сестру царицы, то, почитай, второе лицо на Руси будет. Вроде человек с головой, умный и интересующийся. Но опять же…

— Выживет ли Алексей? — проговорил Белов и нарочито медленно потер виски. — Еще что о нем известно?

— Его стараниями в Москве случился Соляной бунт. В сорок шестом, то есть в следующем, году он резко поднимет налоги на соль, основной консервант продуктов, вот народ и взбунтуется. Когда он примет это решение теперь — неизвестно, однако ясно, что при ведущейся страной войне любая казна имеет свойство стремительно пустеть.

Недолго послушав встрявшего в разговор купцов князя Бельского, Брайан потянулся к кувшину с вином. Налив себе чашку, он только успел схватиться за нее, как услышал жесткий, с холодцом голос Грауля:

— Оставь-ка это пойло! И отойдем в сторонку.

Павел увлек Белова к мутному оконцу и, глядя эзельскому наместнику в глаза, проговорил:

— В Новгород через осажденную еще Нарву на днях прибыло шведское посольство, они будут добиваться мира с Москвой. На Эзеле, насколько я понял, переговорщиков не было?

— Нет, — выдохнул наместник островов. — Это что же, сепаратные переговоры, в обход датчан?

— Да, — кивнул Павел, его глаза превратились в щелочки, недобро смотрящие куда-то в сторону. — И в обход тебя. Те, кто сейчас у власти в Кремле, вполне могут нас сдать, как разменную монету.

— Вот оно что… — пробормотал Белов понуро. — Корабли шведские на Ригу ходят часто, но до нас им, похоже, сейчас просто дела нет. А коли будет?

— Ты духом-то не падай! — Товарищ хлопнул его по плечу. — Кстати, я тебе официальный приказ привез. Ты теперь воевода Моонзундский, потом повесишь его в своем кабинете на стенку в рамке под стекло! — натужно рассмеялся Грауль.

— Лучше бы пушек привез, — буркнул новоиспеченный воевода. — Коли такие дела у нас назревают печальные.

— Пушки тебе должен будет датский батальон Саляева сдать. А я тебе винтовки привез, боеприпасы, да еще кое-что по мелочи. Бельский обещал людьми помочь, переселенцев из Пернова направлять.

— Немцев? — махнул рукой Белов. — У меня их и так навалом.

— Русских, Брайан, русских, — улыбнулся Грауль. — А что тебе немцы поперек встали?

— Извини, герр Пауль!

— Ладно, тебе надо до конца весны дотянуть, когда Саляев свою кампанию закончит, — вздохнул Павел. — Ну все, я спать пойду. А с Бельским завтра переговоры будем вести, сегодня он разговаривать о деле не станет.

На самом деле приезд перновского воеводы князя Бельского в Вердер был тайным, с собою он взял лишь два десятка воинов-земляков, которым безмерно доверял еще со Смоленской войны с ляхами. Сам князь Никита Самойлович считал для себя весьма полезным знакомство с людьми Рюрика Сибирского. А после того, как его полковник всего лишь за несколько дней взял невские крепости Орешек и Канцы да ушел к Сердоволю, походя заняв полуразрушенную Корелу, уверенность его лишь укрепилась. Весть оную доставил ему человек Афанасия с берегов Ладоги, в письме же Ефремов восторженно описывал победы, которые дались удивительно малой кровью. За все время лишь трое стрельцов погибло под Канцами, в посаде, да с десяток получили ранения, двоих тяжелораненых стрельцов оставили у корельского старосты. А ангарцам и вовсе убытку не было. С тем оружием, что имелось у сибирцев, возможно дела великие учинять, и потому Бельский с радостью великой принял приглашение остановившегося в Пернове ангарского посла в Москве сопроводить его до Вердера да поговорить там о делах насущных.

На следующий день, когда Грауль и Белов, ранним утром уехавшие на санях осматривать остров, возвратились к обеду, то воеводу Бельского они застали в зале. Никита Самойлович сидел в креслице у камина и, прищурив глаза, смотрел на разгорающийся огонь. Укутавшийся в свою шубу, он молча потягивал из чашки горячий, исходивший паром и пахнущий чесноком куриный бульон. Михаил Кузьмин играл с маленьким сыном в другом углу помещения. Савелий Игнатьевич, верно, еще спал.

— День добрый! — Павел пожал мужчинам, привыкшим уже к этому ангарскому обычаю, руки. — Привет, Глебушка! — Сынишку Кузьмина Грауль потрепал по светлым вихрам.

— После обеда мы к Тимофею поедем, Павел? — спросил Михаил.

— Да-да, уже скоро, — ответил за товарища Белов.

Купец тут же пошел наверх — поднимать родню, Глеб со смехом обогнал отца и устремился по лестнице первым. Вскоре на втором этаже захлопали двери и затопали ноги — люди собирались к последнему переходу в их неблизком пути из Москвы. Ангарцы же присели поближе к огню, негромко переговариваясь. Грауль убеждал Брайана не усложнять строительство укрепления близ самого узкого места, где пролив отделял остров Вердер от побережья.

— Достаточно небольшого каменного форта с пушками и нескольких люнетов, Брайан! — говорил Павел. — Большего не нужно, это будет потеря времени и сил. Крупного отряда шведы против этого несчастного островка не бросят, а от мелкого отобьешься стрелковкой.

— Бросят ли? А Россия разве не займет эти земли? — удивился Брайан. — Я хотел восстановить замок…

— Лучше построй военное училище на Эзеле для молодежи, — предложил Грауль и после некоторой паузы продолжил: — А что насчет Руси… Эстляндию шведы просто так не отдадут. Только после успешного для Москвы заключения мира можно быть уверенным, что твой тыл прикрыт. А пока строй форт и забудь о замке.

— Чуден говор ваш, будто бы немцы по-нашему разговаривают, — усмехнулся вдруг Бельский, с гулким стуком поставив пустую чашку на стол. Потягиваясь, он неторопливо прошелся вдоль стола, словно раздумывал о чем-то. — Гляжу я на вас да на деяния ваши, и удивление мое становится безмерным, — говорил воевода, глядя куда-то в сторону. — Будто иные вы люди, не от мира сего. Будто сверзились откуда-то к нам. Но зачем, для какого дела? — Он повернулся и внимательно посмотрел на пораженных его словами товарищей.

Грауль заинтересованно посмотрел на князя, отметив его честность и прямолинейность:

— Во многом ты прав, Никита. И я рад, что ты сам сказал нам об этом. — Павел поиграл брелоком, сделанным из червонца, ожидая дальнейших слов Бельского, который очень уж явно хотел выговориться.

— Оно так и есть, — продолжил воевода, остановившись напротив ангарцев. — Нутром чую, как будто тянет к вам силком, будто нужда какая имеется у меня…

— Не это ли? — Грауль двумя пальцами поднял брелок-монету.

— Нет! — чуть ли не с брезгливостью отмахнулся князь и снова зашагал к концу стола, явно находясь не в своей тарелке.

Белов же, посмотрев на друга, покачал головой — ну куда ты, мол, ему злато-то кажешь?

— Дондеже всуе говорить о сем, — пробормотал Бельский и обернулся к собеседникам: — Бранко, я молодцов своих привел, как мы договор с Павлом учиняли. Обучить их надобно накрепко с мушкетом вашим обращаться, — присел, наконец, Никита на лавку, — а то из прежних пару уже попортили, черти косорукие.

— Обучим! Дюжина мушкетов твоя, Никита Самойлович, — кивнул Белов. — А ты…

— Нешто я прелести[5] стану говорить?! — всплеснул руками князь и нахмурился. — Буду посылать к вам людишек, мне из Пернова оно сподручно будет. А коли с Литвы люд будет?

— Ничего, — улыбнулся Грауль, — Все одно русские.

После обеда караван ушел на Эзель. Белов проследовал вместе с ним, довольный пополнением русской колонии, долгожданным появлением картофеля, а также новой партией винтовок. К тому же у Брайана в арсенале появились и малые минометы с ограниченным числом боеприпаса, в том числе и химического. Не востребованные в лесах Ангаро-Амурского региона и снятые уже давненько с производства, они могли помочь ангарцам на равнинных островах Балтики.

Бельский, распрощавшись с ангарцами, отправился обратно в Пернов, находясь все в том же задумчивом состоянии. Он пообещал еще раз прибыть в гости, как только просохнет земля. Никита оставил на островах дюжину своих ближайших людей, из которых Грауль пообещал к лету сделать хороших солдат по примеру ангарских стрелков. Таких воинов, чтобы князь был уверен в том, что они и винтовку не испортят, и другим не дадут оного сотворить.

* * *

Далее события завертелись со стремительностью горного потока. Уже в конце мая в Новгород, к ожидавшим русских переговорщиков шведам прибыла делегация московских бояр, в том числе и Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин. Возглавлял ее Алмаз Иванов, бывший дьяк Казенного двора, только-только переведенный в Посольский приказ по указу Бориса Морозова. Он резко взял быка за рога и, намереваясь воспользоваться аховым положением Шведского королевства, принялся было склонять посланцев канцлера к наилучшему для Руси варианту — когда вся Лифляндия, включая права на Ригу, отходила к Москве да заметно отодвигалась к северо-западу граница в карельских землицах. Шведы, однако, были не робкого десятка и интересы своей державы также соблюсти желали. А поскольку решить дела с молодецкого наскока Алмаза Ивановича не удалось, потянулись выгодные для шведов поэтапные переговоры по каждому участку границы. Взаимные упреки в нежелании заключения мира чередовались с попытками устрашить друг друга союзом с Речью Посполитой и угрозами продолжения боевых действий. К середине дня шведский голова посольства и Иванов, приняв во внимание довлеющие над обоими приказы в скорейшем достижении согласия, сошлись в том, что мир все же следует заключить к вящему интересу обеих держав, а посему они не будут иметь отдыха и сна, покуда не будет учинен договор. К исходу вторых суток, проведенных в палатах Антониева монастыря, отстоявшего к северу от города, «вечный мир» был подписан обеими сторонами. Каждый из соперников считал себя получившим более того, что было реально достижимо, потому они разошлись полюбовно и воздав друг другу должные почести.

Согласно положениям «вечного мира», граница между Русским царством и Шведским королевством «отныне и навеки» в карельской и ижорской землях проходила согласно статьям Тявзинского мирного договора, так и не подписанного в свое время русской стороной. К Руси отходили: Ивангород, Ям, Копорье, невские крепости Орешек и Ниеншанц. Но были и отличия от былого договора — Корела и северный берег Ладоги были уступлены Ивановым в ходе переговоров по размежеванию южных границ со Швецией. В Эстляндии и Лифляндии разграничение прошло по реке Нарова, Чудскому озеру и реке Эмбах, включая в русские пределы город Дерпт, уже переименованный в Юрьев. Последней уступкой шведов стал лифляндский Феллин, ставший самым западным трофеем Руси. Далее граница шла южнее к Тарвасту, а оттуда к Адселю. Мариенбург являл собой южную черту продвижения русских. Остальные города и области, захваченные царскими воеводами, должны быть оставлены русскими полками в течение года. Были и экономические положения договора — торговля русских купцов дозволялась только из шведских портов — Выборга и Ревеля. Использовать полученное побережье Балтики для торговых целей Руси не позволялось.

Ангарский вопрос на переговорах не обсуждался вовсе, и каждая из сторон имела на то свои причины — московиты, что естественно, не желали признавать их ровней, годящейся даже для упоминания в договоре. А шведы же попросту не имели о них ни малейшего представления.

Никита Самойлович Бельский, в результате Новгородского мира лишившийся перновского воеводства, был отозван в Феллин.

Скандинавский полуостров, провинция Бохуслен. Местность близ Гетеборга

Март 7153 (1645)

Шторм, разметавший корабли в тот проклятый день, Новиков запомнил навсегда. Плавание на деревянных лоханях этого века, тяжелых и неповоротливых, было сущим испытанием нервной системы. А с какой любовью и добрым словом Василий вспоминал теперь свой БДК! Здесь же даже среднее волнение на море казалось уроженцу Североморска опасным для жизни. То счастливое утро, когда он проснулся после страшной ночи при абсолютно спокойном море, которое, будто извиняясь перед людьми, послало еще и попутный ветерок, было вскоре омрачено пропажей остальных кораблей каравана. Ни одного из них на горизонте не наблюдалось. Капитан корабля Ханс Йенсен сообщил ангарскому офицеру, что ничего страшного не произошло, просто «Хуртиг» отнесло на запад и теперь им предстоит добавить к путешествию еще пару дней. Однако вскоре выяснилось, что в корпусе корабля появились течи. В ходе аврала тогда вроде бы удалось их заделать, но через некоторое время течи возобновились, чем весьма озадачили капитана Йенсена.

Скалистые берега юго-запада Скандинавии показались на второй день пути. Датчанин направил корабль к берегам, намереваясь посадить его на мель, если не удастся причалить.

— До Христианзунда дойдем, с помощью Господа, а там на ремонт и встанем, — пробормотал боцман Бьерн, осеняя себя крестом.

Никто из ангарцев конечно же его не понял. К счастью для Новикова, его ребята не унывали — отряд состоял большей частью из молодых русичей, которые вполне сносно переносили тяготы морского похода. Нескольким марийцам и тунгусам было гораздо сложнее, но и они держались молодцом. Из первоангарцев, кроме Василия, было еще четыре человека, в том числе начальник медицинской службы батальона пятидесятидвухлетний Владимир Екишев, врач из Мурманска.

К вечеру прилично набравший забортной воды «Хуртиг» все же был посажен на песчаную отмель. И уже через некоторое время появились баркасы и лодки местных рыбаков. Первыми на берег переправились ангарцы. Престарелый полковник Миккельсен, начальник небольшого гарнизона Христианзунда, взглянув на бумаги своих гостей, немедленно обещал им помочь. И уже на следующее утро отряд Новикова погрузился на «Крутобокого Олафа» — корабль с грузом солонины, уходивший к Гетеборгу. Его капитан, толстяк, назвавшийся Олафом, часто и внимательно посматривал на ангарцев, будто хотел что-то спросить, но каждый раз сдерживал себя. Только на внутреннем рейде Гетеборга, когда корабль благодаря умелому лоцману проходил меж подводных и надводных камней, скальных нагромождений и небольших пустынных островков, поросших клочкообразной травой и мхом, он обратился-таки к старшему среди показавшимся ему знакомыми людей, которых вез.

— Слушай, друг! Знавал ли ты так же одетых славных мужчин, что я вез до Ютландии несколько лет назад? Карпи… — поскреб лоб Олаф, вспоминая имя того человека.

Однако Василий с сожалением развел руками, давая понять норвежцу, что совершенно не понимает его. Толстяк же для себя вопрос определенно решил и, хлопнув себя по лбу, с улыбкой указал на Новикова, а затем на его людей толстым, как сарделька, указательным пальцем с грязным ногтем и что-то проговорил, после чего взошел обратно на мостик, довольный собой.

Корабль между тем все дальше входил в шхеры Гетеборга, убрав большую часть парусов. Острова становились все больше, на них появлялись деревья, а то и неказистые домики рыбаков. Частенько «Крутобокий Олаф» проплывал мимо лодок хозяев этих домишек, над которыми кружили вечно голодные чайки.

Искусный лоцман таки привел судно в гавань, встав на якорь близ портовых причалов. Вскоре подвалили баркасы, и началась выгрузка ангарского отряда. Когда же стрелки оккупировали часть причала, а Сазонов уже хотел найти кого-либо, чтобы отдать бумаги, к ним приблизились несколько датчан. Все они и возглавлявший их офицер резко контрастировали с теми, кого Новиков видел в Христианзунде, — эти вояки явно побывали недавно в переделке. Помятая, вся в отметинах кираса офицера и рука на перевязи, в набухшей от крови повязке говорили об этом лучше всяких слов. Заросшее щетиной лицо казалось порядком изможденным, но его взгляд, холодный, пронизывающий насквозь, буравивший ангарцев из-под широкополой шляпы, утверждал его владельца решительным человеком.

Разговор не складывался, покуда Василий не передал офицеру Регнеру Торбенсону документы. Датчанин попробовал было перейти на немецкий, но и этот язык не помог установлению контакта. Среди ангарцев знатоков немецкого не нашлось. Коротко кивнув, после того как бумаги были им прочитаны, Регнер махнул здоровой рукой в кожаной перчатке, схожей с милицейской крагой, указав гостям направление движения.

— Стро-о-ойсь! — разнеслось над причалом — это лейтенанты мигом подали стрелкам команду.

И хотя среди портового гомона она не особенно была слышна, Торбенсон тут же обернулся. Его лицо выказало интерес к тому, как ловко наемники похватали свои сумки и оружие, разобрали большие ящики с ручками и встали в походную колонну, ожидая приказа к маршу. Он одобрительно покачал головой. «Определенно, это хорошие наемники, а иначе зачем бы королю собственноручно писать о них», — подумал Торбенсон. Его солдаты, державшие в руках тяжелые шпаги, стали раздвигать толпу, таращившуюся на ангарцев и мешавшую свободному проходу. Вскоре колонна ушла прочь, и постепенно портовые звуки замолкали, уступая место городскому шуму. Навстречу отряду стали попадаться местные жители, практически не обращавшие на них никакого внимания, разве что иная молодуха кинет оценивающий взгляд или старик-швед недобро зыркнет из-под колючих бровей.

В селении Регнер нашел для ангарцев несколько повозок с ездовыми, а сам и сопровождавшие его воины оседлали коней, оставленных в одном из дворов. Но прежде чем покинуть это место, медик Екишев жестами настоял на том, чтобы датчанин дал ему осмотреть руку. Неожиданно в первую очередь для себя Торбенсон согласился. Промыв раствором пенициллина уже начавшую гноиться и источать крайне неприятный запах рану, мурманчанин с некоторой осторожностью достал из сумки футляр. Шприц не испугал скандинава, который с уважением смотрел на действия медика, впрыскивающего пенициллин в края раны. После этого Владимир Михайлович наложил чистую повязку, с брезгливостью выбросив прежние грязные лоскуты. Поблагодарив лекаря наемников, Торбенсон приказал выезжать на дорогу, тянущуюся вдоль домов и переходящую в широкую просеку.

Оставляя жилые постройки в стороне, колонна проследовала на север, огибая тянущуюся вдоль небольшой реки каменную гряду, поросшую лесом. Через пару часов отряд вышел на открытое место, и взору ангарцев открылась картина укреплений Гетеборга. Город был оккупирован, и, по всей видимости, произошло это совсем недавно. Проезжая мимо полей, окружавших невысокие холмы, на которых стояли крепость и два бастиона, ангарцы видели все те мерзости, что принесла в этот край война. Ни одного более-менее целого крестьянского дома в округе не наблюдалось, однако хмурые, одетые в рванье крестьяне уже копошились возле своих пострадавших жилищ. Буквально в нескольких десятках метров от них, в придорожной канаве, были навалены гниющие трупы, скалящиеся обезображенными лицами на проезжающих мимо людей. Уже и не разобраться было, кто там лежит — шведские ли воины, датские или крестьяне, погибшие ни за что. А валялись эти тела еще с осени, только недавно проявившись из-под снега. Да и на полях там и сям торчали бугорки — трупы погибших, а вот от мертвых лошадей зачастую оставались лишь костяки — мясо срезали подчистую. Воздух был наполнен тяжелым смрадом разлагающейся плоти, лишь в редкие минуты дуновения ветра со стороны моря становилось немного легче.

Тем временем повозки приблизились к одному из бастионов настолько, что ангарцы могли рассмотреть его. Тут явно не обошлось без подрыва порохового заряда — часть стены укрепления просела и завалилась, виднелись закопченные от бушевавшего огня внутренности постройки.

Регнер Торбенсон вел отряд наемников к Тролльхэттену, месту сбора одной из частей войска, что должно было поддержать выступление норвежской армии в Скараборг. Поначалу весьма недовольный приказом сопровождать их, сейчас он благодарил Бога за то, что он встретил этих людей. Ведь один из них спас не только его руку, но и жизнь. Регнер знал, что случилось бы с его раной дальше, и внутренне содрогался от одной этой мысли. Теперь же рука его не беспокоила, боль ушла, спал жар, а лекарь еще несколько раз звал его, чтобы вонзить близ края раны тончайшую иглу. К тому же он накладывал повязку искусней всех лекарей, что успел повидать рейтарский капитан. А встречал он их немало. Капитан чувствовал облегчение и надежду на скорое излечение. Ему теперь хотелось отплатить им той же монетой.

«Надо бы подбодрить их, а то уж больно они унылые», — подумал Торбенсон.

Он направил коня к повозке, где рядом с ящиками, с которыми наемники обращались очень бережно, сидел их начальник.

— Насколько я понял, вы владеете московитским языком, — проговорил он, зная, что наемник не поймет ни слова. — Я приведу вас к серным мортирщикам.

Карелия, северный берег Ладоги, Сердоболь

Июнь 7153 (1645)

В Карелию, край бесчисленных озер да густых лесов, стоящих темной стеной на холмистой местности с частыми выходами гранитных скальных пород, пришло лето. Которое с самого начала выдалось сухое и теплое, причем некоторые сибиряки даже успели открыть купальный сезон. А многие уже с нетерпением ожидали того времени, когда можно будет отправиться домой, к родным. Да с победой!

Ангарцы рассаживались по длинным лавкам под навесами, ожидая своей порции каши с куриным мясом, кусок душистого ржаного хлеба и головку лука. Окрестные жители с удовольствием снабжали войско, к тому же за еду давали хорошую плату. Что было немаловажно для поселян, не раз ограбленных шаставшими по округе небольшими шведскими отрядами, состоявшими, правда, в основном из финнов. Сейчас же, едва «воевода Андрей Смирнов да Афанасий Ефремов с ратными людьми пришли в корельские земли, как они, кореляне, тех наших ратных людей встречали и крест нам да великому государю целовали», — писал сам воевода Ефремов в столицу.

Сидевшие за столами стрелки, по пояс голые, улыбающиеся и весело переговаривающиеся друг с другом, немного смущали почти привыкших к ним стрельцов Ефремова, расположившихся рядом, на земле у котлов. Больше притерпевшиеся к такому способу приема пищи, они все же нет-нет да присаживались на свободные места за столами.

— Но-но! Помолчите-ка, орлы! Дайте старику слово сказать! — хлопнул вдруг по краю стола полковник, сидевший во главе трапезничавших, одергивая галдящих стрелков.

Бойцы приготовились услышать о скором сборе и марше к Москве, как откуда-то сбоку к Смирнову вынырнул служка воеводы Ефремова, что-то с жаром зашептавший ему на ухо. Добродушно ухмыляясь, Андрей Валентинович поднял ладони вверх, словно извиняясь за то, что покидает стол, и проследовал за служкой. Вслед за ним направились двое офицеров.

Как оказалось, только что в Сердоболь прискакал гонец из Орешка, привезший указание из Москвы об оставлении корельских землиц, а также града Корелы и Сердобольского уезда среди прочих. Это было сильным ударом для ангарца. Первое время полковник Смирнов, как мог, гасил бурлящие внутри него эмоции. Но, несмотря на все старания, клокочущие в нем чувства несправедливости и унижения вырывались наружу. Выговориться у него не получалось, потому что связать даже пару слов Андрей Валентинович не мог — мешали ругательства, кои гремели на весь дом, как только он открывал рот. В итоге, махнув рукой, ангарец выскочил на двор и кликнул немедля собирать сержантов и офицеров своего батальона «Карелия».

Как же это, взять и отдать обратно, за здорово живешь северную Ладогу после того, как тут не осталось ни одного шведа, а народ местный ликует до сих пор?! Лютеранских священников карелы первыми погнали отсюда, добавляя для скорости хороших тумаков. И что, теперь им снова ожидать рыбоглазых святош в гости под защитой шведских мушкетов и пик? Да не бывать этому! Что они там, в Москве, ополоумели? Шведа давить надо, до конца давить! Гнать его дальше — к Выборгу, к Нейшлоту! Сбить с врага спесь — только тогда он будет на переговорах податливым и согласным на многое. А теперь датчане снова останутся одни лицом к лицу с врагом, ведь на поляков ни малейшей надежды нет. Теперь нам за Курляндию и Эзель переживать надо будет.

Продолжая таким образом накручивать себя, полковник вышел на двор, где, наскоро посовещавшись с офицерами-первоангарцами, взобрался на стоявшую телегу и обратился к собравшимся воинам:

— Мои боевые товарищи! Я имею в виду тех, кто учился и возмужал у нас, в Сибири! Вы должны понять меня! Все мы задачу свою выполнили: освободили от вражеской оккупации часть русской земли. Но сейчас половину этой земли, на которой живут русские и православные люди, временщики в Кремле отдали шведу обратно, желая поскорее завершить справедливую войну, которую начал покойный государь Михаил Федорович…

— Ишь как заговорил, — склонился к уху друга один из бывших морпехов, стоявших неподалеку в прибывающей толпе ладожан. — Государь…

— Сдается мне, полковник оставит-таки нас тут еще на год, это самое меньшее, — скрипнул зубами второй.

— Что вы думаете по этому поводу? — продолжал Смирнов, обращаясь к молодым ангарцам, стараясь также, чтобы и местный люд его услышал. — Нужен ли столь худой мир? Нужно ли снова ждать тут, на карельской земле, шведского хозяина?

Молодежь одобрительно зашумела, поддерживая своего начальника. Из толпы послышались гневные и язвительные выкрики, адресованные московским боярам. Находившиеся на дворе вперемежку ангарцы, стрельцы, мужики-обозники и местные крестьяне полностью поддержали порыв Андрея Валентиновича. А тот, чувствуя полную поддержку, указав на группу ладожан, воскликнул:

— Коли Москва отказывается от вас, то я предлагаю вам самим решить свою судьбу! Желаете ли вы бороться с врагом, помогая нам, или будете бежать с родной земли?

Ответом ему были возгласы крестьян, желавших с оружием в руках защищать родной край, а один пожилой ладожанин даже забрался на телегу и обратился к своим землякам:

— Ежели помните, яко блаженной памяти владыко корельский Сильвестр завещал нам ворогов земли родной и веры православной побивати, так нонче же сызнова беда пришла! Только государевы стрельцы свея погнали прочь, как отдали нас! Еще раз отдали, как бывало! Тогда люд поднялся и сейгод подымется! Верно ли говорю я, корельцы?

— Верно, Матвей! Не желаем лютеранских попов терпеть! Почто они иконы наши топчут?! Детей крестить нельзя! — раздались возбужденные голоса.

Однако не все из присутствовавших разделяли общее возмущение и желание продолжать борьбу с врагом. Стоя в тени огромной сосны, двое офицеров лет сорока с кислыми лицами обозревали шумящую толпу разношерстного народа и фигуры двоих выступавших, возвышающихся над ними.

— А Ленин на броневик, помнится, вставал… — с усмешкой проговорил один.

— Я надеюсь, Смирнов знает, что делает, — сказал второй. — Иначе такая каша заварится, что нам не расхлебать будет.

Бывшие морпехи не горели желанием продолжать воевать в глухих лесах Карелии, желая поскорее вернуться на берега Ангары, ставшей им вторым домом, к которому они успели прикипеть. Там сейчас находились их домашние очаги, их семьи, их дети, наконец. Терять лишний год, а то и более им совершенно не хотелось. После черного дня окончательного закрытия аномалии, когда люди потеряли все то, что было им дорого, чувство привязанности к родным стало доминирующим. Вряд ли полковник этого не понимал.

В отличие от морпехов молодежь Ангарии, напротив, была настроена на продолжение войны. Та видимая легкость, с которой они шли от одной победы к следующей, занимая крепости, городки и поселения карельского края, вскружила им голову, и теперь стрелкам хотелось большего — еще побед, новых взятых крепостей. Смирнов это видел и чувствовал опасность, исходившую от такого шапкозакидательства. Ведь, по сути, с организованной силой шведского войска ангарцы еще не встречались. Да, они сумели взять две достаточно сильные крепости с гарнизонами в несколько сотен человек каждая. Да, они прошли маршем по западному берегу Ладоги, взяли Корелу, Тиурулу, еще несколько поселений, выгнав оттуда с активной помощью местного православного люда немногочисленных шведов и финнов. Но разве это можно считать убедительной победой? Конечно же нет. Для оной нужно было нечто действительно громкое, чтобы оглушительно аукнулось в Стокгольме. И полковник уже знал, что это будет.

— Пущай Якимку, пса, приведут! Живота лишить его, паскуду! — раздалось вдруг из толпы. — К лютеранству окаянному принуждал он люд православный!

Якимкой крестьяне назвали Якима Терентьева — священника православной церкви в Терву, который требовал от своей паствы переходить в шведскую веру. На службе он использовал лютеранский катехизис, переведенный на карельский язык другим пленником — карелом Ефимом Семеновым, который служил фогтом северного Кексгольмского лена, то есть состоял на шведской службе. Однако с ним ангарцы разобрались быстро — Ефим пользовался в народе уважением и открыто враждовал с Терентьевым. Кстати, карельский катехизис, отпечатанный в Стокгольме, писан был на основе кириллицы, что вызвало у Смирнова, взявшего его в руки, неподдельный интерес. Прежде он читал, что оный труд составлен был на финском, но правда жизни оказалась иной. Семенов, или Симо Весимаа, как звучало его имя по-карельски, заслужил уважение ангарцев своей твердой позицией. Полковник, а с ним многие согласились, посчитал необходимым использовать Ефима на своей стороне. Был и третий пленник — захваченный в селении Тиурула русский боярин Родион Лукьянович Лобанов, перешедший на службу к шведам почти три десятка лет назад, помогая войскам Якоба Делагарди, в то время хозяйничавших на этой земле. За это он получил от короля Швеции Густава грамоту на владение окрестными землями, став на продолжительное время фогтом северного Кексгольмского лена, являясь, таким образом, предшественником Семенова. Сейчас Лобанов вместе с Терентьевым находился в Сердоболе, заключенный под стражу. Смирнов планировал отвезти их в Москву, чтобы изменники были подвергнуты суду. Теперь же, в связи с изменившимися обстоятельствами, полковник решил использовать и боярина в своих интересах.

— Лобанова пусть после Терентьева приведут… — подозвал он своего зама, Евгения Лопахина. — Глянем, что народ скажет.

Под улюлюканье толпы, сдерживаемой стрельцами и стрелками, пред народом был поставлен Яким Терентьев. Словно волчок, он вертелся вокруг себя, выпучив совиные глаза. Борода его была всколочена, а нижняя челюсть лязгала от страха быть растерзанным крестьянами, кои его люто ненавидели. По знаку Смирнова стрелецкий воевода Афанасий Ефремов, поспешая, зачитал Якиму список его прегрешений перед верой и народом, после чего вопросил толпу:

— Как судить его будете, люд православный?

— Смерть! Повесить собаку! — раздалось множество возгласов. — В мешок и к водянику! — Гул напиравшей толпы нарастал.

Ефремов вопросительно взглянул на полковника — тот молча кивнул в ответ. И в тот же миг двое дюжих стрельцов, схватив хнычущего Якима под руки, потащили обмякшую и вяло подвывавшую жертву к перекинутой через крепкий сук удавке.

И нескольких минут не прошло, как привели и бывшего фогта, лицо которого местами отливало синевой, а топорщившиеся некогда усы теперь бессильно повисли. Боярин, не медля ни мгновения, правильно оценив критичность ситуации в виде еще бившегося в агонии Терентьева, громогласно принялся отрекаться от шведов, прося у народа прощения, напоминая о своих заслугах в деле защиты церкви и паствы от лютеран. Пустив слезу, он даже укорял ладожан в излишней жесточи, чем умилил многих, и на этот раз расправы не произошло. Полковник облегченно вздохнул: дойди дело до линчевания, пришлось бы боярина защищать. Стоявший у телеги стрелецкий воевода также расслабился, переглянувшись с ангарским военачальником. Первое дело было сделано — полковником-ангарцем был вершен суд, серьезный зачин для дальнейшего развития задумки Андрея Валентиновича. Да и с людьми повезло, особенно с воеводой Афанасием.

Ефремов, уже многое знавший об ангарцах из писем Бельского, поддержал Смирнова сразу же, как и все стрельцы. Лишь немногие из дьяков, находившихся при отряде стрельцов, были возмущены непослушанием онгарца, о чем они не молвили в тот момент открыто, справедливо опасаясь получить тумаков от взволнованных происходящим людей, но их возмущенные лица да недоуменные перегляды говорили о том прямо. Полковник, подозвав стрелецкого воеводу, приказал незамедлительно тех дьяков запереть до поры в сарае да охранять, чтоб не сбежали. Лишний шум за пределами карельских землиц сейчас был ни к чему.

— Может, зарезать их чутка попозже? — осведомился насчет дальнейшей судьбы новгородских чинуш Афанасий, но получил на сей счет отрицательный ответ.

— Лишняя кровь не нужна, — негромко проговорил полковник. — Сгодятся они нам на что-нибудь.

Между тем крестьяне привели еще и священника местной церквушки, и тот принялся зычно славословить прежнего владыку Сильвестра и поносить лютеран, припоминая все обиды, нанесенные ими православной вере, и те гонения, что претерпели от ворога священнослужители. В итоге он довел толпу до экзальтации: казалось, дай им дубины, и все крестьяне кинутся искать шведов в густых лесах северного Приладожья. Андрей Валентинович понял, что следует срочно заканчивать определивший многое митинг, и дал знак своим стрелкам и стрельцам Ефремова потихоньку раздвигать шумевший народ в стороны, чтобы покинуть собрание, прихватив с собой уже пришедшего в себя Родиона Лобанова и нескольких наиболее рьяно выступавших ораторов.

Теперь следовало провести собрание в более узком кругу первоангарцев с целью выработки дальнейшей стратегии и определить тактику ближайших действий. С тиурульским боярином, еще не совсем осознававшим, что происходит вокруг, Смирнов решил поговорить вечером, когда у него появится свободное время, а покуда Родиона снова заперли в темную, без единого окошка комнатенку. Лобанов не протестовал, смирившись со своим положением, и принялся ожидать обещанного разговора при свете огарка свечи, завалившись на застеленную тряпьем лавку. Крестьян же, похвалив за рвение и правильную позицию, отпустили по домам, снабдив первым заданием. За ближайшие пару седмиц им, с помощью Семенова и Лобанова, приказано было составить список окрестных поселений, указав численность проживающего там люда. Причем учесть надо было и самые мелкие, пусть и в пару дворов. Также требовалось выяснить число мужчин, способных без сильного ущерба хозяйствам встать под знамена ангарского отряда. Смирнов прикинул необходимое число рекрутов — три-четыре сотни. Такое количество можно было отлично вооружить и экипировать, используя захваченные у шведов трофеи. Основная часть этого имущества была оставлена в Кореле, вместе с некоторым количеством стрельцов и почти всем обозом. Таскать за собой толпу крестьян было глупо, а вот наученные стрельцами ополченцы сгодятся в обороне этой же самой Корелы, ежели придется им повторить свои недавние подвиги в деле сопротивления шведским оккупантам. Народ тут тертый, упрямый, любящий свой край, а потому надежный. Ангарцы вошли в эту среду непринужденно, показав свою силу и твердость духа. Поэтому корельцы да ладожане легко приняли новую власть, теперь же сибирякам оставалось не разочаровать этих людей. За неполные три десятка лет их предавали уже дважды, отдавая шведу, обрекая на противостояние с чуждой карельцам культурой. В прошлом ангарцев, которое они помнили, это дорого обошлось Руси, сильно оттесненной Швецией с бывших новгородских окраин.

Наконец, по прошествии часа, все двадцать морпехов собрались в горнице одного из лучших домов в Сердоболе, где ранее жил местный пастор, бежавший прочь со всех ног, едва первые стрельцы показались на окраинах селения. Когда полковник Смирнов, оставив сына за дверью и пригнувшись, чтобы не задеть головой низкую притолоку, вошел в помещение, на него сразу уставились два десятка пар глаз. Кто смотрел с напряжением, кто с ожиданием, кто явно выражал одобрение, а некоторые и покачивали головой, показывая свое неприятие идее пойти наперекор обстоятельствам. Андрей Валентинович молча прошел во главу стола и устало опустился на лавку.

— Ну, говорите, ребята! — Оперевшись локтями о шершавую поверхность стола, полковник сцепил пальцы рук и прижался к ним подбородком. — Все как есть говорите… — Он внимательно осматривал лица своих парней из-под нахмуренных густых бровей.

Здоровые, еще недавно уверенные в себе мужики в пропахших порохом форменных кафтанах переглянулись, решая, кому начать трудный разговор со Смирновым. Повисла неловкая пауза, во время которой было слышно сопение и покашливание бывших морпехов.

— Ну, раз так, то пока вы думаете, скажу я. — Полковник раскрыл свой портфель, положив на стол папку с бумагами. — Итак, для сопровождения до Ангарии наших пленных, числом четыреста двадцать шесть человек, мне необходимо отрядить пять человек. Для контроля над стрельцами, ну и общим поглядом. Необходимо довезти пленников до Енисейска, не допуская над ними насилия, грабежа и прочих неудовольствий. Желающие есть?

Он внимательно осмотрел удивленные лица подчиненных. В глазах некоторых он прочитал облегчение и внутренне усмехнулся, ожидая реакции подчиненных.

— Найдутся, товарищ полковник! — Лопахин, кивая, посматривал на товарищей.

— Старший группы мне нужен сейчас! — твердо сказал Смирнов. — В Твери и Нижнем надо будет осуществлять прием групп переселенцев. Леонов!

— Я, товарищ полковник! — тут же отозвался крепыш с поседевшими висками — тезка начальника.

— Назначаю тебя старшим группы доставки! Возражения есть? — деловым тоном проговорил полковник.

— Никак нет! — гаркнул Леонов.

— Хорошо, группу наберешь сам, вечером ко мне со списком и блокнотом.

— Есть!

— Далее… — Смирнов зашуршал бумагами, ища нужный лист. — По нашим стажерам. До сего момента мне были поданы двадцать отчетов с положительными характеристиками, с тех пор мнения о ребятах остались прежними?

— Так точно, без изменений! — таков был общий ответ офицеров о выпускниках Удинской школы, направленных в батальон «Карелия» для прохождения практики в боевых условиях.

У каждого выпускника, получившего от Саляева представление не на сержантскую, а на офицерскую должность, был свой «дядька» — офицер-первоангарец, который доводил своего заместителя до утверждения в офицерах либо оставлял сержантом набираться опыта дальше.

— Отлично, значит, я утверждаю в лейтенантах всех! — Полковник сделал соответствующие записи и отложил карандаш. — Теперь вернемся на грешную землю и обсудим наши перспективы в Карелии.

Для начала Андрей Валентинович шокировал многих известием о том, что он остается здесь навсегда. Желание это продуманное и согласованное с Соколовым, Радеком и прочими власть вершащими на ангарских берегах. Второй после Эзеля анклав Ангарии, а точнее, Руси Сибирской создавался на окраинах царства Русского с вполне определенной целью. А именно — сделать сибирскую державу доступной для возможных союзников из всех слоев русского общества. И если Эзель был нужен как морская и торговая, а также перевалочная база из Европы, то Карелия представлялась военно-политическим образованием, создаваемым на будущее.

— База силовой поддержки наших интересов на Руси, — пояснил Смирнов. — Так сказать, наш филиал на окраине Русского государства. Москва сама значительным образом облегчила мою задачу, отказавшись от карельского края. Вскоре здесь будет объявлено Корельское воеводство.

— А если Москва решит прибрать эти земли себе? — проговорил кто-то из морпехов.

— Мы отрежем Сибирь по Енисею! — не задумываясь, ответил полковник.

Морпехи были изумлены безмерно. Кто-то задумался, обхватив голову руками, кто-то встал из-за стола и стал прохаживаться вдоль лавки. Лопахин, уже знавший все заранее, с интересом посматривал за реакцией друзей.

— Почему мы узнали об этом только сейчас, Андрей Валентинович? — проговорил капитан Мартынюк. — Не доверяете?

— После того, как Леонов составит список, я узнаю, кому доверять, — пояснил Смирнов. — Если кому-то в тягость влачить на себе груз ответственности за свое дело, то лучше пусть это делают другие, понявшие свою миссию люди.

— Вы хотите слишком многое успеть, товарищ полковник! — воскликнул Мартынюк. — Это невозможно, неужели неправильным будет решение контролировать Сибирь и сотрудничать с Москвой? Зачем влезать в эти разборки? Я не понимаю!

— Юра, нет ничего страшного в том, что ты не понял этого, — терпеливо проговорил Смирнов. — Ты больше нужен нам там, на Ангаре, на Амуре. Но есть задача иного уровня, совершенно иного. И ее будут делать другие люди, которые будут понимать значение этой задачи.

— Какой задачи? — выдохнули все присутствующие члены пропавшей в веках экспедиции.

— Мы создадим цепь радиофицированных факторий, мы обустроим путь из Сибири на Русь, мы вовлечем в нашу орбиту нужных людей, мы получим исключительные торговые концессии… Мы создадим базу для взятия власти на Руси. В этом и состоит наша миссия.

Глава 3

Сунгари при слиянии с Муданъ-Ула, передовой наблюдательный пост сунгарийского гарнизона

Июнь 7153 (1645)

Гулкий стук топора прервал безмятежное утро на подернутых спешно исчезающей дымкой берегах широкой реки. Шумно хлопая крыльями, стайка птиц взмыла с насиженных веток и, заложив широкий вираж над сочно-зеленым лугом, устремилась к противоположному берегу Сунгари. Невысокий молодой парень в серого цвета кафтане, расстегнутом на груди и с закатанными рукавами, ловко разделал обезглавленного зайца. Кинув в котел с кипящей водой разрубленную на три неравные части тушку, он взялся за следующего.

— Мелкие они какие-то, — цыкнув зубом, проговорил жилистый мужичок, который, сидя на корточках перед крупным валуном, нарезал на доске, положенной на камень, несколько головок лука. — У нас на Руси ушканы пожирнее.

— Фрол, а мне батя об этом уже говорил, — фыркнув, усмехнулся парень, отчего его чуть раскосые глаза превратились в щелочки. — А по мне, мясо и есть мясо — все одно лучше, чем рыба.

— Это да, — согласился мужик. — Михайла, ты на соль воду пробовал? На-ко ложку… — Вдруг Фрол на миг замер и тут же вскочил на ноги, схватив прислоненную к валуну винтовку. — Эй, Юнсок! Никак даурцы наши вертаются?

— Да, старшина! — прокричал кореец из башенки, стоявшей на краю огороженного частоколом скального выступа, на котором расположилась передовая застава.

Топот копыт приближался, уже было слышно, как позвякивала сбруя. Двое дауров позапрошлым утром ушли к крупному селению солонов, чей князец не так давно благосклонно отнесся к предложению людей Лавкая о разговоре. Дауры должны были подготовить почву для делегации вассального князя, а заодно проведать обстановку. И вот они уже возвращаются?

Михаил поспешил отпереть ворота, после того как Фрол дал ему знак впустить всадников. В небольшом пространстве внутреннего дворика заставы тут же стало тесно. Начальник наблюдательного поста лейтенант Волков внимательно всматривался в усталые лица прибывших стрелков.

— Иван, Агей, доклад! — обратился он к сползшим с коней даурам.

— У покинутых солонских домов близ отрогов… — запнулся вдруг Агей.

— …Малого Хингана, — кивнув, напомнил Волков. — Кто?

— Встречены маньчжурские речные корабли, малые, без пушек. Числом три, на каждом маньчжурских людей до трех десятков! — продолжил доклад даур.

— Видели вас?

— Так точно! На среднем корабле много маньчжуров, которые не похожи на воинов…

— Посольство! Наконец-то! — Волков огляделся, ища своего радиста. — Юра! Докладывай в Сунгарийск о кораблях, пусть вышлют канонерку навстречу. Вот воевода доволен будет, он их второй год ждет!

Сунгарийск

С орудийной площадки приземистой и будто вросшей в каменистую землю угловатой башни открывался, однако, вполне достаточный обзор на расстилавшийся перед внешними укреплениями Сунгарийска вплоть до дальнего редколесья обширный луг. По левую сторону от смотрящего тянулся пологий берег Сунгари с проплешинами желтого песка. По правую — стена укреплений уходила к сопке, за которой было солонское поселение Тамбори, а чуть далее стояли жилища эвенков из Хэми. Сейчас они оба входили, пусть и несколько отдаленными друг от друга районами, в большой Сунгарийск — охваченная укреплениями территория, руками пленников и местных жителей активно застраивающаяся жилыми домами и мастерскими. Собственно изначальная крепость Сунгарийска представляла собой меньшую часть городка, умещаясь на вдающемся в реку полуострове.

Хеджон повернулся и поднял голову, прикрываясь ладонью от солнечного света, бьющего в глаза, — совсем недавно он был на вершине голубого цвета сопки, где осматривал радиорубку и наблюдательную башню. И то и другое произвело на него самое яркое, чудесное впечатление. Принц до сих пор пребывал в непонятном состоянии некоего душевного подъема, уверенности в верном шаге, но в то же время боялся сделать ошибку, роковую для него и его народа. Эту мысль Хеджон старался загнать подальше, в самую потаенную часть сознания, ведь тогда все, что его вдохновило, пойдет прахом. Сложно поверить в бескорыстное товарищество, основанное на взаимном доверии, на ином, нежели личностные отношения, уровне. Между государствами не бывает дружбы, которая бытует среди людей, — так говорил его отец. Сосед всегда готов сожрать соседа, облекая это в шелковые одежды лжи и лицемерия. Хеджон безмерно уважал отца и считал его слова бесконечно правильными. И вот сейчас он пытался проверить людей народа ороса.

Первые выводы принц сделал для себя сразу — его не пытались увлечь бесцельными речами или обещаниями, ему не льстили. Оросы не притворялись лучше, чем они есть. Поначалу ему казалось это наигранным. Но и дальше эти северяне продолжали считать его равным, не пытаясь возвышать и его положение. Хеджон не хотел, чтобы его знали как принца, и это условие неукоснительно соблюдалось. Зато что бы он ни пожелал узнать, ему пытались объяснить. Его друг Сергей всюду сопровождал его, он переводил и спрашивал за него всякого, кого Хеджон желал услышать. Как выяснилось, местные варвары — солоны и прочие — были довольны тем, что на берега реки пришел народ ороса. Эти люди принесли с собой не только полное замирение племен, но и много полезных вещей, необходимых для жизни. Они не ставили себя выше других и не позволяли себе того, чем не гнушались маньчжуры. Хотя некоторые были недовольны тем, что оросы брали себе их женщин, а также распахивали много земли, которая пригодилась бы и солонам. Но все же и они понимали, что женщины рожали сильных детей, а земли было вдосталь.

Радио поразило его, он едва не поверил в духов воздуха, передающих слова людей. Так он подумал еще тогда, когда первый раз услыхал речь ороса, шедшую из металлических раструбов, висевших на шесте. От этой ошибки его избавил друг Сергей, рассказавший, что не стоит верить в чудеса, когда есть науки и руки людей, что делают возможным прежде неслыханное. Оросы оказались весьма образованными людьми, все прежние пересуды о варварах казались Хеджону смешными и не стоящими ничего, кроме презрения. Он разговаривал с Генхо, своим давним другом, используя прибор, называемый радио. Причем сам Хеджон находился на вершине сопки, а Генхо — далеко внизу, у самой реки. И он слышал голос друга, будто тот стоял рядом и говорил с ним, не повышая голоса, и Генхо слышал его. Это ли не упрек всем тем, кто презрительно оттопыривал нижнюю губу в разговоре о северных варварах. А что стоят их увеличительные приборы для зрительного обзора! Он смотрел в один такой и видел то, чего никогда не смог бы увидеть, не будь у него в руках этого чуда. А корабли, а пушки, а аркебузы! Причем аркебузы эти были гораздо легче корейских, а об их удобстве для стрелка и говорить не приходилось! Ибо Хеджон видел, как с оным оружием ходят не только взрослые мужчины, но и молодые девушки и даже совсем еще юные мальчишки стреляли из аркебуз по мишеням, что для них ставил учитель стрельбы на специальном поле, упиравшемся в склон холма. Такое упорство молодых оросов в постижении военной науки заслуживало похвалы!

Многое еще предстояло изучить Хеджону. А сейчас он решил продолжить путь по укрепленной стене города. Хотя нет, стеной это назвать было нельзя — скорее это система укреплений, соединенная между собой переходами. От сопки до берега реки располагались невысокие, присыпанные землей с растущей на ней травой крепостицы в виде холмов, с укрытыми в них мощными пушками. Соединенные куртинами с частыми бойницами для аркебузиров, которые были прикрыты деревянными балками с наложенной на них черепицей для защиты от стрел, они образовывали внешний пояс вокруг поселения. Сотни две пленников, а также сами оросы и местные варвары трудились над этими сооружениями, еще не законченными в самом центре.

Хеджон решил заговорить с сопровождавшим его помощником военного правителя этой отдаленной провинции державы оросов.

— Тут были биты маньчжуры? — показал он на луг, где сейчас бродило лишь несколько коров.

— Именно тут. Все было усеяно мертвыми телами! — махнул в сторону выкоса Лазарь Паскевич. — Но этих укреплений еще не было. Только земляные навалы.

Кореец многозначительно помолчал, осматриваясь. После чего Хеджон спросил Паскевича, примет ли его сейчас управляющий провинцией. Удовлетворенный утвердительным ответом, он поспешил спуститься с куртины.

Он направился к воеводскому дому, намереваясь с помощью Лазаря попасть за ворота внутренней крепости. Однако Паскевича на полпути окликнул молодой даур из роты внутренней стражи и сообщил офицеру о том, что Матусевич сейчас находится в техническом училище, уже втором по счету в Сунгарийске.

— Пойдемте. — Лазарь позвал корейцев за собой. — Сергей, а твой друг заодно посмотрит училище. Игорь Олегович с женою там.

Хеджон в очередной раз поразился отсутствию чинопочитания у ороса. Какой-то варвар и не думает кланяться помощнику начальника провинции да дерзко смотрит ему в глаза! Это уже слишком! Принцу пришлось сказать об этом Сергею. Однако друг лишь посмеялся:

— Даур говорил с Лазарем почтительно — он назвал его товарищем, упомянул его военное звание и испросил разрешения обратиться к нему.

— Неужели этого достаточно? И отчего помощник начальника товарищ этому варвару? — все еще недоумевал принц, шагая вслед за Паскевичем.

— Во-первых, даур состоит в нашем войске, как и я, как и сам помощник воеводы. Во-вторых, он говорит на нашем языке и исповедует нашу религию — ты же видел храм с небольшой колокольней? Все это делает его нашим товарищем. Его потомки сами будут оросы.

— Ясно, — коротко бросил Хеджон, осмысливая сказанное.

В училище они не попали, Игорь Олегович с семьей уже вышел из него и встретил Хеджона у крыльца, за ним, потупив взор, стояла симпатичная азиатка — наложница воеводы Эрдени, жена убитого по приказу Матусевича маньчжурского военачальника. После двух лет затворничества она все же сдалась настойчивым желаниям воеводы, а сейчас под сердцем носила его ребенка. Кстати, Эрдени оказалась не маньчжуркой, а монголкой — одной из дочерей хошеутского тайши Галдама из восточной Халхи, отданной знатному маньчжуру. Естественно, о судьбе своего несчастного мужа она не знала.

— Хеджон, — обратился к принцу воевода, крепко пожав его руку, — ты обдумал мое предложение? Что скажешь?

— Обдумал, я согласен! — тут же ответил кореец.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Матусевич. — Я не сомневался в твоем решении. Ведь это нужно не столько тебе, сколько твоему народу.

К настоящему времени у Матусевича в Сунгарийске, Науне и прочих городках и селениях было распределено по гарнизонам около шести сотен корейцев — бывших пленников, а также пришедших из Нингуты самостоятельно. Среди них были офицеры и солдаты, мелкие чиновники, слуги и крестьяне. Все они сейчас были вовлечены в жизнь этой провинции Ангарска. И не только в военной сфере, но и в строительстве укреплений, и, что естественно, работали на полях. А с появлением в пределах Сибирской Руси представителя правящей династии Кореи — любимого сына вана Ли Инджо принца Хеджона — Матусевич немедленно принялся за воплощение своей задумки: получив согласие принца возглавить отдельный корейский полк, под общим командованием воеводы Сунгарийска, свезти всех корейцев к столице провинции для подготовки к запланированной на сентябрь атаке Гирина.

— Но отец откажется от меня и никогда не признает меня сыном, если меня узнают! — сразу предупредил Хеджон. — У нас вряд ли будет пополнение.

— Если ситуация изменится, он будет рад принять тебя с честью! — перевел слова Матусевича Ким. — А пополнение можно получать неофициально, а также вести агитацию среди населения северных провинций.

Принц снова задумался на несколько минут, после чего согласился с воеводой. К тому же отец позволил принцу перейти Туманган, а значит, он ждет хорошего. Быть может, он надеется на своего сына?

— Товарищ воевода! — Один из молодых радистов, подчиненный Стефана Кононова, отдав честь и вытянувшись, протянул Матусевичу сложенный лист.

Игорь взял бумагу и, пробежав глазами строки послания, хищно улыбнулся и устремил взор в голубое, без единого облачка небо.

* * *

Встречать маньчжуров Матусевич пожелал, что естественно, во всеоружии. И если «Солон» стоял у причала крепости, то канонерскую лодку «Даур» пришлось возвращать из рейса до Хабаровской протоки, которую вчерашние россияне знали как протоку Казакевичева. Именно ее северного берега так долго добивался Китай, в конце концов получивший от московских властей этот подарок вместе с иными островами на Амуре. Сейчас же Хабаровский острог, названный так по воле Соколова, находился на южном берегу протоки и контролировал устье Уссури. Гарнизон составлял полусотню солдат, частью из дауров и корейцев — именно за ними и отправлялась канонерка вместе с пополнением, провиантом и кое-каким инструментом. Вскоре оба корабля вышли навстречу маньчжурам.

Речные корабли врага были замечены ночью вторых суток пути. Луч одного из прожекторов выхватил их, стоявших в тихой заводи, вызвав этим немалый переполох среди маньчжурских воинов. Их вопли и звон оружия еще долго оглашали темный берег реки, даже когда речники ангарцев убрали свет. Капитаны же кораблей, стремясь усилить эффект, принялись переговариваться между собой, используя громкоговорители. Усиленные раструбами голоса ангарцев разносились по-над рекой довольно далеко. Вдоволь покуражившись, команды канонерских лодок приготовились к ночной стоянке. Свет прожекторов продолжал освещать часть берега и участок реки, достаточный для обеспечения безопасности на случай возможных провокаций со стороны маньчжуров, к тому времени затихших.

Ночь прошла спокойно, если не считать криков птиц, до смерти надоевших караулу. А наутро маньчжуры увидели пушки, направленные на их корабли с неприятельских судов. На корме обоих кораблей вяло развевались зелено-белые полотнища с голубым крестом, такие же стяги были и на берегу.

— Эти пушки разрушали Нингуту, — шелестело среди маньчжурских солдат, уже успевших познакомиться с действием ангарских орудий. — Всякий раз, когда причал и склады восстанавливали, эти корабли приходили вновь!

Чиновники же, присланные из Мукдена, морщились и вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть корабли своего врага, про которые уже знали и в столице Цин.

— Ишь, забегали, словно тараканы, — отнимая от глаз бинокль, проговорил Матусевич, находившийся на борту «Даура». — Выноси лавки, братцы!

На берегу реки, под сенью нескольких высоких деревьев, ангарцы поставили заготовленные для переговоров две длинные лавки, стол, застеленный тканью, и навес. В центре стола сидел Игорь Матусевич, воевода сунгарийский, по левую его руку — даурский князь Лавкай, по правую — эвенкийский князек Нэми. Этим Игорь хотел показать маньчжурам вассальное положение оных народов по отношению к Руси Сибирской. Именно этот термин теперь должен быть в ходу у соседей.

За спинами переговорщиков стояли два воина в блестящих шлемах с плюмажами и кирасах с гербом, державшие стяги. Чуть поодаль находились лучшие воины из рейтарского полка Лавкая и несколько бойцов отряда Матусевича. Со стороны реки ситуацию контролировал Мирослав Гусак, держа маньчжуров на прицеле СВД. Кстати, все четыре снайперские винтовки, ставшие в этом мире бесценным преимуществом, были разделены между лучшими стрелками, действующими в боевой обстановке. Одна была у Гусака на Сунгари, вторая у Новикова в Норвегии, третья у Сазонова на Селенге, а последняя служила в Карелии у Евгения Лопахина. Однако патронов к ним оставалось мало, поэтому каждый выстрел должен был быть только по делу.

Маньчжурская сторона, несомненно, видела приготовленный для переговоров стол, но, явно или нет, тянула с отправкой своих людей. Среди них постоянно происходило какое-то движение, но к месту встречи никто подходить не спешил. И когда Матусевич, раздосадованный таким поворотом дела, уже хотел встать и отправиться к кораблю, Лавкай проговорил:

— Обожди еще малость, воевода! Еще немного.

И будто в подтверждение слов даура от толпы маньчжуров отделилась группа в два десятка человек и направилась к давно ожидавшим их сунгарийцам. Матусевич отметил некоторое напряжение, охватившее его. Разумеется, ранее, в своей прошлой жизни, он вел переговоры и с галицийскими террористами, и с турецкими шпионами, но те переговоры зачастую носили формальный характер. А переговорщики с той стороны остывали уже через некоторое время после обмена предложениями. Пленные майору Матусевичу нужны были крайне редко. Сейчас же переговоры, к которым он готовился не один год, должны были решить многое и на совершенно ином, гораздо более высоком уровне, нежели разговор с главарем пусть и крупной, но шайки бандитов.

Игорь вглядывался в лица приближающихся маньчжуров — пренебрежительные взгляды чиновников, которым пришлось тащиться по мокрому прибрежному песку и высокой траве, вызвали в нем прилив негодования, которое копилось за то время, что пришлось провести в ожидании. Однако по мере приближения брезгливые взгляды маньчжуров немедленно перенеслись на лавку, им предложенную, вскоре сменившись на безразличные маски, глаза которых смотрели будто сквозь сунгарийцев. Один из них — старик со слезящимися глазками на болезненного цвета лице, натужно покряхтывая, сел напротив Матусевича. Его сальные волосы торчали тонкой косичкой из-под шапочки с медным шариком-навершием. Длинные рукава цветастого халата покрывали ладони почти полностью, показывая лишь длинные тонкие пальцы с грязными, отросшими сверх меры ногтями. Остальные маньчжуры были значительно моложе.

Лавкай представил Матусевича, князя-эвенка и себя, после чего кратко пояснил маньчжурской стороне те вопросы, которые нужно обсудить. Маньчжур, слушая даура, кивал, сидя к нему чуть ли не вполоборота. Было совершенно неясно, понимает он князя или нет, ибо он так ни разу и не посмотрел на говорившего. После того как Лавкай замолчал, сунгарийцы уставились на старшего среди маньчжуров. Выдержав длинную, уже ставшую предсказуемой паузу, старик заговорил едва слышным, дребезжащим голосом. По мере того как он отвечал, Лавкай мрачнел, а Нэми непонимающе посматривал на своих товарищей. Матусевич, видя растерянность своих вассалов, сжал кулаки. Он уже понял, что случилось нечто неправильное.

Дождавшись, когда старик умолк, Игорь обратился к дауру:

— Лавкай, что происходит?

— Этот чиновник не имеет полномочий на ведение переговоров, — заявил князь. — Его ранг слишком невелик для этого, воевода.

— Так какого черта он тут делает? — вспылил Матусевич, отчего маньчжуры, стоявшие за спиной горе-переговорщика, немедленно зашушукались, а потом и заговорили в голос.

Бойцы-сунгарийцы тут же подобрались, поглядывая на своих командиров. Гусак тем временем положил палец на спусковой крючок, держа под контролем вооруженных маньчжуров, стоявших чуть в стороне от стола.

— Видимо, им мало Нингуты, — меланхолично пожал плечами Лавкай. — Вот они и прислали сяньшэня — чиновника низшего ранга.

— В таком случае, — встал из-за стола Матусевич, — тут нам делать нечего! А им и подавно! — Игорь указал на опешившего старика-маньчжура и направился к канонерке. — Лавкай, скажи им, пусть проваливают и присылают кого-нибудь имеющего нужные полномочия! — вдруг остановился Игорь и добавил: — А мы пока наведаемся в Гирин.

Однако маньчжуры и не думали покидать заводь. Их суда стояли весь день и на утро следующего дня остались там же. Рейтары, бряцая оружием и отсвечивая начищенными до блеска доспехами, патрулировали берег Сунгари, где расположились лагерем маньчжуры. С чувством собственного достоинства, преисполненные жадного блеска в глазах, они ревностно следили за своим врагом, желая при случае указать ему его место. Сведенные в полк всадники — солоны и дауры — в основном были сыновьями знати — князьков, старейшин и шаманов, немалый процент составляли и лучшие воины того или иного поселения или рода. Попасть в рейтары Лавкая значило очень многое для амурцев и сунгарийцев. Этим они существенно поднимали свой статус среди соплеменников. Граница для перемещений маньчжуров была установлена в виде понатыканных в землю кольев, с протянутой между ними бечевой. Пары конфликтов, когда амурские доспешники с яростью пресекли попытки маньчжуров просто подойти вплотную к кольям, хватило для вразумления гостей. Эти крайне наглые действия амурских варваров, а также их доспехи и вооружение очень сильно впечатлили маньчжуров.

— Посмотри, майор! — Гусак передал бинокль вышедшему на палубу Матусевичу. — Опять у них какая-то буча! Ссорятся, вона, чуть ли не до драки уже дело дошло.

— Мирослав, сдается мне, Лавкай был прав, — процедил Игорь.

— Вчера-то? — переспросил капитан. — Думаешь, они еще переговорщиков пришлют?

— А то! — кивнул Матусевич, отдавая бинокль. — Маньчжуры — хитрый народ… и коварный. Верить им нельзя.

— А зачем тогда переговоры? — удивился Гусак, но майор не ответил.

Уже к обеду из стана врага выделилась и направилась в сторону места прошлых переговоров небольшая, с десяток, группа маньчжуров. Провожаемые частью рейтар, они медленно шли к лужайке, где ранее стоял навес, с ненавистью и отвращением поглядывая на дауров. Несколько стульчиков поставили перед некоторыми из этой группы переговорщиков, и маньчжуры принялись ждать северных варваров, как они называли сунгарийцев.

На этот раз Матусевич не пожелал участвовать в разговоре с противником и послал на берег Лавкая и Нэми. Снова были поставлены лавки, стол и навес. Занял свое место и караул. Маньчжуры тут же заметили отсутствие сунгарийского дутуна, который отрядил свои полномочия помощнику — гуну[6] из народа дауров. Недолго посоветовавшись, они потребовали присутствия дутуна. Об этом незамедлительно доложили Матусевичу. Поколебавшись, он решил все же принять участие в этой попытке переговоров. Майору нужен был не только результат, но и сам его факт, от которого можно было бы отталкиваться в дальнейшем.

Теперь перед ним сидел не давешний старик со слезящимися глазками, а довольно упитанный чиновник лет сорока. Игорь заметил, что навершием его шапочки был белый шарик. Этот маньчжур действительно был старше по чину, нежели предыдущий. Он стал говорить первым. Говорить резко, без всякого лицемерного заискивания, совсем не так, как старик. Лавкай переводил его слова Матусевичу.

— Говорит, дескать, пришлые северяне не по праву укрепляются на реках и беспокоят окраинные владения империи Цин, — негромко, делая паузы, передавал даур смысл слов своему воеводе. — Тревожат маньчжурских вассалов, грабят их…

— Это вас, что ли? — усмехнулся Матусевич. — Так вот вместе с Нэми и ответь, что вас не грабят и не тревожат.

В ответ на это маньчжур насупился, оттопырив нижнюю губу. К его уху тотчас же прильнул один из советников, принявшись что-то нашептывать. Переговорщик, назвавшийся Хэчунем, важно кивал и вскоре проговорил:

— Государство наше полно доброты. Вы, северные варвары, должны уйти за Амур и не увлекать за собою наших данников. Тогда мы сможем установить между нами хорошие отношения и даже торговать.

— Нас это не устраивает! — отрезал Матусевич. — Мое государство предлагает установить границы и более не воевать с нами. Торговля может быть более полезна.

— Если вы желаете мира — уходите за Амур, — упрямо повторял маньчжур. — Тогда будет и мир и торговля.

— Это невозможно, — покачал головой Игорь. — Мы не можем опустить наш флаг там, где он был однажды поднят.

— Тогда будет говорить оружие, — притворно печальным голосом заключил Хэчунь.

— Оно уже говорило, — нарочито усталым голосом протянул Матусевич, показывая свою незаинтересованность в дальнейших переговорах. — В Нингуте разве этого не было заметно?

Маньчжур скрипнул зубами, но собрался и снова заговорил:

— Осенью мы пошлем небольшой отряд всадников, чтобы захватить и увести одного из варварских князей солонского племени. Он наш данник, — сказал будто бы через силу. — Мы заберем его и его людей, после чего сможем вести переговоры. Но вы должны уступить силе империи Цин. Вы должны уйти за Амур, такова воля Неба! — снова повторил он, на сей раз с холодной яростью. — У Цин много солдат, мы заставим вас уйти с земли наших данников. Вы не будете их более тревожить!

— На этом следует закончить переговоры, если у вас нет более здравомыслящего чиновника, — предложил сунгарийский воевода. — Хэчунь, а как зовут этого князя солонов?

— Зачем вам знать это? — нехотя, после долгой паузы ответил маньчжур. — Его недостойное имя звучит как Ботога.

— Но этот князь подчинен мне! — возразил Игорь. — Я не отдам его вам!

После этих слов варвара маньчжур молча встал и, пройдя мимо расступившихся соплеменников, направился к заводи. Остальные так же молча, лишь шелестя полами длинных одежд, проследовали за ним.

— …Если завтра они не предоставят следующего, более гибкого переговорщика, — говорил на спешно собранном совещании Матусевич, — то будем принуждать их уйти.

— А если не захотят? — проговорил Лавкай. — Они упрямы. Они могут просто тянуть время.

— Заставим! — уверенно произнес капитан «Солона». — У меня на палубе есть несколько убойных аргументов.

— Лавкай, отправь к Ботоге сотню воинов, да с толковым офицером. Пусть отведут его и его семью в безопасное место.

— Будет сделано! — склонил голову даур.

Вдруг с палубы послышались тревожные крики матросов, а вскоре в дверь капитанской каюты застучали, и едва один из лейтенантов-артиллеристов открыл дверь, как в нее чуть ли не кубарем вкатился мальчишка-нанаец.

Сирота, взятый в одном из селений и теперь служивший юнгой на канонерке, округлив глаза, выпалил:

— На связь вышла передовая застава! Замечены следы конного отряда маньчжуров! Более тысячи всадников!

— Что?! — в унисон воскликнули офицеры и, тут же разобрав оружие, повыскакивали наружу.

— Вот, товарищ воевода! — Матрос, один из молодых переселенцев с Ангары, вручил Игорю бумагу, исписанную радистом.

Впившись взглядом в убористый почерк, Матусевич напряженно читал сообщение с заставы.

— Пушки к бою! — рявкнул он спустя несколько мгновений. — Лавкай! Людей в бронь, готовиться к сшибке!

Глава 4

Верхний Амур, Умлекан — Албазин

Июнь 7153 (1645)

Первый более-менее крупный населенный пункт на Амуре — городок Умлекан — после мрачного Нерчинска показался Ярику довольно симпатичным. Слишком симпатичным, до скукоты. В похожем же, по словам отца, на трудовой лагерь Нерчинском поселении можно было поглазеть на грязных и усталых пленных маньчжур, на поверку оказавшихся китайцами, монголами и кем-то еще, когда те брели до своего барака в окружении молчаливых казаков и бурят на рудоплавильные печи, чей дым только добавлял мрачности этому месту, окруженному рекой и высокими сопками. В Умлекане все оказалось стандартным — как на самой Ангаре. То же картофельное поле, начинающееся близ самого поселка, окруженного где частоколом, а где глухими стенами домов. Въезжаешь в ворота, по разным сторонам которых стоит по небольшой наблюдательной башенке с переходом между ними, и попадаешь на прямую улицу, ведущую к центру, своего рода мини-кремлю. Там находилась резиденция даурского князя Ивана — номинального главы края, но без особенных полномочий. Главной его задачей было склонение колеблющихся амурских князьков к принятию подданства Сибирской Руси. Он полностью понимал роль, отведенную ему ангарскими пришельцами, и, похоже, смирился с нею. Благо работа его продвигалась весьма успешно.

Отец успел немного рассказать Ярику об этом человеке, что стал первым из амурцев, принявших сторону Ангарска. Как бы то ни было, гостей он принял с видимой и откровенной радостью. Однако вновь рассматривать мастерские, где с десяток мастеров выделывают кожи или хлев, где отец похлопает очередную буренку по шее и покивает, улыбаясь местным крестьянам: молодцы, мол, а что у вас еще интересного?

Ярик же места себе не находил, желая поскорее попасть в Албазин, где скоро должны были спустить на воду корпуса двух корветов. Ему хотелось увидеть «Забияку» и «Удальца» еще на стапелях. Мирослав Радек, лучший друг Ярика, маялся тем же ожиданием. Конечно, они уже видели спуск на воду пароходов, сборку на них машин и прочее, но тут был уже совсем иной масштаб. Это были не речные корабли, а морские — на них ангарцы смогут выйти из широких берегов рек, ставших теперь для них слишком тесными!

Парни еле дождались утра следующего дня, когда пароход по завершении погрузки угля и дров и едва ли не протокольного прощания даура с великим князем Сибирской Руси отправился, наконец, в Албазин. После того как «Алмаз», небольшой пароход, на котором Соколов путешествовал по восточной части державы, покинул вотчину князя Ивана, по берегам реки потянулись сопки, иногда круто вздымающиеся кверху да осыпающиеся время от времени разнокалиберным каменьем. Выходы известковой породы сменялись гранитными уступами, на которых небольшие кривые деревца цеплялись за жизнь обнажившимися корнями. Редкие поселения встречались на равнинных участках берега, обозначенные для ходящих по Амуру судов простейшими маяками, сложенными из камней с поддерживаемым на верхней площадке огнем. А судовой ход был обозначен плавучими знаками — бакенами.

Частенько «Алмаз» останавливался у поселков, и береговых, и островных. А на одном из островов на борт взяли священника и дьякона с их семьями — жены, детишки — и нескольких крепких монахов с винтовками и револьверами на поясе. Вскоре выяснилось, что оные «монахи» приставлены к священнослужителям албазинским воеводой Федором Сартиновым для их охраны.

Благодаря миссионерской деятельности священнослужителей, присылаемых из Москвы, Новгорода и Пскова через тобольского митрополита Герасима еще по договору с покойным царем Михаилом, слово Христово уверенно утверждалось на Амуре. Дауры, жившие в верхнем течении реки, были крещены почти поголовно. А в каждом селении стояла небольшая, с избу размером, церквушка. Этим дауры вовлекались в культурное пространство укрепляющихся на великой реке пришельцев. Ведь они стали первым и пока единственным сибирским народом, который отвечал многим качествам, необходимым для ангарцев. Они были оседлыми земледельцами и скотоводами, крепки телом и обладали смекалкой, были честны и открыты. С явной легкостью принимая веру пришельцев, они надеялись с ее помощью получить и ту силу, которую они чувствовали в ангарцах. И они видели, что подданные князя Сокола стремятся увлечь в свою веру именно их, дауров. А к остальным амурцам оного рвения не применяют. И если гогулам, нанайцам и нивхам, остававшимся в язычестве, это неудобств не доставляло, то солоны, другое крупное сообщество племен и родов, жившее несколько южнее дауров, замечали некоторое превосходство дауров над ними. Матусевич, насколько мог, пытался нивелировать эти чувства, беря в дружины и отряды самообороны солонских воинов, возвышая солонских князьков. Но все же ставка Ангарска была сделана на дауров.

Солоны, жившие южнее Сунгарийска, частенько бывали замечены в контактах с маньчжурами, и некоторые их племена время от времени уходили еще южнее, в коренную Маньчжурию. В крепости на Сунгари уже знали, что это маньчжуры старались поселить сунгарийских туземцев на своих землях. Северные же солоны постепенно отселялись по негласному приказу Матусевича ближе к Амуру, дабы избежать влияния маньчжурской пропаганды и на них. Ангарцами и маньчжурами, таким образом, начинала создаваться полоса отчуждения — свободная от поселений территория, не контролируемая никем из сторон.

А к ангарцам приходили и северные туземцы. Священник, принятый на борт «Алмаза», поведал, что недавно окрестил несколько семей дючеров, кои пришли жить под властью князя Сокола, бежав с неспокойной Зеи, где пошаливали царские казачки. Собственно, отток дючеров с верховьев Зеи и Буреи начался не вчера, и виной тому стали грабежи и прочие злодеяния гулящих ватажек бородачей. Немало они попускали кровушки местным жителям, чем склоняли их к бегству на Амур, Хумару и Сунгари — подальше от казаков, ближе к князю Соколу, который обид не чинит, а подданных своих защищает. Поначалу казачки пробовали на своих дощаниках следовать за объясаченными прежде туземцами, как было с шамагирскими дючерами с Буреи. Однако уже в первый раз едва они оказались посередь Амура, как перед ними остановился корабль, пускающий черные клубы дыма, а молодой, скалящий зубы парень, приложив ко рту железный раструб, прокричал им, чтобы они немедля гребли прочь, подальше от владений великого князя Сибирской Руси. Вдругорядь ватажка немедля схватилась бы за сабли и мушкеты, но тогда, понимая свое незавидное положение, казаки отступили. А бывало, что некоторые немногочисленные отряды казаков, терпя разного рода лишения, как то: голод, холод, болезни, или имея раненых товарищей на руках, целиком переходили на службу к ангарцам, надеясь на лучшую долю. Для таких служба всегда находилась — что у Петренко на Ангаре, что у Матусевича на Сунгари. А Зейский казачий острожек, так и вовсе тихой сапой стал вотчиной стоявшего прямо напротив него, на другом берегу Зейского городка ангарцев. Острожный голова — присланный из Якутска сотник Мыльников — был на корню куплен еще Бекетовым и потому ни в чем соседям преград не чинил. Бекетов же, будучи албазинским воеводой, склонял сотника и вовсе переходить на службу к князю Соколу. Мыльников слушал, кивал, брал подарки да периодически отпрашивался подумать. Верно, тянул время, подлец, или цену набивал себе. Но как бы то ни было, на Зее властвовали ангарцы. Хотя угольный разрез, где трудились почти четыре сотни пленных китайцев, был на стороне, формально отданной под руку Москвы.

В Албазин прибыли поздно вечером, когда «Алмаз», сбавив ход, шел вперед, освещая путь прожекторами. И пусть капитан отлично знал реку, ожидать все же можно было чего угодно. Поэтому и противоабордажные картечницы были наготове, и матросы смотрели в оба. Ярик внимательно вглядывался в приближающиеся огни причалов. Казавшиеся неуклюжими ангары, освещенные изнутри прожекторами, стояли около воды в доброй сотне метров от места швартовки парохода.

— Пап, я на корветы посмотрю? С Мирчиком! — Ярик умоляюще глядел на отца, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Пойдете, сейчас Федор Андреевич вам провожатого выделит, — кивнул Вячеслав после того, как по-дружески крепко обнялся с Сартиновым. — Но только близко не подходите — люди работают!

— Хорошо, пап! — Соколов-младший с сияющей улыбкой пихнул друга в бок и проследовал по идущей берегом и подсвеченной фонарями дорожке за высоким мужчиной с мичманскими погонами, который сухо велел следовать за ним.

Приблизившись к кораблям, Ярик испытал легкое разочарование — ближе, как он хотел, его не пустили, остановив у низкой ограды. Рядом прохаживались дауры, вооруженные непривычным для коренного ангарца оружием — копьями и луками со стрелами. На площадках наблюдательных башенок, возвышавшихся недалеко от воды, а также у задней стены первого ангара, где стоял «Воевода», прохаживались уже русичи, с винтовками. По-видимому, из переселенцев.

Отец не раз рассказывал Стасу о том, что со временем русских людей на берегах Амура станет еще больше, чтобы не повторить судьбу прошлых лет. И не только отступление казаков в семнадцатом веке, но и отступление со своих дальневосточных рубежей России на стыке двадцатого и двадцать первого веков. Тогда сдача происходила понемножку, символически — там островок амурский, там еще три. То китайцы протоку засыплют, чтобы остров к своему берегу присоединить, то просто и без затей самовольно островок займут. А уж с тем, чтобы для продажи жаждущим мифического оздоравливающего эффекта своим согражданам систематически истреблять разного зверя российского, практически истребив своего, они проблем никаких не имели. Разговоры об этом между членами Совета велись периодически, и каждый раз люди решали для себя какой-либо вопрос. Наконец, выработав предварительную стратегию становления и упрочнения положения сибирской державы на Амуре и более южных землях, покуда практически незаселенных, Соколов решил на месте лично поговорить с Игорем Матусевичем. Необходимо было обсудить с ним последний и важнейший вопрос стратегического плана, а именно — взаимоотношения с маньчжурами в свете их экспансии в Китае и последующего резкого усиления Цин.

Станислав помнил о последней беседе с отцом на эту тему, которая состоялась после отбытия из Нерчинска. Тогда, увидев работников-китайцев, он разговорился с отцом, держа в уме слышанное им на советах.

— Нужно, чтобы эти земли стали по-настоящему родными для русских, а для этого мы должны быть привязаны к этой земле, — объяснял тогда отец сыну. — Кровно! Могилами предков, теплом очагов…

— Но ведь ты сам родился на Волыни, а это многие тысячи километров отсюда! — возразил тогда Ярик. — Я помню карту.

— Сын, — негромко отозвался Вячеслав, — я верю в Провидение. Мы должны быть здесь, уходить нельзя. Помнишь, я говорил тебе фразу одного великого человека?

— «Богатство России будет прирастать Сибирью!» — повторил ее Станислав, согласно кивнув.

— Правильно, — улыбнулся Вячеслав. — Только нам нужно будет сделать так, чтобы Сибирь стала Россией, ее составной частью, а не просто источником богатства, которое можно в итоге и потерять, обращаясь с ней не умеючи.

Вдруг Стас понял, что кто-то трясет его за плечо. Моргнув, он обернулся в задумчивости — на него удивленными глазами смотрел Мирослав.

— Славка, ты чего задумался? Пошли! — Он кивнул на все того же мичмана. — Товарищ офицер разрешил осмотреть нам корвет поближе.

— Классно! — воскликнул Соколов и направился вслед за другом к поблескивающему медью корпусу «Воеводы», который все больше увеличивался в горящих глазах мальчишки.

Сунгари при слиянии с Муданъ-Ула, передовой наблюдательный пост сунгарийского гарнизона

Июнь 7153 (1645)

Ранним утром следующего дня на реке показались вражеские корабли, и на заставе тут же прогремел набат, поднимая с топчанов даже тех, кто недавно завалился спать после ночной смены в конном карауле. В скором времени все двенадцать человек маленького гарнизона, включая четверых дауров, собрались на стенах и в башенке стоявшего на высоком берегу излучины острожка. Хон Юнсок, один из добровольно перешедших на службу к ангарцам корейцев, попросил у Фрола бинокль и, продолжительное время понаблюдав за приближающимися судами, произнес, уверенно кивая:

— Посольство… Много людей… Сотни две.

Люди столпились на стене и внутри башенной площадки, чтобы посмотреть на приближающиеся корабли их главного врага в регионе. Обсуждение судов, видимых в бинокли, вскоре завершилось однозначным вердиктом.

— Какие-то неуклюжие лохани, — проговорил Михаил, выразив этими словами общее мнение.

— Ефрейтор Семин! — тут же подозвал его лейтенант. — Живо в радиорубку! Установить связь с Базой и доложить о появлении гостей!

— Есть! — Стуча сапогами, Миша рванул вниз по лестнице.

С Сунгарийском не удавалось связаться долгое время, сигнал прошел, лишь когда маньчжуры уже пристали к берегу, увидев реющий на ветру ангарский стяг. Начальник заставы лейтенант Иван Волков, сопровождаемый Юнсоком и Фролом, верхом отправился к берегу. Там Волков не позволил солдатам, сопровождавшим чиновников, высаживаться на берег. Маньчжуры были весьма недовольны этим, как они посчитали, негостеприимным шагом. Передавший слова командира Юнсок разрешил сойти с судов лишь троим, и только с тем, чтобы они подтвердили свои полномочия. Разговор был коротким — поначалу говорил только вышедший вперед все тот же старик со слезящимися глазами. По его словам, для переговоров с северными варварами прибыл Хэчунь — первый советник гиринского фудутуна. Показав пограничникам соответствующие грамоты и дав удостовериться в них, старый маньчжур сообщил, что посольство желает продолжить свой путь до городка северян.

— Не думаю, что вам позволят войти в нашу крепость, — предупредил маньчжур Волков, заставляя коня развернуться. — Ваши корабли встретят на реке.

— Мы можем отправляться? — елейным голосом, не глядя на сунгарийцев, произнес старик.

— Да, конечно! — воскликнул Иван. — Я вас не задерживаю.

— И все же мы желаем говорить с варварами в их городишке, — процедил молодой, плотного телосложения маньчжур в дорогих одеждах.

— На то будет воля Неба! — поклонился ему старик.

Спустя немногим более часа суда их продолжили свой путь вниз по реке. Дюжина пар глаз внимательно провожала их, проплывающих мимо высокого берега Сунгари, на котором стояла застава.

— Не нравятся они мне, товарищ лейтенант, — покачал головой радист. — И корабли их не нравятся.

— Миша, они не новые винтовки с оптикой, чтобы всем нам нравится, — похлопал его по плечу Волков.

— Ниче, Михайла! — хмыкнул Фрол. — Мне, вона, ушканы местные тоже не по нраву, однако ж ем!

Лейтенант тем временем качал головой, посматривая на выданные ему в Сунгарийске наручные часы. Шестеро караульщиков, высланных в конный дозор, уже порядком задерживались. Такое бывало частенько, однако Волков каждый раз был этим фактом недоволен. После того как маньчжуры скрылись с глаз, Иван поймал себя на мысли, что его что-то гнетет. От разговора со стариком в душе остался весьма неприятный осадок. То ли льстивые речи маньчжура пришлись не по вкусу, то ли больное лицо переговорщика. Как бы то ни было, чувство тревоги не уходило.

— Семенов! Фрол!

— Слушаю, товарищ лейтенант! — козырнул старшина, подскочив к Волкову.

— Возьми Агея и его брата, — приказал Иван. — Осмотритесь с Лысухи.

— Опасаетесь войска маньчуров ентих? — прищурил глаз бывший нижегородец.

— Не знаю, Фрол, не знаю, — проговорил начальник заставы. — Все может быть.

Старшина картинно вздохнул и направился к даурам, стоявшим еще на стене:

— Эй, браты! Айда со мною!

Лысухой пограничники называли высокую сопку, возвышавшуюся над округой. С ее каменистой верхушки открывался отличный вид на реку. Вскоре бывший нижегородец, приказав одному из дауров взять небольшой запас еды и воды, вышел из-за ворот и направился к лесу, ворча себе под нос. Прошагав добрые полтораста метров, троица скрылась в густом кустарнике, росшем на опушке.

Из оставшихся на заставе девяти бойцов Волков отправил отдыхать пятерых, остальные заняли места на наблюдательных пунктах стен и башни. Иван, щурясь от яркого солнечного света, поднялся на стену, чтобы обойти ее по периметру. Ясный летний воздух звенел тишиной, и никакой посторонний звук не нарушал ее. Легкий ветерок мягко обдувал лицо Волкова, который, расстегнув ворот льняной рубашки, стоял на северной, обращенной к лесу стене. Благодаря этому ветру на заставе не было той надоедливой мошки, что донимала людей с середины июня.

— Товарищ лейтенант, думаешь, они измыслили дурное? — проговорил Гаврила, один из молодых стрелков, из поморов. — Говорить же желают, нехристи! — Находясь рядом с офицером, он внимательно оглядывал лесную опушку, где недавно скрылись его товарищи.

— Гаврила, береженого Бог бережет, — мягко сказал офицер. — Смотри за лесом.

— А ежели кто по преслону шабарчить учнет? На конях выезжать али палить нараз? — не унимался молодец.

— А если кто по опушке будет ходить, то подъедешь со мной на убойное расстояние полета стрелы, — терпеливо пояснил Иван. — Посмотрим, кто там, а действовать по обстановке будем.

Поморец пусть и любил почесать языком, в деле же был весьма справен и ловок, а с винтовкой упражнялся получше многих. Когда же в Сунгарийск придут первые винтовки с оптикой ангарского производства, первый из пограничников, кто ее получит, будет именно Гаврила. Волков знал, что парень не подведет. Похлопав его по плечу, Иван прошел дальше. Осмотрев остальные посты наблюдения, начальник заставы задержался на башне, где находились двое — Юнсок и единственный из первоангарцев Владислав Геннадьевич Карев, мужик пятидесяти двух лет, который был артиллеристом заставы. На башенке стояло скорострельное сорокамиллиметровое гладкоствольное орудие.

Этот передовой наблюдательный пост представлял собой не бог весть какое укрепление, являясь, однако, весьма крепким орешком для туземцев или небольшого отряда маньчжуров. На решение более серьезных задач, чем оповещение Сунгарийска об угрозе нападения с последующей ретирадой в случае явной угрозы захвата заставы, наблюдательный пост в устье Мудань-Ула не был рассчитан. Кстати, к августу из Албазина должен прийти паробот — небольшое суденышко, вооруженное двумя картечницами с возможностью весельного или машинного хода, способное принять на своем борту два десятка человек с грузом. Пока же под нависавшим над рекой скальным выступом, на котором стояла застава, на воде покачивались три большие лодки.

До самого вечера шестеро пограничников, ушедших еще ранним утром в конный объезд, не давали о себе знать. Дело принимало скверный оборот. Начальник отряда в любом случае должен был оповестить заставу об изменении маршрута, прислав одного из бойцов или лояльного местного жителя с запиской. Этого не произошло, что говорило о серьезности происходящего. Миша, радист заставы, сумел, наконец, связаться с радистом канонерки «Солон», доложив ему о времени ухода кораблей маньчжуров и об общей ситуации на посту. Перед тем как окончательно стемнело, начальник заставы, оставив старшим Владислава, решил выйти в конный рейд по ближнему маршруту.

Вечернее солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая тайгу в золотистый цвет. Было душно, спасительный ветерок куда-то пропал, и замолкли еще совсем недавно шумно цвиркающие в траве кузнечики. Внимательно поглядывая по сторонам, трое всадников неспешно двигались по направлению к сопкам, держась открытого пространства.

— Дошшь будет! — авторитетно заявил Гаврила, держа руку на кобуре. — Вишь, все небо обложило, — указал он на быстро темнеющий небесный свод.

— Логично, — согласился Иван. — Духота ведь, да и птицы…

Он не успел договорить, когда знойную тишину внезапно разорвал шумный треск далекого выстрела, а за ним тут же последовал второй и третий. Мгновение — и, переглянувшись, трое сунгарийцев бросились на звук выстрела. Кони послушно наддавали ходу.

* * *

Сунгарийский лес дышал жизнью — беззаботно пересвистывались птахи, где-то трещал невидимый глазу дятел, в густой траве кишела своя жизнь. Солнечный свет, проникая сквозь кроны деревьев, играл бликами в душном, словно густой кисель, воздухе. Вдруг раздался сухой щелчок ветки. Стройная косуля, не переставая жевать, испуганно подняла голову и осмотрелась, поводя ушами. Большие и выразительные глаза грациозного животного напряженно оглядывали кусты и деревья. Верно, где-то притаился хищник! Еще один щелчок заставил косулю немедленно покинуть залитую светом лужайку. Несколько больших прыжков — и она скрылась в ближних кустах. Ветки еще покачивались, когда на плотный травяной ковер поляны ступил мягкий сапог рыжей кожи. Оглядевшись, невысокий, коренастый мужчина с ухоженной бородой замер и стал слушать лес, цепко держа в жилистых руках винтовку. Спустя несколько мгновений он продолжил свой путь, за ним из-за деревьев вышли еще два человека. Похожие друг на друга как две капли воды, молодые амурцы, тихо переговариваясь на своем языке, следовали за Фролом.

— А ну цыц! — зашипел вдруг на них старший. — Расщебетались, яко бабы в базарный день! Ишь!

Братья разом замолкли, сконфузившись. Иван и Агей, дауры-погодки, уже второй год служили в сунгарийском войске. Они оба обучались в албазинской школе, а потом отправились в Сунгарийск, в полк охранения. После полугода караульной службы их приметили, за смекалку и усердие переведя в пограничники. Первые три месяца они прослужили в Наунском городке, а недавно их прислали на самый южный пост, что стоял на берегу Сунгари близ устья Мудань-Улы. За это время они успели креститься, приняв православную веру и получив новые имена. Они весьма гордились этим фактом, который заметно поднимал их авторитет в глазах воеводы. Так сыновья захолустного князца со среднего течения Буреи стали полноценными солдатами великого князя Сокола, получив свои первые капральские нарукавные нашивки.

— От послал Ваня так послал! — пробурчал еле слышно Семенов, поглядывая по сторонам. — Нет бы Гаврила пошел али Михайла…

Раздвинув упругие ветки густого кустарника, трое сунгарийцев вышли на опушку леса. Перед их глазами расстилалось холмистое пространство, кое-где покрытое островками редколесья. Высокая трава тянулась до самой Лысухи, куда и шли пограничники. Оставалось спуститься с возвышенности, на склоне которой кончился густой лес, резко перешедший в полустепь.

— Эй, браты, не отставать! Глядеть в оба!

Какое-то время спустя Семенов вдруг замер, превратившись в недвижную статую. Несколько мгновений он вглядывался в землю перед собой, потом напряженно и внимательно посмотрел по сторонам, будто ожидая скорого появления неприятеля, после чего решительным шагом двинулся вперед. Дауры все поняли, когда сами подошли поближе. Земля, что лежала ниже стоявших на возвышении сунгарийцев, была испещрена конскими копытами. Широкая, в три десятка метров, полоса вытоптанной травы уходила на северо-восток, по направлению к главной крепости ангарцев на этой земле — Сунгарийску. Пограничники принялись осматривать землю.

— Маньчжуры еще вчера прошли, — проговорил Агей, кивнув на конские экскременты.

— Старшина, а следов обоза нет! — воскликнул чуть позже Иван, обследуя местность.

— Верно, капрал, — согласился Фрол. — Однако отряд крупный — тысячи полторы самое малое, а то и больше. Обоз нужон им.

Теперь Семенову надо было отправить гонца на заставу, чтобы Мишаня сообщил сунгарийскому воеводе об обходном маневре врага.

— Иван! — позвал одного из братьев старшина. — Дуй что есть сил на заставу, надо о сем весть лейтенанту передать. А мы с Агеем смотреть будем — обоз, верно, будет иттить. Тогда и Агейка до заставы побежит.

— Есть, старшина! — Даур, сняв винтовку с плеча и взяв ее в руки, словно весло на берестянке, побежал обратным маршрутом.

Стараясь не сбить дыхание, Иван бежал по мягкому, пружинящему мху, густой траве, каменистым россыпям, перепрыгивая через многочисленные ручьи. Мимо него проносились деревья, хватали за рукава ветви кустов, мошкара лезла в лицо. И эта духота была невыносима! Но Иван продолжал бежать, несмотря на то что едкий пот заливал глаза, грудь будто жгло железом, а в боку предательски кололо. Тем временем небо стремительно темнело и лес погружался в сумрак.

Когда до заставы оставалось еще четверть пути, даур почувствовал, что ему все-таки нужен привал. Впереди уже показалась примеченная им ранее лужайка, на которой лежала поваленная сосна, покрытая зеленым покрывалом мха. Перед ней он и остановился. Согнувшись чуть ли не пополам, одной рукой он оперся о влажный мох, покрывавший упавшее дерево, рукавом же другой вытирал лоб. Внезапно краем глаза даур заметил неслышное движение среди темного ряда сосен, окаймлявших поляну. Один силуэт, второй, третий! Враги?! Так близко? Он понял, что, возможно, его преследуют уже давно, а сейчас самое время для того, чтобы взять его в полон. Не подавая вида, пограничник потянулся было к приставленной к сосне винтовке, но, на полпути изменив движение руки, он расстегнул кобуру и положил ладонь на рукоять револьвера.

— Эй, ты! Даурская собака! — донеслось вдруг откуда-то сзади. — А ну, сдавайся!

Как сразу понял Иван, это кричали солоны, не маньчжуры.

— От собаки слышу! — прорычал даур и рывком вытащил оружие.

Движением большого пальца Иван взвел курок и перекатом бросился в сторону, ожидая развязки.

— Сдавайся, тебе говорят! — снова раздалось из-за черных столбов сосен. — Жив останешься!

— Да зачем я вам нужен?! — Еще не отдышавшись толком и пытаясь сдержать спазмы, Иван пытался найти хотя бы одну цель, оглядываясь по сторонам. — Попробуйте меня убить, идите сюда!

— Глупец, ты нужен живой! — прокричал все тот же голос. — Твои друзья не захотели даться живыми…

Тут старший среди солонов совершил последнюю ошибку в своей жизни — он вышел из-за дерева, уже не опасаясь одинокого даура. Ведь его винтовка стояла прислоненной в стороне от него, а значит, опасаться было нечего. Ну не станет же противник бросаться на него с ножом, как его товарищи, застигнутые врасплох утром.

— Что с ними? — закричал сунгариец. — Отвечай мне!

Однако солон лишь ухмылялся в ответ, выйдя на край поляны. Оттуда даур уже мог видеть самодовольное лицо врага, державшего перед собой тяжелый короткий клинок.

— Уже ничего, — осклабился тот. — Если не хочешь проследовать вслед за ними, вставай…

Однако Иван не дал ему договорить, выстрелив из револьвера. Солон упал, подогнув ноги. Он шумно хрипел и судорожно цеплял пальцами траву. Но даур не смотрел на него, он быстро поднялся, вытянув перед собой руку. Из темноты леса раздались вопли испуганного человека, и Иван, не раздумывая, выстрелил наудачу. После чего, схватив винтовку, он бросился вперед, сбив с ног оказавшегося перед ним замешкавшегося врага. Тот повалился на землю, воя дурным голосом и прикрывая лицо рукавами длинного, на маньчжурский манер, кафтана.

— Огненная рука! — подвывал тонким голосом находящийся в полной прострации враг.

Пограничник, увидев силуэт еще одного солона, растерянно пятившегося в кустарник, выстрелил вновь. Взвыв, тот тяжко повалился назад, ломая ветки. Утробно рыча, Иван еще с минуту носился, словно демон, между деревьями. Но тщетно, ни одного солона уже не было рядом.

Между тем начался дождь, внезапно наполнив лес шумом падающих капель. Молодой даур поднял лицо вверх, навстречу небесной влаге. Постояв так несколько мгновений, он потер лицо ладонью и, громко выругавшись, направился тяжелым шагом к издававшему истеричные звуки солону, все еще валявшемуся на мокрой земле.

— Вставай, падаль! — Иван сильно ударил его в бок.

— Нет! — закричал тот, прикрывая голову.

— Вставай или умрешь! — повторил приказ сунгариец. — А-а! Да что с тобой говорить! — Иван схватил солона за ворот и попытался рывком поднять обмякшее тело врага от земли. Ворот тут же лопнул, и не пришедший еще в себя неприятель снова плюхнулся лицом в мокрую траву.

— Я убью тебя, если ты не пойдешь со мной! — закричал ему на ухо даур. — Что с моими друзьями? Где они?

— Убей меня! — ответил сквозь всхлипы враг. — Как убили твоих людей!

— Всех?! — вскричал даур, выхватив из ножен штык-нож.

— Всех! — заорал пленник, зажмурившись. — Четверо их было! В плен они не давались, бились до конца. Их зарезали в доме старейшины Цибы!

— Как четверо? — опешил Иван. — Шестеро их было! И погоди, ты не солон! Ты маньчжур! А ну, отвечай! — Даур схватил его руками за шею и принялся бить его затылком о землю.

Маньчжур молчал, а вскоре начал растягивать губы в улыбке, после чего и вовсе зашелся смехом. Хохоча, он попытался объясниться:

— Двое дауров… с Цин… давно были заодно… и правда глупец! Хватит!

Несмотря на шум дождя, даур внезапно услыхал характерный звук приближающихся всадников — еле слышимое позвякивание конской упряжи и ритмичный топот копыт. Конечно, это были маньчжуры. Иван знал, что должен был во что бы то ни стало доставить сообщение на заставу. Но сначала надо было расправиться с пленником, иначе тот выдаст сунгарийца. Едва Иван занес над безразличным ко всему врагом нож, как где-то совсем близко раздался характерный выстрел ангарской винтовки. Улыбнувшись и вытерев мокрое лицо рукавом, отчего оно стало еще и грязным, пограничник достал револьвер и выстрелил вверх, дабы привлечь внимание своих товарищей.

Лишь только когда на краю поляны появился знакомый силуэт лейтенанта Ивана Волкова, а затем и Гаврилы, державшего винтовку на изготовку, Иван позволил себе устало завалиться на спину, подставив лицо падающим с неба каплям дождя.

— Лейтенант, двое дауров из рода князца Ботога предали нас, — проговорил даур, прикрыв глаза. — Они ждали маньчжур и, улучив момент, привели нашего врага к дому старейшины Цибы, который завлек их к себе для важного разговора.

— И что с ними случилось? — похолодел Волков. — Их пленили?!

— Они не дались, — произнес Иван, и лейтенант понял все без лишних вопросов.

Даур пояснил офицеру, кто именно валяется в мокрой грязи, после чего офицер отрядил Ивана и Гаврилу немедля скакать за Фролом и Агеем, которые остались наблюдать за тропой маньчжуров. А начальник заставы тем временем приступил с помощью другого даура, Семена, что прибыл вместе с ним, к допросу пленного. Тот не артачился и выкладывал интересующую сунгарийцев информацию без долгих раздумий, с опаской поглядывая на револьвер Волкова. С его слов, полуторатысячный конный отряд военачальника Мацана, в который входили монголы и несколько сотен маньчжуров, пришел на эти земли, чтобы увести в Маньчжурию род князя Ботога, который был данником Цин.

— А ты откуда это знаешь? Да говоришь ли ты мне правду? — спросил маньчжура Волков.

— Да, я говорю правду! — буквально выплюнул эти слова пленник, вытирая лицо полами кафтана.

Далее он рассказал, что всадники должны заставить уйти в Маньчжурию тех туземцев, что живут на нижнем Шунгале, поблизости от варварской крепости.

— Опять варварской? — переспросил Ивана Волков. — Почему вы считаете нас варварами?

— Потому что вы — не они, — пояснил Семен. — Они горды, они чванливы. У них своя правда, и иначе как силой вы их не заставите считать вас ровней.

— Ясно, — хмуро кивнул лейтенант. — Кто командует отрядом, откуда он? — снова перешел к вопросам офицер.

— Имя военачальника Мацан, а откуда он прибыл — не знаю. Говорят, из земель восточной Халхи, — отвечал маньчжур.

— Зачем? — нахмурился лейтенант.

— Я же говорил! — нервно пояснил пленник. — Увести наших данников!

Между тем дождь явственно утихал, и вскоре лишь крупные капли ссыпались с высоченных сосен, когда порыв ветра заставлял их кроны раскачиваться. Стало холодно, и Волков с нетерпением ожидал возвращения Фрола, чтобы поскорей вернуться на заставу. А пока допрос пленного продолжался. Выяснилось, что в Гирине есть пушки, подаренные еще Минам заморскими варварами, о которых пленник слыхал от других воинов. Сейчас несколько оных варваров находилось в войске гиринского футудуна Сабсу.

— Заморские варвары? — удивился Волков. — Что за люди?

— Не знаю, я их никогда не видел, — буркнул пленник.

— Ясно, — кивнул офицер, задумавшись.

Вскоре, что-то решив для себя, Иван спросил пленника о дальнейших намерениях Сабсу и его войска.

— Он должен оборонять Гирин и заставлять уходить солонов и дючеров на юг.

— А наша застава? Они знают про нее?

— Знают! — часто закивал маньчжур.

— Семен! — позвал даура офицер. — Иди встречай наших. Я сейчас буду.

Даур, кивнув, забрал с полянки свои вещи и рюкзак Ивана и скрылся в кустарнике. Офицер же приблизился к замершему пленнику.

Семен присел на пригорке близ звериной тропы и принялся осматриваться вокруг. Серое небо, затянутое черными тучами, все еще ронявшими на мокрую землю крупные горошины уходящего на запад дождя, стремительно темнело.

— Скоро совсем стемнеет, — заметил появившийся на опушке Волков, вытиравший тускло блеснувший штык-нож о кусок тряпицы.

— Да, — согласился Семен. — Поспешать к заставе надо, лейтенант, чую я, недобро дело.

* * *

Путь до заставы занял гораздо больше времени, чем предполагал Волков. Лейтенант опасался за коней — несшие на себе по два человека каждый, они легко могли повредить себе ноги на скользкой жиже, к тому же на лесных тропах из-под земли частенько выступали мокрые корни деревьев. Кроме того, остывающий сейчас на злополучной полянке маньчжур говорил, что один из отрядов конников вполне мог атаковать небольшой острожек северян. Но даже этот факт мерк в сознании сунгарийского офицера на фоне предательства дауров. Об умолчании этого факта Иван Волков договорился со своим тезкой — туземцам не следовало знать об этом поступке их товарищей, бывших пограничников. Даур понимающе согласился и обещал молчать.

Даурский народ, который, по замыслу Ангарска, должен будет стать главным союзником сибиряков, и так был окружен повышенным вниманием со стороны русских. Жизнь дауров, а особенно тех, кто жил в непосредственной близости от поселений ангарцев, постепенно и неуклонно менялась — в даурских городках и деревнях появлялись церквушки, а при них и школы. Строились бани — в устроенный быт амурцев настойчиво входила личная гигиена. Тут, конечно, многое зависело от князцов и вождей, и, надо сказать, подводили они не часто. Частыми гостями становились не только рекрутеры и врачи, но и бригады агрономов, которые выдавали пахарям — а именно так переводилось самоназвание дауров — пшеницу, картофель и другие культуры, а также активно внедряли новые для своих подопечных способы ведения хозяйства.

И Бекетов, а теперь и Сартинов видели, что по сравнению с тунгусами, да и любыми другими туземцами, дауры с гораздо большей охотой перенимали все новое. Сазонов говорил то же самое и об айнах, но они покуда были слишком далеко от окультуриваемых сибиряками мест. Амурские пахари же к настоящему времени стояли на объективно высшей ступени развития среди всех сибирских народов, до сих пор виденных ангарцами. Из ангарских тунгусов и бурят, давно уже находящихся под управлением Ангарска, к сегодняшнему дню удалось создать лишь три общины, жившие полностью оседло, в избах и ведшие собственное хозяйство. Что, разумеется, не было выдающимся результатом. Здесь же, на Амуре, проблем с этим не было. И теперь выяснилось, что не всем даурам пришлись по нраву новые порядки, насаждаемые пришельцами. Это не было тайной, но таких людей прежде не было среди рекрутов, а тем более среди пограничников. Прежде недовольных туземцев, у которых отняли право иметь рабов и предаваться междоусобице — любимому развлечению духовно неокрепших народов, как-то удавалось отсекать от службы. В случаях активного неприятия новых порядков к смутьянам применялись разного рода репрессии — от переселения и запугивания до физического устранения того или иного князца или старейшины. После чего немедленно задабривались нужные людишки и проводились «выборы» нового, лояльного к сибирякам властителя. При этом желающие находились всегда.

Так что измена стала достаточно неожиданной — складывалось впечатление маньчжурской интриги. Они могли склонить на свою сторону недовольных. Тем более тот маньчжур в солонской одежде — Матусевичу теперь было над чем поломать голову.

— А дауров мы все равно, пусть за уши, пусть с писком и соплями, из феодализма вытащим и заставим жить по-нашему! — очень тихо проговорил Волков, покачиваясь на спине усталого коня.

К заставе пограничники приближались с опаской — стало вполне возможно напороться в лесу на маньчжур, следящих за сунгарийской крепостицей. Однако повезло, и худшего варианта из возможного развития ситуации не произошло. Уже на подходе к воротам, метрах в ста от частокола, свет прожектора выцепил маленький отряд.

— Летенат? — послышался узнаваемый, усиленный громкоговорителем, голос Юнсока, который с великим трудом выговаривал звание Волкова.

— Открывай ворота, Юнсок! — прокричал, сложив ладони рупором, офицер.

Лейтенант Волков, не попив с дороги чаю, предложенного Каревым, немедля собрал весь немногочисленный гарнизон заставы на площадке перед арсеналом, оставив на стене лишь корейца. Стоя на крыльце избы, начальник объяснял своим подчиненным общую ситуацию, связанную с очередным вторжением маньчжуров. Он рассказал о крупном конном отряде, не отягощенном обозом, который имеет задачу показать сунгарийским жителям, что воины Цин могут наказать их за верность северным чужакам. Кроме того, всадники будут угонять в Маньчжурию население окрестных поселков. Свет от фонаря освещал решительное лицо офицера, говорившего в полной тишине, соблюдаемой пограничниками.

Иван пояснил, что маньчжуры будут действовать по известной методе — требовать от лояльных Сунгарийску вождей, князцов и старейшин верности империи Цин или уничтожать их без жалости. А к заставе по Сунгари идет пятитысячное войско из Гирина, причем на этот раз с артиллерией.

— Иван! — вдруг раздался хриплый голос Владислава Геннадьевича. — Ты скажи, что с нашими парнями и почему они не с тобой?

— Они погибли, — опустил глаза Волков.

Таких одномоментных потерь ангарцы до сих пор еще не знали. Известие о гибели шести товарищей стало для маленького гарнизона сильнейшим потрясением. Лица людей разом посуровели, а кулаки сжались. Бойцы зримо подобрались.

— Что делать будем, командир? — проговорил Гаврила.

— Выполнять свои обязанности! — повысил голос офицер. — Следить за рекой!

— А как же конный отряд маньчжуров? — осведомился Карев.

— Это дело Лавкая и его рейтар! — отрезал Иван. — Мы должны сообщить о прорыве, а не гоняться за сотнями конных лучников! Ясно?

После ужина Волков поднялся на башенку, а на ходу беседовавший с ним артиллерист Карев сменил на посту Юнсока, отправив того спать.

— У Матусевича с разведданными не густо. Видишь, на этот раз без предательства даже не обошлось, — произнес задумчиво Волков. — Странно…

— Ничего странного, маньчжурам проще запугать или прельстить местных. И конечно же им проще вести разведку. Расовый тип схож к тому же, — глядя на след прожектора, еле-еле освещавший кромку леса, сказал Владислав. — Надо бы через Лавкая или других лояльных князей создать сеть агентов в самой Маньчжурии. Ведь они переселяли туда туземцев?

— Думаешь, наш майор этим не занимается? — усмехнулся Иван. — Занимается, причем уже не один год. Это не афишируется, Владислав Геннадьевич. Поэтому и для нас всех те двое предателей останутся павшими от рук маньчжуров героями. А с разведсетью дело на добрый десяток лет.

После некоторой паузы Карев все же согласился с лейтенантом и, обернувшись, проговорил:

— Тихо что-то, Иван. Думаешь, пройдут мимо? Не станут заставу нашу взять пытаться?

— Не знаю, Влад, не знаю! — в сердцах проговорил Иван. — Увидим!

Остаток ночи Волков провел в башенке, ведя неторопливый разговор с Каревым. Еще несколько пограничников находились на стенах, наблюдая за местностью. Благо четыре прожектора исправно освещали берег Сунгари, луг да кромку леса, стоявшего стеной в полутора сотнях метров от одного из них, находившегося в надвратном укреплении. Покуда враги замечены не были, но их присутствие незримо ощущалось. Помимо множества следов, оставленных ими на тропе, что вилась между сопок, как сообщил лейтенанту Фрол, ночью были слышны многоголосое конское ржание и вскрики людей. Тихой ночью, как известно, звуки над водой разносятся особенно хорошо.

Волков надеялся, что переданное Мишей сообщение об отряде врага, просочившемся на земли солонов, формально принявших присягу князю Соколу, вызовет нужный ответ в виде лавкаевских рейтар. Примерно такой, который они показали при зачистке Науна.

Ранним утром, когда было еще темно, а на берегах Сунгари клубился плотный туман, Гаврила сменил Юнсока на посту в башенке. Немного поговорив с корейцем, помор пожелал ему хорошенько выспаться, а сам поводил для приличия лучом света по лугу, зацепив опушку. Скоро уже нужно будет их гасить — стремительно светало. Солнечный диск через несколько минут уже поднимется над зеленым океаном леса, чтобы начать новый день. Гаврила вспомнил, насколько Солнце громадно по сравнению с совсем малюсенькой Землей — на классной доске все оно не поместилось, учитель нарисовал лишь его бок, вызвав вздох удивления у своих учеников.

— Вот оно же как на свете быват… — пробормотал молодой пограничник и вздрогнул от неожиданности.

Гавриле показалось, что он видел какое-то движение на опушке. Немного поводив широким лучом света, он попытался найти это место. Лишь приглядевшись, он вдруг заметил одинокого всадника. Казалось, он смотрел прямо помору в глаза, и сержант почувствовал, как похолодели его руки. Однако он быстро пришел в себя и, не сводя глаз с незнакомца, снял с плеча винтовку. Чужак же поднял к лицу руку, чтобы защититься от света, бьющего ему в глаза. Гаврила прицелился. Пограничник хотел попасть в одно из деревьев рядом с незваным гостем. В это время сержанта окликнул кто-то из товарищей, но он не отводил взгляда от странной фигуры. Грянул выстрел. Гаврила готов был поклясться, что попал в ближайшую к незнакомцу сосну, сорвав с нее порядочный кусок коры. Однако всадник даже не пошевелился, оставаясь в седле. Помор, удивившись такой выдержке, поцокал языком.

— Гаврила! Что случилось? Почему стрелял?! — потряс его за плечо Владислав Карев.

Сержант молча указал ему на всадника. И тут чужак громко и пронзительно вскрикнул, завертелся на коне и, хлестнув того плеткой, ускакал прочь. Мгновение спустя за ним проследовали, дробно выстукивая копытами по утоптанной тропе, идущей параллельно Сунгари, еще с десяток конников.

Вскоре все стихло, а над лесом вставало багровое солнце. Начинался новый день.

Глава 5

Датское королевство, Ютландия

Июнь 7153 (1645)

Шведы спешно уходили с оккупированных земель полуострова на юг, к немало пострадавшему от них Фленсбургу. Далее путь их лежал на восток — к Ростоку, где армия Леннарта Торстенсона получит небольшую передышку, там же должен будет решиться вопрос с перевозкой солдат в Швецию. Хотя, возможно, армии все же придется тащиться к Кольбергу, ибо датские корабли уверенно контролировали юго-запад Балтики. Сам фельдмаршал Торстенсон с конца весны находился уже в Швеции. Его опыт управления войсками сейчас был жизненно необходим короне. Однако осенью прошлого года его маневры в Ютландии были отнюдь не блестящи. Попытки нетерпеливого Леннарта переправить свою армию на остров Фюн, где даны оборонялись, опираясь на действия своего флота и крепость Миддельфарт, стоили ему около двух тысяч жизней солдат.

В начале зимы, когда фельдмаршал появился в чешских землях для дальнейшего наступления на Вену, ему повезло гораздо больше. Разгромив имперцев при Янкове, при этом практически лишив их армии, Торстенсон открыл дорогу своим солдатам на Брно. Но именно в этот ответственнейший момент полководца прямым приказом вызвали в Швецию, которая терпела фиаско в борьбе с заведомо слабой Данией, на стороне которой неожиданно для многих выступило Московское царство. Оставив войска в Богемии на генерала Виттенберга, Леннарт, разбитый болезнью и поэтому переносимый на носилках, немедленно отбыл к Кольбергу, откуда корабль доставил его в Стокгольм. Теперь вместе с находившимся в опале риксканцлером Акселем Оксеншерной они лихорадочно разрабатывали план спасения отечества, покуда войска короля Кристиана, набравшись сил, не нанесли удар из южной Сконе. Шведские войска, поначалу уверенно продвигавшиеся по этой датской провинции, постепенно выдохлись и теперь лишь оборонялись от частых вылазок датчан. Вылазок, следует сказать, зачастую весьма успешных. Норвежская же армия Ганнибала Сехестеда всерьез грозила шведской провинции Эребру, где из-за этого учинилась сильная паника. Знатные и богатые граждане покидали свои дома, уходя к Стокгольму, где они надеялись пережить нашествие датчан и норвежцев. Крестьяне и беднейшие горожане, возмущенные рекрутскими наборами и резко повышенными налогами, готовы были взяться за топоры. Ситуация в стране была критической, и только победа над датчанами могла гарантировать внутреннее спокойствие. Именно этого и требовал от Леннарта высший сановник королевства. И фельдмаршал был готов к решающему бою, выбрав нужную стратегию.

Торстенсон решил нанести свой первый удар по наислабейшей части датской армии, которая скорым маршем шла через провинцию Скараборг на соединение с Ганнибалом, выдвигавшимся из Карлстада. Этот отряд, численностью до пяти с половиной тысяч солдат, в составе которого было до половины немецких и шотландских наемников, шел из-под взятого датчанами Гетеборга. А примерно столько же, судя по донесениям, приходившим в Стокгольм, оставалось в покоренном городе. Леннарт планировал ударить по врагу близ селения Оттербакен. Этим маневром он хотел вывести из игры слабейшего противника, а затем уж Торстенсон будет драться с Сехестедом. Опасность, исходящая из Сконе, должна будет нивелироваться армией фельдмаршала Густава Горна, который, разогнав нестройные толпы поляков под Ригой, вскоре прибудет на родину. Еще недавно бывший в отставке старик Горн снова понадобился своей стране в самый критический момент. Также часть войск шведские корабли перевезут Горну из-под Нарвы и Выборга, благо с русскими удалось заключить «вечный мир». Но прыть и воинская удача московитов сильно озадачила Стокгольм. Канцлер был в бешенстве, когда узнал о быстром падении невских и ингерманландских крепостей. Русские нашли в себе силы выучиться новому для своих орд строю да принять европейские порядки в армии. Оксеншерне теперь не забыть, во сколько золотых монет Швеции обошлось заключение этого мира с Москвой. Бояре оказались весьма и весьма жадными! Но все же условия мира были не слишком обременительными для Швеции. Пощечина — да, но не более. Внешняя торговля московитов, согласно договору, будет идти только через Нарву, да и хлебная монополия остается у шведов. А Ниен можно будет и вернуть. Потом…

В Ютландии же все было более-менее спокойно. Весна не прошла даром, и теперь пять сотен драгун из Колдинга обращались с винтовками вполне профессионально. Что еще следовало ожидать от воинов, желавших постичь новое оружие и быть одними из пяти сотен, кто составит отдельный отряд лучших стрелков? Более чем три претендента на одно место позволили Саляеву отобрать действительно лучших солдат, а у полковника Эрика Бухвальда нашлось достаточно благоразумия, чтобы уступить Ринату общее командование. Правда, он сделал это только из-за личного знакомства командира наемников с королем Кристианом, ну и благодаря объемному кожаному кошелю с золотыми монетами неизвестной чеканки очень хорошей работы, который майор Ринат передал ему в знак дружбы.

Войско, состоящее из ангарцев Саляева и полуторатысячного отряда полковника Бухвальда, не спеша продвигалось к юго-западу полуострова, присоединяя, подобно реке, вбирающей ручейки, небольшие дружины оставляемых шведами селений и городков. Среди пополнения были и попрятавшиеся во время шведской оккупации датские солдаты из разбежавшихся гарнизонов, которые желали послужить своему отечеству, благо теперь сам Господь был на стороне Дании и ее благородного короля. Когда численность войска составила две тысячи четыреста солдат, не считая обозных крестьян, Саляев решил, что теперь можно идти к все еще блокированному шведами Глюкштадту, стоящему на северном берегу устья Эльбы. Городок, название которого переводилось на русский язык как «Счастливый город», построенный по указу короля Кристиана, дабы стать противовесом ганзейскому Гамбургу, оправдал свое название только в том, что ему посчастливилось не быть захваченным шведами на начальном этапе войны. Тогда они имели преимущество, и многие пограничные крепости датчан сдавались фельдмаршалу Торстенсону даже без боя. Между тем на эти крепости ушла уйма денег из и без того скудной казны королевства.

В северонемецких землях, где находилось сейчас сводное войско формально командовавшего им полковника Бухвальда, стали встречаться представители вооруженных чем попало крестьян и горожан, которые выражали желание присоединиться к небольшой армии, надеясь на участие в грабеже шведских обозов. Поначалу полковник отказывал им всем, но как-то на марше Саляев спросил датчанина:

— Эрик, зачем вы отказываете этим людям? Вы же сами рассказывали мне о том, что король Кристиан набирал войско из простолюдинов, выдавая им мушкеты?

— Говорил, — согласился Бухвальд. — Но у нас нет времени, чтобы заниматься обучением этого отребья. До Глюкштадта осталось три дневных перехода.

— Не будет лишним иметь еще две-три сотни человек, — убеждал полковника Ринат. — Тем более у нас есть около пятисот мушкетов ваших драгун.

— Я не дам этим ворам оружие! И ваши мушкеты мне не оставят! — воскликнул Бухвальд. — Неужели вы не понимаете этого?! Если Кристиан озаботился отдельным приказом насчет вашего отряда, то он после нашего с вами дельца заберет и мушкеты, и моих солдат…

Ангарец понимающе кивнул и жестом попытался успокоить дана.

— Если они останутся живы… — буркнул Эрик после паузы.

— Я сделаю все возможное, полковник! — произнес Ринат. — Жертвы среди воинов у нас не в чести!

Бухвальд удивленно покосился на своего собеседника и покачал головой, усмехнувшись.

«Не в чести! — хмыкнул он. — Посмотрим, что ты скажешь после пары схваток и груды кровавых тел своих солдат».

* * *

Выйдя к Штеру, притоку Эльбы близ самого ее устья, отряд, после ночевки в лесу, переправился на восточный берег небольшой реки и двинулся на юг, к Глюкштадту. Передовые шведские дозоры встретились уже за десяток километров от городка. Крестьяне охотно предупреждали датчан о неприятеле, что стоял небольшими отрядами в селениях, числом от дюжины до трех десятков солдат. Саляев с трудом признавал в них тех чудо-воинов, о которых говорил ему датский полковник. Эти вояки выглядели не лучше крестьян. Разве что имели на боку шпагу, а изредка и пистоль, да на голове их красовалась шляпа с металлической пряжкой. Многие из них не успевали проснуться, как оказывались плененными. А в одной из немецких деревенек один вусмерть упившийся горе-вояка и вовсе отдал концы, когда, еле продрав глаза, увидел перед собой двух скалящихся тунгусов. Из тех шведов, кого оставляли в живых датские солдаты, Саляев отбирал молодых и крепких парней, после чего отправлял их в обоз. Об этом он заранее договорился с полковником. Точнее, договаривался Матвей Шаньгин, толковый и сметливый приказчик архангельского купца Ложкина, который к этому времени стал полноценным ординарцем Саляева.

— И все же зачем вам тащить их с собой? — только и спросил Эрик.

— У меня есть приказ от моего князя, — объяснил Саляев. — Я должен привести и посадить на наши земли как можно больше крепких мужчин.

— Рабов? — поднял брови датчанин.

— Нет! — решительно покачал головой ангарец. — Обычных людей, граждан.

— Тогда вам с вашим благородным князем гораздо проще будет бросить клич среди нищих ирландцев или шотландцев. А если поближе — то сойдут и немцы или коль уже многие ваши солдаты славянского племени, то сорбы, покуда их там не повытаптывали вконец.

— Сорбы? — переспросил Ринат.

— Действительно, Ринат! — рассмеялся полковник. — Откуда в вашей Сиберии знать этих несчастных? Ну да ладно, — продолжил Эрик, — решайте, где остановимся на ночь — или в следующей деревне, а она отстоит недалеко отсюда, или идем к Глюкштадту.

— Там есть где встать в оборонительном порядке? — уточнил Саляев.

— С северной стороны города лесистые холмы, — объяснил Бухвальд. — И если мы не будем слишком приближаться к врагу, то утром найдем удобную диспозицию для боя и спустимся на равнину.

— Эрик, крестьяне не преуменьшают сил шведов? — осведомился Ринат, критическим взглядом осматривая колонну всадников, растянувшихся длинной гусеницей по Штерской долине. — Если вражеское войско и правда составляет три с половиной тысячи воинов, то это довольно удачное соотношение.

— Гарнизон Глюкштадта нас поддержит, — с важным видом кивнул полковник, топорща усы.

Утро следующего дня

Ночью зарядил мелкий, неприятно холодный дождь, отчего солдатам, особенно тем, кто стоял в караулах, стало тоскливо. С рассветом небо оставалось затянутым плотными тучами свинцового цвета, и солнце показывалось лишь на некоторое время, дождь же только усилился. Ангарцам пришлось немало потрудиться, чтобы вытащить датских солдат из-под телег, а также заставить их элементарно сохранять ноги в сухости. Датчане же, спавшие вповалку в низинах, где скапливалась вода, или сидевшие под навесом из протекающей ткани по колено в воде, этой заботой оставались весьма недовольны. Саляев и его офицеры с согласия полковника, который резко прервал все попытки неподчинения, все же навели среди его солдат немало шороху. После чего, оставив лагерь на своего заместителя, капитана Романа Зайцева, Ринат с полковником выехали на рекогносцировку местности в сопровождении дюжины всадников — датских драгун и стрелков-ангарцев. На холме тем временем зазвенели топоры — началась заготовка дров для десятков костров и навесов для солдат.

— Кстати, полковник, среди ваших солдат мало пикинеров, — проговорил Саляев, поправляя шляпу с широкими полями, которая отлично защищала от льющейся с небес воды. — Говорят, у шведов неплохая кавалерия, действующая холодным оружием. Мушкетеры могут не отбиться.

— Согласен, — буркнул Эрик и, повернувшись к Ринату, произнес с раздражением: — Но Кристиан отменил в войсках пику! У шведов в полках более половины мушкетеров, но и пик немало. Думаю, нам следует поступать так же.

— Мушкет вытесняет пику, — пояснил Кнуд, драгунский капитан датчан. — Король, несомненно, прав!

— Прав, — согласился Саляев. — Но сейчас-то что делать? Я в чисто поле людей не выведу. Матвей, погодь, не переводи! Сейчас покумекаем, что делать, — остановил ординарца Ринат.

Командир батальона в бинокль осматривал шведские позиции. Враг располагался в нескольких деревеньках, что находились близ города, перекрывая все коммуникации Глюкштадта.

— Почему они не уходят, полковник? — спросил дана ангарец. — Армия Торстенсона ушла из Ютландии, на что они надеются? — кивнул он в направлении дымков, поднимающихся над домишками.

— Может, на голландцев? — пожал плечами Бухвальд. — Вряд ли они не в курсе бегства шведов, хотя…

— Пошлем парламентеров, герр Эрик? — проговорил Саляев.

— Думаю, да, майор. И прошу вас, не употребляйте более этого обращения, — улыбнулся Эрик.

Парламентеры, капитан Кнуд Лауне и двое драгун — трубач и знаменосец, не ускоряя шаг лошадей, двинулись по раскисшему полю к шведским позициям. Уже скоро их заметили, наблюдавший в бинокль за шведами Ринат увидел, как из-за крестьянских домишек навстречу датчанам выехало четверо всадников. Лауне были даны четкие инструкции — шведскому войску надлежало уйти к Висмару или Штральзунду, оставив под Глюкштадтом артиллерию и запасы свинца и пороха. В противном случае шведы будут уничтожены. Полковник Бухвальд счел эти условия вполне приемлемыми.

По сведениям, поступавшим из разных источников, стало ясно, что в войске неприятеля, осаждавшем датский город, находилось более половины разноязыких наемников, но преимущественно бременцев. Бухвальд не без оснований предположил, что вряд ли наемники получают вовремя жалованье и будет вполне возможно пополниться ими, пообещав честную оплату. Саляев согласился — он помнил, что при разборе Смоленской войны упоминались полки наемников, что переходили от поляков к царским воеводам, где они своевременно получали оплату своих услуг. Так что стоило иметь это в виду.

Однако по возвращении Лауне все пошло совсем не по этому, логичному и казавшимся Ринату реальным сценарию. Во-первых, шведский полковник Христиансен вовсе не настроен был уходить, обещая драться.

— К тому же он упомянул о скорой помощи от французов! — добавил Кнуд. — И сдается мне, численность войска проклятых шведов была все же преуменьшена. Христиансен держался столь надменно, будто у него десять тысяч солдат!

— Французы… — озадаченно проговорил Бухвальд. — Я ничего не знаю о них. Отчего бы им помогать… хотя…

Ринат видел, что датчанин явно выбит из колеи этим сообщением. Но ангарец был уверен в том, что швед блефует.

— Он пытается вас обмануть, Эрик! И всего лишь тянет время! — произнес Саляев, и Зайцев его поддержал, Кнуд Лауне также предположил, что швед говорил неправду.

— А зачем же он сидит у этого городишки? — проговорил Бухвальд. — Чего ждет?

Саляев, после непродолжительной паузы, пообещал дать ответ ночью.

— Мои люди проникнут в расположение врага и возьмут языка, — уверенным тоном пообещал ангарский майор. — Тогда мы и узнаем нужную нам информацию. А пока стоит озаботиться безопасностью нашего лагеря, а также здоровьем солдат.

— Хорошо, Ринат, — кивнул Эрик. — Я полностью доверюсь вам, надеюсь, что сделаю это не зря.

* * *

До самого вечера солдаты продолжали заниматься обустройством лагеря. На склоне холма, обращенном к позициям шведов, были установлены все четыре пушки-картечницы, а также два прожектора, покуда незажигаемых, и насыпан невысокий земляной вал для маскировки орудий. Минометы пока что не устанавливали в боевое положение, но для них была найдена удобная поляна. Противный дождь, до смерти надоевший всем без исключения, наконец прекратился, и теперь лишь крупные тяжелые капли, сбиваемые сильным и прохладным ветром с ветвей деревьев, нет-нет да попадали какому-нибудь счастливцу за шиворот.

— Какое-то неправильное лето, все равно что у нас осень, — ворчал Зайцев, обходя позиции.

Бухвальд после консультаций с Ринатом силами нескольких двухсотенных отрядов драгун организовал блокирование части дорог, ведущих к городу, с тем чтобы остановить подвоз провизии в лагерь шведов. Было известно, что их небольшие отряды регулярно устраивали выезды за добычей в окрестные немецкие деревеньки.

Группу, отправляемую Ринатом за языком, возглавил Роман Зайцев, один из бывших сержантов-контрактников. С ним уходило в ночь еще пятеро наиболее подготовленных парней, в том числе один бурят, а также датчанин-капрал, который мог немного размовлять по-русски. Небольшого роста, но крепкий и жилистый дан обещал слушать Романа беспрекословно. Вооружена группа была револьверами, до которых, надеялись, дело не дойдет, и обычным набором лазутчика — ножами, удавками, кистенями, а у бурята был лук, бесшумность выстрела из которого сейчас была необходима. Одной из задач отряда стала проверка деревень на предмет наличия гражданского населения, как изволил выразиться Саляев. Ибо долбить наобум местность из минометов было бы совершенно негуманно — ангарцы не желали убивать ни в чем не повинных немцев, кои и так в эту войну очень сильно пострадали. Хотя вот Эрик Бухвальд верно бы не стал заморачиваться излишней жалостью. А если выяснится, что шведы очистили деревни от крестьян, то у Рината будут развязаны руки, тем более что ему весьма хотелось испробовать минометы в деле. Знаком к этому стало бы использование отрядом Зайцева взрывчатки при уходе со шведских позиций.

До первых домишек, которые стояли примерно в полутораста метрах, семеро бойцов добрались без проблем. Лунный свет, лившийся с неба, был непостоянен — ночное светило часто закрывали плотные облака, облегчая задачу крадущимся лазутчикам. Вскоре Роман сделал предостерегающий жест рукой, и отряд остановился. Перед ними открылся черный зев широкого оврага, со дна которого исходил неприятный запах.

— Вонь какая! — прошипел один из ангарцев. — Дикари! Туалеты же можно…

— Молчать! — цыкнул Зайцев, энергично махнув рукой. — Это не туалет! Вниз, аккуратно!

Внизу находиться было невыносимо: явственно ощущалось зловоние разлагающихся останков. По-видимому, шведы сбрасывали сюда своих погибших или умерших от болезней товарищей. Вышедшая луна подтвердила это предположение, но помимо полураздетых трупов мужчин-солдат там были сильно разложившиеся мертвецы, а также костяки, в том числе и в угадывающихся женских одеждах, а недалеко от молившегося одними губами датчанина на освещенном склоне лежал и совсем маленький скелетик.

— Да что же это! — просипел Роман и двинулся вверх, стараясь как можно быстрее покинуть это ужасное место.

Впереди лежало поле, покрытое высоким бурьяном. Видно, что оно не обрабатывалось заботливыми крестьянскими руками, а это значит, что вряд ли в рядом стоящих домах были их прежние жители. Шведы же показались уже близ укатанной колесами телег дороге, отделявшей поле от ряда деревьев на окраине поселения — у еле горящего костерка сидели двое шведских солдат, третий спал, завернувшись в тряпье.

— Андрей… — еле слышно позвал бурята Роман, показывая тому на костерок, у которого сидели враги.

Зайцев знаками показал лучнику, что один из шведов — его. Тот кивнул и, лежа на животе, аккуратно достал стрелу из колчана. Ангарцы находились в паре метров от дороги, скрытые высокой травой. Солдаты врага лениво переговаривались, по всей видимости сетуя на свою судьбу, ибо тон разговора был гнетущим, прерываемым тяжкими вздохами и сиплым кашлем. И тут группу подвел Микаель — он сделал крайне неловкое движение, отчего даже один из шведов вдруг повернул голову, подслеповато щурясь в темноту. Вытащив из ножен палаш, он немного отошел от костра и принялся водить оружием перед собой, как бы поглаживая лезвием верхушки разросшегося перед ним бурьяна. Второй тоже достал оружие и, отступив на пару шагов от костра, пихнул носком сапога спавшего товарища. Тот хрипло разразился грязными ругательствами, но через мгновение, правильно оценив ситуацию, принялся шарить вокруг себя в поисках палаша. Первый караульный тем временем приближался к притаившимся в высокой траве лазутчикам.

Роман глазами встретился с бурятом.

— Дальнего… — одними губами произнес он, сжимая рукоять штык-ножа.

Прицеливание и выстрел заняли у Андрея пару мгновений. Сухо щелкнула тетива, и стрела пролетела мимо ошарашенного шведа с палашом, впившись второму в переносицу. Солдат с протяжным стоном повалился прямо в костер. Еще недавно спавший швед засучил ногами, пытаясь встать. Теперь, когда костер был потушен телом Проныры Томаса, Пер видел, как враги кромсают ножами глухо скулящего Петера, заткнув ему рот. Ему стало тошно, тело обуяла холодная нервная дрожь, и Пер был не в силах подняться и даже просто заорать, чтобы его услышали товарищи. И тут же в два прыжка рядом с ним оказался странный воин, заговоривший с ним на незнакомом языке.

«Богемцы?» — обреченно подумал Пер, ожидая смерти.

Безвольного шведа оттащили в траву, и там этот чужак склонился над ним.

— Эй, ты! — яростно зашептал он, но уже по-датски. — Спасай свою шкуру! Какова численность вашего войска, сколько у Христиансена наемников? Быстро отвечай!

— Я… Я не знаю! — захрипел Пер. — Тут, на северной стороне, тысяча и еще полтысячи, может, меньше… Я не знаю!

— Когда вас сменят? — задал вопрос Роман. — Вас будут проверять?

— Скоро уже, — заикаясь, отвечал Пер. — Сейчас очередь эльзасцев Тербланша. Капитан Эжен Тербланш лично проверяет посты!

— Наемник? — уточнил Зайцев. — А им вовремя платят?

— У него хорошие солдаты, они его любят… Петер… — Швед сглотнул, повернувшись в сторону, ища глазами тело убитого товарища.

— Ты говори, говори, — улыбнулся Микаель, — тебя слушают.

— Петер рассказывал, как Эжен ругался с Христиансеном по поводу денег, — тяжко вздохнул Пер. — Старику Ларсу пришлось пообещать скорую оплату, иначе Тербланш грозился уйти со своим отрядом на Рейн, к Тюренну.

— Сколько их будет?

— Пятеро! — затравленно выпалил солдат.

— Что же, тогда будем ждать капитана, — ухмыльнувшись и подмигнув пленнику, подвел итог Роман.

Вскоре ангарцы, оттащив труп упавшего в костерок шведа подальше в траву, вновь разожгли огонь, поразив Пера свойствами спичек. Зайцев накинул на плечи кожаную куртку пленника, а Микаель и так был неотличим от обычного шведского солдата. Гости пожаловали примерно через пару часов. За это время Роман с помощью датчанина узнал многое от Пера — о тяжелой ситуации в королевстве, о том, как стонут обремененные налогами и рекрутским набором крестьяне и как смертельно надоело ему воевать по колено в грязи и молить Господа о сохранении жизни.

— У нас в обозе есть почти восемь десятков твоих собратьев, мы их заберем в свое государство и посадим на землю. Можешь следовать с ними, если есть желание… Налогов не будет первое время, воевать не будешь, коли выберешь стезю крестьянина…

— Благодарю, господин, — кивнул Пер. — Но я хотел бы вернуться домой, если вы позволите.

— Слушайся приказов и не дури, тогда будешь жив, — благосклонно проговорил Роман.

— Да, господин! — выдохнул швед и тут же поводил головой, по-гусиному вытянув при этом немытую шею. — Идут! — яростно шепнул он, выпучив глаза.

— Веди себя спокойно, — проговорил Зайцев. — Помнишь, о чем мы говорили? Встреть их, а потом постарайся отвести офицера чуть в сторону, будто хочешь ему поведать о чем-то…

— Я помню, господин, — тяжело вставая, произнес картонным голосом Пер.

В лопухах за старым деревом, что росло в нескольких метрах от костра, расположились трое ангарцев, в том числе и бурят Андрей. Еще двое остались в бурьяне прямо напротив костра. Тем временем несколько фигур, не торопясь идущие от деревни, приближались по скользкой от мокрой грязи тропе к организованной ангарцами засаде.

— Приветствую, господин капитан! — выкрикнул Пер, когда эльзасцам оставалось пройти совсем немного.

— Слышно что-нибудь? Так кого там принесло? Говорят, пришли датчане? — Эжен присел к костру, посмотрев на Зайцева, а тот лишь кивнул, сочтя это подходящим ответом для вопроса, заданного столь решительным тоном.

Капитан эльзасцев был невысоким, полноватым крепышом с роскошными усами, одет он был как обычный солдат, единственным отличием было роскошное перо, обвивавшее тулью, да украшенный вышивкой камзол.

— Да, господин капитан, это датчане, — влез в разговор Микаель, говоря на ужасном немецком. — Тысячи три драгун и пехота. Шведы покинули Ютландию, а даны наступают.

— Матерь Божья! Теперь ясно, отчего старый хрыч Христиансен собрался проверить осадные работы на южной стороне! — прорычал Тербланш. — Он собрался уходить к Гамбургу, не иначе!

Эльзасец задумался, почесывая бородку. Покуда офицер сидел глядя на огонь костра, к Зайцеву подошел один из солдат и, грубо пихнув его в бок, сказал:

— Проваливайте отсюда! Сладких снов!

— Капитан! — воскликнул вдруг Пер. — Мне нужно поговорить с вами!

— О чем? — удивился Эжен, привстав.

— Отойдемте…

— К чему секреты? — еще больше удивился капитан, пройдя мимо Зайцева к мнущемуся шведу. — Что ты хочешь…

Эльзасец не договорил, сбитый Романом с ног, ангарец навалился на него с заранее заготовленными путами для рук. Капитан оказался серьезным противником для бывшего сержанта-морпеха, наемника удалось утихомирить с большим трудом, связав ему руки за спиной. При этом раздавались частые хлопки револьверных выстрелов и хрипы раненых и умирающих солдат. Среди его людей в живых остался лишь один, который сейчас стоял на коленях рядом с Тербланшем, держась за разбитый нос и выплевывая выбитые зубы. Он успел получить лишь один удар гирьки кистеня, который сразу вывел его из строя, — солдат так и не успел даже схватиться за оружие. Остальные погибли, став легкой жертвой разведчиков, — расстрелять нескольких врагов на освещаемом светом костра лужайке было делом несложным. Эжен был обескуражен этим и, лежа на животе, пытался осмотреться по сторонам.

Послышались отдаленные вскрики и ржание лошадей — это проснулись шведы, разбуженные стрельбой. Немудрено, ибо хлопки выстрелов ночью далеко разносятся по округе. Установив растяжки на тропе, что вела от деревни, да подбросив дровишек в костер, дабы ярче светило, ангарцы ушли в темноту ночи. На утоптанной и залитой кровью лужайке остался Пер и побитый эльзасец-солдат. С минуту постояв, словно оглушенный, посреди теплых еще трупов, швед, неуверенно качаясь на ватных ногах, припустил вслед за ушедшими. Через десять минут несколько шумных хлопков, а чуть позже — и вопли раненых, донесшиеся со стороны бывшего караульного поста, заставили его прибавить ходу.

После недолгого, но весьма решительного и эмоционального расспроса Эжена Тербланша о войске Ларса Христиансена Саляев дал эльзасцу немного времени, чтобы тот вывел свой отряд в три сотни воинов на поле, лежавшее между холмом и селением. Капитан, совершенно убежденный в скором бегстве генерала Христиансена в Гамбург и почти убедивший в этом своих пленителей, также заставил их поверить в то, что он и его солдаты смогут быть полезными датскому войску. Ринат, недолго колебавшись, согласился с доводами наемника и, посоветовавшись с Бухвальдом, приказал зажечь свет прожекторов, после чего показал изумленному капитану, куда следует привести людей.

Выдав Эжену коня, Саляев лично хлопнул по крупу животного, отправив того обратно.

— Думаешь, он выполнит обещанное? — спросил Рината бывший рядом Зайцев.

— А то! Куда он денется? — с улыбкой отвечал командир батальона. — Если шведы ретируются, то вряд ли они позаботятся об эльзасцах. Я же обещал им золото и кормежку. Ты уже должен знать, что этого более чем достаточно для того, чтобы тебя носили на руках и пели гимны. Дикое время…

Зайцев молча согласился, кивая.

— Лучше расскажи, чем ты прельстил того шведа, что приперся вслед за вами и первым делом слезно попросил пожрать? — рассмеялся Ринат, похлопывая Романа по плечу.

— Стокгольмский синдром… — развел руки собеседник, также вволю посмеявшись.

Эжен не подвел, уже через полтора часа первые группы эльзасцев появились на поле и, преодолев робость, расположились близ подсвеченного места. Второй прожектор устремил луч дальше, к селению. А вскоре на оборудованные позиции минометчиков пришел приказ начать пристрелочные выстрелы. После первых трех мин, с хлопком вылетавших с поляны, минометчики поймали «вилку» и уже в рассветный час принялись накрывать позиции шведов. Через каждые пять фугасных мин использовалась химическая, для пущего эффекта. По словам капитана эльзасских наемников, шведов на этом участке было около двух тысяч, тут же располагалась и ставка генерала. Но, как уже было известно, командующий осаждавшими Глюкштадт войсками Ларс Христиансен, по всей видимости, уже улепетывал в Гамбург.

Тем временем рассветало, и защитники города уже наверняка ликовали, видя, как ангарцы обрабатывали шведские позиции на северном фасе их обороны. Когда рассвело окончательно, стало ясно, что самые крепкие прежде шведские позиции северной стороны ныне пребывают в самом жалком положении. Обстрел закончился уже давно, но над ними продолжал клубиться сизый дым. Поднимались ввысь столбы пожаров, фигурки людей и коней еще метались между развалинами домишек. А со стороны Глюкштадта уже был слышен звон колоколов, возвещавших защитников города о счастливом избавлении от осады.

— Полковник, приказывайте вашим драгунам готовиться к атаке, — спокойным тоном, отнимая от глаз бинокль и передавая его Бухвальду, сказал Саляев. — А то все лавры получит вышедший из ворот гарнизон.

— Да, майор, — кивнул Эрик, донельзя довольный произведенным эффектом от артиллерии сибирцев. — Думаю, победа будет полной! Ваши чудо-мортиры полностью расстроили оборону противника! Враг бежит, и бегство его будет всеобщим, и нам следует поторопиться, если мы желаем попотчевать наши клинки шведской кровью! Пока они не добежали до Штральзунда!

Даны отомстили за свое недавнее унижение сполна. Осаждавшие город враги, практически полностью потерявшие боеспособность, сдавались в плен сотнями. Их ловили, бегущих, пытавшихся спрятаться, вытаскивали из-под лавок, подполов, из конюшен и амбаров. Конечно, не все поддались панике, многие пытались сохранить строй и отходить в оборонительном порядке, используя кавалерию. Но отчаянная атака малочисленных шведских рейтар разбилась о поразительно скорострельные мушкеты датских драгун, которые были вынуждены открыть огонь с седла, не спешиваясь и не перестраиваясь. Гарнизон данов, что вышел из Глюкштадта, присоединился к избиению противника с величайшим рвением, преисполненный чувством мщения и великой радости. Была захвачена вся артиллерия шведов, наведенная дулами на стены города, все их знамена и штандарты. Кстати, старый генерал Христиансен погиб, защищаясь со шпагой в руке от наседавших датчан на южной стороне, в траншеях, а вовсе не пытался бежать. К бою присоединились и эльзасцы, теперь уже на стороне датчан, воодушевленные обещаниями об участии в дележе захваченных у шведов трофеев.

Ангарцы же в гущу сражения не лезли, но Саляев отрядил две сотни стрелков на конях в помощь датским драгунам, приказав, однако, на рожон не лезть. Часть неприятельского войска, числом не более семи сотен, все-таки ушла к Гамбургу, но Бухвальд не стал по этому поводу огорчаться. Он надеялся на то, что остатки разгромленного войска разнесут весть о сем деле по Бремену и Мекленбургу. Еще не очистив до конца от шведов окрестности, полковник отправил в Киль гонцов с посланием королю Кристиану. В послании монарху была и просьба майора-сибирца узнать судьбу «Хуртига» — корабля из архангельского каравана, пропавшего у норвежских берегов в начале весны. Неужели Новиков с парнями так и сгинул в холодных водах Северного моря?

На следующий день войско союзников разместилось в городе, а полковник Бухвальд принял на себя командование гарнизоном Глюкштадта, потому как прежний начальник был убит ядром еще в самом начале осады. Сейчас ему, а вместе с ним и Саляеву оставалось ждать новых приказаний датского короля. А пока надо было устроиться на месте. Ангарцы решили не искушать судьбу, и предложенный Бухвальдом постой в городе Саляев вежливо отклонил. В Глюкштадте было неуютно и грязно, улицы были завалены хламом и обломками разрушенных или сгоревших зданий, а довершал картину витающий над каменными мостовыми типичного датского города зловонный запах разлагавшейся плоти. Во избежание возможных заболеваний Ринат расположил свой отряд на брошенных шведами восточных позициях осады. Но для начала предложил полковнику отрядить всех пленных, кроме тех, кто «принадлежал сибирцам», на расчистку улочек и уборку трупов и в городе, и вокруг него. Своим пленникам, составлявшим отряд из ста двадцати молодых парней, майор-ангарец также нашел работу — шведов отправили на засыпку лишних траншей и рвов, сбор свинца и общую уборку территории, а также обустройство оборонительных позиций батальона. Охрану пленников осуществляли солдаты Эжена Тербланша, уже получившие первую часть жалованья и оттого пребывавшие в добром расположении духа, выказывая должное рвение. Капитан Эжен, как и предполагал Ринат, оказался на удивление честным, насколько можно было этот термин применить к наемнику, требовательным к подчиненным и весьма исполнительным офицером. Саляев всерьез раздумывал над тем, чтобы сагитировать эльзасца перейти на службу в ту часть Ливонии, что занимало воеводство Белова.

Швеция, провинция Скараборг, местность близ селения Оттербакен

Июнь 7153 (1645)

Западная Швеция. Край бесчисленных озер, густых лесов, стоящих темной стеной. Холмистая местность с частыми выходами гранитных скальных пород. Крупные валуны, тысячи лет лежащие близ многочисленных речушек, ручейков и проток между озерцами. Но все это постепенно исчезало, по мере удаления от побережья пролива Каттегат. Впереди лежали равнинные земли провинции Эребру. А где-то там, за спиной, лежал покоренный Гетеборг — самая крупная удача датчан в этой войне. Отрядом генерала Густава Сиверса были пройдены южные земли некогда норвежской провинции Вик, не так давно и, как теперь стало ясно, ненадолго ставшей шведским Бохусленом. Последующее занятие датчанами Скараборга, еще одной провинции коренной Швеции, вызвало в Копенгагене настоящий праздник.

Получив это известие, Кристиан был на седьмом небе от счастья и приказал старшему сыну готовиться к свадьбе со шведской принцессой Кристиной. Деваться ей некуда, считал король, — война, по сути, проиграна. Финансы Стокгольма на нуле, армия разбросана от северогерманских и чешских земель до карельских лесов, а народ ропщет, желая мира и спокойствия, а главное — отмены вызванных войной налогов и рекрутчины, тяжким бременем ложившихся на простых шведов. К тому же, насколько было известно Кристиану, при дворе принцессы созрел заговор, ставивший цель убрать с политической арены некогда всесильного риксканцлера Акселя Оксеншерну. Среди заговорщиков был и фаворит Кристины — Магнус Делагарди, сын прославленного военачальника. Сама Кристина уже была готова взять власть в свои руки, отстранив канцлера. Оксеншерна чувствовал это и уповал только на победу над норвежцами и датчанами, столь нагло и самонадеянно вторгшимися в королевские земли. Для достижения победы из Богемии был вызван фельдмаршал Леннарт Торстенсон, приготовивший свой план кампании.

Новиков со своим небольшим отрядом находился в середине двигавшегося к Оттербакену войска Сиверса, выполняя функции охраны «серных мортирщиков». Это название закрепилось за артиллеристами-наемниками, чья работа помогла окончательно сломить дух защитников Гетеборга и вынудила гарнизон сдаться на милость короля Кристиана. Датский монарх был невероятно доволен, получив известие о падении единственной шведской крепости на западном побережье. Прибыв вскоре после этого в Гетеборг, он с нескрываемой радостью принял в магистрате ключи от города и, находясь в центральной церкви, освященной в честь прежнего короля Густава II Адольфа, милостиво выслушал присягу горожан датской короне, объявил жителей новоприобретенной провинции своими подданными и с этого момента запретил солдатам и наемникам грабежи и насилие над шведами.

После докладов генералов о ходе осады и, отдельно, о ее скоротечном окончании, что случилось благодаря сильной панике гарнизона и жителей города, учиненной клубами зловонной серы, король нашел время лично поблагодарить и наемников-мортирщиков из далекой Сиберии. В ходе короткой беседы Кристиан все же намекнул на не совсем богоугодный способ достижения победы. Но далее хулить артиллеристов монарх не стал, ибо слишком уж велик был полученный им приз.

Небольшой городок Тролльхэттен, в который шел из Гетеборга армейский обоз, сопровождаемый двухтысячным отрядом драгун, стал для Василия поистине счастливым. Драгунский капитан Регнер Торбенсон, руку которого спас от ампутации медик Екишев, посоветовал своему полковнику пристроить сибирских наемников к шотландской полуроте, которая сопровождала мортирщиков с момента их появления в порту. Полковник обратился к генералу Сиверсу, и вскоре новоиспеченных охранников Торбенсон лично привел к располагавшимся на окраине городка артиллеристам.

Едва Новиков вошел на двор одного из каменных домов, как откуда-то сверху донесся радостный вопль:

— Новиков! Сукин кот! Жив?!

— Афоня! — вскричал Новиков, чуть не задохнувшись от внезапно нахлынувшей радости, и бросился к крыльцу, по ступеням которого уже гремел сапогами капитан Афонин, сбегая вниз.

Товарищи крепко обнялись под восторженные возгласы стрелков и мортирщиков, улыбки удивленных датчан и робкие взгляды шведов. Александр Афонин, командовавший батареей мортир, был отправлен по приказу короля Кристиана под Гетеборг, чтобы участвовать в осаде крепости. Именно заряды этой батареи и сыграли решающую роль на заключительном этапе осады.

Вечером, когда все организационные вопросы были улажены, ангарцы стали собираться группами на ужин, рассаживаясь на вытащенных во двор лавках за сдвинутые столы. Как обычно, состав блюд не радовал разнообразием — в глиняных мисках было навалено жареное мясо, птица, разложена каша, даже не заправленная маслом, лежал горками репчатый лук да белели вареные яйца.

— Надеюсь, зимовать мы все же будем на Эзеле, у Белова! — с хмурой улыбкой проговорил Новиков, отламывая худосочную ножку цыпленка, почти что сожженного местными поварами. — Или эта жратва меня вконец доконает. Тут и язву схватить недолго!

— До зимы война кончится! — заявил Афонин. — Ты в курсе, что флот данов ушел на Кальмар? А из Сконе вышла армия, направляющаяся туда же берегом?

— Нет… — протянул Новиков. — Я смотрю, ты информирован лучше меня. Рассказывай!

Война вступила в финальную фазу. Швеция с треском проигрывала сражения на море, лишившись поддержки голландцев. Более многочисленный флот датчан, пусть и имевший меньше орудий, чем флот шведов, выигрывал за счет лучшей выучки матросов, пушкарей и конечно же флотоводцев. Датские адмиралы сумели вовремя отогнать от Ютландии голландскую эскадру, шедшую на выручку терпящим поражения шведам, и теперь они методично очищали от них порты, устья рек и проливы южной Балтики. На «Троицу» — королевский флагман — была погружена батарея бомбических пушек, подаренных князем Соколом другу Кристиану. Они сказали свое слово у острова Форе, когда корабли объединенной эскадры генерала-адмирала Йоргена Винда перехватили шедшие из-под Риги корабли врага. Тридцать один шведский корабль, включая четыре галиота, перевозили в Кальмар восемь с половиной тысяч отличных солдат, составлявших армию старого фельдмаршала Густава Горна. Эти воины должны были стать основой преграды на пути датской армии, дислоцированной в южной Сконе, если она посмеет выдвинуться к северу. И пусть у датчан было на восемь кораблей меньше, они смело бросились в бой. Безрассудная смелость данов, их отвага и меткая стрельба пушкарей склонила победу на сторону атакующих. Потеряв лишь четыре корабля, Кристиан праздновал великую победу. И только ночь, опустившаяся черным саваном на Балтику, спасла врага от полного истребления. Жалкие остатки эскадры адмирала Флеминга, погибшего в сражении, ушли к Стокгольму и Эланду. Датчане же, недолго пробыв в Висбю, порту острова Готланд, позже отправились к Кальмару — крупному городу на восточном побережье Шведского королевства. А в Сконе была отправлена быстроходная шхуна с приказом короля к командующему местной армии. Не до конца отмобилизованная армия начала выдвижение на север, к Кальмару.

Глава 6

Швеция, провинция Скараборг, местность близ селения Оттербакен

Начало июля 7153 (1645)

Вечером со стороны огромного озера Венерн подул ласковый и прохладный ветерок, принося долгожданное отдохновение усталому телу. Всадник стянул шейный платок, рывком расстегнул ворот темно-синего кафтана и снял широкополую шляпу, подав ее подскочившему вовремя служке. С некоторым трудом усталый человек слез с коня и на одеревеневших ногах неспешно побрел к шатру. Еще один бесконечно важный для судьбы королевства день заканчивался ничем. Даже конные разъезды датчан не появлялись вблизи позиций шведского войска. Леннарт Торстенсон, фельдмаршал Швеции, ее последняя надежда и опора власти Акселя Оксеншерны, ненадолго остановился уже у самого полога шатра, откинутого слугой. Обратив лицо в сторону заходящего солнечного диска и прикрыв глаза, военачальник стал слушать громкий птичий пересвист, еле заметно улыбаясь.

Весь день Леннарт провел в седле, объезжая позиции войск, лично инспектируя степень готовности солдат и артиллерии. Разговаривая с генералами, Торстенсон не забывал каждый раз повторять высочайшую степень важности грядущего боя для судьбы королевства. Позиции, выбранные им для встречи датской армии, были наилучшими — его солдаты занимали господствующие над равниной холмы, а жерла пушек смотрели на редкие дороги, сходящиеся в центре расположения армии Леннарта. Как полагал фельдмаршал, Густав Сиверс со своим войском должен будет или атаковать в лоб укрепленные позиции шведов, или же идти в обход озера Скагерн, в которое упирался левый фланг армии Торстенсона. А это, несомненно, расстроит его порядки, и тогда у кавалерии, имевшей в своем составе немногим менее четырех тысяч отличных рейтар и драгун, появятся отличные возможности для атаки растянувшегося на марше противника.

Голова командующего армией раскалывалась, в груди першило — сказывалась не до конца залеченная болезнь, свалившая Леннарта с ног еще в Богемии.

«Видит Бог, я делаю все, что в моих силах!» — Он разжал веки и, пригнув голову, прошел внутрь, в умиротворяющий сумрак шатра.

Повалившись на топчан, фельдмаршал с трудом стянул, казалось, приросшие к ногам сапоги, свалив при этом двух слуг, помогавших ему. Наконец, освободившись от сапог, военачальник закрыл глаза и принялся массировать виски.

— Прикажете нести ужин? — робко осведомился голос из-за полога.

— Пусть несут! — рыкнул Торстенсон. — И немедленно позвать ко мне лекаря Иоганна! Мне нужны его настойки…

Уже скоро принесли еду, и Леннарт устало принялся за печеного гуся, морщась от пульсирующей в голове боли. Но и сейчас ему не давали покоя — дважды в шатер входили люди. Сначала полковник Олессон, приведший две сотни рейтар из Эребру, и это было хорошей новостью, ибо пополнение кавалерии было сейчас наиболее желаемо для фельдмаршала. Все конные отряды армии были собраны из опытных воинов, в которых Торстенсон был уверен, как в себе. А вот пехотинцы наполовину состояли из вчерашних крестьян, четверть из которых прошла самую минимальную подготовку. Но на большее рассчитывать было нельзя — людские ресурсы королевства не безграничны, уже сейчас армия испытывала недостаток обученных солдат, а казна не имела золота, чтобы нанять солдат удачи хорошего качества.

Затем к военачальнику с громкими стонами и плаксивыми жалобами на московитов ворвался явно выживший из ума бывший пастор Ниена, Генрих Мартенсон Фаттабур, прибывший из Стокгольма. Леннарт тут же прогнал его взашей, запустив в спину Генриха гусиной головой. После этого Торстенсон запретил пускать к нему в шатер кого бы то ни было — ему нужно было отдохнуть, ожидая лекаря.

— Доброго здоровья, мой фельдмаршал! — раздался по-женски тонкий голос толстяка Иоганна — лекаря из Голштинии.

— Твоими молитвами, Иоганн! Проходи! — воскликнул Торстенсон, вытирая жирные пальцы о край скатерти. — Я давно уже тебя жду! Моя голова словно наковальня…

— Сейчас, сейчас! — пробормотал немец, снимая с плеча звякающую стеклом огромную сумку и склоняясь над ней, ища нужные пузырьки.

Внезапно у входа в шатер послышалась какая-то возня и раздались предостерегающие вскрики.

— Снова этот сумасшедший пастор?! — рыкнул Леннарт, сжав кулаки.

— Пошли прочь! У меня срочное послание от бургомистра Кальмара! — На улице гремел сильный молодой голос.

— Господину фельдмаршалу нездоровится, у него лекарь! Обожди!

— Дурачье! Доложи о послании! — не унимался гонец.

Леннарт, переглянувшись с замершим Иоганном, дал знак слуге пустить гонца. Тут же внутрь прошел лихого вида морской офицер. Сняв шляпу и поклонившись Торстенсону, он, не мешкая, передал ему свиток, после чего начал громко выкрикивать основные положения послания:

— Мой фельдмаршал! Кальмар в огне! Датчане атаковали стоявшие на рейде суда, сожгли порт и высаживают солдат, которые грабят город! По всему побережью разносится весть о гибели фельдмаршала Густава Горна и его армии в морской пучине! У датчан появились новые корабельные бомбарды невиданной прежде силы!

Леннарт понял, что это конец. Крах. Полный и безоговорочный. Самоуверенность дорого выйдет королевству, в этом фельдмаршал не сомневался. Конечно, что-то можно изменить в лучшую сторону искусством дипломатии, в которой риксканцлер был весьма и весьма искусен. Но Леннарт не был уверен, что юная Кристина предоставит Акселю этот шанс. Мало для кого при дворе было секретом, что судьба Оксеншерны висит на волоске. Молодые волки из окружения принцессы, которая уже была готова стать королевой, чуя свою силу, уже примеривались к шее старого оленя. Что же будет далее?

Торстенсон немалым усилием воли подавил нахлынувшее на него впервые за долгие годы чувство обреченности. Фельдмаршалу не хотелось, чтобы его слабость увидели присутствующие. Например, этот молодой офицер с горящим взором и прекрасным в своей решительности лицом. А потому, скрыв эмоции и буднично спросив у гонца его имя, Леннарт сильным и уверенным голосом проговорил:

— Никлас! Благодарю тебя за доставленное вовремя послание! Я уверен, Кальмар держит оборону! — Торстенсон встал, подошел к молодому человеку и, по-дружески положив ему руку на плечо, продолжил: — Надо быть сильным! А теперь обожди на улице, покуда я надиктую писарю ответ бургомистру и начальнику гарнизона.

Только когда молодой человек вышел, фельдмаршал позволил себе устало опуститься на стульчик и погрузился в тяжкие думы. С большим трудом надиктовав ответное письмо в Кальмар, а также послания в Стокгольм и Эребру, Торстенсон, отдав последние на сегодня распоряжения, лег спать.

Ночью чутко спавший Леннарт был разбужен дальними хлопками мушкетных выстрелов и раскатистым рявканьем пушек. Датчане! Вскочив с широкой лавки, заменявшей ему кровать, он схватился за приставленную у изголовья тяжелую шпагу и окликнул слуг. Не успели они, растерянные и оттого неповоротливые, помочь ему одеться, как в шатер ворвался генерал Йоганн Банер:

— Мой фельдмаршал! Датчане, уничтожив наши передовые отряды у деревни Сьеторп, продолжают двигаться навстречу маршевыми колоннами!

— Их много? — пытаясь оставаться невозмутимым, осведомился Торстенсон, с помощью слуг надевая камзол.

— Успевшие бежать говорят о десяти тысячах, но сейчас ночь, мой фельдмаршал, и…

— Откуда им знать? — прогремел Леннарт. — Эти трусы оставили свои позиции при виде врага! Йоганн, немедленно поднимайте солдат! И пусть каждый из них занимает позицию, для него ранее определенную!

— Слушаюсь, господин фельдмаршал! — Генерал Банер скрылся за пологом входа, заранее откинутым младшим офицером.

Леннарт, сжав губы, обдумывал сие коварство данов — ночная атака опасна, ведь количество неприятеля неизвестно. Да и кавалерия — главный козырь Торстенсона — для дела сейчас непригодна. Но он надеялся, что враг не дойдет до безумства ночного боя и отложит схватку на утро. Однако нужно быть готовым и к крайности, а посему шведский лагерь в данный момент более всего стал походить на разворошенный палкой мальчугана муравейник. Горели часто разложенные костры, и отблески пламени отражались на кирасах и кабассетах пикинеров. В лунном свете колыхались перья на шляпах мушкетеров, которые, чихвостя на все лады проклятых данов, были вынуждены занимать свои позиции в построениях бригады, вместо того чтобы отсыпаться после дневных работ по устройству лагеря и укреплений. Взволнованно ржали кони, а звон железных доспехов и оружия раздавался отовсюду, даже из самого конца шведских позиций, близ берега озера. Злые офицеры, раздавая зазевавшимся оплеухи, зычно кричали команды и выстраивали ровные шеренги солдат.

Но скоро шум и гвалт стихли, и над лагерем Торстенсона установилась гнетущая тишина. Воины напряженно всматривались вперед, будто желая в ночной темени увидеть что-либо еще кроме дальних огней, показывавших, насколько далеки даны от занимаемых шведами позиций. А пока раскладывались огни в полусотне шагов перед позициями, дабы не проглядеть появление врага, Леннарт отправил навстречу противнику вдоль берега Венерна несколько небольших отрядов мушкетеров с целью прощупать датчан, а заодно, если позволят обстоятельства, и атаковать неприятеля. Стало тихо и на холмах, лишь посвист ветра да вызываемый им плеск воды огромного озера нарушали покой ночи.

— Чертовы датчане! Дети сатаны! Помоги нам, Господь! — со злобой то и дело ругались стоявшие в шеренгах солдаты, перемежая, однако, брань с молитвой.

— Они не посмеют атаковать нас! — авторитетно заявил усатый фенрик Юхан, стоявший у правого фаса бригады. — Стоит им увидеть в свете дня наши позиции, как они поймут наше превосходство.

И тут, словно в насмешку, где-то далеко впереди, со стороны врага, расцвели яркие огоньки, а мгновение спустя раздалось с десяток гулких хлопков мушкетных выстрелов.

— Дурачье! — ухмыльнулся фенрик. — Мушкетная пуля не способна…

В этот же момент за его камзол схватился, выронив сошку мушкета, мушкетер, стоявший крайним в ряду. Шляпу солдата будто снесло сильным порывом ветра, а лицо его, на котором застыло выражение крайнего изумления, заливала черная кровь. Он упал на колени и завалился вперед, подрагивая всем телом. Мушкетер, стоявший за ним, сипел, пытаясь остановить кровь, толчками выбрасываемую сердечной мышцей из обширной раны на шее. Прошло совсем немного времени, и от обильной кровопотери несчастный затих. Бывший за спиной умершего мушкетера солдат, без излишней суеты, громко читал молитву о спасении, зажимая рваную рану на плече. Оглянувшись по сторонам, слыша звуки падающих тел, стук одной о другую выпавших пик и железный лязг, растерянный фенрик увидел еще нескольких упавших воинов. Места выбывших в строю занимали их соседи.

— Клянусь Господом, они пролетели над моей головой! — закричал один из пикинеров, и с ним тут же согласилось еще несколько человек, и даже капитан Маркуссон воскликнул, что пули прожужжали совсем рядом, лишь чудом никого не задев.

Вскоре вокруг снова наступила гнетущая тишина. Но теперь даже фенрик Юхан, еще совсем недавно посмеивавшийся над неприятелем, смотрел в сторону данов с опаской, ощущая внизу живота неприятный холодок. Нет, он вовсе не боялся смерти. Но одно дело — принять добрую смерть в честной схватке, а совсем другое — глупо пасть от выпущенной наудачу вражеской пули, пусть и из великолепного оружия.

«И что за дальнобойные мушкеты появились у проклятых данов?!» — вертелся немой вопрос в голове фенрика, да и многих других шведов.

* * *

— Брось, Вася! — поморщился Афонин. — Не стоит тратить патроны! Думаешь, кто-нибудь из твоих умудрился попасть в шведа? Шагов будет с тысячу!

— Стреляли по огням, товарищ капитан! — отрапортовал один из стрелков.

Новиков, однако, дал команду прекратить стрельбу и заняться караулами, а остальных отправил на помощь шотландцам и артиллеристам в их возне с орудиями. Через некоторое время к сибирцам подошел Патрик Гордон — командир соседнего отряда. Эти наемники, как и рота Новикова, были прикреплены к батарее мортирщиков. Таким образом выполнялась задумка Саляева — артиллерию по фронту и флангам оборонял «местный» отряд, в данном случае две сотни рыжебородых горцев, вооруженных в подавляющем большинстве пиками. Мушкетов у них было мало, десятка два фитильных дур на сошках. А самих шотландцев прикрывали уже сибирские стрелки, потому общий язык с коллегами и Афонин, и Новиков нашли быстро. Тем более что Гордон немного говорил по-русски, так как добрый десяток лет прожил на Руси. Правда, пришел он под Смоленск в недобрый час, находясь в составе польской армии, но потом, при первых неудачах ляхов, переметнулся на русскую сторону, да так и остался, обучая стрельцов и новонабранных воинов солдатских полков по европейским правилам. А два года назад непростая судьба занесла уроженца северной, горной части Шотландии в датскую армию.

— Господин Афонин, господин Новик! — с торжественным выражением мужественного лица, которое не портили и многочисленные оспины, крепыш Гордон кивнул обоим сибирцам. — Генерал желает видеть вас в захваченном им замке, дабы испросить у вас драгоценного совета!

У горца было своеобразное чувство юмора, и Василий с Александром переглянусь, растянув губы в улыбке. Густав Сиверс занимал брошенный безвестным хозяином рыбацкий домик — один из немногих уцелевших в округе, где сохранилась крыша.

Этим вечером генерал собрал своих старших офицеров, чтобы обсудить, как поступить далее. Многие предлагали встать в оборонительные позиции и дожидаться двухтысячного отряда из-под Гетеборга, который должен был идти вслед за войском Сиверса. Неплохим вариантом было предложение ожидать норвежцев Сехестеда — они шли северным берегом Венерна из Карлстада и в скором времени должны были выйти в тыл шведам. Положению врага не позавидуешь — Сиверс понимал, что каждый день промедления для Торстенсона был подобен медленному и неизбежному приближению смерти. Ибо только решительные победы могли хоть как-то помочь шведскому королевству на неминуемых переговорах о мире. Густав был уверен, что ежели он вскоре не атакует Торстенсона, то фельдмаршал Швеции сделает это в отношении датчан. Густав знал, что опыт командования войсками у Леннарта был несравненно выше его собственного. Оттого генерал и действовал с некоторой опаской. Но с другой стороны, король Кристиан требовал от своих военачальников разбить шведов как можно быстрее, чтобы в казне осталось хотя бы немного денег и на оккупацию северных германских земель. Потому, когда один из полковников предложил крепко задумавшемуся Сиверсу спросить мнение капитана сибирских наемников, Густав неожиданно согласился. И немедленно послал за ними.

Друзья отправились к каменистому берегу озера, следуя за коренастым горцем. Шли через датский лагерь — мушкетерские и драгунские полки располагались вдоль берега Венерна длинной полосой вплоть до холмов, где располагались наемники, включая полк немецких рейтар. Немцы, служившие у датчан, набирались преимущественно в северогерманских землях, где среди германцев властвовало единое с датчанами лютеранское учение и сохранялось датское влияние, которое неизбежно усилилось после победы под Глюкштадтом и бегства шведов из Гольштейна и западного Мекленбурга. Именно поэтому в Копенгагене желали закончить войну как можно быстрее, из-за чего генерал Сиверс не мог себе позволить тянуть время в ожидании норвежцев Сехестеда. В случае же удачного исхода противостояния с Торстенсоном Густав удостоился бы щедрой награды от короля Дании и Норвегии.

«…А скоро и Швеции», — подумал генерал, сразу размечтавшись о фельдмаршальском звании. Прервал его думы стук двери — пришли ожидаемые датчанами сибирцы.

— Ну и халупа! — удивился Афонин, подойдя к занимаемой генералом полуземлянке.

Один из стоявших в карауле мушкетеров отворил перед ними грубо сделанную дверь. В доме было душно, да к тому же пахло давно немытым телом и едким потом. Между прочим, сибирцы уже успели изумить солдат армии Сиверса, устраивая поотделенные купания с помывкой, когда каждый из ангарцев, намылив свою мочалку, тер себя ею, весело переговариваясь с товарищами. Для датчан и немцев подобное поведение сибирцев было в диковинку, и на эти представления, бывало, собирались поглазеть до трех десятков зевак.

— Проходите господа! — Один из младших офицеров указал на лавку у стола, где были свободные места.

— У вас есть какие-нибудь идеи по поводу наших возможных действий против врага? — Генерал, поглаживая пухлыми пальцами клиновидную бородку, с интересом уставился на гостей, которые, наконец, расселись.

— Есть, господин генерал, — проговорил шотландец по-немецки, переводя слова Афонина. — Но трудность решения задачи состоит в малом количестве… бомб, которые нужны мортирам.

— Не думаю, что бомб хватит на Эребру, а тем паче на дальнейшую кампанию, господин генерал.

— К черту Эребру! — едва ли не выкрикнул Густав. — Нам нужен Торстенсон! Разбив эту армию, мы окончательно выиграем войну! — После этих слов Сиверс немного обмяк и продолжил уже спокойным тоном, утирая со лба пот вышитым платочком. — Уже сейчас война шведами проиграна, армия Горна на дне моря… К тому же новая армия противника, если они смогут ее собрать, будет состоять из косоруких крестьян, и тогда норвежцы легко дойдут до Стокгольма, — добавил после короткой паузы Густав, заерзав на лавке.

Все внимание снова переключилось на сибирцев.

— Вас что-то волнует? — негромко спросил сидевший рядом с Василием Регнер Торбенсон, рейтарский капитан.

— Очень душно! — пожаловался Новиков, оттягивая ворот кафтана, и высказал свое мнение: — Поскольку генерал Сиверс не против использования всех оставшихся бомб в будущем сражении, предлагаю к сегодняшнему полудню начать атаку неприятеля. Но после того, как мои люди проведут бомбардировку шведских позиций.

— Сколько у вас этих… бомб? — проговорил Сиверс. — Достаточное ли для сегодняшнего дела количество?

— Четырнадцать зарядов, господин генерал, — отвечал Афонин. — Почти все они с серой.

— Этой серой был взят Гетеборг! — торжествующе воскликнул Торбенсон. — Шведы разбегутся после ваших бомб! Нам придется догонять их, чтобы зарубить!

— Регнар! Сера действует не только на шведов, — ухмыльнулся Новиков. — Для начала надо обождать, чтобы действие ее закончилось. И только после этого…

Договорить ангарцу не дал внезапный выстрел из винтовки, а за ним еще и еще один. Послышались и шумные хлопки мушкетов. Офицеры вскочили с мест, загомонив. Регнар, Гордон и сибирцы первыми выскочили в темноту ночи.

В лагере тоже наблюдался небольшой пока переполох, многие повскакивали с мест. Просыпаясь, солдаты хватались за оружие и подслеповато озирались вокруг. У Новикова, что спешил к своим стрелкам, екнуло сердце — горнисты трубили со стороны расположения батареи Афонина. Послышались и частые выстрелы из револьверов. «Песцы» стреляли с пугающей скоростью, казалось, что на позициях батареи идет рукопашная схватка. Когда Василию оставалось пересечь неширокую балку, поросшую мелким кустарником, и перепрыгнуть ручей, текший в ее ложбине, его опасения подтвердились. Там, в полусотне метров, шел бой. Новиков вытащил револьвер и приказал Афонину сделать то же самое и быть готовым к стрельбе.

— А ну, пропусти! — раздалось рыканье сзади.

Гордона и несколько его бойцов товарищи пропустили вперед — как-никак их опыт в подобной свалке был несравненно выше. Поначалу Новиков не понял, что творится вокруг, в какой стороне враг и насколько велика его численность. Шотландцы были уже далеко впереди, там, где раздавался шум схватки и гремели частные выстрелы. Ангарцы бросились туда, однако уже через десяток метров их окликнули.

— Капитан! — раздался выкрик откуда-то сбоку, со стороны рощицы, в которой укрывались лошади обоза. — Сюда!

— Анфим! Чего случилось-то?! — крикнул Новиков.

— Что?! Свеи, вот что! — воскликнул молодой парень. — Стороной прошли! А где шотландцы были, то Бог весть!

— А ты чего тут? — порываясь броситься к орудиям, крикнул Афонин.

— А вона! Шотландцы! — Парень указал на землю. — Медик был, сказал, не жильцы. Там, — неопределенно махнул юноша рукой, — еще один лежит, не донесли, кровью истек. Преставился, стало быть…

Новиков ахнул — на расстеленных шинелях лежало несколько тел. Беззвучно. Не помня себя, Василий бросился вперед. Звуки боя уже затихали, но крики и стоны доносились отовсюду. Впереди, однако, явственно слышались торжествующие вопли его стрелков. Ускорив шаг, Василий споткнулся о что-то мягкое, неловко кувыркнувшись, — годы давали о себе знать, тут же промелькнула мысль. Неожиданным препятствием было тело мертвого шотландца, окруженного лужей липкой крови. Совсем близко горели костры, отбрасывая вокруг себя пляшущие на деревьях тени. А за ними стояли стрелки-сибирцы, целясь в темноту, и время от времени стреляли, после чего быстро перезаряжали оружие.

— Что за хрень тут творится?! — Ругаясь, Александр перебежками приближался к бойцам.

Позиция мортир находилась на обширной поляне, прикрытой с фронта молодыми деревьями и кустарником. Там, а также по флангам были устроены земляные насыпи, оборудованы позиции стрелков. За мортирами в редком леске находились палатки и навесы сибирцев — стрелков и артиллеристов, коих было чуть более одиннадцати десятков. Шотландцы располагались впереди, подпираемые с боков немецким полком и рейтарами Торбенсона. Но именно сквозь их позиции прошло, как оказалось, не менее семи десятков шведских солдат, наведших немалого шороху в порядках наемников-горцев. Подоспевшие немцы помогли шотландцам отбить атаку неприятеля, после чего они сообща, поддерживаемые стрельбой ангарцев, оттеснили шведов, в скоротечной и кровавой схватке уничтожив не менее сорока вражеских солдат. Но и потеряли наемники никак не меньше, а то и больше. Ангарцы поначалу не заметили собственных потерь, но при перекличке обнаружили, что пропал Семен Пименов, один из молодых артиллеристов-стажеров, будущий лейтенант по итогам похода. Парня нашли только под утро — труп был спрятан в густом кустарнике, у него отсутствовала кисть руки, а на голове была рана отвратительного вида, нанесенная, по-видимому, палашом. Винтовка, револьвер и патронташ отсутствовали, ремень со штык-ножом также был снят. Карманы бойца были вывернуты.

К утру выяснилось, что небольшие, числом до сотни, отряды шведских солдат сделали еще две попытки завязать бой с аванпостами датчан. Однако там им не повезло — и если в первом случае наемники-бременцы, сумев выстроить шеренги и прикрыть своих стрелков, решительно отогнали врага прочь, нанеся атакующим незначительные потери, то во втором датские драгуны попросту растоптали неосмотрительно вышедших из перелеска противников, уничтожив не менее пяти десятков шведов. Остальные в панике бежали под защиту деревьев, побросав часть оружия. Но вот на участке шотландцев лазутчикам Торстенсона едва не улыбнулась крупная удача. Лишь вовремя пришедшие на помощь горцам рейтары капитана Регнара Торбенсона и немцы с правого фланга аванпоста не дали врагу ворваться на позиции мортирщиков. К сожалению, ночью ангарки не давали сибирцам того преимущества, что они имели в светлое время суток. Тут Новиков сильно пожалел об отсутствии у него прожекторов. Все-таки еще в Архангельске надо было более разнообразно нагрузить каждый корабль, имея в виду вполне вероятный в северных водах форс-мажор.

Когда окончательно рассвело, Александр Афонин уже привел в порядок батарею и настроил опечаленных и обозленных гибелью товарища людей на предстоящий бой. Согласовав свои действия с генералом Сиверсом, Афонин готовил своих людей к бомбардировке просматриваемых в бинокли укреплений противника на холмах, поднимающихся над равниной менее чем в километре от позиций шотландского аванпоста. Мортирщикам повезло, что этим утром не было привычного уже ветра со стороны Венерна, а на небе отсутствовали тучки, предшествующие надоевшему до чертиков прохладному мелкому дождю, моросившему в Европе этим летом слишком часто.

Шведская армия, судя по всему, была готова к предстоящему бою, солдаты врага начали построения боевых порядков у подножия холмов, занимая выгодные позиции. Замечены были и пушки, выдвигавшиеся к переднему краю. Новиков, сопровождаемый капитаном Регнаром и несколькими драгунами, объехал все протяжение фронтального соприкосновения с противником, насчитав у шведов тридцать шесть орудий. У Сиверса было лишь двадцать две двенадцатифунтовые пушки. Но каждый из военачальников страстно желал победы, и каждого из них страшило поражение. И если Сиверс боялся за себя, то Торстенсон опасался за свою страну. Ведь если Густав за возможную победу мог получить награду из рук короля и повышение в чине, а за поражение многого лишиться, то победа Леннарта давала Швеции возможность поторговаться на переговорах, и только, поражение же ставило королевство в безысходное положение, полностью зависимое от прихоти Кристиана Датского.

Новиков, несмотря на скорое столкновение со шведами, где, по сути, решалась судьба Стокгольма, на который уже в открытую претендовал датский монарх Кристиан, был озабочен гибелью Семена Пименова и в сей беспокойный час пытался выяснить обстоятельства смерти лейтенанта-стажера, опрашивая, с помощью Патрика Гордона, бывших в ночном бою горцев. Капитан шотландцев сильно нервничал из-за того, что его коллега отнимает у него бесценное время из-за сущего пустяка — гибели одного-единственного пушкаря. А ведь сам Гордон потерял двадцать одного солдата — война есть война, и, если подобным образом горевать по убитому, то времени воевать и вовсе не останется. Однако Патрик не смог отказать в просьбе сибирцу и потому обходил с Новиком, как он называл этого майора, позиции своих воинов. Василий же был уверен, что в этой смерти есть нечто странное, ибо так садануть долговязого артиллериста, чтобы расколоть кости черепа, мог только конный воин, а теперь стало ясно, что среди шведов не было ни единого всадника. И напротив, пришедшие на помощь рейтары Торбенсона, в самом конце схватки, когда собравшиеся с силами горцы и помогавшие им бременцы-пикинеры обратили врага в бегство, были единственными конниками в той жестокой схватке.

— Я должен поговорить с капитаном Регнаром! — заявил Новиков, а сопровождавшие его стрелки тут же подобрались, согласно кивая словам майора. — Если это один из его людей, то…

— То что?! — воскликнул Гордон, воздев руки. — Новик, ты хочешь устроить допрос каждому рейтару? Чтобы рассориться с честным капитаном навсегда? Друг мой, ни один из его рейтаров не смог бы совершить подобное, я скорее допущу, что это кто-то из немцев, — они пограбить мастера. Я не советую идти к Регнару, Бэзил. И тебе, и мне нужно заниматься подготовкой солдат к скорому бою, оставь эту блажь… Господь с тобою!

Новиков насупился, хмуро поглядывая на Патрика, на его людей, на перелесок, за которым стояли датские рейтары, и, кивнув горцу, молча повернулся и твердым шагом направился к опушке.

Несколько часов спустя

— Началось! — воскликнул Афонин, передавая бинокль своему заместителю, молодому капитану-стажеру. — Смотри, Лука, хорошенько смотри!

Темно-коричневая масса шведских отрядов спускалась с холмов, в порядке и без излишней суеты выстраиваясь на зеленой траве с опушки казавшегося огромным выпасного поля. В стане датчан тут же заголосили трубы, оповещая солдат о готовности врага к бою. Забегали с сосредоточенными лицами младшие офицеры, поднимались бойцы, а от отряда к отряду скакали посланные генералом посыльные, призывая полки немедленно выдвигаться на построение. Через час стало ясно, что Торстенсон не изменил стандартной схеме построения войска: в центре его находились пехотинцы — спереди мушкетеры, а за ними вставал лес длинных пик. Перед линией пехоты артиллерийская обслуга устанавливала орудия, выкатывая их на позиции. Рейтарские полки, поделенные примерно пополам, составляли фланги шведской армии, а полуторатысячный отряд кавалерии Леннарт оставил в резерве на дороге в Оттербакен, которая выходила из-за холмов на поле, огибая его по правому берегу озера Скагерн.

Датчане запаздывали с развертыванием своей армии, и генералу Сиверсу пришлось орать на своих офицеров, указывая им на шведов — они, мол, ждать не будут! И верно, едва противник выстроился на поле и флаги его полков затрепетали на вдруг поднявшемся с севера крепком ветру, как забили литавры, загудели трубы. Армия Торстенсона, чуть качнувшись, сделала первые шаги. Медленно, но неумолимо…

Командир второй стрелковой роты батальона «Дания» Василий Новиков оглядывал порядки армии врага, пришедшей в движение, и отчего-то ему пришли на ум слова одного взволнованного киргиза, виденного им в каком-то из политико-документальных фильмов, — мол, сидите вы там, в Москве, а мы тут ждем китайского катка. Пока он далеко, но он приближается и будет здесь непременно…

Сзади послышался негромкий разговор — на опушку из перелеска вышел донельзя усталый старший медик роты Сергей Левченко, которого Новиков предпочитал называть не по званию, а по имени.

— Сергей, ну что там с людьми Гордона? — повернулся он к подошедшему.

— Жуть, — покачал головой медик, некогда бывший молодым мурманским врачом, с отличием закончивший вуз и по протекции родного дядюшки попавший в отлично оплачиваемую экспедицию на Новую Землю. — Вот когда работаешь, эмоции отключаются, а после… К этой резне привыкнуть все же совершенно нельзя! Раненых частенько добивают, и это скорее к лучшему, милосерднее, что ли. Ибо с такими ранениями выходить человека — это зачастую невозможное действо, а для него — адское мучение!

— Сколько трехсотых? — осведомился Василий, кивая с пониманием.

— Осталось девять, — развел было руки медик, тут же машинально отирая их о густо запачканный кровью фартук. — Но эти не помрут!

— Ну и хорошо, — ответил командир. — Если захотят, заберем с собой тех, кому солдатом уже не быть. Сгодятся.

— Ага, — согласился Левченко. — Надеюсь, вы мне работы не прибавите?

— Типун тебе на язык! — поморщился Василий и, набрав воздуха в легкие, выкрикнул построенной в три шеренги роте: — Вперед! Пошли, ребята! — после чего снова обернулся к медику: — Серега, смотри потом не потеряй нас!

— С Богом! — напутствовал товарищей Левченко, заметно побледнев. — Найду! Куда ты денешься?

Люди Афонина были готовы к стрельбе, ожидая лучшего момента для применения зарядов. Однако неожиданно поднявшийся северный ветер, крепнущий с каждым часом, сильно спутал карты мортирщикам. В таких условиях применять хлорпикриновые заряды не было никакой возможности — густое облако отравы накроет и датчан. Видавшие уже под Гетеборгом «сибирскую серу» в действии, союзники неизбежно сломают строй и кинутся врассыпную, да и самим ангарцам придется постараться, чтобы избежать отравления.

Мимо опушки неспешно проезжали эскадроны датских рейтар, один из которых возглавлял капитан Регнар Торбенсон. Облаченные в доспехи всадники, выстраивавшиеся на поле шеренгами чуть ли не колено к колену, были вооружены помимо тяжелого палаша еще и пистолями с колесцовым замком. Смотрелись они весьма грозно, даже устрашающе. Тысяча датских рейтар, состоявшая из пяти эскадронов, занимала правое крыло армии. Еще полторы тысячи рейтар-немцев находились на левом. Впереди них выстраивались драгуны по шесть сотен на каждом фланге. В центре войска находились мушкетеры, чья численность составляла чуть более семи тысяч солдат — что было больше, чем у Торстенсона, в армии которого стрелков было менее шести тысяч. Зато пикинеры, числом немногим менее четырех с половиной тысяч воинов, уступали шведам, коих насчитывалось более восьми тысяч. Численность шведской кавалерии также превалировала, более четырех тысяч воинов, в том числе и отборные тяжелые всадники — кирасиры. Поэтому Леннарт, чувствуя свое превосходство над войском датского военачальника, первым начал медленное сближение, намереваясь выйти на дистанцию пушечного выстрела.

Между тем прошло еще около часа, пока армия генерала Густава Сиверса заняла выбранные позиции. Над головами солдат трепетали флаги, хлопая на ветру плотной материей, на которых извивались вышитые золотыми нитями датские львы. Трубачи и литаврщики ни на минуту не прекращали призывных сигналов, пока все отряды не заняли свои места в строю. Наконец и пушкари приготовили орудия к битве, выкатив их вперед строя. Несмотря на советы Новикова и Афонина Сиверсу сконцентрировать пушки на центральном направлении в сильный кулак, генерал предпочел обычную практику — растянул артиллерию вдоль линии построения армии.

Тем временем набиравший силу ветер приносил с собою сырой и прохладный воздух, а на небе стали собираться темные облака, грозившие скорым появлением грозовых туч. Сгущались и вражеские тучи над меньшим по численности войском Сиверса — шведы медленно, но верно приближались, заставляя своих противников суроветь лицами и крепче сжимать в руках оружие. Разноязыко в голос читались молитвы, прося Господа о даровании победы и о сохранении жизни. Датские, немецкие, гаэльские, французские мольбы доносились отовсюду, устремляясь от самого сердца ввысь, в небеса, к Богу. Армия, однако, не сдвинулась с места — генерал не форсировал события, к тому же сибирцы обещали ему показать дальнобойность своих мушкетов. Помня сибирские мортиры и качество их работы, Густав легко согласился — ведь это еще один плюс к его решению не выступать навстречу Леннарту в чистое поле, имея возможность опереться на холмистую местность позади.

Поле предстоящей битвы представляло собой почти правильный прямоугольник, примерно километр на полтора, зажатый с запада и востока озерами — огромным Венерном и небольшим Скагерном соответственно. С севера и юга выпасное поле было окаймлено скалистыми холмами, поросшими редким лесом и кустарником. Между холмами по берегу Скагерна вилась дорога на Оттербакен.

Рота Новикова разместилась в центре датской армии, выйдя вперед установленных орудий и растянувшись длинной цепью. Ангарцы ловили на себе множество взглядов, направленных на них со всех сторон, — восхищенных, недоуменных, удивленных. Безразличных глаз тоже хватало. Однако заинтересованных было больше. Солдаты, стоявшие позади пушек, переглядывались, кивая на сибирцев, и что-то говорили друг другу. Кто-то гордился, что знал более других — дескать, новейшие голландские мушкеты, не иначе.

— Видишь, легкие какие! — со знанием дела говорил один молодой мушкетер, вчерашний горшечник, другому — бывшему подмастерью башмачника. — И сошек не нужно, рука не устает! Мне бы такой!

— Верно! А мушкеты колесцовые! — заметил его товарищ, дуя на тлеющий тоненьким дымком кончик своего фитиля, обвитого вокруг запястья. — Видит Бог, дорогие наемники!

— А поберечься они не хотят! — проворчал сосед горшечника, старый мушкетер с роскошными усами. — Дурни, вышли вперед, словно они заговоренные.

— Гляди, Петер! — воскликнул вдруг бывший подмастерье, указывая рукой с зажатой в ней сошкой на этих странных наемников в серо-зеленых кафтанах и рыжих сапогах. — Неужто они удумали стрелять? До шведа больше тысячи шагов!

Ангарцы приготовились открыть огонь, ожидая команды Новикова. Василий же, оглядывая своих стрелков, думал о том, что же они, ставшие сибиряками поневоле, люди из времени реактивных скоростей, глобальных кризисов, медиакратии и войн, в которых мужество и отвага солдата нивелируется нажатием нескольких кнопок, делают тут? На этом безвестном поле, посреди зеленых холмов и красивых озер с чистейшей водой? Помогают одним скандинавам с имперскими амбициями забороть других со схожими проблемами? Подтверждают свои права на расширяющееся воеводство Белова? Да, не без этого. Но главная идея всего похода отнюдь не эти лежащие на поверхности ответы, кажущиеся явными и оттого логичными и достаточными. Вовсе нет.

Одна из противоборствующих сторон в этой войне — злейший и давний враг Русского государства, враг принципиальный, не терпящий конкуренции со своим восточным соседом. И сейчас, на этом поле эта проблема для Руси должна быть устранена. И желательно на как можно долгое время. Лучше всего — навсегда, но загадывать подобное было слишком наивно. К тому же само Русское царство, ради которого ангарцы и замыслили свои экспедиции, от дальнейшей борьбы уклонилось, довольствовавшись малым из возможного. Это стало для сибирцев настоящим шоком. Корельская земля, откуда Смирнов должен был устроить последующие совместные с царскими воеводами походы — на Выборг, Олафсборг и Борго, новой Семибоярщиной, была, согласно статье договора о «вечном мире», отдана Стокгольму. Таким образом, статус самого Смирнова был неясен, ибо стоявшая перед ним задача становилась теперь трудновыполнимой. Но как бы то ни было, у Москвы еще оставался жестокий и коварный враг на западе и кровавый гнойник османов на юге, не дававший русскому крестьянину освоить земли Причерноморья, Дона и Кубани. Будь так — и численность народа русского стала бы многократно произрастать, черпая силы из тучных, согретых солнечным теплом земель. Но… вряд ли хватит всей жизни для сих дел, и Василий ясно это понимал. Сыновьям, а то и внукам достанется это дело многотрудное… А пока…

— Огонь! — рявкнул Новиков.

Грянул первый залп, стрелки быстрыми и отточенными движениями перезарядили оружие. Достав дымящуюся гильзу из казенника и бросив ее в кожаную сумочку, висевшую на поясе, каждый из стрелков доставал из патронташа новый заряд, для датчан представлявший собой лишь металлический бочонок, и тут же вставлял его на место извлеченной гильзы. После чего затвор запирался и боец вскидывал винтовку, мгновение, другое — выстрел! И снова — перезарядка и выстрел. Второй залп, третий… Дым сгоревшего пороха быстро уносился прочь прохладным ветром, дующим шведам в спину. Через некоторое время стрелки палили уже не залпами, а по готовности. Промахнуться в плотные шеренги мушкетеров врага было практически невозможно. Многие из сотни выпускаемых ангарской ротой пуль находили себе жертву среди идущих навстречу своей славе солдат фельдмаршала Торстенсона и если не убивали сразу, то гарантированно выводили его из строя, причем раненого ждала незавидная судьба — повреждения, наносимые тяжелой пулей ангарки, были воистину ужасными.

Сибирцы Новикова вели огонь не по всему фронту построений неприятеля, а сосредоточили огонь на центральной мушкетерской баталии, пытаясь расстроить порядки именно этого подразделения. Василий, как и его товарищи, вел огонь из железногорской винтовки, но за спиной у него висела расчехленная еще на опушке СВД, к которой у него было лишь три десятка патронов. Еще двадцать были неприкосновенным запасом — мало ли что ждет его отряд в будущем?

Датчане, перед глазами которых происходило сие действо в исполнении сибирских наемников, были поражены, потрясены скорострельностью мушкетов этой державшейся особняком роты. Что же, теперь всем стало ясно, что гулявший в войсках слух, пущенный кем-то из копенгагенских придворных вельмож о том, что сибирцы пользуются особым благоволением доброго короля Кристиана, обрел понятные любому дураку черты. За такой мушкет можно было не то что Эзель отдать неведомо кому, но и полкоролевства бросить в придачу. Король, однако, отделался далеким и нищим островком, что говорит о великой хитрости любимого солдатами монарха.

— А-а-а! — заорал вдруг, выплеснув бурлящие в груди эмоции, Петер-горшечник. — Да здравствует король Кристиан!

— Великий Бог! — воскликнул седой мушкетер-усач, сам себя не расслышав из-за не прекращающегося ни на мгновение грохота выстрелов, после чего старый воин еще долго бормотал что-то, время от времени осеняя себя крестным знамением.

Башмачник с горшечником же, широко раскрыв глаза, с восторгом глядели на фигуры наемников в серых камзолах, восклицая по очереди:

— И пороху не сыплют! И штемпеля нету! А как же быстро-то, чудо наяву!

Генерал Густав Сиверс, наблюдая с вершины холма за действиями сибирцев-наемников в новейшую зрительную трубу одного из голландских мастеров, от безмерного удивления цокал языком и даже стянул с головы шляпу, несмотря на начавшийся дождь. Растерев холодную небесную влагу по лицу, он проговорил:

— Столь частая стрельба несомненно приведет к излишней трате свинца и пороха… Но, видит Бог, то золото, что будет потрачено, окупится победой! — Снова надев шляпу, Густав оглянулся и подозвал к себе одного из младших офицеров: — Отправляйся к мортирщикам и выясни, будут ли они стрелять своими бомбами, или им нужно приглашение к бою?

Не успел молодой человек вскочить на коня, как со стороны позиций сибирских артиллеристов шумно бухнуло и, прошуршав над головами выстроившихся в боевые порядки датчан, бомба ухнула в поле, подняв в воздух клочья дерна и земляные комки, не долетев, однако, до врага сущую малость, но и этого оказалось достаточно, чтобы с десяток далеких фигурок, суетящихся близ устанавливаемых пушек, упали, а пара высвободившихся лошадей, нервно заржав, бросилась в сторону. Однако вскоре они остановились неподалеку и принялись жевать траву как ни в чем не бывало.

* * *

Шведам оставалось пройти по мокрой траве около сотни шагов, чтобы потом дождаться окончания стрельбы своих пушек, толкаемых лошадьми на новые позиции, но мушкетеры центральной баталии, понесшие необъяснимые потери от свинцовых пуль, были готовы пробежать оставшееся расстояние, чтобы вцепиться в глотку проклятым данам. Дьявол помогал датчанам! Их пули летели навстречу крепкому ветру, поражая добрых шведов десятками. Мушкетеры валились наземь, растерзанные пулями, наносившими тяжкие увечья. Падали на мокрую траву и мягкие щеголеватые шляпы офицеров с пышными перьями и блестящими пряжками, и простые солдатские головные уборы, а их хозяева лежали рядом, кому улыбнулась удача — затихнув сразу, а кому не свезло — тот или истекал кровью, или, не имея сил встать, деревенеющими пальцами скреб орошенную кровью землю. Путь, пройденный центральной баталией, устилали изломанные и окровавленные тела, хозяева которых уже были в пути к небесному городу Асгарду, чтобы там, в чертогах Одина, рубиться, пировать и каждую ночь быть ублажаемыми прекрасными девами. Перед смертью всякий швед не преминет подумать о Вальхалле, пусть на груди его и висит крестик. Заполнявшие возникающие зазоры мушкетеры, вставая на места упавших и захлебывающихся криком товарищей, обреченно зажмуривали глаза, ожидая смерти, но продолжали идти вперед. Вскоре и они падали, в корчах испуская дух. Построенное в глубину войско начинало терять и пикинеров, что двигались в полусотне шагов от мушкетеров. Вот один из солдат, несших стяг полка, с удивлением почувствовал сильный толчок в древко и увидел, как сверху посыпалась щепа. Подняв глаза, он еле сдержал вскрик — полотнище под тяжестью собственного веса переламывало деревянный шест, поврежденный невесть откуда прилетевшей пулей. Дурной знак!

В короткий промежуток времени, не имея средств, чтобы ответить врагу, шведы потеряли почти семь сотен солдат, что было оглушительно много. Центральная баталия была сильно деморализована, а враг продолжал вести огонь.

Леннарт Торстенсон, наблюдая за ходом подготовки к битве, тяжело дышал — его мучила одышка. К тому же резко менялась погода и его организм, не отпускаемый болезнью, слабел с каждым часом. Леннарт с трудом держался на ногах, поддерживаемый с боков офицерами свиты. Взяв у подполковника бинокуляр, услужливо им поданный, Торстенсон с горечью увидел бедственное положение передней баталии мушкетеров. А ведь там были лучшие его солдаты, опытные ветераны, храбрые воины, которые не побегут прочь, словно паршивые наемники, спасающие свою шкуру. И сейчас их стало почти наполовину меньше, а датчане продолжали собирать среди них новые жертвы. Переведя взгляд на позиции врага, фельдмаршал увидел, что огонь ведет лишь небольшое подразделение данов, вытянувшееся в цепь, — там, вдалеке, над ним то и дело появлялись облачка порохового дыма, немедленно уносимые ветром.

— Мой фельдмаршал! — раздался вдруг отчаянный вскрик.

Леннарт обернулся. Рядом с его шатром люди из свиты схватили за уздцы коня, на котором молодой офицер прискакал с переднего края. Фельдмаршал молча поманил гонца, в шоке буквально сверзшегося с седла, и толпа расступилась перед офицером.

— Наши солдаты валятся, словно кули с соломой! — сорвал он с головы шляпу, обращаясь к фельдмаршалу. — Мне повезло! — Офицер сунул палец изнутри в дырку на тулье шляпы, показывая Торстенсону грязный ноготь, торчащий из нее.

— Как тебя зовут? Свен Фредриксон? Закрой рот и не ной, или ты торговец, потерявший лавку?! Скоро начнут бить наши двенадцатифунтовые пушки! Видишь? — Леннарт дал ему в руки бинокуляр. — А потом в бой пойдет правое крыло — рейтары генерала Линдта, а в помощь им я брошу резерв — две с половиной тысячи отборных кирасир, которые вытопчут слабый правый фланг датчан.

— Да, мой фельдмаршал! — с озаренным надеждой и радостью лицом воскликнул Фредриксон. — С нами Господь!

— Возвращайся к солдатам и ободри их! Пусть держатся, ради своего доброго отечества!

— Будет исполнено, мой фельдмаршал! — В мгновение ока вскочив на коня, офицер скрылся с глаз.

Торстенсон тем временем уже наблюдал за четкими действиями своих артиллеристов, развертывающих пушки на позициях. По ним немедленно принялись стрелять проклятые мушкетеры датчан. Обслуга орудий падала, умирала, но остальные, стиснув зубы, лихорадочно продолжали свое дело. Датская артиллерия все же начала обстрел первой. Рядом с одной из шведских двенадцатифунтовок упало ядро и спустя мгновение разорвалось, убив нескольких пушкарей. Другое попало между ополовиненной центральной баталией мушкетеров и пикинерскими шеренгами. Разорвавшись, оно унесло жизни еще нескольких воинов. Пора бы уже вступить в бой и шведам!

Наконец одно из орудий гулко и раскатисто ухнуло, за ним второе, третье… Ядра унеслись в сторону датчан, чтобы собрать первые жертвы среди солдат противника. Теперь Торстенсон решил отправить гонца к дороге на Оттербакен, где ожидали своего часа тяжелые кирасиры генерала Иоганна фон Зальцбаха. Снова ответили датчане — еще два ядра подняли столбы мокрой земли у шведских пушек, разметав орудийную прислугу. Одна из пушек завалилась набок — ее окованное железом колесо было попросту вырвано. Леннарт почувствовал, как зашумело в висках — кровь прилила в голову. Фельдмаршал покачнулся, и его тут же уложили на заранее принесенное из шатра кресло, подставив под ноги стульчик и соорудив над ним навес.

— Господин фельдмаршал! — горестно возопил Иоганн, личный лекарь Леннарта. — Вернитесь в шатер! Примите настойки, вы бледны словно смерть!

— Ты в своем уме, болван?! — рыкнул Торстенсон. — На этом проклятом поле решается судьба королевства! Живо неси свою отраву, прохвост!

Внезапно небо расчертили молнии, и вскоре оглушительно ударил гром — при этом стремительно потемнело. День превращался в ночь. Начинался ливень.

Глава 7

Швеция, провинция Скараборг, местность близ селения Оттербакен

Начало июля 7153 (1645)

Великий Бог! Нет более солнца на небе, все оно напрочь затянуто тучами, и лишь редкие просветы видят солдатские глаза. Руки сжимают древки пик, ноги попирают их концы, воткнутые в предательски мокрую землю. Не слышно среди солдат ни единого слова — только команды офицеров гремят среди посвиста холодного ветра да шелеста сосновых крон. Напряженные осунувшиеся лица, заросшие щетиной, смотрят из-под кабассетов и морионов, с которых вода стекает на плечи и спину. Изо рта вырывается пар, исчезая через мгновение. Хмурые взгляды опытных солдат, стоящих в первых рядах, которые примут на себя первый удар шведской панцирной кавалерии, не выражают ничего, кроме холодной решительности. За ними стоят более молодые бойцы, которых следует поберечь для новых войн, каких будет еще немало. К тому времени они смогут получить дополнительную амуницию — крепкую кирасу, тяжелую шпагу, а то и вовсе мушкет, что добавит в карман жалованья, а главное, избавит их от необходимости таскать с собою неуклюжее вне битвы копье. Ведь король Кристиан, чувствуя новые веяния в военном деле, отменил в своих полках пики, думается, скоро дело дойдет и до остальных, в том числе и наемников. Особенно ясно это стало после того, как рота сибирских наемников отстрелялась по приближающемуся войску шведов. По шеренгам воинов немедленно разлетелись восторженные отклики — у сибирцев имелись не иначе как новейшие османские мушкеты! В Европе гуляла молва о сем оружии турок. Они легки и весьма дальнобойны — в чем убедились и имперцы, и венецианцы, и венгры. А теперь и шведы!

После того как пикинеры датского войска, в основном состоявшие из немецких и французских отрядов, начали выдвигаться вперед, Новиков понял, что его бойцам пора менять позицию. Близкая встреча с кавалеристами Торстенсона не входила в планы Василия. К тому же нужно было пополнить боезапас да выяснить намерения шведов, чтобы действовать по ситуации. Мушкетеры, уже влюбившиеся в оружие сибирцев, с сожалением провожали уходившие к высокой опушке шеренги стрелков.

— Неужто они больше палить не будут? — озадаченно проговорил Петер-горшечник.

— Генерал бережет их! — отвечал старый мушкетер. — Я слыхал от фенрика Соренсона, сибирцы присланы нам в помощь самим королем и…

Не успел он закончить фразу, как выпущенное из внезапно ожившей шведской пушки ядро, гулко ударившись о мокрую землю, с шумом влетело в ряды баталии. С десяток солдат разметало в стороны. Немногие из них снова поднялись на ноги. Чудом не пострадавший горшечник, сидя на земле, с испугом смотрел на тело пожилого усача, еще мгновение назад разговаривавшего с ним. Теперь его было не узнать — голову оторвало напрочь, а вместо груди сочилась кровью бесформенная масса, из которой торчали осколки костей и шел пар. Товарищ Петера, бывший подмастерье, валялся рядом, воя от боли. Неловко упав, он выбил руку из плечевого сустава.

Снова оглушительно прогремел гром, заставив многих на этом поле перекреститься. Резкие, свистящие порывы ветра, наполненные водяным крошевом, вмиг вымачивали одежду и слепили глаза. Сполохи молний расчерчивали небосвод, на мгновение ярко освещая все вокруг. Только немногим мушкетерам крепнущий дождь позволил сохранить огоньки фитилей под широкими полями шляп и уберечь от воды пороховые полочки мушкетов под своими куртками. Из-за набирающего силу неожиданно холодного дождя и артиллерийская дуэль постепенно затухала. Ангарцы тоже внесли в это свою лепту, полностью уничтожив обслугу нескольких орудий, а мортирщики и вовсе свалили одну из пушек набок, удачно попав бомбой под самое ее колесо. Вокруг осиротевших орудий теперь лежали не менее четырех десятков недвижных тел, орошаемых небесной влагой, и никто более не смел к ним приблизиться. Тем временем напрочь растерявшая былую решимость центральная баталия шведских мушкетеров в самой середине своего строя продолжала нести потери, пусть и несколько снизившиеся из-за ухудшившейся видимости на поле боя. Мушкетеры, сломав построение, начинали ужиматься к флангам баталии, ища там спасение от летящего к ним свинца. Воины начинали роптать, требуя от офицеров решительных действий. Те же приказывали слабакам заткнуться, ждать приказа и держать строй, добывая своей стойкостью победу для славы своего Отечества.

В этот час командующий армией шведов Леннарт Торстенсон, выслушав доклады с передней линии, приказывает рейтарам генерала Линдта выдвигаться к правому флангу датчан. В дождь их многочисленные мушкеты бесполезны, колесцовые же пистоли кавалеристов соберут свой урожай. Покуда рейтары будут караколировать близ пикинерских шеренг, тяжелые кирасиры фон Зальцбаха прорвут построение врага, и вот тогда начнется потеха! Все решит сегодня честная сталь!

Спустя некоторое время из-за холмов до шведских солдат донесся нараставший гул. Часто оборачиваясь, торжествующие воины провожали долгими взглядами закованных в доспехи всадников. Как же напоминали они былых рыцарей, канувших ныне в небытие под грохот древней аркебузы!

— Наконец-то! — восклицали солдаты. — Хвала Господу! Ливень заставил проклятых датских стрелков умолкнуть, а теперь им точно конец!

* * *

Четыре эскадрона рейтар и шесть сотен драгун составляли правый фланг датской армии и находились в паре сотен шагов от крайнего фаса построений пехотинцев, упирающихся в опушку. Там находилась терция шотландских пикинеров, прикрывавшая подходы к позициям мортирщиков с южной стороны. Командовавший одним из эскадронов, численностью в две сотни всадников, капитан Регнар Торбенсон похлопывал мокрую шею своего коня, ожидая приказа к выдвижению. Пушечный бой закончился, а значит, скоро будет жарко — дело идет к знатной рубке.

Тем временем дождь начинал заметно ослабевать, кавалеристы приободрились. Пехотинцы же наконец закончили перестроения. Мушкетеры, потерявшие свой главный козырь, укрылись за ощетинившимися пиками баталиями вовремя — темная масса всадников врага, среди которой уже можно было различить отдельные фигуры, вырастала перед пехотинцами. Гул копыт нарастал — кавалерия переходила с рыси на шаг, чтобы отстреляться по пикинерам. Воины подбадривали себя и своих товарищей по оружию здравицами и громкими молитвами, готовясь к схватке.

— К бою! — пронеслась команда по рядам. — Держать строй!

Чуть поодаль от построений пехотинцев среди поэскадронно выстроенных всадников началось волнение — враг приближался! В открытом бою у датчан шансов не было — кавалерия Сиверса уступала и по численности, да и по выучке всадникам Торстенсона. Потому командовавший правым крылом полковник Ульф Олессон должен был атаковать шведов только тогда, когда рейтары увязнут в ближнем бою с латной пехотой. Так у датчан появлялись возможности опрокинуть противника. Ульфу сильно спутал карты уже теряющий силу ливень — мушкетеры не смогут дать ни единого залпа по рейтарам врага. Эскадрон Регнара, числом в две сотни всадников, находился у края подошвы холма, где укрепились мортирщики, прикрытые с фланга шотландским батальоном. Ожидание боя — худшее из зол, думал Торбенсон. А ожидание приказа к атаке, когда добрые датчане гибнут под вражескими палашами, и вовсе запредельно.

— Ждать команды! Стоять на месте! — рычал полковник Олессон, ловко удерживая равновесие на гарцующем вороном коне, нетерпеливо перебирающем сильными ногами.

— Готовсь! — зычно крикнул Новиков, прикладывая к глазам окуляры бинокля. — Прицелы выставить на шесть сотен метров. Огонь по готовности!

Стрелковая рота, заняв новую позицию на опушке леса, готовилась стрелять по неспешно надвигающейся на датских пехотинцев лавине рейтар. Было видно, что их никак не менее двух тысяч, а то и больше. Пули ангарцев должны будут лететь через головы союзников. Из лагеря сибирцев пришло пополнение из мортирщиков, у которых осталось всего четыре выстрела, разделенных поровну на два орудия. После этого и остальные люди Афонина вольются в роту майора Новикова дополнительными стрелками.

Несколько томительных минут прошли, и рявкнувшие одна за другой мортиры, наведенные на новые цели, открыли второй этап боя для сибирцев. Конечно, лучше всего в этот раз подошли бы минометы, но они находились на других кораблях и, слава богу, все они прибыли в Копенгаген. Бомбы разорвались посреди надвигавшихся рейтар врага, и, казалось, они не нанесли какого-либо серьезного урона. От взрыва каждого из зарядов только несколько кавалеристов вылетели из седел да около дюжины коней шарахнулись в стороны, устроив небольшую суматоху. Вторые бомбы, последние из нехимических боеприпасов, легли удачнее — взрывы серьезно смешали порядки кавалеристов. Молодцы мортирщики! Да только на общем фоне эти успехи сказались не сильно. Еще бы хоть дюжину бомб, и тогда!.. Эх!

Василий снова припал к окулярам, второй рукой снимая чехол с СВД. Рейтары же, перейдя на шаг, уже достали из ольстров, деревянных пистолетных кобур, колесцовые пистоли. Их замки были прикрыты от непогоды крышечкой, а потому кавалеристы, в отличие от мушкетеров, имевших фитильное оружие, сейчас могли стрелять. Слух даже улавливал далекие звуки шведских трубачей. Пора! Настало время для винтовки Драгунова, к которой Новиков в сегодняшнем положении испытывал настоящий пиетет.

Постепенно начинало светлеть, и дождь более не бил косыми струями, а капал крупными горошинами. Воздух был опьяняюще свежим, прохладным и мокрым. С надеждой взглянув на светлые разрывы в сумрачном небе, Василий прильнул к окуляру прицела винтовки. Выявить среди однообразной массы одинаковых с виду воинов в светло-коричневых кожаных камзолах, кирасах, похожих на краги перчатках, металлических шлемах и высоких ботфортах, офицеров было непросто. Очень непросто! Его стрелки уже открыли огонь. Сначала стреляли лучшие, уверенные в своем мастерстве парни, потом подключились остальные. Новиков видел, как валятся рейтары, даже не сделав выстрела, держа свой пистоль на весу. Но это не остановит общий поток тяжелой кавалерии. Первая шеренга вражеских кавалеристов останавливается перед строем пикинеров и, чуть повернув своих коней направо, делает залп, потом кони разворачиваются на левую сторону и снова следует залп из пистолей. Шеренга уходит сквозь строй своих товарищей, чтобы зарядить оружие, а к стрельбе приступает следующая шеренга.

— Караколь, — процедил Новиков. — Эдак у данов и копейщиков не останется.

Однако те не собирались тупо гибнуть под выстрелами врага и нет-нет да поражали рейтар пиками. Упавших с лошади тут же приканчивали кинжалами. Также сухо щелкнуло и несколько разрозненных мушкетных залпов — только немногие из стрелков смогли сохранить под дождем порох сухим, а фитиль тлеющим. В некоторых местах шведы смогли навязать немцам-наемникам рукопашный бой, умело действуя тяжелыми палашами. Замелькали и алебарды. Немцы и французы стаскивали рубящихся рейтар из седла, наносили раны коням, приканчивали упавших. Треск копий, вопли и ржание коней доносились и до опушки, если выдавалась небольшая пауза у стрелков.

Новиков начинал нервничать — подходящая для СВД цель до сих пор не была найдена, а тратить драгоценную пулю на простого кавалериста было непростительно.

И вдруг взгляд майора зацепился за группу всадников, отстоящую от прочих рейтар на некоторое расстояние. Ну конечно же! Знаменосцы, трубачи и несколько офицеров, среди которых мог находиться и кто-то из генералов Торстенсона! Одеяния их не сильно отличались от солдатского — разве что качество материала, по всей видимости, было повыше, но Новикову хватило и светлого цвета окантовки полей камзолов. Василий оценил расстояние — три с половиной сотни метров. Для уверенного поражения головной фигуры вполне достаточно. Далее раздумывать не было ни времени, ни возможности. Новиков постарался выцелить центральную фигуру, в кирасе с золотым кантом и гербом посредине. Ему показалось, что этот всадник и есть старший среди прочих, тем более что к нему на доклад подскакал офицер и, картинно жестикулируя, несколько раз указал в сторону холма, где сейчас находились рейтары Ульфа Олессона и отряд драгун. Задержав дыхание, Василий нажал на спусковой крючок. Спустя мгновение далекий всадник резко завалился на правую сторону, едва удержавшись в седле. Его шлем с плюмажем из нескольких перьев покатился по изрытой конскими копытами земле. Находившиеся поблизости с ним кавалеристы, привстав на стременах и мгновенно вытащив из ножен палаши, с изумлением оглядывались. Ну не шведский же рейтар сделал этот выстрел! Потому и столь широко раскрыты их глаза, полные бессильной злости.

Новиков тем временем выбрал следующую цель, достойную «родного» патрона от СВД. Выстрел! И особо ретивый офицер, в богато расшитом камзоле с ярко-желтой лентой на перевязи, слетел с коня и, оставшись одной ногой в стремени, уткнулся лицом во влажную траву. Остальные, поворачивая коней, решили не испытывать судьбу и покинуть это место. Но прежде из седел выпали еще двое — знаменосец с огромным сине-золотым штандартом и рьяный молодой офицер, решивший этот штандарт подобрать.

После этого внимание Василия привлек дробный гул, доносившийся из-за склона холма. Оглянувшись, он увидел датских рейтар, атакующих широким фронтом. Кавалеристы Олессона перешли с шага на рысь, причем аллюр постепенно ускорялся. Они огибали правое крыло своих пехотинцев, чтобы совместно с ними атаковать противника. Пикинеры, увидев товарищей, заметно приободрились и усилили натиск, атакуя врага. Сибирская рота продолжала отстрел вражеских рейтар, что было уже заметно сложнее, так как порядки начали смешиваться, а бой разваливался на целую цепь противоборств отдельных отрядов.

Тем временем генерал Густав Сиверс отдал приказ центру своей армии выдвигаться для атаки. Восемь тысяч пехотинцев, словно качнувшись, начали медленное движение вперед. Шведы приняли вызов и также пошли в наступление. Большая часть мушкетеров с обеих сторон, обнажив шпаги и вытащив кинжалы, следовали побатальонно в промежутках между пикинерскими шеренгами.

Выглянуло солнце, а ветер, проклинаемый всеми без исключения, стих. В скором времени установилась удушающая жара, как обычно бывает после летнего дождя. Над полем поднялось марево от сохнущей травы, и каждый из солдат ощутил его на своей шкуре, покрывшись липким потом.

На левом фланге семь эскадронов немецких рейтар также начали выступать, с тем чтобы атаковать ослабленное крыло шведов. Торстенсон переместил часть кавалерии с левого на правый фланг, чтобы добиться там решающего перевеса. Однако сейчас фельдмаршал наблюдал в том месте настоящую свалку. Его рейтары допустили промах — дали датчанам загнать себя между молотом и наковальней, сражаясь против пехоты и кавалерии врага одновременно. Шведские же пехотинцы запаздывали и теперь неминуемо отсекались атакующим центром датской армии. Вот только… Отчего так много коней без седоков на пути следования рейтар к датскому флангу?!

Леннарт отнял от лица бинокуляр, повернувшись. Прибыл посыльный от генерала Линдта.

— Мой фельдмаршал! Генерал Иоганн Линдт убит! — прокричал спешившийся рейтарский офицер, склонив голову.

— Кирасирам атаковать правый фланг датчан! Холодным оружием! Не задерживать атаку! — отправил Торстенсон посыльного к фон Зальцбаху. — Как убит?! — только теперь повернулся он к офицеру, буравя его глазами. — Каким образом? Он полез в рубку?

— Мушкетная пуля разворотила ему пол-лица, мой фельдмаршал! До датчан было не менее трех с половиной сотен шагов! — таков был ответ.

— Что за мушкеты такие?! — взорвался Леннарт. — Откуда у данов такое оружие?

— Среди солдат идет молва об османских мушкетах, — осторожно заметил полковник штаба Шенстром. — Так говорили и те, кто выжил после падения Ниена. У московитов…

— А теперь и у датчан! — рыкнул фельдмаршал. — У кого завтра?! У проклятых имперцев?

— Разбив датчан сегодня, мы получим мушкеты османского образца! — произнес полковник.

— Верно, — буркнул Торстенсон, снимая с головы шляпу. — Жарко… Молите Господа, чтобы Он даровал нам победу, — добавил он еле слышно.

Между тем центральные построения пехоты противников сблизились на расстояние в две дюжины шагов. С обеих сторон хлопали редкие мушкетные залпы. Осторожно, стараясь не сделать роковой ошибки, пикинеры пытались, сошедшись, нанести первые разящие удары. Острия пик уже соприкасались, древки постукивали одно о другое, и воины, медленно выверяя каждый шаг, сходились все ближе.

Первый же резкий выпад нескольких пик породил общую атаку. Дерево затрещало, пики застучали друг о друга, послышались первые вскрики и стоны. Острые наконечники, не жалея мягкую плоть, вонзались в нее с хрустом костей, проламывали доспехи, клонились к земле под тяжестью тел несчастных. Задние ряды напирали, стараясь перемочь противника, оттеснить его. Мушкетеры, лишенные главного оружия, держа в руке по кинжалу, на карачках проползали под своими пиками и атаковали вражеских воинов. Подрезая сухожилия на ногах, вонзая стилеты под кирасы, они пытались сломать строй неприятеля.

Отчаянная резня под окровавленными древками пик шла с переменным успехом — воины истребляли друг друга безо всякой жалости, по-звериному утробно рыча. А уже через некоторое время большая часть шеренг-баталий распалась на батальоны по две — две с половиной сотни бойцов, ведущих борьбу друг с другом. Мушкетеры, действуя шпагами, участвовали в общей свалке. Часть стрелков, кто сохранил порох сухим, с флангов палили по врагу.

В этот миг два эскадрона немецких рейтар на датской службе, приняв на себя нестройный залп шведов, который выбил из седла лишь с дюжину кавалеристов, врубились в разрозненные отряды мушкетеров, не прикрытых пиками. Сержантские алебарды не смогли их выручить, и вскоре рейтары, покончив с парой батальонов стрелков и выстрелив из колесцовых пистолей по пикинерам врага, втиснулись в их местами уже разорванный строй.

Остальные рейтары и отряд мюнстерских кирасир, поддерживаемые несколькими сотнями драгун, атаковали шведских кавалеристов, перед этим подчистую вырезав обслугу орудий левого фланга и смешанный батальон мушкетеров и пикинеров, их прикрывавший. На левом фланге успех войск Сиверса был полнейший, но Густав все равно ввел в бой последний резерв — Зеландский драгунский полк Нильса Кюльдсена, оставив при ставке три роты шотландцев. После этого датчане начали одолевать и в центре, оттесняя шведов к холмам. Враг отступал, терял солдат, но не терял порядка.

— Товарищ майор! Еще рейтары! — Новикова, стрелявшего из железногорской винтовки, окликнул один из стрелков, указывая на северо-восток.

— Что за черт?! — В бинокль Василий увидел совсем не рейтар — эти всадники в полных доспехах темного, почти черного цвета, не торопясь, двигались эдакой панцирной гусеницей по низине оттербакенской дороги, вдоль берега Скагерна, прикрытые возвышенностью. — Эти ребята меня совсем не радуют! — процедил он.

Часть лучших стрелков майор-ангарец немедленно отрядил на край опушки, чтобы они пробовали отстреливать приближающихся доспешников, а сам потянулся за СВД, напряженно поглядывая за дорогой, выходящей прямо в тылы правого фланга. Раньше там была в охранении рота мушкетеров, но они, с началом заварушки на правом фланге, приняли участие в битве.

С недовольством на лице Дитрих фон Зальцбах обернулся, чтобы посмотреть на несколько растянувшиеся порядки своего отряда. Натянув поводья, он остановил неторопливый шаг коня. Поравнявшийся с генералом фон Зальцбахом полковник Мортенсон получил последние распоряжения перед атакой. Внимательно осмотрев в зрительную трубу кипящую перед ним битву, Дитрих приказал кирасирам поэскадронно выстраиваться широким фронтом, усилив фланги.

— Палаши из ножен! Вперед! За Господа и Швецию! — проревел фон Зальцбах и опустил забрало, вытянув руку с тяжелым клинком, указывавшим на противника.

Его клич подхватили сотни глоток, тут же затрубили трубы, захлопали на ветру огромные полотнища, зазвенело обнажаемое оружие и всадники пустили лошадей в разгон. Согласно заветам великого короля-воина Густава Адольфа, кирасиры атаковали врага холодным оружием, не снижая темпа караколированием.

И снова это щемящее чувство близкой схватки! Сильный конь несет своего седока вперед, тяжелый палаш, будто влитой в сжимающую его ладонь воина, со свистом рассекает воздух. Впереди враг! Враг давний и хорошо знакомый. Сложно сломить данов! Даже заполонив войсками Сконе и Ютландию, Данию не одолеть. Проклятые отсидятся на островах, а их многочисленный флот не допустит высадки противника. Но теперь им улыбнулась удача и добрая Швеция…

— Что за черт?! — возопил вдруг Дитрих. — Растяпа! Олух!

Скакавший чуть впереди генерала фенрик Юнгблат, выпустив сине-золотой штандарт королевских кирасир из рук, схватился за посеребренный горжет и едва не вывалился из седла. Оглянувшись еще пару мгновений спустя, фон Зальцбах хрипло выругался — галопирующий конь фенрика скакал без хозяина. До врага оставалось шагов четыреста, кирасиры образовали полукруг с центрами тяжести на флангах. Дитрих огляделся по сторонам, и тут едва его конь не споткнулся — скакавший впереди трубач с отчаянным воплем вылетел из седла, вывернув ногу в стремени, и покатился по траве, словно веретено. Генерал до боли сжал зубы — слухи об османском оружии, полученном врагами королевства, оказались сущей правдой — только турецкие ружья били дальше лучших немецких мушкетов.

— Вперед! Вперед! — задыхаясь от гнева и жажды боя, рычал Дитрих.

Новиков с некоторым трудом сглотнул — горло пересохло, и это причиняло неудобства. Рука сама потянулась к фляге, но остановилась на полпути. Темная масса панцирников безудержно накатывала прямо в спину датским кавалеристам, которые, совместно с пехотинцами, уже практически замкнули кольцо окружения вокруг истребляемых шведских рейтар. Стрельба роты по приближающимся всадникам не принесла того успеха, что было в случае с медленно идущими по полю плотными рядами пехоты. Да, удалось свалить с коней не более двух сотен врагов, но это никак не сказалось на темпе атаки остальных. Первыми под удар кирасир попала часть драгун, увлекшихся преследованием разбегающихся мушкетеров противника. Практически не имеющие доспехов, одетые в бычьи колеты, датчане были буквально сметены железной лавой шведов. Еще немного времени — и они уже врубились в строй рейтар полковника Олессона. Окруженные, уставшие шведы воспрянули духом и принялись с остервенением сражаться с именем Господа на устах. Датские рейтары, теряя товарищей, подались в стороны, но пехотинцы продолжали давить. Сибирцы с трудом находили цели — царила форменная свалка, противники буквально перемешались. Шведы напирали, и уже казалось, что успех их близок.

— Патроны! Патроны! — раздавались требовательные крики стрелков, боезапас которых подходил к концу.

— Афонин! — закричал Новиков, ища глазами капитана. — Афонина ко мне!

Василий понял, что шведов остановить они уже не смогут, — друзья и враги так перемешались, разбивая битву построенных отрядов на отдельные поединки, что стрелки в беспорядке водили стволами, со злостью или растерянностью выискивая себе цель.

— Что, Вася? — положив ладонь на плечо Новикову, прокричал подоспевший капитан-артиллерист.

— Саша, слушай внимательно! — не терпящим возражений тоном отвечал Василий. — Прикажи своим людям освободить повозки от всего излишнего и тяжелого. Обозники пусть немедленно подводят коней ближе к поляне. Мортиры минируй — не увезем!

— Ты что?! — опешил Афонин. — Думаешь…

— Уверен! — отрезал майор. — Ты же сам видишь, что творится! Мы не можем стрелять в эту толпу! А ближе я людей не подведу! Мы стреляем только на дистанции.

Тем временем охватившие правый фланг стальными клещами шведские кирасиры словно удесятерили силы своих почти окруженных товарищей. Первыми с поля боя бежали остатки зеландских драгун. Полковник Ульф Олессон, сменив двух коней, павших под ним, рубился, словно берсерк, в самой гуще боя, нанося разящие удары налево и направо. Рыча, словно загнанный волк, он успевал отдавать команды и криком подбадривать своих рейтар. Однако вскоре Олессон пропустил один выпад, раздробивший ему колено, а затем и второй, оглушивший его. Потеряв контроль над собой лишь на мгновение, Ульф был тотчас же изрублен кирасирами. Один за другим выпадали красно-белые штандарты из рук знаменосцев, смолкали трубы, призывавшие кавалеристов перестроиться и сплотить ряды. Воздух наполнялся звоном стали, конским ржанием и стонами раненых, перемежаемыми хрипами и проклятиями умирающих. Дрогнули и пехотинцы — сломав строй и бросая оружие, они ринулись искать спасения в ближнем перелеске. Бежали они и сквозь порядки расположившихся на высокой опушке сибирцев. Они цеплялись за выступающие из земли корни сосен, залезая наверх, а оказавшись там, сталкивались со стрелками. Глаза бегущих безумны и пугающи, в такой момент даже опытные воины поддаются панике, теряя бодрость духа. Шведы же не стали преследовать разбегающихся пехотинцев врага, а продолжали напирать — несколько эскадронов были отправлены фон Зальцбахом на выручку пехоты в центре. И там весы качнулись не в пользу армии Сиверса.

Новиков похолодел, оглядывая поле боя в бинокль, — назревал полный разгром датчан. В этом отчасти был виноват и сам ангарский майор, совсем недавно настаивая вместе с остальными офицерами на решении принять бой. Многое пошло не так: и частый этим прохладным летом ливень, не давший датчанам использовать многочисленных мушкетеров по прямому назначению, и неожиданный ход Торстенсона, выложившего свой главный козырь в самый критический момент, и отчаянная храбрость кирасир, врубившихся в ряды датчан, несмотря на большие потери от винтовочного огня.

Между тем Сиверс, видя отчаянное положение своей армии, приказал трубить отход, чтобы спасти хотя бы часть своих войск. Густав надеялся удержаться у деревни Сьеторп, а там и войско, идущее из Гетеборга, подоспеет. Через некоторое время, бросив избиваемых на поле битвы пехотинцев, генерал Сиверс с частью кавалерии, числом не более полутора тысяч палашей, уходил на юго-восток, к Сьеторпу. Дорога, петляющая между скальных выступов, поросших густым лесом, была забита повозками и пехотой, перемешавшейся между собой. Никакого порядка уже не было. На несчастном для Сиверса поле боя его армия превратилась в нестройную толпу, спасавшуюся от противника. Относительную стойкость сохраняли роты шотландцев и терции немецких пикинеров, образовавшие арьергард. Они отбивали частые наскоки небольших отрядов шведской тяжелой кавалерии. Но что будет, когда все будет кончено, с остатками армии, когда оставшиеся в живых датчане сдадутся в плен?

— Все, Саша, мы уходим! — доложил Афонин Василию. — Мортиры заминировал! Не задерживайся, прошу!

— Давай, с Богом!

Едва Александр скрылся за стволами сосен, как рядом раздались револьверные выстрелы — несколько кирасир, проскочив за спины датской пехоты, попытались атаковать одетых в серые мундиры мушкетеров, вопя:

— Osmanska kanoner!

Видя невозможность атаковать врага палашами, кирасиры схватились за пистоли. Стрелки, не успевавшие перезарядить винтовки, выхватили револьверы. Короткая перестрелка — и кирасиры вывалились из седел, но и двое стрелков уткнулись лицом в прошлогоднюю хвою, окрашивая землю бурой кровью.

— Уходим! По коням! — раздался крик Новикова.

Сибирцы, постаравшись не зря выпустить по последней пуле во врага, тотчас покинули позиции и, закинув винтовки за спину, вытащили из кобур револьверы. Последним ушел Новиков, подождав, покуда тела убитых заберут их товарищи, и подобрав их оружие. Вскочив в седла и бросая горестные взгляды на оставляемые орудия, ангарцы пустились вслед артиллеристам.

* * *

Повозки встали намертво в узости дороги меж двух холмов, густо поросших колючим боярышником. Справа и слева темнели ряды елей, между которыми лежали покрытые зеленым мхом гигантские валуны, принесенные с севера ледником. С одной стороны начинался густой лес, а с другой уклон шел к берегу Венерна, где конному дороги нет. Здесь Новиков застал Патрика Гордона — шотландец прикрывал дефиле, заставленное телегами силами трех рот и терцией мекленбургских пикинеров. Около полусотни датских мушкетеров затесались в ряды немцев, не поддавшись панике своих соплеменников.

— Патрик, ты думаешь сдержать шведов? — спросил шотландца Василий, радостный оттого, что этот рыжебородый крепыш был в добром здравии.

— С помощью Господа, Новик! — воскликнул бородач, смеясь глазами. — И твоими мушкетами, коли ты не вздумаешь бежать, как этот чертов генерал!

— Распрягайте лошадей! — после секундной паузы приказал Новиков. — Телеги ставить поперек дороги! Лучшие стрелки — наверх! — Василий указал на холм, с которого можно было простреливать путь на Сьеторп.

Бойцы кинулись исполнять приказы, и едва они приступили к телегам, как на резком повороте дороги, метрах в четырехстах, появились всадники, числом не более дюжины. Судя по стягу, это были французы, захватившие свободных коней, коих на поле боя и близ него было в избытке. Они понукали усталых животных, спеша догнать отступавших. А вслед за ними на дороге показались и шведы, торжествующе ревущие здравицы:

— For Sverige! Av Cristina!

Составить телеги сибирцы и помогавшие им наемники, моментально понявшие замысел майора, не успевали.

— Бросай возиться! Заряжай, целься! — закричал Новиков, снимая с плеча винтовку.

Офицеры и сержанты подхватили его приказы. Союзники укрылись за повозками, а многие стрелки бросились под них, выставив стволы из-за колес. Мгновения тянулись бесконечно долго.

Трех отставших французов шведы зарубили, а остальные бросили коней в разные стороны, дав ангарцам возможность стрелять. Грохнуло с десяток выстрелов — и несколько шведов свалились на утоптанную землю. Оставшиеся в седлах опешили, не зная, как поступить. Перед ними была заставленная телегами дорога, где не разогнать коней, за которыми притаилось множество мушкетеров, за ними виднелись и пики.

— Vändeü, — прокричал кирасирский капитан, призывая своих солдат немедленно поворачивать коней и убираться отсюда.

Успели единицы, остальные так и остались лежать на дороге. Раненых тут же закололи шотландцы. Французы присоединились к оборонявшимся, не забыв поблагодарить их за спасение, и, несмотря на смертельную усталость, принялись помогать составлять телеги в вагенбург. Или, по-русски, в гуляй-город, что было не совсем верно в данном случае. До самого вечера союзники отбили еще несколько попыток шведов атаковать проход в лоб. Но, устлав трупами дорогу, они отказались от последующих попыток. Попытка протащить двенадцатифунтовое орудие на прямую наводку для шведов успехом так же не увенчалась — прислуга была перебита уже на самом повороте. В вечернем сумраке шведские пехотинцы попробовали было обойти позиции союзников с левого фланга, но бывшие в дозоре сибирцы, призвав подмогу, заставили врага в панике бежать. Частая и точная стрельба из положения лежа, совершенно непривычная для противника, пугала вражеских солдат, принося удачу сибирцам.

После этого до самого рассвета было спокойно. Утром же оказалось, что армия Торстенсона скорым маршем ушла к Эребру, оставив на месте сражения несколько поврежденных орудий. Небольшое войско Новикова заняло поле боя, тотчас принявшись за поиск раненых датчан и их союзников среди многочисленных трупов, лежащих на залитой кровью и затоптанной копытами траве. Медикам сибирцев можно было только посочувствовать: за пару часов кончились перевязочные средства, а вскоре и все остальное, но они продолжали работать. Гонца к Сиверсу, с известием о том, что этот редкий храбрец все-таки сможет назвать себя победителем, если хватит наглости, конечно, послали не сразу. А только после того, как наемники, защищавшие дефиле, обобрали трупы врагов, полностью удовлетворившись найденным.

Швеция, Кальмар

Июль 7153 (1645)

После того как фельдмаршал Леннарт Торстенсон, победивший датчан в битве при Скагерне, остановился с сильно поредевшей армией в Эребру и потребовал от Оксеншерны немедленных переговоров с датчанами, многим стало ясно, что опытный дипломат Аксель недолго останется при дворе, как и его многочисленная родня, получившая в свое время теплые местечки. Так оно вскоре и произошло. Ясно понимая, что у Швеции нет ни денег, ни резервов, риксканцлер, переговорив с королевой, послал Ганнибалу Сехестеду, наместнику Норвегии, возглавлявшему северную армию, вставшую лагерем под Эребру, прошение о перемирии. Дни риксканцлера на этом посту были сочтены. Однако точку в сем поставил датский монарх — перед приездом в Кальмар, для начала переговоров о заключении мира, король Кристиан выдвинул три обязательных условия. Первым стало обязательное удаление риксканцлера Акселя Оксеншерны от государственных дел и высылка его из столицы. Кристина, ставшая королевой в прошлом году, с явным удовольствием, но с маской сожаления выполнила это условие. Вторым был отказ Швеции от положения Кнередского мира, по которому корабли королевства не платили зундскую пошлину. Кристина пошла и на это, несмотря на многочисленные требования вельмож о преждевременности этого решения. Третьим и самым неожиданным условием стало обязательное соблюдение интересов одного из союзников Копенгагена — Сиберии, иначе — Ангарии, чьи владения составляли прежде остров Эзель, но к середине лета охватывали весь Моонзундский архипелаг и часть побережья Эстляндии. В частности, Кристиан требовал передать Сиберии порт Пернов и прилегающие земли, кроме Риги, Ревеля и Нарвы.

Датско-норвежским королем Кристианом на Эзель был прислан корабль, на котором Павел Грауль и Брайан Белов, прикрываясь легендой о дворянстве, прибыли в этот древний шведский город. Однако Кристина запретила своим дипломатам и вельможам встречаться с эзельскими посланцами, а по этому пункту королева заявила решительный протест — не бывало еще такого, да и впредь быть не должно! Но Кристиан был непреклонен и настаивал на исполнении третьего условия.

— Иначе, — заявил он Делагарди-старшему, — мои армии, стоящие в самом сердце вашей державы, придут в движение и достигнут Стокгольма прежде, чем вы туда вернетесь, и тогда моих условий будет гораздо больше и они будут поистине жестокими.

Такое упорство Кристиана объяснялось лишь одной причиной — появившиеся ниоткуда сибирцы обещали монарху наладить в дальнейшем поставку тех чудо-орудий, что стояли на «Троице» — королевском флагмане. Батарея бомбических пушек была опробована датским монархом лично при атаке вражеских кораблей на рейде Кальмара и обстреле кальмарского порта и верфей. Пушки нанесли кораблям противника убийственные повреждения, а в порту причинили сильные разрушения и стали причиной многих пожаров. Но допустить появления на переговорах третьей стороны Кристиан конечно же не мог. Поэтому через Ганнибала Сехестеда он принес свои сожаления ангарцам и просил понять его решение.

— К тому же, — пояснил норвежский наместник, — нам известно, что вы подписали соглашение о покровительстве над Эзелем курляндского герцога. Это накладывает некоторые ограничения на возможности вашей дипломатии. И ведь Ян Казимир, польский король, сюзерен Якоба Кетлера, нам вовсе не союзник.

Наконец время переговоров пришло, и в замке Кальмар, название которого означало «Остров на реке», собрались датские и шведские делегации, представленные на самом высшем уровне. Вначале Кристиан, ввиду огромной для него важности этих переговоров, лично произнес небольшую речь, полную уважения к поверженному противнику, в которой напомнил былые годы Кальмарской унии датчан, норвежцев и шведов. Он сказал также, что в нынешнее время, когда северные страны ослаблены, триединая монархия стала бы лучшим и взаимовыгодным способом обезопасить близкие народы под сенью новой державы, которая станет могучей и с которой придется считаться остальной Европе.

Услышав перевод этих слов Кристиана, сидевший в отдалении Павел Грауль сразу же помрачнел и принялся наблюдать реакцию шведов. Многие из них если и не кивали одобрительно, то благосклонно слушали, косясь на Кристину и обоих Делагарди. Скрепить «союз великих народов» датский монарх предлагал женитьбой на шведской королеве любого из своих сыновей: Кристиана, Ульриха или Фридриха.

Однако, вежливо выслушав Кристиана, королева со всей непреклонной решительностью холодным голосом, торжественно звенящим под старыми сводами залы, отвергла это предложение. Возвышения датских Ольденбургов за счет своей родины она не желала. Услышав отказ, король счел для себя переговоры исчерпанными на сегодня и, поручив дальнейшее их ведение Ганнибалу Сехестеду, покинул Кальмар, отправившись на «Троице» в Висмар — порт на немецком побережье Балтики. Кристиан желал побывать в землях, отбитых у шведа, бежавшего из Гольштейна и Мекленбурга перед наспех собранной ютландской армией. И уже в Кальмаре монарх получил объяснения этого — его воины неизменно одерживали победы над сильным противником, когда на острие датских атак действовали его новые союзники. Конечно, король пробовал найти хоть какую-то информацию об этих сибирцах, но это желание слишком долго оставалось неудовлетворенным, лишь только норвежские и датские купцы, торговавшие на Беломорье и имевшие свои подворья в Архангельске, Холмогорах, Вологде и в Москве, бывало, описывали ходившие в народе слухи, будто сибирцы есть подданные царя из прежней русской династии. Будто бы господин их из тех Рюриковичей, кто бежал в свое время в далекие холодные земли из беспокойной Московии. Как бы то ни было, Кристиан не слишком доверял этим слухам, надеясь позже прояснить для себя их истинность. А пока сотрудничество с сибирцами было весьма полезным и многообещающим делом. Кроме того, теперь нужно было ревностно защищать исключительное право Дании на это сотрудничество, не допуская возможности для голландцев или англичан, а то и испанцев к общению со своими союзниками. Стоило бы обговорить это с ними самими. Король даже подумывал скоро прибыть на Эзель, чтобы встретиться с сибирским наместником лично.

А в Кальмаре тем временем тон датчан сменился с благодушного на жесткий и требовательный. На следующий день Сехестед объявил условия мира. Провинция Бохуслен с городом Гетеборг должна будет перейти под управление Копенгагена. Кроме того, шведы должны будут освободить захваченные ими герцогства Бремен и Верден, а также города Висмар и Штральзунд с островом Рюген. Эти земли теперь должны быть под опекой Дании, заявил Ганнибал. Норвежский наместник также озвучил условия, касающиеся шведского флота, — проигравшей в войне стороне запрещалось закладывать и достраивать заложенные корабли в течение трех лет, а также передать датскому флоту пять галеонов в полном снаряжении.

Ангарцы всецело были удовлетворены получением прав на Моонзунд и Пернов с несколькими уездами, получив, таким образом, сухопутную границу с Русским царством. Рига же оставалась во владении Швеции, но поляки с жадным блеском в глазах уже посматривали на древнюю столицу меченосцев, надеясь на слабость своих старых врагов. Шведский двор тем временем получал тревожные вести и из карельской окраины, где, судя по донесениям местных фогдтов, активизировались русские, нарушая заключенный совсем недавно «вечный мир».

Западная Карелия, окрестности Нюслотта

Июль 7153 (1645)

К середине месяца полковник Смирнов добился своей цели возмутить население Корельской земли через грамотки. Бумаги, написанные от имени воеводы Ефремова, довели до корельцев, включая и дальние погосты, которые содержали вести о том, что освобожденные от шведа земли снова отданы врагу. Как было уже раз без малого тридцать лет назад. А идти под шведскую корону, видя на своей земле русских стрельцов, выгнавших прочь вражеские гарнизоны, было совершенно невозможно. Посему на предложенный Ефремовым призыв не подчиняться воровскому боярскому отродью, узурпировавшему трон болезного царя Алексея Михайловича, корельцы ответили пополнением стрелецкого войска своими отрядами. Правда, из ополчения в солдаты брали далеко не всех — кормильцев больших семейств, мастеровых да слишком юных отправляли обратно, наказывая беречь семьи да поглядывать по сторонам. Остальным раздавали оружие, добытое у шведов, да обучали азам тактики, а также караульной службе. Таким образом, поначалу небольшое войско воеводы Ефремова под общим руководством ангарского полковника к концу июля насчитывало уже не менее трех тысяч воинов, крепкие и мобильные отряды которого, используя отличное знание корельцами своей земли, наносили разящие удары по небольшим гарнизонам финнов, служащих в шведской армии.

Тревожа набегами вражеские селения, бойцы Смирнова создавали беспокойную атмосферу противнику. Огромными кострами в ночи горели подожженные неизвестными лютеранские кирхи, изгонялись пасторы и их служки, а при оказываемом ими сопротивлении служители культа безо всякой жалости побивались злыми на них корельцами. В ответ фогдты, начальствующие в корельских ленах, небольшими силами своими пытались проводить карательные рейды, но после того, как несколько их отрядов навсегда пропали в густых лесах и приозерных скалах бунтующей провинции, в Выборг снова полетели полные тревоги и гнева донесения с просьбой помочь оружием или прислать хоть небольшое войско для скорого и жестокого наказания мятежников. Якоб Скютте, губернатор Выборгской земли, с оказией исправно посылал сообщения в Стокгольм, докладывая о коварных нападениях русских на земли короны, о посягательствах на жизнь и имущество шведских граждан, несмотря на заключенный с ними «вечный мир». Губернатор не надеялся на скорое решение русской проблемы, зная о бушевавших в Стокгольме страстях, — говорят, под некогда всесильным риксканцлером Акселем Оксеншерной зашаталось кресло, да так сильно, что его отставки и неминуемой опалы, а также удаления всей его многочисленной родни от государственных дел в столице ждали со дня на день. А фаворит Кристины Магнус Габриель Делагарди ходил гоголем, несмотря на жестокие поражения Швеции, наносимые ей Датским королевством не только на море, что не было чем-то удивительным, но и на суше, что стало тяжким сюрпризом. В Выборге знали, что Кристина еще надеялась заключить с Кристианом Датским тот мир, который если и ударит по престижу королевства, то не слишком сильно. Но даже Скютте ожидал, что в случае полного поражения условия мира могут быть самыми жесткими и Швеция, без сомнения, потеряет не только Гетеборг, но и владения в северогерманских землях да устья рек южной Балтики. При том что казна королевства, как шептали при дворе, совершенно пуста, а питать надежду на французские займы было без толку. И в этот критический момент у Стокгольма совершенно не было желания и возможностей посылать малые числом войска, что стояли в финских землях, драться в лесах и скалах мятежной восточной окраины, подарке царских бояр.

Ангарцы же, опираясь на местные ресурсы, к середине лета выбили или уничтожили все шведские гарнизоны в центре восточной Карелии. Кроме того, в корельскую землю стали возвращаться не только бежавшие отсюда люди, но и приходить беженцы из западной Карелии, где усилилось давление на небольшую православную общину. После нескольких встреч и долгих разговоров с беженцами полковник твердо решил, что, наконец, настало время для более решительных действий. Для начала Смирнов послал группу разведки к крепости Нюслотт, стоящей в западнокорельских землях.

Глава 8

Нижегородчина, село Рославка, берег Волги

Июль 7153 (1645)

Крепкий широкоплечий мужик стоял у ворот чужого дома и не решался войти во двор. Одет он был, как и многие крестьяне того времени, в домотканую рубаху и порты. На ногах его были привычные глазу онучи и лапти, голову же украшала войлочная шапка. Он в нерешительности переминался с ноги на ногу, шептал что-то, поднимая лицо к небу, но сам открыть калитку так и не решался.

— Ладно тебе, Кузьма, входь! А то будешь тут ажно до Пасхи переминаться! — раздался зычный голос из-за ворот.

— Ты уж прости меня, Прохор, не со зла я тогда. Нечистый тогда попутал. — Мужик открыл калитку и вошел во двор. — Доброго здоровья тебе, и жене твоей, и детишкам дай Бог здоровья.

— И тебе тоже всех благ.

Хозяин, тоже косая сажень в плечах, был одет побогаче, чем гость. В позе его и в голосе чувствовалась та уверенность, которой явно недоставало гостю.

То, что хозяин не пригласил гостя войти в дом, уже говорило о пренебрежительном отношении Прохора к собеседнику. Но, видимо, их взаимоотношения были таковы, что хозяин мог себе такое позволить.

— Как Марфа твоя, поправились? — спросил Прохор гостя.

— С Божьей помощью. Уже ходит, — перекрестился Кузьма. — А у тебя все ли здоровы? Хозяйство-то, смотрю, растет потихоньку. — Опытный взгляд отметил вторую корову.

— Так я ж хмельного не пью. Вот у меня все в добро и идет, — усмехнулся Прохор.

Кузьма тяжело вздохнул:

— Ох, я теперь тоже не пью.

— Ой ли! А давно ли зарекся? — ерничал, посмеиваясь, собеседник. — Ты мне еще в артели это говорил. В ногах валялся, а потом что? Кто Федьку чуть бревном не зашиб? Нет, правильно я тебя выгнал, не будет от тебя толку. Коль голова пустая, руки твои золотые ей во вред только. А за прошлое ты сам себя наказал.

— Я теперь хмельного в рот не беру. Крест на том целовал. Нельзя мне, да и желанья нет уже.

Прохор понимал, что бывший его работник пришел по делу, но ждал, пока тот сам заведет разговор на эту тему. Пока шло традиционное переливание из пустого в порожнее.

— Ты же знаешь, я теперь при монастыре, а там отец Серафим всех в строгости держит. Дай ему Бог здоровья, кабы не он, меня бы уж в кандалы заковали.

Хозяин усмехнулся в широкую бороду:

— И почему такие руки такому дурню достались? Я тебе уже пять раз говорил, что подкупил он тогда приказных. Вот они драку и затеяли, а ты полез, на тебя же вину и спихнули. Так Серафим тебе платить должен, а теперь взял тебя на поруки, и работаешь у него задарма. Три пуда зерна дал, а пять в долг пишет. А то я Серафимку ентого не знаю!

— Ни в коем разе! — не соглашался собеседник. — Он сказал, как долг отработаю, сразу свободным стану. Крест на том целовал. Да и при монастыре работа всегда есть, голодать не буду.

— Ага, — не унимался Прохор, — поэтому и целовал, что ты с ним до конца жизни не расплатишься. А ежели и расплатишься, ко мне не ходи. Все равно к себе в артель не возьму.

Говоря это, он посмотрел на Кузьму, но тот отреагировал спокойно. Даже, наверное, слишком спокойно. Предположение о том, что старый приятель пришел просить денег на выкуп у монастыря под обещание потом отработать, похоже, себя не оправдало.

«Интересно, — подумал Прохор, — что это у Кузьки на уме нынче? Неужто и впрямь хмель бросил и поумнел вмиг?»

— Я к тебе, Прохор, по делу пришел, — взял, наконец, гость быка за рога.

— А ко мне без дела никто не ходит.

Кузьма проигнорировал явный сарказм этой фразы и продолжил:

— Ты Егорку, Семенова сына, помнишь?

— Это не тот ли Егорка, который тебе нос на ярмарке разбил?

— Ну, там мы квиты были, — махнул рукой гость. — Он мне в нос, я ему в ухо. Я не о том сейчас. Так вот, третьего дня я его видел.

— Как видел? — удивился Прохор, аж рот приоткрыл от неожиданности. — Мне Фрол говорил, что их всех куда-то угнали. Вроде даже басурманам продали. Зараз всю деревню. Только стариков немощных и оставили.

— Вот и я тоже сперва думал, что обознался, — продолжил Кузьма свой рассказ. — А он сам ко мне подходит и говорит: «Здрав будь, Кузьма-мастер». Я перекрестился — он не пропадает. Говорю ему: «А ну осени себя крестом. Вдруг ты нечистый?» Перекрестился он, значит, как положено, и не пропадает, стоит. Вот так прям как ты сейчас. Я его и спрашиваю: «Ты живой или дух бесплотный?» — «Живой, живее тебя буду», — отвечает, а сам смеется. И правда, морду отъел, не узнать. Говорю: «Дай тебя пощупаю, вдруг ты неживой?» — «Сейчас как дам в нос по старой памяти! Ишь, чего вздумал! Щупать! Я тебе чай не девка на сеновале, чтобы меня щупать». И как хлопнет меня по плечу, а рука-то у него тяжелая! Тут уж я и понял, что живой Егорка-то. Не мерещится мне, значит. Ну, разговорились, стало быть, про житье-бытье наше грешное. Их, оказывается, и вправду в дальние земли отправили. Думали, на погибель гонят, а оказывается, почти в рай попали… Живут люди там… — после некоторой паузы Кузьма махнул рукой куда-то в сторону, — на восходе, в землях дальних. Вот к ним их и везли. А те встретили их приветливо. Кормили хорошо, хворых лечили, сразу избы всем дали, земли сколько хочешь. Зерна на семена и на прокорм. Корову и лошадь, и все задарма. Одежонку справили. Вот, оказывается, как бывает!

— Ох! — поморщился Прохор. — Ты кому веришь? Егорка, верно, сбег по дороге да и пристал к разбойным людям. А теперь разным дурням, вроде тебя, рассказывает свои небылицы. А ты уши-то и развесил. Донести на него надо в тайный приказ. Там пусть разбираются.

— Я чай не дурнее других-то буду, — буркнул, обидевшись, Кузьма. — Тоже ему сперва не поверил. Где это такое видано, чтобы мужику просто так все давали. А он говорит, что не просто так. Потом платишь частью урожая да кой-какую работку исполняешь.

— Так оно и у нас также. Стоило к черту на кулички лезть, чтобы подати платить. — Любопытство внутри Прохора боролось с недоверием, и недоверие пока побеждало.

— Там подати меньше намного. И десятину они не платят, — возбужденно убеждал его Кузьма.

— Как не платят? А вера у них какая — басурманская?

— Вера у них наша, правильная, православная, и храм есть, и поп есть. Только попам там власти не дают.

— Это правильно, — крякнув, кивнул Прохор. — На кой она им?

Кузьма, окрыленный этой фразой, продолжил:

— Правит там князь Сокол. Страна зовется Русь Сибирская, али Ангария по-иному. Себя они ангарцами и кличут. Егорка говорил, что все там лепо, но поначалу все странно было: и что землю дают, и подати маленькие, а еще они всех детей грамоте учат. Корабли у них сами плавают, без весел и паруса. Девки их, как ребята, в портках ходют. И все в сапогах, главное. Народ, конечно, в лаптях шмыгает, а вот если ехать куда или военному делу учиться — всем дают одежку хорошую и сапоги новые. Егорка тоже был одет не по-нашему и в сапогах. А сапоги справные.

— Видно, богато они там живут, если даже Егорке сапоги задарма дали. — Ситуация все больше и больше начинала занимать Прохора. Он уже думал о том, как на этом можно заработать.

— Вот и я тоже так мыслю. Егорку они воинскому делу учить начали. Он к этому способный очень оказался.

Хозяин прервал гостя на полуслове:

— Обожди-ка, ты сказал, что с Егоркой в монастыре свиделся? А какого лешего он там делал?

— Так они к отцу Серафиму приезжали. Икон купить и книг церковных, утвари всякой для храма. Мне это Андрей сам сказал.

— Какой такой Андрей? — прищурился Прохор.

— Андрей — это их главный. То ли воевода, то ли голова приказа. Я так и не разобрал. Но то, что он не простой дьяк, — точно. Птица важная. Боярин, наверное. Егорка ему даром что в рот не смотрел. И главное, не со страхом, а с уважением.

— Ну, а дальше что было? Рассказывай, не томи душу!

— Не нукай, не запряг. — Кузьма почувствовал, что Прохор просто сгорает от любопытства, и теперь отыгрывался за прошлое пренебрежительное отношение к себе. Он с важным видом почесал худой живот, как бы намекая на обед, посмотрел по сторонам и не спеша продолжил свой рассказ: — Так вот что я там говорил-то?

— Про Андрея, — хмуро уточнил Прохор.

— А, ну да. Андрей мне и сказал, что они сейчас ищут хороших мастеров. Особенно плотников, каменщиков да кровельщиков.

— А тебе-то с этого что? Ты же монастырский теперь.

— Был монастырский, а стал вольный! — гордо заявил Кузьма.

— Вот тебе раз! — опешил Прохор. — А как же ты выкупился?

— А за меня Андрей долг уплатил. Отец Серафим, конечно, поначалу даже разговор вести об этом не хотел. Мол, книгу долговую искать надо, а когда найдут, неизвестно. Но Андрей к приказному голове сходил, тот посмотрел в своих книгах, а там все записано. Он за меня долг отдал, и стал я свободным.

— Ну, и ты пришел ко мне в артель проситься?

— На кой ляд? Я по делу к тебе пришел. Сам-то я с семьей в Ангарию поеду. Они несколько крепостей заложили, так что работы мне там много будет. И платить будут хорошо.

— А мне-то с этого какой прок, что ты сюда-то пришел? — Прохор нутром чуял: что-то Кузьме нужно, и нужно очень сильно. Иначе тот не пошел бы к нему.

— Тебе прок есть. Люди нужны мастеровые. Вот пришел к тебе за советом.

Как только хозяин понял, что тот от него хочет, он тут же начал поворачивать оглобли в нужную ему сторону.

— Что я могу сказать? Пришел ты правильно. Лучше меня мастеровой люд тут никто не знает. Да и слово мое пока в цене, и в цене хорошей. Когда ты с этим Андреем говорить будешь?

— Сегодня буду. Они уезжают скоро. Долго сидеть тут тоже не будут, нонче везут в Ангарию свою свейских полоняников, числом под пять сотен. Поспешать им надо, до Тобольского града до зимы добраться.

Прохор решил сыграть в свою игру:

— Ты, Кузьма, передай этому Андрею, если ему люди мастеровые нужны, то я смогу помочь ему в этом деле. А лучше, так веди меня к нему прямо сейчас. Так и сговоримся.

— Может, для порядку обедом сперва угостишь? — прищурился Кузьма, усмехнувшись.

Однако к онгарской фактории Прохор и два его дружка — Ермолай-плотник и Семен из бурлацкой артели — пришли утром следующего дня. Причем Прохор еще сомневался — нужно ли идти на разговор, али не надобно ему это. Но, переговорив с приятелями, он услыхал лестные слова про онгарцев, а некоторые, оказалось, еще неплохо заработали не только на строительстве самой фактории, да еще и на подрядах — дровяных, печных и снедных. Кроме того, голова фактории — Олег Кириллович, говорят, завлек десятка два нижегородцев на работу и, бают, платит им отменно. Теперь пришел черед Прохору недовольно размышлять — как же он пропустил онгарцев этих, да мимо выгоды своей!

Фактория находилась на самой окраине города, за городской стеной. Уже подходя к крепким, обитым железом воротам и высокому частоколу, Прохор оценил задумку онгарцев. Фактория казалась отдельно стоящим острогом, застроенным жилыми домами и мастерскими, судя по характерному лязгу, разносящемуся по округе. У самых ворот мужики были остановлены молодым парнем, в коротких портах с карманами, льняной рубахе с широким воротом и в кожаных чувяках с вырезами. Плетеный поясок довершал его одеяние, а вот еще… За его спиной у ворот стояло двое мужиков, зорко посматривающих и за парнем, примечая проходящих мимо людишек. Безбородые, в одинаковой одеже — не иначе, стражники, но брони на них никакой нету. А в руках у обоих были легкие с виду ружья, не виданные Прохором прежде ни у стрельцов, ни у купеческой судовой стражи, ни у англичан в ярославской фактории. Уж слишком чужеродно они смотрелись — верно, онгарская работа, тонкая.

— Здравствуйте! — первым заговорил парень. — Вы к Андрею Юрьевичу? Мастеровые?

Внимательно осматривая гостей сверху донизу, он задал сей вопрос, не сомневаясь в ответе, и оттого показался мужикам то ли взрослее, то ли жизнью умудреннее, а Семен и вовсе растерялся.

— Обождать малость надобно будет. Да вы пройдите за ворота! — продолжил юноша, отодвигаясь в сторону, после чего махнул рукой вправо: — Вон туда, где под дубом лавочки. На столе кувшин с водою, холодная еще!

— Благодарствую, — пробормотал Прохор, заходя на двор.

А внимание парня тут же переключилось на подошедшего к воротам старика с девицей.

— Здравствуйте! Вы к Андрею Юрьевичу? — донеслось до крутивших головами товарищей. — Мастеровой, отец?

Едва друзья расселись на лавке под ветвями огромного дуба, как Семен, вдруг заерзав, аж присвистнул:

— Эй, гля! Мишаня с онгарцем балакает!

— Кто таков будет, Мишаня твой? — нахмурившись, оглянулся Прохор.

— Да приказчик купца Мосолова! Евонные лодьи на Ярославль кажный год водим! Башковитый! Купец его, как сына, привечает, ласков с ним безмерно…

— А теперича Мишаня к онгарцам податься измыслил! — ухмыльнулся Ермолай.

— День добрый, гости дорогие! — раздался вдруг сильный и уверенный голос, заставивший мужиков обернуться и убрать усмешки с лица. — Меня звать Андрей Юрьевич, я голова каравана, идущего в Ангарию. Нам нужны мастеровые люди, платой не обидим. Каким ремеслом владеете?

— Я плотничаю, — несколько смущаясь, первым начал Ермолай. — Бондарничаю тако же, в кузнице работал, у свояка на мельнице ишо. — Голос его окреп, так как мужик видел, что онгарец его внимательно слушает и удовлетворенно кивает его словам.

Андрей же достал из папки пачку листов плотной желтоватой бумаги и по оглавлению нашел нужный лист, после чего спросил:

— Имя, отчество?

— Чего? — не понял плотник, удивленно захлопав глазами.

— Как тебя звать да как имя твоего батюшки, — пояснил Леонов.

— Ермолаем зовусь, а батюшку Авдеем величали, да только он ужо три лета назад от лихоманки помер.

— М-да, — покачал головой Андрей. — Ну ладно, значится, так… Ермолай Авдеич. Плотник, бондарь, кузница да мельница, — бормотал он, записывая информацию. — Фамилии, верно, нет? Ну ничего, потом подберут.

Леонов перевел взгляд на Семена.

— Семеном меня кличут, — начал тот. — В бурлацкой артели у старшого в помощниках хожу. Отца Фомой звали, он тоже… Хмельной в Волге утоп.

— Невесело, — нахмурился Андрей. — А бурлаков у нас нету. Но ведь топором махать умеешь, избу поставить, али…

— Сможет, дело-то нехитрое! — вдруг ответил за Семена Прохор. — Ты, Андрей Юрьич, объясни толком, каковой плата будет да сколь долго у вас обретаться надобно?

— Так сначала мне надо узнать, что вы можете, — с еле заметной улыбкой терпеливо пояснил Леонов. — По мастерству вашему и плата будет.

— А сколь высока цена будет приказчика купеческого перекупить? — кивнул на Мишку Прохор, прищурив глаз.

Леонов, офицер из морпехов, выполнявший приказы полковника Смирнова этапировать до Ангары пленных шведов и набрать в Нижнем охочих до переезда или работы людей, поначалу не понял, к чему клонит этот мужик, оказавшийся среди троицы явным лидером. Обернувшись, он заметил как раз ударивших по рукам начальника нижегородской фактории Олега Маслова и Михаила Афанасьевича — выборного человека от вчерашней депутации ярославских и нижегородских купцов.

— Так то человек от купцов пришел, договариваться о присоединении к нашему каравану. Шесть купцов с нами идут, — объяснил старшему Андрей.

— И Мосолов? — уточнил колеблющийся Прохор.

Леонов кивнул, нетерпеливо постучав по выделанной коже папочки пальцами.

— Тогда и меня пиши в свою бумагу! — воскликнул после небольшой паузы собеседник. — Прохор я, а по отцу Лукич. Старшой в артели я, людишки у меня что ни есть — лучшие да справные. Хошь острог, а хошь еще чего!

— А камень класть, кирпич? — задержал карандаш над бумагой Леонов. — Сможешь?

— А то! — в запале махнул рукой Прохор. — Все одно, пиши!

Уже на третий день после разговора в фактории онгарцев Прохор с семьей, оставив дом и хозяйство на младших братьев, отправился вниз по Волге. Кроме него на лодии были и его артельщики да несколько крепких мастеров, коих он сам уговорил отправиться вместе с ним в далекий путь, прельстив своей сказкой.

А утром того дня Прохор смотрел, как мрачные стрельцы, усилиями Андрея оставленные с вечера без хмельного, сажали за весла свейских полоняников. А перед самым отплытием на лодии появился парень, похожий на давешнего юнца у ворот фактории, да только за плечами его было то же ружье, что и у тех караульщиков. Парень, для начала проверивший число свеев, принялся окликать и бывших на палубе работников. Выкликая кого-нибудь из мужиков, он каждый раз вызывал этим веселые шутки у мастеровых.

— Фрол Степанович Ветлугов! — И названный тут же становился центром потехи. Перед ним картинно ломали войлочные шапки и кланялись, называя боярином, воеводой, а то и князем светлым.

Поначалу Прохор не понимал, за коим лядом онгарцы именуют простых мужичков и даже баб отчеством, да придумывают им какие-то фамилии, испрашивая для сего место рождения. Первый раз он спросил о том у молодца, что был при воротах фактории. На что тот сказал, что отчества и фамилии должны быть у всех, а то, что их нет, то неправильно.

— У вас тут и вовсе клички в ходу, что у детишек! — ответил он тогда, еще больше запутав артельного голову.

Тогда Прохор решил узнать это у того писаря, что окликал народ, отмечая что-то на листе бумаге.

— Так же проще — табеля вести и учет! — пояснил писарь. — А ежели, к примеру, в бригаде пять Матвеев будет али Иванов? Что тогда? Путаница! Фамилия человека сразу выделяет. Вот ты откель? С Рославки? Рославцев и будешь, нешто плохо?

— Верно, не плохо, — пожал плечами Прохор.

И когда прозвучало: «Прохор Лукич Рославцев!», нижегородец, откликнувшись: «Тута я!», все же почувствовал не то веселье, что многие, а ощутил некое чувство гордости причастности к чему-то большому и важному. Существенным фактом оказалась и обещанная плата — при расчете за год ему, начальнику бригады, как пояснил Андрей Леонов, положили восемьдесят рублей. Ермолай, получавший плотником в Нижнем пятнадцать копеек в месяц, за год в Сибири зарабатывал бы тридцать пять рублей. Семену обещали тридцать. На эти деньги можно было неплохо развернуться в городе.

Помимо двух сотен стрельцов, следовавших до Енисейска, чтобы пополнить гарнизон города, и без малого пяти сотен пленных шведов и финнов, переселяемых на Ангару, а также ста восьмидесяти мастеровых, к каравану Леонова присоединились и купцы. Ярославцы и нижегородцы, рискуя товаром и судами, все же отправились к далекому Владиангарску, с тем чтобы, продав там ткани, от льняной до алтабаса, лучшей персидской парчи, а также около сотни кошек и котов, взятых в путь по совету Леонова, закупить на выгодных условиях ангарских товаров. А кроме того, Мосолову и прочим купчинам дозволялось открыть свои дворы в отдельной слободе близ границы и вести свои дела с помощью ангарцев.

До холодов караван должен был достигнуть Тобольска, где и остановиться на зимовку. В Тобольской фактории, кстати, уже была налажена работа радиостанции, и оттуда Леонов мог связаться с Томском, следующей факторией по пути домой.

Енисейск, Ангарский двор

Июль 7153 (1645)

Темнело. Летний вечер, окончивший суетный день, был наполнен звоном мошкары, вьющейся у берега. По-над рекой клубилась белесая дымка, обещая прохладную ночь и зябкое утро. Настя, жена начальника енисейского представительства Сибирской Руси-Ангарии, сходила в дом за теплым свитером, связанным из овечьей шерсти. Игорь Моисеев, крепкий жилистый мужчина лет пятидесяти, с небольшой бородкой, накинул его на плечи, поблагодарив Марину, свою молодую женушку.

— Петро, чаю еще налить? — Начальник фактории потянулся за чайником, стоявшим на горячем камне у костра.

— Да, благодарствую, Игорь Сергеевич! — Юноша протянул кружку, в которую вскоре полился ароматный напиток.

Младший сын приказного головы боярина Василия Михайловича Беклемишева Петр, на отлично сдав предварительные экзамены средней школы, на летнюю практику был отправлен помощником механика парохода «Молния», что курсировал между Енисейском и Владиангарском. Девятнадцатилетний парень, светлая голова да косая сажень в плечах, был на хорошем счету у своих учителей и с осени должен был продолжить обучение уже в цехах Железногорска.

— Обожаю чай, он согревает тело, питает разум и успокаивает душу, — грея ладони о кружку, проговорил Игорь, прищурившись наблюдая за игрой языков пламени.

— Игорь Сергеевич, а ежели на Русь чай возить — это же каков прибыток будет! — воскликнул Беклемишев-младший и принялся рассуждать далее: — А коли по рекам, оно и в расход большой и не встанет. А уж с машиной и вовсе — знай, чисть вовремя да уголек или дровишки подкидывай! Кормить и платить за дорогу не надо, так и озолотиться можно!

— Можно, — согласился собеседник. — Но машина — это временно, — тут же сказал начальник многозначительно. — У турбины КПД больше. Что такое КПД, помнишь?

— А то! — с готовностью ответил Петр, ухмыляясь. — Коэффициент полезного действия. А еще наш старший механик говорил о ДВС, но сетовал на отсутствие доступной нефти.

Жена Игоря тихонько рассмеялась:

— Он же на «Молнии» в машине копался, а ты ему вопросы для малых задаешь!

Игорь стушевался и, улыбаясь, проворчал:

— Да это я так, хотел узнать, как в школе у нас учат.

— Хорошо учат, Игорь Сергеевич! По душе мне такое учение — и в школе, и в мастерской! Не чета прежней школе при палате — там не товарищи, а волки были, да учителя ленивы!

— Что же, школы на Руси плохи? — спросил начальник, нахмурив брови.

— Не плохи, — пожал плечами юноша. — Они просто другие, совсем другие. Вот в ваших школах ни закона Божьего, ни Псалтыря, ни Часослова не учат и не читают. А на Руси физических законов нет, материаловедения также, механике не учат.

— Ага! — поддержала разговор Марина. — Говорит люд, мол, в ваших школах Бога нет! Но детей учиться отдают. Знают, что без обучения никак.

Согласившись с ее словами, мужчины помолчали, потягивая чай. Где-то вдалеке, в городке, перекрикивались мужики, идущие с покоса, глухо лаяли псы.

— На Петров день дождя-то не было. Стало быть, урожай худой будет, — сказал вдруг Беклемишев.

— Но голода не будет, Петро! — заявил Игорь. — Уже не будет. Его в Енисейске уже несколько лет не было, хоть хлебную казну не всегда вовремя присылали.

— Картошка? Вот если бы ее на Русь вывезти, как вспоможение для людей в худые годы… — рассудил Беклемишев-младший. — Ведь картошки родится с малого куска землицы ажно в четыре раза больше, чем зерна!

— Это тебе в Ангарске сказали? — с улыбкой спросил Игорь, переглянувшись с женой. — Дарья Витальевна?

— Она самая! — кивнул Петр. — Супруга князя Сокола о сем говорила мне. Хочет она, чтобы голод на Руси упрежден был хоть малость самую, говорит, картошка — это верное дело.

— Уж не один год она этого хочет, — проговорил Моисеев еле слышно, поднимая взгляд к быстро темнеющему небу.

После чего начальник Ангарского двора проговорил:

— Верно она думает! Идея хороша! Вот только…

— Так научить людей надо, чтобы они ядовитые ягодки в рот не клали! — воскликнул юноша и, извинившись за то, что перебил старшего, продолжил: — Грамотки нужны, чтобы пояснять, как выращивать картофель!

— Добро! — закивал Игорь.

— А твоя семья, Петр, этим сможет заняться? — спросила вдруг Марина. — У вас, верно, и землицы есть в достатке?

— Есть, — опешил парень. — Но землица бедная…

— Так и в Енисейске она не жирна, — усмехнулся начальник. — Однако же растет земляное яблоко!

Супруги неспроста озадачили картошкой Беклемишева — младшего представителя семьи, вхожей в общество Ангарии, подводили к этому разговору не один месяц, аккуратно и к месту разъясняя выгоды данного растения для русского народа.

Глава фамилии боярин Василий Михайлович Беклемишев обещал прибыть в Енисейск в начале 1647 года — именно тогда должно быть закончено обустройство торгового пути из Оби на Ангару, через реки Кеть, Кемь и Енисей. Начатые еще по указу государя Михаила Федоровича работы до сих пор не прекращались, несмотря на то что у власти сейчас находился боярин Борис Иванович Морозов — опекун болезного царя Алексея. Государь уже давненько не только не являлся на свет божий из внутренних покоев Теремного дворца, но и не вставал со своей кровати. В Кремле кто с нетерпением, кто со страхом ожидали смерти несчастного. Алексей же, мучаясь, не желал сдаваться лихоманке. Организм отравленного царя боролся за жизнь, и иногда он, приходя в сознание, начинал узнавать окружавших его людей и пытался говорить с ними. Однако вместо речи у Алексея Михайловича выходило лишь тихое и невнятное бормотание, сопровождаемое сипением и хрипами. Он умирал, съедаемый недугом изнутри, и никто из лекарей не мог не то что вылечить царя, но и облегчить его страдания. В отравлении монарха вначале обвинили мекленбургского доктора Александра Блока, якобы совершившего сей тяжелейший грех по наущению некоторых неугодных Морозову боярских и княжеских фамилий. Но Блок вовремя бежал из Кремля, переодевшись в женское платье, — таким образом он не смог никого оклеветать по наказу Бориса Ивановича. Морозов же тем временем пытался спасти молодого царя, стараясь найти и доставить в Москву добрых и знающих лекарей и даже знахарей-ведунов. Однако все было без толку — кончина государя была лишь делом времени, потому в Кремле все громче раздавались голоса тех, кто подумывал о скором созыве Земского собора, — ведь державе нужен новый властитель. Морозов с явным неудовольствием ждал скорого столкновения с дядькой государя, двоюродным братом Михаила Федоровича — Никитой Ивановичем Романовым, и его приближенными — князьями Прозоровским, Шереметьевым и Черкасским. Тем более что в Москве Никита Иванович имел немалый вес и был одним из богатейших людей на Руси.

Тем временем окончательно стемнело. Постепенно смолкли все лишние звуки, вокруг стало тихо и спокойно. Лишь весело потрескивали подложенные в костер сухие сучья да привычно шумел Енисей. Жаркие языки пламени жадно охватывали их, все ярче освещая сидевших вокруг людей. Петр, крепко сжимая в руках пустую чашку, немигающим взором затуманенных думою глаз следил за танцующим огнем.

— Ну так что, Петро? — повторил вопрос Игорь, недоуменно глядя на парня. — Задумался?

— А? Чего? — встрепенулся Беклемишев, оторвав взгляд от костра.

— Пойдешь с осени в Ангарскую сельхозакадемию? Через год дело будешь крепко знать, а после дадим тебе помощников и отправим на Русь.

— И грамотки… — вставила свое слово Марина.

— И грамотки дадим, — кивнул Игорь Сергеевич.

— Как это? — растерянно захлопал глазами юноша. — Я же…

— Боярин, ясно дело! — энергично проговорил Моисеев, подсаживаясь поближе к собеседнику. — Но тебя никто в земельке ковыряться не заставит — надо дело открыть. Поначалу в Томске, Тарском городке, Тобольске, Тюмени. Люди там решительнее — не будут суеверия всякие сочинять. А потом и на своей земле посадишь — нужно привить картошку на Руси. И для отчизны порадеешь, и себе прибыток найдешь.

— С батей надо обсудить, — размеренно проговорил Петр. — А ежели он супротив пойдет, неча и огород городить!

— Но в академию пойдешь? — не унимался Игорь.

— А механика как же? — нахмурился парень.

— А куда она денется? — улыбнулась жена начальника. — Без механики никак не обойдется учение.

— А с Василием Михайловичем мы разговоры уже вели, — подмигнул оторопевшему юноше весьма довольный своим успехом Моисеев. — И картошку он уже нахваливал не раз.

Продвижение на Русь «второго хлеба» было необходимо — центральная Россия с ее бедными почвами и сложными природно-климатическими условиями не могла прокормить зерном больше определенного количества населения. Временами это приводило к продолжительному голоду, уносившему многие жизни. Появление нового продукта могло отвести эту угрозу — ведь известно, что питание картофелем при очень малых добавках других продуктов обеспечивает и жизнеспособность, и трудоспособность человека. Кроме того, Дарья Соколова, как главный движитель картофельного проекта, справедливо надеялась и на положительные демографические последствия внедрения данного продукта.

На следующий день, ранним утром, Беклемишев сам пришел в дом к Моисееву. Слегка волнуясь, он сидел в гостиной на обитой кожей лавке со спинкой, ожидая, пока Игорь Сергеевич закончит принимать душ и зайдет в дом. На столе между тем накрывали завтрак — молочная каша, вареные яйца, хлеб и масло. Потянуло ароматом чая. Пожилая женщина-тунгуска поставила на стол и мед, покупаемый Моисеевыми у енисейского бортника.

Поздоровавшись с вошедшим раскрасневшимся Игорем Сергеевичем, Петр сразу же сообщил ему о том, что он обдумал вчерашний разговор и теперь полностью согласен на продолжение обучения в сельхозакадемии.

— Но у меня и думка уже одна есть! — проговорил Беклемишев серьезным голосом. — Насчет картошки.

— Говори! — с улыбкой воскликнул Моисеев, приглашая гостя за стол, где в открытом им чугунке, раздражая ноздри не завтракавшего еще Петра, ароматно запахла овсянка. — И угощайся давай!

Марина поставила перед парнем тарелку и ложку, подвинула хлеб и указала на мед. Юноша же только сейчас заметил ее округлившийся животик — жена начальника енисейской фактории была в положении.

— А-а… Такова моя думка, — спохватился юноша. — Нонче же вы сами картошку садите, уход за ней ведете…

— Мы приглашаем огородников с Енисейска, — подперев голову кулаком, произнесла Марина, с интересом поглядывая на гостя. — Не даром конечно же.

— Вот! Все одно — не даром же! А ежели и вовсе они растить картошку будут? Для вас, знамо дело. Толк быстрее выйдет.

— Ага! Я понял! — едва не уронив ложку, воскликнул Моисеев. — Ты хочешь, чтобы енисейцы выращивали наши корнеплоды, а заодно, научившись за ними ухаживать, и себе оставляли, на рассаду?!

— Угу, идея — супер, — кивнула удивленная Марина. — Петя, ты молодец! Енисейцев мы озадачим, а томичи и тобольцы уже на тебе будут.

Довольный собой, Беклемишев-младший принялся уминать подстывшую кашу, добавив в нее медку.

Сунгарийск

Конец июля 7153 (1645)

Этот день принес в крепость не самые лучшие новости. Из дальней разведки вернулся Мирослав Гусак, ушедший по реке неделю назад. Капитан подтвердил Матусевичу данные прежних донесений с погранзаставы. Две смены пограничников регулярно радировали о начале концентрации маньчжуров в районе, после того как на юго-запад ушло большинство из тех, кто участвовал в недавнем налете на присунгарийские поселки. Разведка, проводимая погранцами, выявила войсковой лагерь врага, расположенный на значительном удалении от берега Сунгари, на возвышенности, отстоящей на несколько сот метров от густого леса, окружавшего ее.

На том холме ранее находились кумирни солонов, где они часто проводили шаманские обряды. Теперь солонские поселения пустовали — жители были угнаны в глубинные районы Маньчжурии, а оккупанты, порушив идолов, пытались обустроиться на том месте как можно быстрее. Лейтенант Волков, а потом и его сменщик, старший лейтенант Линевич, доносили о строительстве древоземляных укреплений и небольших числом караулах маньчжуров, выдвигаемых ими по всем направлениям вокруг лагеря. Было ясно, что они не желают, чтобы работы были обнаружены раньше времени. Матусевич, держа в уме недавнее нападение, предположил, что цинские власти решили возвести неподалеку от обнаруженной ими погранзаставы крепость с казарменным городком, где со временем маньчжуры смогли бы разместить войска, а в нужное им время ударить по противнику. И в первую очередь удар будет направлен по лояльным русским поселкам местных народностей. В прошлый раз врагу удалось, разгромив небольшие отряды самообороны четырех таких поселений, сжечь их дотла, предварительно ограбив. Старост и членов их семей маньчжуры предали лютой смерти, а тех, кого не побили до смерти, увели в Маньчжурию. Это был серьезный удар по репутации хозяев Амура. Впредь подобного допустить было нельзя. В этой связи сунгарийский воевода приказал князю Лавкаю ускорить вывод жителей селений, присягнувших русским, на новые земли по берегам Амура, Зеи и Кумары. Лавкай, в силу своего недюжинного ума и организационных способностей, постепенно становился левой рукой Матусевича. Правой все же оставался Лазарь Паскевич, боевой товарищ Игоря.

Собравшись втроем — Матусевич, Паскевич и Гусак — в рабочем кабинете начальника Сунгарийского края, друзья обсуждали действия маньчжуров. На огромном, крепком столе Мирослав разложил лист бумаги, на котором он зарисовал схему вражеского лагеря и обозначил пути прибытия подкреплений и продовольствия. К сожалению, захватить толкового языка капитану не удалось. Двое суток были потрачены на выяснение всех караульных маршрутов маньчжуров. После чего Гусак решил брать наиболее отдаленную точку наблюдения врага — на берегу Сунгари.

Ранним утром дюжина его бойцов разместилась на тропе, по которой должны будут пройти сменщики тех, кто уже сутки находился у Сунгари, наблюдая за рекой. Вскоре появились четверо вражеских воинов — в том числе и офицер, который был нужен Мирославу. Короткая схватка закончилась, и в руках бойцов оказались трое — передний латник был застрелен из лука. Два копейщика лежали, уткнувшись лицом в примятую траву, боясь даже дышать. Офицер же полусидел, прижавшись к стволу сосны с приставленным к шее штыком винтовки, затравленным зверем смотря на окруживших его людей. Бывший в группе крещеный солон принялся переводить ему вопросы Гусака. Хищно скалясь, маньчжур молчал, Мирослав же подумал о том, что придется прибегнуть к иным способам допроса. Но вдруг пленник хрипло рассмеялся и, схватившись за ствол винтовки, сильнейшим рывком вогнал себе в шею широкое лезвие. Капитан разочарованно выругался. Недолго понаблюдав за мучениями маньчжура, он приказал добить его. После чего Гусак принялся за солдат, но они оказались абсолютно несведущими в планах руководства и не смогли удовлетворить своими ответами сунгарийца, рассказав лишь о своем пути сюда и количестве воинов в своем отряде. Закололи штыками и их.

Пост маньчжуров на берегу Сунгари решили оставить на потом, но через некоторое время со стороны лагеря к берегу направилось не менее пяти десятков воинов, в том числе и конные лучники. Бойцам пришлось отойти, а вскоре Мирослав принял решение возвращаться. Пока было известно лишь то, что цинские власти будут наращивать свое присутствие тут, — это подтверждалось неуклонным увеличением численности их воинского контингента. Видимо, это будет происходить до определенного момента, после чего последует следующая атака на их противника — русских. В том числе и силами ополчений местных племен, подчиненных маньчжурам. Разведчики видели в стане врага и их представителей. Учитывая недавние рейды маньчжуров, Мирославу стало ясно, что против них империя Цин планирует использовать партизанскую тактику.

— А это их единственный шанс, — согласился с мнением капитана Матусевич. — Появление лагеря, удаленного от берега, говорит о том, что они понимают — река для них очень опасна. А в открытое столкновение они пойдут только после того, как высвободят часть войск из Китая. Но это будет не скоро…

— У нас еще есть время, — проговорил Паскевич. — Хорошо бы помочь минским властям, чтобы цинские завязли в Китае надолго.

— А ты помнишь, что было, когда ханьцы влезли во Вьетнам? — произнес Игорь, скрестив пальцы рук.

— Ага! — с готовностью воскликнул Мирослав. — Русия, Туркестан, Халха и Индия привели войска в готовность и кое-где перешли границы Ханьской империи. Те и отступили.

— Верно! — кивнул Игорь. — В нашем случае хватит и халхасцев, но, дай бог, скоро и корейцы скажут свое слово — я надеюсь, им все же хватит смелости на решительный шаг.

— В конце концов, у нас есть Хеджон, и он настроен решительно! — заметил Лазарь.

— Тоже верно, — улыбнулся Матусевич. — Его полк в принципе готов к боевым действиям.

— Вот пусть и начнут терроризировать стройку! — с энтузиазмом предложил Гусак. — Придать им минометы да пару эскадронов лавкаевцев! И я готов вернуться туда снова!

— Думаю, так и будет, — покивал Игорь. — Это лучший вариант — пусть принц своих «гневных» проверит в бою. А вот лавкаевцев я им дать не смогу — в Науне волнения, да и дючерские вожди подымают голову.

* * *

Вечером того же дня состоялся еще один долгий разговор. Обсуждение скорой операции против строящейся опорной базы врага прошло в расширенном составе — Матусевич пригласил начальника корейского полка «Гнев» принца Ли Хеджона и его советника Сергея Кима. По замыслу сунгарийского воеводы, именно корейцам придется сыграть главную роль в этой атаке. А заодно и выяснится степень готовности этих воинов. Каждый из них пришел в это подразделение добровольно, обучался обращению с оружием и тактике с усердием. Многие из корейцев были воинами пхосу, стрелками из аркебуз, поэтому переход на новый вид оружия прошел у них на ура. Винтовки были на порядок скорострельнее и в разы дальнобойнее тяжелых фитильных ружей, для опытных солдат ставших теперь совершенно никчемными. К середине лета численность полка составила без малого семь сотен бойцов. Прежде разбросанные по разным гарнизонам, теперь они были сведены в единое подразделение. Также специальная комиссия назначила в полку сержантские и офицерские должности, полученные либо подтвердившими свои навыки офицерами, либо солдатами. Но чин получали только те, кто не только хорошо стрелял и знал свое оружие на отлично, но и понимал тактические приемы и мог обучаться далее. Кроме того, учитывались личностные, в том числе и лидерские способности кандидата.

В будущем это подразделение должно стать ядром армии нового образца. Хеджон знал, что изоляционизм — это путь в никуда. Конечно, на некоторое время закрытость от мира может быть полезна, но для такой страны, как Корея, расположенной на вдающемся в море полуострове, но запертой между самодостаточной цивилизацией Китая и Японией, с ее амбициями молодого хищника, продолжительный самоизоляционизм был поистине губительным. Тем более страна была под прессом китайских догматов, сильно ограничивающих всяческое развитие науки и искусства, но плодивших полчища чиновников, что были сущим ярмом на шее бедных крестьян. Об этом же говорил и старший брат Хеджона — Сохен. После того как иезуит Иоганн фон Белл в Пекине многое поведал ему о своей родине и ее законах, а также познакомил его со своей религией, Сохен ждал того момента, когда он станет властителем Кореи. И тогда он многое поменяет — уберет прочь ненавистных чиновников, а особенно ненавидимые им ведомство для обсуждения дел правления, ведомство по делам чиновников и конечно же ведомство церемоний. Сохен планировал принести в Корею и христианство — он видел, что называемые маньчжурами варварами христиане гораздо более развиты в науках и весьма искушены в религиозных диспутах. По словам Хеджона, его старший брат должен будет прибыть домой уже в конце лета.

— И теперь у него будет достойный союзник — его младший брат! — воскликнул Ким, хлопнув принца по плечу. — О чем ты задумался, Хо?

Хо — таково было домашнее, не династическое имя принца, и лишь очень немногие могли называть его так.

— Неужели Страна утренней свежести сможет быть самостоятельной?! Я так хочу, чтобы это произошло при жизни моего почтенного отца! Ведь он тоже мечтает об этом! — глядя в одну точку, твердо говорил Хеджон. — Нужно отбросить старое, чтобы идти вперед!

Сергей посмотрел вокруг — все сунгарийцы: Матусевич, Паскевич и Гусак — ждали от него перевода слов Ли, произнесенных столь яростно.

Ким повторил фразы Хеджона по-русски. Офицерам из Русии слова принца пришлись по душе, Игорь даже встал и пожал руку Хо, его примеру последовали и Мирослав с Лазарем.

— Уверяю тебя, Хеджон, это произойдет при жизни твоего уважаемого отца! — уверенно произнес майор. — Для этого мы должны быть вместе!

Ким посмотрел на своего друга — глаза Хо были влажными, а щеки горели огнем. Взгляд его, однако, был полон надежды и решимости. Вскоре принесли чай и паровые пирожки с мясом и капустой. Подкрепившись, мужчины снова принялись обсуждать предстоящий поход против общего врага. Матусевич предлагал разделить отряд — верховые будут идти берегом, ведя с собою табун в четыре с половиной сотни коней, а оставшаяся часть отряда поплывет на одной из канонерок, чтобы не отягощать войско обозом. Нужные для перевозки оружия, боеприпасов и продовольствия телеги ко времени подхода войска уже будут на заставе, реквизированные на время в солонских селениях. Связь будет держаться также через заставу одним из лучших офицеров Стефана Кононова, начальника службы связи воеводства. Общее руководство операцией было отдано Мирославу Гусаку, с этим никто не спорил. Кроме того, существовало и особое задание для посылаемого отряда — в стане врага пограничниками были замечены несколько европейцев. Они занимали высокое положение у противника, руководя строительными работами и начальствуя над артиллеристами. Несомненно, это были представители иезуитской миссии, что активно внедрялись сначала в Минский Китай, а теперь служили в Цин, государстве маньчжуров, после того как те взяли штурмом столицу Китая. Погранцы насчитали их не менее четырех человек. Так вот, этих людей следовало взять живыми и привести в Сунгарийск любым способом.

Совещавшиеся разошлись, только когда ночное небо над Приамурьем начало светлеть и ночные фонари на улицах городка уже гасили один за другим. До выхода корейского войска из Сунгарийска оставалось трое суток, которые надо было потратить на последние необходимые приготовления к походу. Кстати, айну Рамантэ также участвовал в этой операции, правда как наблюдатель. В августе в Сунгарийск прибудет Алексей Сазонов, и канонерка, груженная тремя пушками и припасами для форта, отправится к устью Амура.

Глава 9

Амур — Сунгари

Июль 7153 (1645)

Ярик большую часть пути провел не в каюте, а наверху — на палубе «Алмаза» да в его рубке. Амур постепенно менялся: вместо высоких скалистых берегов, местами стеснявших реку, отчего она ускоряла свой бег к океану, теперь, в среднем течении, по обоим берегам реки раскинулось безбрежное зеленое море вековой тайги, покрывавшее низменности и равнины. Частенько стали появляться и вкрапления рощ лиственниц. Опять же, чаще, чем в верхнем течении, начали попадаться и более-менее крупные населенные пункты. В основном — даурские, но по мере приближения к Зейску Ярик замечал за внешними стенами поселений дома ангарского типа — с большим двором, просторным домом со смоленой крышей, к которому пристраивались хозяйственные постройки. Там же высились вышки радиотрансляторов. Таких селений было четыре, как насчитал Соколов-младший. В Зейске же он увидел крыши, крытые пластинами сланца — очень удобным и долговечным материалом. Их было покуда мало, но отец обещал, что скоро они будут у многих. Проблема заключалась в отсутствии свободных рук, коих вечно не хватало для побочных, бытовых работ. Вот и со сланцем было так же — организовать его добычу и обработку было не сложно, но откуда взять для этого добрую сотню людей?

Профессор Радек как-то сказал, что дальнейшее привлечение к работам пленных солдат маньчжурской армии может иметь весьма негативные последствия вплоть до восстания подневольных работников. Не стоило забывать про увеличение неевропейского населения Сибири, это тоже было ни к чему. Приходилось ждать вестей с Запада — взятие пленных и их переправка на Ангару, Байкал и Амур было чуть ли не главным заданием для начальников обоих батальонов. Этим же вопросом — вербовкой охочих людишек — занимался и Павел Грауль, посол в Москве, а также Олег Маслов, бывший заместитель начсклада научного городка при аномалии, а теперь начальник нижегородской фактории.

Канонерская лодка «Тунгус», пройдя в Албазине плановый ремонт и получив заново построенную рубку с улучшенной радиостанцией, отошла от причала в конце июля, взяв курс на Сунгарийск. Станислав Соколов сопровождал отца в этом путешествии вместе со своим другом Мечиславом Радеком. Наконец, спустя долгие недели пути, канонерка вошла в воды Сунгари. Вскоре на воде стали все чаще попадаться лодки нанайцев — они, привычные к виду пароходов и канонерок, не шарахались в стороны, а то и в воду при их появлении, что частенько бывало еще несколько лет назад.

В Сунгарийск «Тунгус» прибыл в конце дня, и обед в тот день на корабле был довольно легок, поскольку радист принял сообщение из города о готовящейся встрече. В этом случае без обильного угощения было не остаться. И уже вскоре Соколов-младший, не расстававшийся со своей зрительной трубой, принялся оглядывать приближающийся Сунгарийск. Постепенно вырастали стены, башни и форты с орудийными казематами. Сильно, крепко, с умом — маньчжурам не одолеть. Так думали практически все, впервые видевшие укрепления речной крепости. Наконец канонерка причалила к пристани. На берегу было людно — присутствовал и выстроенный почетный караул стрелков, а оркестр, наполовину состоящий из дауров, бодро наяривал разученные марши, используя весьма скудный ассортимент инструментов. Игоря Олеговича, здешнего начальника, Стас увидел не сразу.

— Вона, воевода-то, яко ведмедь, — незаметно указал мальчишке на Матусевича стоявший рядом бывший казак, а теперь матрос Гришаня, с которым сын Соколова сдружился во время путешествия.

Парень во все глаза смотрел на воеводу, фигурой и правда очень напоминавшего кряжистого медведя, — широкоплечий и высокий, казалось, он ходил на пружинах, будто готовый к внезапному броску на врага. Лицо его смотрело сурово — колючие брови нависали над черными цепкими глазами, тяжелая нижняя челюсть немного выдавалась вперед, придавая воеводе лихой вид. Его усы, так похожие на отцовские, не дополнялись, однако, бородой. Дождавшись, когда рота почетного караула, выстроенная у причала, поприветствует заученными возгласами великого князя, Матусевич, похоже, сделал попытку улыбнуться, хотя Станислав мог и ошибаться в определении мимики. Здороваясь с властителем Руси Сибирской, сунгарийский воевода коротко, но с уважением склонил голову и крепко пожал протянутую Соколовым руку. В отличие от других встреч за время, проведенное парнем в пути, в Сунгарийске не было ни объятий, ни восторженных воплей толпы. По рассказам отца и его друзей, частенько собиравшихся в доме, когда обсуждались все важные дела общества, экономики и политики — а Стаса и остальных своих отпрысков они непременно брали с собой, — в Сунгарийском воеводстве правили бал представители не той Росфедерации, которые стали первоангарцами, а другого, более мощного и развитого государства, которое не развалилось в свое время на многие части, одной из которых и стала Росфедерация. Хотя и там происходили процессы, схожие с последними годами жизни державы под названием СССР.

Русия, отринув косную идеологию единолично правящих чуть более шести десятков лет социал-демократов и отпустив в свободное плавание часть неспокойных южных провинций, принялась за построение собственной модели государственного устройства, однако вмешалась новая мировая война. И через некоторое время после ее тяжелого, но успешного завершения группа Матусевича и попала в мир первоангарцев. Они пытались найти пропавшую в новоземельской аномалии экспедицию Корнея Миронова, которая была направлена сюда, так же как и люди отца — изучить прекрасный новый мир, что открылся исследователям. Но вход туда, именуемый аномалией, просто-напросто…

— Схлопнулся, — пробормотал Станислав, вспоминая слова профессора Радека, говорившего прошлым летом о необратимых последствиях возмущения контура перехода.

Вдруг перед погруженным в свои мысли парнем выросла громадная фигура — Игорь Матусевич протягивал Ярику широченную ладонь, пряча улыбку в усы, глаза его озорно поблескивали из-под густых бровей, будто нахмуренно глядевших на Соколова-младшего.

— Ну здравствуй, Станислав-наследник! — пробасил воевода. — Говорят, корабли тебе по нраву?

— Ага, — кивнул парень, пытаясь высвободить руку.

— Корветы, должно быть, видал? — прищурился Матусевич.

— А то! — подбоченился Ярик. — Спустили их на воду! Красиво было! Вот бы на них в океан теперь!

— Успеется, сын, — подошел отец. — На следующий год выйдем в море.

— Вячеслав Андреевич, вы уж устройте его на «Забияку»! — улыбнулся Игорь, увлекая Соколова к городским воротам, успев подмигнуть Стасу.

После недолгой экскурсии по небольшой части сунгарийских укреплений мужчины собрались в зале для совещаний на втором этаже воеводского дома. Там Соколова встретил принц Хеджон вместе со своим неизменным спутником — Сергеем Кимом. Наряд возможного наследника корейского престола не слишком отличался от стандартной униформы воинов Сибирской Руси, исключение составлял лишь традиционный головной убор. Вячеслав был рад личному знакомству с принцем, но более его поразила та удивительная легкость, с которой Ли Хо, как его звали друзья, смог вжиться в атмосферу другого социума. Общества, которое весьма и весьма отличается от его родной страны, слишком догматизированной и разделенной на множество условностей и идеологических правил. Соколов подумал тогда — не будь успехов ангарцев в боях с маньчжурами, не заговорили бы о них в Корее, и глядишь, сей принц и не стал бы якшаться с северными варварами столь тесно. А теперь все устроилось как нельзя лучше. Ли Хо, он же Хеджон, рассказал о посланиях к нему своего отца — вана Ли Инджо. Ан Чжонхи, тот офицер, что прибыл в самом начале текущего года в поселок сибирцев для первичной разведки ситуации на реке Туманной, к середине лета появился уже на Сунгари с небольшим отрядом воинов и письмами от Инджо. В них он наставлял сына проявлять свои лучшие качества и быть полезным для своей страны среди северных людей оросов. Термин «варвар» ваном был в письме опущен.

Кроме того, Ан Чжонхи сообщил властителю Руси Сибирской о секретной стратегии вана и небольшого числа высших чиновников, входивших в движение обновления — «Сирхак». Сирхаковцы в противовес усиливавшейся конфуцианской схоластике ратовали за всемерное развитие реальных наук, за более широкое развитие новых форм ведения сельского хозяйства, за продвижение торговли и промышленности. Так же они были решительно настроены против традиционных суеверий, но, главное, обновленцы решительно выступали против самоизоляции Кореи. Конечно, пока вся их решимость выплескивалась на собраниях своих сторонников, проводимых подальше от глаз недоброжелателей. Но ныне сирхаковцы пребывали в радостном ожидании перемен — мало того, что старшие сыновья вана Ли Инджо — Сохен, вернувшийся из «почетного» плена у маньчжуров, и Хеджон, бежавший из ссылки в Хверене к северному князю ороса, поддерживали Сирхак, так еще и великий ван изволил выразить им свою благосклонность через устное послание к одному из теоретиков учения — Ким Юку, однако пока тайное.

Ли Инджо также разработал систему пополнения войска своего сына. С будущего года в Хверене, городе на северо-востоке Кореи, на берегу реки Туманган будут формироваться отряды самообороны провинции для ее защиты от северных варваров, нападавших на маньчжурские городки и заставы. Эти отряды будут формироваться из верных династии Ли отставных солдат и молодых людей, близких идеям обновления страны. Уходя на север, якобы для разведки и слежки за врагом, они будут вливаться в состав корейского полка Хеджона.

Соколов поблагодарил Ан Чжонхи за эту добрую весть, отдав должное уважение вану Ли Инджо.

— Такое сотрудничество будет весьма полезным для наших держав! — торжественно проговорил князь. — Было бы великолепно, если бы оно стало традицией!

— На вашем месте, великий князь, я бы не надеялся на скорое снятие завесы тайны, — покачал головой посланец вана. — Должно пройти много лет, прежде чем наши отношения могут стать явными.

— Очень жаль, — произнес Соколов. — Но мы готовы довольствоваться благожелательностью великого вана и теми его добрыми начинаниями, что ты нам озвучил. Я рад тому, что Ли Инджо здравомыслящий монарх, которого заботит будущее его страны.

— На все воля Неба, — тихо проговорил Чжонхи.

— Но у человека тоже есть воля! — добавил Хеджон, обменявшись взглядами с Вячеславом. — И она сильна!

После того как часть совещания, посвященная Корее, была закончена, Соколов предложил сделать небольшой перерыв, чтобы попить чаю, а сам тем временем принялся делать записи в своем блокноте. Что же, пока все выходило лучше не придумаешь. То, что было сделано ваном Инджо, уже говорило о настоящем прорыве ангарцев. Союзник на юго-востоке, по сути, уже был. На западе же, среди монгольских степей, ситуация была гораздо сложнее. Земли северной Монголии — Халхи, были разделены между тремя ханами — тушету-ханом, дзасакту-ханом и цецен-ханом. Не ладившие между собой, они охотно шли на контакт с представителями Сибирской Руси, заключая договоры о торговле, а также ставя свои печати на соглашениях о мире и дружбе, предлагаемых халхасцам людьми с севера. Тушету-хан Гомбо Дорджи, после того как Бекетов и Сазонов, захватив в плен его малолетнего сына, главу ламаистов Халхи, предложили ему отозвать послов из пределов империи Цин и более не призывать их на земли его предков, решил одуматься и сообщил о своем намерении порвать связи с маньчжурами. Тем более что заключивший военный союз с ангарцами его недруг цецен-хан Шолой, ведя торговлю с северянами, начал быстро богатеть и вооружать своих воинов аркебузами, а также одевать их в крепкие латы. После нескольких сшибок с воинами хана Шолоя, которые Гомбо Дорджи с позором проиграл, его враг прислал в родовое кочевье Гомбо несколько сообщений. В них он говорил о том, что если тушету-хан и дальше будет враждовать с Шолоем или нервировать урусов, прося помощи у маньчжуров, то в скором времени пастбища тушету-хана станут пастбищами цецен-хана, овцы тушету-хана станут овцами цецен-хана, кони тушету-хана станут конями цецен-хана. Шолой предлагал Гомбо заключить союз с урусами и отказаться от вражды, ослабляющей ханства перед лицом главного врага — империи Цин. Тушету-хан привел пример дзасакту-хана Субуди, уже сделавшего этот шаг, и Гомбо Эрдени, алтан-хана, успевшего вместе с урусами отбить рейд джунгарских всадников на свои земли.

Соколов сейчас ждал возвращения послов из Джунгарии — как ответит хан Эрдени-Батур на предложение Ангарии дружить против маньчжуров? Было бы весьма полезным заключить с джунгарами военный договор. В этом случае сибирцы в скором будущем получали бы мощного противника империи Цин, который мог бы заметно умерить пыл маньчжуров в самом Китае, а стало быть, и в Приамурье. И тогда, надеялся Вячеслав, империя Цин стала бы заключена в кольцо недружественных или враждебных ей государств и территорий. С запада это были бы джунгары, с северо-запада — союз халхасских ханств, с севера — русские и их союзники, с востока — Корея, а на юге огнем пылала война с китайцами, все еще сопротивляющимися врагу и ренегатам-ханьцам, перешедшим на сторону маньчжуров.

У Сибирской державы накопилось немало насущных задач, требующих скорого, а то и немедленного разрешения. Да, важнейшие из них стояли перед воеводами, но, помимо военных усилий, нуждались в решении и иные проблемы, и главная из них — обеспечение идущей на подъем ангарской индустрии. Нужна была нефть. Но не только как исходный материал топлива для двигателей внутреннего сгорания, которые, покуда маломощные и не доведенные до ума, продолжали совершенствоваться в специальном цехе при заводе Железногорска. Помимо топлива черное золото было необходимо для химической промышленности, развитие которой тянуло за собой общий прогресс промышленности. Всевозможные масла, синтетический каучук, красители, спирты, фотопленка… Всего и не перечислишь! Воистину черное золото! Алексей Сазонов, в скором времени прибывавший в Сунгарийск, должен был приниматься за исследование Сахалина на предмет его возможной колонизации и последующего обживания. Ибо только там были большие запасы легкодоступной нефти и гигантские залежи каменного угля — эти ресурсы существенно облегчали жизнь будущему флоту.

Но была и небольшая проблема на пути ангарских первопроходцев острова. С острога, что был поставлен в устье Амура близ селения айну, докладывали о разговорах бывших у них казаков о лежащей на восток большой земле. Не исключено, что бородачи, шедшие к последнему морю, уже бывали на Сахалине, а то и устроили там острожки. Эти вести Соколов услышал еще в Албазине — присутствие казачков на Сахалине стало для него весьма неприятным сюрпризом. Этот остров был слишком важен, чтобы поступаться им. Определения принадлежности Сахалина не было, но коль уж давненько решили делать границей Амур, то остров оказывался на стороне ангарцев.

— На том стоять и будем! — твердо сказал Вячеслав, оглядывая товарищей. — Кроме того, мы имеем карты региона принявших наше подданство айну родом с севера этой земли, вытянувшейся громадной рыбиной с юга на север.

— То есть, коли мы встретим казаков… — начал было Паскевич.

— …то уверенно объявляем наши условия — острогов не ставить, туземцев не трогать! — закончил Соколов и поднялся с некоторым усилием с кресла. — Хотите — уходите на материк, а хотите — оставайтесь, принимайте подданство.

— С этим они вряд ли согласятся, Вячеслав Андреевич, — проговорил Матусевич, провожая начальника взглядом. — Порода у казачков не та.

— По-иному быть не может, Игорь! Жить живите, промышляйте, но ставить остроги и собирать ясак не позволим! Кстати, с нивхами, живущими в устье Амура, у нас установились отличные отношения — и с сахалинскими нивхами будет так же.

— По поводу ясака, — продолжил Матусевич. — Мои люди задержали две группы маньчжуров, что пытались пограбить солонов и увести часть мужчин с собою.

— Они пришли с того городка, о котором мы с тобою говорили? — нахмурился Вячеслав.

— Да, — коротко ответил сунгариец.

Соколов, пожаловавшись на духоту, подошел к окну, приоткрыл створки. Ему был виден дворик, огражденный дополнительной изгородью, увитой зеленью вьюнка. Там на детской игровой площадке резвились, бегая друг за дружкой, с десяток малышей, находившихся под присмотром пожилой нянечки-даурки и молодой девушки-воспитателя. Несколько детишек, повизгивая от восторга, играли с забавно тявкающими щенками. Веселые голоса звенели в теплом вечернем воздухе, напоминая о доме. Том, настоящем доме, далеком и недосягаемом, где остались такие же родные голоса. Сейчас стоило лишь закрыть глаза и слушать, слушать…

Голоса в кабинете смолкли, и человек, которого называли великим князем Сибирской Руси, открыл глаза. Прикрыв окно, он вернулся к столу и опустился в кресло, вытянув под столом ноги.

— Что у нас по маньчжурам, Игорь Олегович?

Звуки с улицы теперь совершенно исчезли, и в кабинете установилась полная тишина.

Игорь кивнул своему заместителю, и Лазарь Паскевич, с помощью Кима освободив центр стола от лишнего, принялся выкладывать на его лакированную поверхность листы плотной бумаги. Уложенные в определенном порядке, они образовали подробную схематическую карту местности, в центре которой находился вражеский стан.

— Со штабом и командирами рот корейского полка работу с картой сегодня вечером и завтра днем проведет Мирослав Гусак, — сообщил Сергею Киму Паскевич, когда тот вопросительно кивнул на Минсика и Кангхо, сидевших на лавке и с волнением ожидавших приглашения к обсуждению ситуации.

Друзья, получившие недавно лейтенантские чины, причем Ли Минсик подтвердил свою прежнюю офицерскую должность, с большим трудом внутренне борясь сами с собой, вошли-таки в одно помещение с сыном самого вана Ли Инджо — принцем Хеджоном. Им было трудно сделать этот шаг, несмотря на то что Ли Хо сам пригласил их проследовать за ним. Все же в официальной обстановке свежеиспеченные офицеры Сибирской Руси еще тушевались высокородного наследника трона, хотя тот всячески пытался устранить эту досадную для него условность. Видеть, как немеет и мнется еще недавно бравый офицер Ли Хо, было весьма неприятно. Он знал, что в подразделениях северян подобных ситуаций не возникало вовсе, их старались избегать, переводя тон общения между офицером и нижними чинами на деловой и взаимоуважительный. Забитый, заискивающий или трусящий солдат — плохой воин, говорил принцу Ким. Поэтому важно было дать понять подчиненному, что офицер — это не только большее жалованье и власть, но и большая ответственность, это багаж знаний и умение применить их с максимальным толком.

— Это выносные посты, эти два, — показывал Матусевич, — еще тут и тут. А вот здесь, — коснулся бумаги кончик карандаша, указывая на берег Сунгари чуть выше заставы, — самый дальний их пост. Капитан Гусак не так давно уничтожил караул, после чего маньчжуры перенесли пост еще выше, сюда. Численность поста увеличена втрое.

— А где были захвачены сборщики дани? — спросил Соколов, не отрывая взгляда от схемы.

— Вот эти поселения. — Карандаш поочередно ткнулся в небольшие заштрихованные прямоугольнички, означавшие лояльные Сунгарийску селения солонов, где старшими были назначенные людьми Матусевича старосты.

— Нехилый они рейд провели! — воскликнул князь. — Да тут почти…

— Почти двадцать километров, — быстро проговорил Паскевич. — Мы уже выяснили, что в пути они поочередно гостевали в деревне у одного солонского старосты, не доложившего об этом. По-видимому, он с маньчжурами заодно.

— Ясно, — задумавшись, проговорил Вячеслав.

— Староста схвачен и сейчас сидит в подвале, — тут же доложил Лазарь. — Вместе с чиновниками-маньчжурами, воинов мы перебили в бою.

— Кстати, Вячеслав Андреевич, суд будем устраивать? Или… — помедлил Игорь.

— Какой суд? — удивился Соколов. — Трибунал! Мы же на войне, а не в бирюльки играем! Как говаривал Владимир Ильич, миндальничать с мерзавцами не приходится! — Матусевич удовлетворенно кивнул. Кто такой этот Владимир Ильич, он уже знал, а Вячеслав между тем продолжил: — Игорь, когда собираешься выступать? Должна быть полная готовность, а ты уверен в корейцах? — Соколов внимательно посмотрел на своего воеводу. — Не подведут? Винтовки не должны попасть к врагу.

— Вячеслав Андреевич, выступаем через двое суток, — спокойно отвечал Игорь уверенным тоном, чуть улыбаясь. — Что я могу сказать насчет полка Хеджона? Они не новобранцы, не крестьяне. Это опытные воины, причем практически все изначально стрелки. Уверен ли я в них? Конечно, я уверен!

— Тем более командовать операцией будет Мирослав Гусак, профессионал в деле осады лагерей террористов с их последующим уничтожением. И в Галиции, и на Кавказе он всегда проявлял себя с самой лучшей стороны, — добавил Паскевич.

— Хорошо-хорошо! — поднял ладони в умиротворяющем жесте Соколов. — Это ваша епархия! Надеюсь, только тех странных европейцев приведете мне живыми. Нам нужна информация!

Матусевич степенно кивнул, после чего снова взялся за карандаш:

— Я продолжу, с вашего позволения?

Берег Илима, Железногорск

Июль 7153 (1645)

Этот город мог бы претендовать на звание самого закрытого из всех поселений первоангарцев, будь у них такая необходимость. Хотя, по сути, так оно и было — вкупе с «химгородком» Порховом случайных людей там не было. Люди Строгановых, коих уже не раз выпроваживали прочь из пределов Ангарии, например, дорого заплатили бы, чтобы побывать в обоих производственных центрах. Кстати, на следующий год химическое производство профессора Сергиенко и Мак-Гроу ввиду расширения технологической базы и номенклатуры получаемых продуктов переводились на Ангару, в Усолье. Строительство цехов и лабораторий на новом месте велось с прошлой весны. Немаловажным был и экологический фактор — поселок находился практически на берегу Байкала, а потому рисковать химикам было нельзя. На новом месте изначальным было условие обеспечения максимальной экологической безопасности работ. Это правило ставилось во главу угла.

Лето профессор Радек проводил на берегах Илима, что для него стало уже традицией. Отпустив старшего сына Мечислава на Амур, Николай Валентинович с женой Устиной и младшими детьми — Ольгой и Богданом — прибыл в Железногорск вместе с небольшой группой окончивших спецклассы ребят. Теперь им предстояла цеховая практика, по результатам которой часть из них вольется в ряды металлургов, а другая часть снова будет выбирать свой путь в жизни. Благо, имея на то желание, применить свой ум и свои руки молодым людям было совсем не сложно. Как и достичь со временем уважаемого обществом уровня мастерства.

После осмотра производственных помещений Радек заглянул в одну из комнат отдыха рабочих. Комнатой это просторное и светлое помещение называлось по привычке. Покуда здесь было тихо, лишь в дальнем углу две поварихи раскладывали на длиннющий стол поддоны с пирожками, овсяным печеньем с орехами и ягодами, ставили кувшины с компотами и кастрюли с чаем, готовясь принимать дневную смену работавших в одном из цехов мужчин. Ответив на их приветствие, Николай Валентинович вышел, не желая отвлекать женщин от работы. Сопровождавший его начальник производства металлоизделий Борис Иванович Лисицын предложил Радеку пройти в его кабинет, находившийся в левом крыле здания на втором этаже. Радек заметил, что Лисицын прячет в уголках глаз улыбку, а значит, этот старый крокодил что-то приготовил. Какой-то сюрприз, не иначе.

Поднявшись наверх, профессор толкнул дверь своего кабинета, которую последний раз прикрыл осенью прошлого года. Мельком оглядевшись, он тут же приметил до боли знакомые очертания в самом углу кабинета. Справа от висевшей позади стола карты, на которой помимо прочего были отмечены районы с доступными для добычи ресурсами, стоял высокий и узкий застекленный шкафчик с резным навершием.

— Боже мой, ходики! — воскликнул профессор. — Не может быть…

В прошлой жизни Радека, на окраине Мукачева близ замка Паланок, в его родном доме стояли практически такие же часы. И гирьки на цепочках были схожими — в форме шишек.

— Кто делал? Почему сразу не доложили? — немного волнуясь, спрашивал Лисицына Николай.

— Юрий Павлович Левашов, слесарь-инструментальщик с НИИ авиационного приборостроения, — довольным голосом отвечал начальник.

— Борис Иванович, а как же моя перепись?! — снова повысил голос Радек. — Я что, просто так затевал списки? Каждый должен был указать свои знания и умения! Черт знает сколько лет прошло, и теперь сюрприз!

— Так ведь Юра был необходим на основном производстве, — мягко парировал Лисицын. — У него золотые руки…

— Вижу, что золотые! — скорее по инерции кипятился профессор. — Это не только необходимо нам, но и отличный товар на экспорт!

— У него в подсобке есть еще несколько экземпляров, — сообщил малость сконфуженный Борис Иванович. — Доводит до ума, появилось больше свободного времени.

— Ученики у него есть? — хмуро спросил Радек.

— Да, были мальчуганы…

— Пошли за ним человека, Борис, — устало проговорил Николай, усаживаясь в кресло. — И давай пока вернемся к пороху. Проблема решаема в короткие сроки?

— Вполне, — кивнул Лисицын. — Если Сергиенко по нитроглицерину и нитроцеллюлозе вышел на стабильные пятьдесят килограммов в месяц, то в потенциале сможет давать гораздо больше. У нас все готово к производству магазинок. Сто стволов в месяц дадим, проблема боеприпасов решается — подмастерья как нельзя кстати.

— Получается, как в войну — мальчишки у станка, — грустно улыбнулся профессор.

— Ну, у нас условия все же гораздо легче, — откинулся на спинку кресла Лисицын, расстегивая свой портфель. — Замечу, они сами горят желанием работать, как и те герои. Вот, — Борис Иванович протянул Радеку связанные тесемкой листы бумаги, — смотри сам. Тут общие сведения, далее я разбил по цехам.

— Угу, спасибо, — пробурчал Николай и углубился в чтение.

Через некоторое время вошел помощник Лисицына и сообщил, что пришел мастер Левашов.

— Егор, проси Юрия Павловича зайти и чайку нам организуй, пожалуйста, — негромко произнес Борис Иванович и встал, чтобы встретить Левашова.

В кабинет вошел невысокий мужчина лет пятидесяти с аккуратно подстриженной седеющей бородой в обычной для рабочих одежде из плотной ткани. Обменявшись рукопожатиями, мужчины расселись.

— Юрий Палыч, ну как это понимать? — начал Радек. — Что же я только сейчас узнаю о твоих талантах?

— А чего о них узнавать? — нахмурился Левашов. — Так, помаленьку балуюсь ходиками с кукушкой. Часами же у нас Гусев занимается!

— Ты мне зубы не заговаривай! — в свою очередь свел брови профессор. — Он хронометрами и барометрами занимается! И времени терять на излишние разговоры больше не будем. Тебе задача — организуй вместо подсобки свою мастерскую, где можно наладить производство и организовать обучение. Подбери людей, Борис Иванович тебе поможет. Но все же придется продолжать учить инструменталке молодежь в цехе! Сегодня, кстати, новая группа прибыла.

— Ясно, — натужно проговорил Левашов. — Три человека у меня есть, возьму еще…

— Не стоит, — тут же произнес Николай. — Три ученика в самый раз, кроме того, у тебя есть дети — вот их и учи.

— Юра, — улыбнулся Борис Иванович, — а неплохо же звучит — «Гусев, Левашов и сыновья, часы, хронометры и барометры»!

— У меня две дочери! — воскликнул довольный мастер. — Сыновей нет.

— И что же, ты упущение это думаешь исправлять? — Оторвавшись от бумаг, Радек поднял взгляд на слесаря.

— Шутишь? — не понял Левашов.

— Нет, — коротко ответил профессор и снова углубился в чтение. Мгновение спустя он хмыкнул и удивленно посмотрел на начальника производства: — По ванадиевой стали цифры точные?

— Точные, Николай, будь спокоен, — тоном уверенного в себе человека отвечал Лисицын.

— Так я, пожалуй, пойду. — Левашов встал с кресла и уж повернулся было, чтобы направиться к выходу.

— Юрий Павлович, погоди! — Радек встал со своего места. — Ты лишнего не думай, шутковал я. Ты мне вот что скажи… Ты, случаем, швейными машинками вкупе с часами не увлекался? Никоненко ничем помочь не сможешь?

— Нет, — развел руки слесарь. — Как-то не довелось. Но думаю, стоит глянуть, что к чему.

— Вот-вот! Ну, задерживать больше не буду. До скорого! — пожал ему руку профессор, проводив до двери.

До самого вечера Радек работал с бумагами, принимал начальников цехов, цеховых мастеров и специалистов, ведущих важные проекты или инженерные изыскания. Лисицын находился все это время рядом с профессором, помогая ему во всем. Вечером же, после ужина, товарищи наконец покинули кабинет, отправившись в цеха, где не так давно начала работу вечерняя смена. Там же были и практиканты.

— Большую часть, думаю, пока на снаряжение патронов следует отправить, — на ходу проговорил Лисицын, имея в виду новичков. Посмотрев на Радека и дождавшись кивка, добавил: — Для наших машинок их нужно не менее пяти десятков тысяч на каждую иметь уже сейчас.

Этот разговор велся о ставшем совершенно необходимым для ангарцев пулемете. В связи с уверенным выходом в северную Халху, а также из-за закручивающегося спиралью конфликта с империей Цин сей веский аргумент стал жизненно необходим в воинских подразделениях, пограничных укреплениях и городках Забайкалья и Маньчжурии. Ибо монгольские и маньчжурские степи, где гулял ветер да шелестели травы, для небольших отрядов сибирцев были покуда закрыты. Без надежного прикрытия из укрепленного острога малочисленным ангарцам ходу не было, нарваться на засаду или небольшой отряд противника было проще простого. А потеря даже одного человека для сибирцев была совершенно неприемлема. Что уж говорить о более серьезных столкновениях, где могли участвовать крупные конные отряды врага. Лишних жертв в них было не избежать. Лишь водные пути были абсолютно безопасны и полностью контролировались ангарцами.

Как и в случае с массовым внедрением швейной машинки, пулемет ждал своего часа. Если ранее десяток простейших машин челночного шитья вполне справлялись с работой, то сейчас требовалось значительно улучшить их работу, увеличить производительность и добавить функциональности. Над этим работал инженер Никоненко. С другой строчащей машиной — пулеметом — ситуация была несколько иная. Не сказать, что для него не было подходящих целей, однако общий уровень ведомого бойцами огня до сих пор позволял гарантированно уничтожать противника на расстоянии, не допуская с ним прямого контакта. Другое дело — столкнуться с войском, численность которого будет превышать десять тысяч воинов. А если это произойдет в неудобной для боя местности? А если это будет подготовленная засада? А если это будут тысячи конных лучников, способных выпускать тучи стрел, падающих с неба смертельным дождем?

Теперь, когда технология производства боеприпасов была налажена гораздо лучше, а частью и вовсе автоматизирована, а все стадии работ стали унифицированы, можно было задуматься и о применении пулемета. И не бояться огромного перерасхода патронов, коих машина выплевывала до пяти сотен в минуту.

Последним стал литейный цех. В наполненном металлическим лязгом и шипением пара просторном помещении Радек провел около часа, наблюдая за мастерами и подмастерьями, ловко, без лишних движений и суеты управляющимися со своей работой. Жарко…

— Выпуск! — Рабочие в спецодежде из суконки приготовились к приему расплавленного металла.

Из жерла конвертера вырывается поток пламени, проходит совсем немного времени, и из повернутой реторты в ковш, удерживаемый цепями, выливается сверкающая сталь. А следующая партия металла будет готова только через полдня. Кипит работа…

— Пошли, Борис Иванович! — махнул рукою в сторону Радек. — Взмок я уже!

Лисицын кивает и, утирая лицо тряпицей, направляется к выходу.

— Я смотрю, Дениса Рослякова в мастера перевел, — покачал головой профессор. — Молодой же…

— Молодой да ранний, — улыбнулся Борис. — К тому же, Николай, это моя епархия. За производство я отвечаю.

Раннее утро следующего дня

Посольский отряд капитана Ильи Лаврика в сопровождении отряда бурятского тайши Цэрена и казацкой полусотни, отправленный из Селенгинска в пределы Джунгарского ханства еще в апреле, до сих пор не давал о себе знать. Последний раз радист отряда выходил на связь в мае, когда сибирцы были в одном из западных кочевий алтан-хана, близ джунгарских границ. Связь была прескверной, что весьма озаботило селенгинского воеводу Петра Бекетова. С тех пор отряд на связь не выходил. Вплоть до сегодняшнего утра…

Радека разбудили под утро, только начинало светать. Неудовольствие профессора слишком ранним пробуждением мигом прошло, едва посыльный сержант, дожидавшийся его в зале, озвучил его причину. Пришло сообщение из Удинска — Лаврик вышел на связь!

— Вот текст сообщения! — Парень протянул два листа бумаги, исписанные убористым почерком, сбоку первого была приписка: «Верно, копия».

Николай Валентинович включил лампу под абажуром — тусклый свет растекся по просторному помещению. Поблагодарив посыльного, профессор присел на край кресла, после чего придвинул листы к лампе и погрузился в чтение.

Как и ожидалось, посольство на земле джунгар было встречено довольно враждебно — небольшое войско одного из ойратских князей народа хошоутов Торубайху окружило полуторасотенный отряд Ильи Лаврика. Лишь ценой неимоверных дипломатических усилий тайши Цэрена столкновения между бурятами и ойратами удалось избежать. Лишь после того, как Лаврику с помощью Цэрена удалось убедить князя Торубайху в своих благих намерениях, хошоут позволил посольскому обозу двигаться дальше. Но он, что естественно, прикрепил к сибирцам небольшой отряд всадников под командой своего старшего сына, а к хану Джунгарии Эрдени Батур-Хунтайджи немедленно отправил гонцов.

Лаврик попал на аудиенцию к хану только спустя полтора месяца тоскливого ожидания в лагере на берегу реки Улунгур. Хан с видимым трудом поддерживал разговор, говорил с прохладцей, будто ленясь. К тому же он постоянно отвлекался, покрикивая на своих людей, и даже пару раз выходил из огромной походной юрты, отвлеченный кем-то. Цэрен предположил, что дело в отсутствии богатых даров у сибирцев, а Эрдени, вероятно, до конца не понял, зачем ему докучают незваные гости. Однако вышло по-иному: хан знал, с кем он имеет дело, и даже напомнил о былом походе войска алтан-хана против одного из ойратских тайшей, где участвовали и ангарцы. Желая поскорее закончить разговор, хан резко предостерег князя Начина, то есть Сокола, от дальнейшего проникновения в земли Халхи, а также от союза с алтан-ханом, его жалким данником. После чего Эрдени, не пожелав выслушать Лаврика, приказал тому уходить прочь.

По словам Ильи, на обратном пути до границ Джунгарии и даже в землях алтан-хана его отряд сопровождало не менее чем тысячное войско джунгар, причем несколько раз кочевники пытались завязать конфликт с бурятами. К счастью, все кончилось вскоре после того, как забелели на горизонте горы монгольского Алтая. В одну из ночей джунгары просто ушли обратно, посчитав сопровождение достаточным.

— Вот такие дела, Борис, — произнес Николай Валентинович, после того как уже ближе к полудню обсудил этот неудачный поход с Лисицыным.

— Да, неважнецкие дела, — согласился тот, сохраняя озабоченное выражение лица. — Надо обсудить с товарищами. Еще один враг нам точно не нужен. Зачем нам с ними вообще конфликтовать? Пусть забирает себе этого алтан-хана!

— Ага, а потом они с маньчжурами будут по Забайкалью друг за дружкой гоняться! — воскликнул профессор. — Нет уж! А сегодня я уже с Петренко поговорил. Он сразу же предложил единственный выход в нашей ситуации.

— Что он предложил? — проговорил Лисицын.

— Нужны подрессоренные повозки, с десяток, а лучше два, — начал было Николай.

— Тачанки! — воскликнул Борис Иванович. — Верно! Будут повозки! Дай только срок!

Глава 10

Сунгари

Конец июля 7153 (1645)

Лунная дорожка блестела на темной и спокойной водной глади Сунгари, словно показывая дорогу рулевому. Ночь была светла от сияния полной луны и на удивление прохладна — над головами бойцов корейского полка, перевозимых на палубе канонерки и на барже, которую она тянула, облачками клубился выдыхаемый пар. Речной корабль шел по реке на малых оборотах, постепенно приближаясь к конечному пункту своего пути. Уже была видна чернота скальной громадины, на которой располагалась застава. Горели на причале далекие огоньки зажженных заранее фонарей, «Солон» замедлял ход, готовясь к причаливанию.

Берегом следом за полусотней даурских рейтар двигались пять сотен всадников, которых вел Ан Чжонхи. Этот офицер был прислан ваном Кореи своему сыну для помощи в командовании полком «Гнев». Ли Инджо безмерно доверял ему, потому Ан знал великую тайну замысла своего господина. Чжонхи ощущал на своих плечах тяжесть возложенной на него ноши, которую, по его мнению, принц до конца не осознавал. Уж слишком легкомысленно он относился к происходящему, к тому же Хеджон не горел желанием общаться с Чжонхи и тем более слушать его. Хотя, возможно, офицер был слишком требователен к принцу, который никогда не был близок к армии.

В ходе учений Матусевич лично убедился в высоких моральных качествах и тактических навыках Ана, утвердив его в звании подполковника. Полковничью должность занимал сам Ли Хо, формально командуя «гневными», а фактически он был вынужден слушать своих советников — присланного отцом Ана и ангарского майора Кима.

Наконец огни заставы стали совсем близкими, на берегу показались люди, на стене заставы был зажжен один из прожекторов, осветивший берег, и после недолгих маневров корабль причалил. Началась высадка полка.

— Причал теперь пора укреплять, — усмехнувшись, заметил Ким, глядя, как бойцы переносили на берег минометы, разобранные на три составные части, и с жалобным скрипом прогибались сосновые доски под их тяжестью.

— Верно, — кивнул серьезный Гусак и вскинул руку, отодвинув конец рукава. — Укрепляться тут самое время. Посмотрев на часы, Мирослав добавил: — Сергей, у тебя не более двадцати минут на сборы, выходишь к условленной точке у ручья. Волков ждет в перелеске, дорога ясна?

— Конечно, товарищ капитан! Уж сколько раз… Разрешите идти к своим людям?

Гусак коротко кивнул, проводив Сергея строгим взглядом, а сам в сопровождении старшего лейтенанта Линевича направился к гарнизонному радисту. Волков только что выходил на связь.

Назначенный Паскевичем на должность командира сводного подразделения разведчиков, в состав которого входили и проводники-дауры из числа лучших воинов, Иван Волков заранее выдвинулся со своими бойцами к передовой линии маньчжурских постов. При приближении основных сил разведчики, дождавшись к тому моменту подкрепления в виде шести десятков корейских воинов под началом Кима, должны были уничтожить караулы врага, чтобы обеспечить скрытность занятия полком позиций перед утренней атакой.

* * *

Наконец время пришло, и каждый воин, проверив легкий доспех и обнажив оружие, решительно проследовал за своим командиром. Передовой отряд, разбившись на четыре группы, каждой из которых была определена своя задача — один из ближних постов неприятеля, начал действовать. Группа Кима должна была уничтожить караул маньчжуров, числом около дюжины, располагавшийся на каменистом берегу шумного ручья, не слишком высоком, но, как пояснил Волков, ручей нужно будет перейти несколько выше по течению, так как фронтальная атака чревата возможной потерей фактора внезапности. Так и сделали. Намереваясь выйти к цинским стражникам с тыла, бойцы, перейдя ручей по выступающим из воды камням, скрылись в сосновом бору. Они неслышно ступали по будто пружинящему ковру из опавшей хвои, по зеленому мху, покрывавшему целиком даже крупные камни. Вдалеке послышался треск. Нога переднего даура замерла в воздухе и, словно размышляя, мягко опустилась на землю.

— Олень молодые рога чешет, — еле слышно пояснил охотник.

Тем временем рассветало, пробуждались дневные птицы, а между деревьев еще клубилась белесая дымка тумана.

Через некоторое время воины по знаку проводника замерли и опустились на колено, внимательно осматриваясь вокруг. Ким подкрался к ветвям кустарника, который охватывал широкую поляну почти со всех сторон. Даур пригнул одну из веток, и Сергей увидел красневшие поодаль угли, а дым почувствовал только теперь. Рука его сделала заученный жест — «приготовились!». Бойцы подобрались, их руки сжали оружие, кто-то надул щеки, теперь неслышно выпуская из них воздух. Поглядывая друг на друга, солдаты показывали командиру характерным взмахом свою полную готовность. Пошли! Дауры раздвинули в стороны кустарник, и корейцы ворвались на лужайку. Мгновение ушло на оценку обстановки, и тут же яростные вскрики наполнили небольшое пространство поляны. Самый отчаянный из бойцов напал на одного из двух бодрствующих противников и зарубил ближнего к нему оцепеневшего от неожиданности копейщика, не успевшего даже вскочить на ноги. Товарищ же его, не раздумывая, вонзил острие своего копья в не защищенное доспехами горло храбреца и, тут же вырвав его, бросился на ближайшего недруга, громко заорав во всю глотку. Маньчжура остановила даурская стрела, вонзившаяся ему в щеку, чуть пониже глаза. Завалившегося навзничь врага добил смертельно раненный кореец. Яростный хрип раздался из пробитой острием копья гортани, когда боец с яростью вонзил в грудь своему убийце его же собственное оружие. Оперевшись о древко, он тут же испустил дух. Бой закончился, едва начавшись, — остальные враги были изрублены и исколоты штыками в течение минуты. Но несколько воинов успели получить ранения, большей частью несерьезные.

Еще раз проверив в рассветном сумраке тела врагов, лежащие в разных позах, там, где их застигла смерть, Ким уже хотел было послать бойца на доклад. Но вдруг из кустов, отстоявших на десяток метров от опушки, где произошла схватка, неловко вывалился человек и, поддерживая руками порты, бросился в сторону маньчжурского лагеря, отчаянно вереща от страха.

— Уйдет! — яростно зашипел Сергей, резкими движениями расстегивая кобуру револьвера. — Проглядели!

Дауры вскинули луки. Первая стрела, выпущенная по улепетывающему к кромке леса подвывающему врагу, ушла в сумрак между вековых деревьев. Вторая пропала там же. Бежавший петлял между стволов, стремясь уйти от неизбежного. Еще раз хлопнула тетива. Коротко взвизгнув, маньчжур затих, — он успел миновать разящую без жалости сталь ангарских клинков, и лишь даурская стрела, третья по счету, сбила его с ног, с хрустом вонзившись в затылок.

— Василий! — окликнул легко раненного молодого даура Сергей. — Дуй к радисту с докладом. Чисто! И передай — есть отличная полянка для минометной позиции.

— Товарищ майор, — прежде чем уйти, амурец показал на свою щеку, — кровь у тебя.

— А-а, черт! — Ким отерся, и на ладони остался темный липкий след. — Ерунда! Поспешай!

Корейский полк с приданной ему минометной батареей и неполной ротой сунгарийских стрелков по следам разведотряда вошел в лес к полудню. Дауры и три десятка сунгарийцев оставались на заставе. Лошади, на которых добралась до места большая часть полка, были отогнаны коноводами на обширный луг ниже по течению, кроме двух десятков, на которых была навьючена амуниция.

Едва оказавшись на присмотренной Кимом поляне, командовавший операцией Мирослав Гусак немедля сформировал из отдохнувших бойцов два отряда по тридцать солдат для более глубокой разведки флангов маньчжурского стана. Назначив командирами лейтенантов Ивана Волкова и Ли Минсика, капитан приказал им обследовать лес вплоть до поросшей кустарником каменистой гряды, серо-зеленой щербатой стеной тянувшейся на горизонте. После этого у Гусака нашлось время на замечание Сергею по поводу потери бойца, а также он отчитал его за то, что тот без надобности влез в рукопашный бой, получив небольшое ранение.

— Не забывай, что ты у нас пока один такой — со знанием языка и письма вероятного союзника. Вот когда наши ребятки в Сунгарийске сдадут тебе экзамены по языку, тогда и лезь куда хочешь. А пока от передовой я тебя отстраняю. Смени Кангхо, его принц уже достал порядком, а Сонг парень молчаливый и угрюмый.

Вскоре капитан отправился осматривать укрепления маньчжуров на устроенную для этого площадку в окопе под высоченными соснами. С ним отправился и Ли Хо, сопровождаемый теперь Кимом.

— Сельгеи, скажи командиру, чтобы он дал мне свои увеличительные стекла! — повысив голос и с недовольством поглядывая на мельком улыбнувшегося уголками губ Сонга, попросил принц.

— Скажи ему обождать, — коротко ответил Киму Мирослав, не отнимая глаз от бинокля.

Он внимательно оглядывал земляной вал, тянувшийся по периметру вражеского лагеря, отмечая прикрытые ветошью места на валу, где, по его мнению, следовало ожидать установленные европейскими инструкторами орудия, а также изгородь, прикрывающую возможный проход внутрь городка. Несколько наблюдательных башенок находились за валом. Внутри лагеря продолжалась стройка, ветром доносился лязг железа и крики маньчжуров, деревянный треск. Вились с десяток дымков.

— Иезуиты неплохо потрудились. В меру своих способностей, — не спеша проговорил Гусак, передавая бинокль Хеджону, который уже с десяток минут как нетерпеливо изъявлял желание впервые посмотреть на вражеский стан не из увеличительной трубы, подаренной ему Кимом, а исключительно в бинокль спецназовца.

— Воины империи Цин даром времени не теряли! — воскликнул мгновение спустя принц.

— Деревоземляное сооружение будет хорошо держать обстрел ядрами, — заметил Мирослав. — Европейцы, видимо, не захотели поверить маньчжурам в том, что их враг имеет более совершенное оружие, чем привычные иезуитам пушки.

— Которые они помогают делать теперь и маньчжурам, — ухмыльнулся Сергей, — а китайцев, стало быть, научили.

— Ага, а теперь у них войнушка в самом разгаре — остатки Минской империи дерутся с молодым и сильным тигром — империей Цин. А нам с этого какая выгода? — посмотрел на Хеджона Гусак, ожидая, пока Ким переведет его слова.

— Если Цин одолеет Мин, то они навалятся на вас еще большим войском, — пожал плечами принц. — Разве не так?

— Так, — согласился командовавший операцией Мирослав. — Именно так… Виктор! — Мгновение спустя капитан окликнул радиста, закончившего принимать передачу. — Что там?

— Лейтенант Ли Минсик обошел лагерь неприятеля с правого фланга до гряды. Чисто! — доложил молодой сержант-радист.

Капитан Гусак взглянул на стрелки наручных часов — без десяти три. Люди давно пообедали, снаряжение и оружие несколько раз проверено, каждое подразделение знало свою задачу, орудия установлены на позициях. Пора бы уже начинать. Но что-то казалось Мирославу неправильным. Точнее, маньчжуры вели себя как-то неправильно. Не по-маньчжурски… Или, наконец, научились не кидаться сломя голову на противника, едва завидя его и находя его численность меньшей числа своих воинов. А они знали, что их северный враг уже тут. Немного ранее, перед обедом, несколько неприятельских всадников приблизились к опушке леса вблизи уничтоженного передовым отрядом корейцев поста. Однако цинские кавалеристы, не спешиваясь, прождали невесть чего некоторое время и внезапно ускакали прочь. Проверили, так сказать, своих караульщиков. Уж не знал Гусак, как именно проходят смены у маньчжуров, но эти парни подвох явно учуяли, и в стане врага вскоре началось движение. Однако оно было несколько не того масштаба, который ожидал штаб Мирослава.

Между тем ветер донес раскатистые хлопки частой стрельбы с той стороны леса, где должен быть лейтенант Волков.

— Вызывай Волкова, Виктор! — хриплым голосом приказал радисту капитан. — Что за черт, засада?!

Однако вскоре выстрелы, неожиданно начавшись, так же резко стихли. А спустя минуту Иван сам вышел на связь. Лейтенант доложил, что его бойцы напоролись в зарослях орешника на расположившихся там маньчжуров и ополчение дючеров. Волков сообщил и о том, что враг после небольшого столкновения, потеряв нескольких воинов, организованно отошел. И после в атаку противник так и не кинулся, несмотря на его очевидное численное преимущество. В конце сообщения Волков информировал Гусака о наличии трех легкораненых солдат, которым оказывается помощь.

— Будет ли приказ о моих дальнейших действиях, капитан? — продублировал радист последнюю фразу лейтенанта и внимательно посмотрел на Мирослава.

— Ждать подкрепления, при атаке превосходящих сил врага ретироваться, — тут же ответил Гусак и добавил: — Странно…

— Товарищ капитан! — Ким указал на часы, имея в виду назначенный на три часа дня обстрел городка из минометов. — Время идет!

— Отставить обстрел! — отрубил Гусак. — Они что-то задумали, обождем пока. Возможно, и вовсе обойдется… Ким, роты Сонга и Хона — пятиминутная готовность к выдвижению на позиции, занимаемые разведчиками Волкова. Гренадерам получить гранаты и панцири!

Сергей тут же отправил посыльных к ротным командирам, чтобы получили необходимые инструкции.

— Кангхо, вместе с Хоном поступаешь под командование лейтенанта Ивана Волкова. Отправляйся немедленно, — приказал Ким Сонгу уже по-русски. — Ориентируйся на орешник.

— Есть, — кивнул кореец.

Вскоре две сотни стрелков-азиатов, часть из которых пополнила свой боезапас парой гранат, засунутых за пояс, исчезла среди старых сосен. Гранаты, приводимые в действие выдергиванием вытяжного шнура, очень напоминали немецкие колотушки времен Первой мировой войны. По сути, они ими и были, повторяя их простую и недорогую конструкцию. В сунгарийское войско колотушки стали поступать год назад в связи с требованиями Матусевича, бойцы которого все чаще стали вступать в схватки с дючерскими мятежниками, сидевшими за валами и частоколами своих лесных городков. А в таежные дебри артиллерию не затащить, да и развернуться ей там негде. Поэтому майор спецназа КГБ Русии инициировал создание панцирно-гренадерских взводов под командованием толковых офицеров. Они наводили страх на бунтовщиков, заставляя их бежать прочь сломя голову, едва суровые ребята с намалеванными черепами на касках появлялись вблизи мятежных поселений.

Тем временем Гусак продолжал держать связь с разведотрядом. Волков передавал, что маньчжуры ведут себя смирно и до сих пор агрессии не проявляли. Лишь около получаса спустя сунгарийцы поняли, чем было продиктовано странное поведение врага, — на валу городка отодвинулась изгородь, и в образовавшийся проем выехало с десяток всадников с развевающимися на ветру стягами. В стане неприятеля завыли трубы и забили барабаны.

— Этого я и ожидал, — процедил Мирослав, оглядывая парламентеров в бинокль. Не найдя среди них европейцев, Гусак разочарованно проговорил Киму: — Сергей, приготовь дюжину отличных стрелков.

Маньчжуры остановили коней на лугу, среди высокой травы, не доезжая до опушки пары десятков метров. На них были устремлены сотни внимательных глаз корейских стрелков, скрывавшихся в тени леса, за стволами огромных сосен, за бруствером неглубоких окопов. Люди ждали. А Мирослав Гусак не спешил с ответным выходом, поглаживая морду смирной даурской лошадки.

Тепло одетые маньчжуры в цветастых, расшитых халатах и стеганых штанах, в войлочных сапожках с задранными носками тем временем обливались потом, находясь под палящим солнцем. Тяжелая материя полотнищ лениво колыхалась на высоких древках в руках хмурых знаменосцев. Лица маньчжуров были похожи, словно маски, одинаковые в своей холодной невозмутимости и твердой уверенности. Среди цинской делегации обращали на себя внимание двое пожилых, но крепко сидящих в седле чиновников. Сунгарийцы уже умели отличать их от других по особому головному убору с заостренным верхом, на котором было закреплено навершие в виде шарика из различных камней и металлов, которые определяли положение чиновника в иерархической лестнице. Выходило, что всадник, что был левее, мог быть помощником военного коменданта ближайшего гарнизона — Нингуты, что вряд ли, или Гирина, что было вероятнее всего. Ибо нингутинские чиновники после неоднократного разгрома их гарнизона и стен крепостицы утратили всякое доверие со стороны двора империи. Второй, маньчжур с цепким, колючим взглядом из-под насупленных бровей, был представителем имперского чиновничества, и, по всей видимости, именно он и был старшим среди прочих. Чиновничья должность конечно же не отменяла его военного прошлого, что было правилом среди маньчжуров.

Мирослав, рассмотрев парламентеров, отнял бинокль от глаз и, повернувшись к товарищам, коротко бросил: «Пошли…» — и надел солнцезащитные очки — светило палило немилосердно.

Через некоторое время Гусак, Ким, Ли Хо, а за ними и остальные, ведя коней под уздцы, вышли на залитый солнцем луг, где они забрались на них, чтобы быть наравне с цинскими всадниками. Один из бойцов, уперев конец древка в седельную лямку, развернул бело-сине-зеленое полотнище стяга Сибирской Руси.

Под аккомпанемент громкого стрекота насекомых, кишащих в высокой траве, группа сунгарийских переговорщиков верхами неспешно сближалась с маньчжурами. Мирослав не сводил взгляда с передних всадников врага — их лица продолжали хранить безразличие, казалось, они ужасно скучают и весьма недовольны тем, что им приходится ожидать каких-то варваров для никчемных разговоров. Будто у них нет других, более важных дел. Когда между двумя группами всадников оставалось около полутора десятков метров, Гусак заметил, что чиновник противника несколько подался назад, что-то спросив у военачальника. После его ответа они снова замерли.

Когда между двумя группами верховых оставалось несколько метров, командир сунгарийцев натянул поводья, и даурка тут же послушно остановилась. Сняв очки и коротко кивнув маньчжурам, Мирослав заметил-таки некоторые эмоции на лице чиновника — тот переглянулся с напряженным военным коллегой и, после некоторой паузы, оглядев корейцев, безо всяких церемоний заявил:

— Вы подданные белого князя северных варваров Сокола? А ты, — указал он длинным желтым ногтем на капитана Гусака, — чужеземец из-за моря. Таков ли ты, чужеземец, кои и в Гэмун-Хэцэне при дворе императорском обретаются?

Благодаря неторопливой речи маньчжура Мирослав понял практически все из сказанного. По приказу Матусевича, давно начавшего учить язык главного противника Сибирской Руси на Дальнем Востоке, и благодаря появлению рядом с ним Эрдени этим же пришлось заниматься и многим другим. Даже для простых стрелков были сделаны небольшие словари-памятки с фразами на языке противника. А Паскевичу, Гусаку, Киму и другим офицерам изучение языка вменялось в обязательном порядке. По словам Лазаря Паскевича, в свое время по служебной необходимости учившего сложнейший венгерский язык, маньчжурский теперь был развлечением. Чего нельзя было сказать о письменности — пробовать выписывать принятые маньчжурами старомонгольские вензеля было настоящей мукой. Кстати, Гусак помимо прочего отлично владел родным для себя словацким, а также сносно говорил по-польски. Среди спецназовцев Матусевича вообще было достаточно бойцов, для которых не были в диковинку восточноевропейские языки. Это объяснялось спецификой работы отряда на западном направлении — стыке границ Польши, Венгрии, Валахии и Русии. Теперь же сунгарийский воевода, открыв курсы маньчжурского и корейского языков в главном городе доверенной ему провинции, повторил опыт Ангарска.

Соколов в свое время организовал обучение английскому языку под началом нескольких пленных американцев, потом появились учителя датского и немецкого — чиновники, присланные королем Кристианом вместе с нанятыми в Копенгагене мастерами-корабелами. Кроме того, даже бывший гражданин США во втором поколении португалец Димаш Азеведу имел двух учеников. Вячеслав не считал это лишним, всякое знание имело положительные стороны. А португальский язык вполне мог пригодиться, когда сибирцы выйдут, наконец, в открытое море. Близ берегов Японии или Кореи появление этих выдающихся мореходов было весьма вероятным.

Пока же приоритет был за языком империи Цин, следующими по важности были монгольский и китайский, ведь большую часть имперского войска составляли эти народы.

— Гэмун-Хэцэн — маньчжурское название Пекина, — чуть слышно напомнил Мирославу Ким.

— Пусть Ли Хо ведет переговоры, — ответил Гусак. — А я некоторое время побуду иезуитом.

Хеджон заставил своего коня сделать несколько шагов вперед, чтобы обозначить свое главенство среди сунгарийских переговорщиков.

— Мое имя Ли Хо, я командую войском, которое по приказу князя Сокола пришло к незаконно построенному вами городку на земле солонов, его подданных, — заявил принц, с вызовом глядя в глаза чиновнику-маньчжуру.

— Ты хорошо говоришь на моем языке, Ли Хо, — ответил тот, поморщившись с досады, — но слова твои полны лжи! Земли, лежащие по берегам реки Черного Дракона, принадлежат империи Цин с давних времен, а народы, живущие там, являются нашими данниками.

— Это не так, — усмехнулся Хеджон. — Народ дауров, народ солонов и прочие народы, кроме немногих родов мятежных дючер, являются подданными князя Сокола.

— Богдыхан — суть Бог земной, равного ему на земле не может быть! — произнес запальчиво военачальник. — Но великий император милостив и великодушен. Князь северных варваров должен склониться перед властью Цин и принять ее всей душой. Тогда милостивый богдыхан одарит князя Сокола щедростью своей, утвердит титул его и даст ему великие дары.

— А если князь Сокол не послушает князей-регентов Доргоня и Цзиргаланя, правящих при малолетнем императоре Фулине, сыне великого Абахая? Ведь до сих пор все присылаемые войска находили на этих землях лишь бесславный разгром и смерть, — спокойным, но твердым тоном отвечал Ли Хо, поглаживая эфес сабли. — Судьбу Нингуты может повторить и Гирин.

Маньчжуры будто подавились гнильем, их лица стали пунцовыми от гнева и стыда, но они нашли в себе силы сдержаться, а военачальник, поборов приступ гнева, бросил:

— Не бывать тогда миру между нами… — и уже хотел поворотить коня, чтобы отправиться в лагерь, как заговорил Гусак:

— Его нет и сейчас! Что с того? Но говорят, что чужеземцы, служащие империи Цин, не льют вам лучшие пушки, которые мы льем для князя Сокола?

— Ложь! Эти варвары льют лучшие пушки по приказу для империи Цин! — гневно возразил военачальник.

— А еще говорят, что чужеземцы делают вам плохие аркебузы, а для Сокола мы делаем аркебузы, которые их бесконечно превосходят! А речные корабли, которым не нужен парус и гребцы? Делают ли их для империи Цин?

— Император прикажет, и они сделают их! — обернувшись, воскликнул чиновник.

После чего маньчжуры, словно по команде, принялись разворачивать коней.

— Если вы сейчас уйдете в свой стан, не договорившись о мире между нами, мы атакуем ваш незаконный городок и ваш отряд, что прячется в зарослях орешника близ той гряды! — повысил голос Ли Хо, повторяя слова Мирослава, и указал обернувшимся на возвышающийся вдалеке каменный гребень.

Его словам не вняли, что было неудивительно. Маньчжуры, брезгливо поморщившись, отвернулись и продолжали неспешное движение к городку. Едва ли они подумали, что предостерегающие слова варварского военачальника стоят больше усилий, потраченных на сотрясание воздуха. А вот наличие иезуитов среди людей князя Сокола их даже обрадовало — теперь к этим чужеземцам при дворе не будут относиться с тем беспечным уважением, как это происходит сейчас. Но откуда у ближних варварских племен появилась нужда в заморских дальних варварах? Неужели теперь погрязшим в дикости речным князцам понадобились знания о будущих солнечных и лунных затмениях? Зачем им угадывать погоду, ведь ранее им достаточно было обратиться к духам? Неужели им составляют календари-летосчислители?! Но как варвар будет им пользоваться? А если им и правда отливают пушки, которые имеются у армий Цин, воюющих с минскими мятежниками? Что задумали северные племена? Откуда у них взялась наглость уповать на свои угрозы великой империи, сокрушившей Минское царство? Эти вопросы, приносящие лишь смущение духа, роились в головах обоих чиновных маньчжуров. Ответов на них не было. Нужно ждать приказа великого князя Доргоня.

Начальник войсковой операции Гусак тяжелым взглядом провожал удаляющихся всадников противника. Выдержав паузу, он, выговаривая каждое слово, произнес:

— Разговор, стало быть, окончен… — и, повернувшись, окликнул трубача: — Юнпе! Труби атаку!

Гусак заранее обговорил действия отряда Волкова и минометной батареи при полном провале переговоров. Один из корейцев, приложив к губам трубу, вместо более привычных военных медных гонгов, принялся наигрывать нехитрую мелодию. Услышав ее, маньчжуры, что были чином попроще, стали то и дело оборачиваться на остававшихся до сих пор на месте переговорщиков. Что они еще хотели, эти недалекие варвары?

— Если они атакуют войско Саньта, то очень скоро об этом пожалеют, — нехотя проговорил Айжиндай, помощник гиринского фудутуна. — Там больше воинов, чем есть у этих глупцов.

— Стоит предупредить Саньту, — степенно кивнул даотай Дачэнь, совсем недавно назначенный на эту должность — советника цзянцзюня Гирина. — Отправь к нему гонца с сообщением о моем разрешении атаковать варваров, если они посмеют напасть.

Вскоре двое всадников отделились от группы и на рысях двинулись в сторону засевшего в орешнике тысячного полка селина Саньты.

— А гонцов они все же послали! — торжествующе воскликнул принц. — Видали?!

— Я не пойму, почему бы им не замириться? — проговорил Мирослав, когда с опушки леса также донеслись звуки трубы, сообщающие о том, что приказ принят. — Ведь так будет проще им самим!

— Учти, они еще до конца не приняли китайские ценности, — усмехнулся Ким. — Через пару десятков лет они вообще не стали бы с нами встречаться. Для них мы просто доставляющие всякие неприятности варвары, не стоящие лишнего слова. Я думаю, что майор Матусевич не совсем прав, желая достичь заключения договоров с маньчжурами.

Первые три мины прошелестели над головами сунгарийцев и упали за земляным валом, подняв в воздух клубы пыли. Следом за ними последовали еще и еще. С собою отрядом было взято полторы сотни зарядов — этого должно было с лихвой хватить для уничтожения маньчжурского городка. Три десятка мин было с химической начинкой, причем на этот раз концентрация отравляющего вещества была намного увеличена — враг не обойдется слезами, соплями и испорченными портками. Их приберегли для устрашения маньчжуров, если переговоры зайдут в тупик. Но сейчас они и вовсе провалились. Мирослав знал, что цинские чиновники способны «вести переговоры» месяцами, поэтому в определенный момент их стоило подстегнуть. Такой момент настал очень быстро.

Между тем над городком маньчжуров помимо пыльной взвеси появился и сизый хлорный туман. Не успевшая достичь открытого до сих пор прохода в лагерь, группа маньчжурских всадников, еле удерживаясь на гарцующих конях, не смела продолжить свой путь — в городке творилось нечто невообразимое, неописуемое. В нескольких километрах на северо-восток от городка маньчжуров, за земляные стены которого продолжали падать мины, наносившие тяжкий урон метавшимся в панике людям и животным, слышался лишь далекий сухой треск и гулкие хлопки разрывов.

Полк селина Саньты, командира полка знаменного войска, прибыл из чахарских земель в эти дикие земли данников империи — варварских племен солонов по приказу советника принца-регента Доргоня. Полковник знал, что от его солдат ждут того, чего не хватало прежним ополчениям, — стойкости и воинского искусства. Для этого были присланы и иезуиты, обитавшие при дворе столицы, прежде служившие империи Мин, а теперь и свергшей ее Цин. Поначалу Саньта согласился с Гон Салу, заморским военачальником, посоветовавшим советнику Дачэню укрыть свой лучший отряд в густом орешнике. Чужестранец полагал разбить воинство князя Сокола вне его речных крепостиц, где варвары якобы грозны безмерно. Он говорил, что, когда воины Сокола пойдут на приступ и увязнут перед фортецией, земляные стены которой не возьмут ядра варварских пушек, тогда селин и его полк должны будут атаковать врага в спину и уничтожить его, действуя совместно с крепостным гарнизоном. И Дачэнь, и Айджинтай одобрили этот план, поэтому Саньте ничего не оставалось, как также согласиться со словами чужестранца. Сейчас же воины, и несущие караул, и отдыхающие, косились на небо, словно пытаясь найти там источник далекого шума. Солдаты с непониманием и удивлением вслушивались в доносящиеся до них звуки, и в душе их зарождалась гнетущая волю растерянность.

Раскрасневшийся от обильного обеда и гнева, вызванного испорченным сном, селин Саньта появился у палисада из кольев и переплетенных между ними гибких прутьев, за которым располагалась передняя сотня, вскоре после того, как и до его ушей донеслись далекие звуки, похожие на взрывы глиняных сосудов, начиненных порохом. Наорав на развесивших уши офицеров (а те, в свою очередь, на воинов), он велел поднимать всю тысячу и готовиться к вероятной схватке с врагом, засевшим в зарослях напротив.

Между тем один из высших офицеров доложил Саньте о том, что ушедшие ранее воины, что должны были наблюдать за лагерем, не возвратились после того, как их смена ушла вчерашним вечером. Селин тут же отправил два десятка чахарцев разведать обстановку у городка — если это натиск противника, то его отряду нужно немедленно выступать. Возможно, караул пал в схватке с охотниками-лесовиками Сокола, поэтому он лично напутствовал офицера чахарцев.

— Обойди севернее, чтобы не наткнуться на врага, иди от поста к посту, — говорил Саньта, надевая с помощью слуги-китайца жилет с нашитыми на нем железными пластинами. — На выпасе возьмете коней. Вперед!

Приняв обеими руками стальной шлем, селин не успел надеть его на голову, как совсем недалеко разом грохнуло несколько разрывов — снова горшки с порохом! И тут же где-то впереди, в паре сотен шагов, раздался громкий треск, будто десятки пастухов щелкали своими кнутами. Саньта быстро нацепил шлем и вытащил из ножен тяжелую саблю. Издали донеслись вопли ужаса и боли, перемежающиеся с яростными криками сражающихся, — передовые отряды уже бьются с врагом! Саньта зарычал на офицеров:

— Собирать солдат в отряды! Живее же! Наступаем, на крепость напали!

Его уже окружили воины личной сотни, одни выставили вперед острия пик и трезубцы данджи, другие наложили стрелы на лук и внимательно оглядывались по сторонам. Саньта с гневом смотрел на остальных — многие бестолково носились по вытоптанной траве, опрокидывали котлы с едой, затаптывали костры да решительно вопили, готовясь к бою. Треск не прекращался, он становился все громче, его раскаты напоминали селину аркебузные выстрелы, но все же у аркебуз выстрел намного громче, он подобен грому! Полковой начальник оглянулся на торопливо раздувающих фитили аркебузир и немного успокоился, а через некоторое время его тысяча, чалэ, была готова к отражению атаки противника.

Непонятный треск становился значительно громче, но гораздо реже, крики также затухали, и вскоре стихло все. Саньта потрясенно вслушивался в тишину. Нет, как таковой тишины не было — птицы все так же беспокойно кричали, а в кронах деревьев гудел ветер, шелестя зеленой листвой. Было слышно, как возбужденно дышит стоящий рядом офицер, но сразу задержал дыхание, едва селин повернул голову в его сторону. Поскрипывали ветви деревьев, жужжал серый овод… Но впереди, за палисадом, была полная тишина, абсолютная! И оттого Саньте стало не по себе. Боясь себе в этом признаться, он сделал резкий жест рукой, отчего даже покачнулся.

Вперед!

Первыми за палисад ушли чахарцы сотника Абыху, храбрейшего воина из всего чалэ Саньты, ни единого разу не показывавшего врагу спину и всегда побеждавшего в схватках, даже в самых сложных условиях. Абыху и его солдаты должны будут разузнать, что происходит впереди, после чего селин сам решит, как следует поступить его тысяче. Атаковать противника в лесной чащобе или уйти к городку и помочь гарнизону, поступить по указанию чужака Гон Салу или решить дело самому. Саньта напряженным взглядом провожал чахарцев, которые переходили ручей, текущий близ палисада, ступая по мокрым камням. Вскоре, поднявшись на небольшое возвышение, солдаты исчезли из вида за стволами старых буков один за другим. Начальник знаменной тысячи чувствовал, насколько ему стало неуютно посреди леса. Ему было душно, да и доспех был словно тяжелее обычного, он будто давил на плечи, тянул к земле. Хотелось пить…

— Наваждение… — Саньта отер мокрый лоб и приказал принести воды.

Время шло мучительно медленно. А ведь еще не вернулись чахарцы, посланные к городку. Какие новости будут оттуда? Может быть, стоит отойти к лагерю, тем более там все стихло. Стихло? Селину не нравилась неопределенность. Пожалуй, стоит отойти.

И тут снова грянуло! Раскатистый грохот был совсем рядом, шумно ухнули и знакомые уже разрывы сосудов с порохом. Стоявшие рядом офицеры с волнением смотрели вперед, сжимая в руках рукояти сабель, порываясь броситься вперед и увлечь за собой солдат. Покуда их сдерживало только отсутствие приказа селина. Тем временем шум боя снова начинал стихать, и теперь более отчетливо стали слышны крики боли, хрипы, дикий кашель…

— Господин, мы должны атаковать, или они погибнут! — взвизгнул офицер, нервы которого были натянуты до предела.

— Заткнись! — рявкнул Саньта. — Может, наши лазутчики ошиблись в количестве воинов противника?!

И снова звуки схватки стали затухать. Выстрелы тех аркебуз, о коих говорили воины, которые столкнулись с передовым отрядом варваров, звучали все реже. Зато стали слышны яростные хрипы и тяжкий надсадный кашель, будто выворачивавший человека наизнанку. Послышались вскрики — впереди показались фигуры чахарцев. Они бежали на заплетающихся ногах, слепо натыкаясь на стволы буков, падая, они пытались подняться, но не у всех это получалось. Воины подались вперед.

— А ну стоять на месте! — закричал Саньта. — Стоять!

Его приказ подхватили офицеры, еле сдерживая порыв солдатской массы. Тем временем чахарцы, достигнув ручья, падали в него лицом и барахтались в холодной воде, словно пытаясь избавиться от мучений. Кто-то так и оставался без движения. Кто-то раздирал ногтями горло и щеки. Солдаты с широко раскрытыми от ужасной картины глазами разом ахнули. Селин понял, что, если он сейчас не уведет солдат к городку, его тысяча превратится в безликую массу паникующих и разбегающихся людей.

— Каждый сотник головой отвечает за сохранность его отряда. — Селин передал приказ и готовился уже отдать следующий, о немедленном отходе, как с небольшой возвышенности, где начиналась буковая роща, начал спускаться туман, клубящийся белыми языками. А вскоре донесся и серный запах, словно этот дым исходил из пасти дракона.

Последней каплей стало появление в этом смрадном дыму страшных фигур — один за другим они выныривали из него, словно из преисподней, из нижнего мира. Мира демонов. Человеческих лиц не было видно, лишь только покрытые черной кожей отвратительные рожи с круглыми наростами по бокам, а вместо глаз были поблескивающие на свету буркала. Кровь застыла в жилах солдат, и в этот момент Саньта понял, что он не успеет отдать второй приказ. Не отрываясь он смотрел вперед, не обращая внимания на разбегавшихся в панике солдат, — демоны, кто присев на колено, кто оставшись стоять, начали водить из стороны в сторону стволами тонких аркебуз, из которых время от времени изрыгалось пламя и дым. А на стволе аркебузы холодно поблескивали длинные ножи. Ноги селина подкосились, а горло перехватило, будто железной рукавицей, и дышать стало совершенно невозможно. Из глаз брызнули слезы, оттого что в них впилась сотня иголок, а кишечник в одно мгновение ослаб и немедленно опорожнился. Он попытался развернуться, броситься прочь, но не смог этого сделать. Саньта чувствовал, как его пытаются тащить оставшиеся при нем воины, но каждый из них то и дело падал на землю. Вскоре упал и он сам, повергнутый наземь сильнейшим ударом в грудь. Более он ничего не видел и не слышал, только чувствовал еле ощутимые удары по телу. Его воины, пытаясь спастись, наталкивались сослепу и на тело своего селина. Вскоре сознание его померкло, и Саньта получил, наконец, отдохновение.

* * *

Спустя без малого час городок был надежно блокирован, однако сунгарийцы, по приказу Матусевича, переданного по радио, оставили для бегства раздавленного и побитого противника просеку, что вела к берегу Сунгари. Натыкаясь повсюду на смертельные выстрелы из скорострельных аркебуз, маньчжуры и чахарцы, наконец, поняли, где им оставлена лазейка, и, бросая оружие и припасы, уходили по этой тропе. Но «гневные» пропускали далеко не всех — высшие офицеры уводились в сторону, простые же солдаты, цижэни, убегали прочь. Кроме того, этот способ фильтрации врага был необходим для поимки виденных разведкой европейцев, что были среди маньчжуров. По словам пленников, в лагере их было пятеро, а старшим среди них являлся мастер литья пушек и стрельбы из оных некий Гон Салу. У него в помощниках были Тьяго и Жан. Имена двух других иезуитов маньчжуры называли уж слишком вычурно, явно на свой лад.

— Переговорщики возвращаются, товарищ гвардии капитан! — доложил Гусаку посланный своим ротным стрелок. — Пешком идут!

— Хорошо, — кивнул Мирослав. — Но проводи ко мне только двух старших, остальных гони.

Закончив разбирать действия гренадерских взводов и их координацию со стрелками и разведчиками, Гусак поблагодарил офицеров-корейцев за удовлетворительную работу. Отличной или даже хорошей ее нельзя было назвать из-за некоторых огрехов и ошибок. Так, при столкновениях с чахарцами в орешнике и в схватках при разгроме лесного лагеря погибло четыре гренадера и двое дауров-стрелков. Также были и раненые, числом с дюжину, но большинство из них раны имели легкие. Не все гренадеры смогли выполнить задание до конца, были и те, кто оказался слаб. Так, несколько человек потеряли сознание при действии в наглухо закрытых одеждах и средстве личной защиты. Кое-кто и вовсе получил отравление из-за неумело надетого противогаза. Хотя требовать безукоризненного выполнения задания было бы излишне; главное — задача была выполнена, а корейцы Ли Хо и Ан Чжонхи получили боевой опыт при столкновении с сильным и свирепым противником, закаленным в боях с китайской армией империей Мин и восточной Халхой. Эти солдаты не были похожи на ополчения дючерских мятежников или гарнизонных отрядов маньчжуров, с которыми корейцы уже привыкли воевать. За переход на следующий уровень военного искусства плата взималась кровью — этого правила сложно было избежать.

Отличились и дауры — мало того что они, перебив охрану, увели у чахарских воинов табун коней, так еще и уничтожили врагов, бросившихся за ними в погоню. В итоге сегодняшнего боя городок был занят сунгарийцами, а маньчжуро-чахарское войско перестало существовать, лишившись не только припасов, знамен и оружия, но и самого главного — своего офицерского состава, захваченного в плен. То-то Матусевичу недавно пришли заявки от северобайкальской свинцовой плавильни на рабочие руки, числом в два десятка.

Едва ли не главным итогом боя стало пленение двух иезуитов, оставшихся в живых, — португальца Гонсалу ди Соуза и некоего Жана, назвавшегося Иоганном Паулем фон Рихтером.

Специалистов по португальскому языку среди спецназовцев, что естественно, не было. А вот с немецким дело обстояло лучше. Однако Мирослав понимал, что современный этому времени язык далек от того, на коем говорили немцы в его прошлой жизни. Здешний русский-то поначалу бывал для Гусака сложен, нужно было время, чтобы к нему привыкнуть.

— Мартын! — Капитан зашел в палатку связи к радистам. — У тебя немецкий — свободный?

— Нет, — покачал головой плотный, начинающий седеть лейтенант гвардии. — Я в польском хорошо секу, мазовецкий диалект. А в немецком Гамшик силен, старпом на канонерке.

— Точно! Вызывай Марека немедленно! — приказал Мирослав и вышел из палатки.

Задумчиво походив по бывшей минометной позиции, он окончательно составил для себя план дальнейших действий. Коль уж тот маньчжур был уверен в том, что он, Мирослав, есть такой же иезуит, что и те, кто служил империи Цин, то грешно будет разочаровать его в этом. Стало быть, он чужеземец на службе у Сокола, князя северных варваров. Отлично! Теперь нужно сыграть на противоречиях, представить маленький спектакль с далеко идущими последствиями. Только и всего. А то, что чужаки европейцы далеко не всем сановным маньчжурам при дворе малолетнего императора Фулиня и принцев-регентов по душе, Гусак знал уже давно. Тем лучше.

Двух чиновных маньчжуров — советника губернатора Дачэня и помощника фудутуна Айжиндая — привели на лужайку и долго держали на солнцепеке под дулами винтовок. Позже обоих иезуитов сунгарийцы пригласили в большую штабную палатку, причем полог был откинут таким образом, чтобы маньчжуры смогли увидеть все происходившее там. Европейцам предложили чаю, а также овсяное печенье с орешками и медом. Они сидели на удобных, обитых шкурами лавках со спинками. Маньчжурам не дали даже воды, продолжая держать на солнце под охраной двух дауров. На виду у важных пленников сунгарийцы нарочито шумно, с комментариями, осмотрели на предмет крепости тела двух десятков пленных офицеров из знаменного чалэ, а также захваченных в городке. После чего их отправили строем под присмотром всадников к берегу реки. Дачэнь и Айжиндай одновременно видели, как уважительно их враги отнеслись к плененным ими чужеземцам-христианам. Видит небо, для людей Сокола эти предатели и вовсе не были пленниками! Варвары с улыбками разговаривали с Гон Салу и Жаном, их похлопывали по плечам, подливали чай в чашечки…

— Это самый ужасный день в моей жизни! — со стоном протянул Айжиндай, ненавидяще смотря на шатер. — Я никогда не доверял им!

Дачэнь, насупленный, злой и мокрый от пота, молча отгонял жужжащих вокруг него слепней.

А через некоторое время из шатра вышел Ли Хо и, кинув одному из караульных флягу с водой, которую тот ловко поймал, приказал пленникам убираться восвояси.

— Гон Салу решил служить князю Соколу! А вы нам не нужны, — рассмеялся принц и вытащил из-за пояса свитки, завернутые в искусно выделанную кожу. — Эти бумаги надо передать принцу-регенту Доргоню, в них наши условия мира. А теперь уходите!

Глава 11

Балтика, остров Эзель — Эстляндия

Август 7153 (1645)

Вечером поднялся юго-западный ветер, принесший с моря долгожданную прохладную свежесть и мелкий дождик. Потому изрядно уставший от непривычной духоты, стоявшей на острове уже второй день, Брайан перенес общее собрание из прохладной нижней залы замка в свой кабинет, который находился в башне, именуемой «Упрямый волк». Название башни нравилось Белову, как и суровые стены замка, их угрюмая лаконичность и своеобразная красота. Конечно, в век постоянно совершенствующейся разрушительной мощи артиллерии укрепленные замки, стоявшие словно перст в поле, совершенно потеряли свое оборонительное значение. Аренсбургский замок в силу этих причин опоясывали куртины, соединявшие четыре бастиона, сооруженные всего лишь несколько лет назад под руководством шведского фортификатора Георга Швенгельна. При новой власти стены были укреплены и кое-где перестроены с учетом использования новых пушек. Брайан понимал, что, случись более серьезное нападение шведов, он сможет удержать лишь замок, обороняясь в нем некоторое время, продолжительность которого зависела только от количества боеприпасов. Эти мысли стали приходить в голову после посещения порта Пернов, где эзельцы были неласково встречены шведами.

Но прежде чем заняться делами воеводства, Брайану пришлось, по настоянию Тимофея Кузьмина, ненадолго окунуться в более приземленные проблемы. Причин тому было несколько: во-первых, коллективная жалоба горожан на нечестных торговцев, якобы обманывающих добрых жителей округи. Во-вторых, прошение нескольких рыбацких артелей с западного побережья острова умерить аппетиты аренсбургского ростовщика Шейлока, требующего огромные проценты у просрочивших выплаты рыбаков. Кроме того, пастор из церкви Святого Лаврентия сообщил о том, что в его доме укрылся эст, который спасался от погони. По его словам, два десятка эстов-косарей с острова Даго были вывезены на Эзель и насильно удерживаемы одним из немецких баронов в своем имении безо всякой оплаты уже второй год. Существуя на положении рабов, они слезно молили новую власть о помощи, опасаясь за судьбу своих близких, оставленных на Даго.

Проблема наиболее незащищенных слоев здешнего общества стояла уже давно, но покуда Белов и его люди старались не сильно вмешиваться в сложившуюся ситуацию, чтобы не поломать уклад жизни на островах. Ведь форсированное изменение этой ситуации могло взорвать общество и нарушить баланс сил. Немцы составляли тот костяк социума, на который опирались сибирские пришельцы, и лишить их привилегий — значило немедленно ополчить против себя этих людей. Но все же требовалось как-то отойти от принципов века. Ибо коль уж сказали ангарцы первое слово, то за ним должно следовать и второе.

А пока Белов, недолго посовещавшись с тем же Тимофеем, его отцом и Сергеем Бекасовым, своим замом по безопасности, принял необходимые решения сложившихся проблем. Для начала на городском рынке должен быть открыт Двор мер и весов, где покупатели будут проверять сделанные покупки. И коли продавцы будут нечисты на руку, то находящийся при дворе судебный исполнитель с помощью дружинников будет штрафовать провинившихся. Такие же дворы должны быть открыты и в других частях воеводства по мере необходимости.

С ростовщиками было сложнее. Для начала следовало переписать их поименно и выдать лицензию, чтобы нелицензированным кредиторам не было дозволено давать ссуды крупнее определенной суммы. Но в будущем Брайан решил избавиться от подобной публики, создав в столице воеводства кредитный банк. По замыслу Брайана, в нем следовало кредитовать жителей воеводства, но на несколько иных условиях. А именно применять взимание фиксированной единовременной платы, зависящей от суммы кредита, как условие получения денег, без применения ссудного процента. Возвращение же денег гарантировалось обязательствами дальнейшей службы воеводству. В самом крайнем варианте на семью должника налагалось служение за половинное жалованье на тех условиях и должностях, что будут определены судебным решением. Это было необычайно мягкими условиями, и Кузьмин, в отличие от Бекасова, советовал обождать с этим банком некоторое время.

С косарями было проще всего: в имение барона отправлялись дружинники Дильса во главе с толковым офицером. Им было приказано освободить эстов и сопроводить их и самого барона в город, для дальнейшего разбирательства в суде.

— Наложим на этого хмыря штраф за удержание людей, раздадим им деньги и отправим домой, — уже на ходу, согласившись с остальными, сказал Брайан, проходя во внутренний двор крепости.

В отделанном деревом коридоре, ведущем на лестницу в двухэтажные апартаменты воеводы, Белова уже ждал Йорг Виллемс, который, в отсутствие бывшего курляндского наместника Бруно Ренне, фактически занял его место. Взяв на себя бразды административного управления провинцией, Виллемс весьма недурно справлялся со своими обязанностями, а также изрядно помогал Брайану, периодически подсказывая ему решение тех или иных вопросов.

Кратко поведав Йоргу об идее банка, Белов удивил его, и курляндец голландских кровей предложил позже обсудить ее подробнее.

— Я вижу, у вас есть более важные новости, нежели кредитный банк, — пояснил Виллемс, присаживаясь за длинный резной стол для переговоров рядом с капитаном Карлом Пильхау, заместителем Конрада Дильса, пребывавшего до сих пор в Вердере. — Предлагаю начинать, герр Брайан.

Небольшому кругу приближенных людей Брайан рассказал новости — итоги своего недавнего визита в порт Пернау, по результатам Кальмарского мира переходивший вместе с округой под управление Аренсбурга. Послав делегацию курляндских чиновников на эзельской службе в город под опекой шведского отряда, сам Брайан остался на «Адлере», стоявшем в устье реки, — рисковать собой не стоило, а вот осмотреть стены города… Хотя какие там стены? В бинокль было видно, насколько слабо защищен город — земляной вал, опоясывающий постройки, соединял между собой невысокие приземистые башни, и, хотя на валу угадывались позиции артиллерии, казалось, что эти неважнецкие укрепления рассыплются после первого же залпа. Швеция еще не настолько окрепла, чтобы заняться укреплением провинциальных крепостиц. А теперь время ушло и шведам остались лишь важнейшие города Балтии — Нарва, Ревель и Рига. Их бы укрепить да защитить.

Бургомистр Пернау, он же Пярну, или, на русский манер, Пернова, в отличие от стен города, выглядел уверенным и, по словам вернувшихся через несколько часов курляндцев, позволил себе быть невежливым. Он отказался не только следовать условиям Кальмарского мира, но и отверг попытки эзельцев передать ему для ознакомления бумаги, касающиеся и самого мира, и сдачи города. В документах определялись также условия выхода шведов с окрестных земель — от побережья близ Вердера до границы Руси у города Феллина. Однако и бургомистр, и шведский полковник, начальник гарнизона города, смотреть бумаги отказались, сославшись на отсутствие необходимых им для этого инструкций от генерал-губернатора провинции, и, в свою очередь, посоветовали эзельцам освободить Вердер и ближние к нему земли. На этом переговоры и завершились — шведы предложили гостям покинуть город.

— Что прикажете делать с этим, друзья? — оглядел товарищей Белов, задержав взгляд на Йорге.

— Попросить помочь нам короля Кристиана? — ухмыльнулся Бекасов, не поднимая головы.

— Разумно, — кивнул Виллемс. — Почему нет?

— Да что тут думать, герр Брайан? — рубанул вдруг отличавшийся обычно молчанием Карл Пильхау. — У нас сейчас тысяча двести вооруженных бездельников, которые давненько уже не вынимали шпагу из ножен! Им запретили пьянствовать, но и не предложили драки! К тому же мы потеряли несколько сотен солдат из-за закрытия кабаков и строгих правил службы…

— Мы потеряли сброд, — улыбнулся Йорг Виллемс. — Зато остальные получают увеличенный оклад и не жалуются. А вместе с дружиной провинция имеет две тысячи отличных солдат.

— Пора из дружины делать полк. — Сергей Бекасов напомнил Белову о своей реформе местного войска. — Добрать тысячу из наемников, и перед походом на Пернов, если ты решишься…

— У шведов может быть до четырех тысяч солдат, включая кавалерию, — перебив, заметил Виллемс. — К тому же новости, переданные через Дильса…

— Оксеншерна? — проговорил Белов. — Кристина уважила старика, а заодно отправила его подальше от столицы.

Бывший риксканцлер Аксель Оксеншерна, желавший не только по-хорошему уйти из большой политики, но и закрепиться на достойной должности, решил просить Кристину только об одном — назначить его генерал-губернатором Эстляндии, хотя бы и на небольшой срок, чтобы уйти на покой с почетом. Молодая королева понимала, что этот старый и опытный политик еще мог пригодиться королевству, поэтому ответила на просьбу Акселя согласием. Прежний королевский наместник, Эйрик Гюлленшерна, был снят со своего поста, как не справившийся с русским нашествием на шведские восточные окраины. При дворе же утвердилась фамилия Делагарди.

Оксеншерна имел свой интерес в этом назначении. Его несчастный младший брат, Габриель, пьяница и не лучший христианин, погиб в схватке с эзельцами. Островитяне, неожиданно для шведов оказавшие яростное сопротивление отряду шведских солдат, быстро очистили от небольших гарнизонов не только остальные острова Моонзунда, но и высадились на западном побережье Эстляндии. А теперь датский король выговорил для них Пернау с округой до границы с московитами. Неспроста таковое случилось, подумывал старый политик. Имел он и свое мнение на этот счет, поделившись им со старшим Делагарди. С ним у Акселя хоть и были неприязненные отношения, но Аксель знал — Якоб Понтуссон уважал его.

Было известно, что в прежние времена царь Иван Васильевич из старой династии хотел было, устроив брак между датским принцем и русской княжной, создать подвластное ему королевство в Ливонии. Хвала Господу, ему не удалось сие коварное начинание. Но сейчас, казалось, совершалась такая же сделка — датчане неожиданно уступили Эзель, а в Москву прибыл принц Вальдемар, граф Шлезвиг-Голштинский. Русские же поддержали Кристиана в войне, нарушив заключенный прежде со Швецией мир. Отличную сделку провернул Кристиан! Два заклятых врага шведской короны заключили между собой взаимовыгодный мир, позиции же королевства сильно пошатнулись — войскам, теряющим день ото дня десятки и сотни разбегающихся наемников, пришлось уходить из Богемии, из немецких земель. Наиболее боеспособные части концентрировались в Померании и части восточного Мекленбурга, занимая северные земли Пруссии и Речи Посполитой. Центром сбора стала округа Штеттина. Датчане же заняли Висмар, Штральзунд и Рюген, оттеснив шведов восточнее, к польским землям. Кальмарский мир утвердил такое положение дел. И в самом центре ливонских владений Швеции образовалось несомненно вассальное Руси и Дании государство, наподобие польской Курляндии.

— А поначалу оно прикрывалось вассалитетом этой самой Курляндии, — указывал Делагарди-старшему Оксеншерна. — Им удалось вовлечь в свои козни и герцога Кетлера.

— Кому будет нужна Нарва, если московиты станут торговать через Пернау?! — сразу понял замысел русских Делагарди. — Эзельцы станут воротами для русской торговли! И конечно же проклятые датчане будут иметь свою долю в этом предприятии!

Еще не прибыв в Ревель, Оксеншерна отправил приказ новому начальнику гарнизона Пернау полковнику Густаву Йохманну и бургомистру города Францу Тойреру, назначенному королевой из числа верных ей людей, в котором указывалось о необходимости держать город и порт в шведской власти, не допуская эзельцев к управлению. Королева Кристина одобрила это предписание, обещая чиновникам награду и защиту в случае военного столкновения. Позже таковое поведение своих людей Стокгольм объяснил бы недопониманием и своевольством военных. Ведь в карельской земле до сих пор происходят столкновения с царскими воеводами.

В тот же день в Вердер к Конраду Дильсу Беловым было отправлено письмо, в котором свежеиспеченному штаб-майору 1-го Эзельского полка вменялось осуществление догляда за дорогами, ведущими в Пернов, силами верных ему людей в Эстляндии. Отчеты о передвижениях шведов должны составляться самым подробнейшим образом и отправляться в Аренсбург немедля.

Остаток августа прошел в учениях полка и двух батальонов наемников. Солдаты учились в штурмовых колоннах и в рассыпном строю атаковать укрепления, обстреливая защитников — вязанки соломы, посаженные на шесты. Ранним утром, когда только начинала рассеиваться ночная мгла, очередная сотня штурмовала редуты, что в прошлом году были насыпаны на подступах к Аренсбургу, имитируя атаку на валы Пернова.

Конрад приехал в столицу воеводства в конце месяца с новостями, полученными из Ревеля: в Эстляндию прибыл новый генерал-губернатор провинции — Аксель Оксеншерна. С ним — около двух тысяч солдат, в основном недавно вывезенных из Штеттина. Эти вояки предназначались для пополнения эстляндских гарнизонов.

— Пора, Брайан! — заявил Бекасов в тот же день на очередном собрании, прибыв с маневров полка и ознакомившись с вестями от Дильса. — Тянуть больше нельзя. Если тут появится шведская эскадра, прежде чем Пернов будет взят…

— Понимаю, Сергей, понимаю, — тут же согласился Белов. — Вот только хватит ли нам двух тысяч солдат? Ведь гарнизон Пернова будет под тысячу воинов.

— Умело провести атаку — хватит! — убежденно воскликнул Сергей.

— Хорошо. — Брайан помассировал лоб. — В течение сегодняшнего дня решу вопрос о начале операции, поговорю с офицерами…

После совещания, закончившегося спустя пару часов, Бекасов задержался в кабинете и некоторое время молча наблюдал за Беловым, который все еще просматривал бумаги.

— Улучшений нет? — наконец спросил он.

— Что? — взглянул на него Белов. — А… Да, ей получше.

После тяжелых родов первенца супруга Брайана, Хельга, при крещении названная Ольгой, сильно ослабла, после чего и вовсе слегла. Ни местные эскулапы, ни современники Брайана помочь женщине не могли. Но к счастью, со временем ее состояние улучшилось, и она даже начала вставать, совершая непродолжительные прогулки с помощью нянек.

— Слава богу, — облегченно произнес Бекасов, вставая.

Подойдя к окошку, Сергей некоторое время любовался игрой солнечных лучей в окружавшей замок зелени и, уже поворачиваясь к товарищу, вдруг заметил нескольких всадников, быстро приближавшихся к мосту, который вел к центральным воротам на валу.

— Брайан! Глянь-ка, — подозвал товарища Бекасов. — Не иначе, что-то важное!

Всадников тормознули у ворот и внутрь верхом пропустили только одного, остальные вошли, ведя коней под уздцы. Гонец же, спешившись и бросив поводья пожилому эсту, устремился вперед по дорожке, ведущей от моста надо рвом к воротам замка.

— Ага. — Белов проводил бегущего глазами, пока тот не скрылся. — Надеюсь, вести будут добрые…

— Тут Грауль нужен, а он все в псковских землях обретается. Что ему этот Бельский наговорил только? — Сергей сокрушенно развел руки.

— А то без него не справимся? — удивленно посмотрел на друга Брайан.

— Нет, — смутился Бекасов, — не о том я. Павел в политике неплохо шарит, в дипломатии…

— Это да, — согласился собеседник.

Белов сел за стол, с тяжелым стуком положив перед собой револьвер. Медленно потянулись минуты, товарищи смотрели на дверь, ожидая гонца. Наконец загрохотали сапоги поднимающихся по лестнице людей. Дверь отворил один из охранников, и в кабинет ввалился молодой парень-датчанин из числа освобожденных гребцов.

— Паруса на горизонте, господин! Четыре корабля! — взволнованно воскликнул он, протягивая свернутую в трубочку бумагу — донесение из порта. — Стягов не видно, но тип шведский!

На Эзеле сразу же была объявлена тревога. Угроза очередного вторжения шведов заставила обывателей собирать все необходимое, чтобы организованно уйти в центральные, лесные районы острова. Паники в Аренсбурге не было, ибо для островитян таковое положение уже было не впервой. У защитников же было время подготовиться к обороне. В порту артиллеристы готовились встретить корабли врага во всеоружии, сотни полка занимали позиции, за ними располагались расчеты батареи минометов, привезенных Граулем из Ангарии.

Отправив несколько отрядов дружинников на осмотр побережья до Зонебурга и отдав последние указания Виллемсу, Белов забежал к жене, отдыхавшей во внутреннем дворике замка, прежде чем скакать в порт. Обеспокоенная Ольга при появлении мужа с трудом поднялась с креслица, опираясь на руку служанки, другая держала на руках малыша. Тут же была и семья Кузьминых. Сам Савелий Игнатьевич и вооруженная дворня. Уже хорошо.

— Брайан! — воскликнула Хельга.

Щеки ее горели нездоровым румянцем, а взгляд был полон тревоги. Она протянула руки навстречу любимому.

— Все хорошо, Оля, — обнял Белов легкую, словно пушинка, жену. Ее глаза беспокойно оглядывали лицо любимого, словно пытались сказать: «Останься со мной!» — Все будет хорошо! — повторил Брайан. — Не волнуйся… Мне надо уходить! А вы с Ромкой набирайтесь сил!

Уже через минуту кавалькада, выбивая копытами коней на высохшей после дождя земле дробный стук, покинула замок, устремившись к гавани, навстречу врагу. Четыре корабля шведов могли иметь на борту около тысячи солдат и до четырехсот матросов. Такой десант конечно же был не в состоянии захватить остров. Но артиллерийская дуэль с эскадрой противника вполне могла закончиться уничтожением аренсбургского порта и торговых складов. Кроме того, пришлось уводить на северо-восток весь невеликий эзельский флот во избежание его неминуемого потопления.

* * *

— Брайан! — Сильно волнуясь, Бекасов передал товарищу бинокль. — Вроде не шведы это.

— Похоже на то, — присмотревшись, согласился Белов. — Но эвакуацию отменять пока не буду, шведы могут пойти на хитрость. А на крайний случай тренинг не повредит.

Далекие еще корабли, выстроившись в линию, подходили к главной островной гавани. Сотни хмурых, готовых к бою людей, занимавших позиции близ береговой линии в порту, вглядывались в горизонт, ладонями прикрывая глаза от ярких солнечных лучей высоко стоящего светила. На небе не было ни облачка, начинало припекать, да и время тянулось медленно, словно превратившись в густой кисель.

— Датчане! — закричал вдруг кто-то во весь голос, встрепенув этим остальных.

— Стяги! Это датские стяги! — спустя некоторое время завопили несколько десятков глоток, возвестив о красных с белым крестом полотнищах, кои поднимали на кораблях, все ближе подходивших к порту.

Круглобокие, лоснящиеся влагой на солнечном свету фрегаты один за другим вошли на внешний рейд Аренсбурга — огромного, открытого с юга залива, находясь примерно в полутора милях от берега. После приветственных выстрелов береговых батарей корабли начали маневры, чтобы войти в гавань и спустить шлюпки.

И вскоре первая из них с шорохом ткнулась в мокрый песок острова. Встречавшая ее толпа восторженно завопила и принялась подбрасывать и широкополые шляпы с перьями, и войлочные шапки попроще. Первым на берег ступил коренастый, жилистый мужчина с коротко остриженными волосами, тронутыми сединой. Широко улыбаясь, он высматривал кого-то среди встречавших, которые что-то кричали ему чуть ли не в ухо, похлопывали по плечам.

— Оставь! Я сам! — ухмыльнувшись, остановил он попытку одного из местных данов снять с его плеча объемный рюкзак. — Сам донесу, не старик. — И принялся помогать сходить с лодки двум девицам, придерживающим полы длинных холщовых юбок.

Следом сошли несколько стрелков и молодых парней в простых рубахах грубого покроя.

— Ринат! — восторженно выкрикнул Брайан, с некоторым трудом пробравшись сквозь плотное кольцо зевак. — Ринат, наконец-то! С прибытием!

Белов бросился обнимать опешившего Саляева, который с удивлением всплеснул руками. Опустив рюкзак, он похлопал товарища по плечам.

— Брайан, ты это… Да ладно тебе! — усмехнулся татарин. — Стало быть, ты на меня больше зла не держишь за то, что я твою задницу в тайге поймал?

— Да ну тебя, — махнул рукой расчувствовавшийся Белов. — Как всегда, испортишь всю торжественность момента.

— А коли торжественность, — хмыкнул Ринат, — то где оркестр, где почетный караул, я спрашиваю?

Тем временем от берега по направлению к фрегатам стали отчаливать лодки, баркасы и захваченная ранее шведская галера. По словам Саляева, на остров надо было доставить около тысячи человек.

— Два фрегата наши, — махнул он рукой в сторону моря, когда страсти уже улеглись и пришло время убирать домашний скарб с множества повозок аренсбуржцев, чтобы из порта перевезти людей и грузы.

— Наши? — удивился в свою очередь Бекасов.

— Ага, — кивнул Саляев. — От щедрот королевских. Мы ему Гамбург, а он нам два фрегата, «Тролль» и «Беллуна».

— И все? — изумился Брайан, оглядывая корабли в бинокль.

— Нет, — оскалился в улыбке Саляев, — мы ему еще на блюдечке преподнесли городишки Глюкштадт и Любек.

По мере того как от фрегатов отваливали одна за другой лодки и прочие плавсредства, на берегу, помимо прибывших на отдых ангарцев, стали кучковаться группы бедно одетых людей. Количество их все увеличивалось. Они сидели и лежали на траве, подложив под голову свои пожитки, держали на руках детей, тихо разговаривали и озирались по сторонам. Вид их был совсем не такой, как у русских крестьян, — Белов вполне навидался предков, чтобы сделать такой вывод. Если у соотечественников вид был невозмутимый, настороженный, даже лихой и они не лезли за словом в карман, то эти люди были явно не в лучшем моральном состоянии, и морской переход был тут ни при чем.

— Замордованные какие-то, — кивнул Белов на ближайшую группу переселенцев. — Откуда они? Немцы?

— Не, это не немцы! — махнул рукой Саляев. — Кася! — позвал он одну из девиц, что были с ним в лодке: — Скажи воеводе, как имя твоего народа?

— Кашеби, господин, — чуть склонила голову девушка и махнула рукой в сторону: — А то словинци с Клюков!

— Не понял, — нахмурился Белов.

— Ну что тебе не ясно? — усмехнулся Ринат. — Чего брови сдвинул?

— Кашубы — славяне балтийского Поморья, — наставительным тоном произнес Бекасов, недавно подошедший к товарищам и слушавший разговор. — Так?

— Так есь, — кивнула девушка, потупив взор и вспыхнув румянцем, после того как Саляев привлек ее к себе, приобняв за талию.

— Так вы чего, вместе, что ли? — удивился Белов. — А как же на Ангаре…

— А ты болтай меньше о том, что тебя не касается! — с напором отрезал Ринат. — Скажи лучше, Грауль у тебя сейчас?

— Он в Феллине, у Бельского, — обидевшись, проговорил Брайан. — Городишко в двух дневных переходах от побережья.

— Это если обозом? — сощурился Саляев, тем временем предложив Касе присесть на его рюкзак.

— А если верхами, то от Пернова можно за световой день домчаться, только коней меняй.

Между тем к Бекасову подбежал парень и что-то быстро тому проговорил.

— Виллемс интересуется, сколько всего человек прибыло, — пояснил Сергей, — сколько воинов, сколько крестьян. Размещать же их надо, кормить.

— Крестьян двести шестнадцать, — тут же ответил Саляев. — Воинов шестьсот три. Наших погибло четырнадцать человек, пропала без вести рота Новикова, и, кроме того, я набрал в Мекленбурге немного охочих людей.

— Ну, я пойду помогу Йоргу. — Расстроенный потерями Бекасов поспешил покинуть беседующих. — Вам поговорить надо.

— Там мои кони. — Посуровевший от услышанных новостей о пропавших товарищах, Белов указал Саляеву на поднимавшийся над широким песчаным пляжем покрытый зеленью берег. — Давай в замок, там поговорим. Ты, как я понял, намереваешься в Феллин отправиться?

— Да надо бы, — протянул тот, почесывая отросшую за время морского перехода щетину. — Ладно, пока у тебя отдохну, а там видно будет. Пойдем лучше присядем где-нибудь.

К удивлению Саляева, на берегу, в стороне от широкой проездной дороги в город и стоявших рядами складов, нашлась тенистая рощица с установленными там лавочками.

— Твоя работа? — ухмыльнулся Ринат и оценивающе огляделся. — Мангала не хватает.

— Мангалы есть, — ответил Брайан, проводив взглядом пару нижегородцев, сопровождавших его везде. — Ты расскажи, как ты добрался, что было?

Через некоторое время Саляев, сидя в тени старого дуба, рассказал Белову о потере отряда Новикова, случившейся в жестокий шторм в Северном море, о своем победном марше из ютландского Колдинга, об удачном снятии осады с Глюкштадта и о почти бескровном занятии Гамбурга. В этом городе бегущими шведами были оставлены большие запасы пороха и иного армейского имущества. А после сего дела его батальон, прикрепленный к войску генерала Никласа фон Эверсманна, прибывшего из Копенгагена, после небольшого отдыха двинулся на северо-восток. Прежний его номинальный начальник, полковник Эрик Бухвальд, получив повышение до генеральского чина, остался в Гамбурге. Эверсманну король приказал совместно с эскадрой адмирала Ове Гедде занять несколько приморских городов, принадлежащих шведам, — Висмар, Вольгаст, Штральзунд и прочие, после чего выдвигаться к Штеттину. Войско, спешно собранное и перевезенное с датских островов, из Сконе, включая отряды, набранные в немецких провинциях, подконтрольных датской короне, шло дорогами Померании к устью Одры, занимая города и деревни, гоня шведов далее на восток. За время померанского похода произошло несколько боев и множество более мелких стычек, в том числе и в населенных пунктах. Именно там и погибли стрелки.

— Вроде городок замирен, — говорил Саляев, — а ночью раз тебе и драчка, потом находим трупы. Но это редко бывало. Обычно короткий замес бывал в городках или больших деревнях — не знаешь, откуда ждать выстрела, из-за какого угла…

— Так ваша задача — держаться за спинами датчан, разве нет? — Белов вскинул брови и повернулся к товарищу всем телом.

— А ты думаешь, я их вперед посылал?! — воскликнул Ринат.

— Ладно, не кипятись, — умиротворяюще проговорил собеседник. — А когда ты крестьян успел навербовать?

После недолгой паузы Саляев рассказал, как крестьяне-кашубы пристали к его отряду. В одной из полуразрушенных и почти пустых деревень, что было обычным для тех мест, ангарцев определили на постой. Там же находился небольшой отряд мюнстерцев, занявших деревню ранее, еще прошлой ночью. Оказалось, что для начала немцы выгнали из лучших домов всех их обитателей, а после принялись шарить и по остальным домам в поисках добычи. В итоге немногочисленные обитатели поселения бежали в ближайший лес, кроме десятка девушек, с которыми мюнстерцы решили позабавиться.

— И ты сыграл в Робин Гуда? — улыбнулся Брайан.

— А ты бы не сыграл? — совершенно серьезно ответил Ринат.

— Извини, — потупился тот. — Продолжай.

Саляев рассказал, что было далее… Войдя в деревню, батальон начал рассредоточиваться по домам, амбарам, сеновалам, чтобы отоспаться, тогда же стрелки и встретились с немцами.

— Встреча была вполне благожелательной, — вздохнул Ринат. — Как говорится, ничто не предвещало…

А ночью к Ринату караульные привели двух вдрызг пьяных немецких капитанов, которые приглашали господ офицеров, своих товарищей по оружию, разделить с ними выпивку и женщин, из которых оставалось нетронутыми только две. Ринату уже докладывали солдаты о женских криках, доносившихся с той части деревни, где были мюнстерцы, но тогда он решил не влезать — за это время он навидался всякого. Горе тем простолюдинам, на чьей земле идет война, да и жизнь их не стоит и ломаного гроша. Но на сей раз Саляев принял приглашение…

— Так я и встретил Касю и Марту, — растягивая слова, проговорил он.

Приведенные Ринатом в свою избу, девушки долго молчали, ожидая повторения того же, что произошло с их подругами. Но этого не было — их накормили и вскоре приказали ложиться спать. А наутро, с грехом пополам поговорив с ними на дикой смеси современного русского, польского и немецкого языков, девушек уговорили следовать за ангарцами, чтобы потом уплыть с ними в землю, где нет войны и нет той злобы, которой они успели навидаться за свой недолгий век. Те с легкостью согласились, чем немного озадачили Рината — уж слишком быстро это произошло. Так первые переселенцы и пристали к ангарцам, а далее, по мере продвижения батальона по землям кашубов и словинцев, их число только росло. Ушла с ангарцами и целая деревня словинцев, называвшаяся Клюки, а точнее, то, что от нее осталось, — всего три десятка голодных и оборванных людей.

— А знаешь ли ты, — неожиданно сменил тему Саляев, — некоего Олафа Ибсена, норвежца? Он капитан фрегата «Крутобокий Олаф».

— Нет, — ответил находящийся под впечатлением от услышанного Брайан. — А что?

— Я его видел в порту Штральзунда, куда мы прибыли после заключения мира из-под Штеттина, который мы даже не осаждали…

— Ближе к делу, — попросил Белов.

— Вот… Этот круглобокий хмырь говорил о том, что скоро он и еще один капитан, кажется Йенсен… — не спеша говорил Ринат, испытывая терпение Белова, — перевезут на Эзель моих артиллеристов из Кальмара, а с ними заодно и некоего Василь Новикофф и его солдат. — Саляев улыбнулся, видя, как удивленно отреагировали на радостный вопль воеводы мужики, сидевшие на ближней скамейке. — Кроме того, этот пройдоха, узнав, что со мной кроме солдат на фрегат грузятся и крестьяне, из-за которых, кстати, я потратил прилично денег, — повысил голос Ринат, — тут же предложил мне свои услуги по доставке живого товара до Аренсбурга…

— А ты? — вскинул брови Белов.

— Сам будешь говорить с ним, когда он привезет Новикова, — буркнул Саляев.

Помолчав с минуту, глядя, как постепенно на пляж прибывает все больше повозок, Ринат встал с лавочки и произнес:

— Теперь можно и в замок, Бекасов сам разрулит. Пойду девчонок позову.

— Кстати, если у тебя вдруг появится желание обвенчаться с той же Касей, отец Феодосий или пастор Урбан к твоим услугам, — проговорил Белов, язвительно улыбаясь.

— А может, и захочу! — обернулся Саляев и подмигнул товарищу. — А вот мои ребята твоему Феодосию точно работы добавят! Девок себе похватали…

— Насильно похватали? — оторопел Белов.

— Какое там! — махнул рукой Ринат, поднимая рюкзак и позвав кашубок. — Те рады были вырваться с войны. Да и семья лишнего едока сбагрить ужасно рада. Некоторые канючили: возьмите, мол, девку!

— Так плохо все?

— Мля, Белов, ты москвич, что ли? — повысил голос Ринат, подходя к лошадям, отчего два нижегородца, сопровождавшие своего начальника, сей же миг угрюмо насупились. — Это у тебя тут лавочки, дорожки, цветочки… А там, в этой долбаной Европе, полный мрак, по крайней мере там, где мы были. Серое все: дома, небо, люди… Тоска и безысходность.

— Тогда тот норвежец сможет легко вербовать переселенцев? — натягивая поводья, чтобы повернуть коня, спросил Белов.

— Если ему за такие штуки горло не перережут — не всякому владетельному господину захочется рабочей скотинки лишаться, — отвечал Саляев. — Обдумать все это надо хорошенько, ибо идея зачетная.

— Тоже верно, — задумался Белов.

— Кстати, Брайан, у тебя там в замке есть приличная купальня на четверых? — ощерился Саляев, обернувшись на прильнувшую к нему Касю. — Марта пока свободна. — И от души рассмеялся, увидев удивленно-сконфуженное лицо Белова.

— У меня жена и ребенок в замке! — еле сдерживая эмоции, ответил Брайан. — Что ты мелешь?!

— Ладно-ладно, Белов! Ты не сердись, шуткую, устал я. Отдохнуть хочу…

Остаток пути всадники не проронили ни слова. Каждый думал о своем.

Владиангарск

Август 7153 (1645)

Раннее утро на Ангаре, еще клубится над водой туман, и сумрачно вокруг. Псы побрехивают сонно, с ленцой, но во многих домах уже горит свет фонарей, а белый дым из труб уходит вверх — жители завтракают. Наступает новый день. Вячеслав также встал рано — не спалось, да и вскоре должны быть готовы тексты радиограмм — отчетов с мест.

В пограничный город Вячеслав прибыл один, без семьи — и только из-за того, что снова объявился Дмитрий Андреевич Строганов собственной персоной, на этот раз не прячась за личиной приказчика. Кроме того, за последние два года не было поймано ни одного строгановского шпиона, ставших было уже привычным явлением для граничной стражи. Весть о себе Дмитрий Андреевич дал сразу по прибытии в Енисейск, зайдя на Ангарский двор. Там же он и остановился, ожидая парохода, который отвез бы его в земли князя Сокола. И вчера «Гром» доставил полновластного хозяина огромного края, представителя фамилии зачинателей сибирской экспансии русского народа, в свое время призвавших себе на службу самого Ермака, во Владиангарск.

Дмитрий Андреевич был тут во второй раз, и если в первый не все пошло гладко, на сей раз должно быть по-иному, думал Вячеслав. Иначе Строганов не приехал бы сам, ибо столь образованный и дальновидный человек не станет собираться в долгую и сложную дорогу ради баловства. Наверняка он едет с выгодным предложением — таковым вполне могло быть получение участка его огромной империи, скажем, на среднем Урале, для совместной работы. Соколов был готов положительно ответить на этот вопрос, коли он прозвучит.

— Доброе утро, Вячеслав Андреевич! — В кабинет вошел молодой человек и положил перед Соколовым листы бумаги. — Радиограммы с Амура — Зейск и Албазин.

— Спасибо, Антип, — поблагодарил юношу Вячеслав. — Попроси Любашу принести еще чайку и пару пирожков.

Хлопнула дверь. Откинувшись в кресле, князь углубился в чтение. Вести ожидаемые: снова дауры бегут во владения Ангарска, в Зейске продолжают направлять людей южнее, изыскивая для них места, годные для поселения. Казачки, словно не видя пример мирного, даже союзнического сосуществования ангарцев с амурцами, продолжали совершать опустошительные набеги на туземцев, не желая растить хлеб и обеспечивать себя самостоятельно. Что же, присяги покуда принимаем, однако количество гостей не должно быть критическим. Негласное правило — посылать беглецов от казачьей вольницы в земли, покинутые дючерами, — работает. А территории, расположенные по берегам Амура, Уссури и их притоков, пригодятся и для русских переселенцев. Плененные иезуиты достигли Умлекана, хорошо. Албазин. Ага, первые недовольства амурцев из-за несправедливого, по их мнению, дележа земли. Князь даурский Иван, согласно инструкциям из Ангарска, отправляет младших сыновей местных старейшин и князцов на службу. При этом к семейной земле новая не прирезается, а остается старшему сыну по правилу майората. Посмотрим, как эта система сработает, думал Соколов. Так, корветы доводятся согласно установленным срокам. Течи в корпусах нет. Отлично.

— Вячеслав Андреевич, Строганов просит его принять, — снова зашел Антип, пропуская вперед шедшего следом Петренко.

— Говорят, он еще затемно поднялся, — сообщил Ярослав, садясь рядом со своим начальником. — Ночные? — указал он на бумаги.

— Да, почитай. — Вячеслав передал ему тексты радиограмм. — Не нравится он мне…

— Кто? А, Строганов-то! Да, скользкий типчик, — согласился Петренко. — Но все же семья эта для России немало хорошего сделала.

— Семья — да, я про Дмитрия, — отвечал Вячеслав. — Он мне с первого раза не понравился.

— А что тут такого? Человек печется о своем деле, семье, а может, даже и стране, — проговорил Ярослав, пробегая глазами по докладам с Амура. — Сын твой в Албазине останется?

— Пусть при верфи будет, — кивнул начальник. — А если Строганов часть бизнеса предложит или слияние активов?

— Вполне возможно, — буркнул Петренко, отрываясь от чтения. — Почему нет? Если будет достойное предложение, можно работать вместе, но не давать ему прорывных технологий, ибо дров наломать всяко можно.

— Посмотрим, Ярослав…

— Пойду я тогда за ним. — Отложив бумаги, местный воевода поднялся с кресла.

Спустя пару десятков минут дверь в кабинет открылась и внутрь вошел молодой мужчина. Увидев Соколова, он улыбнулся и, склонив голову, весьма вежливо поздоровался, не забыв спросить Вячеслава о его здоровье, здоровье супруги и детей. Вместе с высоким гостем в кабинет вошел дородный мужчина с окладистой бородой, при нем были какие-то бумаги и небольшая сума. Он молча сел на лавку у окна, то и дело косясь на прозрачное стекло. Петренко сел на стул в начале длинного стола, Строганова Соколов пригласил сесть напротив себя.

— Дмитрий Андреевич, — спокойным тоном начал разговор Соколов, — чем вызван твой повторный приезд? Снова секреты наши вызнавать будешь?

Однако ответ Строганова озадачил Вячеслава. Не обращая внимания на не слишком учтивый тон хозяина Ангарии, он произнес заранее подготовленные слова:

— Ведомо ли тебе, Вячеслав Андреевич, что нонче на Москве деется?

— О чем ты? Говори прямо, Дмитрий Андреевич, — нахмурился Соколов.

— Государь наш, Алексей Михайлович, уж преставился, верно, — словно рассуждая, неспешно известил Строганов. Соколов мельком кинул взгляд на Петренко, но тот покачал головой — нет, жив еще. По крайней мере, в Нижнем, в самой западной фактории с радиостанцией, подобного не знали. — А ежели и жив, то до осени не доживет, — как будто угадав сомнения ангарцев, проговорил Дмитрий. — А покуда Земский собор соберут, год минует, а то и два… — Строганов внимательно смотрел на собеседника, ожидая его реакции на свои слова, однако князь ангарский молчал. — Борька Морозов… не любим людишками, не жалуют его и бояре с князьями… Говорят, — уклончиво продолжал гость, — Никита Иванович, дядька болезного государя нашего, замыслил на трон московский сам сесть. На хмельных пирах люди слышали его речи, на Милославских напраслину наводит…

— И Никита Романов тебе не по нраву? — усмехнулся Соколов.

— Отчего же, — развел руки гость. — Да токмо рыжий он, да и детьми его Создатель не одарил. Бают, не хорошо се.

— Кто бает? — на автомате произнес Соколов.

— А народишко! — махнул рукой Строганов. — Не примет он Никитку, потому как тот многое у немцев перенял: и в платье немецком ходит, и музыку немецкую же слушает. Даже холопов своих одел в немецкие кафтаны. Патриарх наш, святейший кир Иосиф, потому и не жалует Никитку, да не может управу на него найти.

Потом Строганов пустился в описание тяжкой доли людишек, коих «мошна Борькина придавила». Мол, устал народишко от налогов, коих все больше становится. Скоро взбунтуется этот самый народишко, не сейгод, так опосля.

— Что ты предлагаешь, Дмитрий Андреевич? — остановил Строганова Соколов. — Ты же за этим осилил тяжелый путь до Ангары? Мое дело какое?

— А что государю прежде давал, что данскому королю посылал — то мне дай! — изменился в лице Строганов, став похожим на хищную птицу. — Знаю я нужду твою — будут тебе людишки! Много людишек! Токмо дай мне оное!

— Зачем тебе? — удивился Вячеслав. — Как я знаю, ты и пушки льешь, и воинов у тебя во множестве.

— А не то все это! — воскликнул Дмитрий. — Ты токмо знай, убытку тебе не будет никакого! Уж я слово даю! А то и мастеров дай, не обижу…

— Смуту новую учинить хочешь? — нахмурился Соколов.

— А смута уже учинена! — отвечал гость. — А далее еще больше будет, когда Борька с Никиткой сцепятся! Вот уж где кровушкой реки изольются!

— Тебе в том каков интерес, Дмитрий Андреевич? — подался вперед хозяин Ангарии.

— Ведомо ли тебе, Вячеслав Андреевич, что род мой с Великого Новагорода исходит? Хочу я оборонить отчие места от свар Романовых. Свея поприжать, дабы торговлишку вести с прибытком.

«Вот оно что! Торговля! Напрямую через Ливонию торговать хочет, а не Скандинавию огибать из Архангельска», — осенило Соколова. Петренко тоже понял, куда клонит Строганов.

— Так, а мне какой прибыток с того? — задал свой главный вопрос Вячеслав.

— Люди бают, будто Рюрикович ты? В Новагороде многие знают о том и на Москве тож, — откинулся на спинку кресла Строганов. — Ежели трон московский займешь, то я на отчинных землях сяду.

Петренко едва не поперхнулся и схватился за подлокотники стула. Вячеслав же последовал примеру гостя и расслабленно откинулся на спинку.

— Я должен подумать, — проговорил он, — продолжим беседу за обедом.

Петренко, делавший характерный для тренеров жест ладонями, словно просил тайм-аут, удовлетворенно кивнул и встал.

Строганов улыбнулся, откланялся и вышел. За ним последовал и бородач.

— Ну, дела, Андреич, — выдохнул Ярослав, садясь рядом с глубоко задумавшимся товарищем, который немигающим взором смотрел в окно на чистое, без единого облачка небо.

Глава 12

Корела

Конец августа 7153 (1645)

Древний русский город, в который уже раз переданный переговорщиками-боярами заклятому врагу-соседу, — новая власть, появившаяся тут совсем недавно, но весьма крепко устроившаяся на этой земле, не желала сдавать неприятелю освобожденные ею территории, — этим летом опять активно отстраивался: ремонтировались приземистые каменные башни, постепенно заделывались провалы, зиявшие в стенах. Снова водворялись на место обитые железом проездные ворота в Круглой башне. Корельцев не нужно было уговаривать принимать участие в восстановлении их крепости и города, наоборот, приходилось одергивать тех, кто буквально истязал себя на работах. К началу осени четыре старых бастиона островной крепости, осыпавшиеся и захламленные, были укреплены, а на них устроены артиллерийские позиции, в том числе установлены орудия, вывезенные ангарцами из невских крепостей. До первого снега, полагал полковник Смирнов, основная часть работ будет завершена и останутся лишь небольшие доработки.

Андрей знал судьбу города и не желал повторения той ситуации, когда шведы осаждали им отданный, но не покорившийся город. Однако прибывавшие в августе на берега Ладоги посланцы от Боярской думы приказывали воеводе Ефремову отвести стрельцов к Сакульскому погосту, а от полковника Андрея Смирнова требовали немедля отбыть в Москву для дальнейшего пути к Ангаре-реке, поскольку дело, Руси нужное, было им исполнено. Гонцов боярских встречали, кормили обильно, даже парили в бане и с подарками отправляли прочь. Им, хмельным и сытым, вручались ответные письма от полковника — дескать, работа вовсе не исполнена, поскольку по указу государя сия земля русская отвоевана была у ворога, а потому только государь вправе эту землю отдать обратно. А покуда государь болезный и приказа дать не может, то он, полковник Андрей Смирнов, и воевода государев Афанасий Ефремов будут сию землю блюсти от неприятельских поползновений.

В один из дней поздним вечером в небольшом селении Сакульского погоста на юг от Корелы появилось четверо всадников. Уставшие после долгой дороги, они попросились на ночлег у местного старосты. Старик, помня строгий наказ, пришедший в свое время из крепости, немедля сообщил о чужаках, послав сына в Сакулу. Там, в доме пастора при бывшей лютеранской кирхе, была устроена караульная изба, в которой постоянно находилось с десяток стрельцов или местных ополченцев. Стрелецкий десятник, наутро прибывший в селение со своим отрядом, заставил гостей отправиться вместе с ним в Сакулу, откуда он послал гонца в Корелу. Поскольку никаких бумаг у задержанных людей с собою не имелось, а словам их веры было мало, все четверо покуда были заперты во флигеле обустраиваемой на русский лад кирхи. Несмотря ни на что, чужаки держались уверенно и требовали встречи с полковником Андреем Смирновым.

— И чего они зачастили? — удивился Евгений Лопахин, заместитель Смирнова, когда он только услыхал от прибывшего из Сакулы стрельца о задержании очередных посланцев. — Боярам, видимо, делать больше нечего, как нам гонцов слать раз за разом!

— Не от бояр они, капитан, — произнес рослый стрелец, зыркнув из-под кустистых бровей.

— Откуда знаешь?

— Дык ты доклад не слухал ишшо. — Щербатый рот воина ощерился в ухмылке. — С Камня они, как есть. Со Строгановских вотчин.

— Вот оно как, — протянул Лопахин. — Что же, скачи обратно да возьми еще людей, дабы сопроводить их к полковнику.

— В путах привесть али как? — подобрался стрелец.

— Нет, нет! Никаких пут! — замахал руками Евгений. — Сопроводить в Корелу на разговор!

— Как скажешь, капитан, — кивнул гонец и повернулся к лошади, тихонько говоря ей ласковые слова.

Лопахин облегченно вздохнул, посматривая на воина, — огромные ладони стрельца с удивительной нежностью гладили морду кобылы, которая негромко всхрапывала и пыталась губами ухватить его пальцы.

— Стрелец, как тебя звать? — окликнул он бородача.

— Федоркой кличут! — тут же обернулся тот.

— Спасибо, Федор, за службу! — сказал Евгений, хлопнув его по плечу.

Капитан направился к конюшне — сегодня следовало лично предупредить полковника о новых гостях, что появятся в столице края ближе к ужину. Стрелец же еще некоторое время гладил лошадь, прежде чем сесть в седло.

Полковник морской пехоты Андрей Смирнов тем временем общался в своем корельском доме с земляком. Олончане из разных миров, уроженцы времен, которые столь сильно отстояли одно от другого, что казалось, не может быть меж ними ничего общего, тем не менее вполне находили понимание друг у друга. Данила Ершов, мастер каменных дел из приладожского Олонца, сегодняшним утром вместе со своей артелью, состоявшей из рабочих-каменщиков, обжигальщиков, кирпичников и ярыжников, прибыл в Корелу, чтобы наняться на работу. Ради этого пришлось дюжину мужиков вытащить с работ в Троицком монастыре на реке Свирь. Кормили там скудно, а денег и вовсе не давали, обещая уплатить позже. Но прежде архимандрит непременно удержит кормление из той малой платы, что, верно, выплатят к Пасхе на следующий год.

А недавно Данила услыхал от дружка, кирпичника Родиона Хухорева, что в Кореле нужны хорошие мастера, дабы стены крепости поднять, от свея пострадавшие. И платят там — дай боже везде так.

— Плата серебром будет?! — изумился Данила первый раз, едва услышав оное от начальника корельского гарнизона.

— А если без единого упрека работу сделаешь — еще сверху положу, — кивнул полковник.

Второй раз Ершов изумился, когда узнал, что полковник сей — олончанин, как и сам Данила, но с отрочества Смирнов служил в далеких сибирских землицах у великого князя Сокола, где и стал его ближним человеком. О том князе уж давно ходили самые дивные слухи по поморским деревням, по белозерским селениям, дошли они и до Ладоги. И вот Данила-мастер ударяет по рукам с человеком Сокола. Чудно се — почто князю сибирскому надобны цельные корельские стены? Каков ему прок с того? Эти вопросы, однако, Ершов задавать не решился — неча нос свой совать куда не следует. Его дело — камень ровно класть.

— Есть будете в столовой три раза в день, — говорил между тем Смирнов. — При церкви…

— Столоваться у тебя будем? — уточнил Ершов. — А велика ли плата будет?

— За что? — удивился поначалу полковник. — Еда уже учтена в оплате, не переживай. — После чего ангарец прошел к двери. — Думаю, сейчас самое время осмотреть ваш фронт работ…

— Чего? — не понял Данила, нахмурившись.

— Стены смотреть иди! — рассмеялся Смирнов. — Пошли провожу!

Андрею понравился Ершов — типичный олончанин, коренастый и плотный — красивый, чисто русский типаж, с правильными чертами лица, серыми глазами и русыми волосами, которому свойственна та старая новгородская жилка, упорство, которое вело цивилизаторов в пустынные земли.

— Гля, Данило! — окликнул Ершова его товарищ, стоявший у крыльца соседнего дома в окружении прочих каменщиков, когда мастер вышел от полковника. — Чудно!

— Почто кричишь, Васька? — отозвался тот, мельком глянув на Смирнова.

— А ты сходи да посмотри, — улыбнулся Андрей.

Когда Ершов подошел к толкавшимся у крыльца артельщикам, те расступились, и перед Данилой оказались несколько красочных картинок, на которых были изображены, к его третьему за сегодняшний день изумлению, отнюдь не христианские мотивы.

— Ишь ты! Глянь, глянь, вона свей, как пес шелудивый! Ага, бежит, словно тать застигнутый! — раздавались голоса мужиков-артельщиков.

— Эвона… — протянул Ершов, оглядывая картинки.

На одной из них был нарисован вылезающий из-за густых кустов мерзкого вида швед, сжимающий в руке окровавленный меч. Он явно хотел добраться до деревеньки, что стояла на опушке леса. Но путь ему преграждал простой мужик, вооруженный, однако, мушкетом. На ствол того мушкета был насажен длинный нож, которым этот мужик хотел заколоть врага. Была и надпись поверх рисунка: «Бей врага без пощады!»

— Где же это видано, чтобы у мужика мушкет был? — усмехнулся Ершов, обернувшись на полковника.

— У князя Сокола каждый мужик имеет мушкет — иначе никак! — отвечал Андрей. — Мужик — это опора державы.

Андрей дал Ершову время осмотреть и остальные картинки — еще Радек в свое время предложил использовать таковой стиль агитации на Руси. Задумка была верная — еще советские плакаты, взятые за основу, переделывались под семнадцатый век и имели большой пропагандистский успех среди местного населения.

А вскоре олончане принялись за работу, времени на раскачку не было. Артель Ершова взяла самый сложный участок из оставшихся — Круглую башню, в которой был проезд в крепость. Над восстановлением подъемного механизма ворот корпела дюжина мастеров из Тихвинского Успенского монастыря. Тихвинцы были присланы настоятелем обители, который застал славные времена монастыря, оборонившего себя и жителей посада, укрывшихся за крепкими монастырскими стенами от шведов, пытавшихся взять твердыню. Тогда братия, стрельцы и посадские люди одержали победу над врагом и отбросили шведов от твердыни веры и духа.

Благодаря прожекторам работы не останавливались и ночью, правда, в это время трудились в основном местные жители и пленные шведы на тех работах, где квалификации не требуется. Почти три сотни шведов и финнов, плененных на корельской земле, работали на расчистке крепости от завалов, на разгрузке лодий с лесом и камнем, на укреплении берегов и бастионов. В отличие от тех, кто был уведен с караваном в Ангарию, эти люди после окончания работ будут отпущены на свободу, а отличившимся даже будет выплачено кое-какое вознаграждение.

Кстати, поначалу монастырские работники неодобрительно поглядывали на прожекторы, привезенные ангарцами из далекой Сибири, — уж слишком непривычным казался им яркий свет, бьющий из некоего подобия полубочки на сошках. А первым оное явление увидал тихвинский каменщик Фрол, вышедший в первую ночь во двор по нужде. Он долгонько стоял у крыльца, раззявив рот, прежде чем к нему подошел ухмыляющийся стрелец, стороживший работавших на крепостном дворе шведов.

— Мил-человек, а откель столь яркой свет, а огня и вовсе нету?! — вопросил он рослого бородача.

— Прожекты это, темной! — горделиво отвечал тот. — С фонарем и зерцалами.

— Бесовство, поди… — промямлил мужик, перекрестившись. — А настоятель наш…

— Лешшой! — оборвал его стрелец. — Сказано тебе — прожект се, а в ем фонарь да зерцала! Они свет мощной и дают! Да ты сам подумай, енто сколько же надо кострищ разложить, дабы один прожект перемочь?

— Поди ты!.. — протянул Фрол, щипая бороденку.

— А вот те и поди! — рубанул бородач с чувством превосходства. — А ну иди куды шел, неча тут столбом стоять!

На том разговор и окончился, а Фрол поспешил бахвалиться перед своими дружками знанием принципа работы сибирского прожекта, смотреть на свет которого вышла уже вся артель.

Со временем же люди привыкли к прожекторам и теперь даже гордились, что, в отличие от многих, видали их собственными глазами. Кроме того, поскольку корельские служители церкви ничего супротив ночного света не говорили, то, стало быть, и крамолы тут никакой не было.

Между тем возвращение некогда бежавших от шведов жителей Корелы, Сердоволя и Сакулы начинало принимать массовый характер. За лето пришли почти два десятка семей, числом чуть менее полтораста душ. Были с ними и мужчины из других семей, желавшие разведать ситуацию в родных местах да узнать поболе про новые порядки и новую власть, о коей с недавних пор говорят только с уважением.

Лопахин прибыл в крепость под вечер, когда караульные зажигали огни факелов на временном мосту, ведущем от берега реки Вуоксы до зиявшего чернотой провала Круглой башни. Сопровождавшие Евгения местные дружинники-ополченцы в который уже раз выкрикнули пароль, и караульщики расступились, убрав с дороги заграждение. Копыта коней загремели по деревянному настилу моста мимо импровизированной баррикады и караулки.

Смирнова будить не пришлось — полковник работал в своем кабинете при свете фонаря с финансовой документацией. Его сын Валентин спал там же, на широком топчане.

— Что случилось, Женя? — спросил Смирнов тихонько вошедшего Лопахина. — Разведка от Нюслотта вернулась?

— Никак нет, Андрей Валентинович, — отвечал тот. — Гости у нас завтра будут…

— Снова? — поморщился полковник. — Надоели, сил нету!

— Нет, это другие гости, — покачал головой капитан. — Уральцы, от Строгановых.

— Вот оно как. — Смирнов отложил бумаги в сторону. — Интересно…

— Будут в Кореле завтра, надо думать, ближе к обеду, — проговорил Лопахин, наблюдая за полковником.

Тот встал из-за стола, с сожалением глянув на отложенные документы, потрепал волосы спящего паренька, взял в руки фонарь и обернулся к Евгению:

— Пошли на кухню, цикория заварю тебе, поболтаем.

* * *

Разговор не клеился. Неизвестно, были ли тому виной те полунамеки и умолчания, вкупе с пространными хвалебными речами, коими перегрузил беседу старший среди гостей — Усов Михаил Юрьевич, строгановский приказчик из Архангельска, или мешала некая отчужденность Смирнова, ни на грош не доверявшего уральцам. Как известно, прежний визит людей Строганова на берега Ангары не вызвал положительных эмоций у первоангарцев. Кстати, своим внешним видом Усов напоминал полковнику классический киношный тип кулака-мироеда, многажды виденного в советских фильмах. Эдакий крепкий бородатый мужичина с колючим взглядом, пудовыми кулачищами да себе на уме — хитрющий и недоверчивый.

От горячего напитка из цикория с добавлением меда никто не отказался, но и это не растопило холодок недоверия, который мешал переговорам. Наконец Андрей Валентинович решил взять быка за рога. Он прервал Усова на полуслове, когда тот снова принялся славословить в адрес князя Сокола.

— Михаил Юрьевич, постой-ка, — повысив голос, проговорил Смирнов. — Ты знаешь, у меня много важных дел. Я не политик, не краснобай… Если ты хочешь разговора, то говори как есть, ибо время мне дорого.

После некоторой паузы поднялся с лавки, стоявшей у стены, и вышел к столу молодой мужчина:

— Коли так, то я говорить стану!

Провожаемый дюжиной взглядов, он сел рядом с Усовым, который в ту же секунду, как показалось Смирнову, разом сжался, стал уже в плечах.

— Тебе была необходима какая-то тайна? — усмехнулся полковник, раздраженный неуместной конспирацией строгановцев. — Я привык к честному разговору! Выкладывайте, что у вас есть, или уезжайте, откуда прибыли! Не ровен час, швед нападет…

— Ты, Андрей Валентинович, меня не стращай, — проглотив не совсем вежливые слова Смирнова, отвечал новый собеседник. — Пуганые уж…

— А коли пуганые, то будь ласков, говори прямо! — сбавив обороты, произнес полковник. — Да скажи, кто ты таков.

— Глеб Максимов я, приказчик с архангельской пристани, — таков был ответ.

И Глеб рассказал о том, что Максим Яковлевич, старший в роду Строгановых, послал его в Корелу для переговоров с полковником Смирновым.

— Откуда про меня знаете? — тут же спросил Андрей.

— В Новгороде на низовских земелях, на Нижнем посаде, пристани строгановские, — уклончиво отвечал Глеб. — Людишки оттуда и донесли о тебе…

— Продолжай, — хмуро проговорил Смирнов.

— Так вот, — голос Максимова становился все торжественнее, — а Дмитрий Андреевич, из молодшей ветви семьи, отправился на Ангару-реку к князю Соколу.

— Насколько я знаю, — прервал Глеба полковник, — Дмитрий Андреевич не впервой у нас и в прошлый раз убыл ни с чем, так?

— Так, — согласился приказчик. — Но сейгод дело совсем иное… — После чего Глеб перешел практически на шепот: — При чужих ушах мне невместно молвить то, что ты хочешь услышать.

Смирнов согласился с собеседником, и вскоре в непривычной тихой и пустой светлице осталось лишь трое — полковник настоял на присутствии Лопахина. Максимов, как показалось, малость расслабился, стал более раскован в движениях и словах.

— Князю сибирскому Вячеславу Андреевичу Соколу трон московский предложен будет, — торжествующе проговорил он, с удовольствием наблюдая, как у обоих ангарцев разом вытянулись лица.

— Коли светлый князь самодержец, правитель самовластный обширной державы, да кровь старой династии течет в его жилах, — продолжал Максимов, — то…

— Погоди-ка! — Смирнов не мог сдержать улыбку, которая, несмотря на все старания, расползалась на его лице. — Кто это решил предложить Соколу московский трон?! Строгановы?!

— Это очень могущественная семья, которая имеет великое уважение и…

— Как тебя зовут? — сказал вдруг Смирнов строгим тоном. — Ну?!

— Глеб Максимов… приказчик архангелогородской пристани, — напрягся собеседник.

В светлице стало так тихо, что будто бы стало слышно, как забилось сердце гостя.

— Лжа, — тихо сказал Лопахин. — Впервой и тот Строганов, на Ангаре, назвался приказчиком. Конспираторы, едрить их!

— Как твое имя? — повторил вопрос полковник. — Сказывай или уходи.

— Даниил Иванович… Строганов, — сохраняя каменное выражение лица, проговорил молодой человек.

— Рисковые вы люди, — с уважением сказал Смирнов. — Но я не верю ни единому твоему слову. Объясню: вам нужно наше оружие, станки и мастера, это мы знаем уже давно. Сокол вам не нужен… Не морщи лицо, Даниил. Не нужен он вам как государь. Как прикрытие для ваших дел Сокол пригоден. Кому выгодно, так сказать… Кто стоит над вами?

— Никого над нами нет, — произнес натужно Строганов.

— Лжа! — с готовностью воскликнул Евгений. — Обсуждали мы многое ночью, но ты нам спутал все карты, Даниил Иванович. Но после слов про трон…

— Вы же с Новгородчины, верно? — перебил Смирнов. — Да будь вся новгородская земля со всеми ее боярами за вас — Москвы вам не взять. Верно, в Москве кто-то над вами имеется, Даниил? Что скажешь?

Строганов тяжко задумался, даже зажмурил глаза. Вся прежде выстроенная им нить разговора была потеряна.

— Не могу я говорить о том, — с сожалением отвечал Строганов, причем Смирнов понял, что сожаление это искреннее. — Верно, есть на Москве сила, с коей мы заодно.

— Погоди теперь, Даниил Иванович, да скажи мне. — Полковник устало потер виски. — Ко мне зачем ты явился? Чем я тебе могу помочь? Я не князь, и без его на то дозволения я ничего не смогу сделать.

— Ведомо мне оное, — кивнул Строганов, первый раз позволив себе улыбнуться. — Не стану же я тебя на службу звать да измену в сердце златом отворять.

— Злата на то не хватит, — фыркнул Лопахин с негодованием.

На улице тем временем начинался дождь — с ворчавшего далекими громовыми раскатами неба стали падать первые тяжелые капли. Шлепались они и сквозь открытые оконные проемы. Вскоре зашумело вокруг — дождь усиливался, а кроме того, поднялся ветер, и сразу потянуло прохладой. Послышались выкрики да смех — люди старались укрыться от потоков воды, льющей с неба, под любым навесом или успеть забежать в дом или амбар.

В светлице ангарцам пришлось закрывать ставни и зажигать фонарь, висевший над столом. Вскоре ровный свет залил комнату, разом осветив ее. Евгений видел, как внимательно смотрел Даниил и на то, как он зажигал спичку, и на сам фонарь, называемый «Летучая мышь», — понравился он уральцу, без сомнения.

— Знатный ливень, и гроза будет, — заметил бывший морпех-новгородец.

— Это точно, — согласился Смирнов.

Строганов, уязвленный тем, что какой-то дождь занял внимание ангарцев, шумно встал с места и принялся прохаживаться у стола. Спустя минуту он резко остановился, вздохнул и с вызовом произнес:

— Полковник, не станешь же ты сидеть в Кореле долгие лета? Да и Сокол не станет же сию землицу под свою руку брать?

— Москва ведь отказалась от нее. Разве нет? — прищурился полковник, с интересом посматривая на молодого человека.

— Не Москва то сделала, а шайка боярская да пес Морозов! — выпалил Даниил.

— Значит, твой человек в Москве — Никита Романов? — широко улыбнувшись, проговорил Андрей. — Вот только зачем надо Соколу трон предлагать? Это проверка такая?

Строганов тут же сел на стул и с кислой ухмылкой еле слышно сказал:

— Умен ты, да ведомы тебе дела московские… Никита Иванович, как есть, проверку учинить решил. Что Сокол ответит? — вперился он взглядом в ангарца, нетерпеливо барабаня пальцами по столу.

— Да не волнуйся ты, — усмехнулся Смирнов. — Откажется он. Не нужон ему московский трон — у нас дел на Востоке по самое горло. Одолевают!

Строганов просветлел лицом:

— Дай-то Бог! Коли так, Никита Иванович доволен вельми будет.

— Ну вот, а то злата предлагать собрался… — заулыбался и Лопахин.

— А то и стану! — воскликнул Даниил. — Ежели Корела к нам отойдет, останешься на воеводстве? — Строганов уставился на полковника.

— Если Сокол позволит, — тут же нашелся Андрей.

После этого Даниил доверительным тоном рассказал ангарцам о планах уральских олигархов. Как оказалось, Никита Романов изрядно опасался предлагаемого Строгановыми в союзники «подымающего голову восточного великого князя Сибири», который мало того что уже проник на Русь цепочкою факторий, да получив в Москве свой двор, мало того что активно участвует в дележе Эстляндии, посылая на шведскую войну своих солдат для помощи королю Кристиану Датскому, так он же с легкостью берет шведские крепости в корельских землях и обосновывается там крепко. И ежели сейчас он не слушает приказов пса Морозова, да будет ли он слушать указы нового царя, коего Земский собор изберет? И ведь бают, что-де знак Сокола на нем, знак Рурика.

— Да не охоч Сокол до трона московского! — отмахнулся от Строганова Смирнов.

— Никогда о том и слова не было сказано, — кивнул Лопахин.

— Что же, тогда Никита Иванович сам слова нужные найдет, чтобы дела обчие завесть. Для прибытку вящего да для всех, — с торжеством в голосе сказал Даниил, снова встав с места.

Эстляндия, Феллин — Пернов

Сентябрь 7154 (1645)

Стены и башни пограничного городка, основанного еще рыцарями-меченосцами в тринадцатом веке, пребывали в плачевном состоянии. Проще сказать, их и не было вовсе — лишь только завалы битого камня, а кое-где сохранившиеся укрепления могли, при достаточном воображении, дать некую картину былой крепости. Три войны — Ливонская, польско-шведская и русско-польская начала века, пронесшиеся по этой земле, немногое оставили после себя в целости. Замок Феллина, многажды переходивший из рук в руки — русские, польские или шведские, значительно пострадал, но все же не настолько, что в нем было нельзя разместить гарнизон. Располагался тут и воевода князь Никита Самойлович Бельский, не желавший жить в городе. Три сотни драгун, находившиеся под командой капитана Оле Нильсена, датчанина на русской службе, расквартировались на зиму на окраине, где было много пустовавших домов. Вообще жителей в Феллине было очень мало, Никита Самойлович насчитывал их чуть менее тысячи.

— Да и чумные они какие-то… — говорил он Павлу Граулю, гостившему у него вместе с дюжиной новгородцев с Эзеля. — Волками смотрят, будто это я сей городишко до такой мерзости довел!

— Не обращай внимания! — отвечал ангарец. — Ты вот стены бы поднял, было бы дело!

Однако о том активном приложении сил в восстановлении крепости и замка, как это было в Кореле, — а Бельский знал о том из писем воеводы Ефремова, регулярно доставляемых ему с берегов Вуоксы, — не могло быть и речи — из Москвы, от бояр, уже приходила одна отписка о недостатке средств на оное предприятие. Остальные челобитные Бельского оставались без ответа. В Пскове и Новгороде же поговаривали, что, дескать, Морозов уже вел разговоры со шведским послом о продаже части завоеваний Руси в Ливонии.

— Бают, он сызнова свея хочет привлечь на Русь, дабы власть свою еще больше упрочить, а заодно чужим мечом крамолу известь!

— Какую крамолу? — удивился Грауль.

— Будто новгородцы и псковичи хотят отложиться от Москвы! — понизил голос князь Бельский.

Тут лжи не было — сепаратистские настроения бередили умы боярской верхушки Новгородчины. Казалось, в их ушах еще звучал вечевой колокол, а совсем недавно именно они призывали в Новгород шведского королевича Карла-Филиппа. Еженедельные слухи о кончине несчастного Алексея Михайловича только подогревали эти настроения. Однако Бельский сообщил, что государь уже частенько вставал с постели и даже покидал покои.

— И главное, государь будто бы невесту себе избрал! — совсем уж шепотом сообщил Никита. — Молва идет, смотр невест уж был. Морозов торопится — ежели сейчас Алексей преставится, то его быстро от трона уберут.

— А кто невеста? — изумленно проговорил Грауль.

— Милославская Марья, — коротко бросил князь. — Да токмо юный государь телом слаб. Изволит ли он свадьбу в сей момент учинять?

— Морозов может заставить его обручится с Марьей? — спросил Павел.

— Может, — уверенным тоном ответил Никита, серьезно задумавшись.

В целом информация из Москвы была довольно противоречива, но факт заметного улучшения состояния царя был неоспорим. По словам князя, о том говорили знающие люди.

Павел Грауль, в чьем прошлом, ставшем настоящим, после скорой уже московской замятни в обход всех правил на трон усядется новая династия Бельских, с недавних пор постоянно находился при Никите Самойловиче. Сей, несомненно, достойный муж должен будет повторить судьбу не менее достойного полководца князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, чьи блестящие победы над поляками и снятие блокады Москвы в 1610 году вызвали в народе уважение к этому военачальнику. Дошло даже до предложения ему Прокопием Петровичем Ляпуновым, рязанским воеводой и главой первого русского ополчения, московского трона вместо никчемного царя Шуйского. Возможно, именно это предложение и стало причиной отравления талантливого полководца на пиру по случаю крестин сына князя Ивана Михайловича Воротынского. Несомненно, в этом был замешан сам Василий Шуйский. Будущая смерть Никиты Бельского практически один в один повторяла судьбу Скопина-Шуйского — слава и почет, заслуженные победами, предложение трона и скорая смерть на пиру. В Ангарске при изучении этой ситуации доводы Грауля о необходимости сохранения жизни Никите сочли убедительными, особенно при приведении известной аналогии. Второго отравителя на троне быть не должно, поэтому Павел старался сделать все от него зависящее, дабы избежать гибели Бельского, уже показавшего своими победами имеющийся у него несомненный талант полководца.

Такого человека можно было бы и на ангарскую службу привлечь, как и того же Беклемишева, да и воевода Ефремов показал себя с лучшей стороны. Достойные люди всегда в цене для тех, кто понимает их значимость и знает, как применить таких людей с великой пользой. А для вороватой серости такие люди весьма опасны, и именно эта серость порой и убивает лучших. История знает множество подобных случаев.

Между тем из Москвы вместе с людьми Бельского и Кузьмина, постепенно перевозившего свою дворню и имущество в Феллин, приходили и весьма неожиданные новости — сильно задержавшийся на Руси датский принц Вальдемар все-таки женится на Ирине, дочери почившего государя Михаила Федоровича. Причиной удачного финала расстроившегося было предприятия стало горячее желание короля Кристиана женить сына на русской княжне — для упрочения датско-русского союза. Окончившаяся война со Швецией показала всю выгоду от этого сотрудничества. Будь русские хоть немного поудачливее в Эстляндии, и шведы бы ее вовсе покинули. Но они, по мнению датского монарха, воевали слишком нерешительно — без должного умения осаждали Нарву, не подступаясь даже к Ревалю, хотя были и удачные операции, такие как взятие Дерпта, Пернова, а также Нотебурга и Ниена, причем две последние твердыни были захвачены небольшими отрядами сибирцев — союзниками короля, что еще раз говорило об их исключительном воинском умении. Потому Кристиан и послал к Вальдемару снабженных инструкциями людей, дабы те настояли на свадьбе. Однако принципиальным условием оставался вопрос веры, и принц, в силу изменившихся условий, связанных со смертью Михаила Федоровича, получил согласие на то русской стороны.

— И что же, датского принца будут использовать? — спросил тогда князя Грауль. — Как именно, интересно?

— А никак, — махнул рукой Бельский. — Посадят воеводой на украйне какой-нибудь, всего и делов.

— Зато датский принц на русской службе будет, — проговорил Павел, усмехаясь.

— Государь наш да король датский тому токмо рады будут, — пояснил воевода ангарцу наставительно и, улыбнувшись, добавил: — Вот ежели еще вызнать, кто государем будет? Ежели молодого государя лихоманка съест…

— А кто окромя Никиты Ивановича может им быть? — удивился Грауль. — Нешто Борис?

— Не скажи! — воскликнул князь. — Морозов ушлый, глядишь, притрется к трону накрепко, как Васька Шуйский. А по мне так старая династия, что от Рурика шла, верней всего, а бояре гундосые не чета тем государям великим.

— У тебя же тоже кровь Рурика есть? — осторожно проговорил Павел.

— Кровь оная много у кого есть, — отмахнулся Бельский. — Что с того?

Грауль не стал развивать эту тему, благоразумно промолчав, после чего переключил внимание собеседника на проблему зимовки феллинского гарнизона в самом центре Эстляндии, а также на возможность посещения Эзеля с торговыми целями и, что было немаловажно для ангарского анклава, устройством караванов с переселенцами через Курляндию. Кроме того, используя Бельского, нужно было наладить свою сеть осведомителей в Новгороде и Пскове, на что было выделено немалое количество ленского золота. А вкупе с теми осведомителями, что прикормил в шведском Пернове и курляндских Митаве и Виндаве Брайан Белов, вырисовывались вполне приличные перспективы своевременного получения нужной ангарцам информации.

* * *

Спустя двое суток драгунским разъездом близ Феллина была обнаружена вереница повозок, сопровождаемых всадниками, которые были абсолютно не похожи на воинов. Капрал Акинфий Седов, старший разъезда, принял решение остановить процессию и расспросить двигавшихся к городу людей — кто такие, откуда да зачем пришли на землю Руси? Оказалось, что эти люди — беженцы из Пернова, где не так давно воеводой был именно тот князь, что теперь находился в Феллине, потому они, послушав дельного совета, и идут к нему на поклон.

— Татары у Пернова, господин! Их сотни! — вышел вперед долговязый немец, сносно говоривший по-русски. — Адовы люди, слуги сатаны! Мы лишь хотим, чтобы добрый воевода Бельский принял нас, как есть! Да защитил от татар! — почти что выкрикнул он последнюю фразу.

Седов приказал говорившему с ним немцу отправляться вместе с ним в Феллин, чтобы встретиться с воеводой. Оставшейся пятерке драгун Акинфий дал задание не пускать караван вперед вплоть до особого на то разрешения князя Бельского. Беженцы и это восприняли со смирением, расположившись в ближайшем перелеске на отдых. Вскоре на городской заставе капрал сдал немца драгунскому офицеру и описал ситуацию с беженцами, после чего Оле Нильсен привел свой отряд в боевую готовность, чтобы при необходимости выступить против возможного врага.

Некоторое время спустя, в замке Феллина

— Что ты мелешь, окаянный?! Какие еще татары?! — вскричал Никита Самойлович, едва Ганс, помощник аптекаря из Пернова, приведенный в замок драгунским офицером, снова принялся причитать тонким голосом о татарских сотнях, внезапно оказавшихся перед земляным валом города. — А ну цыц, белоглазый! Сказывай обстоятельно, откель взялись татары?

— Четыре дня назад, ранним утром, в бухту вошли корабли, были там и датские! — начал Ганс.

— Что мне-то с того? — усмехнулся Никита. — Мало ли куда даны путь держат?

— С них-то и сошли татары! Все с мушкетами! И эзельцы с ними! — продолжал голосить долговязый и нескладный мужичонка.

— Никита Самойлович, никак Белов решил Пернов к рукам прибрать, как в мире со Швецией записано, — негромко проговорил Грауль, повернувшись к воеводе.

— То его дело, — пожал плечами Бельский. — Приберет, коли сил хватит. Я-то подмогнуть не смею…

— И не надо! — махнул рукой Павел. — Нешто не справится? А беглых перновцев следует вернуть обратно или, если желаешь, оставь их в Феллине.

— А-а, диавол с ними! — махнул рукою князь. — На западную заставу поедем, осмотреть надобно, как стрельцы мои устроились.

— А после я отправлюсь со своими мужиками под Пернов, — кивнул на новгородцев, ждущих приказа отправляться на гарцующих конях, Грауль и усмехнулся: — Как бы не опоздать…

— Дело твое, можешь и сразу скакать, я же могу своих робят в сопровожденье дать, — отвечал Бельский, имея в виду полусотню всадников из своей личной охраны, набранных на родовых землях.

— Не нужно, Никита Самойлович, но за заботу — огромная тебе благодарность! — склонил голову Павел. — Ну что, в путь? Осмотрим заставу, а после тронемся на запад.

Минуту спустя, когда конский топот стал не таким оглушающим, а жухлая листва, поднятая кавалькадой, опустилась на землю, Ганс-аптекарь, ошалело глядя вслед ускакавшим, произнес:

— Новые времена настали, спаси Господь!

Осмотрев с Бельским укрепленную стрельцами заставу и найдя ее весьма приличной для обороны, Грауль тепло простился с князем, обещав до снега снова быть в гостях. К зиме Павел хотел возвратиться в Москву, чтобы заняться делами Ангарского двора, а заодно и наладить нужные знакомства для добывания информации, коя может быть полезна для Ангарска. По пути же в столицу Руси, в Великих Луках, он должен будет найти отца Кирилла, который к тому времени обещал попробовать уговорить бывшего архиепископа Тобольского и Сибирского Нектария вновь отправиться на служение в Сибирь. Сейчас же следовало как можно быстрее двигаться на запад, к морю.

Окрестности Пернова словно оцепенели, замерев в тишине, — в который уже раз жители этой провинции, ожидая худшего от немилосердного врага, бросали дома и уходили в леса, пытаясь спасти свою жизнь. Всадники, выехавшие из Феллина, едва ли встретили на своем пути более чем несколько десятков человек, да и то многие немедля улепетывали прочь от дороги, завидев небольшой отряд верховых. Переночевав в одном из пустых хуторов, ангарцы уже к вечеру следующего дня вышли к берегу Перновы немного выше одноименного с рекой города и вскоре приблизились к нему на расстояние, с которого можно было рассмотреть город в бинокль. У Павла имелась модель «Орел-2М» производства Белостокского завода оптических приборов — по своим характеристикам он заметно отличался в лучшую сторону от своих аналогов, что были у людей из экспедиции Соколова. Грауль мог видеть валы Пернова, находясь на значительном от них удалении. Портовый город, ценимый за удобство торгового пути до Пскова и Новгорода, не выглядел как находящийся под осадой, однако несомненным был факт присутствия там большого воинского отряда. Ибо у северной стороны вала был разбит довольно большой военный лагерь со множеством палаток, разложенных костров, и, судя по организации стана, это были ангарцы. Стяг Сибирской Руси реял в центре, у шатра медицинской службы.

— Павел Лукич, дай-ко и мне глянуть! — протянул руку один из новгородцев, увидев, что его начальник собрался было убрать бинокль в футляр.

— Посмотри, Аверьян, — усмехнулся Грауль. — Да недолго, сейчас уж собираемся… Аверьян! — Павел окликнул бывшего монастырского служку, который, несмотря на то что все остальные его товарищи уже оседлали коней, продолжал что-то выглядывать в бинокль, то и дело цокая языком.

— Нешто так понравилось, что и оторваться не в силах? — воскликнул его дружок Феодор, прежде бывший дворовым холопом у родственников жены князя Борецкого. — Поспешай!

— Гляди, Аверьян, пристанет биноколь — не оторвешь уж вовек! — рассмеялся молодой парень, рыбацкий сын с Ильмень-озера. — Так и будешь, яко…

— А ну цыц! — оборвал его Аверьян. — Разгалделись, словно сороки! Павел Лукич, подь сюды! — Он позвал своего начальника, держа бинокль на весу.

Грауль уже смекнул, что новгородец узрел нечто любопытное. Неспроста он пару минут назад замер, словно охотник, встретивший вдруг дичь прямо перед собой. И точно…

— Свеи! Токмо им и быть… — понизив голос, пояснял Аверьян Павлу, покуда тот присматривался.

Грауль не сразу увидел врага. И как только новгородец сумел высмотреть неприятеля среди пожелтевшей листвы деревьев, стоявших сплошной стеной? Однако среди них нашлась вполне приличная поляна, тянущаяся параллельно течению реки на добрые полторы сотни метров. Ширину ее понять было сложно, однако там комфортно умещались и кони, и повозки, и даже карета приличного вида с вензелями на дверце. Людей в светло-коричневых и желтых камзолах было немного — не более двух с половиной десятков. Поверх камзолов у многих шведов были надеты бычьи колеты, а у некоторых и кирасы, на головах красовались широкополые шляпы с вычурными перьями, но были и кабассеты, и лобстеры. Виднелись стяги с фамильными гербами — по всему выходило, что на поляне собралась представительная компания…

— Не помешало бы накрыть их, — процедил Грауль. — Вдруг важная птица какая?

Среди людей неприятеля он заметил небольшую группу, что в зрительные трубы наблюдала за лагерем ангарцев, находясь на удобном для этого возвышении, к тому же прикрытые молодым осинником.

— Павел Лукич, дозволь разогнать свея! Проучим! Не след мимо проезжать, коли само Провидение указало! — наперебой загалдели и спешившееся новгородцы, и приданная Бельским дюжина его «робят» — мордастых дружинников во главе с Василием Рыковым, княжеским шурином, кои уже не раз и сполна вкусили радость побед над извечным врагом.

Павел видел, как загорелись глаза воинов, как собрались они, как горело в них желание разметать неприятеля, погнать его прочь, рубить…

— Да их два десятка, нешто нам не совладать?! — воскликнул Рыков, с легкостью удерживая осанку на гарцующем коне.

Грауль колебался еще около минуты, а потом, кивнув Василию, скомандовал: «По коням!», заставив воинов взреветь от радости скорого боя.

Укатанная крестьянскими возками колея, проложенная от одной деревеньки к другой, проходя через поляну, на которой обосновались шведы, нашлась быстро. Эта проезжая дорога находилась в отдалении от основных путей в округе, что вели в Пернов, видимо, поэтому враг избрал именно ее. К моменту, когда отряд Грауля вытянулся в колонну, мелкая морось превратилась в холодный дождь, а под копытами коней зачавкала жирная глина. Всадники приближались к вражескому стану.

— Спешиться! — приказал Павел, когда до неприятеля оставалось около километра. — Василий, оставь с конями двоих воинов! А остальным скажи, чтобы держались за моими людьми!

Дружинники Бельского, по сути, представляли собой легких рейтар — доспехов у них не было, а из вооружения, кроме палашей, сабель и пик, они имели еще и пистоли. Правда, не все, но у шестерых их было по две штуки на брата. Против нарезных ангарок и револьверов они смотрелись несерьезно, а потому Грауль и приказал «робятам» не высовываться. Между тем новгородцы, деловито надевая стальные панцири, помогали друг другу затягивать ремешки. После чего к винтовкам со слитным сухим щелчком были примкнуты штыки, а из поклажи они достали последнее снаряжение, продукт штамповочного цеха Железногорского металлургического завода — каски, напоминавшие своим видом советские защитные головные уборы времен японо-советского конфликта на Халхин-Голе.

— Проверить оружие! Вперед!

После этого приказа командира отряд, выстроившийся двумя нестройными шеренгами, скрылся в чащобе.

Отряд бывшего капитана госбезопасности Русии уходил все глубже в лес, чтобы не нарваться раньше времени на шведский караул и выйти аккурат им в тыл. И чем дальше забиралась группа, тем тише становилось вокруг — не было слышно ни единого лишнего, не свойственного вековой чащобе звука. Лес был напоен влагой, пахло сыростью и гниющим деревом. Почва, покрытая хлюпающим под ногами мхом, мягко пружинила. Донимала паутина, так и норовившая пристать к лицу…

— Василий, подтяни своих! Видишь, отстают! — Грауль указал дружиннику на уставших воинов.

Тяжело им тащиться в полном облачении по лесу, непривычно. Пот стекал ручьями, дыхание сбилось и стало хриплым. Пришлось делать кратковременный привал, чтобы дружинники малость пришли в себя. Новгородцы, даром что в брониках, были гораздо свежее, сказывался пусть небольшой, но опыт переходов по пересеченной местности. А враг уже был близок — преодолев поросшую лесом и кустарником широкую балку, небольшой отряд вышел к видневшемуся впереди просвету. Впереди, в сотне метров, находилась та самая вытянутая вдоль дороги поляна.

Пройдя несколько шагов, Павел осмотрелся и поднял руку, сгибая ее в локте, после чего сжал кулак. Этому жесту бойцы были давно научены, а посему остановились, присев на колено и переводя дух в ожидании дальнейших приказов. Тускло поблескивали штыки, обращенные вперед, к врагу, воины с волнением переглядывались друг с другом — никуда от этого чувства не уйдешь.

— Пошли… — махнул рукою Грауль, еще раз оглядев свое воинство.

Но буквально через несколько минут им снова пришлось остановиться — впереди, за часто стоящими осинами, послышались звуки, голоса переговаривавшихся людей, стук сучьев. Новгородцы разом заняли позиции — кто-то плюхнулся наземь, выставив перед собой ствол винтовки, кто-то встал за дерево. Вскоре, однако, движение было продолжено, а источник шума — обнаружен. Прямо на воинов Грауля шел невысокий, плюгавый мужичонка, явно не воин, скорее слуга. Одет он был соответственно — измазанные короткие порты, такого же непонятного цвета рубаха, когда-то бывшая белой, а на ней кожаная накидка. На голове кожаный же чепчик со свободно болтающимися завязками. За спиной у него была небольшая вязанка хвороста, которую он постоянно пополнял, поднимая с земли пригодные сучья и прихватывая их бечевой. Встретить кого-либо этот доходяга совершенно не ожидал, а потому брел между деревьев, что-то бормоча себе под нос, и даже не оглядывался по сторонам. Так он и прошел мимо Аверьяна, застывшего за широким стволом сосны. Лишь в самый последний момент швед что-то почувствовал и попытался оглянуться, но ладонь Аверьяна надежно закрыла его рот, и, выронив на землю хворост, пленник мелко затрясся от страха.

— Я задам тебе пару вопросов, — подошел Павел и заговорил со шведом по-немецки. — Ответишь — будешь жить. Хорошо?

Тот, закатив глаза, попытался кивать.

— Vem du är, ryska? — таковыми были его первые слова, после того как Аверьян опустил руку.

И тут совсем недалеко, за ближними соснами, снова послышалось движение, даже пыхтение, а потом будто кто-то бросил на землю тяжело набитый тюк.

— Сколько солдат на поляне? — задал вопрос Грауль.

Пленник, продолжавший сотрясаться всем телом от страха, не отрывал взгляда от штыка, что был направлен в его сторону. Командир отряда показал Аверьяну жестами: уходим, мол, тащи с собою шведа. Но покрывшийся потом мужичонка принялся упираться, с его головы слетел чепчик, он обреченно заскулил…

Еще мгновение — и он заорет, понял Павел и, снова закрыв ему рот, сделал характерный жест рукой. В хилое тело слуги вонзились лезвия штыков, он скрючился, поджав ноги и выпучив глаза. Несколько секунд — и пленник затих.

— Peter, var är du? — послышался совсем близкий голос его товарища.

— Атака! — снова махнул рукой Грауль.

Новгородцы молча бросились вперед. Замершего в ужасе второго шведа тоже закололи, не обратив внимания на облепленное мокрой листвой окровавленное тело, лежавшее перед ним. На опушке новгородцы начали стрелять по ошалевшим от неожиданности шведам. Уже в первые минуты большинство из них было застрелено. Офицеры, пытавшиеся организовать сопротивление, выбивались в первую очередь. Когда неприятель дрогнул, последним, что окончательно сломило его дух, был слитный и оглушительный рев трех десятков глоток:

— Ура-а!!

Треск винтовочных выстрелов и рявканье пистолей постепенно стихали, дело было кончено очень скоро. Большинство шведов было убито, лишь немногие сумели сбежать, спасая свою жизнь. Раненых врагов добивали дружинники — споро и деловито, Грауль не стал их останавливать. В центр поляны согнали немногочисленных пленных — их оказалось всего семеро, из них только один офицер, двое солдат и трое слуг-эстов. Также среди пленников был и дородный мужчина в годах, одетый в дорогие одежды, — именно поэтому Рыков не стал пускать ему кровь, а, схватив за шиворот, притащил его, прятавшегося под возком, к Павлу. Несомненно, это знатный человек — а вдруг сгодится для допроса?

Среди бойцов отряда выстрелом из пистоля был убит один рыковец, распахнувший дверь кареты вслед за юркнувшим туда кучером, да шестеро воинов получили ранения — одному отсекли пол-ладони, остальными были получены колотые раны конечностей. От бо́льших неприятностей многих спас бронежилет и каска.

— Павел Лукич! Сюда! — раздался вдруг вопль Феодора. — Глянь-ко, сибирец никак?!

На самой опушке, которую преодолели атаковавшие шведов воины, был обнаружен привязанный к дереву труп умученного врагами тунгуса — одного из сыновей ангарского князца. После того как его путы были перерезаны, Грауль вспомнил об окровавленном теле, которое оттаскивал в лес второй встреченный у опушки швед, — вернувшись к нему, тоже обнаружили рядом мертвеца ангарца. А среди багажа кареты вскоре нашли две ангарки и полевую форму экспедиционного батальона Саляева. Грауль был вне себя от гнева, но не подал виду, сумев обуздать его. Лишь скрипнул зубами и приказал заколоть пленников, оставив в живых только эстов. Солдаты приняли смерть без эмоций, они и так ожидали ее каждую минуту. Оставался только толстяк со всклокоченными волосами. Он был смертельно бледен, а его холеное лицо породистого аристократа теперь было перекошено гримасой, в которой смешались и изумление, и ужас, и непонимание, и брезгливое отвращение.

Нижняя челюсть его часто подрагивала, а едва к нему направился, пустив кровь офицеру, Аверьян с окровавленным штыком, он выставил вперед руку и вскричал:

— Nej! Store Gud!

Новгородец обернулся на Грауля — может, тот все же переменит свое решение?

Павел, не отрывая тяжелого взгляда, наблюдал за единственным оставшимся на поляне шведом. А тот, поняв, что этот русский командует отрядом, атаковавшим его охранение, набрал в легкие воздуха.

— Mitt… Mitt namn är Axel Oxenstierna! — воскликнул он окрепшим, но еще хриплым от страшного волнения голосом.

Глава 13

Владиангарск

Сентябрь 7154 (1645)

Осень, пришедшая на берега Ангары, бабьим летом баловать людей вовсе не желала. Как в конце августа зарядили нудные и холодные дожди, так они и продолжились в следующем месяце. Но, к счастью, в сентябре небесная канцелярия расщедрилась-таки на несколько сухих и теплых дней, коих аккурат хватило, чтобы аврально убрать просохшие за это время колосья зерновых культур. Косилки на лошадиной тяге работали весь световой день, и даже ночью под светом прожекторов они не останавливались — менялись лишь уставшие люди и животные. Молодежь и женщины вязали снопы, грузили их на телеги. Успели. Вновь затянувшееся серыми тучами небо и замолотившие по земле холодные струи воды уже были не так страшны, как прежде. А выкопанного в конце августа картофеля было уже достаточно для того, чтобы часть его отправить в Енисейск и в проездные остроги на реках Кеть и Кемь. «Земляного яблока», выращенного в Енисейске, не хватило бы для удовлетворения потребностей разросшегося города. Кстати, за продуктом местных огородников уже прибывали гости из Красноярска. Интересовались им и купцы, начинавшие все крепче осваиваться в Енисейске. Уж два десятка купеческих дворов стояли или достраивались на берегу великой сибирской реки — наконец получившие дозволение торговать в Ангарии купцы прибывали сюда с людьми, товаром и жадным блеском в глазах.

В пограничной ангарской крепости к моменту прибытия Строганова скопилось почти четыре сотни людей, добравшихся до Енисейска через цепь острогов и крепостей Западной Сибири. На всем протяжении их нелегкого пути людям помогали прикормленные ангарцами воеводы, а также начальники ангарских факторий в Нижнем Новгороде, Тобольске и Томском городке. По прибытии в Енисейск переселенцы направлялись на Ангарский двор, где их вносили в списки, после чего они, дождавшись оказии в виде парохода, отправлялись вверх по Ангаре. Среди них были и семейные пары, и группы хмурых мужиков, и те, кто, вдрызг рассорившись с настоятелем, воеводой или еще каким начальником, бежал на восток, помня о слухах про Сибирскую державу князя Сокола. Прибывали и просто лихие людишки с темным прошлым. В отношении таковых Соколов поначалу был настроен однозначно, но позже Петренко убедил Вячеслава в необходимости даже таких экземпляров. Вот только за ними нужен был постоянный присмотр и железная дисциплина, а потому путь был указан только один — в сунгарийские роты воеводы Матусевича, на передний край.

Но для начала все новоприбывшие должны были пройти проверку, устраиваемую в здании таможни. И только после нее человек из временного для него городка, отстоявшего от Владиангарска на добрых пять сотен метров, получал именной жетон гражданина Руси Сибирской и отсылался за стены крепости. Проверка сия с недавних пор стала более комплексной, а вопросы, задаваемые переселенцам, — более продуманными, но делалось это вовсе не для усложнения процесса получения жетона, с которым гражданин, по сути, приобретал еще и паспорта и трудовую книжку. Ведь надо было понять, что представляет собой тот или иной переселенец и в каком качестве надлежит наилучшим образом использовать его знания и умения, волю и желания. В сельское ли хозяйство стоит его направить или можно пристроить при мастерской, может ли он ухаживать за соболями на ферме или умеет обращаться с железом. А может, необходимо дальнейшее обучение, коли имеется нужный социуму навык? Бессемейных да бойких определяли на восточные границы, в Албазин или Сунгарийск. А казачков лихих — на Селенгу или Хилок, и только.

Недавно из Енисейска в узел связи Владиангарска пришла радиограмма, в которой докладывалось о прибытии в Тобольск карельского каравана с пленными шведами и финнами. Далее путь их лежал до Томского городка, где ожидалась зимовка. А после, по прибытии на Ангару, большую часть из них отправят на Селенгу, где немцы-каменщики заложили кирпичный цех да пробовали добывать и обрабатывать известняк. Скандинавов, таким образом, отряжали им в работники, ибо рабочих рук не хватало катастрофически — не изумлять же местных бурят предложением поработать с камнем? Таким образом, помимо русско-марийских поселений и курляндской деревни в скором времени на Селенге появится и шведская рабочая слобода, в будущем же обитатели ее будут распределены на другие объекты, дабы не создавать диаспору.

Дмитрий Андреевич Строганов, покинув границу вместе с Соколовым, отбыл на «Громе» до пристани, что стояла близ начинавшихся на Ангаре порогов. Там они и сопровождавшие их люди пересели в крытые повозки, называемые Соколом непривычным уху уральца словом «дилижанс». Помимо удобных сидений внутри в повозке были стеклянные оконца, подобные тем, что Дмитрий Андреевич наблюдал на пароходе. В свое прошлое посещение Владиангарска он видел этот корабль только издали, но именно тогда он был безмерно изумлен осознанием подобной возможности: виданное ли дело — идти судну против течения, без парусов, гребцов или бурлаков, тянувших бы его берегом. Конечно, ранее он слыхал об ангарских самобеглых лодиях. Да только слышать — это одно, а видеть самому — совсем иное. Рявкнув тогда же на тех своих спутников, что принялись, завидя сие чудо, креститься и бормотать о волшбе, он заставил их разом умолкнуть. Да, имея один такой корабль на Волге, можно и по Хвалынскому морю до самой Персиды ходить, не опасаясь лихих воровских ватаг. Ведь на каждом пароходе стоят пушки — пусть две, а ведь можно поставить и больше! А качество ангарских пушек, судя по приходящим с Варяжского моря вестям, свеи испытали на себе сполна. Кроме того, по бортам каждого корабля в уключинах пищали стоят, число их велико! И ведь с таким пароходом управляются лишь несколько стариков да дюжина юнцов безусых.

И вот, после цельной седмицы, проведенной на самобеглом корабле, потянулись долгие дни путешествия по берегу Ангары. По словам ангарского князя, пороги, кои приходится объезжать берегом, тянутся немногим менее чем на три сотни верст вверх по реке.

— Но будет время, мы тут самоходный паровоз пустим, — проговорил он Строганову.

— О чем ты? — удивился Строганов. — Паро-воз?

— Ага, — отвечал с улыбкой Вячеслав. — Как пароход сам по реке ходит, так паровоз сам себя по земле везет, да еще людей и грузы тянет.

Дмитрий Андреевич ничего не ответил, а молчал весьма долгое время, сквозь окошко глядя на сплошную стену таежного леса, что тянулся единообразным, бесконечным фоном.

— А веруешь ли ты в Господа нашего, Исуса Христа? — вдруг спросил он Соколова.

Тот, вместо ответа, молча достал из-под вязаного свитера нательный крестик.

— Видал уж, — вздохнул, кивая, уралец. — А веруешь ли ты? До сих пор ты ни единого раза не осенил себя крестным знамением… А людишки бают, ты и обрядов не ведаешь. Тако же и люди твои.

Строганов говорил негромко и беззлобно.

— А это оттого, что беспоповцы мы, — разведя руки в стороны, проговорил Владимир Кабаржицкий, сопровождавший старшего товарища в поездке. — Не было средь нас служителей церкви.

— Стало быть, правдивы те слухи, что об исходе новгородцев от гнева Ивана Великого говорят? — прищурил глаз Дмитрий Андреевич. — А попов средь них, стало быть, не было вовсе?

— Именно! — произнес Владимир, энергично закивав. — Так оно и было!

— Не переигрывай… — еле слышно процедил Соколов, усмехнувшись.

— Однако странен ты, княже, — продолжал рассуждать Строганов. — А мужиков почто жалуешь, будто они ровня твоим ближним людям? Балуешь…

— Это мое дело! — отрезал Вячеслав.

— Не серчай, княже, — опешил уралец. — Сам ведь прежде говорил, что можно о чем угодно говорить…

— И ты не держи обиду, — пошел на попятную ангарец, широко улыбнувшись. — А ласков я с ними оттого, что мои это люди, сограждане.

После сего Строганов снова счел за лучшее малость помолчать, а молчал он ровно до того момента, покуда не были встречены на дороге сибирские люди — тунгусы. Числом с дюжину, они все вместе работали на дороге, неподалеку от небольшого острожка, стоявшего на холме. Сибирцы под командой молодого тунгуса отводили воду из образовавшихся за последнее время луж, после чего засыпали ямы песком и мелким камнем. Вячеслав не преминул остановить свой небольшой караван и пообщаться лично со старшим среди работяг. После Вячеслав объяснил уральцу, что эти люди пришли к нему со средней Ангары, откочевав от чинивших своевольства казачков. Здесь они получили защиту, а отрабатывают ее, содержа в порядке участок дороги под руководством нескольких обученных в школах тунгусов из верхнеангарских родов.

— А воевода что? — поглядывая сквозь стекло на удалявшиеся стены острожка, спросил Дмитрий Иванович.

— Присылал радиогра… требование о возврате, — отмахнулся Кабаржицкий. — Но они приняты в подданство. А выдачи от нас нет.

— А ежели воровские людишки, а паче и изменщики государевы учнут к вам уходить?! — подался вперед Строганов. — Тоже не выдашь?

— Воров и изменников я к себе не пускаю, — спокойно пояснил Вячеслав. — А если обманом они проникнут, то выгоню их прочь. Откуда пришли.

— Хорошо, коли так, — тут же успокоился уралец. — Хорошо…

Вскоре его начало укачивать, и Кабаржицкий откинул гостю спинку кресла, чему тот не успел даже подивиться, провалившись в глубокий сон.

Ангарск встретил пришедший от Быковской пристани пароход холодным, пронизывающим до самих костей порывистым ветром, который гонял над рекой облака водной взвеси. По небу нескончаемым потоком плыли свинцовые тучи, нагоняя на людей тоску и дурное настроение, лишь изредка балуя кусочком чистого неба. Строганов, несмотря на отвратительную погоду, находился на палубе, пытаясь рассмотреть приближающуюся столицу Ангарского княжества еще с парохода. Облаченный в длинный, закрывающий всю фигуру кожаный плащ с капюшоном, он стоял нахохлившись и смотрел в подзорную трубу, опершись на леер. Плащ он решил снять позже, перед самым сходом на причал, оставшись в подбитом мехом кафтане.

Корабль приближался к берегу, готовясь к швартовке. До людей, бывших на палубе, уже долетала щемящая сердца первоангарцам мелодия марша «Салют Москвы» — пароход с Соколовым и его гостем под причальным навесом встречал почетный караул из местной народной дружины, на этот случай одетой в парадные мундиры, а также оркестр, составленный из молодежи. Покуда команда была занята швартовкой, Дмитрий Андреевич с немалым и неподдельно искренним интересом слушал залихватскую мелодию, так сильно отличающуюся от знакомой ему музыки. Потом уралец внимательно оглядел и дружинников. Настал момент сходить на пристань, и оркестр умолк, чтобы одновременно с чеканящим строевой шаг комендантом в блестящей кирасе грянуть «Встречный марш». Слушая торжественную мелодию, Строганов продолжал разглядывать мундиры воинов караула, юных музыкантов, а также их инструменты. Потрясенный непривычным сочетанием отточенной торжественности и лаконичной скромности церемонии, уралец не проронил ни слова за все то время, что он сошел на берег. Так же молча Дмитрий Андреевич сел в крытый экипаж, на котором они с Соколом отправились в кремль Ангарска.

После обеда находившийся еще под впечатлением от оркестра Строганов попросил Вячеслава позволить ему оглядеться в городе, на что Соколов ответил согласием и, в свою очередь, предложил конную прогулку. Помимо трех крепких дружинников, сопровождавших ангарского князя и Кабаржицкого, княжеского секретаря, из-за ворот кремля выехало и двое людей Строганова, постоянно находившихся рядом с ним. Дмитрий Андреевич сначала побывал в мастерских, потом на пилораме, затем на ткацкой мануфактуре, кои он осматривал с тем же с любопытством и энтузиазмом, с каким, будучи внутри кремля, взобрался на стену и поднялся на одну из башен. Заглянул он в ангар, куда были помещены до следующего сезона конные сеялки и косилки, плуги и разбрасыватели удобрений и другой инвентарь. Многое уралец осматривал, трогал руками, цокая языком от удивления и непривычного вида разного рода агрегатов. В посаде всадники посетили и продовольственные склады, где хранилась заготовленная на зиму провизия.

Кавалькада вернулась в кремль спустя несколько часов, напоследок снова посетив причал. Строганов хотел понаблюдать за разгрузкой лодии, которую, попыхивая клубами черного дыма, вырывавшегося из трубы, только что подвел к берегу небольшой кораблик. А на берегу меж тем белым паром исходила непонятная конструкция — на скрепленной железными полосами площадке находилась будто бы избушка, а из-под нее вверх тянулась длинная тоже железная рука с крюком на конце. Из избушки к концу этой руки были натянуты стальные цепи, удерживающие ее. И вскоре Дмитрий Андреевич изумился той простоте и легкости, с коими железная лапа, управляемая одним человеком, тягала груз с борта и несла его по воздуху прямо до той повозки, где его принимали двое мужиков. После огромных тюков с шерстью последовали бочки, составленные и скрепленные так, чтобы их удобно было поднимать крану, — так Сокол назвал эту огромную железную лапу с крюком. Тем временем подъезжали новые повозки, и вскоре лодия была разгружена полностью, а повозки одна за другой катили в город.

Уралец смотрел на действо, происходившее на причале, открыв рот. Для него и его спутников это было в диковинку, ангарцы же, простые крестьяне, принимали тюки и бочки, отцепляли их от крюка столь буднично и привычно, словно не придавали этому никакого особого значения.

Лодия, называемая в Ангарии баржей, была разгружена быстро и без кажущейся совершенно излишней здесь суеты. Строганов, сызмальства привыкший к гомону и сутолоке на речных причалах, здешними причалами был совершенно сбит с толку. Тут, на Ангаре, не снуют туда и обратно мужички с поклажей, не шныряют приказчики и портовые людишки, не шумят купцы. И никто не голосит на разные лады, не покряхтывают носильщики… Тихо. Лишь видать троих человек на берегу, да двое на барже, да еще вот только шумно пыхтит и посвистывает кран.

— Все, что ли, принял, Семен Мефодьевич? — задорно выкрикнул сошедший с баржи парень, приближаясь к пожилому мужчине, который что-то писал на бумаге, положив оную на планшет.

При этом он косился на Сокола и остальных людей, что наблюдали за берегом и причалом, и украдкой поглядывая в сторону крана.

— Да, Васька, все в порядке, я завизировал. — Начальник посадских складов передал юноше копию накладной и, прищурившись, проговорил с улыбкой: — Гуляй теперь отсель. Или в столовую намылился?

— Погоди, дядька Семен! — ухмыльнулся парень, убирая бумагу в карман. — Я здесь побуду!

— Ну-ну, — проворчал тот и направился к ожидавшему его коню.

Васька же, пригладив вихры, направил свои стопы к крану, где еще клубился белый пар и, постепенно затухая, в недрах домишки ритмично пыхтел горячий котел.

— Чудесна оная машина, князь Вячеслав Андреевич, а вот ежели… — Повернувшись к берегу, уралец оторопело осекся на полуслове — из того дома, откуда начиналась лапа крана, вышла статная девушка и, сняв с головы белую косынку, окликнула уходившего мужчину:

— Семен Мефодьевич, постой!

— Чего тебе, Марийка?! — прокричал тот, обернувшись.

— Выпиши мне со склада смазку, банок шесть! — попросила она и вновь скрылась в домике, бросив хитрый взгляд на Ваську.

— Как так?! Кто это? Разве оно… Как так?! — не находил слов Дмитрий Андреевич.

— Что? — не понял Вячеслав.

— Марийка, дочка Карела Вуйтека вроде как, — ответил за него Кабаржицкий, пожав плечами.

Начальник уральского посольства судорожно сглотнул и, более ничего не сказав, направил коня в обратный путь.

— Нам бы в Нижнем заиметь такое чудо! — прохрипел один из спутников Дмитрия, заведовавший нижегородскими складами и пристанью, когда процессия двинулась к кремлю.

Сам Строганов молчал, насупившись. Двигаясь далее, всадникам нужно было пересечь одну из посадских площадей, на которой стояли странного вида столбы с посаженными на них железными раструбами, смотрящими в разные стороны. Дмитрий и ранее обратил на них внимание, но тогда не спросил, для чего они надобны — для каких ритуалов али еще чего. На площади было довольно людно, и многие из собравшихся находились рядом с этими столбами, явно чего-то ожидая.

И тут случилось то, что окончательно добило уральца. Этот день был поистине трудным, но произошедшее далее затмило все…

Соколов, вскинув руку и посмотрев на часы, только и успел переглянуться с Кабаржицким, как вдруг в репродукторе зазвучали трубы и флейты, вскоре слившись в мелодию, а потом раздался женский голос:

«Добрый вечер, граждане! В Ангарске семь часов вечера! В эфире „Голос Ангарии“».

Строганов едва не сверзился с коня, как оба его спутника, свалившихся на землю и теперь отчаянно оглядывающихся вокруг. Заметно побледнев, Дмитрий обнял шею коня и немигающим взором уставился на Соколова. Если и это не волшба, то что тогда происходит?! Он видел и самобеглые корабли, и самодвижущийся кран, и свет прожектора… Но что это?! Оцепеневший, он ждал, что же будет дальше.

— Дмитрий Андреевич! Не волнуйся! — подъехал ближе к гостю Вячеслав. — Радио это!

— А голос идет из репродуктора! — показал рукой на столб Владимир. — То же самое, что ты на пароходе уж слышал, только громче. Да помнишь ли?

Тем временем после приветственных слов голос объявил об окончании дневной рабочей смены и о скором начале вечерней. А затем…

«Переходим к новостям дня! Сегодня Ангарск посетил Дмитрий Андреевич Строганов, представитель именитой семьи крупнейших русских промышленников Урала. После проведения переговоров планируется подписание взаимовыгодных договоров между торгово-промышленной палатой Руси Сибирской и домом Строгановых. А в данное время наш гость совершает ознакомительную прогулку по нашей столице…»

— Прости, Дмитрий Андреевич! Не предупредил я тебя об этом, — искренне проговорил Соколов уральцу, который только-только начинал отходить от нежданного потрясения.

Присутствовавшие на площади люди, среди которых было много детей, принялись приветствовать Строганова, махая руками и шапками, указывая на него и подходя ближе.

— Поспешим, князь! — взмолился Дмитрий, вяло махнув рукою. — Нет сил у меня более, отдохнуть надобно!

Вячеслав, видя, что состояние духа у его гостя оставляло желать лучшего, немедленно распорядился дружинникам продолжить путь.

«К другим новостям! Через несколько минут на стадионе „Новатор“ состоится футбольный матч между сборной командой Ангарска и железногорским „Металлистом“. Желающие посмотреть игру, поспешите…» — Женский голос продолжал литься из репродукторов, уже не так пугая уральцев.

Всю оставшуюся дорогу Строганов пребывал в подавленном состоянии и был задумчив.

До самого вечера Строганов и его люди не выходили из гостевого дома — двухэтажного особняка, стоящего чуть в стороне от остальных построек и отделенного от них искусственным прудом и протокой. Лишь единожды уральцы приняли предложение угоститься чаем и легкой закуской, для чего на первом этаже дома был накрыт стол. Как сообщили сервировавшие его женщины, старший среди гостей был весьма задумчив и неразговорчив, но часто перебрасывался негромкими фразами лишь с одним человеком — с пожилым мужчиной, у которого вельми неприятный взгляд исподлобья.

А Соколов между тем переживал — не стало ли радио тем излишним фактором, которое может повлиять на общее восприятие Строгановыми Ангарской державы, ведь нравы на Руси довольно патриархальны. А тут уральцам пришлось наблюдать столько «чудес», и вдруг это каким-то образом отразится на переговорах?

Однако Дмитрий Андреевич оказался сильный духом. И в назначенное для переговоров время он вошел в зал совещаний твердой походкой уверенного в себе человека, без тени каких бы то ни было эмоций на лице. Своим видом он будто бы говорил: ладно, пусть у вас здесь и творятся разные чудеса, но и мы не лыком шиты.

— Проходи, Дмитрий Андреевич, дорогой, садись! — Соколов поднялся с места и проводил уральца до его кресла. — Как самочувствие? Чаю не желаешь?

Сам он сел напротив — встреча была в формате тет-а-тет.

— Немочь прошла, хвала Господу, — коротко отвечал Строганов. — Да и чай твой, княже, помог — покойно стало от него.

— Ну и слава богу, — выдохнул Вячеслав. — Теперь можно и о деле поговорить, которое привело тебя в такие дали.

— Можно, князь, — согласился уралец. — Ибо в пути о том речи весть было ни к чему.

— Ты, Дмитрий Андреевич, говори прямо, — предложил ангарский князь, удобнее устраиваясь в кресле. — Так нам легче будет понять друг друга.

— Вячеслав Андреевич, князь… Ты, верно, знаешь, что мне надобно? — усмехнулся Строганов.

— Это не секрет, — проговорил ангарец. — Надобно тебе оружие — мушкеты да пушки. А то и не только тебе, но и еще кому-то в Москве, верно?

— Верно, — улыбнулся Дмитрий. — И мне, и Никите Ивановичу надобно оное. А еще и кран мне нужон, да, если сподобиться, и пароход, и прожектор…

— Погоди-погоди, — остановил уральца Вячеслав. — По порядку начнем. Итак, мушкеты — нарезные, казнозарядные. Могу предложить тысячу двести штук прямо сейчас. Через год могу продать еще больше.

— Беру все! — воскликнул Строганов. — А пушки?

— Пу-ушки… Сейчас гляну. — Ангарец подвинул к себе бумаги, лежавшие перед ним. — Литые, гладкоствольные… Есть на продажу четыре с половиной десятка: крепостные и полевые, гаубицы и мортиры, а в придачу и ангарские боеприпасы к ним. Сам знаешь, каждый ангарский снаряд стоит доброго десятка иных. А то и больше.

— Знаю, княже. — Дмитрий аккуратно поставил ополовиненную чашку чая на блюдце и со всей серьезностью посмотрел на собеседника. — Плату, тебе нужную, тоже знаю.

— Это какую же? — изобразил удивление Вячеслав.

— Людишки, — усмехнулся уралец. — А иной платы тебе и не надобно.

— Верно говоришь, — подливая ароматный напиток в чашку Строганова, проговорил Соколов. — А у Никиты Ивановича, знаю я, земли имеются, обширные и богатые?

— Мы поняли друг друга, — прищурившись, сказал уралец, добавив в голос немного холода. — А число душ за кажный мушкет и пушку оговорим особо. И еще…

— С тобой, Дмитрий Андреевич, дела вести приятно, — произнес Вячеслав. — Извини, что еще?

— А еще Никита Иванович, коли государем на Руси станет, а оное так и будет, стребует с тебя землицы в Ливонии, — заявил Строганов.

— Вот как? — изумился Соколов. — А ежели я не отдам просто так?

— А он не просто так стребует, — пояснил гость. — А взамен даст землицы на сибирских украйнах. Ну почто тебе ливонские земли? Далече отсель до них, да и через всю Русь иттить надобно. И за Корелу Никита Иванович тебя пожалует.

В зале воцарилась тягостная тишина. Соколов крепко задумался и спустя некоторое время проговорил:

— С тобою на Русь по весне мой человек пойдет, он будет с Никитой Ивановичем о том говорить. Нам нужны гарантии.

После Соколов пытался расспросить Строганова про Никиту Ивановича Романова, чтобы получше узнать этого человека. Уж непонятно, хитрил ли уралец или правда мало чего ведал о будущем царе, но в целом Вячеслав не узнал ничего нового. Да, Никита явный западник, и патриарх его не жалует, но выберут именно его. Так что после венчания на царство от нового государя обязательно жди нововведений, причем в различных областях. Кстати, тот самый ботик, что вдохновил юного Петра, который впоследствии стал первым императором всероссийским, принадлежал именно Никите Ивановичу. Так что, быть может, теперь и самого Никиту какой-нибудь ангарский буксир вдохновит?

— Ну ладно, — задумчиво проговорил Вячеслав. — Что там у нас далее? Пароход тебе зачем? Им трудно управлять будет, долго учиться, а ежели поломается что-нибудь у него? Кто чинить будет?

— А ты… — начал было уралец, несколько сбитый с толку напором князя.

— Своих людей не дам! — отрезал Вячеслав. — А кран тебе на кой? У тебя людей много — управишься. А кран надо постоянно проверять, чинить, смазывать. Ему уход нужен.

— Ясно, князь, — нахмурился уралец. — А что прожекторы, продашь ли?

— Обменяю! — кивнул Вячеслав. — Управляться с ними легко, а польза от них немалая.

— Думал уж о том, — проговорил Строганов, отпивая чай. — Видал, как евонный свет далеко бьет.

Когда чай был допит, Соколов предложил своему собеседнику пригласить людей, нужных для составления договоров, которые до поры ожидали за дверями зала. Вскоре вошли Кабаржицкий и двое дружинников, а за ними трое уральцев с бумагами. Как и думал Вячеслав, один из них, тот самый боярин «с хищным взором», оказался доверенным лицом Никиты Ивановича Романова. При нем были все необходимые для составления документов печати, а также бумага, подтверждающая его полномочия. В отличие от Строганова, который легко мог заключить договор, просто ударив по рукам, Никита Иванович, следуя европейской традиции, предпочитал оформление их на бумаге. Честно сказать, ангарцам такой подход был ближе.

— А для начала, князь ангарский и амурский Вячеслав Андреевич Сокол, — начал говорить боярин, — надобно тебе от престола московского учинить отказ свой, на все времена, — его голос, требовательный и строгий, гулко разносился в просторном помещении, — дабы не было от тебя подвоха какого.

Тут уж Вячеслав по-настоящему оскорбился. Он уж хотел было дать весьма жесткую отповедь этому крючконосому посланцу — нахальные слова его едва ли не единственный раз за долгие годы вывели Соколова из себя, — ситуацию разрядил Кабаржицкий, вовремя успокоив своего старшего товарища. Он указал боярину на стоявший в стороне стол, за который ему следует сесть и ожидать князя, а сам сел напротив начальника и, похлопав его ладонью по крепко сжатому кулаку, произнес негромко:

— Не заводись, Слава! Что ты вдруг? Неужто выдержка ослабла? Он не виноват — это обычная и логичная в данном случае подстраховка! Расслабься!

— Да, пошаливают нервишки, — взяв себя в руки, уже спокойным тоном произнес Вячеслав. — Спасибо, Володя.

В течение последующих нескольких часов сторонам удалось согласовать предварительные условия заключения договора о поставках оружия на Русь и о переселении людей с земель, принадлежащих Никите Романову и Строгановым, в Сибирь. Договор по его заключении в полном объеме будет рассчитан на добрый десяток лет. Прибывающие на берега Ангары люди должны быть добровольцами. Принуждения быть не должно никакого, настаивал Соколов, не единожды повторив это и уральцам, и посланцу Никиты Ивановича. Ибо важным условием для наилучшего вживания переселенца в новую для него среду являлась именно добровольность в свершении этого шага. То есть человек заранее уже примерял на себя иные одежды. И ангарцы собирались потенциальным согражданам в этом помогать. Для этого Соколов предложил создать в Нижнем Новгороде на базе фактории, а также на землях Никиты Романова специальные дворы, где бы люди проходили первоначальную подготовку, там же они получали бы и ответы на интересующие их вопросы, связанные с переселением. Число таких дворов было оговорено — не более четырех. Постепенная перевозка людей была необходима ангарцам, потому как критическая масса новичков не должна превышать допустимого порога, иначе контроль на местах непременно будет утерян и постепенно произойдет деградация общества. Деградация с точки зрения первоангарцев, чьи нормы поведения, мораль и принципы являлись доминантой. Во что может вылиться резкая смена ориентиров, можно было посмотреть на примере бывшей ЮАР, когда белое меньшинство отдало власть черному большинству: успешная прежде страна благополучно выродилась в нечто среднее между Мозамбиком и Намибией, потеряв ориентиры своего развития. Пусть пример был и не совсем корректный, но профессор Радек не уставал его озвучивать на всех последних совещаниях, предупреждая своих товарищей о необходимости взять паузу в экспансиях и для начала воспитать себе достойную смену.

— Чтобы спокойно помереть, зная, что на твоих костях не будут плясать, — говорил он на последнем совещании в Ангарске, потрясая новым, откорректированным учебным планом для начальной школы.

Все чаще звучали тревожные голоса, требующие временного моратория на прием новых поселенцев. Люди боялись, что их потомки затеряются среди массы новичков. Эти голоса конечно же моратория не добились, но и прежние аппетиты были теперь умерены. В настоящее время численность населения ангаро-амурского социума едва не доходила до тридцати двух тысяч человек. В эту цифру не входили автохтонное население и лояльные роды и кочевья, с ними же эта цифра увеличивалась практически вдвое, а то и более того. Дальнейшее разрастание численности оседлого населения грозило свести на нет все усилия первоангарцев. Кроме того, часть людей уже оставляли в постепенно разрастающемся Енисейске, который становился вотчиной Сибирской Руси. В данный момент этот город насчитывал до четырех тысяч жителей и стрельцов гарнизона, причем число первых росло с каждым годом. То же самое, но в меньшем масштабе происходило и в Зейском городке, стоящем напротив Усть-Зейска ангарцев-сибиряков. Все говорило о том, что в скором времени оба этих поселения попросту сольются в один город.

Некоторое время спустя в гостевом доме

После весьма позднего ужина в нижнем зале гостевого дома осталось, коли не считать служек, лишь двое постояльцев. Первый, думный дьяк Иван Афанасьевич Гавренев, посланный Никитой Романовым в далекую Сибирь, полусидел-полулежал за широким столом и, уронив голову на тяжеленный свой кулачище, неотрывно смотрел на огонь в камине. Разгорающиеся дрова умиротворяюще потрескивали, а тяжесть набитого сытным ужином брюха клонила ко сну. Сегодня здешние повара помимо прочего подали ангарский пирог — запеченную под сырной корочкой рыбу с луком, чередующимися слоями со здешним «земляным яблоком», именуемым картофель. Оказалось весьма вкусно, Иван Афанасьевич умял пирога сего аж с полблюда.

Теперь дьяк задремал, время от времени все же лениво открывая глаза. Рядом со столом, ближе к камину, в кресле развалился Дмитрий Строганов. Уралец тоже подремывал, отложив в сторону, на низенький столик, кожаную папку с бумагами, которую передал ему секретарь Сокола. Проекты соглашений постепенно будут согласованы, подписаны, и тогда… Дмитрий вспомнил, как сердце его радостно забилось, когда Сокол предложил ему организовать на Урале оружейный завод под руководством его людей. Знатно!

Вдруг сзади загремела посуда — служки убирали со стола остатки трапезы. Гавренев обернулся с недовольным видом и, заметив, что один из служек схватился за блюдо с пирогом, немедленно рыкнул на него:

— Эй, харя селедкина! Пирог ангарский оставь, окаянный, и морсу тоже! Да и проваливайте уж отседова!

Те немедленно и бесшумно испарились из зала.

— Якой ты, Иван Афанасьевич, голосистый! — устало рассмеялся Строганов и, тронув рукою папку, спросил дьяка: — Ты мне лучше скажи, что об ангарцах думаешь? Что Никите Ивановичу скажешь?

— Скажу, что таких, как ангарцы, давить надо в колыбельке ишшо, иначе они таких дел наворочают, что волосья дыбом встанут! — негромко, но уверенным тоном отвечал Гавренев. — А не людишек им слати.

— Ишь ты! — опешил Дмитрий. — А чего же так? Сокол же отказ от трона московского написал! Вона грамота лежит.

— Коли будет нужда, — усмехнулся Иван, — ангарский князь ентой грамотке иное дело найдет.

— Ты, Иван Афанасьевич, Никите Ивановичу сказывай все как есть! — заволновался Строганов. — Домыслы свои не приплетай! Неча напраслину возводить, зазря се!

— Не боись, — хмыкнул дьяк. — Лишку болтать не стану.

— Убудет с тебя приврать, — пробурчал в ответ уралец, встав с кресла.

Строганов в этот вечер решил непременно попасть на завод. На настоящий завод, где ангарские мастера льют сталь и собирают те машины, что дышат паром, у которых заместо сердца горяченный котел.

«Нет, назавтра уже буду Сокола просить о том», — подумал Дмитрий, чувствуя в теле великую слабость.

— Почивать я, Иван Афанасьевич, — проговорил он дьяку.

Тот не ответил — Гавренев сам уже похрапывал, навалившись на стол.

Поселок Хабаровский, слияние Уссури и Амура

Сентябрь 7154 (1645)

Абсолютная темнота, и только резкие сполохи молний на мгновение освещают все вокруг. Черная масса воды огромными, ревущими волнами одна за другой накатывала на корабль, чтобы опрокинуть его, утянуть в бездонную пучину и навсегда похоронить там. Дико свистящий ветер бил то в спину, то в грудь, стараясь завалить на мокрую палубу. Корабль уносило к берегу, который становился все ближе с каждой новой вспышкой небесного разряда. Он видел громадные вершины гор, что темнели где-то там, вдали. Главное, не отпустить руки, не разжать пальцы. Держаться! Держаться…

Задыхаясь от плотных потоков воды, бьющих в лицо, он открыл глаза и… проснулся. Сердце его колотилось, будто хотело выпрыгнуть из груди, а дыхание словно стеснено от долгого бега. Выдох, втянуть воздух носом, еще выдох. Уже лучше.

В душной комнате стояла звонкая, давящая на уши тишина. Только что была чудовищная какофония, а теперь ровно наоборот. Выбеленные стены и потолок резко диссонировали с недавними до жути черными картинками из сновидения. Странные сны посещали Сазонова последнее время и почти все были связаны с морем, бурным и негостеприимным. Прежде такого не было никогда.

Как обычно, Алексей проснулся с первыми лучами солнца. Еще пара минут, чтобы просто полежать с открытыми глазами, — он не любил вставать сразу после пробуждения. Эта привычка выработалась у Сазонова еще на первом году попаданчества. Кстати, этот термин первоангарцам подарил полковник Смирнов — его «Попали …дь!», произнесенное после того, как профессор Радек объявил об окончательном исчезновении перехода между мирами, уже давненько стало общеупотребимой фразой и источником анекдотов. Много воды утекло с тех пор, многое даже забылось, став какой-то размытой картинкой, словно разум стирал из памяти самые тоскливые и безрадостные воспоминания о первых месяцах, проведенных в этом мире. Но именно тогда, когда каждый человек был словно виден насквозь, становилось ясно — силен он или слаб, личность он или балласт, в команде или за бортом. К счастью, вторых было очень мало, хватало пальцев рук, чтобы пересчитать их. Но даже они, дети перестройки, впоследствии стали вровень со своими старшими товарищами. Ибо ситуация обязывала привлекать все резервы каждой личности, иначе — могила, и никто о тебе не поплачет и не вспомнит никогда более. Повезло в том, что среди членов экспедиции оказалось много научных специалистов и простых работяг, изрядно битых жизнью, но не потерявших воли и разума. Они выросли и возмужали еще в СССР, на его северных окраинах, у сурового Ледовитого океана, на берегах Белого моря. Они не стояли в длиннющей очереди на Тверском бульваре за гамбургерами и колой, не перепродавали финское шмотье, обмененное на водку, не гонялись за видиками и порнухой. Они работали в конструкторских бюро, на закрытых, номерных предприятиях, в цехах машиностроительных и судоремонтных заводов. Крепили обороноспособность своей Родины, которую вскоре сдали без боя на потеху врагу рыбоглазые временщики во власти.

А Соколов все-таки молодец: Русь, у которой в союзниках вечно была только армия, то есть мобилизованный народ, а флота и вовсе не было, обзавелась как минимум еще одной — Сибирской Русью, и при должном усердии с ее стороны вполне можно было устроить и более тесные отношения с Датским королевством. У данов как раз имеется флот, и весьма грозный, надо сказать.

Все, надо подниматься. Но сначала потянуться как следует, до хруста. Хорошо! Новый день впереди, и так много еще надо сделать перед отплытием к устью Амура.

Сегодня был последний день отдыха перед конечным отрезком пути до Амуркотана, небольшого русско-айнского поселения в устье великой реки, крайнего форпоста ангарцев на востоке. Через пролив от него лежала вожделенная ангарцами земля — остров Сахалин, богатый нефтью и углем, доступными к немедленной добыче при минимальных трудозатратах. Сазонов узнал об этом еще от Сартинова, который срочную службу проходил на Тихоокеанском флоте. Тогда, на одном из занятий, матросам и поведали о том, как всего пять человек со шхуны «Восток», которая под командованием Воина Андреевича Римского-Корсакова исследовала Сахалин, добыли три тысячи пудов угля.

Рамантэ, спавший на топчане, стоявшем у противоположной стены, ворочаясь, тоже просыпался. Рома, как звали его новые товарищи, уже вполне освоился в ангарском обществе, да и русский язык давался ему легко. Благодаря этому Алексею удалось уговорить свою супругу Женю, сестру Рамантэ, остаться покуда в Албазине. С обязанностями переводчика, полагал Сазонов, его шурин справится. Более того, бывший майор сам постепенно овладевал языком айну. Ну а коли Романа он научил малость пользоваться кириллическим письмом на его родном языке, то и обучение молодежи из рода его тестя Нумару — уже не фантастика.

Наконец Алексей встал и принялся одеваться. Рома тут же поднял голову и, щурясь на один глаз, вопросительно кивнул — мне тоже, мол, вставать?

— Спи пока! — коротко ответил Сазонов, махнув рукой. — Успеешь еще набегаться.

Умывшись и для профилактики стоматита прополоскав рот хвойным отваром, Алексей отправился на борт ставшего родным «Орочанина», где первым делом заглянул в радиорубку. Ничего нового в докладе сонного радиста, слушавшего переговоры Хабаровского поселка и Амуркотана, не было. Ну, подумаешь, на реке снова были замечены небольшие кораблики казаков — в устье Амура они проявляли достаточную активность, действуя из Охотска.

В этом городке, по словам стрельцов, обозленных на якутских воевод из-за невыплаты денежной и хлебной казны, а потому бежавших из Дукинского острога в Хабаровский поселок, были устроены верфи, построены склады, ангары, имелся пороховой склад и было много жилых домов. Поселение обнесено стеной, поставлены сторожевые башни, ранее надежно оборонявшие Охотск от частых атак кочевавших по побережью ламутов. Но сейчас ламуты были замирены и более не пытались подпалить городок или убить отставшего от своих казака. Бывшие служилые стрельцы рассказали и об «охоцкой флотилии» — уже пара десятков небольших корабликов, построенных в Охотске, бороздили холодные морские воды. И как было известно ранее, отважные бородачи достигли уж и Камчатки, и Курильских островов, стояли их промысловые избы и на Сахалине. Так что весенний выход корветов с Амура не будет легкой прогулкой для ангарцев, и Сазонов это прекрасно понимал. Интересно, скоро ли будет ответ от якутского воеводы Василия Пушкина по поводу поползновений казаков на исконно ангарский остров?

Глава 14

Нижний Амур, поселок Хабаровский — Амуркотан

Сентябрь 7154 (1645)

Путь по нижнему Амуру был лишен каких бы то ни было заслуживающих внимания подробностей. Редкие дымы нанайских, а затем и нивхских деревенек, встреченных на правом берегу реки, да утлые лодчонки амурских рыбаков — вот и все, что в пути видели ангарцы с «Орочанина». Не считая безбрежного зеленого моря тайги, разумеется. В давние времена именно здесь дыхание океана остановило ледник, а потому на берегах великой реки сходились представители южной и северной флоры и фауны. Встречались ели, увитые диким виноградом, маньчжурский орех, который рос рядом с пихтой. А кроме медведя в тайге мог встретиться и величественный амба — амурский тигр.

Рыбаки-туземцы, оказавшиеся на пути канонерки, в большинстве своем уже не пугались чадящего корабля, поскольку не раз видели его, а многие знали даже, чей он — великого князя Сокола, хозяина Амура. Среди амурцев о Соколе начинали складываться легенды, его именем называли сыновей, чтобы оно принесло им удачу и покровительство неба, так любящего князя. Быть может, думали родители, боги ошибутся и даруют часть силы и их сыну. Но были и такие, для кого канонерка была в диковинку, и тогда дело зачастую заканчивалось купанием рыбаков в прохладной речной воде, прежде чем те, отчаянно гребя, успевали достичь берега.

Капитан «Орочанина» Николай Мелетьев не в первый раз проводил свой корабль по этому маршруту, он же будущей весной поведет за собой до самого устья и ангарские корветы. Особую опасность для них таил амурский эстуарий с его небольшими глубинами в два-три метра, представляя собой по сути чуть прикрытую водой сплошную песчаную мель. Причем песчаное дно эстуария постоянно находилось в движении, будучи под воздействием сильнейших ветров, мощного стока Амура, а также морских приливов и отливов. Кстати, во время прилива вода поднимается примерно на метр, и в случае весеннего подтверждения найденного айнами Нумару фарватера «Удалец» и «Забияка» счастливо минуют все преграды лимана. Для этого и старались айну, промеряя глубины эстуария. Они очень уверенно держались на открытой воде, уходя весьма далеко в море, в сторону видневшегося на горизонте низкого сахалинского берега. Без сомнения, из айнов получатся первоклассные моряки!

Ранним утром в понедельник последней недели сентября, после ночной стоянки в эфир ворвался радист из Амуркотана с сообщением о том, что еще вчерашним утром близ Усть-Амурского острога, принадлежащего Руси, бросил якорь корабль, прежде невиданный в этих водах, сопровождаемый двумя охотскими лодиями. А вечером того же дня вернулись посланные на разведку дауры, одетые под местных нивхов. Они сообщили, что люди бают, мол, казачки привели в острог давно уж плененных на юге большого острова голландских немцев, которые до сих пор жили там среди бородатых людишек.

Как и предупредил капитана «Орочанина» радист из Амуркотана, лодки айну и сам утарпа Нумару встречали канонерку на реке, в паре километров от поселения. Заранее сбавив ход, корабль принял на борт туземцев. Вышедший вперед сияющий от удовольствия Нумару встретил своего зятя традиционным каракты — айнским приветствием. Он стал гладить спадающие на уши волосы и черную длинную бороду, потом потер одна о другую сложенные как для молитвы ладони. После чего последовало это же приветствие уже со стороны Сазонова, и они, довольные собой, обнялись. Далее Нумару поприветствовал его сын Рамантэ. Старик, безрезультатно поискав глазами дочь, вопросительно посмотрел на Алексея.

— Будут, — кивнул тот, отвечая по-айнски. — Весной приедет. С детьми.

Нумару положил ему руку на плечо и уважительно посмотрел Сазонову прямо в глаза, после чего отошел в сторону и принялся негромко разговаривать с Рамантэ. Парень, видимо, тут же стал выкладывать отцу о своем житье-бытье в Ангарии. Быть может, он рассказывал и о том, как пытался поначалу разговаривать со стрельцами, принимая перешедших на ангарскую службу хмурых бородачей за своих соплеменников.

Мелетьев завел корабль в тихую заводь, на возвышенном берегу которой и стояло укрепление ангарцев посреди айнского поселения, сильно разросшегося за прошедшее время благодаря переселению двух более мелких родов нижнеамурских айну в Амуркотан. Разумеется, они признали Нумару своим нишпа — вождем, присягнув при этом и князю Соколу как верховной власти. Начальником местного гарнизона был старший лейтенант Прохор Лыков из взвода охраны экспедиции Корнея Миронова, которая была послана изучать этот мир из Русии Матусевича и Сергиенко. Мужик он был толковый, а потому ему и доверили восточный форпост в начале прошлого года, отрядив Прохора из Новоземельска.

После баньки и отменной айнской ухи под стопку брусничной настойки в кабинете начальника гарнизона собрались Сазонов, Лыков, Мелетьев, а также бывший в Усть-Амурском остроге даур Илья, старшина, командир стрелкового взвода первого Даурского охранного полка.

Лыков уже составил донесение, которое вскоре должно будет уйти по цепочке станций в Ангарск. В тексте, озвученном на этом собрании, говорилось об усилении активности охотской флотилии, согласно вновь поступившим данным. И пусть лодии, что сходили с охотской верфи, казались неказистыми, дело свое они делали: русская колонизация Сахалина, Камчатки, а возможно, и Курильских островов, несомненно, началась и весьма активно, надо сказать, проходила. Особенно это касалось Сахалина как наиболее удобного в достижении охотскими лодиями — одномачтовыми, крутобокими корабликами, напоминавшими поморские кочи, но вооруженными двумя-тремя медными пушечками. Такой корабль мог взять на борт, помимо дюжины человек команды, до сорока казаков либо промысловиков. Да, экспансия Руси вызывала уважение, все-таки предки были людьми отважными и упертыми в достижении своих целей. Пусть не без греха, но именно они создали великую державу от Балтики до канадских лесов, которую успешно профукали, продали потомки.

— Быть может, стоит попробовать направить Русь на Аляску? — осторожно проговорил Мелетьев, поглядывая на Сазонова, на куртке, над левым грудным карманом которой красовались вышитые «золотой» нитью полковничьи звезды.

— Золотом отвадить внимание воевод от острова? — пожал плечами Лыков. — Так на Сахалине все одно не старатели, а все больше охотники за морским зверем.

— Слишком большой куш! — покачал головой Алексей, нахмурившись. — Нет зависимости тут, Прохор верно заметил.

— Ладно, я просто предложил! — поднял ладони в извиняющемся жесте капитан «Орочанина» и, обведя остальных взглядом, спросил: — А у вас есть иные предложения?

— Сейчас — нет! — тут же ответил Сазонов. — Но обдумать это стоит.

— А может, и так уживемся, — предположил Лыков. — Им уголь с нефтью не столь надобны, а нам до котика дел нету.

— Посмотрим, — кивнул Алексей. — В Якутск мы протест уже послали… Весной сами решим. А вот что сейчас с голландцами делать станем?

— Воеводе Калешину они вряд ли нужны, — сказал Лыков.

— В остроге говорят — зачем лишние рты, оставили бы немцев у мохнатых, ведь и так многие помрут вскоре. Болезные они, — нараспев проговорил Илья, бывший в Усть-Амурске на разведке.

— А ну! — воскликнул Сазонов, вставая. — Николай! Прикажи разводить пары, к острогу сходим. Потом машину будешь чистить!

Некоторое время спустя. Усть-Амурский острог

— Василей! — раздался с берега зычный голос полусотника Агея. — Поярков!

— Ой?! — В лодке, что стояла наполовину вытащенной из воды, разогнулся коренастый, будто бы квадратный бородач в некогда богатом, а теперь драном кафтане, выбросив на берег объемный, звякнувший железом мешок. — Чего глотку аки проклятый дерешь, Агейка?

— Воевода, Федор Исакович, немедля требует! — сложив ладони, проорал служилый казак и припустил в острог, недобро оглядев ватажку Василия, отдыхавшую на берегу у костров в ожидании ушицы.

— И чего этому борову неймется, получил же свою долю! — в сердцах пробурчал якутский письменный голова, заломив шапку. — Так и пришиб бы… — Спрыгнув на мокрый песок, он поднял мешок и отдал его товарищу, наказав: — Делить буду, как возвернусь! — и направился в воеводскую избу.

Воевода Байков заканчивал обед, когда в жарко натопленное помещение вошел Поярков. Федор Исакович сердито глянул на вошедшего и тяжко вздохнул. После чего, отодвинув от себя ополовиненную миску с вареной пшеницей и мясом, облизал ложку от жира и, наконец, проговорил:

— Ты, Василий, на кой ляд мне сюды немцев притащил?

Тот хмуро посмотрел на пшеницу и подумал о том, что его казачкам оной не досталось — все одно придется жрать опостылевшую рыбу, будь она неладна! А служилым людишкам вона чего достается!

— За корабль сей, коли в Охотск его приведешь, воевода якуцкий Головин Петр Петрович отблагодарит, то будь спокоен! А коли так, то и немцев с собою забирай, а мне своих людишек кормить надобно, а не этих доходяг. Хлебной казны не присылали ишшо.

— То-то я и смотрю, — пробурчал Поярков, со злобой сузив глаза. — Сказывай, чего надобно, иттить мне надо к робятам!

— Долго ли столоваться будешь? — повысил голос Байков. — Покуда море покойно, уходил бы к Охотску!

— То мое дело! — заявил Василий. — Нужда станет — уйду! А немцев, коли не надобны, повяжу — да в воду.

— Оставил бы у мохнатых, лиходей… — пробормотал Федор Исакович. — Бают, ты к ним с жесточью приходил? Верно ли? Не Головин ли говорил тебе не забижать тех людишек? И так к Соколу ангарскому дауры кажный раз уходят!

— Кто бает? — пропустив остальные вопросы, спросил Поярков, упершись руками о стол и уставившись немигающим взглядом на воеводу. — Наговор се. И неча мне с тобою лясы точить, Федор Исакович, пойду я! — И, уже выходя за дверь, повернулся к продолжавшему сидеть за столом Байкову: — В Охотск сегодня же и уйду!

Едва за ним со стуком закрылась дверь, как Байков со злости запустил в нее миску с недоеденной кашей. И тут же с улицы послышались крики и топот десятков людей. Вдруг забил тревожно колокол. Байков вскочил с лавки и принялся торопливо одеваться. Толкнули дверь из сеней — то Ванька-пушкарь влетел внутрь, хрустнув глиняными осколками миски. У самого волосы всклокочены, а глаза, что любские ефимки.

— Ангарской корабль, Федор Исакович! Что дым черной исторгает! К острогу идет!

Загодя сбавив ход, канонерка подходила к северному берегу Амура, принадлежащему Московскому царству.

А тамошний люд, вдоволь уж насуетившийся, встречал гостей во всеоружии. В переносном конечно же смысле, хотя все три пушечки Усть-Амурского острога смотрели в сторону приближающегося «Орочанина». Ванька Одинец, старший среди пушкарей, напряженно вглядывался в силуэт ангарского корабля, в нетерпении покусывая губы. Уж он-то знал, что одного выстрела из корабельной пушки ангарцев достаточно для того, чтобы разнести к чертям его орудийную башенку. Силу той пушки Одинец узнал в Ленском остроге, чуть более года назад, когда туда наведались ангарцы, чтобы забрать уворованные лихими казачками мушкеты да наказать этих лиходеев, что прежде спалили их острожек и лишили жизни его защитников. Ванька тогда чудом остался в живых, да только в тот злополучный день придавило ему ногу бревном, отчего он стал прихрамывать. А ленских после оного случая раскидали по иным острогам. Вот Одинец и попал на Амур, вместе с дюжиной своих товарищей. С тех пор пушкарь мечтал управляться с орудием, подобным ангарскому, ибо силу оно имеет безмерную. Но таковых, понимал пушкарь, нет даже в самой Москве, а коли и есть, то…

«…то у них свои пушкари имеются», — вздохнул Иван.

Тем временем на берегу у ворот острога собралась немалая толпа. В центре ее находился воевода Федор Исакович Байков, вырядившийся по сему случаю в свои лучшие одежды и надевший кирасу. Рядом были ближние его люди, также принарядившиеся и надевшие доспехи. Чуть спереди стояли барабанщики и трубачи, готовые приветствовать гостей.

До сих пор Байков не видал ангарских кораблей, лишь слышал разные небылицы. Баяли людишки, что, мол, внутри оного судна скрыты огненные демоны. И, мол, именно они и толкают корабль против ветра и течения. А иногда бывает слышен их рев — долгий, пронзительный и оглушающе громкий. В подобные россказни о волшбе Федор Исакович не верил. Воевода умом своим понимал, что сам по себе корабль по воде двигаться не может — нужна сила, его толкающая. А значит, у ангарцев есть какая-то тайна.

Про самих ангарцев Байков знал мало, слишком мало для воеводы пограничного с их землицами острога. Разве что ведал о гордости их и злопамятстве, помня рассказы о погроме и сожжении людьми князя Сокола Ленского острога. Однако же бывало и иное — не раз ангарцы и помогали, как в Зейском остроге, например. Казачки единожды по весне жестоко голодовали, а как только воевода ближнего ангарского городка Зейска прознал о том, сразу же доставили в острог овощей, зерна и иной провизии, не взяв ничего взамен. Да болезных вылечили, забрав их к себе в городок, к лекарям. А лекари у них, люди говорят, зело добрые — лихоманку на раз изгоняют. А еще, коли тунгусцы зазевавшегося казачка, от товарищей отбившегося в тайге, схватят в полон, завсегда выручат да в острожек ближний вернут. Это ежели тот захочет обратно, значит, к товарищам. А иной раз и к себе на службу берут. Опять же по доброй воле.

А еще слыхал Федор, будто ангарские люди сами высокие, а телом крепкие, как самые дюжие казачки. Веры они православной, племени славянского, а язык их будто бы русский, да говор чуть иной. И вот в сей день воевода первый раз с момента прибытия на Амур прошлой осенью увидит людей Сокола да поговорит с ними.

— И чего только им надобно? — буркнул вдруг ближний к Байкову стрелецкий полусотник, с волнением сжимая рукоять сабли.

— Без дела они не придут, — наставительным тоном проговорил присланный из Якутска диакон Петр. — Стало быть, есть у нас что-то нужное им…

Федор Исакович, нахмурившись, бросил быстрый взгляд в ту сторону, где находился голландский корабль, стоявший на якорях поодаль от берега. Там, на борту приведенного Поярковым «Кастрикума», находилась дюжина его ватажников — якутских вольных и служилых казаков, тех, кто наиболее умело наловчился управляться с флейтом[7]. Остальные занимали несколько изб и полуземлянок, что оставались на прежнем месте острога, который перенесли на более высокое, неподтопляемое по весне место.

Наконец ангарский корабль приблизился к берегу достаточно близко, чтобы бросить якорь и спустить лодки, однако он и не думал останавливаться. На малом ходу канонерка продолжала подходить к причалу. Стрельцы разом подобрались, а музыканты по знаку воеводы тотчас же принялись наполнять окрестности пронзительными звуками труб и трескучим барабанным боем. Вскоре вместе с приближающимся к острогу кораблем люди услышали глухой ритмичный звук, исходивший от него.

— Нешто на берег прямо и выскочит? Куды прет?! — Толпа заволновалась и подалась назад, кто-то и вовсе принялся улепетывать прочь.

Байков, широко раскрыв глаза, продолжал неотрывно наблюдать за необычным судном — неужто осадка его столь мала, что он легко подойдет к причалу, куда обычно подходили лишь дощаники да лодки? Так и случилось, и вскоре с борта корабля на причал спустили мостки, по которым стали сходить ангарцы. Федор Исакович поначалу хотел было встретить гостей не сходя с места, но непроизвольно подался вперед, когда один из ангарцев уверенной поступью стал приближаться к собравшимся нестройной толпою устьамурцам. Что-то особенное было в этом человеке. Какая-то внутренняя сила, абсолютная уверенность в своих действиях. Он не выделялся среди своих товарищей богатыми одеждами или блестящим доспехом — ничего этого не было, однако Байкову в сей же миг стало ясно, что этот статный муж несомненно старший у ангарцев. Поначалу Федора кольнула шальная мысль — неужто сам князь Сокол пожаловал?! Воеводе тут же стало не по себе.

— Полковник гвардии его величества князя Руси Сибирской Сазонов Алексей Кузьмич! — на мгновение приложив пальцы ладони к виску, четко, громким голосом представился этот человек, добавив чуть позже: — Сахалина и окрестных земель воевода.

Пожав протянутую ему ангарцем ладонь, Байков назвался сам и справился о здоровье великого князя Ангарского и Амурского Вячеслава Андреевича Сокола. На этом формальности закончились, а Федор вдруг заметил, что гостю не по нраву пришлась игра усть-амурских музыкантов — воевода Сазонов лишь на секунду, но все же нахмурил брови, бросив на них недоуменный взгляд. Своего недовольства, однако, он прилюдно не выказал.

— Федор Исакович! — чуть наклонив голову, громко сказал ангарец, силясь перемочь вдохновенно игравших трубачей. — Надобно нам с тобою переговорить! Желательно в тишине!

Некоторое время спустя

— Как я уже сказал, Федор Исакович, — начал разговор Сазонов, когда Байков, наконец, нашел приемлемое для проведения переговоров помещение в приказной избе, а несколько стрельцов занесли туда лавки — всех поначалу рассадить не удалось, — воеводство мое на острове Сахалин находится…

— А ну… — Байков жестом поманил ближайшего к нему подьячего, — чертежну роспись тащи сюды!

Вскоре на столе оказался широкий лист плотной желтоватой бумаги, удерживаемый подьячим по краям, дабы не свернулся в рулон, испещренной линиями, знаками и надписями. Алексей понял, что это была развертка береговой линии Охотского моря, но разобраться в ней было архисложно. С этим справился бы кто-то из флотских офицеров, но таковых среди прибывших в Амуркотан ангарцев не было. Поглядев с тоской на Федора Байкова, с большим трудом пытавшегося разобраться в собственном «чертеже», Сазонов предложил усть-амурскому воеводе использовать ангарскую карту. Тот легко согласился на это и тут же с изрядным облегчением и немалым шумом убрал со стола свою.

— Итак, мы здесь, — указал на амурское устье Сазонов. — Это остров Сахалин. Мое воеводство и земля Сибирской Руси.

— Мне про то не ведомо, и из Якутска никакой бумаги о сем не прибывало, — недовольно проговорил Байков, а сидевшие позади него чиновные мужи стали недовольно переговариваться. — И люди мои на том Сахалине не раз бывали — людей князя Сокола они не видали вовсе.

— Мы отправили письма в Якутск и в Москву через Енисейск, с требованием оставить этот остров, — проговорил Алексей. — Сахалином мы не поступимся, но твои или охотские людишки могут промыслы иметь на этой земле, ежели не будут чинить обиды айнам и иным местным жителям.

— Но Поярков не говорил мне о встреченных там людях великого князя Сокола! — воскликнул Байков, а приказной дьяк энергично закивал, потрясая жидкой бороденкой.

— А он и не должен был встретить наших товарищей! — повысил голос Сазонов. — Прежде уж было оговорено, что земли, лежащие к югу от устья Амура, принадлежат Руси Сибирской. Да и нет там ни злата, ни серебра. Но я не о том поговорить с тобою пришел.

— О чем же, Алексей Кузьмич, ты желаешь говорить? — переглянулся с дьяком Федор.

— Голландцев, что на нашем острове в полон взяли, отдайте! — заявил Алексей. — Сейчас и заберу их.

— За этим приехал? — изумился усть-амурский воевода, а люди его недовольно зашумели, переговариваясь меж собой.

— И корабль голландский тоже отдавай, Федор Исакович, — продолжил Сазонов требовательным тоном.

Байков от подобных требований гостя аж поперхнулся. Прокашлявшись, он недовольно проговорил:

— Тех десять болезных немцев, коих я по доброте душевной взял в острог, я тебе отдам. Все одно лишние рты, а хлеба своим людишкам не хватает. А над Поярковым я не властен. Он якутского воеводы, Петра Головина, товарищ и письменной голова тамошний. С ним тебе надо говорить.

— Не отдаст Васька корабль, а немцев уж утопил, верно! — процедил дьяк, с наигранной усмешкой глядя на ангарца.

Дьяк был весьма рад хоть в чем-то, да уязвить этих заносчивых ангарцев. Однако его смешки не имели успеха среди остальных устьамурцев, и он замолчал, смущенно потупившись. На Сазонова и его людей этот выпад никакого впечатления не произвел. Алексей негромко переговаривался с Лыковым и Мелетьевым, а Нумару, сидевший справа от Сазонова, и вовсе откровенно скучал, посматривая по сторонам. Старый айну был горд тем обстоятельством, что Алексей взял его на важные переговоры со своими родичами из другой державы, а сидевший позади младший сын его, Рамантэ, переводил отцу все, что говорили русские.

Одетый в перевязанную широким поясом распашную куртку, расшитую замысловатым орнаментом, который защищал ее хозяина от влияния злых духов, подаренные зятем плотные штаны и мягкие кожаные сапоги, с двумя короткими мечами на поясе и двумя чейки-макири — ритуальными ножами на бедре, Нумару походил на знатного японского самурая. Собственно, так оно и было — японцы, долгие годы воевавшие с айнами, которых они называли эбису, очень многое переняли у них, начиная от культа меча и заканчивая ритуальным самоубийством.

Байков с интересом смотрел на айна, но спросить, что он делает среди ангарцев, покуда не решался. Федор знал, что два крупных рода этих мохнатых туземцев с северного берега Амура ушли на южный, ангарский, еще до его приезда сюда, причем ангарцы помогали им пересечь реку. Тогдашний воевода Кузьма Богданович Виденьев, из курских дворян, не стал препятствовать переселению, а вскоре и вовсе пропал. Баяли, ушел-де он к ангарцам с немногими ближними людишками. В Якутск же сообщили о том, что воевода, дескать, в лесу заплутал да и сгинул. Якутские же воеводы позже прознали о бегстве Виденьева со товарищи. Оттого Петр Головин нового усть-амурского воеводу напутствовал особо. Дабы вновь измены не было, Байков отвечал за то не головой, а семьею да землицей своей.

— Федор Исакович! — услыхал вдруг воевода, после того как его сотник пихнул своего начальника кулаком в бок. — Да слышишь ли? — Сазонов уж понял, что устьамурец малость задумался. — Пошлешь человечка до Пояркова?

— Послать-то пошлю, да придет ли сам он сюда? — развел руки в стороны Байков.

Как и предполагал Федор, Поярков в острог идти отказался наотрез. Пришлось «Орочанину» немного спуститься по течению, чтобы достичь места стоянки якутской ватаги.

Хмуро и неприветливо встретив ангарцев, Василий сразу же заартачился отдавать «Кастрикум» и не желал и слышать о его продаже. Держался он довольно дерзко, даже нахально, но большего себе не позволил. Сазонову Поярков понравился своей упертостью и храбростью — она не была наиграна. Перед Алексеем стоял тот самый сибирский первопроходец — безрассудно смелый, идущий навстречу неизвестности, смертельной опасности, голоду и холоду русский мужик, олицетворявший собою весь этот век — великий, дерзкий и кровавый.

— А немцев пожалуй что отдам, — заявил ангарцам Поярков, окруженный казаками-ватажниками. — Коли выкуп дашь.

Предложение Сазонова — несколько бочонков соленостей, разного рода овощи, пара мешков зерна да мешок картошки, немного масла и сыра, мешочек соли и немного сладкой патоки — было принято с великой важностью, и вскоре три десятка голландцев во главе с капитаном Мартином де Фризом перешли на борт канонерки. Капитан сразу осведомился о судьбе своего помощника — Корнелиуса Куна, который был сильно болен и которого люди местного воеводы забрали в острог вместе с другими несчастными. Его успокоили тем, что среди больных еще никто не умер, после чего предложили отведать горячего куриного супа с чечевицей.

С Федором Исаковичем Алексей попрощался по-дружески, поблагодарив воеводу за содействие и посоветовав ему в случае какой-либо неприятности, как то: голод, нападение туземцев или лихоманка, всегда обращаться к его людям — любая посильная помощь непременно будет оказана. Оставив в остроге немного провизии: гречихи, проса, соли, лука и чеснока да сыра и бочонок конопляного масла, Сазонов принял на борт канонерки остальных членов экипажа флейта, после чего «Орочанин» взял обратный курс.

Многие из голландцев выглядели не лучшим образом — грязные, заросшие, словно приютившие их сахалинские туземцы, одетые в мешанину из расползающихся на глазах гнилых от постоянной сырости кафтанов и штанов, а также одежд, полученных от айнов, они, казалось, давненько уж пали духом, сдавшись судьбе-злодейке. Небольшая их часть держалась, однако, стойко — эти люди сплотились вокруг своего капитана Мартина де Фриза. Таковых было около дюжины, не более, — Алексей решил отделить их от остальных. И если первые сразу же ушли в теплые кубрики, спрятавшись от холодного ветра, без устали дувшего со стороны залива, то вторые были оставлены на корме, в надстройке.

— Товарищ полковник, — в рубку зашел Рамантэ, улыбаясь уголками рта, отчего на щеках его появлялись ямочки, — там эти голландцы шумят да спорят, на трубу и дым руками тычут!

— Да нехай тычут, Рома! — рассмеялся Сазонов, переглянувшись с Мелетьевым. — Дауры пусть повнимательней будут, чтобы гости не разбрелись.

— Передам! — Айну скрылся за дверью.

Некоторое время спустя. Амуркотан

Команда «Кастрикума» была накормлена, после чего здоровые были отправлены в баню, чтобы смыть с себя грязь, въевшуюся за долгие месяцы, а больных поместили в лазарет. После бани и недолгого отдыха Мартин де Фриз вместе с помощником штурмана Питером Врувером, который немного говорил на айнском, были приглашены к Сазонову. Поскольку никто из ангарцев не говорил на голландском или на немецком, переводчиком должен был стать Рамантэ. Однако оказалось, что Врувер слабо владел айнским и ему было очень трудно связывать отдельные слова в предложения. Разговор был тяжелым, но все же дело мало-помалу продвигалось.

Выяснилось, что «Кастрикум» и другой флейт — «Брескенс», под командой Хендрика Схепа, два года назад вышли из Батавии к северу, для «поиска золотых и серебряных руд». После жестокой бури у южных японских островов корабли разлучились, и флейт де Фриза ушел на север один. Во время стоянки в заливе Терпения на юго-восточном берегу Сахалина часть команды была пленена русскими, которые до того момента находились среди айнов, не выказывая своего происхождения голландцам. Казаки особенно не отличались от туземцев — они были такие же коренастые и бородатые, одетые в те же одежды, что и айны. Потому голландцы и не отличили их от «мохнатых». А уже следующей ночью флейт был захвачен русскими, бесшумно подобравшимися к нему на лодках айнов. В короткой абордажной схватке Поярков и его люди, убив нескольких голландцев, праздновали победу. Большую часть пленников казаки оставили у айнов-сахалинцев, а с остальными ушли к Курилам, перезимовав на одном из южных островов среди тех же айнов-курильцев. Возвращаясь в Охотск, флотилия Пояркова, состоявшая теперь из двух лодий и флейта, снова зашла в залив, где близ устья реки Поронай встала на ремонт. Там же снова пришлось зимовать, и только в начале лета следующего года корабли ушли к западу, захватив команду «Кастрикума», немного уменьшившуюся в числе за время зимовки. Василий намеревался пройти через пролив между материком и Сахалином, но нехватка провизии и течь в борту одной из лодий заставили его сделать остановку в амурском эстуарии.

В процессе допроса голландца, которому заметно похорошело после бани и сытного обеда, тот раз за разом порывался узнать, почему корабль, вызволивший его людей, шел против течения реки, не используя ни парус, ни гребцов, и даже без помощи канатов, тянущих его с берега. Откуда в этом городке, затерявшемся среди диких лесов Тартарии, так много застекленных окон, откуда здесь зеркала? Что за держава такая Сибирская Русь и является ли она вассалом московского царя? Какой веры держится великий князь Сокол? Что шумело в трюме корабля? Являются ли туземцы с Сахалина родней московитам? У этого человека, недавно едва не сгинувшего в холодных водах Охотского моря, было еще много вопросов к господину воеводе. Сазонов, отмахиваясь от любопытного капитана, пояснил ему, что, находясь на положении пленников, негоже задавать столь много вопросов. Однако Мартин де Фриз не угомонился, проговорив:

— Там, в трюме, какие-то механизмы? А кто производит их движение? Рабы?

Сазонову вдруг захотелось влепить этому наглецу подзатыльник, но только уважение, питаемое к этому бесстрашному мореплавателю, не позволило Алексею так поступить. Вместо затрещины сахалинский воевода предложил капитану флейта помолчать и отвечать на вопросы, иначе ему придется возвратиться к московитам. Де Фриз, который еще недавно думал, что опасность ему более не грозит, теперь будто поперхнулся и быстро-быстро закивал. Молча.

— Кузьмич, а ты направь на ложный путь — будто действительно это рабы подводные весла у корабля толкают, или нечто подобное, — тут же предложил капитан «Орочанина». — Пусть помается в раздумьях!

— И то верно, — усмехнувшись, ответил полковник.

После того как голландец снова готов был отвечать, сахалинский воевода перешел ко второму этапу допроса — капитан «Кастрикума» должен обрисовать ангарцам общую картину европейского присутствия в Индийском и Тихом океанах, рассказать об основных и второстепенных маршрутах движения кораблей различных держав, а также поведать о конкуренции европейцев, степени их сотрудничества или уровне неприятия. Насколько Алексей помнил из истории, помимо голландцев в этих водах вовсю шуровали португальцы, испанцы и вроде как англичане. Однако довольно скоро оба голландца устали от последовавших вопросов — зарозовевшего от теплоты в помещении Мартина клонило в сон, горе-переводчик Патрик Врувер тоже клевал носом.

— Ладно, отправлю их к Сартинову — в Албазине датчане помогут ему разговорить де Фриза. А дальше пусть Соколов решает его судьбу.

— Но информацией этот голландец несомненно владеет, а для нас она очень важна, — произнес Лыков. — Главное, чтобы он не врал.

— У нас есть еще помощник де Фриза, проверим и его осведомленность да сравним их с капитанскими показаниями, — ответил Сазонов. — Он среди больных, а их я оставлю здесь, в Амуркотане.

Когда за голландцами закрылась дверь, Алексей встал со стула и, с удовольствием потянувшись, проговорил:

— Кто знает, может, мы и с Соединенными провинциями[8] завяжем отношения через этого капитана?

Варяжское море, остров Эзель

Ноябрь 7154 (1645)

На островах стояли последние осенние деньки, когда слабые солнечные лучи напрасно пытались согреть стынущую день ото дня землю. В первую неделю ноября шум холодного осеннего дождя стал привычным сопровождением чуть ли не каждой ночи, а утро встречало морозным хладом — совсем скоро должен будет выпасть снег. На море же редкий штиль сменялся периодическими и весьма сильными штормами, из-за которых эзельской флотилии пришлось еще в середине октября укрыться в безопасной бухте Аренсбурга.

В один из темных ноябрьских вечеров Белов в компании Кузьминых и Микуличей, а также Павла Грауля и Василия Рыкова, ближнего человека князя Бельского, ужинал в нижней зале замка, когда боковая дверь отворилась и внутрь жарко натопленного помещения вошел один из караульных дружинников с усталым и вдрызг мокрым товарищем.

— Гонец из Зонебурга, господин воевода! — выкрикнул первый.

— Письмо от Йорга Виллемса! — хрипло прокричал второй.

— Отлично! — Брайан жестом пригласил гонца-дана к столу. — Садись с нами, поешь да выпей вина.

Когда тот, с поклоном передав письмо Белову, осторожно присел на край лавки, воевода спросил гонца:

— Передавал ли Йорг что-либо на словах?

— Нет, господин, — замотал головой дружинник-дан, сложив руки и поглядывая на пышущий жаром камин. — Можно мне пройти к огню?

— Да, конечно, — ответил Белов и, минуту подержав письмо перед глазами, передал его Граулю, чтобы тот прочитал всем послание Виллемса, который вместе с Ринатом находился в Пернове, в расположении войска. — Однако оперативно господа шведы сработали!

Повисла пауза, а покуда Павел изучал бумагу, зала наполнилась протяжным воем ветра из дымохода да шумом дождя, который безостановочно бил косыми струями в небольшие оконца.

— Йорг пишет про нашего старикана… — сказал Павел, подняв голову.

— Это я понял! — усмехнулся Брайан. — Читай теперь остальным!

Виллемс сообщал, что из Ревеля пришел ответ на послание Брайана, написанное им ранее на имя королевы Кристины, а затем переданное в столицу наместничества через пленного офицера. В письме Белов просил унять ее подданных — чиновников и военачальников в Эстляндии, которые зашли слишком далеко в своих необдуманных поступках. В частности, властям Эзельского воеводства Руси Сибирской вовремя не был передан град Пернов с округой, и его пришлось взять силой. Кроме того, близ Пернова, на лесной дороге, был захвачен в плен наместник шведской короны в Эстляндии, граф Седермере Аксель Густавссон Оксеншерна, который приказал умучить захваченных его солдатами пленных воинов великого князя Сокола, властителя Руси Сибирской. Белов также от имени своего князя настаивал на письменном подтверждении Стокгольмом условий Кальмарского мира в части, касающейся эзельских приобретений в Эстляндии.

Ответа от королевы не последовало, впрочем, Белов на него надежд не возлагал. Йорг Виллемс предупреждал Брайана, что королева совершенно непредсказуема в своих поступках, что она весьма мнительна и властолюбива. За Кристину ответил ревельский бургомистр, который в своем ответном письме цитировал ее слова. Он писал, что, мол, эзельский наместник великого князя Руси Сибирской самолично волен судить бывшего нерадивого слугу королевы и назначить ему такое наказание, которое он посчитает нужным. Также в послании сообщалось о крайнем нежелании королевы узнать о возвращении Оксеншерны в Швецию, а еще о том, что все имущество семьи бывшего риксканцлера взято в казну. Более того, членам многочисленной семьи Акселя было приказано покинуть столицу и удалиться в Эстляндию.

Намерения Кристины были более чем серьезны и даже жестоки. Как писал Виллемс, часть семейства Оксеншерна уже находилась в Пернове.

— Это же как надо было насолить этой королевне, чтобы она была столь жестока? — удивился Тимофей Кузьмин, покачав головой.

— Просто она нашла отличный повод раз и навсегда избавиться от вредного старикана, который ее донимал в юности, — проговорил Белов, пожав плечами. — Нам это на руку — Кристина не понимает, что Аксель нужен Швеции больше, чем она сама. Пусть теперь спокойно дает балы для любовников, авось денежки и кончатся.

— А нам что с ним делать, Брайан? — спросил Бекасов, наблюдая за молодым гонцом-даном, который, согревшись, решился-таки подступить к столу и, предельно аккуратно налив себе вина, с величайшей осторожностью и смущением потянулся за остывшим уже куском жареной курицы.

— Если его от таких новостей карачун не хватит, — размышляя, произнес Белов, — то, с согласия Соколова, его стоит пригласить на службу.

Схваченный еще в сентябре близ Пернова на крестьянской лесной дороге Аксель Оксеншерна содержался в замке Аренсбурга под домашним арестом. Впрочем, ему разрешались и долгие прогулки, в том числе и конные, но обязательно в сопровождении датчан-дружинников. Лишь в последнее время он смирился со своим положением и сейчас много времени посвящал письму. С большим волнением Аксель ожидал ответа от королевы на свое прошение о выкупе его из эзельского плена за счет собственных средств. Эта бумага, в которой также объяснялись и обстоятельства его пленения, была передана в Ревель вместе с письмом Белова, но в ответе бургомистра некогда всесильный риксканцлер Оксеншерна не был удостоен и слова.

На следующий день Акселя пригласили в кабинет воеводы, который располагался в башне «Упрямый волк», чтобы ознакомить его с письмом ревельского бургомистра. Бумагу шведу молча протянул Грауль. Надо признать, этот удар Оксеншерна принял достойно, без лишних эмоций. Он лишь устало закрыл глаза и бессильно опустил плечи, вжавшись в кресло.

— Получается, я вам теперь не нужен, — проговорил Аксель тихим голосом, сохраняя достоинство. — Теперь я никто.

— Ну почему же? — возразил Павел, глядя собеседнику в глаза. — Я сожалею о недальновидном и импульсивном поступке вашей бывшей подопечной… Но, насколько я знаю, Кристина весьма довольна своим нынешним положением. И вы, господин Оксеншерна, действительно ей более не надобны. Однако ваши знания и опыт, возможно, могут послужить другим. Я предлагаю вам службу и весьма достойное жалованье, а также всеобщее уважение.

Бывший риксканцлер с изумлением смотрел на говорившего, пытаясь понять, не шутит ли он? Представившийся как барон Грауль, начальник дипломатической службы Сибирской Руси, которая, завладев островами Моонзунда, продолжала прибирать к рукам западную Эстляндию, в свою очередь с интересом наблюдал за Оксеншерной. И тут швед, совершенно неожиданно для себя самого, смутился.

Спокойный взгляд голубых глаз барона, в которых таилось нечто, способное огнем вырваться наружу, вкупе с мягким, но уверенным голосом таили в себе некую загадку. Швед, будто захотев проснуться, потер лицо ладонями, уставившись в бумагу, поданную ему Граулем. Вдруг его осенило и кольнуло в груди — подделка! Письмо подделано! Аксель снова схватил бумагу, впившись в нее глазами, полными отчаянной надежды. Нет… Писал назначенный ревельским бургомистром в начале года Адольф Эберс, своею рукой. Швед бросил взгляд на Белова — этот сибирец, казалось, усмехнулся одними глазами. Да откуда он взялся, этот самоуверенный болван? Предлагает службу… Кому служить?! Сибирскому князю, о котором Оксеншерна почти ничего не знал, кроме отрывочных сведений, полученных от купцов? Много в Тартарии разных князей и безвестных царьков, которым грош цена. Но тут иное дело…

— Я думаю… — начал было озадаченный швед, но Брайан прервал его:

— Нет! Ваш ответ сейчас мне не нужен! — Сибирец, как бы отгораживаясь, выставил вперед ладони. — Сначала вам следует увидеться с семьей, для этого нужно отбыть в Пернов…

— Она уже выставила мою семью вон?! — пораженно воскликнул Аксель и, сжав кулаки, прошептал: — Змея… А мои сыновья?! Эрик, Йохан? Анна, жена моя?!

— Они в Пернове, — нарочито спокойно кивнул барон и, нахмурившись, продолжил: — После встречи с семьей, господин Оксеншерна, вам нужно будет вернуться в Аренсбург и убедить воеводу Белова в вашей пользе для Руси Сибирской, покуда ваша родня будет ехать к Пскову.

* * *

Через неделю, проведенную бывшим эстляндским наместником и шведским риксканцлером в Пернове в кругу семьи, Аксель вернулся в Аренсбург. Он был подавлен и молчалив, казалось, за это время граф постарел еще на добрый десяток лет. В Пернове остались его сыновья — Йохан и Эрик, снятые со всех постов и выдворенные из столицы, жена Анна и даже вдовствующая дочь Катарина с двухлетней Барбарой, постоянно находившейся на руках няньки. Участи изгнания, однако, избежали родные сестры Акселя — Эльза и Эбба, а также многочисленная родня Оксеншерны.

— Вы готовы дать свой ответ на наше предложение, господин Оксеншерна? — вместо приветствия, спросил Белов, встречая Акселя внутри укреплений замка.

— Да! Я говорю да! — хрипло отвечал тот, поднимая ворот волчьей шубы. — Но у меня нет выбора, господин Белов! И если служба будет идти во вред моему королевству, то мой ответ будет отрицательным.

— От вас нам нужна только информация, Аксель, — проговорил Брайан, приглашая собеседника войти внутрь замка.

— Вопрос в том, как вы будете ее использовать, — проворчал Оксеншерна.

Фамилия бывшего риксканцлера была одна из самых влиятельных в королевстве, и пусть Кристина искренне ненавидела старика, сделать более того, что она сделала, было уже нельзя. В Стокгольме же после нападок на Оксеншерну тотчас начались разговоры о непременном повторении Кристиной судьбы короля Эрика, сына Густава.

Этот король, руководствуясь лишь своим гневом, расправился со знатной семьей Стуре, среди членов которой были даже регенты Швеции, а также пробовал нападать на привилегии дворян и вообще был совершенно непредсказуем и опасен для самого королевства. Вскоре он был низложен своими братьями, Юханом, ставшим королем, и Карлом, после чего Эрика заключили под арест и в конце концов отравили мышьяком по приказу Юхана. Именно поэтому против дальнейших репрессий были ближайшие теперь к королеве Делагарди — и риксканцлер Якоб, и риксмаршал Магнус. Причем Магнус надеялся, что, как только Кристина, озлобленная последними неудачами Швеции, которые она связывала с именем бывшего канцлера, успокоится, она простит Акселя, позволив ему вернуться на родину с Эзеля.

Этот остров, захваченный русско-датскими наемниками, пришедшими несомненно из Тартарии Московской, что лежит в Сиберии, стал все больше занимать обоих Делагарди, поскольку недавно стало известно о несомненной связи эзельцев с теми московитами, что продолжали тревожить корельские окраины королевства.

Тем временем члены семьи Акселя, кроме заболевшей, а оттого оставшейся в Пернове жены, уже двигались к Пскову, сопровождаемые полуротой конных дружинников во главе с Павлом Граулем, а также небольшим отрядом феллинских драгун Бельского. Путь лежал в Москву, на Ангарский двор, где им предстояло перезимовать, а по весне отправиться дальше, в далекую Ангарию — Сибирскую Русь.

Глава 15

Москва, Кремль, Теремной дворец

Начало декабря 7154 (1645)

Окованная железными полосами дверь гулко закрылась, звякнув вычурной щеколдой, скрыв за собой мельтешение озаряемых свечным светом фигур и их сдавленные волнением голоса от любопытных глаз столпившихся в коридоре людей. Ввалившийся в коридор боярин, кажущийся огромным, словно медведь, из-за своей богатой шубы, привалился к косяку, тараща глаза. Крупные капли пота блестели на его лбу, взгляд был затуманен, будто боярин мертвецки пьян. С трудом разлепив губы, он прохрипел:

— Все, отмучился государь! Преставился…

Впущенный боярином до мерзости тяжелый, спертый воздух помещения, где долгие месяцы находился несчастный Алексей Михайлович, наполненный парами снадобий и химикалий, заставил Бориса Морозова поморщиться. Прикрыв рот широкой ладонью, на пальцах которой красовалось несколько перстней с крупными каменьями, он чихнул и, тяжело зыркнув на окружавших его людей, ждавших от опекуна только что скончавшегося царя каких-то важных слов, проговорил:

— Чего буркала выпучили? Подымайте людишек, живо! Делати все, как уговорено было. Аль не слыхали?! Ну! — Слова свои Морозов дополнил стуком посоха о пол.

— Не станет ли спешка излишней, Борис Иванович? — произнес один из приближенных бояр.

— Не успеем сейчас — Никита свое непременно урвет, — уже спокойным тоном пояснил Морозов и с ухмылкой добавил: — А ты, Илья Данилович, вовремя государю и мне тестем стал! — И, кинув взгляд на запертую дверь, из-за которой раздавался женский плач и стенания молодой жены, Борис быстрым шагом покинул коридор, заставив вжаться в стены царских рынд, шедших на смену. За ним последовали и остальные, шумно шурша полами одежд. Языки свечного огня поколебались, и по причудливо расписанным стенам заплясали тени.

* * *

Уже к обеду следующего дня скорбная весть о кончине государя, выйдя из деревянного терема, где жил несчастный Алексей Михайлович последние месяцы, да обогнув Успенский собор, где царь, по настоянию своего дядьки-опекуна, обвенчался с Марией Ильиничной Милославской в краткий миг облегчения от хвори, миновала толстые стены Московского Кремля и ушла в народ. Оный, немедля оказавшись взбудоражен, принялся собираться на торжищах, в церквах, у ворот монастырей и просто на площадях и улицах, где горожане и приезжие людишки стали с увлечением выспрашивать друг у дружки, как, мол, случилась беда-то такая. Гул колоколов сгонял черные стаи тревожно гомонящего воронья с насиженных мест, заставляя их долгое время летать над крышами домов. Он же выгонял на улицы и людей. Узнав о случившемся, многие плакали, государя юного жалеючи. На торжище, что длинными рядами лавок занимало Красную площадь, также собиралась гудящая, словно растревоженный улей, людская толпа. Здесь, в этот час, как и во многих иных местах в столице, встревоженные горожане слушали тех, кто хоть что-то знал или пытался таковым казаться. Несмотря на мороз, толпы на улицах с каждым часом росли в числе, и вскоре в них стали захаживать разные личности с бегающими глазками и срывающимися на сип голосами. И если одни из них по привычке стали предрекать скорый Апокалипсис и всеобщую гибель от насылаемых диаволом моров, то другие принялись талдычить о лекарях-убийцах. Дескать, от них все зло и учиняется — и хворобы они приносят, и пагубы наводят, да и падежная болезнь, без сомнения, их промысел.

— Немецкие лекари государя нашего погубили!! — раздавался истеричный вопль у начала рыбного ряда. — И прежних государей они изводили!

С этим кличем многие поспешили согласиться. Как же оно иначе-то, немцы — от них все зло! Немцы завсегда виновны! И вот уже толпа суровеет, вытирая рукавом подмерзшие на морозе сопли.

— Извели-и государя-я!

Откель ни возьмись выкатываются бочки с хлебным вином… Шум. Гомон. Вскрики.

— А кто немцов на Москве привечает?! Кто привел их к государю-у?

— Кто?? — разом выдыхает быстро захмелевшая толпа.

— Известное дело кто! — разоряется щербатый мужик в распахнутом красном кафтане. — Никитка, государев дядька!

— Верно! Он немцов привел! — пьяно ярится, подначивая людей, второй, пялясь бессмысленным взглядом выпученных глаз.

— А ну! — растолкав нескольких мужичков в драных зипунах, на открытое место выходит вдруг широкоплечий, плотный купчина с окладистой бородой. С вызовом посмотрев на заводивших толпу горлопанов, купец закричал, оглядывая собравшихся москвичей, притихших теперь в ожидании дальнейшей потехи. — Люди добрыя, люд московской! — застягивая слова, зычно заговорил купец. — Гляньте-ко, что деется! Людишки вора Борьки Морозова на Никиту Ивановича клевещут, аки на злодея, убивца!

— Так и есть! — вскричал щербатый. — Никитка и есть злодей!

— Лжа это! — сжав кулаки, прокричал купчина. — У тела государева токмо Борька и был, денно и нощно! Неча…

— Сучий потрох!

Сильный удар в ухо поколебал купчину, второй, в нос, сбил его с ног. Толпа охнула, передние мужики подобрались. А щербатый, поигрывая свинчаткой, хотел уж приложить противника еще раз, как откуда-то сбоку раздался вопль:

— Почто Демьяна бьешь, сволота?!

— А чего слухать его, Никиткиного холопа? — ощерился дружок щербатого.

На него тут же кинулись двое крепких мужиков — то были приказчики сбитого с ног купчины. Они принялись умело мутузить обоих смутьянов, а поднявшийся и утеревший юшку купец, раззадорившись, принялся помогать. Толпа свистела и улюлюкала, довольная зрелищем.

Подобное происходило по всей столице — люди боярина Бориса Морозова везде терпели неудачу. Москвичи, уважительно относившиеся к Никите Романову, неизменно прогоняли, а чаще всего — жестоко побивали подстрекателей. А когда в народе появился сам Никита Иванович, прямо обвинявший Морозова в отравлении государя, да говорили один за другим свидетели, обвинявшие царского опекуна в изменах и воровстве, горожане, вооружившись кто чем, пошли к Фроловской башне Кремля. Там, у Чудова монастыря, стояли каменные палаты боярина Морозова.

Оказалось, что близ проездных ворот уже толпились несколько сотен разгоряченных москвичей: мастеровых, ремесленников, посадских жителей, пришедших на торжища крестьян и купеческих людишек. Стрельцы, сдерживавшие напор толпы, были растеряны, а некоторые и вовсе открыто поддерживали выкрики из толпы. Морозову припоминали все его прегрешения — и воровство, и налоговое бремя, и мздоимство. Великокняжеские ремесленники жаловались на долгие задержки жалованья, купцы на стеснение торговли. Злые голоса выкрикивали, что с милостивой грамотой от Бориса возвращался не тот, на чьей стороне правда, а тот, кто принес ранее больше подарков.

Были и другие голоса, требующие справедливости. Несомненно, среди москвичей были во множестве и людишки давнего недруга Морозова — Никиты Романова, который, вовремя учуяв удобный момент, желал свалить Бориса, и отступаться теперь царский стольник никак не мог. Казалось, еще чуть-чуть — и под напором людей отряд стрельцов рассеется, пропустив все прибывающую в числе волнующуюся толпу за стены Кремля. Однако краснокафтанникам вовремя подошла подмога — две сотни немцев, которые заняли ворота и проход в Кремль, подперев собой стрельцов. Оказавшиеся между разгоряченным народом и холодно спокойными иноземцами, воины малость струхнули. Они также долгое время не получали выплат, а ежели и получали, то половину. А бывало и меньше, да еще и под расписку о выдаче им полного жалованья.

— Морозов — пес! Бориска, вор, вон из Кремля! Никиту Ивановича на царство! Никиту Романова! — раздавалось отовсюду. — Гляньте, люди московские, сызнова Борька немцами прикрывается!

Люди из толпы схватились за каменья, выкрикивая оскорбления в адрес иноземцев. Стрельцы же по приказу своего головы подались назад, ощетинившись бердышами и стволами фитильных мушкетов.

— Расходитесь, люди добрые! — вышли из-за немецкого строя думные дьяки и бояре, посланные к толпе. — Челобитные примем, а опосля уходите отсед!

— Шиш! Чего захотели! — подскочил к ним вертлявый мужичонка. — Мы уйдем, а Борька-вор сызнова учнет непотребства свои свершать?!

Сунув под нос опешившему ближнему дьяку сложенную из узловатых пальцев фигу, мужичонка не успел отскочить от удара плетью — стоявший позади дьяка боярин с удовольствием вытянул его плетью по залатанному кафтанишке с чужого плеча. Мужичонка взвыл, часто сыпля проклятия. Толпа снова подалась вперед, загудела. Полетели камни и поленья, полилась кровь…

В короткой и кровавой схватке раздавив массою немцев и разогнав стрельцов, толпа ворвалась в Кремль, ища обидчиков-бояр и сторонников Морозова.

Выждав некоторое время, направился в Кремль и Никита Романов, чтобы утихомирить разбушевавшихся москвичей. На лице его блуждала довольная улыбка. Свершилось.

Зарядье, Варварка, Ангарский двор

Утро того же дня

Утром Грауля в Москве встречали уже в Зарядском переулке, что вел к Варварке, где располагался Ангарский двор. В узком месте, набитом гомонящим людом, идущим к торговым рядам или же оттуда, обоз практически встал. И тут возникшие ниоткуда нахрапистые людишки попытались схватить его за сапоги, а коня — за узду, выкрикивая нечто нечленораздельное. Пробовали они всучить Павлу и какие-то бумаги, крича:

— Возьми ужо!

Нескольких ударов плетью хватило для острастки. А когда бывший рядом с Граулем Евстафий, дружинник из карел, освобожденных на Эзеле от галерной скамьи, вытянул вдоль спины последнего дерзкого мужичонку, Грауль выкрикнул, держа руку на кобуре револьвера:

— Неча тут дурковать, убью! Ко двору идите, коли нужда есть!

И приказал Евстафию передать остальным возницам подтянуться, не отставать и ни в коем случае не разрывать обоз на отдельные повозки. Дружинникам было приказано держать руки на кобурах — Павел не забыл давнишнюю провокацию англичан. Мало ли чего можно было ожидать на сей раз?

Пронесло. А у самих ворот Ангарского двора сызнова появились некие личности, по выкрикам которых стало ясно, что это приказчики и доверенные лица купцов, дежурившие тут в ожидании ангарских людей. Понятно, они желали получить дозволение на торговлю с Ангарией, без которого, по их мнению, в Енисейске делать будет нечего.

Отдав уздцы своего коня Евстафию и распихав непрошеных визитеров, Грауль оказался, наконец, внутри ограды, пройдя через калитку. Здесь к нему подскочил статный юноша в распахнутом кафтане с великой радостью на лице — то Есений спешил для доклада. Четыре года назад Грауль забрал его вместе с сестрой Марфушкой с постоялого двора, пожалев сирот, а сегодня Есений служил при дворе помощником управляющего, который начальствовал тут в отсутствие Павла или кого-либо из ангарцев. Управляющий, как и прочие работники двора, были набраны из дворовых людей купцов Кузьмина и Ложкина, осевших сейчас на Эзеле. Получалось, что архангелогородцев и москвичей при дворе было примерно поровну.

— День добрый, батюшка Павел Лукич! — вытянувшись в струнку и сорвав с головы шапку, прокричал Есений.

— Здорово, горлопан! — приобнял парня Грауль. — А ну, шапку надеть, кафтан запахнуть! Теперь доклад!

— Докладаю! — оправившись, гаркнул юноша. — Никодим Иванович к мастеру Федорцу убыли. Насчет новой бани говорити. А ишшо надобно печь перекласть в третьем корпусе гостевого дома. То к Еремею-мастеру, значит.

— Гостей-то сколько? — сощурив глаз, с улыбкой проговорил Павел, поглядывая на вчерашнего пугливого сиротку, отъевшегося на ангарских харчах.

— Так это… — замялся тот и, после недолгой паузы, глядя на отпираемые дворней ворота, выпалил: — Мужеска пола — тридцать душ, женского тако же тридцать и ишшо шесть, а робят малых дюжина, да есть и постарше. Таковых двадцать да ишшо два будет! — и, довольный собою безмерно, смолк.

— А всего-то сколько? — ухмыльнулся ангарец, на что парень смог лишь смущенно опустить плечи, шмыгнув носом.

Махнув рукой, Грауль оборотился к воротам, наблюдая, как первые повозки заезжали внутрь двора. Повозки с гостями. Так здесь называли тех, кто прибывал на Ангарский двор, надеясь на последнюю возможность разрешить свои проблемы. Таковых за осень набралось семь десятков, в основном это были разорившиеся, погрязшие в кабальных долгах ремесленники и мастеровые, приказчики или холопы.

Управляющий двором архангелогородец Никодим Иванович Ложкин, крестник купца Савватия Ложкина, тестя Тимофея Кузьмина, говорил с каждым, кто записывался к нему «на прием». Он, крепко наученный в свое время Граулем, теперь сам определял степень полезности каждого просящего, а потому принимал далеко не всех. А уж тому, кто докажет свою нужность управляющему, тому Никодим рассказывал про Ангарию — Сибирскую Русь, о тамошнем житье-бытье да опосля сего подвигал человеку бумагу-соглашение на подпись, в которой прописывались условия выкупа семьи из кабалы. Подписав такую бумагу, проситель становился гостем — семья его переезжала на двор, в один из корпусов гостевого дома, а по сухости весенней их отправляли к Коломне, откуда начинался водный путь на восток. Некоторые из них оставались на службе в зауральских факториях, в Тобольске, в Томске или иных, остальные же держали путь до Енисейска.

— Принимай новых гостей, Есений! — Павел хлопнул парня по плечу, отчего тот встрепенулся. — Сели их в свободный корпус. Вона, на черном коне, гляди! — показал ангарец на карельца-дружинника. — Это Евстафий, он начальник охраны обоза, с ним и делай дело.

— Нешто иноземцы сызнова? — удивился парень, завязывая на поясе кушак. — Платья немецкие!

— Свеи это, — ответил Грауль, собираясь идти в палаты. — Все, иди работай!

— Слушаю, Павел Лукич! — Есений бросился было к карельцу, да остановился на полпути, заполошный, и прокричал: — Батюшка Павел Лукич!

— Да что еще? — недовольно нахмурившись, ответил Грауль, уже подошедший к широкой лестнице — главному входу в каменные палаты двора.

— На прием записаны купцы…

— После бани и обеда! — махнул рукой Павел, поднимаясь по каменным ступеням в покои, где с горячим сбитнем его уже ожидала раскрасневшаяся Марфа, старшая сестра Есения, вместе с доброй дюжиной людей, встречавших хозяина Ангарского двора.

Отпив сбитня, Павел передал ковшик одной из поварих и отер губы и подбородок расшитым рушником, поданным Марфой.

— Марфуша, — проговорил ангарец, хитро посматривая на девушку. — Знаю я, семнадцатый год тебе минул, вот подарочек мой! Держи!

Приняв небольшую коробочку, девушка еще гуще покраснела и не успела даже поблагодарить дарителя — Грауль уже прошел в открытые двери.

— А ну, Марфушка, показывай! Да что же там?! — нетерпеливо заговорили, вытягивая шеи, старшие дворовые работники. — Не томи уж!

Внутри щелкнувшей защелкой коробочки на кусочке красной парчи лежали золотые серьги с поблескивающими каменьями.

— Ах, Марфушенька! — всплеснула руками старшая подавальщица Ефросинья. — Нешто Павел Лукич тобою прельстился?

Та ничего не ответила, только прикрыла ладонью чело и побежала вниз по ступенькам. Без лишних слов разошлись и остальные — работы было вдоволь.

После того как Грауль с товарищами хорошенько попарился с дороги в баньке, попил чаю и утолил зверский голод, он поднялся в свой кабинет и принялся работать с бумагами. Осмотрел он и список купцов, кои желали торговать в Сибирской Руси. Вологодские, ярославские да тверские все были торговцы.

«Стоит и там дворы открыть», — подумал Павел, раздумывая о недалеком будущем.

Вскоре в дверь постучали — Никодим Иванович Сомов, управляющий двором, осведомился насчет того, примет ли ангарский посол купчишек, что грамотой на дозволение торговли не удовлетворились, а пожелали поговорить с самим хозяином двора. После чего в двери протиснулись первые двое купчин, не пожелавшие уступать друг другу дорогу, а оттого зыркавшие теперь аки коршуны. Следующих Павел принимал уже по одному. Каждый из торговцев был с подарками, которые пришлось принимать, а вот предлагаемые деньги ангарец не брал, брезгливо морщась.

— Злата у меня и так вдоволь, к чему еще и ваше? — махал рукою Грауль. — Вы бы образцов сукна принесли.

Последним зашел Демьян Поздняков, смоленский купец, предлагавший льняное полотно и выделанную кожу. Взамен он хотел купить квасцов для протравы ткани перед крашением, самих красителей, а также посуды стеклянной и металлической да иголок. Поговорив об этом, купец обсудил и дорогу до Енисейска, и количество необходимой провизии, и время в пути, и многое другое. И уже собравшись уходить, вернулся назад и хотел было озадачить подуставшего ангарца очередным вопросом:

— А ишшо, бают, у вас есть… — начал торговец.

— Есть, Демьян… Как по батюшке? — перебил его ангарец.

— Осипов…

— Так вот, Демьян Осипович, возьми у Никодима Ивановича наш каталог — в нем все есть, что на продажу идет. — Павел подался вперед. — А уговор наш знаешь ли?

— Что за уговор? — нахмурился смолянин. — Нешто умаслить надобно?

— Нет! Коли с собою приведешь людишек справных, охочих под княжескую руку уйти, цена будет иной. А то и без платы кой-чего отдадим, — пояснил Павел. — Но об сем говорит не след, токмо ты и верные тебе люди знать должны.

Грауль встал, давая понять, что разговор окончен. Однако купец, заторопившись, все же не преминул задать еще один вопрос:

— А верная ли молва идет, что князь ангарский — кудесник?

— Что… Что за молва такая? — удивился Павел. — Да ты слушай больше! И не то наговорят!

Выпроводив, наконец, торговца, Грауль принялся разбирать бумаги, пришедшие за последнее время. Среди них была и просьба Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина к ангарскому послу посетить его двор. Эту бумагу Павел отложил в сторону, к карельским бумагам, как одну из важнейших. Ну а сначала следовало разобрать донесения прикормленных ранее посольских дьячков. Тогда же вспомнил он и о молчавшем ангарском священнике: «Что-то отец Кирилл совсем пропал, давненько весточки от него никакой не было».

Вечером Павел решил проверить, как разместились в гостевом корпусе шведы — ведь их было немало, помимо самих членов семьи Оксеншерна, там были и служанки, и повара, и цирюльники, и ловчие, и музыканты, и даже две дюжины охранников, пусть и невооруженных. Заодно Грауль хотел поговорить со старшим сыном бывшего риксканцлера, Йоханом Аксельссоном. Для начала ангарец с помощью Харальда, эзельского датчанина-переводчика, осведомился у Йохана, не имеется ли у того какой-либо просьбы или пожелания, не нужно ли чего для облегчения их положения.

В ответ швед молча помотал головой, а чуть позже проговорил:

— По правде говоря, я думал, вы оставите нас в Пернове, а не повезете в глубь Московии…

— Мы могли бы находиться под арестом и в Эстляндии, — вторил ему присутствовавший тут же Эрик Аксельссон, младший брат. — Вместе с отцом.

— Он приедет к вам позже, — сказал Павел. — А ареста не будет. Если от вас отказалась королева Кристина, то великий князь Сокол с радостию примет вас на честную службу. А у меня есть еще вопросы…

Грауль повернулся к Йохану.

— Я не успел поговорить с тобой в дороге, — начал разговор Павел. — Но теперь мне это нужно, дабы прояснить для себя некоторые детали…

Ангарец подождал, покуда Харальд переведет старшему Аксельссону его слова.

— Что вы хотите знать, господин барон? — не слишком любезно проговорил Йохан, убирая прилипшие к мокрому лбу волосы. — Неужели отец мало вам рассказал?

— Я хотел бы выслушать вас, — отвечал Грауль. — Почему вдруг вашу весьма уважаемую семью так запросто свергли, убрали со всех постов, лишили замков и поместий?

— Вы спрашивали отца об этом, — устало проговорил швед. — Что же, я повторю… Неудачи в войне нужно переложить на чьи-то плечи, так? Но королевский двор не может быть запятнан! Верно?

— Наверное, — пожал плечами Павел, с интересом посматривая на розовеющее лицо собеседника.

— Интриги тоже не вчера придумали, — продолжил Оксеншерна, посмеиваясь. — Не всем нравилось то, что наша семья прибрала к рукам лучшие посты в королевстве. Многие были бы не прочь занять эти места сами. Но в открытое противостояние с отцом… — хохотнул Йохан, расстегивая верхние пуговицы камзола — в комнате было жарко натоплено, — не дерзнул бы вступить никто! Покуда Кристина не дала к этому повода, устроив истерику после потопления армии Горна.

— Разве в этом виноват Аксель? — удивился Павел.

— Кто же еще! — хмыкнул Йохан нарочито громко. — Потому отца и отправили в Эстляндию, хотя должность наместника должна была вскоре стать моей, — кисло улыбнулся он, отирая лицо расшитым узорами платком. — Ну а потом мой отец неожиданно попадает в плен, происходит буча при дворе…

— Делагарди? — спросил ангарец.

— Они поначалу интриговали против отца, но потом оба отговаривали Кристину от излишнего проявления гнева, — махнул рукой швед, грустно усмехнувшись. — Потому обошлось только нами… Остальных, даже дядюшку Габриеля Бенгтссона, не тронули! Обошлось, зато… — задумался сын опального риксканцлера.

— Что ты имеешь в виду? — нетерпеливо спросил Грауль.

— Партия Кристины выиграла, война в Европе для Швеции закончена, — развел руки в стороны Йохан. — Она хотела покончить с войной, опасаясь Польши, но борьба с Польшей — это именно то, что ждет Швецию, если, конечно, наши солдаты не оставят восточную Померанию полякам.

* * *

Ночью чутко спавший Павел проснулся от непонятного шума, коим наполнился первый этаж. Вскоре по ступеням, ведущим наверх, в его комнаты, застучали сапоги. Ангарец достал из-под подушки револьвер, встал с кровати и принялся шарить по верху небольшого шкафчика в поисках спичек, чтобы зажечь лампу. В это время в дверь его спальни забарабанили самым бесцеремонным образом.

— Павел Лукич! — раздался вдруг донельзя взволнованный голос Есения. — Открывай! Государь преставился!

Ангарец бросился к двери, мгновенно отодвинув громко лязгнувший засов.

— Да ты что?! — взволнованно произнес Павел, опуская руку парня, держащую фонарь у самого его лица. — Когда?

— Сегодня, днем ишшо! — Есений неотрывно смотрел на ангарца широко открытыми глазами.

— Кто известил? — спросил Грауль, одеваясь. — Да посвети мне фонарем!

— Дьяк приходил, с приказа Большого дворца, тот самый, что бывал уж летом, — затараторил Есений. — Да сразу и ушел! Тебя, Павел Лукич, ждать не мочно ему уж было, бо страху он безмерно имал.

Начальник Ангарского двора, задумавшись, вдруг присел на стоявшую рядом низенькую лавочку, оставив в руках вязаный свитер. Прислонившись к стене, он лихорадочно обдумывал, чего ожидать с самого утра? И Никита Иванович не преминет воспользоваться шансом выкинуть из Кремля регента, да и Борис Морозов сделает все, чтобы удержаться у трона. Он, несомненно, будет ратовать за царствование вдовы государя. А значит, схватки за власть никак не избежать. Главное, как думал Павел, переждать эту бучу, оставшись в стороне. А уж наладить отношения с любым из конкурентов будет несложно.

— Есений, зови ко мне Никодима Ивановича, но прежде будите дворню. Пусть мужики будут наготове. Мало ли чего…

— Так ведь уже, — проговорил парень. — Дубинки да топорки выдали.

— Как бы арсенал не пришлось отмыкать, — махнул рукой ангарец. — Ступай за Никодимом!

После короткого разговора с Сомовым Грауль вышел на двор перед главными воротами. На улице было так тихо, что он слышал, как, падая, шуршали хлопья снега. Павел закрыл глаза и втянул носом морозный воздух, не спеша выдохнув ртом облачко пара. Он постоял так минуту или две. Спокойно стало на душе. Неслышно подошел Есений, удивленный тем, что Павел Лукич недвижно стоит посреди двора в полном одиночестве.

— Есений? — не поворачивая головы, спросил ангарец.

— Я, батюшка Павел Лукич, — негромко откликнулся юноша и, замявшись, проговорил: — Ишшо что прикажете?

— Думаю, тебе с ребятами сегодня надо потренироваться малость, попозже, — сказал Грауль.

— Глушаки накручивать?! — Лицо парня озарилось искренней радостью, ибо «потренироваться» — это он завсегда. Это два раза не предлагают. Потому как ничего лучше тренировки нету. Каждый раз, когда руки Есения чувствуют приятную тяжесть винтовки, а глаз выцеливает дальнюю мишень, он становится ангарцем, он ощущает себя им. Будто и он, сирота московская, пришел с берегов далекой Ангары…

— Накручивай, — кивнул Павел.

Ноги сами понесли Есения в караулку — так называлась одноэтажное приземистое здание, сложенное из кирпича, которое буквально вросло в землю справа от ворот, одной стороной выходя на Варварку. Там сейчас находились полтора десятка молодых мужчин, поднятых Никодимом после полученного из Кремля известия.

— Погоди! — остановил ангарец юношу. — Ты это… Марфуше подарок мой понравился?

— А то! — воскликнул Есений. — Благодарствует она безмерно! То-то и приданое будет, к ней же Петрушка-кузнец сватался! Так-то! Ну, побег я к ребятам?

— Да, беги… — махнул рукой Грауль, отвернувшись.

Новый день начинался как обычно. Еще затемно на улице появились приказчики, развозившие на возках разнообразный товар к торговым рядам. Покрикивали хрипло возницы, ругаясь на неловких прохожих, что лезли под самые копыта коней. Павел несколько минут еще смотрел на чистое звездное небо, после чего, отерев ладонями лицо от тающих снежинок, решительно направился в палаты — завтракать. Потом он проведет стрельбы, ну а дальше… Дальше по ситуации.

После обеда из караульного дома вышли семеро мужчин с винтовками на плечах и патронными сумками на боку. Обойдя двор, за оградой которого шумела Варварка, они направились к длинному деревянному амбару, в передней части которого находилась оглушительно звенящая кузница. А далее располагался тир — так называлось внутреннее помещение амбара, где тренировались допущенные к стрельбе те работники Ангарского двора, которые присягнули на верность великому князю и народу Сибирской Руси.

А за каменной оградой начинало происходить именно то, чего опасался Павел, — и москвичи, и люди приезжие, сбиваясь в нестройные толпы, то и дело проходили по улице, направляясь на Красную площадь, к торговым рядам, где они собирались в гомонящее сборище. То и дело слышались вопли и крики, перемежающиеся с проклятиями. Поначалу выкрикивали имя Никиты Романова, всячески его понося, но уже скоро эти голоса пропали, а кричавшие крепко побиты разгоряченными горожанами.

Грауль наблюдал за оными действами с небольшой башенки, что была на крыше караульни, вместе с ним были Никодим Сомов и Есений, а также несколько вооруженных парней.

— Никодим Иванович! — окликнул он управляющего — голос приходилось повышать оттого, что Варварка была полна гомонящего народа.

Ситуация неуклонно накалялась — ангарец услыхал, как по улице прокатилась весть о штурме проездных ворот Фроловской башни и драках со стрельцами. А скоро уже появились и первые раненые — нескольких мужиков с залитыми кровью лицами несли на руках вниз по улице.

— Да, Павел Лукич, тут я! — подошел к ангарцу Сомов.

— Собери перед арсеналом тех мужиков, кто стрелять допущен! — приказал Грауль. — Капитана Янотовского ко мне!

— Павел Лукич, а разве к нам на двор полезут?! — с опаской в голосе спросил Есений, когда ушел Сомов.

— Нет, — уверенно ответил ангарец. — Не полезут. Но опасаться оного следует.

Грауль, увидев во дворе Василия Янотовского, бывшего прапорщика подразделения охраны экспедиции Корнея Миронова, оставил парня в башенке и спустился вниз. Василий Григорьевич теперь был начальником арсенала Ангарского двора и занимался обучением новобранцев стрельбе и обращению с оружием, кроме того, в отсутствие Грауля именно он исполнял его обязанности. Посоветовавшись с Василием, Павел решил дополнительно вооружить два десятка мужчин.

Позже Янотовский еще раз подошел к своему начальнику и предложил провести осмотр ближних подступов ко двору, включая Красную площадь, — уж слишком резко стихла и обезлюдела шумящая с самого утра Варварка. Вот Василий и порывался проверить обстановку — быть может, ангарцам вскоре нужно будет занимать круговую оборону?

— Ты же знаешь, что случилось вчера? Сегодня, значит, будет заварушка… — сказал Павел, поморщившись.

— Я о том и толкую! — воскликнул капитан. — Хорошо бы знать, зацепит нас или нет? А то, может, скоро придется и химические гранаты да противогазы со склада поднимать.

— Ну, это ты хватанул через край! — воскликнул Грауль.

— Позволь, все же я обстановку разведаю! — энергично проговорил Василий, оправляя широкий пояс.

— Не стоит, — покачал головой Грауль. — На тебе охрана периметра и твои молодцы. Я схожу, своих ребят возьму, самых толковых, что Оксеншерну брали. — Янотовский хотел уж было отдать приказ готовить коней, но Павел остановил его: — Так пойдем, лишнее внимание мне ни к чему.

— Ты лицом своим его привлекаешь, — усмехнулся начальник арсенала, поглаживая аккуратно постриженную бороду. — Вылитый иноземец!

— Ну вот за купца немецкого и сойду! — улыбнулся в ответ Павел. — Ты бы, конечно, на меня и ферязь дорогущую одел, и шапку горлатную…

До торговых рядов прошли без проблем, всегда оживленная в этот час Варварка была пуста до самой площади. Павлу даже стало немного не по себе от созерцания этой пустоты. Близ Английского подворья ангарцы увидели пару недвижных тел, лежавших на окровавленном снегу. По всей видимости, это были те, кто пытался направить гнев разгоряченной алкоголем толпы против Никиты Романова. Далее стояла церковь Святой Варвары, давшая этой улице укрепившееся за ней имя. Пройдя мимо церковной ограды, Павел оказался перед Красной площадью, заставленной в несколько рядов торговыми лавками. Сейчас торговые ряды на площади были почти пусты, немногие запоздалые торговцы с передних линий спешно увозили свой товар, опасаясь дальнейших волнений, а то и грабежа. Ведь некоторые лавки уже были нещадно обчищены. Кое-где еще были слышны вскрики, шум драки. Однако же никакой толпы на площади не было.

— Пошли обратно, — сказал Грауль, отступая назад. — Черт-те что творится…

Однако, не успев пройти и пары шагов, ангарцы были остановлены резким окриком:

— Эй ты, немчин!

Павел оглянулся. Окликнувшим его оказался плотный мужичина весьма свирепого вида. Взгляд ангарца задержался на дубинке с железным навершием, коей поигрывал этот лиходей, как шепотом окрестил его Есений.

— Кто таков? Какого ляда тут делаешь? — неспешно задавал он вопросы ангарцам, а за его спиной появилось еще семеро таких же мужичин, вооруженных саблями, за поясами у них торчали пистоли. — Иль ты купчина?

Грауль кожей почувствовал, как его хлопцы потянули руки к револьверам, и хрипло рыкнул, повернув голову:

— Отставить оружие!

— Ну! — напрягся мужичина.

— А ты кто такой, чтобы меня о сем спрашивать? — отвечал ему Павел, положив одну руку на кобуру, а другой делая своим ребятам знак попятиться.

— Складно говоришь, немчин, — кивнул лиходей. — Лицо твое незнакомо мне, да и холопья, вижу, боевые, ишь, как боровы… Истинно, при купце токмо таковые и надобны, — растягивая слова, приторно говорил верзила. — Так откуда, говоришь, шел? — Огромный кулак мужика крепко сжал дубинку, а маленькие глазки под кустистыми бровями буравили Грауля насквозь.

Савва и Устин, лучшие из ребят Грауля, недовольно заворчали в ответ на слова незнакомца, явно желая устроить драку.

— С Варварки шли, узнать, что тут деется, — сказал Павел, сердито поглядывая на разминающих плечи молодцов. — Это не холопы, а товарищи мои…

— А мне один хрен, — усмехнулся мужик, становясь боком и выглядывая кого-то среди рядов. — Да ты, купчина, иди уж отсель подобру-поздорову, поспешай! Не ровен час, попадешь, как кур в ощип. — И добавил еле слышно: — Не твоего ума дела тутошние.

Ангарец счел за лучшее поскорее убираться с площади и, не сводя глаз с главаря и его дубинки, прошел мимо него, догоняя своих парней, спешащих уже к Варварке. Оборотившись на мгновение, Грауль не увидал уж никого на прежнем месте.

«Что за черт?! Верно, люди Морозова или Романова то были. Хорошо, без пальбы обошлось, — думал он, проходя мимо церковной ограды. — Еще не хватало оказаться внутри боярской схватки за власть и трон! Никакие револьверы тут отбиться не помогут, затопчут, не заметив!»

До двора оставалось совсем немного, когда в начале улицы показались верховые, числом более двух десятков, а за ними — небольшой возок. Пустая улица тут же наполнилась конским топотом по укатанному снегу, всхрапыванием и ржанием животных. Всадники закрутились близ ворот Английского подворья, выкликивая кого-то. Однако ответа им не было, ворота также не открывались, и тогда передние, стеганув коней, бросили их вверх по Варварке. Катил по насту и возок, окруженный всадниками.

— Ходу! — закричал Грауль, толкая в спину Савву, бывшего монастырского холопа, несколько лет назад выкупленного в Нижнем Новгороде из кабалы.

Нагнали их у самых ворот родного двора, причем Савва и Устин первыми достигли открытой уже калитки и теперь, вытащив оружие и взведя курки, ждали приказа своего начальника. Есений, неудачно поскользнувшись и стукнувшись плечом о тяжелую, обитую железом створку, успел-таки выхватить револьвер и вслед за парнями наставить его на приближающуюся с великим шумом кавалькаду. Грауль оценил этот поступок юноши.

Наверху, на башенке караульни, синхронно щелкнули взводимые курки — капитан был начеку, держа всадников на прицеле дюжины винтовок. Павла, собиравшегося скрыться за дверью, потянул за рукав Есений, кивая на переднего всадника:

— Гляди, Павел Лукич…

Запястье ерзавшего в седле воина облегала кожаная тесемка, на которой висела недавно виденная на Красной площади дубинка с железным шишаком. И она, похоже, совсем недавно была в деле — бурые сгустки крови, приставшие к шишаку, испачкали богатую ферязь всадника в месте, где она к ней прикасалась.

— Постой! — остановил Грауля крик дородного боярина, чья одежда была обагрена чужой кровью. — Ангарский сей двор? Кликни набольшего средь вас, да поторопись!

— А вы кто такие? — ответил за Грауля Янотовский.

— Скажи, от боярина Морозова… Глеба Ивановича пришли! Спеши! — Всадники то и дело оглядывались по сторонам с немалой опаскою, словно ждали погони.

— Я набольший здесь, — проговорил Павел, оглядывая всадников. — Барон Грауль, Павел Лукич, к вашим услугам! Что вы хотите от нас? Ничьей стороны не держим!

— Будь милостив, барон! — перекинув ногу, спрыгнул с коня молодой воин, чья кисть была перевязана окровавленной тряпицей. — Укрой на дворе невеликое число людей, а опосля заберем мы их, да не обидим с отдарками!

— Я не желаю влезать в чужую драку! — твердо и спокойно сказал Грауль, а взгляд его задержался на расписном крытом возке. Ему показалось, что сквозь малюсенькое оконце там мелькнуло девичье лицо.

— Да будьте же вы милосердны! — вскричал вдруг убеленный сединами старик, правивший лошадью, что тянула возок. — Ради Христа! Ради Господа нашего!

— Двор сей досмотрен не будет, — убеждающе говорил воин с перевязанной кистью, но миг спустя он переменился в лице и с тоской в голосе обратился к дородному боярину: — Ай, Глеб Иванович, нету времени у нас! А Китай-город, Бог даст, минуем! Поспешать надо!

Он уже схватился за луку седла, чтобы запрыгнуть на коня, как Павел сказал ему в спину:

— Коли вопрос жизни и смерти, ладно! Несколько человек укрою!

Из возка вышли две молодые женщины, чьи лица и одежды были скрыты плотной тканью накидки, так что видны были только глаза и руки, на пальчиках которых сверкали дорогие камешки в золотой оправе. Вслед за ними за ограду Ангарского двора прошмыгнули еще пять человек, по всей видимости их служек, а последними прошли трое молодых мужчин, в том числе и воин с пораненной ладонью, перемотанной кровавой тряпицей. Этих Грауль тут же определил как телохранителей. Кого именно они охраняли, догадаться было несложно.

Едва мужчины оказались внутри, кавалькада пришла в движение, всадники пронзительно засвистели, загикали. Лязгнул тяжелый засов ворот, а конники и пустой уже возок за ними, сорвавшись с места, спешили к Варварским воротам.

— Никодим Иванович! — Павел подозвал управляющего, стоявшего неподалеку в ожидании приказов. — Веди новых гостей в корпус к шведам, сели на второй этаж… Да выдай им одежу немецкого образца.

— Во-от ишшо! — с вызовом гаркнул молодой воин, на щеках его мигом вспыхнул румянец. — Я немецкое вовек не одену!

— Здесь я приказываю! — хищно оскалившись и сузив глаза, повернулся к нему Грауль. — Коли скажу, так и бороду соскоблишь! А иначе… — Перст ангарца указал на недавно закрывшуюся дверь, отчего пылкий молодец тут же сник, потупив взгляд. — Иначе выход там, — закончил Павел. — И более препирательств я не потерплю! — И снова обратился к Сомову: — Никодим, проводи гостей.

Десяток новых постояльцев двора, не проронив ни слова, прошли по очищенной от снега широкой тропинке вслед за белобородым управляющим и скрылись за белой оштукатуренной стеной одного из корпусов, отстоящих друг от друга на добрую дюжину метров.

— Ну, Василий Григорьевич, а теперь смотри в оба! — Грауль, тяжело вздохнув, по-дружески хлопнул Янотовского по плечу и добавил: — Если люди Никиты про это прознают, тяжко будет…

Внешне глава Ангарского двора выглядел спокойным, но Василий понимал, что на самом деле творилось в душе старшего товарища. Сколько раз ранее Грауль повторял о том, что ангарцам недопустимо влезать в разного рода разборки бояр и дворян, но теперь именно он втянул сибирцев в одну из самых опасных авантюр — борьбу за московский трон. Таковыми были мысли начальника охраны двора. Покачавши головой, Янотовский отправился к своим ребятам, чтобы поставить перед ними первоочередные задачи.

* * *

Долго сидела на краешке застеленной кровати Мария Ильинична, сцепив холодные пальцы рук и уставившись в пахнущий деревом свежеструганый пол, застеленный половичками. Оставшись, наконец, наедине с сестрой, она вновь начинала плакать, вспоминая последние дни мужа. Алексей, казалось, поборол уже проклятую лихоманку и с каждым днем чувствовал себя лучше и лучше, вскоре он хотел выехать на соколиную охоту — любимую забаву молодого государя…

— Машенька, сестрица! — позвала вдову Аннушка. — Да ты посмотри, диво какое!

Она отодвинула легкую ткань завеси, открыв прозрачное стекло, причем Анна была поражена прежде всего его чистотой, отсутствием мути.

Ангарский двор вообще вызвал у старшей из сестер Милославских живой интерес. Стеклянные оконца были не только в каменных палатах, что стояли в центре, но и в гостевых домах, кои тут назывались корпусами. На крышах этих корпусов словно на немецкий манер была уложена черепица. А вот тепло шло в дома, как и в кремлевских палатах — при помощи труб, проложенных в стенах и полах. По ним поступал горячий воздух из печей нижних ярусов. Вот только в Теремном дворце трубы эти изразцовые с душниками… А здесь выбеленные. Но такие же теплые.

— Да гляди же! — воскликнула Анна, всплеснув руками. — Вона, мальчонка со стариком зажигают огни на дворе! Дивно!

Видя, что младшая сестрица не обращает на ее слова никакого внимания, Анна покачала головой и снова принялась наблюдать за ловким мальчишкой, хозяйничавшим внизу. Старик приставлял лестницу к одному из столбов, кои стояли во внутреннем дворике, а его помощник залезал наверх, и вскоре еще один фонарь загорался ярким огоньком.

— Марьюшка, а может, девку кликнуть? — Она снова попробовала разговорить вдову. — Пусть снеди принесет и пития.

— Дай-ко мне лучше воды, сестрица, — слабым голосом ответила Мария, кивнув на кувшин с водой, стоявший на столике у противоположной стены.

Наполнив стаканчик ангарской работы водой, Анна присела рядом с сестрой.

— Тут ни единой иконки нету… — со слезами на глазах произнесла вдруг младшая. — Тяжко мне.

— А часовенка есть, видела я, — с готовностью отозвалась сестра. — Пойдем?

— Надо Тимофею сказать, — раздался тихий голос Марии.

— Сейчас пошлю к нему Авдотью!

Анна успела дойти до двери, за которой находился кто-то из прислуги, когда Мария сказала с болью в голосе:

— А ежели от Алешеньки дитя будет?

Сестра молча прислонилась к двери, с удивлением глядя на младшую.

Глава 16

Сибирская Русь, Ангарск

Конец декабря 7154 (1645) — январь 7154 (1646)

В этот официально праздничный, а для первоангарцев еще и предновогодний день на главной площади столицы было многолюдно. Готовился первый на берегах Ангары праздничный салют — главный сюрприз для собравшихся людей. Ответственным за его проведение был назначен бывший полковник американской армии Генри Мак-Гроу, ныне заместитель начальника ангарской химической лаборатории. Несмотря на различное с Москвой летосчисление, сибирский социум жил по привычному первоангарцам календарю, с некоторыми поправками — например, Новый год отмечали не первого сентября, как принято на Руси, а в ночь с тридцать первого декабря на первое января, как было изначально заведено среди членов пропавшей во времени экспедиции. Новым жителям Сибирской Руси волей-неволей приходилось следовать этому распорядку. Конечно, старшее поколение было этой данностью весьма недовольно, глухо ворча по поводу попрания старых правил, не выказывая, однако, своего раздражения прилюдно. А молодежь… Битва за молодежь, их умы, бесспорно, выигрывалась первоангарцами. Князь Сокол конечно же не запрещал подданным пользоваться привычным для них календарем, не пробовал лезть в обрядовую сторону жизни, но общество, может быть, и не замечая того, сильно менялось уже во втором поколении. При этом ангарцы не ломали привычный уклад жизни крестьян-переселенцев, а гибко, но неукоснительно действовали в своих интересах. Взяв крестьянскую общину за основу и влияя на нее через выборных представителей — старост и их помощников, власть постепенно, год за годом, вносила в жизнь крестьян выгодные Ангарску перемены. Конные сеялки и косилки, стальные плуги и многое другое позволяли высвободить часть необходимых развивающейся индустрии рабочих рук, а родители могли безболезненно отправить своих детей на обучение в городки Ангарии.

Сейчас эти дети находились на подсвеченной разноцветными лучами прожекторов Софийской площади, ожидая скорой кульминации новогоднего торжества. И вот в положенные девять часов вечера с фейерверков началось обещанное световое представление. Мак-Гроу оказался на высоте благодаря богатому студенческому опыту организации подобных мероприятий. Сначала принялись раскручиваться колеса, установленные на длинных шестах. Извергая снопы ярких искр, они привели в полный восторг большинство находившихся на площади людей. Однако многие все же бросились наутек, но через некоторое время часть из них вернулась обратно, чтобы смотреть на яркое белое пламя глазами полными страха и восхищения. Поначалу зажглись фейерверки в центре площади у высокой ели, подсвеченной голубым светом прожектора, а потом и те, что находились в стороне — у поднимающихся вверх стен собора и близ ступеней дома культуры. Некоторые новоангарцы попадали в обморок, что не стало сюрпризом для дежуривших на площади медиков и их учеников — к этому готовились. Самого страшного — массового психоза и неминуемой давки — удалось избежать, распределив людей по открытой местности с западной части площади, еще не застроенной. Зато на следующий год ночь тридцать первого декабря будут ждать с нетерпением, безо всякого страха.

Вскоре после того, как шипящее и трескучее действо фейерверка стало постепенно затухать, раздался вдруг слитный гул, отчего, казалось, даже задрожала земля — это были выстрелы орудий, которые один за другим выбрасывали в темное сибирское небо с треском распускающееся разноцветье.

Сполохи неведомого доселе света то и дело озаряли испуганные, восторженные, пораженные чудесным зрелищем лица людей, которые не могли сдерживать своих эмоций, отчаянно вопя при каждом новом сполохе и следующем за ним шумном треске. Через пять минут, когда праздничный салют был окончен, а из репродукторов полилась спокойная музыка, потрясенные жители начали расходиться по домам, переговариваясь между собой. В этот момент к Соколову, который вместе с семьей, волнуясь, наблюдал за праздником, подошел Генри и, улыбаясь, как настоящий американец, во все тридцать два зуба, спросил у Вячеслава разрешения прийти завтра к нему для важного разговора.

— Приходи, конечно, Генри! Да хоть сейчас! — воскликнул тот, пожимая полковнику руку. — Ты просто молодец, огромное тебе спасибо!

— Да ничего, — отмахнулся Мак-Гроу, продолжая улыбаться. — Тогда завтра ждите меня на обед. А теперь я пойду спать, устал за весь день.

* * *

На следующий день бодрый и подтянутый бывший американский полковник, пройдя по скрипящему снегу тихой и безлюдной площади внутри Ангарского кремля, вошел в дом Соколовых. Семья начальника ангаро-амурского социума занимала двухэтажное кирпичное здание в голландском стиле — одно из нескольких на этой мощенной камнем улочке, выходящей к замерзшему пруду. В прихожей Генри остановили, вежливо попросив снять кобуру, оставив ее вместе с верхней одеждой. Он понимающе кивнул и, передав кобуру караульным даурам, присланным Матусевичем с Сунгари специально для внутренней охраны столичного кремля, прошел в гостиную, где был встречен Вячеславом.

— Рад видеть тебя, Генри! — встал с кресла Соколов, протягивая гостю руку. — Проходи, садись за стол! Обед уже готов, а я, признаться, изрядно проголодался!

— Привет. — Янки пожал ручонку Ярику, младшему сыну Соколова, кивнул старшему, Станиславу.

Прибывший вместе с группой сыновей даурских князцов и другом Мечиславом Радеком в столицу с Амура, Стас с настороженным интересом наблюдал за полковником. По словам отца, этот седой полковник в следующем году займет место декана химического факультета Ангарского государственного университета. Университетский городок, расположившийся на западной окраине столицы, был уже практически готов. Главное — нужное количество студентов удалось набрать из наиболее одаренной молодежи, освободив ребят и девчат от иной нагрузки во время обучения, чтобы они могли сосредоточиться на получении необходимых навыков и практического опыта.

Вскоре в гостиную, в которой, как видел Генри, хозяева пытались по возможности создать обстановку того времени, которое они все покинули много лет назад, вошла жена Соколова — Дарья, а с нею и две молодые тунгуски, помогавшие ей с тарелками. На столе появились незамысловатые блюда: ароматно пахнущий и исходящий паром куриный бульон с добавлением чеснока, традиционный оливье, квашеная капуста и запеченный картофель с курицей и сыром. На столах остальных жителей Ангарска, а особенно посада, такого разнообразия не наблюдалось — как-никак, сорокадневный рождественский пост еще не закончился и, в отличие от атеистов-первоангарцев, для них скоромное было под запретом.

— Хотелось бы обсудить кое-что с вами лично, Вячеслав Андреевич, — начал американец, когда горячий бульон был выпит, а Дарья раскладывала по тарелкам салат, — ведь по радиосвязи это сделать несколько затруднительно…

— Согласен, Генри, — покивал Соколов, наливая себе ягодного компота из изящного кувшина. — Что ты хотел со мной обсудить?

— Весной вы спустите корветы в море, — заговорил Мак-Гроу. — И первой целью будет…

— Сахалин, это известно, — пожал плечами Вячеслав, — это и Стас знает, верно?

Тот, играя с урчащим Барсиком, ручным соболем, тут же встрепенулся, закивал, с удовольствием вспоминая большие корабли, — еще бы ему не знать, когда они выходят с Амура и куда направятся!

— Нефть и уголь, — разведя руки в стороны, с пониманием проговорил янки. — На организацию сахалинской колонии хватит и одного корабля, вместимость у них достаточная.

Полковник сделал паузу, уплетая салат. Вячеслав же с удивлением смотрел на гостя, переглянувшись с Дарьей:

— Генри, у тебя есть планы на второй корвет?!

— Есть, — вздохнув, отвечал Мак-Гроу. — Но я думаю, что… Было бы неплохо поговорить тет-а-тет.

— Хорошо. — Соколов, нахмурившись, взялся за ореховое печенье.

После того как чай был выпит, мужчины поднялись по широкой лестнице на второй этаж, пройдя в кабинет Вячеслава.

— Мы можем ожидать скорого вторжения китайцев! — сразу же заявил американец, когда Соколов притворил за собою дверь.

— Это не секрет, Генри. — Вячеслав непонимающе покачал головой, садясь в кресло напротив собеседника. — Как только империя Цин будет контролировать центральный и северо-западный Китай, нам придется туго. Они смогут перебросить часть войск на северо-восток или ударить из восточно-халхасских степей.

— Так зачем же ждать этого?! — воскликнул полковник.

— Я не понимаю тебя.

— Тогда, в Киргизии, я начал то, что сейчас смог бы закончить… — осторожно проговорил янки.

— Ты снова о вирусе?! — моментально вскипел Соколов. — Мы уже говорили об этом!

Ранее Мак-Гроу уже пытался предлагать радикальное решение противостояния с Цин в Приамурье, используя боевой вирус, выведенный в секретных лабораториях для нужд Пентагона как действенное оружие против китайцев. Конечно, назвать вещи своими именами было невозможно, и даже при его апробировании, известном как «пандемия атипичной пневмонии», которая вызвала сущую истерию в мировых СМИ, а фармацевтическим компаниям принесла фантастические барыши, верховный комиссариат ООН по правам человека осуждал введение в связи со вспышкой заболевания карантинных мер по национальному признаку. Зато чуть позже, при столкновении США и Китая в Киргизии, новый, модифицированный вирус испытали на себе солдаты НОАК, находившиеся на позициях в долине Сары-Таш. Ряды их были существенно прорежены, и только титанические усилия китайских медиков и неукоснительное исполнение приказа о карантине не допустили дальнейшее распространение вируса в глубь Китая. Именно этот модифицированный вирус был на руках Генри, когда он решил увести остававшихся в живых солдат в аномалию, которую они не могли более защищать. Поначалу он пожалел, что не оставил чемоданчик с ампулами на той стороне, ведь после приведения в действие тактических ядерных зарядов там не осталось бы ровным счетом ничего. Поэтому на третий день, проведенный среди дикого леса неизвестного мира, полковник закопал вирус в глухом месте, дабы он не попал в руки чернокожих солдат, совершенно свихнувшихся от произошедших событий. И только после года, проведенного среди пленивших их русских, Мак-Гроу поведал Соколову об ампулах. Вячеслав Андреевич, однако, тогда восторга от сего известия не испытал, приказав забыть о вирусе. Позже чемоданчик выкопали и поместили в скальный тайник, который находился на погранзаставе Мироново.

С тех пор Генри еще пару раз возвращался к вопросу о необходимости использовать вирус, но всякий раз Соколов отказывал ему в этом.

— Вирус может натворить бед — у нас нет столько доз вакцины, сколько должно понадобиться для безопасности одних только дауров. А если на Корею перекинется?

— Я работаю над этим! Помимо вируса еще много проблем — в Маньчжурии природные очаги чумы, туляремия! Хорошо хоть приучили народ воду кипятить… Ладно. Вячеслав Андреевич, я говорил о корвете, — подался вперед полковник. — За зиму вы вытрясете из плененных иезуитов все, что сможете… Дело это трудное. Ну а потом…

— Ты хочешь вернуть их? — проговорил Вячеслав, приподняв брови.

— Не просто вернуть, а отвезти на корвете до китайского порта в Желтом море и там высадить, чтобы они принесли в Пекин наш подарок! — Сказав это, янки, довольно улыбаясь, откинулся на спинку кресла. — Ну как вам мой план?

— А если вирус доберется до крепости Матусевича и лояльных сунгарийцев? — Соколов встал с кресла и стал прохаживаться у окна. — Я же говорил — вакцин нет!

— А они не понадобятся! — воскликнул Генри. — За те два-три дня, что вирус убивает организм человека, ни один из зараженных не достигнет ваших… наших пределов. Безлюдные пространства не дадут вирусу далеко выйти из скученного города. Опасности для нас нет. Вы меня понимаете?

— Понимаю, Генри, — посмотрел на Мак-Гроу Вячеслав. — Но применять вирус запрещаю. Мы ранее договорились с маньчжурами, что этой весной они проведут с нами переговоры в Нингуте. Использовать вашу отраву я позволю только в самом крайнем случае!

— Я не спешу, — недовольно буркнул янки. — Но в итоге будет по-моему. Иного не дано. Вы же помните судьбу народа джунгар?

— В смысле? — не понял Соколов.

— Их вырезали китайские солдаты, поголовно… После разных там переговоров.

После чего полковник встал и, коротко попрощавшись, вышел из кабинета. Оставшись в тягостной тишине один, Соколов снова сел в кресло и крепко задумался, осмысливая положение их детища, державы, созданной людьми из двадцать первого века в окружении века семнадцатого. Результат приложения их воли, сил и разума уже громко заявил о себе — и на западе, и на востоке. Отцы-основатели, они сделали почти все, что от них зависело. Конечно, всегда можно найти недоработку, но ведь люди не машины, им свойственно ошибаться, упускать что-либо из вида, забывать… Как бы то ни было, за созданное экспедициями из обеих миров общество ему не было стыдно. До сего момента ангарское общество развивалось в условиях цейтнота, военного коммунизма, социум научился жить в этих условиях, и жить так, что переселенцы с Руси только диву давались.

Размышления прервал Стас, заглянувший в кабинет через приоткрытую дверь:

— Отец, я к Павлу Алексеевичу, в ангар.

— Хорошо, — устало потер лоб Соколов. — Кстати, что у тебя нового? Модель доклеил?

Вихрастый мальчишка пожал плечами и, пропустив в кабинет игриво подпрыгивавшего Барсика, желавшего поиграть со Стасом, прошел внутрь.

— Не… С крыльями беда, уж сколько переделывал! Это у Славкова одна модель краше другой выходит. И летают ведь на ветру!

— Планируют, — уточнил Вячеслав.

— Ага, — кивнул сын. — Ну, я пошел?

— Иди-иди! Я вечерком загляну в ангар.

Станислав тут же скрылся за хлопнувшей дверью.

— Не забудь в столовую на ужин зайти! — донеслось из кабинета, когда Соколов-младший уже сбегал вниз по лестнице на первый этаж. Поздно!

Северная Халха, долина реки Туул, Урга

Февраль 7154 (1646)

Зима в халхасской степи лютая и малоснежная. Сказывается континентальный климат, когда летом маревом висит в сухом воздухе утомляющая жара, а зимой стоят нестерпимые морозы, пробирающие до костей ледяным ветром. На замерзшей и твердой, как камень, земле торчат пучки выбеленной хладом травы, которую щиплют весьма неприхотливые халхасские лошадки. Но если в несчастливый год выпадет много снега, который подтает в короткую оттепель, а затем его подморозит до образования наста, то наступит страшный сон кочевника — джут: снег погребал корм под неприступным для копыт твердым настом, и, если человек не мог сам накормить животных, начинался массовый падеж скота. Бывало, погибало до половины поголовья, а то и больше, неминуемо обрекая весь род кочевника, напрямую зависящего от скота и лошадей, на голод и нищету, а возможно, и на смерть. В этом году к концу зимы на западе Халхи многие джунгарские кочевья стали терпеть бедствие джута, вынужденно мигрируя на восток. Передовые разъезды видели их в том числе и близ долины реки Туул, где ныне располагалась Урга — ставка первого Богдо-гэгэна Дзанабадзара, сына тушету-хана Гомбо Дорджа. С недавнего времени она находилась под охраной двух эскадронов Забайкальского казачьего войска атамана Кузьмы Усольцева. Разумеется, с милостивого позволения духовного главы буддистов Халхи и горячего одобрения тушету-хана.

Пусто. Лишь ледяной ветер гуляет между каменистыми склонами холмов, со свистом вырываясь на безмолвную пустошь долины. Берега реки Туул низкие, поросшие ивняком, а темный, бесснежный лед реки, словно дорога, ведет на север, к Урге. Звук звякнувшей металлом упряжи, казалось, был чужд этим берегам, но вот один всадник показался из-за каменистой гряды, цепким взглядом внимательно оглядев лежащее перед ним пространство. За ним появился второй, третий… Проскрипели колесами две нагруженные доверху повозки — небольшой отряд спускался с уклона к реке. Дюжина всадников, вытянувшись в колонну, переходила замерзший Туул, чтобы, перевалив через очередную гряду, выйти к предгорьям хребта Хэнтей, окаймляющего Ургу с севера и востока. «Кочующий» погранотряд, находившийся с конца осени в кочевье одного из вассалов тушету-хана, спешил к ставке Богдо-гэгэна, чтобы сообщить Бекетову и Усольцеву о приближении ойратских отрядов к северо-восточным границам земель союзного Сибирской Руси хана. Судя по всему, правитель джунгаров Эрдени-Батур решил подчинить себе земли алтан-хана, с которым у него были давние счеты. Вряд ли ангарцам и их союзникам будет в радость приближение к ним границ Джунгарского ханства, тем более за счет земли лояльного алтан-хана Гомбо.

Усилиями ангарцев, фактически пленивших Богдогэгэна Дзанабадзара, Урга, священный кочевой монастырь, колесивший прежде по долинам рек Селенга, Орхон и Туул, осел в месте слиянии рек Сэлбэ и Туул, к северу от горы Богд-Хан-Уул. Опекавшим монастырь первоангарцам место это было известно расположением здесь города Улан-Батор.

У самого берега начальник отряда лейтенант Даниил Свитов остановил верного Бурана и, выдохнув клубы белого пара, поднял согнутую в локте руку:

— Отряд, стой!

— Услыхал чего? — Нахмурившись, поравнявшийся со Свитовым десятник Антон Ходырев с тревогой осматривался по сторонам.

Он знал, что Даниил зазря не остановится, а сейчас командир даже привстал на стременах, напряженный, будто пружина.

— Не пойму я… — хрипло ответил Даниил, с трудом разлепив потрескавшиеся губы.

— Ужель нагнали нас? — посуровел десятник, сын казака и енисейской остячки, пришедший на ангарскую службу несколько лет назад, по своей воле покинув одну из ясачных ватаг.

Свитов не ответил, оглядывая в бинокль пустынную степь, лежащую вокруг.

Той вьюжной ночью, когда бесснежный ветер выл зло и пронзительно, ойратские воины ворвались в становище Шулуй-нойона, вместе с родом которого группа ангарских пограничников кочевала к Туулу. Нападение было внезапным, его никак не могли ожидать в такое ненастье. Отряд Свитова едва успел уйти в темноту ночи, оставив в занятом многочисленными воинами врага становище радиостанцию и трех товарищей. Они погибли, вместе с остальными прикрывая отход группы.

С сомнением посмотрев на небо, командир понял, что засветло достичь Урги не удастся. Пронизывающий ветер же усиливался с каждым часом, становилось все холоднее.

— Укроемся в Черных камнях! Ходу! — крикнул Даниил, вернув коня на лед реки.

Отряд, понукая коней, свернул в сторону. Выйдя на замерзший Туул, всадники двинулись к небольшим острым скалам, что торчали на южном берегу реки в паре километров вниз по течению.

— Антон! — Свитов обождал, пока конь десятника поравняется с его Бураном. — После того как малость отдохнем, ты с Бадмой вскорости уходить к Урге должон будешь.

— Слушаю, командир! — Даже сквозь вязаный наголовник, защищавший лицо воина от мороза, угадывалась улыбка — стало быть, ему доверено донести важную весть до Ильи Ивановича. — А с Бадмой не сгинешь по скорой темени.

Расположившись в неглубоком, образованном скалами кармане, защитившем отряд от жестокого ветра, ангарские пограничники перенесли раненых в дальний угол, уложив на шкуры. Буряты тем временем принялись разгружать телеги, чтобы установить внутри кармана походную юрту, где можно было бы по-настоящему согреться. Даниил же, подозвав Антона и Бадму, бурятского казака, объяснил им стоящую перед ними задачу — достичь Урги и рассказать об ойратах. Наскоро перекусив и наполнив горячим чаем истасканные американские термосы, два всадника ушли на рысях в сторону ставки духовного главы Халхи, ведя за собой запасных коней. Свитов долго смотрел им вслед, пока его товарищи не исчезли из вида.

Вечером умер один из раненых, с рассеченной сабельным ударом грудью, второй же, задетый стрелами, пришел в себя и попросил горячего — выкарабкается. Теперь Даниилу оставалось только ждать и надеяться, что его гонцы доберутся до цели. Лейтенант опасался, что джунгары захотят-таки, атаковав Ургу, «освободить» Дзанабадзара и заставить его уйти с ними. Возможно, именно это было причиной появления чужаков в долине Туула. Как бы то ни было, думал пограничник, ангарские эскадроны защитят интересы державы.

Осмотрев скалы, Даниил приметил на одной из них ложбину, где вскоре ангарцы устроили наблюдательный пункт. Пройдя через занавешенный, для скрытия света, проход внутрь скального кармана, Свитов оглядел оставшихся с ним бойцов: четырнадцать человек — сибирские казаки, буряты да два халхасца. Погранцы, поев и обогревшись, заметно повеселели и порозовели.

— Ну, братцы, — сняв рукавицу, посмотрел на часы Даниил, — караульщики остаются, остальным спать!

— Долго тут сидеть будем, товарищ командир? — спросил один из казаков.

— Завтра, коли непогода утихнет, двинемся, — отвечал лейтенант.

— Корма коням осталось на два дня, — глядя на свет фонаря, невозмутимо произнес Батлай, сын бурятского тайши.

— Знаю, — кивнул Свитов. — Потому и говорю — завтра.

Но назавтра выйти из своего убежища ангарцам не удалось. К полудню, когда Свитов уже был готов отдать приказ о выдвижении, появились джунгары: боец, наблюдавший за степью, неожиданно сообщил о появлении на горизонте темной массы всадников. А вскоре их стало гораздо больше. Широкими рукавами кочевники огибали долину с севера и юга, третий их отряд шел по следам пограничников. Спустившись с гряды и перейдя по льду Туул, джунгары устремились к предгорьям Хэнтея, чтобы слиться с соплеменниками, образовав мощный кулак, нацеленный на Ургу.

Даниил еще долго следил за врагом, лежа на шкурах, настеленных в скальной ложбине. Он не испытывал опасения за товарищей, ушедших вчера. Свитов знал — они непременно достигнут своей цели и выполнят задание, сообщив о приближающейся орде.

* * *

Джунгары, числом с дюжину, нежданно оказались на пути двух пограничников, когда те, поднявшись на каменистую возвышенность, поросшую хвойным редколесьем, огибали круглое, как блюдо, замерзшее озеро. Степняки, пришедшие сюда с иной стороны, нежели ангарцы, спешились не так давно и теперь занимались обустройством стоянки, пробовали высечь огонь в защищенной от жестокого ветра скальной нише. По мере продвижения на север местность становилась все более холмистой, то и дело попадались скальные выходы, лес становился гуще, напоминая уже настоящую тайгу. Кочевники не сразу приметили пограничников, но и тем уже невозможно было повернуть назад, будучи зажатыми скальными выступами. И уже через несколько мгновений дети степей, не растерявшись, похватали оружие и принялись обходить всадников, чтобы упредить их возможное бегство.

— Антон, — сдавленно произнес помрачневший Бадма. — Что делать?

— Стрелять, — спокойным тоном отвечал Ходырев. — Чего еще-то?

Джунгары же, громко переговариваясь, приближались к ангарцам. Они исподлобья, настороженно, словно волки, загнавшие добычу, смотрели на товарищей. Один из кочевников, невысокий, круглый, словно мячик, вышел вперед и отрывисто пролаял несколько фраз, наблюдая за пограничниками щелочками своих глаз. Антон ничего не понял из сказанного джунгаром, хотя до этого считал, что понимает язык степняков. Бадма же, натянув поводья нетерпеливо переступающего коня, ответил кочевнику и перевел товарищу:

— Спрашивает, кто мы такие. Я сказал — люди тушету-хана, идем к Урге.

— Это ты зря… — вздохнул Антон. — Теперь точно стрелять придется. Не пропустят же…

Степняк тем временем непонимающе оглядывал Ходырева, чье лицо было закрыто вязаным наголовником с прорезями для глаз. Заинтересовался джунгар и футляром от бинокля, что висел на груди ангарца, и деревянной кобурой карабина, притороченной к седлу, к которой он потянул руку. Антон непроизвольно сделал предостерегающий жест, заставив кочевника недовольно вскрикнуть.

— Он карабин хочет, — прошипел бурят.

— Понял уже, — холодно ответил десятник, отстегивая ремешок на седельной кобуре. После этого он, к изумлению Бадмы, вытащил карабин и подал его ухмыльнувшемуся степняку, который, обернувшись на миг к своим соплеменникам, что-то прокричал им.

Бурят, поглядев на своего друга, хотел было слезть с коня — этого и требовал джунгар, но Ходырев тут же остановил его:

— Револьверы, Бадма… Иначе конец нам.

Спокойный тон Антона внушил буряту уверенность, и руки его потянулись к ременным кобурам.

«Карабин он хочет!» — закипал гневом Антон, уже не смотря на толстяка в овчинном полушубке.

Не слыша крикливых голосов окруживших их джунгар, развеселых от скорой потехи, которые уже явно примеривали на себя их одежду да делили между собой снаряжение ангарцев, Ходырев выделил себе первые цели. Степняки-лучники, в отличие от своих товарищей, утративших бдительность, продолжали хмуро наблюдать за всадниками, готовые в любой момент пустить стрелу. Таковых было четверо, и находились они чуть поодаль от остальных кочевников.

— Бадма, ближние твои! — выкрикнул Антон, даже не услышав своих слов, будто ему заложило уши.

И они начали стрелять. Так, как их учили в Селенгинске приставленные к новичкам «дядьки»-офицеры из первоангарцев, как все уважительно звали этих невеликих числом, но сильных умениями людей. Антон стрелял лучше всех товарищей той группы, кою дали майору Тихонову на полугодичное обучение. А сам товарищ майор говаривал, бывало, хитро прищурив глаз:

— Ты, Антон, как настоящий ковбой палишь! Молодец!

И опосля улыбался. Но кто такой ковбой, Тихонов не объяснял, Ходырев же не настаивал. Ковбой, значит, ковбой. Все одно же хвалит.

«Песцы» старой конструкции буквально разорвали морозный воздух — рявканье выстрелов отдавалось громоподобным эхом в теснине черных скал, отчего у Ходырева пошла кругом голова. Сейчас десятник будто в тумане видел, как джунгары шарахнулись в стороны, как ломались и валились наземь фигуры, падали на мерзлую землю шапки с меховой опушкой. Вскоре бойки щелкнули вхолостую — кончились патроны. Дрожащими руками Антон принялся вытаскивать гильзы, осматриваясь по сторонам. Бадма, переглядывась с товарищем, делал то же самое. Врагов вокруг больше не было, хотя еще недавно надменный толстяк стоял ни жив ни мертв рядом с конем Ходырева. Трое степняков, не задетые пулями, лежали на камнях, прикрыв головы руками. Бадма, спрыгнув с коня, подбежал к ним и в запале принялся кричать на джунгар, понося их на разные лады, после чего плюнул в сторону тихонько подвывающих врагов и принялся осматриваться. Десятник же, зарядив оружие, слез с коня и подошел к толстяку, которого била дрожь. Вырвав из его ослабевших рук карабин, он хотел было врезать ему прикладом, но джунгар, закатив глаза, сам неуклюже завалился набок.

Только теперь он почувствовал торчащую из бедра стрелу. Поморщившись, Антон подозвал товарища, и они водрузили обмякшее тело приходящего в себя кочевника в седло одного из джунгарских коней, связав ему руки за спиной. Осмотрев рану друга, бурят покачал головой и с максимальной осторожностью сломал древко стрелы, чтобы облегчить тому страдания. Впереди оставалась не такая уж долгая дорога до Урги.

Сегодня Антон первый раз убивал людей, Бадма же до этого имел подобный опыт. Раньше Ходырев только представлял себе, как будет разделываться с врагами Сибирской Руси, а сейчас он просто это сделал. Как ковбой. И никакой радости от этого он не испытал, зато на душе саднило чувство досады за этих глупцов, что решили помешать ему выполнить задание.

До Урги Антон с Бадмой добрались едва живые, вывалившись недвижными куклами из седел на руки товарищей. Антон и вовсе потерял сознание, оказавшись в жарко натопленной юрте. Сказалось полученное им ранение — в бедре все еще торчал обломок стрелы, вытаскивать ее Бадма не решился, посчитав за лучшее сделать это в Урге. Кровь замерзшей коркой покрывала стеганые штаны вокруг раны — таков был результат столкновения пограничников с передовым разъездом джунгарского войска.

* * *

В десятке километров от столицы северной Халхи их заметил казачий дозорный отряд, находившийся в одном из становищ кочевников. Там Ходыреву пытались помочь, вытащив стрелу, но и на этот раз, убоявшись разворотить рану, командир отряда приказал немедля доставить слабеющего Антона в Ургу. Покуда усталые пограничники ели горячее, старший среди казаков, Никифор Суровцев, решил учинить пленнику допрос. Джунгар назвался Орлусом, младшим сыном одного из ближних воинов нойона Моюнчура, чьи кочевья граничили с землями алтан-хана. Никифор долго разговаривать с пленником не желал, а увидев, что гонцы от Свитова поели, молвил:

— Надоело мне с тобою, дурнем, балакать, то дело Лаврика, Ильи Ивановича… А мне неча!

И его отряд быстро снялся и не мешкая ушел к Урге.

Появление пограничников в Урге было встречено с немалым волнением, деревянный городок немедленно пришел в движение. Майор Лаврик, начальник гарнизона и официальный представитель Сибирской Руси в землях халхасцев, предпринял энергичные меры для обеспечения безопасности как крепости, так и монахов во главе с Богдо-гэгэном Дзанабадзаром. Главу буддистов Халхи с частью монахов пригласили в крепость, дабы переждать опасность за ее стенами.

Казачьими эскадроны были лишь по названию, в Ангарске давно решили, что культивировать таковую вольницу совершенно ни к чему. Лубочные картинки про чубатых молодцов-казаков, кои видали члены пропавшей экспедиции во множестве в своей прошлой жизни, совсем не походили на их аналоги в веке нынешнем. В Сибирь с Руси прибывали сильные, уверенные в себе и в своих силах, жадные до наживы пассионарии. Эти люди не боялись ни бога ни черта, были себе на уме, и потому частенько приходилось вразумлять их не только окриком, но и кулаком. Даже, казалось бы, ставший чуть ли не вровень с первоангарцами Кузьма Усольцев еще совсем недавно позволял себе много лишнего. Противоположностью ему был Петр Бекетов, который своим усердием и разумом завоевал полное доверие Соколова и Радека. Именно благодаря Петру Ивановичу Усольцев остепенился, стал более предсказуем.

Пример же обращению с теми казаками, что волей или неволей попадали на ангарскую службу, подал Игорь Матусевич. Никакой вольницы на Сунгари не было и в помине — все было подчинено строгому порядку. А все бородачи, прибывающие в Сунгарийск, службу проходили в смешанных отрядах, в которых от каждого бойца требовалось беспрекословное исполнение приказа. Недовольным, а таковые были, хоть и в небольшом количестве, предлагалось убираться в нижнеамурские остроги царских воевод. Но только тем, кто по своей воле пришел к ангарцам, дозволялось уйти, и только малая часть пользовалась этим правом. Потом они же просились уже обратно, но таких людей принципиально не брали.

В Сибирской Руси идея казачества, по давнему предложению Ярослава Петренко, начальника пограничного с Енисейским краем воеводства, была совсем иной, нежели на Руси. Казаком становился каждый житель ангарского поселения, прошедший военную подготовку, хорошо владеющий оружием и не замеченный прежде в регулярных дурных проступках. Культивировался принцип нового человека, ангарца — хозяина этой земли. Вооруженный не только оружием, но и знаниями, он крепче стоял на ногах и смелее смотрел вокруг.

— Наше будущее в руках таких людей, — часто говаривал Соколов. — Если таковых воспитаем хотя бы половину, мы не сгинем. Наше дело не растворится среди невежества.

В Урге под началом майора Лаврика находилось три сотни бойцов: и совсем молодых, и уже пожилых. Те, чьи семьи жили в Сибири не первый десяток лет, а также недавно прибывшие из Тобольска или Тюмени казачки, пожелавшие легкой жизни у князя Сокола. Каждый из двух эскадронов имел сотню всадников, вооруженных весьма прилично — карабин, револьвер и сабля. Имелась у бойца и кираса с каской. Но самое основное, что вбивалось в головы воинов, — это первостепенность боя на дистанции, огневого боя. По сути, эскадроны Забайкальского казачьего войска являлись драгунскими, а роль казаков взяли на себя отряды бурятских тайшей, союзных ангарцам. Такое положение сложилось само собой, и оно удовлетворяло всех.

Еще полсотни человек молодых ангарцев служили в пулеметных и осветительных командах — по три пулемета и три прожектора на каждый эскадрон. Каждый из этих аппаратов размещался в повозке, являя собой мобильные огневые и осветительные точки. В условиях бесснежной халхасской степи тачанка представлялась наилучшим средством противодействия вероятному противнику — джунгарским, маньчжурским конниками и их халхасским союзникам. Ну а аналог придуманного Кулибиным прожектора — светильник и зеркальные пластины-отражатели, — который в восемнадцатом веке использовали даже на маяках, мощным светом своих лучей далеко разгонял темноту ночи. Не спрячешься.

Оставшаяся полусотня — ездовые, повара, кузнецы и прочие — при необходимости становилась в строй наравне со всеми.

На следующий день Илья Лаврик провел продолжительное совещание со своими офицерами и командирами бурято-халхасских конных отрядов, которые получили четкие приказы, определяющие задачи каждого в случае боестолкновения с джунгарами. По полученным от плененного пограничниками ойрата Орлуса сведениям, войско степняков насчитывало более пяти тысяч всадников, в числе которых было около двух с половиной сотен аркебузиров. Еще ранним утром радировав в Селенгинск о выдвижении джунгарских отрядов к Урге, Лаврик получил указание Бекетова действовать по обстоятельствам, но для начала попробовать договориться с вождем кочевников через пленника. Орлус, в одежде казавшийся толстяком, сняв овчинный тулуп, оказался тщедушным юношей. Спесь он потерял еще при первых выстрелах «песца», поэтому сейчас в своих словах и движениях джунгар был очень осторожен.

Пленник уже долгое время находился в доме начальника гарнизона Урги. Там он окончательно понял, что убивать и даже пытать его никто не собирается. Наоборот, он поел и отогрелся, а потом большеносые чужаки отвели его в большой деревянный дом, где стали задавать вопросы: кто ведет войско, по чьему приказу, сколько воинов идет к Урге и так далее. Пленник отвечал, говоря правду. Ведь Орлус видел, что у врагов мало воинов, даже с рабами-халхасцами едва ли их будет более тысячи. Да еще монахи… Куда им тягаться с Дуургэчи?! Тем более у нойона тоже есть стрелки с кашгарскими фитильными ружьями. Ойрат хмыкнул.

Старший среди чужаков немедленно оглянулся на него, и степняк машинально втянул голову в плечи.

— Значит, так, Орлус. — Перестав прохаживаться вдоль оконцев, майор Лаврик сел на крепко сколоченную лавку перед пленником, стоявшим посреди комнаты. — Как только подойдет войско нойона Дуургэчи, я отправлю тебя к нему с нашими предложениями о разграничении границ влияния в северной Халхе.

— Он не будет слушать меня, — невозмутимо ответил ойрат, после того как ему перевели слова ангарца.

— Если он не захочет слушать слова, он услышит металл. — С деланым сожалением на лице майор развел руки в стороны. — Но мы хотели бы заключить мир.

Войско джунгар появилось вблизи Урги на третий день — становища степняков, по докладам казачьих разъездов, полукругом охватывали городок с запада, краем своим упираясь в одну из проток Туула. Утром следующего дня в лагере джунгар не было заметно какого-либо движения, что отметил для себя Лаврик, наблюдая за обширной равниной, на которой стояло множество юрт, паслись, щипая редкую мерзлую траву, лошади. Этим утром небо прояснилось и вышло солнышко, спал ветер, а потому стало не так холодно. Казалось, что джунгары сегодня не собираются атаковать городок. Илья Иванович приказал Орлусу собираться. Те несколько дней, что ойрат находился среди ангарцев, его готовили к разговору с нойоном. Джунгарского военачальника следовало склонить к переговорам, это настойчиво рекомендовал Соколов. В очень скором будущем джунгары столкнутся с империей Цин, а потому взаимодействие с джунгарским властителем, Эрдени-Батуром, было необходимо.

Джунгары, однако, послали своих гонцов первыми. И то, с чем они прибыли, повергло Лаврика и всех его товарищей в смятение. Группа всадников, приближавшихся со стороны джунгарского становища, остановилась в степи, не доезжая до выехавших им навстречу казаков и представителя буддийского первосвященника около сотни метров. Бросив наземь тяжелые мешки, что были перекинуты через спины коней, они тут же повернули назад, нахлестывая животных. Почуяв нечто нехорошее, казаки бросились вперед. Вместо мешков они нашли тела троих едва живых ангарцев, закутанных в грубую ткань. То были пограничники, оставшиеся в Черных скалах: лейтенант Свитов, бурят Батлай да один из казаков. На них не было живого места — лица опухли от побоев, кровоподтеки по всему телу. Сибирцы быстро доставили своих товарищей в крепость, где ими сразу же занялись медики.

Майор Лаврик, чье лицо было темнее тучи, был рядом с ранеными. Свитов, с трудом шевеля разбитыми губами, еле слышно доложил Илье Ивановичу о том, как произошло нападение джунгар. Кроме них троих, более никто не выжил. Враг умело использовал стрелков из аркебуз и лучников и сумел разгромить маленький отряд ангарцев.

— Один из халхасцев ночью ушел к врагу, забрав лошадей… — говорил Даниил, часто замолкая, не в силах продолжать доклад. — Убил своего товарища и ушел. А потом пришли они…

Лаврик еще долго смотрел в обезображенные лица своих бойцов, а потом резко встал и направился в казарму.

Орлус в этот день на переговоры не поехал.

День для ангарцев прошел в подготовке к отражению возможной атаки, но уже вечером, видя, что джунгарское становище так и осталось недвижимым, майор Лаврик приказал устанавливать пулеметы и прожектора на повозки. Теперь это были настоящие тачанки — рессорные повозки, запряженные тройкой лошадей, которые были научены выполнять специальные маневры и не боялись выстрелов. Джунгарский лагерь располагался чуть более чем в двух километрах от Урги, а разъезды постоянно находились неподалеку от казаков, но на рожон они не лезли.

После обеда небольшая часть монахов, проследовавшая в крепость за Дзанабадзаром, молча и невозмутимо провожала взглядами повозки, выезжавшие одна за другой из ворот. Они смотрели им вслед, то и дело останавливаясь на несколько мгновений, прикрывая от мороза лицо длинными рукавами стеганых халатов.

Чтобы компенсировать небольшое количество бойцов, Лаврик решился на ночную атаку. Фактор внезапности, превосходство автоматического огня и шок от яркого света посреди ночи — на это надеялся майор, планируя бой. Иначе джунгары сожгут буддийский городок и, понеся первые потери от укрывшегося в крепости гарнизона, непременно ретируются и пройдут огнем и мечом по становищам союзных халхасцев. А это ангарцам было совершенно ни к чему, ибо так и авторитет их непременно упадет, и следующие воинства джунгар по весне жди. К гадалке не ходи…

Поэтому сейчас нужен решительный удар, жестокий и оглушающий.

— И за ребят отомстить… — еле слышно проговорил Илья Иванович и крикнул: — Комэскам доложить о готовности!

Командиры эскадронов, до этого выслушавшие доклады о готовности от десятников и сержантов пулеметных и прожекторных расчетов, тут же известили о том майора.

— Десятиминутная готовность! — объявил Лаврик.

Вскоре гарнизон Урги, оставив в крепости лишь десяток бойцов для координации действий вооруженных поселенцев и строителей, в полной тишине двинулся к становищу джунгар. Четыре сотни верных халхасцев следовали за порядками ангарцев.

Светильники прожекторов зажгли лишь тогда, когда халхасцы на берегу одной из проток Туула наткнулись на укрывавшихся там от ветра караульных джунгар. Изрубив оцепеневших от ужаса врагов, даже не пытавшихся убегать, после того как все вокруг залил яркий свет, ургинцы проследовали дальше, немного растянувшись по фронту.

Халхасцы и буряты, разделенные на два отряда, находились на флангах. Среди них, помимо лучников, были и обученные стрельбе всадники, числом чуть менее сотни. Лаврик, согласно указанию Соколова, подводил под присягу и ставил на довольствие тех местных воинов, что сами приходили к Урге, — в основном это были младшие сыновья тайшей и нойонов с одним или двумя верными людьми.

— Приготовиться! — пронеслось по рядам.

Лучи прожекторов уже выхватывали из темноты ночи становище врага. Впереди мелькали неясные тени, но ангарцы не стреляли — приказа не было. До джунгар оставалось около восьмисот метров, когда весь их лагерь оказался как на ладони. Но приказа «Огонь!» не последовало — между многочисленных юрт гулял ветер. Становище было пустым, джунгары ушли. Сержанты-пулеметчики, держа скобы рукоятей, напрасно водили закрепленным на станке стальным коробом, ища цели для своего оружия, — их просто не было.

— Фланги! — вскричал Лаврик, поняв, что степняки его обманули. — Проверить фланги!

Несмотря на шум крепчающего ветра, приказ быстро донесли до халхасцев. С левого фланга вскоре доложили об отсутствии противника и готовности к дальнейшему выполнению приказов. Отправленные к правофланговым разъездам воины вовремя не вернулись, а уже через некоторое время послышались звуки боя. Зазвенел металл, заржали кони, закричали люди. Халхасцы смешались, не ожидав увидеть у себя под боком врага, вынырнувшего из темноты. Они должны были преследовать рассеянного пулеметным огнем врага, а не биться с джунгарскими всадниками.

Решение осветить место боя привело к тому, что теперь уже джунгары, ошалев от бьющего им в глаза света, бросились врассыпную. Но все равно задействовать пулеметы было невозможно — союзные кочевники растянулись по всему флангу, прикрыв собою врага. Лишь одна тачанка успела совершить маневр, и пулеметчик выпустил вдогонку удирающему противнику несколько грохочущих коротких очередей.

— Товарищ майор, это была малая часть джунгар! — К Лаврику подскакал один из комэсков.

— Отвлекающий маневр! — со злостью выкрикнул Илья Иванович. — Эти черти похитрее маньчжуров! Обратно!

Следовало бы сжечь хотя бы часть юрт и обоз джунгар, да времени не было. Пришлось, не медля ни минуты, возвращаться. А там, в Урге, уже разгорался бой.

Глава 17

Урга, Северная Халха

Февраль 7154 (1646)

Когда последние всадники-халхасцы канули в темноту ночи и постепенно стихли звуки воинства, ушедшего в бой с джунгарами, младший лейтенант Владимир Жданов со злостью стукнул кулаком по зубцу крепостной стены. Он искренне недоумевал, отчего именно его оставили старшим по крепости? Неужели не нашлось другого, ведь он как в конце лета прибыл сюда, так ни в одном деле до сих пор не побывал! Майор Лаврик, чтоб ему пусто было, сразу определил молодого новичка в свои помощники и приказал заниматься изучением нравов и обычаев халхасцев. Также Жданову было приказано приниматься за халхасский язык, а для всего этого Владимиру выдали записи майора — тяжеленную стопку бумаг — и выделили небольшую комнату рядом с кабинетом Лаврика.

— Аким Симеонович! — окликнул Жданов пожилого степенного каптенармуса. — Все вооружены?

— А как же, — улыбнулся в бороду бывший обдорский пятидесятник. — Гранатки нашим выданы, а тако же и халхасским людишкам, на коих указано, патронов сверху ишшо дадено по полусотни.

— Хорошо, — кивнул Владимир и снова посмотрел в темноту, кисло усмехнувшись, — вспомнил, как проходили стрельбы у завербовавшихся степняков. — Теперь нам только что ждать, покуда они вернутся, врага побив.

— Тоже дело, — пожал плечами каптенармус. — Не всем же из винтаря палить. А коли придется…

— Ага! Как же!.. — махнул рукою Жданов. — Вона у меня делов — знай читай да учи. Еще товарищ майор прислал мне монаха-буддиста в помощь. Сиднем сидит, как болванчик, да поучает…

— Так то нужда в толмачах у нас, нешто понятия не имаешь? — улыбнулся Аким.

— Да понимаю я, — безразличным тоном ответил офицер. — Трифона Галданова бы заместо меня поставили, он к языкам привычнее.

— И ему место нашли, не сумлевайся!

Аким Овцын, три года тому назад по весне бежавший из захиревшего Обдорского острога вместе с пятком людишек — сначала вверх по Полуй-реке, а затем и по Оби, где они и пристали к ангарскому каравану, — с усмешкой глядел на безусого юнца. Упрям да горяч, ишь каков! Ничего, со временем поумнеет!

— Аким Симеонович! Гляди, прожектора уж зажгли! — совсем уж озорно воскликнул Жданов, поеживаясь то ли от мороза, то ли от возбуждения. — Сейчас пулеметы как жахнут!

Однако время шло, а пулеметы молчали. Лишь спустя некоторое время до них донесся далекий треск, впрочем скоро прекратившийся. Слышались лишь частые щелчки винтовочных выстрелов. И откуда-то с западной стороны отчетливо нарастал неясный гул, похожий на прогоняемый табун. Но даже дальние кочевья получили приказ сниматься и уходить на север еще трое суток назад! Откуда взяться табуну?!

На угловой башенке один из бойцов, услышав странные звуки, развернул прожектор в ту сторону, частично осветив будто движущуюся вдалеке землю. Еще до того, как прожекторщик выровнял свет, у Жданова противно заныло в животе. Вот оно — ты же хотел! Владимир быстро справился с нахлынувшими эмоциями и через мгновение твердым голосом отдавал приказ каптенармусу:

— Симеоныч! Патронов каждому еще по полста! И колотушки! Поспешай!

— Сполню, Володимер! — Аким опрометью — и куда только девалась былая степенность — бросился на двор.

Там Овцын чуть ли не за шиворот схватил двух стоявших столбами халхасцев, менее месяца тому назад принесших присягу царю Соколу, Сибирской Руси и ее народу, потащив тех к арсеналу помогать. Забили набат, тревожно, часто. Тем временем враг приблизился на расстояние полета стрелы, и если бы не зубцы да защитные козырьки, то первый, пристрелочный залп степняков смог бы на излете посечь защитников ургинской крепости. Немногочисленные ангарцы, остававшиеся в укреплении, приготовились к обороне. Двух с небольшим десятков человек, на которых мог рассчитывать Жданов, было совершенно недостаточно, а помощи от монахов ждать и вовсе не приходилось. Хорошо, что они хотя бы ушли с открытого пространства и не будут мешать бойцам.

Второй прожектор, на надвратном укреплении, вслед за башенным уже светил в сторону приближавшихся джунгар. От массы коней и всадников, казавшихся единым целым, исходил белый пар, слышался удалой пересвист да решительные вскрики степняков, подбадривавших друг друга. Вновь в сторону стен полетели стрелы. Многие бойцы из местных, словно завороженные, из-за укрытий смотрели на врага, то и дело оборачиваясь, как будто ища путь к отступлению.

— Ну наконец-то! — Владимир увидел, как Овцын покрикивал на молодых халхасцев, которые, помогая ангарцам, с великой осторожностью устанавливали во дворе два миномета.

— Внимание! Открывать огонь по готовности! — крикнул стоявшему неподалеку парню. — Давай!

Боец, из марийцев-переселенцев, торопливо бухнул из винтовки, удостоившись укоризненного взгляда от Жданова, однако остальные тут же подхватили его почин, принявшись стрелять в сторону врага. Ранее, атакуя конных, многие из ангарцев старались попасть во всадника, этим же грешили и офицеры. Для стрелявшего сие смотрелось, конечно, впечатляюще. После меткого выстрела тот или иной степняк, выронив оружие, сваливался с коня, кувыркаясь под копытами и поднимая клубы пыли. Однако и Бекетов, и Усольцев требовали стрелять по лошадям, чтобы те, падая, создавали своими телами преграду для животных, скачущих за ними следом. И теперь это стало общим правилом. На стены поднялись все, кто мог стрелять. Таковых оказалось лишь два с половиной десятка. Сам Жданов корректировал огонь минометов, руководя прожекторщиками. Первый залп оказался «в молоко» — обе мины упали далеко в стороне, не причинив джунгарам никакого вреда. Казалось, что разрывы мин даже не были замечены врагом. Также Владимир пытался смотреть вдаль, туда, куда ушел гарнизон. Он видел, как вдалеке из стороны в сторону метались лучи прожекторов отряда майора Лаврика, а в редкие мгновения, когда смолкали выстрелы винтовок, слышался хаотичный пулеметный рык. По всей видимости, бойцы пытались отбивать наскоки степняков, стало быть, тут, под стенами крепостицы, не все их войско — это придало Жданову дополнительную толику уверенности в своих силах.

— Давай! — Офицер снова махнул рукой, и следующие мины с гулким хлопком унеслись в черное небо.

На этот раз камни и комья мерзлой земли взметнулись перед кочевниками, огибавшими крепостицу слева, и заставили лишь нескольких всадников сверзиться наземь с раненых, испуганных коней. Джунгары, надо полагать, и вовсе не заметили этих жертв. Разрывы мин среднего калибра, к сожалению, не смогли наделать большей паники. Укрывшись от очередного залпа лучников за зубцом стены, Жданов вдруг вспомнил предложение комэска Щербакова, озвученное им на совете перед ночным выступлением. Тогда оно было воспринято майором Лавриком как ненужная перестраховка. Что же… Теперь закладка фугасов на подходах к ургинской крепости никому из оставшихся тут не казалась излишней. Дав минометчикам отмашку на следующий выстрел, Владимир успел оглядеться вокруг. На дворе крепости, освещаемом несколькими фонарями, он увидел медленно бредущего к лестнице, что вела на стену, Дзанабадзара в сопровождении нескольких монахов, которые были погружены в монотонное молитвословие. Они звенели медными тарелками и колокольцами, били в барабаны. Молодой лама и сам пребывал в молитве, сложив кисти рук ладонями на груди и наклонив голову.

«Куда он собрался?!» — негодовал Жданов, со злостью посматривая на приближавшихся халхасцев.

Илья Иванович приказал ему обеспечить безопасность ламы, а тот сам шел в самое пекло — на стену, где то и дело над головами ургинцев свистели стрелы джунгар. Ругнувшись на растяпу Овцына, пропустившего Дзанабадзара наверх, Владимир бросился к ламе.

— Ты куда?! Ты зачем?! — Владимир злым голосом бросал короткие фразы в спокойное лицо совершенно не знавшего русского языка ламы, придерживая молодого человека за плечи.

Однако тот, внешне ни капельки не напрягаясь, продолжал свое движение, явно находясь в трансе.

— Да стой ты! Куда?! — Жданов буквально повис на буддисте, когда тот принялся залезать на саму стену, держась за край зубца, за которым совсем недавно прятался сам Владимир.

Колокольца в руках монахов продолжали раздражающе звенеть, а лама уже стоял на зубце, и полы его одежд трепетали на холодном ветру. Он воздел руки, продолжая нашептывать только ему известные слова. А Жданов был готов провалиться сквозь землю от стыда и злости на самого себя. Хорош же он! Сейчас этого дурня нашпигуют стрелами, и будет он как мамина подушечка для иголок зимним вечером. Ох, а майор будет в бешенстве! А Соколов? Отошлют на Лену, золото из-подо мха выковыривать вместе с теми, кто более ни к чему не годен… Однако время шло, а Дзанабадзар продолжал стоять, вытянув в стороны руки. Шапка ламы давно сгинула в темноте, а голова его покачивалась в такт все усиливающемуся голосу. Его заметили, но не сразу. Глаза кочевникам слепил свет двух прожекторов, которые светили с угловых башен, и получалось, что они, сами будучи на виду, стреляли из луков практически вслепую. Дзанабадзара не посекло стрелами только чудом. Владимир попытался было с помощью подоспевшего Акима стащить ламу со стены, растолкав несмело противившихся этому монахов.

Джунгары продолжали терпеть жестокие потери от беспрерывного огня почти трех десятков стволов. И в какой-то момент ургинцам показалось, что враг дрогнул. А с характерным визгом упавшие в самую гущу степняков мины сделали, наконец, свое дело, разметав в стороны десятки джунгар, которые готовились к яростному броску на стены. Тут уж враг не выдержал. Сломался. Только что перед стенами крепостицы было множество всадников, а вскоре остались только распростертые или скрюченные тела мертвецов да хрипевших и стонавших раненых. Наконец и ламу стащили вниз. Опьяненный первым успехом Владимир приказал убрать его с глаз долой. Тут же начали подходить бойцы, докладывать о положении дел в крепости. Убитых не было, но пострадавших от стрел было достаточно. Дюжина человек получили незначительные ранения, многих посекло широкими наконечниками, были и неприятные ранения лица — у одного из бойцов стрела застряла в скуловой кости. Зрелище не из приятных даже для всяко повидавших казаков.

— Что же с нашими-то там деется? — Каптенармус вглядывался в даль, на юг. Туда же тщетно светили и прожектора.

Там, на замерзшей равнине, между покрытых льдом проток Туула, продолжали рычать в ночи пулеметы, но уже не столь беспорядочно, как прежде, а слаженно, пусть и скупо.

— Все в порядке, Симеоныч, — показал в сторону далеких световых сполохов офицер. — Займись-ка ты лучше матчастью.

Когда Аким собрался идти осматривать свои владения, вновь появился один из монахов, который через говорившего по-русски ополченца из северной Халхи передал Жданову слова ламы:

— Богдо-гэгэн Дзанабадзар просил передать, что его скромных сил все же хватило на изгнание врага прочь. Благодарность ваша за то будет излишней, потому что он заодно с вами. А сейчас он отдыхает и просит не беспокоить его без нужды.

После этих слов монах несколько раз поклонился и, подобрав длинные рукава, удалился.

— Тьфу ты! От дурень! — Овцын же покачал головой, устало махнул рукой и продолжил свой путь.

Младший лейтенант, убедившись, что враг окончательно исчез, назначил дежурного на стены и отправился в радиокомнату, чтобы передать радисту предварительный отчет о боестолкновении с джунгарами.

— Сегодня из Селенгинска к Урге вышел большой обоз — Бекетов обещал его прибытие в начале марта. — Радист сразу доложил самое главное, готовясь записать информацию для скорой передачи.

— Через две недели… Что же, это хорошо, — обрадовался Жданов. — Ладно, Виталя, пиши текст…

* * *

Вернувшийся Лаврик был вне себя от терзавших его эмоций. Ему было нестерпимо обидно, что кочевник обманул его на глазах у его подчиненных. Было больно из-за понесенных союзными халхасцами потерь. А все из-за чего?! Посчитал степняка глупее себя, теперь утирайся, Илья Иванович, готовься к вопросам. Излишним самомнением майор не страдал — он не считал себя чисто военным человеком, скорее тяготился своим назначением, стараясь больше прикладывать усилий там, где чувствовал себя уверенно, — в дипломатии. Давненько уже обещанный Бекетовым новый начальник гарнизона Урги должен будет прибыть в начале марта — только тогда Илья Иванович сможет оставить свой военный пост и окунуться с головой в степную политику.

Когда начинало светать, майор отправил несколько отрядов халхасцев на поиски рассеявшегося врага для оценки состояния джунгарского войска, после чего, отдав необходимые приказы по гарнизону, Лаврик собрал совещание. Для начала он доложил присутствовавшим офицерам и сержантам о проведенной им операции, отметив хитрость джунгар. Не преминул Илья Иванович отдать врагу должное, рассказав о храбрости и стойкости степняков.

— Я, как и все вы, не желал бы иметь джунгар во врагах, — говорил майор собравшимся в конце, когда все выступили с докладами. — С ханом Эрдени у нас нет непреодолимых противоречий. И я обещаю решить вопрос нормализации наших взаимоотношений. Ведь надо учитывать фактор маньчжуров и их будущий конфликт с Джунгарским ханством.

— Товарищ майор! — поднял руку Жданов, у которого еще горели щеки после того, как ему пришлось объясняться по поводу появления верховного ламы Халхи на крепостной стене. — Но после ночной бойни будет сложно замириться, не так ли?

— У Эрдени-Батура сложное положение на западе — недавно он потерпел поражение от казахов, — после небольшой паузы стал говорить Лаврик. — Не думаю, что он пойдет на усугубление конфликта на севере. Хотя договориться с ним будет трудно. Пока джунгары не сцепятся с маньчжурами… Я уверен, что справлюсь.

Собрание на этом закончилось, и люди быстро разошлись — у каждого было множество неотложных дел. Лаврик, однако, задержал Жданова, чтобы еще раз поговорить о поступке ламы. После чего майор сообщил Владимиру о скором прибытии тушету-хана с небольшим отрядом.

— Кроме того, я отправлял гонцов к цецен- и дзасакту-ханам, а алтан-хан прибудет первым. Наверное, к вечеру…

— Хурал[9]? — спросил офицер.

— Он самый, Володя, — кивнул Илья Иванович. — Будем вырабатывать ответ джунгарскому хану.

Союзные халхасцы, после столкновения с частью джунгарского войска, оставленного для прикрытия штурма острога, по мнению ангарских офицеров, понесли тяжелые потери. Но сами командиры степных отрядов так не считали, уверяя, что они были минимальны по сравнению с количеством убитых джунгар. Как бы то ни было, погибло двадцать семь всадников, тяжелораненых было почти два десятка, у многих были менее опасные повреждения. Лазарет Ургинской крепостицы был полон. Помощь оказывали и джунгарам, но только более-менее знатным воинам, на которых указывал пленник Орлус, их поместили в тепло и дали немного горячего питья. С остальными покончили халхасцы. Среди захваченных джунгар большинство составляли стрелки из кашгарских и бухарских фитильных ружей, которые успели сделать лишь один неслитный залп — они не входили в ополчение нойона, что прорвался к Урге, а были приданы этому войску самим ханом Джунгарии в усиление. Хан Эрдени-Батур слышал о том, что среди воинов северного князя Сокола, которому присягнул тушету-хан, много стрелков, а потому отправил в поход своих лучших воинов. Спустя сутки, когда еще полыхали погребальные костры из тел погибших под Ургой воинов, вернулось большинство из отправленных за джунгарами отрядов. Командиры-халхасцы доложили о том, что неприятельское войско, разделившись на четыре части, пытается уйти восвояси, на юго-запад. Джунгары, захваченные разведчиками в полон, показали, что нойон Моюнчур ранен. Говорили, что он сильно ослаб и не выдержит долгого пути. Отделившимися от основного войска оказались ополчения вассалов нойона, изрядно потрепанные под стенами Урги.

— Нойона мы непременно нагоним! — тогда же заявил Лаврик. — А остальные пусть уходят.

Нужно было спешить, поскольку каждый час был на счету, и в тот же день эскадрон Щербакова, усиленный дружинами алтан-хана и тушету-хана, бросился в погоню. Джунгар нагнали к исходу вторых суток, идя по их следам, — окоченевшие трупы коней и воинов то и дело попадались взгляду, скользившему по уныло-серой каменистой степи. Джунгарское войско, потрепанное и усталое, отягощенное ранеными воинами и обозом, не могло уже двигаться, сохраняя походный темп. Часть лошадей, табун в четыре сотни голов, халхасцам удалось увести у врага еще в ночь боя под Ургой. Оттого многие воины противника лишились второго коня. Кроме того, многие животные погибли или были ранены в несчастном для них бою. На зимних же кормах конь кочевника сильно не разгуляется, быстрее устанет. А потому более свежие дружины халхасских ханов, нагнав войско Моюнчура, обошли его с флангов. Ангарцы и отряды союзных степняков преследовали джунгар позади, едва не соприкасаясь с их арьергардом, по всей видимости состоявшим из наиболее ослабленных всадников. Положение нойона к исходу дня стало совершенно безысходным.

Джунгарам пришлось встать лагерем в одной из обширных котловин, окаймленных пепельного цвета скальными выступами. Сводное воинство под началом ангарского майора обложило противника со всех сторон, грамотно используя рельеф местности.

Враг не выказывал попыток прорваться, напротив, в его стане зажигались редкие костры, ставились юрты. Наконец несколько всадников отделились от джунгарского лагеря, неспешным шагом их кони прошли несколько сотен метров, ожидая переговорщиков от окружившего их войска. Лаврик отправился на разговор с джунгарами вместе с союзными ханами, Гомбо Дорджи и Гомбо Эрдени.

— Каков прок от переговоров, Илия? — вновь заговорил с майором тушету-хан, чей сын, Дзанабадзар, чудом избежал стрелы на стене Урги. — Это мертвецы… Нам ничего не стоит втоптать их в землю.

Алтан-хан, чьи кочевья граничили с землями джунгар, был более осторожен:

— Зачем понапрасну проливать кровь? Победа уже наша, и Моюнчур это знает.

— Я однажды говорил с ханом Джунгарии, — проговорил Илья. — Но тогда он не принял меня всерьез. Что же, пусть послушает своего человека.

— Если джунгар не издохнет в пути, — буркнул тушету-хан, презрительно глядя на всадников неприятеля, которые были совсем уже близко.

— Если еще не умер, то мы не дадим ему умереть, — сказал майор уверенно. — Внимание…

Стяг Сибирской Руси, который удерживал один из гвардейцев в блестящей стальной кирасе со знаком золотого сокола на груди и таким же знаком на шлеме, шумно трепетал на ветру. Он притягивал взгляды джунгар, ибо был слишком непривычен для них — слишком яркий и светлый, с золотым навершием и золотым же гербом в виде пикирующего на добычу сокола. После того как сопровождающие переговорщиков выкрикнули их имена, всадники сблизились, чтобы говорить. Старший сын нойона, Пойдо, бывший теперь старшим в войске, помрачнел, узнав, кто находится перед ним.

— Мой отец, Моюнчур, не может говорить… — начал он, устремив взгляд в небо. — Но мы все готовы умереть в бою! Нападайте, чего же ждать?!

— У нас нет желания убить вас, — отвечал Илья Иванович. — Это вы пришли на чужую землю.

— Чужестранец, — невесело усмехнулся Пойдо, — я не знаю, откуда пришел ты.

— Твой хан, Эрдени-Батур, знает! — все больше распалялся тушету-хан. — Спроси у него!

— У меня нет желания вести долгий разговор, — безразличным тоном проговорил джунгар, поглаживая шею нетерпеливо переминающегося коня, и, посмотрев на ангарца, жестко сказал: — Говори, что ты хотел сказать!

— Я хочу вылечить твоего отца, чтобы он, вернувшись к хану, сам предложил ему замириться с нами и нашими друзьями, князьями Халхи. — Молодой степняк с изумлением посмотрел на Илью Ивановича, а майор продолжил, с небольшой помощью Гомбо Эрдени: — Но сначала… Мне нужны предатели, что перешли к вам у Черных скал, и взятое вами оружие у наших павших воинов.

Пойдо молчал.

— Это все…

Слова эти были сигналом, и знаменосец в блестящих доспехах в сей же миг согнул руку в локте, сжав пальцы в кулак.

Свинцовые небеса над холодной землей постепенно наливались темнотой, когда вдруг зажглись прожектора — майор заранее приказал держать огонь наготове, чтобы вовремя зажечь светильники. По мнению Лаврика, свет прожекторов теперь был несчастливым знамением для джунгар. Он не ошибся — все без исключения джунгары-переговорщики не смогли сдержать неприятных для них эмоций.

— Я передам твои слова, Илия, моему отцу. Пусть он решает! — ответил майору Пойдо, понукая коня поворотиться.

Столичный посад, берег Ангары

Март 7154 (1646)

Это был особенный день. Сегодня уроки закончились раньше обычного. После обеда ученики выбегали из школьных столовых, чтобы, обогнав пришедших за ними родителей, устремиться к покрытой льдом Ангаре. Там они старались занять лучшие места — свободные от снега многочисленные лавочки, что стояли на солнечной стороне. Пусть по ночам было все так же морозно и ветрено, но злой хлад все же, бывало, отступал к обеду, когда яркое солнце пыталось обогреть высыпавшую из школ и мастерских на улицу ангарскую ребятню. Такой день и был сегодня, солнечный и безветренный. Идеальный для испытаний опытного образца «Орла», работа над которым шла последние несколько лет. После многих проб и частых ошибок казалось, что, наконец, удалось создать работающий прототип, и сегодня ангарцам предстояло увидеть фантастическое для них зрелище.

— Морозец сегодня хорош! — потерев рукавицей лицо, с улыбкой воскликнул Борис Лисицин, заведовавший работами над «Орлом». — А, Михалыч?

— Хорош, — нехотя согласился инженер-моторист, угрюмо поглядывая на суетившихся у двигателя товарищей. — Все бы тебе улыбу давить, не к месту…

— Нет, Володя, я смурной, как и ты, буду! — Легонько хлопнув по плечу коллегу, Борис Иванович с энтузиазмом добавил: — Сегодня наш день, да погляди ты вокруг — сколько народу собралось! Все последние испытательные полеты прошли успешно, пусть и не без проблем.

— Тяга мала, — покачал головой бывший заместитель главного инженера с мурманского «Ремстроймаша», глядя на «Орел». — Надеюсь, сегодня лыжи при посадке не повредим, как в позапрошлый раз. Эх, но двигатель слабоват…

— А кто сказал, что мы дорабатывать его не будем? Да и нефти у нас скоро будет достаточно, сам знаешь, — ответил Лисицин и, увидев приближающегося Соколова, снял рукавицу и протянул руку для рукопожатия: — Начинаем, Вячеслав Андреевич? Мы готовы.

— Готовы? — обратился к мотористу Соколов.

— На этот раз двигатель даст максимум своих возможностей, — все так же мрачно говорил Владимир Рудаков. — Но бензина мало, да и дрянной он, Вячеслав Андреевич.

— Ничего, Владимир Михайлович, скоро будет достаточно, а качество улучшим! — проговорил Соколов. — Пока химики дают сколько могут. Ну так что, объявляем, мужики?

— Да! — одновременно ответили оба инженера.

Двигатель, установленный на «Орле», чихнул несколько раз, выплюнул пару клубов дыма, после чего завелся и громко застрекотал, набирая обороты.

Пилотировал биплан единственный на всю ангаро-амурскую державу человек, который имел непосредственное отношение к полетам. Бывший летчик палубной авиации Иван Погудин, уволенный в начале девяностых со службы, вместе с друзьями и коллегами-горемыками восполнял тягу к вышине в авиаклубе, который располагался в поселке Мурмаши. Там мурманские авиалюбители частенько летали на дельталете, а потом им посчастливилось опробовать в небе и «Цесну-172». На Новую Землю Иван попал так же, как и многие, — по знакомству. Случайных людей среди технического персонала экспедиции практически не было. А когда первые энтузиасты взялись за сборку планера, за расчеты этой конструкции на прочность, Погудина тут же вызвали из Албазина, где он заведовал материальной частью поселка, в Ангарск. Как он только не покалечился за все это время? Бывало, потеряв на старте управление над машиной — отвалилась тяга от элерона, он влетал в покрытый глубоким снегом берег, ломались при посадке лыжи, было множество других проблем, которые сопровождали нелегкий путь создания опытного образца машины.

За последние два месяца, в течение которых осуществлялась подготовка к показательному полету «Орла», не было ни одной аварийной ситуации, кроме повреждения одной из лыж при посадке. Пролетев без единого нарекания контрольные полсотни километров вдоль ангарских порогов, биплан был транспортирован к Ангарску для его официального явления. Более всего летательный аппарат напоминал советский самолет По-2. Фюзеляж, крылья, воздушный винт и хвостовое оперение у «Орла» были сделаны из дерева, а шасси и костыль — из стальных трубок. Фюзеляж представлял собой четырехгранную ферму с обшивкой из фанеры. Крылья обшивались шелковым полотном, выменянным у халхасцев. Против красных звезд на хвосте и крыльях никто возражений не имел. Сам летчик походил на советского пилота времен освоения Арктики — меховые брюки и куртка, на ногах теплые унты. Меховая же шапка, под которой находилась облегающая лицо маска с прорезями для глаз, и защитные очки.

Ангарский люд тем временем толпился на западном берегу реки, кто побойчее, спустился на покрытый снегом лед. Многих детей и подростков заранее привезли из других поселков — Усолья, Белореченска, Васильева, Новоземельска. Был тут и сын московского боярина Петр Беклемишев, и сын крестьянский Иван Засурский, и дочь польского шляхтича Мария Вуйтек, и молодой даурский князь Ювеналий Гугударов. И пусть старшее поколение все так же ворчливо и недовольно реагировало на постоянно появляющиеся в их жизни новшества, будь это обязательная военная подготовка со стрельбой или же рекомендации по землепользованию, молодое поколение, будто в пику им, впитывало все новое, словно губка. Молодежь стремилась узнать больше, повторить за учителем или наставником, чтобы в итоге встать с ними на одну ступень. Отмечая это, и Соколов, и Радек, и остальные первоангарцы старались передать молодым все свои знания и накопленный ими опыт — ведь пройдет еще пара десятков лет, и начнут уходить из жизни те, кто создал державу среди тайги, кто замирил окрестные племена, кто явлением своим в этот мир уже изменил слишком многое. И сегодня люди, которые сменят их и, как надеялись члены двух экспедиций, продолжат великое дело просвещения, находились тут в ожидании важнейшего события в их жизни.

К берегу Ангары то и дело прибывали повозки из столовых, привозя горячий чай, компоты и пирожки. Атмосфера праздника поднимала людям настроение, заставляла детей дурачиться, но все разом замерли, когда музыка, что гремела из установленных на берегу репродукторов, внезапно смолкла, а оттуда послышался твердый голос Соколова:

«Граждане Руси Сибирской! Друзья! Сегодня знаменательный день для нас всех! После долгих лет напряженной работы, после многих неудач и ошибок, преодолев которые наши инженеры создали эту машину, мы с гордостью представляем вам всем „Орел“! — Оглядевшись, Вячеслав выдохнул облачко пара в открытое окошко причального радиопоста и снова заговорил: — Пускай же здравствует просвещение! Ибо только наука движет вперед наше общество! Я обращаюсь к вам, юные ангарцы, овладевайте знаниями и техникой! Овладев ими, вы сможете многое! — Снова сделав паузу, Соколов отдал экипажу „Орла“ команду: — Внимание, вылет разрешаю!»

Нарастающее тарахтение двигателя биплана далеко разносилось по окрестности, заставляя взрослых мужиков, привыкших уже к машинам и механизмам, креститься с затаенным страхом. В отличие от своих сыновей и дочерей, чьи восторженные взгляды было не оторвать от выкрашенного в зелено-голубые цвета «Орла», они не могли до конца побороть в себе изначальное неприятие непознанного. Покуда в Ангарске был отец Кирилл, он, разговаривая с паствой, наставлял их в том ключе, что развитие науки не есть зло, а лишь продукт ума человека. Сейчас же, в его отсутствие, брожение в умах старшего поколения только усиливалось. Это заставляло руководство державы пересматривать многие условия размещения и работы с новопоселенцами. Вопросы религии продолжали тяготить атеистов, которых было большинство среди первоангарцев, вызывая спорадические конфликтные ситуации. Как говаривал профессор Радек, «вся надежда на горящие сердца и пытливый разум» тех, кто сейчас обучается и уже начинает учить других.

Погудин, помахав собравшимся рукой, надел защитные очки и показал большой палец своей команде, стоявшей неподалеку. Потом пилот перевел ручку сектора газа в упор, увеличивая обороты двигателя, и выждал с минуту, наблюдая за работой мотора, пока винт с воем молотил морозный воздух. Наконец биплан, оторвав лыжи от наста и неловко покачиваясь, начал выруливать на взлет под восторженные крики и пронзительный свист с берега. Разбег был недолог, и вскоре «Орел», шумно стрекоча мотором, поднялся в воздух. Люди высыпали на заснеженный лед Ангары, провожая удалявшийся от них самолет ошалелыми воплями радости. Мальчишки побежали вслед за ним, то и дело кувыркаясь в снегу. Вокруг царила непередаваемая эйфория, чувство полнейшего восторга — наверное, то же самое творилось в городах и селах Советского Союза в день полета Юрия Гагарина. Смолкший было шум биплана возвращался — Иван Погудин, развернувшись над тайгой, теперь заходил на посадку, покачивая крыльями своей машины.

— Ну, теперь молимся, чтобы все было хорошо, — невесело усмехнулся Рудаков, поглядывая то на коллегу, то на приближающийся биплан.

— Да ну что ты все ноешь, Володя? — Раскрасневшийся от мороза и радостного волнения Лисицин потряс друга за плечи и приобнял: — Все должно быть хорошо, запомни!

Снижаясь для посадки, «Орел», казалось, зависал над Ангарой, оглашая все вокруг шумом работающего винта и рокотом двигателя, и вскоре лыжи коснулись снежного наста — раз, другой, будто пробуя его на прочность. Погудин посадил биплан без единой помарки. Постепенно сбавляя скорость, машина проскользила мимо восхищенных ангарцев, мимо группы инженеров и вскоре, резко набрав скорость, с шумом вновь устремилась в небо. Еще около получаса Иван летал над поселком, тайгой и широкой лентой реки, сжигая драгоценное горючее, — что же его теперь жалеть?! Воистину, это был великий день для всех ангарцев! И даже Владимир Рудаков, наконец, позволил себе принять участие во всеобщем праздновании, продолжавшемся до глубокой ночи, и вновь не обошлось без фейерверка.

Раннее утро следующего дня

Вячеслава разбудили, когда на улице было темным-темно — посланный дежурным радистом паренек-стажер примчался к дому Соколова и передал через сидевшего при входе охранника:

— Необходимо прибыть в радиокомнату для срочных переговоров с Новоземельском!

Дарья успела застать мужа перед дверью в коридор: спустившись сверху, Вячеслав уже надевал теплые сапоги.

— Что случилось, Слава? — спросила она с волнением, щурясь от света подвешенного фонаря.

— Да ничего! — нахлобучивая меховую шапку, отвечал муж. — Радек опять, наверное, что-нибудь придумал среди ночи, теперь хочет поделиться.

— За ним это водится, — зевнув, проговорила Даша. — Не задерживайся только…

Только теперь Соколов решил обидеться на старого товарища, высказать ему в шутку, конечно, пару ласковых. Да тут же забыл о своем решении, едва толкнул дверь. Дверь поддалась с трудом, а в лицо вместе с тугим и холодным ветром бросился ворох колючих снежинок. Один из охранников-дауров, из которых состоял рядовой и сержантский состав кремлевского гарнизона, подняв воротник, проследовал за Вячеславом, прикрывая лицо рукавицей и что-то шипя на своем языке. Ночью поднялась сильная метель и упала температура, что было привычным явлением для марта, да и в апреле, бывало, вместо ожидаемой оттепели мог вдарить мороз и высыпать снег.

С некоторым трудом из-за дующего в лицо сильного ветра Соколов добрался до двухэтажного здания клуба, на втором этаже которого располагалась радиостанция, комната отдыха радистов, небольшое общежитие и учебный класс радистов-стажеров. Амурец, первым поднявшись на крыльцо, потянул на себя массивную ручку входной двери, которая была обита по краям кожей для защиты от сквозняка. Войдя в предбанник, где, в отличие от улицы, царила тишина и покой, они оставили верхнюю одежду и вошли в едва освещенную прихожую, откуда тянулся полутемный коридор. Там, впереди, бил яркий свет из открытой двери радиокомнаты.

— Максим, ну что там такого срочного? — выкрикнул Соколов, направляясь туда.

— Товарищ Радек вызывал! — тут же показалась из дверного проема вихрастая голова стажера. — Ждет…

— Сеня, сядь, попей чайку, — войдя в комнату, предложил охраннику Соколов, уже давно уяснивший, что отправлять того спать — дело пустое… Инструкции начальника гарнизона амурские гвардейцы выполняли беспрекословно, невзирая на чины. — Ну что тут… Ангарск на связи! Соколов слушает! Прием! — Вячеслав сел в освобожденное радистом кресло у рации.

— На связи Новоземельск! Радек! Приветствую, Слава! — Голос профессора показался начальнику взволнованным.

«Ну точно, что-то придумал», — подумал он и усмехнулся:

— Даже про самолет не спросил…

— Слава! — продолжил Николай Валентинович. — Она… Ты… Срочно приезжай! Немедленно приезжай!

— Николай, что с тобой? — опешил Соколов, услышав сильно волнующегося профессора. — Прием!

— На связи! Самолет летает?! Вот как погода уляжется, сразу прилетай! Все, жду! Конец связи…

Вячеслав непонимающим взглядом оглядел сидевших с ним в комнате людей и осторожно осел в кресле. Только даур, казалось, невозмутимо и с удовольствием потягивает горячий чай, а притихший Афоня, стажер из посадских, с удивлением смотрел на начальника широко открытыми глазами. Радист Максим, один из первых переселенцев в Ангарию, кидал на Соколова заинтересованные взгляды, не смея спросить его о причине возбужденного состояния профессора, отличавшегося прежде спокойствием и выдержкой. Вскоре Вячеслав сбросил непонятное оцепенение, овладевшее им после разговора с Радеком. Такое поведение профессора было совершенно неожиданным, волнующим и даже… Пугающим? Нет, нет и еще раз нет! Если бы Николай хотел что-то сказать, он непременно сказал бы это открытым текстом, как это принято, а не оборвал себя на полуслове. Ну хорошо, придется лететь на берег Байкала, благо «Орел» был способен на этот перелет. Топлива в один конец хватит точно.

Соколов решительно поднялся с кресла и, пожелав спокойного дежурства радистам, направился к выходу. Даур, благодарственно кивнув Максиму за чай, молча проследовал вслед за начальником. Снова выйдя на улицу, где ревела снежная метель, Вячеслав прокручивал в голове слова Николая и, уже на подходе к узкой улочке, заметаемой снегом, вдруг остановился словно вкопанный, поняв, что именно могло так взволновать этого «старого крокодила», как любил называть себя Радек. Только единственное нечто в этом мире способно на это.

Все оставшееся до подъема время начальник сибирской державы пролежал с открытыми глазами, заснуть он так и не смог. За завтраком, вяло отвечая на расспросы Дарьи, встревоженной его состоянием, Вячеслав поделился с женой своим выводом, отчего та, охнув, присела на лавку.

— И что же ты собрался делать, Слава? — спросила Даша растерянным тоном.

— Не знаю, — подперев голову кулаком, ответил он. — Пока не знаю. Но не стоит говорить об этом — еще ничего не известно наверняка.

— Ну да, ну да, — все так же рассеянно проговорила супруга. — Ты знаешь, это так… Нежданно, что ли.

— Ты не рада этому? — удивился Соколов и сразу же поправился: — Да что я говорю! Я сам как на иголках… Чертовщина.

— Пап, что случилось? — Старший сын, Станислав, удивленно посматривал на родителей.

— Ничего, Стас, ты кашу ешь, — кивнула на тарелку Даша.

— Полечу в Новоземельск, погода спокойная, ветра нет. Погудин с мужиками уже готовит «Орел», — сказал Вячеслав, вставая из-за стола. — Стас! Даже не думай! — строго посмотрел он на хотевшего было открыть рот сына. — Доедай и в мастерскую, работа не ждет!

Тот с обидой посмотрел на отца и молча уткнулся в тарелку, взявшись за ложку.

Вячеслав ушел с кухни собираться в дорогу. Уже внизу, в холле, Соколовы решили посидеть на дорожку.

— Я понимаю, — проговорила Дарья после долгой паузы. — Машина хорошая, но все же — осторожнее вы там, прошу.

— Не волнуйся, Даша, — ответил супруг. — Мы невысоко полетим, вдоль Ангары — тут по прямой, вскоре будем на месте.

Он принялся одеваться — теплые меховые штаны, унты и прочее, — предстоял часовой полет в открытой кабине. Жена подала ему вязаную маску для лица, протянула солнечные очки. Соколов чувствовал, насколько она напряжена.

— Барсик, за мной! — В прихожую забежал Ярик, младший сын. Заливисто смеясь, он играл со скачущим и фыркающим, словно заправский кот, Барсиком, не обращая внимания на проблемы взрослых.

— А ну! — Вячеслав подхватил сына на руки и прижал к себе, поцеловав в носик.

— Пусти, я с Барсиком играю, — заявил карапуз и попробовал освободиться от объятий.

Отец захохотал и, поцеловав упрямца еще раз, осторожно опустил его на пол. Дарья, кусая губы, стояла рядом, прислонившись к массивному комоду. И уже когда Вячеслав находился в сенях, она не выдержала, крикнула ему вслед:

— Я никуда отсюда не уйду! А там ничего от нашего мира не осталось!

Соколов посмотрел на нее и, кивнув, скрылся за дверью. Там его уже ждали, и вскоре несколько коней, взбивая снег копытами, покинули Ангарский кремль, отвозя своих седоков к берегу реки, где стоял ангар «Орла».

Глава 18

Новоземельск, семью часами ранее

Николай Валентинович Радек не находил себе места с тех пор, как узнал об открытии аномалии. Он уж и думать о ней забыл, втайне надеясь на то, что она никогда более не проявит себя. Когда осенью прошлого года прошел семнадцатилетний цикл, который, как ему казалось, Николай высчитал точно, он по-настоящему успокоился. Как оказалось, рано.

Вечером прошлого дня Богдан, младший сын профессора, вернулся с прогулки и за ужином, уныло поковыряв ложкой овсяную кашу, пожаловался маме на болезненные ощущения в животе.

— Нешто съел чего, Богданчик? — встревожилась она. — Иль с мальчишками-то так озорничал, что живот прихватило? Сейчас я тебе ромашку заварю.

Устина принялась звенеть баночками на полке с травами, ища нужную, а Николай, кормивший с ложечки дочку, укоризненно покачал головой:

— Богдан, опять где-то скакал? Говорил же тебе после занятий в клубе идти домой. Где были-то?

— Да мы в клубе были, там играли… Потом пошли по домам, но Гришка предложил слазить в секретный амбар…

— Какой секретный амбар? — удивился Радек.

— Тот, что у бухты на холмике стоит, у Гриши там тайник, — морщась, отвечал сын. — Ну, пап, можно, я пойду спать?

— Иди-иди, сынок, а я пока заварю травку-то. — Устина, обняв сына, проводила Богдана жалостливым взглядом.

Обернувшись, она с удивлением посмотрела на мужа — тот был сам не свой. Николай сидел, уставившись в одну точку немигающим взглядом. В руке его была зажата детская ложка с порцией каши. Маленькая Олечка непонимающе смотрела на отца, готовая вот-вот разреветься.

— Покорми Ольгу, я скоро вернусь! — бросил он, резко встав, после чего поспешил в прихожую.

Место выхода аномалии на поверхность давно уже было окружено кирпичными стенами — Радек позаботился об этом более десяти лет назад. С тех пор аномалия проявила себя лишь однажды, когда на ангарскую землю ступили бойцы отряда Матусевича. И остались здесь навсегда. Долгие разговоры с профессором Сергиенко, который до последнего момента обеспечивал бесперебойную работу перехода с той стороны, позволили Николаю сделать вывод о сильном возмущении контура аномалии и ее самоликвидации, во время которой шел мощный выброс энергии. А потому прошлой осенью он с удовлетворением воспринял отсутствие какого-либо волнения на месте перехода, о чем сообщил Соколову. Казалось, этот вопрос был закрыт навсегда.

— На кой черт… На кой черт она снова проявилась?! — снова и снова повторял Радек, сойдя с окольной тропы на глубокий снег, направляясь к отстоявшей от жилых строений постройке над местом аномалии. Небо над Байкалом быстро темнело, то и дело проносились резкие порывы ветра. В голове Николая вертелись несвязные покуда мысли — слишком велико было волнение. Едва ли он надеялся на то, что живот у Богдана заболел не из-за вибраций контура.

Следы мальчишек были вокруг приземистого здания во множестве. Обойдя строение вокруг, Николай приметил и лаз, которым пользовались сорванцы, — небольшое оконце под крышей сруба, куда только ребенок и мог бы протиснуться.

— Ёк-макарек, — пробормотал Радек, вдруг вздрогнув от непривычного чувства, овладевшего им, — работающая аномалия дала о себе знать.

Нащупав в кармане ключи от навесных замков на дверях строения, он двинулся к входу. И тут же едва не упал в снег, споткнувшись. Под стеной, в снегу, была припрятана доска с прибитыми к ней поперечными брусками — видимо, ее мальчишки утащили после замены старых мостков и лазали внутрь по ней.

— Ну, Гриша… — проговорил профессор.

Открывая первый замок, Радек заметил, что руки его заметно подрагивали.

«Старый стал, нервы ни к черту», — мрачно подумал он, входя внутрь.

Быть может и стоило взять кого-нибудь с собой, но старший сын, Мечислав, был в Ангарске, а остальные начали бы раньше времени болтать. Этого профессор допускать не желал. Кстати, в Новоземельске из первоангарцев остались лишь четыре человека, включая самого Радека, этой зимой писавшего здесь материалы для будущих поколений, находясь в полном отдохновении. Остальные составляли сменяемую группу наблюдателей за аномалией. Но наблюдали они ее большей частью визуально, так как аппаратура, необходимая для дистанционной регистрации, давно вышла из строя. Кроме того, и сам Николай все же хотел находиться ближе к заветному месту. Итак, она открылась — это факт. Радек поставил фонарь на промерзшую, твердую, словно асфальт, землю и потянулся за спичками. По правде говоря, он должен был, удостоверившись в открытии перехода, оповестить о том наблюдателей и сообщить в Ангарск. Но разве до этого ему сейчас было? Фонарь осветил кирпичную стену, крепкие двери, перетянутые железной скобой, внушительный замок, в дальних углах плясали причудливые тени. Прислушиваясь, Николай постоял с минуту, выдыхая ртом клубы белого пара. После чего, повесив светильник на крюк в стене, Радек прикрыл внешние ворота — не хватало еще, чтобы кто-нибудь заметил его здесь именно сейчас.

Превозмогая обрушившиеся на него неприятные ощущения: шум в висках, покалывания в теле, появившуюся вдруг испарину и откуда-то взявшуюся одышку, профессор с трудом провернул ключ в замке. Скоба, звякнув, упала на мерзлую землю. Сняв с крюка фонарь, Николай вошел внутрь. Там была такая же обстановка, что и в прошлый раз, никаких изменений. Лишь только невидимый глазу контур перехода давал о себе знать. Радек обернулся, будто ища поддержки от шершавых кирпичных стен. Наконец, он решился и шагнул вперед, зажмурив глаза. Шум крови, стучавшей в висках, внезапно прекратился. Радек перевел дыхание, медленно открыл глаза, поморгал. Все в порядке. И стал оглядываться, держа руку на рукояти старого «песца». Он понял, что находится в огромном помещении, более всего походившем на виденный в прошлой жизни ангар для «боинга». Николай спустился с невысокого возвышения, на котором он стоял после выхода из аномалии, осторожно ступая по уклону и поглядывая по сторонам. Где-то высоко вдоль всей длины ангара шли ряды панелей, поблескивавших тусклым голубым светом. Поразило профессора и огромное пустое пространство, которое, едва он открыл глаза, будто начало давить на него. Внутри этого ангара стояла абсолютная тишина, а оттого даже биение сердца казалось Радеку оглушительным. Он стянул с головы меховую шапку, мокрую из-за растаявшего снега, и вытер подкладкой лицо. Было нестерпимо жарко. Радек снял рукавицы и начал расстегивать меховой полушубок, но рука его задержалась уже на второй пуговице. Нежданно еле мерцающие панели стали наливаться светом, который быстро рассеивал царивший в огромном помещении сумрак. Вскоре яркий свет заливал все вокруг, и только теперь профессор оценил истинные масштабы этого сооружения. Он даже не мог представить себе, сколько бы тут уместилось футбольных полей. Радеку стало не по себе, внутри него боролись противоречивые чувства, среди которых, к его собственному стыду, был и страх. Он сделал шаг назад, другой, потом повернулся и, оглядываясь, стал уходить к возвышению, на которое он ступил, выйдя из аномалии. Сзади послышался какой-то звук, похожий на легкий свист. Профессор оглянулся, по привычке дернув из кобуры револьвер.

К нему приближалась небольшая платформа, такого же ослепительно-белого цвета, как и окружающее Николая пространство. Профессор снова часто задышал, сердце его забилось сильно и тревожно, когда он увидел на ней фигуры людей в белоснежной одежде.

«Старый дурак!» — Взгляд профессора помутился, и он еле устоял на ногах, прикрывая глаза рукой с зажатым в ней револьвером.

— Вам необходимо убрать оружие, — прошелестел мягкий женский голос.

— Да-да, конечно, — обескураженно забормотал Николай, пытаясь прийти в себя.

— Как мы можем вас называть? — продолжила разговор девушка.

— Николай… Николай Валентинович. — Голос профессора окреп, Радек, похоже, окончательно успокоился и теперь переводил дыхание. — А вы Ольга?

На правой стороне облегающей куртки девушки была будто бы вытисненная надпись «Ольга Серенсен» и более мелким шрифтом ниже «Младший оператор».

— Правильно, — улыбнулась она белоснежной улыбкой.

— Простите, а вы оператор чего? — не удержался от вопроса профессор.

— Николай Валентинович, если вы желаете задавать вопросы, то лучше покинуть зал зарядки. — Молодой мужчина, в такой же белой куртке, как и у младшего оператора Ольги, сделал рукой приглашающий жест, с тем чтобы Радек зашел на платформу. — Пожалуйста, пройдите.

На одежде мужчины тоже была надпись «Казимир Краснов» и пониже «Группа контроля».

— Держитесь здесь. — Казимир указал Радеку на скобу, которую он бесшумно вытянул из боковой стенки платформы.

Снова послышался свист, и платформа устремилась обратно — к открывшемуся в стене ангара проходу, который постепенно становился все больше в размерах. Ольга, улыбаясь, показала профессору на громадную конструкцию, которая нависала над самым выходом из аномалии.

— Боже мой! Как я не разглядел… Что это, Ольга? — пораженно проговорил Радек, придерживая шапку рукой.

— Это то, оператором чего я работаю. — И снова шикарная улыбка. — Энергоаккумулирующая…

— Ольга! — мягко, но требовательно перебил ее Казимир. — В зале надо убрать влагу, выпусти уборщиков, а я провожу Николая Валентиновича к старшему контролеру.

— Да, Казимир, — кивнула младший оператор, и щеки ее налились красным цветом, словно спелые яблочки.

Платформа мягко остановилась, заехав внутрь открытого в стене прохода. Ольга спрыгнула с нее и отошла к стене слева, открыв дверцу панели, за которой мерцали зелеными огоньками ряды клавиш. Оператор принялась нажимать их в определенной последовательности. Вскоре несколько объемных дисков, до полуметра в диаметре, появившиеся из стенной ниши, со знакомым уже тихим свистом прошмыгнули в зал.

— Николай Валентинович, проходите. — Краснов ждал задержавшегося профессора у открывшихся в соседней стене дверей.

— Лифт? — на автомате спросил у Казимира Радек.

— Подъемник, — с некоторым удивлением ответил тот.

Движение подъемника Николай не ощутил совершенно, и, когда тот снова открыл дверцы, профессор, покачав головой, вышел в ярко освещенный коридор, далеко расходящийся в обе стороны.

— Прошу за мной. — Краснов, увлекая за собой Николая, устремился направо.

— Казимир! — воскликнул Радек, а когда контролер непонимающе посмотрел на него, пояснил: — Не так быстро, я устал.

— Прошу меня простить. — Казимир на мгновение склонил голову и, сбавив шаг, продолжил путь.

Впереди показались еще люди, Николай по этому поводу даже вздохнул с облегчением. Две молодые женщины — одна сидела за невысокой стойкой у большого экрана, а вторая, прижимая к груди тонкий планшет, с любопытством осматривала шествующего мимо них профессора. Младшей из женщин его диковато выглядящий меховой наряд, наверное, показался смешным, и она, подняв планшет к лицу, тихонько захихикала. Радек даже остановился и, прочитав ее имя — «Мария Рантала», с хрипотцой в голосе поздоровался. Та зарделась как маков цвет, но ответила:

— И вам доброго здоровья!

За стойкой оказалась небольшая открытая комната с приглушенным светом, диваном и прозрачным столиком.

— Подождите, пожалуйста, здесь. Вашу… одежду оставьте тут.

— Казимир, а… — хотел было спросить профессор, но Краснов, подняв ладонь, сказал:

— Вопросы зададите там, — и скрылся за плавно отъехавшей в сторону дверью с надписью «Старший контролер».

Радек, совершенно перестав волноваться, снял расстегнутый ранее полушубок, с великим удовольствием стянул меховые штаны, оставшись в льняных. Оружие положил сверху получившейся кучи и критически оглядел себя в ростовое зеркало, влитое в стену. Картина получалась не очень… Топорщившаяся борода, сухие шелушащиеся щеки с красными пятнами, отчетливые морщины у глаз, покрасневший нос. Потасканные штаны и вязанный женою свитер тоже были полным диссонансом с белоснежными одеждами этих людей.

«Вид непрезентабельный, — с неудовольствием отметил Радек. — Да, Устину надо было слушать — лицо жиром мазать. Эх, дурень».

— Николай Валентинович? — послышался вдруг голос.

Профессор встал с дивана. Перед ним стояла Мария, та девушка, что хихикала над его костюмом.

— Прошу за мной, — сказала она. — Одежду оставьте.

Она проводила Николая до находившегося в трех шагах подъемника, выйдя из которого они прошли по точно такому же коридору и свернули в один из коридоров. Там Марию встретила другая девушка. Она нажала на незаметную глазу клавишу в стене, дверь отъехала, и сотрудница предложила Радеку пройти внутрь:

— Раздевайтесь здесь и проходите дальше.

Дверь бесшумно затворилась.

«Помыться просят, — усмехнулся профессор. — Наверное, господин старший контролер испугался моего духа сибирского».

Обернувшись, он сказал нарочито громко:

— Что же, помоемся, коли надо!

Раздевшись, Николай прошел вперед, оказавшись перед следующей дверью, открывшейся от движения руки. Войдя, Радек оказался внутри небольшого помещения, очень теплого, наполненного пряными ароматами, от которых пощипывало в носу. Прямо перед ним находилась широкая ванна, в которую он сразу же и залез. Голова устроилась на мягком подголовнике. Прошла минута, другая, и Радек задремал.

* * *

Полностью в себя Радек пришел только в душевой кабине, сразу, резко. Стоя под ласковыми струями теплой воды, он попытался обдумать свое положение. Профессор сразу отметил, что мысли его более не путаются, да и на душе было легко. Руки, ноги… Тело также дышало энергией. Что же это за сауна такая была?

Вместо своей одежды, оставленной в раздевалке, Николай обнаружил аккуратную стопку местной униформы. Неожиданно теплая и приятная телу, она не стесняла движений, но была слишком непривычна. Обувь, мягкая и легкая, неслышно ступающая, ему понравилась. Одевшись, он вышел из раздевалки. За открывшейся дверью вновь оказалась Мария, проводившая его обратно в комнату ожидания. Его меховой одежды здесь тоже не оказалось. В ответ на недоуменный взгляд Радека девушка ответила:

— Вам все вернут позже, — а когда открылась заветная дверь старшего контролера, пригласила: — Проходите.

Начальником оказалась миловидная женщина лет сорока, невысокого роста, с короткими светлыми волосами и пронзительно-голубыми глазами. Встретив профессора недалеко от двери, она предложила ему сесть на диванчик в углу комнаты, сама же села напротив. Николай с интересом осматривался, остановился его взгляд и на куртке начальницы — «Светлана Русакова» значилось там. Нижняя надпись гласила, что она являлась старшим контролером. Рабочий кабинет Русаковой был очень просторным и светлым. Но обстановка и здесь была весьма аскетична — во всех помещениях, в которых Николай уже здесь побывал, не было ни единой висящей на стене картины, никаких цветов на столах, никаких украшений, ничего лишнего. Стерильно, тихо и функционально.

— Простите, что заставил вас ждать, я заснул в купальне, — начал разговор Николай, разводя плечами — не привык он еще к обтягивающей одежде.

— Ничего страшного, Николай Валентинович, у меня было много работы. Но теперь я освободилась, давайте поговорим о вас. Так для чего вы вышли к нам?

Радек не сразу нашелся, что ответить:

— Аномалия открылась, я решил войти…

— Странно, обычно люди предпочитают быстрее покинуть зону рабочего энергетического канала, испытывая при этом безотчетный страх. — Светлана с интересом посмотрела на профессора.

— Вы не путешествуете в этих аномалиях? — удивился Радек.

— Мы не используем энергетические каналы для переходов, они становятся очень нестабильны от постороннего воздействия, — отвечала Светлана. — Для нашего общества важна именно стабильность их работы. Многое зависит от получаемой нами энергии.

— Так, значит, та установка в зале…

— Да, — кивнула Русакова, — это энергоаккумулирующая установка, посредством которой происходит зарядка энергетических блоков.

— А я не нарушил эту стабильность? — спросил Радек.

— Нарушили, — кивнула Светлана, — мы пропустим один цикл. Мне придется это объяснять.

— Подождите! — воскликнул Николай. — Но разве вам не интересны путешествия в другие миры, их освоение?!

— Прошу вас, потише, — поморщилась Русакова. — Для путешествий есть другие каналы.

Она встала с диванчика и, подойдя к стене, неуловимым движением ладони открыла в ней нишу. Достала оттуда графин с рубинового цвета содержимым и наполнила два бокала. Передав один из них Радеку, она снова села напротив и после небольшой паузы начала задавать вопросы:

— Что вы намерены предпринять? Вам нужно убежище?

— Убежище? — не понял профессор.

— Да. — Светлана, отпив чуточку, поставила бокал на столик. — Вы хотели бы вернуться в цивилизованный мир?

— А вам это не повредит? Ведь история мира может кардинально измениться.

— Нет, — мягко улыбнулась она. — Наша история уже не изменится. Изменится только ваш мир, — продолжила Русакова, поглядывая на изумленного Радека, — но это не важно.

— Но как?

— Николай Валентинович, существует бесчисленное множество миров. — Светлана снова встала с диванчика. — Если изменится тот, в котором существуете вы, то остальные этого не заметят. Да, ваш мир связан с нашим, но наше прошлое и, соответственно, настоящее уже не изменится. История пойдет другим путем, но это будет совсем иной мир.

— Кажется, я понял, — пробормотал Радек, отпивая из бокала терпкий напиток, который наполнял тело приятной теплотой. — Я понял вас, Светлана.

— Хорошо. — Тон Русаковой моментально сменился на деловой. — Сколько вас и как скоро вы будете готовы к переходу? Канал при нашем желании будет держаться до трех седмиц, не более. Поверьте, вам здесь будет лучше.

— Подождите, я должен буду поговорить с…

— Да, конечно, — с холодком в голосе кивнула Русакова. — Суток вам хватит? Я должна буду объясниться за нарушение работы станции, вы должны помочь мне. Вы же сами вышли к нам. Так сколько вас?

— Около трех тысяч. — В горле профессора неожиданно запершило, ему снова стало жарко.

— Хорошо, — с удовлетворением проговорила Светлана. — В таком случае не буду вас задерживать. Мария проводит вас.

Легкое движение сзади, едва слышный свист — Радек обернулся. Мария Рантала уже ожидала его, стоя у бесшумно открывшегося прохода.

— До встречи. — Светлана улыбнулась.

— Да-да, до свидания. — Николай поспешил выйти из кабинета старшего контролера, и вскоре они шли по казавшемуся бесконечным коридору. Сзади них постепенно тускнел свет.

В голове профессора снова закружились десятки мыслей, вопросов, которые не находили никаких объяснений, ответов. Возможно, если бы не та купальня, он и вовсе свалился бы без сил…

— Мария, а почему у вас нет ни одного окна? — сбавив шаг, спросил он у Ранталы.

— Есть, — как-то неуверенно ответила она. — А зачем вам?

— Очень хочется посмотреть на ваш мир, — вздохнул Радек.

Мария не сразу ответила, но, украдкой осмотревшись, поманила Николая и еле слышно прошептала:

— Я покажу, но только вы никому не говорите.

Профессор с готовностью кивнул.

Девушка провела его безлюдными коридорами до двери, надпись на которой оповещала: «Комната отдыха». За скрывшейся в стене дверью оказалось небольшое пространство — два диванчика, стоящие напротив друг друга, небольшой столик посредине комнаты. И снова ничего лишнего — какой-нибудь пейзаж на стене здорово бы украсил помещение, но нет. Мария коснулась стены — в ней появился аквариум, изнутри немного подсвеченный голубым светом. Это уже было чем-то, но…

— А где же окно, Маша? — непонимающе оглядывался профессор.

— Вот, — указала на аквариум Рантала.

«Не может быть!» — Радек на негнущихся ногах подошел к стеклу.

А Мария немного увеличила яркость подсветки — и Николай, прикоснувшись к прохладному стеклу ладонями, узрел невообразимое. Перед ним была толща воды, совсем неподалеку проносились стайки ярких рыбок, похожие на обитателей тропических морей. Он посмотрел влево, прижавшись к «аквариуму» щекой, — там вставала черная громада подводной скалы, испещренная яркими разноцветными пятнышками. Где-то внизу было заметно движение чего-то большого, а возможно, огромного…

— Боже мой! — яростно прошептал Радек. — Где это?

— Нам нужно идти, — покусывая в нетерпении губы, ответила Мария. — Прошу вас!

Николай смутно помнил, как он добрался до входа в зал зарядки, как снова ступил на платформу, как надел на униформу свой меховой наряд, как поднялся на возвышение и, не оборачиваясь, вошел в аномалию. Все это было как во сне, удивительном и невообразимо фантастическом.

Он очнулся ото сна только после того, как сквозь пелену вязкого дурмана до него начали пробиваться отдельные резкие фразы. Радек понял, что его сильно трясут за плечи, и попытался сбросить наваждение, замахав руками и попробовав заговорить.

— Гляди, он пытается что-то сказать! Николай! Как ты?! Коля! — звучали голоса.

Жена Радека Устина тоже была здесь, закутанная в одежды, покрытые снегом.

— Я… Я нормально, — говорил профессор, — помогите мне.

За воротами бушевала снежная метель. Ветер злобно выл и силою своей сбивал с ног. Радек оперся о плечи своих товарищей из наблюдательной группы и потребовал вести его в радиокомнату. По пути он отер лицо снегом и вскоре пришел в себя, первым делом попросив Устину идти к детям:

— Я скоро приду, не волнуйся.

Соединившись с Ангарском, радист передал срочный запрос на переговоры с Соколовым. Он потребовал от имени Радека разбудить его немедля. Через некоторое время ангарский радист доложил о прибытии начальника, и к рации сел Николай Радек.

— Ангарск на связи! Соколов слушает! Прием! — раздался голос Вячеслава в хрипящем динамике.

Николай выдохнул и попытался, насколько это было возможно, ответить ровным голосом:

— На связи Новоземельск! Радек! Приветствую, Слава!

— Даже про самолет не спросил… — еле различимо раздался голос Соколова.

— Слава! — повысил голос профессор. — Она… Ты… Срочно приезжай! Немедленно приезжай!

— Николай, что с тобой? — ответил с некоторой заминкой Вячеслав. — Прием!

— На связи! — почти в голос крикнул Радек. — Самолет летает?! Вот как погода уляжется, сразу прилетай! Все, жду! Конец связи… — устало закончил профессор и осел в кресле, закрыв глаза.

На следующий день

Сделав по пути посадку в Васильеве, где биплану нужно было заправиться, для чего было собрано все то небольшое количество топлива, что там оставалось, «Орел» приземлился на покрытом снегом выпасном лугу близ замерзшего озера. На обратный путь бензина уже не оставалось, а потому самолет нужно было оттащить под навес, где бы им занялся Погудин. Летчику предстояло провести тщательный послеполетный осмотр своей машины.

На берегу Байкала с самого утра установилась прекрасная солнечная погода, потому Радек объявил новоземельцам о скором прибытии «Орла». Встречал биплан практически весь поселок, к тому же многие были наслышаны о нем, ведь почти сорок ребят из Новоземельска были отправлены в Ангарск на его смотрины. Теперь же самолет сам прилетел сюда. Тарахтение биплана было слышно издалека, а поэтому успели собраться все, кто желал увидеть полет «Орла». Люди обступили севший самолет, с восторгом осматривая его. Погудина и Соколова сняли с крыла на руках и не сразу поставили наземь. Среди всеобщей радости только профессор Радек не выражал оной, стоя в отдалении, а потому Вячеслав не сразу его заметил. Однако едва он приблизился к Николаю, как тот, энергично пожав ему руку, сразу же потащил его в кабинет.

— Погоди, погоди! — рассмеявшись, проговорил Соколов, поглядывая на друга. — Ты мне последнее время решительно не нравишься!

Никогда прежде Вячеслав не видел профессора в таком непривычном для него состоянии. Внешне Радек был совершенно спокоен, но начальник понимал: за этим спокойствием скрывается сильнейшее эмоциональное напряжение. Николая выдавали глаза, к тому же…

— Да ты на наливочку, друг мой дорогой, приналег?! — удивленно воскликнул Соколов. — Пойдем, самолет посмотришь, пока оленью тягу не привели, а то утащат…

— Все, ты закончил шутить? — Совершенно непроницаемый взгляд профессора заставил товарища смолкнуть на полуслове.

— Так. — Соколов нахмурился и разом подобрался. — Хорошо, пошли расскажешь, что с тобой стряслось из-за открытия аномалии.

— Посмотрим, что с тобой стрясется, Слава, — не оборачиваясь, произнес равнодушным тоном Николай, направляясь к раскрытым воротам поселка.

Больше он ни слова не сказал, покуда не прошел в свой кабинет и не опрокинул еще одну стопочку ароматного напитка.

— Сядь. — Ученый указал Соколову на обтянутое скрипучей кожей кресло. — А теперь слушай…

После получаса разговора пришлось посылать жившую в доме Радека бабу Марфу в погреб за второй бутылочкой рябиновой наливки.

— Мой разум отказывается понимать все твои слова, — снова и снова повторял Соколов, покачивая головой. — Нет, я верю тебе, Николай, но… Это просто чертовщина какая-то!

— Для меня эта чертовщина началась в девяносто первом, — буркнул Радек.

— Это я уже понял и принял для себя, — поморщился Соколов, — все эти аномалии, переходы… Но это?! Сидят люди под водой и «заряжают батарейки» от этих, как их там?

— Энергетические каналы…

— Ага, они самые. Да еще люди им нужны, ишь! — начал прохаживаться Вячеслав, поглядывая на униформу Радека из подводной станции.

Профессор, нахохлившись, молча сидел в кресле с зажатым в кулаке стаканчиком.

— Что ты сказал парням из наблюдательной группы? — остановился у окна Соколов.

— Ждать твоего решения, — проговорил профессор. — Понимают, что дело нечистое.

— Короче! Ты можешь сформулировать какие-то предварительные выводы, Николай? — изменившимся, резким и требовательным голосом спросил вдруг Вячеслав, глядя в глаза товарищу.

— Наверное, могу, — вздохнул тот. — Думаю, это именно те, кто устроил всю ту аномальную чертовщину на Новой Земле. — Вячеслав не выказал удивления, ожидая, что Радек продолжит. Вперив грустный взгляд в окно, Николай проговорил: — И даже понимаю, кто именно мог это сделать — например, Светлана Русакова.

— Почему она? — опешил Вячеслав. — Она же там главная?

— Это сейчас она старший контролер, а семнадцать лет назад могла быть милым и улыбающимся младшим оператором, который случайно нажал не на ту клавишу.

— И это нажатие породило нас с тобой в этом мире? А потом и Сергиенко, Миронова и Матусевича? — невесело усмехнулся Соколов, наблюдая за мрачно кивающим другом. — Ну дела! Что наблюдатели говорят? — устало присел за стол Соколов, потирая ладонями раскрасневшееся лицо. — Всем уже растрезвонили?

— Наоборот, — вяло отмахнулся Радек. — Мужики сказали, чтобы ты на себя ответственность брал.

— Думаю, стоит провести собрание и поговорить с ребятами… Что? Что не так? — Вячеслав осекся, видя, как Николай едва не поперхнулся наливкой, только что принесенным Марфой.

Профессор даже вскочил с кресла, стал прохаживаться, пытаясь собраться с мыслями, потом негромко, но яростно начал говорить, жестикулируя обеими руками:

— Ну какое собрание, Слава?! О чем говорить-то? Тут говорить не о чем! Ты думаешь, люди все бросят: самолет этот, завод, а еще тех, кто нам поверил и поселился здесь с нами, и прочая, и прочая?!

— Зачем бросать? Нам необходимо сотрудничество, допустим, медицинская помощь…

— А что нужно им? Слава, ты так и не понял? Они такие же, как и мы, только более развиты. Им нужны только люди, ради этого они останавливают работу энергостанции! Ты бы видел лицо Светланы, когда я сказал, что нас целых три тысячи!

— Так, — решительно прервал спор Соколов. — Пошли к наблюдателям, поговорим с ними!

— Нет, — твердо произнес Радек, насупившись. — Сядь! Слава, тебя Смирнов выдвинул в лидеры из-за того, что в самое сложное для нас время ты нашел в себе силы сплотить весь наш коллектив и мобилизовал его на решение проблемы выживания и развития. Сейчас ты успокоился и хочешь коллегиального мнения?

— Почему нет? — настороженно проговорил Вячеслав.

— От тебя ждут решения, а ты хочешь услышать их совет? Нужно раз и навсегда закрыть вопрос с этой аномалией, жить и работать только ради будущего своей страны и своих детей.

Соколов, тяжко вздохнув, снова сел в кресло и задумался. Слова старого друга били не в бровь, а в глаз! Все верно. Принимать решение нужно здесь и сейчас.

— Срыть этот холм к чертовой бабушке, что ли? — негромко произнес Вячеслав.

Радек в ответ лишь пожал плечами.

— Важно понять, что этот мир, который дышит и живет вокруг нас, — наш дом, — неторопливо произнес профессор.

— И только мы должны определять свою судьбу! — закончил Соколов, хлопнув ладонью по подлокотнику кресла. — Все! Пошли на воздух, проветриться надо.

Царство Русское, Москва — Нижний Новгород

Март 7154 (1646)

Долга Владимирская дорога. Тянется она от Москвы перелесками и полями до Владимира, далее идет сквозь леса, мостами перебираясь через реки до Нижнего Новгорода. Дорога древняя, дорога торговая. Двигались по Владимирке купеческие обозы, обгоняя скитальцев, богомольцев и прочих странников. Шли длинные государевы обозы. В каждом городишке, что стоял на дороге, было торжище, в каждом селе — свой торжок. И ремесленник, и крестьянин продавал на них свой нехитрый товар. Не только честной народ кормился с Владимирки трудом своим, но и лихие людишки, укрываясь в густых лесах, промышляли разбоем.

С этой дороги начинался долгий путь из Москвы в Сибирь, через Владимир, Нижний Новгород и далее. Когда-то по Владимирке с огромным войском прошел великий государь Иоанн Васильевич, впоследствии прозванный в народе Грозным за то, что грозен он бывал ворогам Руси. Взявши Казань, он открыл для Руси дороги в Сибирь, в заволжские степи и кипчакские, ногайские или киргизские степи, а Владимирская дорога продолжила свой путь на восток, став дорогой Сибирской. С тех пор дорога стала стратегической, между перегонами на ней стояли дворы, где можно было не только сменить усталых лошадей, но и сытно поесть и переночевать. Окрестный народ занимался торговлей, извозом да работой при постоялых дворах. Ангарские караваны тут хорошо знали, привечая за щедрость, потому лошади у сибиряков всегда были свежи и кормлены, сани чинены, а люди сыты и веселы. На каждом постое хозяин двора почитал за честь лично рассказать Павлу Граулю про прошедший осенью караван со свейскими полоняниками. Также, почитай, на каждом дворе к каравану пытались прибиться люди, ради оной просьбы ожидавшие ангарцев долгими месяцами, перебиваясь случайной работенкой. Брали не всех, иначе обоз разросся бы до невообразимых размеров. Да и невозможно было принять более определенного количества людей. Потому как дьяк Ангарского приказа, обретавшийся в приказной избе Нижнего Новгорода, получал от своего владимирского коллеги полный список ангарского санного каравана, а сам, в свою очередь, передавал с сопровождением такой же, но с дополнениями, далее.

В начале второй седмицы марта показались стены и многочисленные маковки церквей крупного города.

— Новагород Низовских земель! — Молодой воин в немецких одеждах указал на горизонт плеткой. — Вона, стены уж недалече!

Рука его, пораненная в скоротечной схватке на торговых рядах близ кремлевских стен с одной из ватажек сторонников Никиты Романова, уже зажила. С тех пор молодец горячность свою умерил, признав непререкаемый авторитет Павла Грауля. Андрей, поставленный покойным Глебом Ивановичем Морозовым охранителем сестер Милославских при попытке бегства их из Москвы, происходил из беспоместных детей боярских, служивших боярину. Глеб Морозов очень дорожил Андреем и хотел еще больше приблизить его к себе, одарив сотней четей земли за верную службу. Но не успел… Однако Андрей службы не бросал, со двора Ангарского не бежал, да, правда, и податься ему было некуда — ни кола ни двора. В отеческом Рославле никого из родной семьи уж не осталось — моровое поветрие всех в могилу свело, а кто и остался — в монастырь ушел. Весть о том Андрею пришла еще в начале осени.

Поначалу Милославские хотели бежать в Литву, к родичам, но Грауль отговорил — Русь была в силе, а посему польский король Ян-Казимир не станет Никите Ивановичу препятствий чинить, выдаст беглецов как пить дать. Ведь перед поляками маячила война со шведами за Поморье и Ригу, а потому гневить московского государя они не станут, уповая на его помощь в борьбе со Швецией. Павел же настойчиво предлагал гостям уходить вместе с караваном в Нижний Новгород, а там и до Сибирского царства. В конце концов, Анна, сестра старшая, уговорила Марию бежать в Сибирь.

— Коль уж свейский канцлер с семьею убежища в Сибири ищет, что же нам мыкаться средь давно оставленной родни? — долгими вечерами убеждала Анна Марию, чья подушка постоянно была мокрой от слез, проливаемых по супругу. — Люд и царь там православный, русский, нешто в Литве ждать окрика Никиты Ивановича любо тебе станет? Нет уж, сестрица, лучше к царю Сибирскому уйти, а там, даст бог, домой вернемся.

И вот обе вдовствующие сестрицы Милославские — Мария, супруга преставившегося государя, и Анна, жена убиенного толпою городской черни боярина Морозова, уж целый месяц как находились среди членов семьи Оксеншерна, державших путь в далекую Сибирь. Вместе с ними в путь отправилась немногочисленная родня, уцелевшая после расправ и насильственных пострижений в монашество, а также служки. Из-за оного ангарский караван, уходивший из Москвы в начале февраля, увеличился на сорок человек.

После того как московская замятня улеглась, на Ангарский двор тайно приходили жалкие остатки некогда могущественной семьи Милославских. С ними, как и с Морозовыми, Никита Иванович Романов расправился прежестоко. Брата Бориса Морозова, Глеба Ивановича, схватили у Варварских ворот в тот же декабрьский день, когда он упросил Грауля спрятать сестер Милославских. А утром следующего дня его окоченевшее тело нашли в полынье. Были умучены и остальные люди, бывшие с ним. Немногим тогда удалось спастись. Никита Романов чувствовал себя всесильным властителем в Москве, а потому сразу же разделался со своими врагами. Чернь московская и зажиточные горожане, купцы да большая часть бояр его в этом поддерживали. Ведь обе низвергнутые фамилии прославились в народе лишь мздоимством и стяжательством, используя при этом свое положение при дворе.

А в начале февраля по Москве пошел слух о том, что вскоре будет собираться Земский собор для утверждения Никиты Ивановича на царство. Именно утверждения его, а не избрания среди иных претендентов, как некогда был избран государем Михаил Федорович, первый из Романовых. Теперь же, по старшинству, государем надлежало быть Никите Романову.

Оку ангарский обоз пересек уже в сумраке мартовского вечера и, оставив в стороне стены Нижегородского кремля, взял несколько южнее, к фактории. Ворота были загодя открыты, и вскоре обширный двор заполонили повозки. Забегали работавшие при дворе пареньки, помогая возницам распрягать лошадей, уводили животных в теплые конюшни. Новый начальник фактории, Александр Марков, бывший морпех-срочник, встречал караван вместе с гостями из приказной избы города — то были таможенный дьяк, два целовальника и стрелецкий голова с двумя бородачами в темно-синих кафтанах. Служилые обогнали повозки при переправе, прибыв на двор первыми. Из-за прежних царских указов досмотр груза и проверка численности людей в караване были чисто формальными, и предъявленная Граулем проездная грамота дьяка вполне удовлетворила. Но более всего чиновников интересовали последние вести из столицы. Павел пригласил гостей к столу, за которым пообещал все подробным образом рассказать. В Нижегородской фактории ангарцам надлежало пробыть лишь двое суток, после чего следовало поспешать далее на восток, чтобы вскрытие зауральских рек переждать в Хлынове.

А пока они с Марковым после короткого разговора, от которого у начальника фактории волосы встали дыбом, направились в радиоузел, чтобы оставить радисту текст для передачи.

— У меня в гостях семья шведского канцлера, — в очередной раз, словно пробуя слова на вкус, с усмешкой протянул Александр Марков, пропуская его вперед по расчищенной от снега дорожке. — Нарочно не придумаешь!

— Привыкай, Саша, то ли еще будет, — похлопал Грауль Маркова по плечу.

— Останется турецкого султана сюда притащить! — рассмеялся начальник фактории.

— Сложная задача, — ухмыльнулся Грауль, — но коли надо будет — выполним!

— Кстати, тебя монашек какой-то дожидается, — вспомнил Александр. — Мне ничего не говорит, но у него письмо от нашего попа.

Этим письмом, наконец, дал о себе знать ангарский священник отец Кирилл. В фактории Грауля ожидал посланный им человек, который сообщил Павлу о стараниях священнослужителя в деле учреждения сибирских епархий в царстве Сокола. Что было важней всего, отцу Кириллу предстояла встреча с патриархом царствующего града Москвы и всея Руси Иосифом, известным своим благоволением книгопечатанию и заботой о распространении просвещения. Можно было надеяться, что патриарх не будет возражать против основания на берегах Амура, а то и Сунгари и Уссури монастырей — об этом священник сообщал в своем письме.

Пусть первоангарцы и были атеистами-технарями, но в этом мире без религии нельзя было ступить и шагу. Вера являла собой направляющую и руководящую силу для всего общества, она задавала нормы морали, мнение церковных иерархов по тому или иному вопросу было подчас определяющим. Так что ангарцам приходилось сей факт учитывать, и если они не могли этот процесс продвигать, то хоть как-то контролировать его было обязательно. Там, в Сибири, сделать это было несколько проще.

Поздним вечером того же дня

Когда весь народ в фактории разошелся по своим углам, а большинство давно храпело, к Граулю наведался Андрей, служивший при Милославских. Там, в Москве, как и в дороге до Нижнего Новгорода, этот сын боярский из Рославля с Граулем не заговаривал, сторонясь ангарца. Казалось, он затаил на него обиду за те слова, которые Павел сказал ему в день, когда Андрей появился на Ангарском дворе в Москве. И вот он стоял на пороге кабинета Грауля, держа руку на железном кольце двери. Непроизвольно рославльчанин прислушался к звукам, доносящимся из-за крепкой двери. Глухие мужские голоса было не разобрать, и спустя некоторое время, вздохнув, Андрей решительно постучал в железную колотушку.

Павел в это время обсуждал с Марковым дальнейший маршрут каравана, и Александр его обрадовал. В Тобольске, по всей видимости, в середине июня ангарцев будет ждать пароход, который придет от устроенной на Чулыме пристани. Еще с дозволения государя Михаила Федоровича обустраивался путь от Оки и Волги до Енисея и Ангары.

— А прикидываешь, если по Дону пароход пустить? — проговорил Марков, злорадно улыбнувшись. — Туркам хвосты пообрывать можно будет!

— Дело не в пароходе! — отмахнулся Павел. — Сам говоришь, каких трудов стоило на Чулым его прописать! А до Дона… Нет! Дело за пушками, и только. Хватит галер и толкового снабжения.

Тут в дверь гулко постучали.

— Ждешь кого? — Грауль на автомате схватился за кобуру.

— Нет, — пожал плечами начальник фактории. — Может, с докладом кто пришел?

— Андрей я… — донеслось из-за двери.

Марков открыл, увидав легкий кивок товарища — все нормально.

— Павел Лукич, я… — Андрей, заметив приглашающий жест, прошел в комнату. — У свеев девонька, та, малая, кою они Варварой кличут, разболелась тяжко…

— Барбара? — нахмурился Павел.

— Ну! Наша Авдотья о том прознала, ходила проведать малую, а нянька давай на нее шипеть, словно змеюка какая… И молока с медом не могут дитяти дать, гонят Авдотью, не пускают к болезной! Помрет же, ей-ей!

Марков непонимающе уставился на раскрасневшегося Андрея, а Павел уже встал со стула, проговорив:

— Хорошо, что ты пришел. Нянька более ни над кем власти не имеет, а потому дитятю в гроб вгонит, но никого не подпустит! Слыхал уж о таком. — Грауль, похлопав просветлевшего лицом Андрея по плечу, кивнул тому, указывая на дверь: — Пошли разберемся! Пусть попробуют пошипеть!

Примечания

1

Пхансо — ранг высшего чиновника, соответствующего министерскому.

2

Капитания — отряд численностью около 250 воинов.

3

Восточное море — Балтика.

4

Конт — барон (боярин), назначенный для управления областью.

5

Прелесть — ложь (устар.).

6

Гуну — высший титул знатности.

7

Флейт — тип парусного судна, созданного в Голландии в конце XVI в. Эти суда отличались хорошими мореходными качествами, высокой скоростью, большой вместимостью и малой осадкой.

8

Соединенные провинции — западноевропейское государство, образовавшееся в результате победы Нидерландской буржуазной революции XVI в. Существовало с 1581 по 1795 г.

9

Хурал — здесь: собрание представителей халхасских родов, созываемое для выработки единых решений.

Content

Дмитрий Хван
Хозяин Амура

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания