Уцелевший

роман

Майку Кифи и Майку Смиту.

Шону Гранту, и Хайди Уиден, и Мэтту Паланику.

Агент в этой книге списан не с Эдварда Хайбберта, который представляет меня со всем присущим ему юмором, мастерством и энергией.

В этой книге нет человека умнее, чем Джерри Ховард, мой редактор.

В целом свете нет человека более жесткого и непреклонного, чем Лоуис Розеталь, которая очень мне помогла.

Эта книга не появилась бы без семинаров в студии писательского мастерства, что проходили у Сьюзи по вторникам.

Ну что, кто сегодня читает?[1]

47

Раз, раз. Раз, два, три.

Раз, раз. Раз, два, три.

Я не знаю, работает эта штуковина или нет. Слышите вы меня или нет. Я не знаю.

Но если вы слышите — слушайте. И если вы слушаете, это будет история о том, как все пошло наперекосяк. Здесь у меня бортовой регистратор рейса № 2039. Так называемый «черный ящик», хотя он оранжевый, а не черный, и там внутри — записывающее устройство, такая петелька из проволоки. Она ведет постоянную запись всего, что было. Это и будет история всего, что было.

Было и есть.

Можно ее раскалить добела, эту проволоку, и она все равно расскажет ту же самую историю.

Раз, раз. Раз, два, три.

Даю пробу.

И если вы слушаете, я хочу, чтобы вы знали с самого начала: пассажиры уже давно дома, целые и невредимые. Пассажиры благополучно высадились на Новых Гебридах. Это так называется — высадились. А потом мы с пилотом поднялись в воздух, только мы двое, и он выпрыгнул с парашютом. Где-то там, над водой. Над океаном. Это так называется — океан.

Я повторю это еще не раз, но это чистая правда. Я — не убийца.

Я здесь один, в небе.

Летучий Голландец.

Если вы слушаете, я хочу, чтобы вы знали: я здесь один, в кабине пассажирского самолета рейса № 2039, и у меня тут полно этих крошечных, детского размерчика, бутыльков с выдохшейся водкой и джином, они стоят в ряд на этой штуковине прямо передо мной, на приборной панели. Там, в салоне, маленькие подносики с недоеденными обедами — котлеты по-киевски или бефстроганов — так и остались стоять на каталке, но запах почти не чувствуется, потому что его разгоняет кондиционер. Журналы лежат на сиденьях, открытые на тех страницах, где их читали. Все кресла пусты, но можно притвориться, что все просто ушли в туалет. В динамиках головной гарнитуры играет тихая музыка.

Здесь наверху, где нет даже погоды, есть только я, заключенный во временную капсулу в виде Боинга 747–400, у меня тут две сотни надкушенных шоколадных пирожных и музыкальный бар на втором этаже, куда можно подняться по винтовой лесенке и смешать себе очередной коктейль.

Упаси Боже, я вовсе не собираюсь утомлять вас подробностями, но я лечу сейчас на автопилоте и буду лететь, пока не закончится топливо. До полного выгорания топлива, так назвал это пилот. Двигатели выгорают последовательно, сначала — первый, потом — второй и так далее, сказал он. Он просто хотел, чтобы я знал, чего ожидать. Потом он пустился в пространные объяснения, утомляя меня техническими подробностями: устройство реактивного двигателя, эффект Вентури, увеличение подъемной силы за счет изменения изгиба крыла с помощью выдвижных закрылок. Когда все двигатели прогорят, сказал он, самолет превратится в планер весом в 450 000 фунтов. А поскольку автопилот запрограммирован на поддержание прямого курса, самолет начнет падать. Контролируемое падение, как назвал это пилот.

Приятно, что хоть контролируемое, сказал я ему. Хотя бы какое-то разнообразие. Ты себе даже не представляешь, что мне пришлось пережить за последний год.

Под парашютом на нем была самая обыкновенная летная форма какого-то непонятного цвета, которая смотрится так, словно ее не художник придумал, а проектировал инженер. Но несмотря ни на что, он мне очень помог. Он и вправду держался прекрасно — для человека, которому целятся в голову из пистолета и донимают вопросами типа сколько осталось топлива и сколько мы на нем протянем. Он рассказал мне, как поднять самолет обратно на крейсерскую высоту полета, когда он выпрыгнет с парашютом над океаном. И он рассказал мне про бортовой регистратор.

Четыре двигателя пронумерованы от одного до четырех, слева направо.

Последняя фаза контролируемого падения — это будет пике, «носом в землю». Он назвал это заключительной фазой спуска, когда ты несешься к земле со скоростью тридцать два фута в секунду. Он назвал это конечной скоростью, когда тела одинаковой массы движутся с одинаковой скоростью. Потом он снова пустился в пространные объяснения насчет ньютоновской физики и Пизанской башни.

Он говорит:

— Только ты на меня не ссылайся. Я давно уже не проходил аттестацию.

Он говорит, что ВСУ, вспомогательная силовая установка, будет генерировать электричество до последнего — пока самолет не упадет.

Пока ты будешь хоть что-нибудь чувствовать, говорит пилот, у тебя будут кондиционеры и музыка.

Я говорю ему, что я уже очень давно ничего не чувствую. Примерно с год. Для меня сейчас самое главное, чтобы он поскорее выпрыгивал из самолета: чтобы я мог наконец отложить пистолет.

Я так долго сжимал эту штуку в руке, что уже даже ее не чувствую.

Когда планируешь захватить самолет, почему-то тебе не приходит в голову, что на каком-то этапе у тебя, вероятно, возникнет необходимость оставить заложников без присмотра на пару минут — чтобы сходить в туалет.

Прежде чем мы совершили посадку в Порт-Виле, я как оглашенный носился по самолету туда-сюда, размахивал пистолетом и пытался всех накормить: пассажиров и экипаж. Кто-нибудь хочет выпить? Никому не нужна подушка? Вы что будете, спрашивал я всех и каждого, курицу или мясо? Кофе — обычный или без кофеина?

Сервисное обслуживание — это единственное, что я умею и знаю. Причем умею и знаю действительно хорошо. Проблема в том, что мне пришлось разносить еду и обслуживать пассажиров одной рукой, поскольку в другой я держал пистолет.

Когда мы сели и пассажиры вместе с экипажем начали выходить из самолета, я стоял у переднего трапа и говорил им: Прошу прощения. Приносим свои извинения за причиненные неудобства. Желаем вам безопасного и приятного путешествия и благодарим вас за то, что вы воспользовались услугами нашей Бла-Бла-Бла-Авиакомпании.

Когда в самолете остались лишь мы с пилотом, мы снова взлетели.

Уже перед самым прыжком пилот говорит мне, что, когда топливо окончательно выгорит во всех двигателях, включится аварийный сигнал системы оповещения, что в двигателе номер один, или номер три, или в каком-то там номере, прогорело все топливо. Когда все двигатели отключатся, единственный способ удерживать самолет в воздухе — вести его с поднятой носовой частью. Для этого нужно взять штурвал на себя. Ручка управления самолетом, как он это назвал. Чтобы сдвинуть руль высоты — как он это назвал, — расположенный в хвосте самолета. При этом ты потеряешь скорость, но сохранишь высоту. У тебя будет выбор: скорость или высота, — но ты в любом случае упадешь. Носом в землю.

Ладно, хватит уже, говорю я ему, я же не собираюсь сдавать экзамены на получение летной лицензии или как это у вас называется. Я просто очень хотел в туалет. Я хотел побыстрее остаться один.

Мы снижаем скорость до 175 узлов. Не хочу утомлять вас подробностями, но мы спускаемся до 10 000 футов и открываем люк в переднем салоне. Как только пилот выпрыгивает, я встаю в растворе двери, на самом краю, быстро расстегиваю штаны и с облегчением отливаю — ему вдогонку.

Никогда в жизни мне не было так хорошо.

Если сэр Исаак Ньютон был прав, пилоту это ничем не грозит.

Так что сейчас я лечу на запад, на автопилоте, со скоростью 0.83 маха или 455 миль в час — это называется стабильная скорость полета, — и на такой скорости и высоте солнце как будто зависло на одном месте и вообще не движется по небосклону. Время остановилось. Я лечу над облаками на крейсерской высоте 39 000 футов над Тихим океаном, лечу к катастрофе, к Австралии, к концу моей жизни, к завершению моей истории, прямым курсом на юго-запад, пока не выгорят все четыре двигателя.

Раз, раз. Раз, два, три.

Еще раз: вы слушаете запись на бортовом регистраторе рейса № 2039.

И на такой высоте — нет, вы слушайте, — и такой скорости, при том, что самолет пустой, топлива хватит часов на шесть или, может быть, даже на семь. Так сказал пилот.

Так что я постараюсь рассказывать побыстрее.

Бортовой регистратор запишет каждое мое слово, произнесенное здесь, в кабине. И моя история не разлетится на миллионы кровавых брызг и не сгорит вместе с разбившимся самолетом, что превратится в груду пылающего металла весом в тысячу тонн. Моя история уцелеет.

Раз, раз. Раз, два, три.

Перед самым прыжком, когда мы уже отодвинули крышку люка и за нами следили военные корабли, держа нас в луче невидимого радара, стоя в открытом проеме, под оглушительный рев двигателей и свист ветра, пилот прокричал мне:

— Зачем тебе это?! Такая смерть?!

И я крикнул в ответ: непременно послушай запись.

— Тогда не тяни время, — крикнул пилот, — у тебя всего несколько часов. И главное, постоянно держи в голове, что ты никогда точно не знаешь, когда именно кончится топливо. Если ты собираешься рассказать историю своей жизни, то вполне может так получиться, что ты умрешь где-нибудь на середине.

И я крикнул: это я знаю и без тебя.

И еше: скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

И пилот прыгнул. Я отлил и задвинул люк. Вернувшись в кабину, я толкнул дроссель вперед и потянул ручку управления на себя. Самолет набрал высоту. Осталось только включить автопилот, что я и сделал. Вот что мы имеем на данный момент.

Если вы слушаете эту запись на «черном ящике» рейса № 2039, запись, уничтожить которую практически невозможно, вы можете съездить туда, где самолет завершил заключительную фазу спуска, и посмотреть на то, что от него осталось. Увидев воронку с обугленными обломками, вы сразу поймете, что я никакой не пилот. Если вы слушаете эту запись, значит, меня уже нет в живых.

У меня остаются считанные часы, чтобы рассказать вам свою историю.

Так что можно надеяться, что я расскажу ее так, как надо.

Раз, раз. Раз, два, три.

Лучистое синее небо — во всех направлениях. Горящее, великолепное солнце — прямо передо мной. Мы летим над облаками, и этот сияющий и замечательный день будет сияющим и замечательным навсегда.

Так что давайте начнем. Давайте начнем сначала.

Рейс № 2039. Вот как все было на самом деле. Кстати, выпьем по рюмочке.

И.

Просто для сведения: я себя чувствую потрясающе

И.

Я уже потерял десять минут.

И.

Поехали.

46

При моем образе жизни мне достаточно сложно обвалять в сухарях телячью отбивную. Иногда вместо телячьей отбивной бывает курица или рыба. Но как только я беру в руку мясо, а другая рука у меня вся испачкана взбитым яйцом, обязательно кто-то звонит. Кто-то в тоске и печали.

Теперь такое бывает почти каждый вечер.

Сегодня звонит какая-то девица, причем, надо думать, звонит из какой-нибудь дискотеки, где вовсю громыхает музыка. Я могу разобрать только два слова: «все кончено».

Она говорит: «Мерзавец».

Она говорит что-то похожее на «козел» или «бросил». И самое главное, я ничего не могу понять, не могу сам заполнить пробелы, и я один у себя на кухне, и мне приходится кричать, чтобы меня услышали там, где грохочет музыка. У нее молодой и усталый голос, так что я спрашиваю, доверяет она мне или нет. Ей надоело терпеть обиды? Надоело, что ей постоянно делают больно? Я говорю: если бы она знала единственный верный способ разом покончить со всей этой болью, она бы решилась пойти до конца?

Моя рыбка беспокойно мечется в аквариуме на холодильнике, так что я подхожу и бросаю ей в воду таблетку валиума.

Я кричу этой девушке: ей еще не надоела такая жизнь?

Я кричу: я вообще-то не собираюсь стоять тут весь вечер и выслушивать ее жалобы.

Стоять здесь, выслушивать ее жалобы и пытаться помочь ей устроить жизнь — бесполезная трата времени. Никто не хочет устраивать жизнь. Никто не хочет решать проблемы. Их проблемы. Их драмы. Их беды. Никто не хочет ничего улаживать. Убираться в своем бардаке. Потому что иначе — что им останется? Большая пугающая неизвестность.

Большинство этих людей, которые мне звонят, — они уже знают, чего хотят. Одни хотят умереть, но им для этого нужно мое разрешение. Другие хотят умереть, и им нужно только, чтобы их поддержали в этом начинании. Чтобы их слегка подтолкнули. У человека, склонного к самоубийству, как правило, чувство юмора напрочь отсутствует. Одно неверное слово — и на следующей неделе в газете печатают их некролог. Большинство этих людей, которые мне звонят, — я их почти и не слушаю. Я решаю, кому из них жить, а кому умереть, просто по голосу и интонации.

С девицей из дискотеки ничего путного явно не выйдет, так что я говорю ей: убей себя.

Она говорит:

— Что?

Убей себя.

Она говорит:

— Что?

Барбитураты. Запей чем-нибудь алкогольным. На голову, для верности, — пластиковый пакет.

Она говорит:

— Что?

Чтобы нормально обвалять в сухарях телячью отбивную, нужны две руки, так что я говорю ей: сейчас или никогда. Хочешь — жми на курок, хочешь — нет. Я тут, с ней. Она не умрет в одиночестве, но у меня мало времени. Я не могу с ней болтать всю ночь.

Она вдруг начинает рыдать, и эти рыдания как будто смикшированы с дискотечной музыкой. Так что я вешаю трубку.

Именно в тот момент, когда я пытаюсь обвалять в сухарях телячью отбивную, кто-нибудь обязательно позвонит, чтобы я выправил их кривые жизни.

В одной руке я держу телефонную трубку, другой — пытаюсь обвалять мясо. Сложней ничего не придумаешь. Надо макнуть отбивную в сырое яйцо. Потом легонько ее потрясти, чтобы стекло все лишнее. Потом опустить в сухари. Проблема в том, что одной рукой я не могу обвалять ее так, как нужно. Молотые сухари налипают неравномерно, и кое-где остаются проплешины чистого мяса. А в других местах слой сухарей такой толстый, что вообще непонятно — что там под ним.

Сперва это было забавно. Тебе звонят люди на грани самоубийства. Звонят женщины. И вот я, один в своей грязной кухне, с одной только рыбкой в аквариуме для компании, полуголый, в одних трусах, обваливаю в сухарях свиную отбивную, или телячью, или что там еще, и выслушиваю чью-то мольбу. Крик о помощи. Раздаю наставления и наказания.

Звонит парень. Я уже сплю, третий сон вижу. Если не выключить телефон, он будет трезвонить всю ночь. Сегодня звонит очередной неудачник, уже после того, как закрылись все бары, и говорит, что сидит на полу у себя дома. Ему каждую ночь снятся кошмары, и поэтому он не может спать. Ему снится, как падают пассажирские самолеты. Как гибнут люди. Так живо — как наяву. И никто ему не поможет. Он не может спать. Никто не может ему помочь. Он говорит, что держит под подбородком заряженную винтовку, и просит меня назвать хотя бы одну убедительную причину не нажимать на курок.

Когда знаешь будущее и не можешь никого спасти — так жить невозможно.

Эти жертвы — они звонят мне. Эти хронические страдальцы. Они звонят. Они не дают мне скучать. Это лучше, чем телевизор.

Я говорю ему: ну, давай. Я только наполовину проснулся. Сейчас три часа ночи, а завтра мне на работу. Я говорю ему: не тяни. Давай быстрей, пока я не заснул. Жми на курок.

Я говорю ему, этот мир не настолько хорош, чтобы здесь оставаться и страдать дальше. Это вообще никакой не мир, по большому-то счету.

Я — домработница, только мужского рода. Занимаюсь уборкой чужих домов. Скромный трудяга на полную ставку. И по совместительству — бог.

По опыту прошлых разов я уже знаю, что надо убрать трубку подальше от уха, когда слышишь слабый щелчок спускового крючка. Трескучий грохот, как будто помехи на линии. Где-то там трубка упала на пол. Я — последний, с кем он разговаривал в жизни, и я засыпаю еще до того, как затихает звон у меня в ушах.

Надо будет на следующей неделе просмотреть некрологи в газете, колонка в шесть дюймов о вещах, которые, по большому-то счету, уже не имеют значения. Но некролог все равно нужен, иначе как разобраться — было это на самом деле или тебе все приснилось.

Я не надеюсь, что вы поймете.

Это совершенно особое развлечение. И это действительно очень приятно, когда ты распоряжаешься чьей-то жизнью. Того парня с винтовкой звали Тревор Холлис, так было написано в некрологе, и это и вправду непередаваемое ощущение — когда ты узнаешь, что это случилось на самом деле. Может быть, это убийство. Может быть, нет. Тут решать только тебе самому: какую роль ты себе отведешь, так и будет. Тем более что эту забаву с телефоном доверия придумал не я.

Все дело в том, что это и вправду кошмарный мир, и я лишь прекратил страдания того парня.

Все получилось случайно, когда в какой-то газете напечатали объявление об открытии настоящей службы психологической помощи в кризисных ситуациях. И там по ошибке был мой телефон. Это была опечатка. Никто не обратил внимания на поправку, которую дали на следующий день, и люди начали мне звонить со своими проблемами — днем и ночью.

Только не думайте, что я спасал чьи-то жизни. Быть или не быть — я не мучился никакими решениями. И с женщинами я тоже не церемонился. С ранимыми женщинами. Эмоциональными калеками.

Однажды я чуть было не устроился на работу в «Макдоналдс», и я пошел туда только затем, чтобы знакомиться с девушками. Совсем молоденькими девчонками. Черными, белыми, латиносками, китаянками. В объявлении о приеме на работу было специально подчеркнуто, что в «Макдоналдсе» работают представители разных рас и этнических групп. То есть девушки, девушки, девушки — сплошные девушки за буфетной стойкой. Еще в объявлении было сказано, что тебя не возьмут на работу, если у тебя будут выявлены следующие заболевания:

Гепатит А

Сальмонеллез

Шигеллиоз (бактериальная дизентерия)

Стафилококковая инфекция

Лямблиоз

Кампилобациллярный энтерит

А если знакомишься с девушками на улице, то что-то из этого списка тебе обеспечено. Как ни осторожничай, обязательно что-то подцепишь. А в «Макдоналдсе» девушки чистые. Понравится тебе девушка — ты хоть знаешь, что у нее справка есть. Плюс к тому есть хорошие шансы, что она будет молоденькой. Совсем еще юной, смешливой и глупой. Такой же глупой, как я.

Восемнадцати-, девятнадцати-, двадцатилетние девушки. Мне от них ничего не нужно — только поговорить. Студентки колледжей. Старшеклассницы. Эмансипированные малолетки.

То же самое и с этими девочками, что звонят мне на грани самоубийства. В большинстве своем — очень молоденькие. Они звонят из автоматов и плачут в трубку, и их волосы мокрые от дождя. Они звонят, чтобы я им помог. Лежа в постели, свернувшись калачиком. Они звонят мне. Своему мессии. Они звонят мне. Своему спасителю. Они шмыгают носом, и давятся слезами, и рассказывают мне обо всем, о чем я прошу рассказать, до мельчайших подробностей.

Иногда это так здорово — слушать их в темноте. Девушка мне доверяет. Держа телефонную трубку в одной руке, я представляю, что другая моя рука — это она.

И я совсем не хочу жениться. Я восхищаюсь смелостью тех парней, которые делают татуировку.

Когда в объявлении в газете исправили номер, звонки стали реже. А те, кто звонил мне раньше, они либо мертвы, либо я их так довел, что они больше в жизни мне не позвонят. А новые люди уже не звонят. В «Макдоналдс» меня все равно бы не взяли, так что я изготовил целую пачку объявлений.

Объявления должны быть броскими и хорошо читаться. Они должны выделяться, чтобы их было легко прочесть ночью, или сквозь слезы, или в пьяном или уторчанном состоянии. Я взял обычные белые наклейки и написал крупными черными буквами:

Дай себе, своей жизни, еще один шанс. Нужна помощь — звони. И мой номер.

Был еще такой вариант:

Ты молодая и сексуально распущенная? У тебя склонность к алкоголизму? Тебе нужна помощь? Звони — мы поможем. И мой телефон.

Но поверьте мне на слово. Никогда не пишите таких объявлений, как во втором варианте. Иначе вами заинтересуются в полиции. И заявятся к вам домой. Они узнают ваш адрес и имя по телефонному номеру, у них есть базы данных, и вы окажетесь в списке неблагонадежных лиц. Как потенциальный преступник. Вам подключат подслушивающее устройство, и потом каждый раз, когда вы будете разговаривать по домашнему телефону, в трубке будет тихонечко щелкать: тык… тык… тык…

Поверьте мне на слово.

Если же вы напишете объявление, как в первом варианте, люди станут звонить вам и каяться во всех смертных грехах, жаловаться на жизнь, просить совета и искать одобрения.

Девушки, с которыми ты знакомишься, живут такой жизнью, которая больше похожа на никудышный сценарий. Целый гарем женщин на грани срыва. Они хватаются за телефонные трубки и просят: перезвони мне, пожалуйста, перезвони. Пожалуйста.

Называйте меня сексуальным хищником, но при слове «хищник» мне представляются львы и тигры, большие кошки, акулы. Это совсем не похоже на отношения хищника и его жертвы. Совсем не похоже на отношения стервятника, грифа или гиены с куском падали. На отношения «хозяина» и паразита.

Нам все равно плохо, всем вместе.

Это — прямая противоположность преступлению без установленного потерпевшего.

Самое главное — это расклеить свои объявления в телефонах-автоматах. В грязных телефонных будках возле мостов над глубокими водами. Рядом с барами, где неприкаянные одинокие люди — люди, которым некуда пойти, — сидят до самого закрытия, пока их не вышвырнут.

И дня не пройдет, как начнутся звонки.

Надо только обзавестись телефоном с громкой связью — из тех, которые создают у собеседника впечатление, что ты говоришь откуда-то издалека. Люди будут звонить тебе со своими проблемами. Они позвонят и услышат, как ты спускаешь воду в унитазе. Они услышат рев миксера и поймут, что тебе на них наплевать.

Я быстро понял, что без гарнитуры тут не обойтись. Беспроводной головной телефон. Плеер страданий и горестей человеческих. Жить или умереть. Секс или смерть. Теперь, когда люди звонят тебе, чтобы признаться в своем самом чудовищном преступлении, ты решаешь, кому из них жить, а кому умереть, и при этом руки остаются свободны. Ты определяешь меру наказания. Выносишь свой приговор. Даешь отчаявшимся парням телефоны таких же отчаявшихся девчонок.

Как и в молитвах, здесь тоже — сплошные жалобы и просьбы. Даже не просьбы, а требования. Помоги мне. Услышь меня. Наставь меня на путь истинный. Прости меня.

Вот пожалуйста. Снова звонит телефон. Я уже отчаялся обвалять отбивную в сухарях как должно, а в трубке рыдает очередная девица. Я говорю ей: ты мне доверяешь? Я говорю: ты расскажешь мне все как есть?

Я тут один, со своей рыбкой. Мы оба плаваем в одном пространстве.

Отбивная у меня в руке смотрится так, как будто ее извлекли из кошачьего туалета.

Чтобы успокоить рыдающую девицу, чтобы заставить ее меня выслушать, я ей рассказываю про свою рыбку. Это золотая рыбка, и она у меня не первая. Она шестьсот сорок первая. Они очень недолго живут, золотые рыбки. Первую рыбку мне купили родители, чтобы я научился любить и заботиться о живых тварях Божьих. И вот все, что я знаю шестьсот сорок рыбок спустя: все, что ты любишь, умрет. И когда ты встречаешь кого-то особенного, можешь не сомневаться: однажды его не станет. Он умрет и обратится в прах.

45

Назавтра мне предстояло покинуть дом, и вечером накануне отъезда мой старший брат рассказал мне о внешнем мире. Все, что он знал.

Во внешнем мире, рассказывал он, женщины могут менять цвет волос. Глаз и губ.

Мы сидели на заднем крыльце, где не было света, кроме света из окна кухни. Мой брат, Адам, стриг мне волосы точно так же, как он обычно срезал колосья: собирал в руку пучок волос и резал их бритвой примерно на середине. Он держал меня за подбородок, заставляя смотреть прямо на него; его карие глаза так и бегали вправо-влево между двумя моими бакенбардами.

Чтобы подровнять мне бакенбарды, он сначала подрезал одну, потом — вторую, потом снова — первую, потом снова — вторую, и так продолжалось до тех пор, пока от них вообще ничего не осталось.

Семеро моих младших братьев сидели по краю крыльца и настороженно вглядывались в темноту, словно боялись увидеть там все грехи и пороки, которые живописал Адам.

Во внешнем мире, рассказывал он, люди держат птиц дома. Он это видел своими глазами.

Адам всего раз выезжал за пределы общинных земель нашей церкви, когда им с женой нужно было зарегистрировать брак. Без такой регистрации официальные власти не признали бы его законным.

Во внешнем мире, рассказывал он, домой к людям приходят духи, которые там называются телевидением.

Духи разговаривают с людьми через радио, как это у них называется.

Люди используют телефон, как это у них называется, потому что не любят быть рядом, слишком близко друг к другу, но боятся остаться одни.

Он стриг мне волосы, но вовсе не для красоты. Он стриг мне волосы точно так же, как он обычно подрезал деревья. Волосы осыпались на дощатое крыльцо и ложились вокруг, словно собранный урожай.

В нашей церковной общине мы собирали состриженные волосы в мешки и подвешивали их в саду, чтобы отпугивать оленей. Адам сказал мне, что это правило, чтобы ничто не пропадало впустую, во внешнем мире не действует. Когда ты покидаешь общину, ты лишаешься многих благ, что ниспосланы человеку Богом. И самое трудное, что тебя ждет, — это лишиться блага тишины.

Во внешнем мире, рассказывал он, нет подлинной тишины. Не искусственной тишины, когда ты затыкаешь уши и не слышишь вообще ничего, кроме ударов собственного сердца, а настоящей тишины снаружи.

Через несколько дней после свадьбы Адам с Бидди Глисон сели на автобус и выехали за пределы церковной общины в сопровождении одного из старейшин. Всю дорогу в автобусе было шумно. Снаружи ревели автомобили. Люди во внешнем мире только и делают, что болтают друг с другом, причем болтают какие-то глупости, а когда умолкают, то заполняют паузы, включая радиоприемники, где одинаковые голоса снова и снова поют одни и те же песни.

Адам сказал, что темнота — это еще одно благо, которого ты лишаешься во внешнем мире. Можно, конечно, закрыть глаза и запереться в шкафу, но это будет совсем не то. В нашей церковной общине темнота по ночам — абсолютная. Звезды в такой темноте светят ярче. А на Луне различимы пейзажи: горные цепи, изломы рек, гладь морей.

А когда нет ни звезд, ни Луны, то не видно вообще ни зги, но зато можно вообразить что угодно.

По крайней мере я так запомнил.

Мать была в кухне, гладила и складывала одежду, которую мне разрешили забрать с собой. Где был отец, я не знаю. С тех пор я их больше не видел.

И вот что забавно: меня всегда спрашивают, плакала мать или нет. Всем интересно, плакал ли мой отец и обнял ли меня на прощание. И все всегда удивляются, когда я отвечаю: нет. Никто не плакал, никто меня не обнимал.

Точно так же, как никто не плакал и не обнимался, когда мы продавали свиней. Никто не плакал и не обнимался, когда резали кур или собирали яблоки.

Никто не мучался по ночам бессонницей, изводя себя вопросом, хорошо ли колосьям и счастливы ли они, что из них испекли хлеб.

Мой брат просто стриг мне волосы. Моя мать просто гладила мои вещи, а потом села шить. Она была беременна. Я ее помню всегда беременной и помню, как мои сестры сидели с ней рядом, на кухонных скамьях или прямо на полу, и тоже шили.

Меня всегда спрашивают, что я чувствовал: страх, волнение или что?

Согласно нашей церковной доктрине, только первенец, старший сын, Адам, может жениться и прожить всю жизнь в общине. Все остальные, то есть я и еще семеро братьев и пять сестер, должны покинуть общину по достижении семнадцати лет и устроиться на работу во внешнем мире. Мой отец жил в общине, потому что он был первенцем у себя в семье. Моя мать жила там, потому что совет старейшин выбрал ее в жены моему отцу.

Люди даже и не пытаются скрыть своего разочарования, когда я отвечаю им правду: что нас никто не притеснял и мы не чувствовали себя ущемленными. Никто из нас не возмущался порядками церкви. Мы просто жили. И не терзались какими-то уязвленными чувствами. Во всяком случае, так чтобы сильно.

Такова была вся глубина нашей веры. Можно назвать ее мелкой и ограниченной, а можно — глубокой. Нас ничто не пугало. Потому что нас так воспитали с детства. Все, что случается в мире, — на все воля Божья. Наше дело — работать. Трудиться в поте лица. А всякие слезы и всякая радость лишь отвлекают тебя от трудов. Церковь тебя взрастила, и теперь ты должен приносить пользу церкви. Всякое чувство — оно от лукавого. Предвкушения и сожаления — глупое излишество. Роскошь.

Вот определение нашей веры. Ничего нельзя знать. Зато ожидать можно чего угодно.

Во внешнем мире, рассказывал Адам, люди продали душу дьяволу, который приводит в движение их автомобили и переносит самолеты по небу. Зло в образе электричества течет по проводам, чтобы люди впадали в леность. Там есть такие буфеты, куда убирают грязную посуду, и эти буфеты моют ее сами. Вода уносит по трубам дерьмо и мусор, так что уборка твоих отходов — это уже не твоя проблема. Адам берет меня за подбородок, придвигается ближе, и смотрит мне прямо в глаза, и говорит, что во внешнем мире люди смотрятся в зеркала.

Он говорит, что в автобусе у всех были с собой зеркала, и все в них смотрелись, озабоченные своим внешним видом. А ему было стыдно на это смотреть.

Я помню, что после той стрижки я потом очень долго не стригся, но не помню почему. Моя голова тогда напоминала колючее поле соломы, на котором почти ничего не осталось.

Во внешнем мире, рассказывал Адам, все вычисления проводят машины.

А всю еду подают официантки.

В тот единственный раз, когда брат с женой выезжали за пределы общины в сопровождении старейшины, они заночевали в гостинице, в центре Робинсвилля, штат Небраска.

Всю ночь они не смыкали глаз. А наутро автобус отвез их домой — уже навсегда, до конца жизни.

Гостиница, рассказывал Адам, это такой большой дом, где живет много людей; они там едят и спят, но никто друг друга не знает. Он сказал, что большинство семей во внешнем мире именно так и живут.

Церкви во внешнем мире, рассказывал брат, это не настоящие церкви, а торговые лавки, где продают людям ложь, изготовленную на далеких заводах и фабриках по производству гигантских религий.

Он еще много чего рассказывал, я всего просто не помню.

После той стрижки прошло без малого шестнадцать лет.

Когда отцу было столько же лет, сколько мне теперь, он уже был отцом четырнадцати детей.

Мне было семнадцать, когда я покинул дом.

Сейчас я выгляжу так же, как выглядел мой отец, когда я его видел в последний раз.

Смотреть на Адама — все равно что смотреться в зеркало. Он был старше меня всего на три минуты и тридцать секунд, но в Церкви Истинной Веры близнецов не бывает.

В ту последнюю ночь в общине, когда я видел Адама Бренсона, как мне казалось, в последний раз, я думал, что мой старший брат — человек очень добрый и очень мудрый.

Вот каким я был глупым.

44

В мои обязанности по работе входит, помимо прочего, и просмотр меню званого ужина, куда хозяева приглашены сегодня. Это значит, что мне надо сесть на автобус от дома, где я работаю, доехать до другого большого дома и расспросить тамошнего повара, какого-нибудь чудака со странностями, что он будет готовить сегодня вечером. Те, на кого я работаю, не любят сюрпризов, так что в мои обязанности по работе, помимо прочего, входит просмотр меню званых обедов и ужинов, чтобы я мог заранее им сообщить, не намечается ли на обеде какое-то сложное блюдо типа омара или артишоков. Если что-то подобное намечается, я должен их научить, как это правильно едят.

Вот чем я зарабатываю на жизнь.

Хозяева дома, где я убираюсь, мужчина и женщина, — их никогда не бывает дома. Они всегда на работе. Все, что я про них знаю, я узнаю только по их вещам, которые привожу в порядок. По тому беспорядку в доме, где я убираюсь. Каждый день, день за днем. Разгребаю их маленькие завалы. Перематываю их видеокассеты:

«Все услуги анального секса».

Огромные сиськи убойной секс-бомбы Леты Уипенс. Грешки маленькой Золушки[2].

Когда я прихожу в дом, где работаю, моих хозяев уже нет дома — они на работе, работают где-то в центре. Когда они приезжают домой с работы, меня там уже нет — я возвращаюсь к себе, в свою маленькую квартирку. То есть квартира, конечно же, не моя. Я ее снимаю. Вообще-то раньше там был отель, и моя маленькая квартирка — это бывший гостиничный номер, где поставили плитку и холодильник, чтобы поднять арендную плату. Ванная и туалет по-прежнему — в коридоре.

С хозяевами я общаюсь исключительно по телефону. Телефон у них с громкой связью. Такая пластмассовая коробка: стоит в кухне на стойке и орет на меня, что мне делать еще.

Иезекииль, глава девятнадцатая, стих седьмой:

«И осквернял вдов их и города их опустошал…» и как-то там дальше. Невозможно держать в голове всю Библию. А то не останется места, чтобы собственное имя запомнить.

Дом, где я убираюсь последние шесть лет, как раз такой, каким и должен быть дом: большой, в фешенебельной части города. Сравните с квартиркой, где я живу. Она точно такая же, как и все в моем доме; и сиденье на унитазе всегда теплое. Кто-то сидел там за пару секунд до тебя, и как только ты встанешь, через пару секунд там усядется кто-то еще.

В той части города, куда я каждое утро езжу на работу, в домах на стенах висят картины. Входишь в дом — и там комнаты, комнаты, множество комнат, куда никто никогда не заходит. Кухни, в которых никто не готовит. Ванные, которые никогда не бывают грязными. Деньги, которые оставляют хозяева, чтобы проверить меня — возьму или нет, — всегда не меньше пятидесяти долларов одной бумажкой, как будто случайно завалившейся за комод. Одежда, которую они носят, всегда смотрится так, словно ее не художник придумал, а проектировал архитектор.

Рядом с телефоном на кухонной стойке — толстый ежедневник, куда хозяева записывают мне поручения на неделю: расписывают буквально по часам. Поручение за поручением. На десять лет вперед. При таком отношении вся твоя жизнь превращается в список по пунктам. Сделать то-то и то-то. И со временем ты замечаешь, как твоя жизнь выравнивается и сглаживается.

Кратчайшее расстояние между двумя точками — временная прямая, расписание, карта твоего времени, план маршрута на всю оставшуюся жизнь.

Список — кратчайший путь. Прямая дорога отсюда до смерти.

— Я хочу заглянуть в ежедневник, — кричит на меня телефон, — и точно знать, где тебя можно найти ровно в четыре часа пополудни в этот же день, только через пять лет. Я к тому, что ты должен быть очень точным. Чтобы я всегда знал, где тебя найти. Даже через пять лет.

Когда вся твоя жизнь расписана по пунктам, почему-то она никогда не оправдывает ожиданий. Столько всего надо сделать, а ты сделал так мало. Краткая аннотация твоего будущего.

Два часа пополудни, суббота, и согласно сегодняшнему расписанию я сейчас должен сварить пять омаров, чтобы хозяева поупражнялись, как их правильно есть. Вот у них сколько денег.

А я позволяю себе есть телятину только тогда, когда удается стащить кусок у хозяев.

Варить омаров совсем не сложно. Никакого секрета тут нет. Наливаешь в кастрюлю холодную воду и добавляешь щепотку соли. Можно налить в воду вермут или водку в пропорции один к одному. Можно добавить немного морских водорослей — для аромата. Это — основы, которым нас учат на домоводстве.

Всему остальному я научился сам, убираясь в чужих домах за чужими людьми.

Спросите меня, как удалить пятна крови с меховой шубы.

Нет, правда спросите.

Давайте.

Надо посыпать мех кукурузной мукой и расчесать против шерсти. И самое главное — не сболтнуть чего лишнего.

Чтобы очистить от крови клавиши пианино, протрите их тальком или сухим молоком.

Вряд ли вам пригодится на каждый день, но если вдруг будет нужно смыть кровь с обоев — хорошо помогает кашица из кукурузного крахмала, разведенного в холодной воде. Точно так же можно очистить от крови матрас или обивку дивана. Главное, не задумываться о том, как быстро все это случается. Самоубийства. Несчастные случаи. Преступления по страсти. В состоянии аффекта. Главное — тут же об этом забыть.

Сосредоточься на пятнах. Чисти, пока не отчистишь — и пятна, и память. Мастерство и вправду приходит с практикой. Если можно назвать это мастерством.

Старайся не думать, как это обидно, когда твой единственный настоящий талант — скрывать правду. Умение, данное Богом: совершать тяжкий грех. Твое призвание. Врожденный дар к отрицанию и отречению. Божье благословение.

Если можно назвать это благословением.

Шестнадцать лет я убираюсь в чужих домах, но мне все еще хочется думать, что мир становится лучше. Хотя я знаю, что нет. Мне все еще хочется, чтобы люди вокруг стали лучше, хотя я знаю, что этого никогда не будет. И мне по-прежнему хочется думать, что я могу что-нибудь сделать, чтобы люди и мир все-таки стали лучше.

Каждый день я убираюсь в одном и том же доме, но если что и становится лучше, то только мое мастерство отрицать все, что неправильно.

Не дай Бог мне когда-нибудь встретиться с теми, на кого я работаю.

Вы, пожалуйста, только не думайте, что мне не нравятся мои хозяева. Из тех вариантов работы, что мне находила психолог из социальной службы, это еще далеко не худший.

Я их не ненавижу, своих хозяев. Да, я их не люблю, но и не ненавижу. Я работал на людей и похуже.

Спросите меня, как удалить пятна мочи со штор и со скатерти.

Спросите меня, как по-быстрому залепить дырки от пуль в стене в гостиной. Ответ: зубной пастой. Если стреляли из крупнокалиберного оружия, пасту надо смешать в равных пропорциях с крахмалом и солью.

Называйте меня — голос опыта.

Пять омаров — я думаю, хватит, чтобы они научились мудреным приемам, как расколоть панцирь на спинке. Называется щиток. Внутри — мозги или сердце, за которыми вы вроде как и стремитесь. Варят омаров так: кладут в холодную воду и постепенно доводят до кипения. Главное — не торопиться. Вода должна нагреваться медленно: до ста градусов — как минимум в течение получаса. Предполагается, что при таком способе варки омары умрут безболезненно.

Справляюсь по ежедневнику, что еще нужно сделать сегодня. Медные ручки и фурнитуру лучше всего очищать половинкой лимона, предварительно окунув его в соль.

Эти омары, с которыми будут практиковаться мои хозяева, называются гигантскими, потому что они большие — весом около трех фунтов каждый. Омары весом менее фунта называются «в весе цыпленка». Омары без одной клешни называются отбракованными. Омары, которые я вынимаю из холодильника, завернуты в сырые морские водоросли. Их надо будет варить полчаса, не меньше. Этому тоже учат на занятиях по домоводству.

Передние клешни у омаров — разные. Та, что побольше, утыкана штуками наподобие коренных зубов и называется давящей. Клешня поменьше, тоже утыканная наростами, только в виде резцов, называется режущей. Боковые ножки — они значительно меньше передних — называются ходильными ногами. В нижней части хвоста, с обратной стороны, располагается пять рядов крошечных плавничков. Они называются плавательными ножками. Это тоже — из домоводства.

Если плавательные ножки в переднем ряду мягкие и как будто пушистые, наподобие перышка, значит, это омар-самка. Если передний ряд шершавый и твердый, значит, это омар-самец.

Если вам попадется самка, обратите внимание на костяное отверстие в форме сердечка между двумя задними ходильными ногами. Если за последние два года эта самка спаривалась с самцом, в том отверстии еще должна была остаться живая сперма.

Телефон начинает звонить, когда я ставлю кастрюлю с омарами на плиту — три самца и две самки, без спермы.

Телефон звонит, пока я включаю плиту на самый маленький огонь.

Телефон звонит, пока я мою руки.

Телефон звонит, пока я делаю себе кофе с сахаром и со сливками.

Телефон звонит, пока я беру из пакета, где были омары, горсть морских водорослей и кладу их в кастрюлю. Один омар поднимает давящую клешню как бы в знак протеста. Давящие клешни, режущие клешни — они все скреплены резинкой.

Телефон звонит, пока я еще раз мою и вытираю руки.

Телефон звонит, и я отвечаю.

Дом Гастонов, говорю.

— Резиденция Гастонов! — кричит на меня телефон. — Повтори: резиденция Гастонов! Скажи, как мы тебя учили!

На занятиях по домоводству нам тысячу раз повторяли, что называть дом резиденцией допустимо только в печатных изданиях и на табличке у входа.

Я отпиваю кофе и чуть прибавляю огонь под омарами. Телефон продолжает орать:

— Ты меня слышишь? Алло? Нас там не разъединили?

Пара, на которую я работаю, оказалась однажды единственной из гостей на каком-то там званом обеде, кто не знал, куда нужно потом класть салфетку, которую принесли вместе с полоскательницей для рук. С тех пор они просто зациклились на изучении этикета. То есть они по-прежнему заявляют, что это вообще никому не нужно, но одна только мысль, что они могут чего-то не знать в плане застольного этикета, повергает их в тихий ужас.

Телефон продолжает орать:

— Отвечай же, ну! Черт! Расскажи про сегодняшний ужин! Чем нас будут кормить, чем-нибудь заковыристым? А то мы уже извелись за весь день!

Я открываю шкафчик над плитой и смотрю, все ли на месте: специальная вилочка и лопаточки для омаров, щипцы для орехов, палочки для извлечения ореховых ядер и два фартука.

Благодаря мне эти люди теперь знают, как разложить десертные приборы всеми тремя допустимыми способами. Это я научил их правильно пить чай со льдом — чтобы длинная ложка оставалась в бокале. Тут есть свой секрет: нужно придерживать ложку, захватив ее между указательным и средним пальцами и прижав ее к краю бокала точно напротив рта. Пить следует осторожно, чтобы не выколоть глаз. Вот такой хитрый способ, и о нем мало кто знает. Обычно люди вынимают ложку и ищут, куда бы ее положить, чтобы не испачкать скатерть. А то и кладут ее прямо на скатерть, оставляя мокрое пятно.

Только когда телефон умолкает, я начинаю говорить.

Я говорю телефону: вы меня слушаете?

Я говорю телефону: представьте себе столовую тарелку.

Сегодня, говорю я, суфле из шпината будет располагаться на позиции один час. Свекольный салат — на позиции четыре часа. Мясо с миндальной крошкой — на другой половине тарелки, на позиции девять часов. Есть его нужно ножом и вилкой. Мясо будет с костями.

На самом деле это лучшее место из всех, где мне приходилось работать — ни детей, ни кошек, ни вощеных полов, — и я не хочу его потерять. Если бы я не держался за это место, я бы сейчас от души позабавился. Например, я сказал бы хозяевам, что фруктовое мороженое едят, вылизывая языком из вазочки — ну, как собаки вылизывают свои миски.

Или: отбивную из молодого барашка берете в зубы и энергично мотаете головой из стороны в сторону.

Уж я бы придумал, что им присоветовать. И что самое страшное: они, вероятно, меня бы послушались. Потому что я еще ни разу их не подвел. Они мне доверяют.

Помимо этих уроков по этикету, самое сложное для меня — оправдывать ожидания хозяев, подстраиваться под их представление обо мне.

Спросите меня, как заделывать дырки в ночных рубашках, шляпах и смокингах, дырки, которые остаются после ножевых ударов. Мой секрет: немножко прозрачного лака для ногтей — наносить на прокол с изнанки.

На занятиях по домоводству учат совсем не тому, что может тебе пригодиться в работе, но со временем ты сам всему учишься. В церковной общине, где я родился и вырос, нас учили, как сделать так, чтобы свечи не оплывали: их надо вымочить в сильном растворе соли и держать в холодильнике. Такой вот полезный совет по хозяйству. А зажигать свечи следует соломинкой сырого спагетти. Шестнадцать лет я убирался в домах у людей, и за все это время меня ни разу не попросили зажечь свечи горящей спагеттиной.

Все, чему учат на домоводстве в церковной общине, вряд ли тебе пригодится во внешнем мире. А вот тому, что тебе пригодится, никто не учит.

Например, нас не учили, что красноту от шлепков и ударов на коже можно убрать увлажняющим кремом зеленого цвета. И любой джентльмен должен знать, как полезно иметь при себе кровоостанавливающий карандаш — на тот случай, если вдруг леди ударит тебя по лицу и рассечет тебе кожу кольцом с бриллиантом. Замажьте рану суперклеем — и можете смело идти на премьеру фильма, и если вас будут фотографировать, улыбайтесь и ничего не бойтесь: шрама видно не будет.

Всегда держи где-то поблизости красную тряпочку для мытья посуды, чтобы вытирать кровь, и тебе не придется возиться еще и со стиркой тряпки.

В ежедневнике сказано, что сейчас я точу ножи.

Да, что касается званого ужина. Я продолжаю рассказывать этим людям, на которых работаю, что их сегодня ждет.

Главное, не впадать в панику. Да, там будут омары.

На столе будет только одна солонка. Блюдо из дичи подадут после жаркого. Это будут голуби. Есть голубей — это даже сложнее, чем есть омаров. Все эти мелкие косточки, которые нужно вынуть. И не заляпать при этом жиром вечерний костюм. Иными словами, сплошная мука. После аперитива подадут вино: шерри — к супу, белое — к омару, красное — к жаркому, и еще одно красное — к голубям. К тому времени весь стол уже будет заляпан пятнами соуса и подливки. По белой скатерти расплывутся подтеки пролитого вина.

Вот такая у меня работа. Очень хорошее место. Но даже на самом хорошем месте никому не интересно, где за столом должен сидеть почетный гость-мужчина.

Те изысканные обеды, о которых рассказывали учителя домоводства, свежие цветы на столе и чашечка черного кофе, достойное завершение дня, что прошел, как всегда, утонченно, размеренно и элегантно, — всем на это плевать.

На сегодняшнем ужине между супом и жарким каждому из гостей предстоит изувечить большого мертвого омара. Тридцать четыре магната, тридцать четыре удачливых мерзавца, тридцать четыре поверхностно окультуренных дикаря в строгих вечерних костюмах будут вовсю делать вид, что они знают, как это едят.

Потом гостям принесут полоскательницы для рук с теплой водой и дольками лимона, и эти тридцать четыре гурмана будут сидеть над своими развороченными омарами и улыбаться довольной улыбкой на блестящих от сока лицах, а рукава их дорогих пиджаков будут по локоть измазаны в майонезе и взбитом масле.

Проработав семнадцать лет в чужих частных домах, я узнал все. Что можно узнать, о разбитых лицах, о кукурузе под сливочным соусом, о подбитых глазах, вывернутых плечах, взбитых яйцах, синяках на коленях и голенях, поцарапанных роговицах, нашинкованном луке, об укусах всех видов, пятнах от никотина, интимных смазках, выбитых зубах, рассеченных губах, взбитых сливках, вывихнутых руках, вагинальных разрывах, о ветчине со специями, сигаретных ожогах, раздавленных ананасах, грыжах, прерванных беременностях, специфической грязи от домашних животных, расколотых кокосовых орехах, выбитых глазах, растяжении связок и растяжках на коже.

Если дама, на которую ты работаешь, полдня проплакала у себя в спальне, посоветуй ей подвести глаза синим или сиреневым карандашом — при таком макияже заплаканные глаза смотрятся не такими красными и припухшими. В другой раз, когда кто-нибудь выбьет зуб ее мужу, сохрани зуб в стакане с молоком, пока хозяин не сходит к зубному. А пока что смешай оксид цинка с гвоздичным маслом так, чтобы получилась белая паста. Промой дырку во рту пострадавшего и залепи ее пастой — получится что-то вроде экстренной пломбы, которая затвердевает мгновенно.

Пятна от слез на подушке удаляются точно так же, как и пятна от пота. Раствори пять таблеток аспирина в стакане воды и промокай пятно, пока оно не сойдет. Даже если там были подтеки туши, проблема решается без труда.

Если это можно назвать решением.

Когда ты чистишь пятно, рыбу, дом, тебе очень хочется думать, что ты делаешь этот мир чуточку лучше, но все становится только хуже — причем с твоей же невольной подачи. Ты рассуждаешь примерно так: может быть, если я буду работать быстрее и лучше, я сумею сдержать наступление хаоса. Но в один прекрасный день ты меняешь во внутреннем дворике лампочку, что прослужила пять лет, то есть весь гарантированный срок службы, и вдруг понимаешь, что ты так и будешь менять эти лампочки всю оставшуюся жизнь — сменишь, может быть, еще десяток, а потом ты умрешь.

Время уходит. Силы тоже уходят. Прежней резвости — как не бывало. Ты потихоньку снижаешь темп.

Потихоньку сдаешь позиции.

В этом году у меня на спине появились волосы, а нос продолжает расти. Лицо у меня стало такое, что и лицом-то его назвать можно с очень большой натяжкой. Рожа рожей.

Проработав в богатых домах столько лет, я понял, что лучший способ очистить от крови багажник автомобиля — не задавать лишних вопросов.

Телефон говорит:

— Алло?

Лучший способ не потерять хорошую работу — делать то, что тебе говорят.

Телефон говорит:

— Алло?

Воротнички, испачканные в помаде, хорошо отчищаются белым уксусом.

Сложные белковые пятна типа пятен от спермы надо сперва застирать холодной соленой водой, потом — стирать как обычно.

Так сказать, обучение в процессе работы.

Узнаёшь много нового и полезного.

Кстати, хотите — записывайте. Вдруг когда пригодится.

Осколки стекла от разбитых стаканов или выбитых окон в спальне лучше всего собирать куском хлеба.

Если вы сами все знаете, так и скажите.

Телефон говорит:

— Алло?

Так и скажите: мол, плавали — знаем.

Еще на занятиях по домоводству учат, как правильно отвечать на приглашения на свадьбу. Как правильно обращаться в письме к Папе Римскому. Гравировать монограммы на серебре. В школе в церковной общине Истинной Веры нас учат, что мир — это такой элегантный маленький театр для демонстрации хороших манер, где ты — режиссер. Учителя расписывают нам обеды и званые ужины, где все приглашенные знают, как правильно есть омаров.

А потом выясняется, что не тут-то было.

Потом выясняется, что тебе ничего не светит, кроме как увязнуть в ежедневной рутине, выполняя одну и ту же работу — день за днем.

Надо почистить камин.

Надо постричь газон.

Перевернуть все бутылки в винном погребе.

Снова постричь газон.

Вычистить все серебро.

Повторить все сначала.

И все же, хотя бы раз в жизни, мне хотелось бы доказать, что я что-то могу. Что я могу не только прикидываться, будто я ничего не вижу и не понимаю. Мир может стать лучше, значительно лучше. Всего-то и нужно, что просто спросить.

Нет, правда давайте. Спросите меня.

Как едят артишоки?

Как едят спаржу?

Спросите меня.

Как едят омара?

Омары в кастрюле выглядят уже вполне мертвыми, так что я достаю одного. Я говорю телефону: сперва отламываем две передние клешни.

Остальных четырех омаров я потом уберу в холодильник — на них хозяева будут тренироваться. Я говорю телефону: вы лучше записывайте.

Я разламываю клешни и ем мясо, что было внутри.

Потом как бы заламываем омара, прогибая его в спине, пока не отломится хвост. Отламываем самый кончик хвоста, тельсон, и при помощи вилки для устриц и прочих морепродуктов выталкиваем из хвоста мясо. Удаляем кишечную жилку, что идет вдоль хвоста. Если жилка прозрачная, значит, омар ничего не ел за последнее время. Толстая темная жилка означает, что омар ел недавно и не успел испражниться.

Я ем мясо, которое достал из хвоста.

Вилка для устриц, говорю я с набитым ртом, это такая маленькая вилочка с тремя зубчиками.

Потом отделяем от туловища спинной панцирь, щиток, и съедаем зеленую пищеварительную железу — она называется томале. Съедаем кровь, запекшуюся в белую слизь. Съедаем несозревшую икорную массу кораллового цвета.

Я ем и то, и другое, и третье.

У омаров так называемая «открытая» кровеносная система, то есть кровь вытекает прямо в полости тела и омывает различные органы.

Легкие у омаров похожи на плотную губку. Они съедобны, говорю я телефону и облизываю пальцы. Желудок — твердый мешок, состоящий из таких штуковин, похожих на зубы. Располагается сразу за головой. Его не едят.

Я продолжаю копаться в разделанной тушке. Высасываю понемножечку мяса из каждой ходильной ноги. Откусываю крошечные жабры. Мозг не трогаю, он несъедобный.

И вдруг замираю.

То, что я вижу, — это невозможно.

Телефон орет:

— Ладно, и что теперь? Это все? Больше там ничего не едят?

На самом деле этого просто не может быть. Потому что уже почти три часа. Согласно моему сегодняшнему расписанию, меня вообще не должно быть на кухне — я сейчас должен копаться в саду. В четыре часа я займусь переустройством цветочных клумб. В пять тридцать выдерну весь шалфей и поменяю его на голландский ирис, розы, львиный зев, папоротники и газонное покрытие.

Телефон орет:

— Что там случилось? Отвечай! Что-то не так?

Я смотрю в ежедневник. Он говорит мне, что я доволен сегодняшним днем. Я хорошо поработал. Много чего успел сделать. Там все записано — черным по белому. Все, что было намечено на сегодня, я выполню.

Телефон орет:

— А дальше-то что?

Сегодня — как раз такой день, когда солнце встает исключительно с целью тебя унизить.

Телефон орет:

— Еще что-нибудь надо делать?

Я не обращаю внимания на эти вопли, потому что делать уже ничего не надо. То есть почти ничего.

Может быть, это просто игра света и тени, но я съел омара почти целиком и только в самом конце заметил, что у него бьется сердце.

43

Согласно моему сегодняшнему расписанию, я пытаюсь удержать равновесие и не свалиться. Я стою на верхней ступеньке стремянки с охапкой искусственных цветов в руках: розы, ромашки, дельфиниумы, левкои. Я пытаюсь удержать равновесие. Стою, поджав пальцы внутри ботинок. Передвигаю очередной пластиковый букет. Некролог из газеты недельной давности лежит у меня в рубашке в нагрудном кармане.

Человек, которого я убил на прошлой неделе, должен быть где-то здесь. То, что от него осталось. От того парня с винтовкой под подбородком, который сидел на полу один в своей пустой квартире и просил меня назвать хотя бы одну убедительную причину не нажимать на курок. Я уверен, что он где-то здесь. Тревор Холлис. И я его найду.

Вечная память.

Покойся с миром.

Ушел из жизни.

Или он найдет меня. На что я очень надеюсь.

Я стою на самой верхней ступеньке, футах, наверное, в двадцати, двадцати пяти, тридцати от пола, и делаю вид, что вношу в каталог очередной искусственный цветок. Очки сползают на кончик носа. Я пишу у себя в блокноте: образец № 786, красная роза, изготовлена около ста лет назад.

Надеюсь, что, кроме меня и мертвецов, здесь больше никого нет.

В мои обязанности по работе входит, помимо прочего, и уход за цветником. Я должен сажать цветы вокруг дома, где я работаю. А мне приходится рвать цветы в том же самом саду, за которым я вроде как должен ухаживать.

Главное, чтобы вы поняли: я — не кладбищенский вор.

Лепестки и чашечка (чашелистики) розы отлиты из красного целлулоида. Впервые полученный в 1863 году, целлулоид — старейший и наименее устойчивый из всех видов пластмассы. Я пишу у себя в блокноте: листья розы — из зеленого целлулоида.

Прекращаю писать и осматриваю галерею, глядя поверх очков. В самом дальнем конце коридора вижу крошечную фигурку на фоне огромного витража. На витраже изображен какой-то древний библейский город, то ли Содом, то ли Иерихон — а может, вообще Храм Соломона, — который сгорает в ветхозаветном огне, ослепительном и беззвучном. Красные и оранжевые языки пламени, падающие колонны, бордюры, каменные блоки из развороченных стен, и из этого полыхающего хаоса выходит крошечная фигурка в маленьком черном платье, то есть сперва она крошечная, но она приближается и обретает нормальный размер.

Я очень надеюсь, что она мертвая. Я хочу завести с ней роман. Прямо здесь и сейчас. С этой мертвой девушкой. С любой мертвой девушкой. Я человек очень непривередливый. Не из тех, кого называют разборчивыми.

Для здешних служащих я придумал такую ложь: я изучаю историю развития и производства искусственных цветов в процессе промышленной революции. Пишу диссертацию по теме «Природа и дизайн». Для студента я, может быть, и староват. Но я учусь в аспирантуре.

У девушки длинные рыжие волосы, какие теперь бывают только у женщин из какой-нибудь ортодоксальной церкви. Отсюда, сверху, ее гибкая фигурка кажется такой маленькой. Я смотрю на нее, на ее тонкие руки и ноги, все смотрю и смотрю, и мне уже начинает казаться, что у меня есть все задатки к тому, чтобы стать педофилом.

Хотя и не самый старый образец из тех, что я видел, эта роза, — которую я якобы изучаю, — самая хрупкая. Женский орган размножения — пестик, включая рыльце, столбик и завязь. Мужской орган — тычинка, включая тычиночную нить из проволоки и крошечный стеклянный пыльник.

В мои обязанности по работе входит, помимо прочего, и уход за садом. Я должен выращивать там цветы, но я не могу. Я не могу вырастить даже сорняк.

Для себя я придумал такую ложь: я здесь собираю цветы. Свежие цветы, чтобы поставить в доме. Я ворую искусственные цветы, чтобы втыкать их в саду. Люди, на которых я работаю, смотрят на сад исключительно из окна, так что я расстилаю искусственное газонное покрытие, расставляю по саду папоротники и плющ и втыкаю искусственные цветы — по временам года. Смотрится очень красиво, если не слишком приглядываться.

Цветы смотрятся как живые. Такие естественные. Безмятежные.

Лучшее место, где можно разжиться луковицами цветов, — мусорная свалка за мавзолеем. Сюда выбрасывают пластмассовые горшки с непроросшими луковицами гиацинтов и тюльпанов, тигровых и одноцветных лилий, нарциссов и крокусов, но их еще можно реанимировать — забрать домой и вернуть к жизни.

Образец № 786, пишу я в блокноте, стоит в вазе у склепа 2387, в самом верхнем ряду, в малой южной галерее, на седьмом уровне, в крыле Безмятежности. Верхний ряд склепов, пишу я в блокноте, располагается на высоте тридцать футов над полом, что, вероятно, и послужило причиной почти идеальной сохранности этой розы — у одного из старейших склепов в одной из старейших частей Мемориального мавзолея Колумбии.

Потом я ворую розу.

Людям, которые застают меня здесь, я говорю совершенно не то.

Официальная версия: здесь, в мавзолее, еще сохранились редкие экземпляры искусственных цветов середины девятнадцатого века. В каждом из шести главных крыльев здания — они называются крыло Безмятежности, крыло Умиротворения, Вечности, Покоя, Гармонии и Новой Надежды — от пяти до восемнадцати уровней. Глубина бетонных ячеек в стенах — девять футов, так что туда спокойно влезает даже самый длинный гроб. Галереи вообще никогда не проветриваются. Посетителей мало. Если кто и приходит, то редко и ненадолго. Температура и влажность всегда постоянные — низкие.

Старейшие образцы восходят к культуре викторианского языка цветов. Согласно классической книге мадам де ла Тур «Le langage des fleurs»[3], изданной в 1840 году, фиолетовая сирень означает смерть. Белая сирень рода Syringa означает первую любовь.

Герань означает аристократическую утонченность.

Лютик — ребячество.

Поскольку в то время искусственные цветы делались в основном для украшения шляпок, самые лучшие образцы сохранились теперь только в старых мавзолеях.

Вот что я говорю людям. Моя официальная версия правды.

Обычно я торчу на самом верху, со своим блокнотом и ручкой, и потихонечку прячу в карман букетик поддельных анютиных глазок и другие цветы, оставленные у склепов в верхних рядах. Если кто-то заходит в галерею, я шепчу ему сверху вниз, сложив ладонь чашечкой у рта: это для моей диссертации.

Я занимаюсь научными изысканиями.

Обычно я прихожу сюда днем, но иногда — поздно ночью. Когда все уходят. Я брожу по пустым полуночным галереям и мечтаю, что вот я сейчас поверну за угол, и там будет открытый склеп, а рядом со склепом — засохший труп с дряблой кожей на черепе, в затвердевшем костюме в расплывшихся пятнах от жидкостей, которые вытекли из тела давным-давно. Я наткнусь на этот иссохший труп в какой-нибудь сумрачной галерее, где пронзительная тишина, и лишь одинокая флюоресцентная лампа гудит под потолком, а потом она замигает, и свет погаснет, и я останусь в полной темноте, наедине с этим мертвым чудовищем, навсегда.

Глаза у трупа давно провалились в глазницы, и я хочу, чтобы он шарил вслепую по стенам, оставляя на холодном мраморе смазанные пятна гнили, и чтобы сквозь полуистлевшую плоть у него на пальцах проглядывали кости. Его увядший бесформенный рот не закрывается вообще, вместо носа — две темные дырочки, из-под ворота рубашки проглядывают ключицы.

Я буду искать имена, знакомые мне по некрологам. Вот они, выбиты в камне навечно, — имена тех людей, что последовали моему совету.

Давай. Убей себя.

Любимый сын. Милая дочка. Верный друг.

Жми на курок.

Экзальтированная душа.

Вот он я, здесь. Пришло время возмездия. Ну, давайте.

Берите меня.

Пусть за мной гонятся плотоядные зомби.

Пусть я пройду мимо склепа и услышу, как что-то скребется с той стороны мраморной плиты. Ночью, когда все уходят, я прикладываю ухо к холодному мрамору и слушаю. Я жду. Вот она, истинная причина, почему я сюда хожу.

Стебель у образца № 786, пишу я в блокноте, сделан из толстой 30-й проволоки, обмотанной зеленой тканью. Толщина проволоки для стебельков листьев — 20.

Я не какой-нибудь псих ненормальный. Просто мне хочется получить доказательство, что смерть — это еще не конец. Даже если однажды ночью меня схватят ожившие мертвецы, даже если меня разорвут на части, по крайней мере я буду знать, что умираю не насовсем. И это немного меня утешит.

Зная, что жизнь после смерти действительно существует, я смогу умереть счастливым. Так что я жду. Смотрю в оба. Слушаю, приложив ухо к холодной мраморной плите. Я обхожу их все. Я пишу у себя в блокноте: в склепе 7896 все тихо.

В склепе 7897 все тихо.

В склепе 7898 все тихо.

Я пишу у себя в блокноте: образец № 45 — белая бакелитовая роза. Бакелит — старейшая из синтетических пластмасс. Его изобрели в 1907 году, когда один химик нагрел смесь фенола с формальдегидом. В викторианском языке цветов белая роза означает молчание.

Девушка появляется в самый что ни на есть подходящий день для сбора новых цветов. Вчера был День поминовения, зато сегодня здесь пусто. Толпы народу схлынули, теперь — до следующего года. Мы с ней одни в галерее. Я смотрю на нее и надеюсь, что она мертвая.

На следующий день после Дня поминовения сторож обходит галереи с мусорным баком на колесиках и собирает все свежие цветы. Самый низкий сорт свежих цветов, «похоронный сорт», как его называют флористы.

Я часто сталкиваюсь со сторожем, но мы с ним ни разу не заговорили. Однажды он застал меня ночью, когда я слушал склепы — стоял, приложив ухо к плите. Его фонарик высветил меня из темноты, но даже тогда он прошел мимо, упорно глядя в другую сторону. Я держал в руке туфлю и стучал по плите. Привет. Я выстукивал азбукой Морзе: меня кто-нибудь слышит?

Цветы похоронного сорта смотрятся совершенно нормально, но вянут уже на следующий день. И вот представьте себе картину: поникшие, потемневшие цветы уныло свисают из бронзовых ваз, закрепленных у каждого склепа, гнилая вода каплет на мраморный пол, лепестки покрывает пушистая плесень — это печальное зрелище сразу наводит на мысли о том, что происходит с твоими родными и близкими там, внутри.

На следующий день после Дня поминовения сторож выносит их на помойку. Вянущие цветы.

Но зато остается богатый — урожай из новых искусственных пионов из темно-красного шелка, который кажется почти черным. В этом году появились ароматизированные пластмассовые орхидеи. Роскошные длинные гирлянды белых и синих ипомей из синтетического шелка прямо просятся, чтобы их украли.

Среди старейших образцов есть цветы из шифона, органзы, бархата, жоржета, крепдешина и широких атласных лент. У меня в руках — охапка цветов. Львиный зев, душистый горошек, шалфей. Штокрозы, ночные красавицы, незабудки. Поддельные, ненастоящие и красивые, но жесткие и шершавые, в этом году искусственные цветы сбрызнуты прозрачными капельками полистирольной росы.

В этом году, с опозданием на день, приходит девушка. Приходит девушка и приносит совершенно непримечательный букетик кримпленовых тюльпанов и анемонов — классические викторианские цветы-символы печали и смерти, опустошения, тоски и заброшенности, — и я смотрю на нее с верхней ступеньки лестницы, в дальнем конце западной галереи, на шестом этаже в крыле Умиротворения, со своим полевым блокнотом в руках.

Передо мной образец № 237, послевоенная хризантема из вискозы, послевоенная — потому что во время Второй мировой войны не было ни вискозы, ни шелка, ни проволоки на то, чтобы делать цветы. В войну цветы делали из бумаги, креповой или рисовой, так что они давно рассыпались в пыль, даже здесь, в Мемориальном мавзолее Колумбии, при постоянных пятидесяти по Фаренгейту и низкой влажности.

Передо мной склеп № 678, Тревор Холлис, двадцати четырех лет от роду, ушел из жизни, оставив безутешных родителей и сестру. Любимый сын. Вечная память. Моя последняя жертва. Я его нашел.

Склеп № 678, он почти в самом верхнем ряду. Чтобы рассмотреть его как следует, надо подняться по лестнице или в специальной подъемной люльке, но даже отсюда, с самой верхней ступеньки — а это ступеньки на две превышает все нормы по безопасности, — мне видно, что эта девушка не такая, как все. В ней есть что-то особенное. Что-то европейское. Что-то болезненное. Как будто она всю жизнь недокормленная. Недокормленная — не в смысле, что ей не хватает питания и солнца, той рекомендованной суточной нормы, необходимой для поддержания красоты по средне-северо-американским стандартам. Ее руки и ноги кажутся какими-то восковыми и белыми, как непропеченное тесто. Такую девушку очень легко представить в концлагере, за колючей проволокой. Я смотрю на нее, и меня переполняет отчаянная надежда, что, может быть, она все-таки мертвая. То же самое я чувствую, когда смотрю старые фильмы про вампиров и зомби, когда они выбираются из своих могил, чтобы насытить свой голод, голод до человеческой плоти. Меня переполняет отчаянная надежда, как это бывает, когда я смотрю фильмы про изголодавшихся и ненасытных живых мертвецов, и я твержу про себя: ну пожалуйста, ну пожалуйста, ну пожалуйста.

Мне так хочется сжать в объятиях мертвую девушку. Приложить ухо к ее груди и не услышать вообще ничего. Даже если меня сожрут зомби, я буду знать, что я не просто плоть и кровь, не просто кожа и кости. Демон, ангел, злой дух — я хочу, чтобы явился хоть кто-то. Омерзительный труп, зыбкий призрак, длинноногая бестия — я просто хочу, чтобы меня взяли за руку.

Когда смотришь отсюда, с шестого ряда склепов, ее черное платье как будто лоснится. Тонкие белые руки и ноги смотрятся так, словно их обтянули новенькой, но низкокачественной человеческой кожей. Даже с такой высоты мне видно, что лицо у нее — массового производства.

Песнь Песней, глава седьмая, стих первый:

«О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедр твоих как ожерелье…»

Хотя снаружи — тепло и солнце, здесь, внутри, все холодное. Свет пробивается сквозь витраж. Пахнет дождем, пропитавшим бетонную стену. На ощупь всё — полированный мрамор. Звук — где-то там, далеко. Шум капель давно пролившегося дождя, скользящих по арматуре, шум капель дождя — в трещинах в застекленной крыше, шум капель дождя внутри пустых склепов.

По полу блуждают невесомые шарики пыли, волос и перхоти. Их еще называют какашками призраков.

Девушка поднимает голову и видит меня. Она подходит бесшумно в своих черных мягких туфлях с каблуками как будто из фетра.

Здесь очень легко заблудиться. Коридоры смыкаются под совершенно невообразимым углом. Чтобы найти нужный склеп, приходится то и дело сверяться с картой. Галереи перетекают одна в другую в некоей телескопической перспективе, где пространство как будто искривлено, так что резная скамейка или мраморная статуя в дальнем конце может обернуться чем-то другим, когда ты дотуда дойдешь. Мягкие пастельные тона мраморных плит периодически повторяются, так что, если ты вдруг заблудишься, ты даже не сразу поймешь, что заблудился.

Девушка подходит к лестнице, и я там, наверху, — как в ловушке, где-то на середине между девушкой у меня под ногами и летящими ангелами на расписном потолке. Я отражаюсь в стене полированных мраморных плит, как в зеркале. В полный рост, среди эпитафий.

Скорбим и помним.

С любовью.

Спи спокойно.

И все это — я.

Продрогшие пальцы не чувствуют ручки. Образец № 98 — розовая камелия из китайского шелка. Такой чистый оттенок розового говорит о том, что шелк предварительно кипятили в мыльной воде, чтобы выпарить весь серицин. Стебель сделан из проволоки в оплетке из зеленого полипропилена, что типично для данного периода. Камелия на языке цветов означает непревзойденное мастерство.

Девушка поднимает ко мне лицо, похожее на простенькую маску. Я не знаю, живая она или мертвая. Я не знаю, как это узнать. Под платьем не видно, дышит она или нет. Здесь хоть и прохладно, но все-таки не настолько прохладно, чтобы изо рта шел пар.

Песнь Песней, глава седьмая, стих второй:

«Живот твой — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое — ворох пшеницы, обставленный лилиями».

Секс рядом с едой — в Библии это часто.

Образец № 136: розовые бутоны из маленьких ракушек, выкрашенных в розовый цвет. Образец № 78: бакелитовый нарцисс. Хочу забыться в ее мертвых холодных объятиях. Хочу, чтобы она мне сказала, что жизнь никогда не кончается. Что моя жизнь — это не потенциальный компост похоронного сорта, который назавтра уже увянет и останется только имя в некрологе.

Эти мили и мили мраморных стен с мертвыми, запертыми внутри, — такое ощущение, что мы находимся в переполненном здании, где толпы народу, и воздух влажный от их дыхания, но в то же время мы здесь абсолютно одни. Может пройти целый год между ее вопросом и моим ответом.

Мое дыхание туманит выбитые в камне даты, что заключают в себе, как в скобках, короткую жизнь Тревора Холлиса. Эпитафия такая:

Для всех он был неудачником,

Но для меня он был всем.

Тревор Холлис, ну сделай хоть что-нибудь. Приди и взыщи возмездия.

Запрокинув голову, девушка улыбается мне снизу. На фоне бесконечно серого камня ее рыжие волосы полыхают огнем, и она говорит мне снизу:

— Ты принес цветы.

Я неловко перебираю руками, и цветы — георгины, фиалки, ромашки — осыпают ее разноцветным дождем.

Она ловит гортензию и говорит:

— Сюда никто еще не приходил после похорон.

Песнь Песней, глава седьмая, стих третий:

«Два сосца твои, как два козленка, двойни серны».

Ее тонкие губы — красные-красные. Рот — как прорезь на лице.

Она говорит:

— Ну, привет. Я Фертилити.

Она поднимает цветок высоко над головой и держит, как будто я могу до него дотянуться. И она говорит:

— Ну и откуда ты знаешь моего брата Тревора?

42

Ее звали Фертилити Холлис. Это ее полное имя, без шуток, и я очень хочу рассказать про нее моему психологу из социальной службы, с которой встречаюсь на следующий день.

Это — одна из немногих моих обязанностей. Я должен встречаться со своим психологом раз в неделю и беседовать с ней не меньше часа. Взамен мне дают ваучеры на оплату жилья. Плюс бесплатное материальное вспоможение в виде сыра, сухого молока, меда и масла. Бесплатное трудоустройство. И это — лишь некоторые из льгот, которые ты получаешь в рамках Федеральной программы поддержки уцелевших. Квартира — собачья конура, и сыр в придачу. Собачья работа и возможность иной раз стащить домой пару кусков телятины. На жизнь хватает, но едва сводишь концы с концами.

Берешь что дают. Выбирать не приходится. Скажем, льготной парковки тебе не предложат, но зато раз в неделю, на час, к тебе приезжает психолог. Каждый вторник она приезжает в дом, где я работаю, на своей скромной служебной машине, со своим профессиональным сочувствием, толстыми папками, где хранятся истории болезни ее подопечных, и журналом учета пробега автомобиля, всех этих миль между следующим и предыдущим «объектом наблюдения». На этой неделе нас у нее — двадцать четыре. На прошлой было двадцать шесть.

Каждый вторник она приезжает ко мне, чтобы слушать.

И я каждый раз спрашиваю у нее, сколько еще нас осталось. Уцелевших. По стране в целом.

Мы — на кухне. Она сбросила туфли. Хрустит кукурузными чипсами с дайкири. Ее большая брезентовая сумка, набитая папками с материалами о клиентах, стоит на столе между нами. Она достает из сумки планшет, быстро пролистывает еженедельные формы отчета о состоянии подопечных лиц, отбирает мою и кладет ее сверху. Проводит пальцем по столбику цифр и говорит:

— Сто пятьдесят семь. По стране в целом.

Она достает ручку и пишет сегодняшнее число в моей еженедельной регистрационной форме. Смотрит на часики у себя на руке, чтобы проставить время. Переворачивает планшет и пододвигает мне, чтобы я расписался внизу. В подтверждении, что она приезжала. Что мы разговаривали. Что я с ней делился своим сокровенным, а она принимала участие в моей судьбе. Она протягивает мне ручку. Мы распахнули друг другу сердца. Услышь меня, исцели меня, спаси меня, поверь мне. И если после того, как она уедет, я перережу себе горло, это будет не ее вина.

Пока я расписываюсь на бланке, она говорит:

— Ты знал эту женщину, что работала в большом желто-коричневом доме чуть дальше по улице?

Нет. Да. Ладно, я знаю, о ком она говорит.

— Такая крупная женщина. Длинные светлые волосы, заплетенные в косу. Настоящая Брунхильда, — говорит психолог. — Два дня назад покончила с собой. Повесилась на удлинительном шнуре. — Психолог разглядывает свои ногти: сперва кладет пальцы одной руки на ладонь другой, потом растопыривает пыльцы, вытянув руку перед собой. Она роется у себя в сумке и достает флакончик ярко-красного лака для ногтей. Она говорит: — Ну и ладно. Тем лучше. Мне она никогда не нравилась.

Я возвращаю ей планшет и спрашиваю: кто-нибудь еще?

— Садовник. — Она трясет ярко-красный флакончик у себя над ухом. Свободной рукой перебирает отчеты, пришпиленные к планшету. Пододвигает планшет ко мне, чтобы мне было видно. На бланке подопечного № 134 стоит большая красная печать: ОСВОБОЖДЕН ОТ ОПЕКИ. Печать и число.

Печать осталась от какой-то другой программы по стационарному лечению. Там она означала именно то, что означала: что человек признан здоровым и в опеке уже не нуждается. Здесь она означает, что подопечный ушел из жизни. Но никому не хотелось заказывать печать: СКОНЧАЛСЯ. Психолог рассказала мне об этом пару лет назад, когда опять пошла волна самоубийств. Прах к праху. Пыль к пыли. Круговорот веществ в природе.

— Выпил какой-то там гербицид, — говорит она. Она пытается открыть флакончик. Крутит его в руках. Крутит и крутит, так что костяшки пальцев уже побелели. Она говорит: — Они все что угодно готовы сделать, лишь бы меня выставить в дурном свете, мол, некомпетентная дура.

Она легонько стучит флакончиком по краю стола и снова пытается его открыть.

— Слушай, открой, пожалуйста. — Она протягивает мне флакончик.

Я открываю флакончик, легко, и отдаю ей обратно.

— Ты их знал? — спрашивает она.

Нет, я их не знал. То есть я знал, кто они такие, но по общине я их не помню. В детстве и юности я их не знал, но в последние несколько лет я встречал их на улице, по соседству. Они по-прежнему одевались по старому церковному установлению. Мужчина носил подтяжки, свободные мешковатые брюки и рубашку с длинным рукавом, неизменно застегнутую на все пуговицы даже в самую жару. Женщина ходила в бесформенном платье неопределенного цвета — такие платья, я помню, носили все женщины в нашей общине. И она по-прежнему носила капор. А мужчина всегда ходил в широкополой шляпе, летом — в соломенной, зимой — в черной фетровой.

Да. Ладно. Я встречал их на улице, по соседству. Их было трудно не заметить.

А когда ты их видел, — говорит психолог, проводя маленькой кисточкой по ногтям: красное на красном, — ты не огорчался? Когда ты встречал людей из своей старой общины, тебе не было грустно? Тебе не хотелось заплакать? Может быть, тебя злило, что эти люди по-прежнему одеваются так, как они одевались в общине?

Звонит телефон.

— Когда ты их видел, ты не вспоминал о своих родителях?

Звонит телефон.

— Ты не испытывал чувство бессильной ярости, когда думал о том, что стало с твоей семьей?

Звонит телефон.

— Ты вспоминаешь о том, как все было до самоубийства?

Звонит телефон.

Психолог говорит:

— Ты трубку брать будешь?

Сейчас. Сначала мне нужно свериться с ежедневником. Я показываю ей список дел, которые мне надо сделать сегодня. Предполагается, что я сейчас должен трудиться в поте лица. Люди, на которых я работаю, звонят, чтобы меня проверить. И не дай Бог мне оказаться в доме и ответить на их звонок, если по расписанию я должен быть во дворе и вовсю чистить бассейн.

Звонит телефон.

Согласно сегодняшнему расписанию, я сейчас должен отпаривать шторы в синей гостевой комнате. Что бы под этим ни подразумевалось.

Психолог хрустит кукурузными чипсами, и я машу на нее руками: мол, тише.

Звонит телефон, и я отвечаю.

Телефон орет:

— Что там насчет сегодняшнего банкета?

Я говорю: расслабьтесь. Там все очень просто. Лосось без костей. Гарнир из молодой моркови. Тушеный эндивий.

— А что это?

Я говорю, это горелые листья. Их едят маленькой вилкой, которая самая дальняя слева. Зубцами вниз. Вы уже ели тушеный эндивий. Я точно знаю, что ели. На прошлое Рождество. Тушеный эндивий вам нравится. Съешьте всего три листика, говорю я телефону. Вам понравится, честное слово.

Телефон говорит:

— Ты не мог бы почистить каминную полку, а то там какие-то пятна?

Согласно моему расписанию на неделю, чистить каминную полку я буду завтра.

— Ой, — говорит телефон. — Мы забыли.

Ага. Забыли вы. Как же.

Дрянные людишки.

Я — лакей при господах, можно сказать и так. Раньше таких, как я, называли джентльменами при джентльменах. Только это не мой случай. Я на джентльмена никак не тяну, а те, на кого я работаю, — и подавно.

— Еще что-нибудь есть на сегодня, что нам надо знать?

Сегодня День матери.

— Черт. Блядь. Киздец! — кричит телефон. — Но ты нас прикрыл? Ты хоть додумался их поздравить?

Конечно. Я послал им цветы: и его, и ее маме. Очень красивые букеты. Флорист пришлет счет.

— А что ты там написал в сопроводительной карточке?

Я написал:

Моей милой маме, которую я всегда помню и очень люблю. Всегда оставайся такой же хорошей и доброй. С любовью, от сына/от дочки. Соответствующая подпись.

Потом PS: Сухой цветок так же красив, как и свежий.

— Звучит неплохо. На год им хватит, — говорит телефон. — Не забудь, кстати, полить цветы на веранде. Это записано в ежедневнике.

Они дают отбой. Они знают, что мне не надо напоминать о том, что я должен сделать. Просто последнее слово должно оставаться за ними.

Но мне это без разницы.

Психолог трясет кистями и дует на свои свежее накрашенные ногти, чтобы они побыстрей высыхали. Между долгими выдохами она спрашивает:

— Ты вспоминаешь свою семью?

Она дует на ногти.

Она спрашивает:

— Свою мать?

Она дует на ногти.

— Ты вспоминаешь мать?

Она дует на ногти.

— Как ты думаешь, она что-то чувствовала?

Она дует на ногти.

— В смысле, когда она умерла? То есть убила себя.

Евангелие от Матфея, глава двадцать четвертая, стих тринадцатый:

«Претерпевший же до конца спасется».

Согласно сегодняшнему расписанию, я сейчас должен чистить фильтр кондиционера. Вытирать пыль в зеленой гостиной. Потом еще нужно почистить медные ручки. И выбросить старые газеты.

Наш час уже на исходе, а я так и не рассказал о Фертилити Холлис. О том, как мы встретились в мавзолее. Мы бродили там целый час, и она мне рассказывала о движениях и школах в искусстве двадцатого века. О том, как художники этих движений и школ изображали распятого Христа. В самом старом крыле мавзолея, в крыле Умиротворения, Иисус изможденный и романтичный, с большими влажными глазами и ресницами длинными, как у девушки. В крыле, построенном в 30-х, Иисус — мускулистый супергерой в традициях социального реализма. В сороковых годах, в крыле Безмятежности, Иисус — абстрактное нагромождение плоскостей и кубов. Иисус пятидесятых — это отполированная деревяшка в стиле датского модерна. Иисус шестидесятых сколочен из деревянных обломков.

В семидесятых мавзолей не расширяли, а в крыле восьмидесятых нет вообще никакого Иисуса — там только мирской полированный мрамор зеленого цвета и неодухотворенная медь, словно в каком-нибудь универмаге.

Фертилити говорила об искусстве, и мы с ней бродили по Умиротворению, Безмятежности, Миру, Радости, Спасению, Восторгу и Очарованию.

Она сказала, что ее зовут Фертилити Холлис.

Я сказал, что меня зовут Тендер Бренсон. Более-менее похоже на настоящее имя, на нормальное человеческое имя.

Она сказала, что отныне и впредь собирается приходить к склепу брата каждую неделю. И пообещала прийти в следующую среду.

Психолог спрашивает:

— Прошло уже десять лет. А ты до сих пор не желаешь открыться и поделиться своими чувствами о погибшей семье. Вот скажи: почему?

И я говорю: я, конечно, жутко извиняюсь, но мне пора возвращаться к работе. Я говорю, что наш час закончился.

41

Пока еще не слишком поздно, пока до падения моего самолета еще далеко, нужно, наверное, объяснить, что у меня за имя. Тендер Бренсон. На самом деле это не имя. Это скорее определение моего положения в общине. Как если бы кто-то во внешнем мире назвал ребенка Лейтенант Смит или Епископ Джонс. Или Губернатор Браун. Доктор Мур. Шериф Петерсон.

Единственными именами в общине Церкви Истинной Веры были фамилии. Фамилию в семье получали по мужу. Фамилия служила для обозначения собственности. Фамилия была ярлыком.

Моя фамилия — Бренсон.

Мое положение — Тендер Бренсон. Это самое низкое положение.[4]

Однажды психолог спросила меня, не была ли фамилия чем-то вроде передаточной надписи на ценной бумаге или, может быть, клеймом проклятия, когда родители отдавали своих сыновей и дочерей на работу во внешний мир.

После массовых самоубийств представления о нашей Церкви во внешнем мире стали такими же мрачными и зловещими, как и представления моего брата Адама о людях за пределами общины.

Во внешнем мире, рассказывал брат, люди не знают стыда. Они, словно животные, неразборчивы в половых связях и совокупляются с незнакомцами прямо на улицах.

А потом люди из внешнего мира станут спрашивать у меня, не влияли ли наши фамилии на стоимость трудового контракта. Может быть, внутри общины существовала некая градация, и члены определенных семей получали более выгодные контракты по сравнению с остальными?

Эти люди обычно спрашивают у меня, не случалось ли у нас такого, чтобы отцы из общины брюхатили собственных дочерей, дабы увеличить приток наличности. Они спрашивают, не кастрировали ли у нас тех детей, которым не разрешалось жениться, имея в виду — не кастрирован ли я. Они спрашивают у меня, мастурбировали или нет юноши нашей Церкви, или, может, они развлекались с домашней скотиной или даже друг с другом, имея в виду — занимался ли этим я.

Что я делал. Как жил. Что со мной было.

Незнакомые люди не стесняются спрашивать у меня, девственник я или нет.

Я не знаю. Забыл. И вообще это не ваше дело.

Кстати для сведения: мой старший брат Адам Бренсон старше меня всего-то на три минуты и тридцать секунд, но по понятиям Церкви Истинной Веры эти три с половиной минуты — все равно что три с половиной года.

Доктрина Истинной Веры не признает никаких вторых мест.

Во всех семьях Истинно Верующих сына-первенца называли Адамом, и это он, Адам Бренсон, должен был унаследовать нашу землю на территории общины.

Всех сыновей после Адама называли Тендерами. В нашей семье, семье Бренсонов, я был просто одним из восьми, если не больше, Тендеров Бренсонов, которых мои родители отпустили во внешний мир в качестве миссионеров труда.

Всех дочерей, с первой и до последней, называли Бидди.

Тендеры — это те, кто обслуживает других.

Бидди исполняют чужие распоряжения. Как говорится, Бидди исполнит все в лучшем виде.

Можно предположить, что оба слова — это какой-то жаргон, может быть, сокращения от длинных традиционных имен, но я не знаю, от каких именно.

Я знаю только, что, если церковные старейшины решали, что Бидди Бренсон должна выйти замуж за Адама из какой-то другой семьи, ее имя — на самом деле ее положение в семье — менялось на Оту.

Когда Бидди Бренсон выходит замуж за Адама Макстона, она становится Отой Макстон.

Родителей этого Адама Макстона тоже зовут Адам Макстон и Ота Макстон, пока у их сына и его молодой жены не появится первый ребенок. После рождения первого внука — или внучки — к ним следует обращаться старейшина Макстон, причем не только к нему, но и к ней тоже.

Хотя в большинстве семей старейшина-мать просто не доживает до того дня, когда у ее первого сына появляется первый ребенок, — если все время рожать и рожать без продыху, тут никакого здоровья не хватит.

Так что почти все старейшины были мужчины. Мужчина мог стать старейшиной уже в тридцать пять лет — если как следует поторопиться.

Это не так уж и сложно.

Во внешнем мире все гораздо сложнее: все эти родители, дедушки, бабушки, прадедушки, прабабушки, тети, дяди, племянники и племянницы — и у всех разные имена.

В Церкви Истинной Веры твое имя сразу же говорило другим о твоем положении. Тендер или Бидди. Адам или Ота. Или старейшина. Твое имя сразу же говорило тебе, как пройдет твоя жизнь.

Люди спрашивают у меня, как я отнесся к тому, что меня лишили права на собственность и права создать семью лишь потому, что мой брат появился на свет раньше на три с половиной минуты. Они говорят: ты, наверное, просто бесился от ярости? И я научился отвечать им: да. Потому что они хотят это услышать. Люди из внешнего мира. Но это неправда. Я никогда не бесился от ярости.

С тем же успехом можно беситься от ярости, что ты родился с такими короткими пальцами и поэтому не смог стать профессиональным скрипачом и играть в оркестре.

С тем же успехом можно сокрушаться, что тебе достались такие родители, а ведь могли бы достаться совсем другие: выше ростом, стройнее фигурой, сильнее, счастливее. Очень многое в этой жизни от тебя не зависит.

Все дело в том, что Адам родился раньше меня. Он был первым. И, может быть, Адам завидовал мне, что я уеду из общины и увижу внешний мир. Когда я собирался в дорогу, Адам готовился к свадьбе с Бидди Глисон, которую видел до этого лишь пару раз.

У церковных старейшин хранились сложные схемы, кто на какой бидди женился, чтобы в брак не вступили люди, которых во внешнем мире называют «двоюродными» братьями и сестрами. Как только Адамы из нового поколения приближались к семнадцатилетнему возрасту, старейшины подбирали им жен из семей, предельно далеких от их родословной. Как только Адамы из нового поколения вступали в брачный возраст, в общине начиналась пора свадеб. Всего у нас было около сорока семей, и когда новому поколению Адамов приходила пора жениться, скромные свадебные торжества проходили почти в каждом доме. Но для всех тендеров и всех бидди это был чужой праздник. Разве что в щелочку подглядеть.

Если ты была бидди, ты хотя бы могла мечтать, что когда-нибудь это случится с тобой.

Если ты был тендером, ты даже и не мечтал.

40

Сегодня мне снова звонят, как всегда. За окном — полнолуние. Люди готовы свести счеты с жизнью из-за плохих оценок в школе. Из-за неурядиц в семье. Из-за проблем с бойфрендом. Из-за дурацкой никчемной работы. Они все звонят и звонят, а я пытаюсь поджарить себе на ужин две украденные отбивные из молодого барашка.

Люди звонят из других городов, причем стараются позвонить за мой счет, и телефонистка спрашивает у меня, согласен ли я оплатить вызов от очередного анонимного страдальца, вопиющего о помощи.

Сегодня вечером я собираюсь опробовать новый способ, как есть лосося en croute[5] такой эротичный поворот запястья, эффектный и утонченный жест для людей, на которых я работаю, чтобы они смогли поразить остальных гостей на своем следующем званом ужине. Маленькая хитрость. Застольный эквивалент бальных танцев. Я прикидываю, как лучше всего подносить ко рту лук в белом соусе, чтобы это смотрелось изысканно и элегантно. Я уже довел почти до совершенства безотказный прием, как подцепить лук, чтобы не загрести слишком много соуса, и тут опять зазвонил телефон.

Звонит парень и говорит, что он завалил экзамен по алгебре.

Отвечаю ему по привычке: убей себя.

Звонит женщина и говорит, что дети ее совершенно не слушаются.

Говорю, не задумываясь: убей себя.

Звонит мужчина и говорит, что у него не заводится машина.

Убей себя.

Звонит женщина и спрашивает, когда начинается последний сеанс.

Убей себя.

Она говорит:

— Это 555-13-27? Это кинотеатр «Мурхаус»?

Я говорю: убей себя. Убей себя. Убей себя.

Звонит девушка и спрашивает:

— А умирать — это больно?

Больно, милая, говорю, очень больно. Но жить — гораздо больнее.

— Просто мне интересно, — говорит она. — На прошлой неделе мой брат покончил с собой.

Кажется, это Фертилити Холлис. Я спрашиваю, сколько лет было брату? Стараюсь по возможности изменить голос, чтобы она меня не узнала.

— Двадцать четыре. — Она не плачет или что-то такое. У нее совершенно нормальный голос, как будто она не особенно-то и расстроена.

Ее голос наводит на мысли о ее губах, наводит на мысли о ее дыхании, наводит на мысли о ее груди.

Первое послание к Коринфянам, глава шестая, стих восемнадцатый:

«Бегайте блуда… блудник грешит против собственного тела».

Я говорю ей своим измененным голосом: расскажи, что ты чувствуешь.

— Я никак не могу решиться, — говорит она. — Никак не выберу подходящий момент. Весенний семестр уже на исходе, и я ненавижу свою работу. У меня скоро кончится срок аренды квартиры. На той неделе истекает последний срок моих водительских документов. Если я вообще собираюсь покончить с собой, то сейчас, кажется, самое что ни на есть подходящее время.

Есть много веских причин, чтобы жить, говорю я, очень надеясь, что она не попросит их перечислить. Я спрашиваю: а что, больше нет никого, кто разделял бы ее скорбь по брату? Может быть, кто-то из старых друзей ее брата, кто поддержал бы ее в это трудное время?

— Вообще-то нет.

Я спрашиваю: а что, больше никто не приходит на могилу ее брата?

— Нет.

Я спрашиваю: неужели вообще никто? Больше никто не кладет цветы на его могилу? Никто из его старых друзей?

— Нет.

Кажется, я произвел на нее неизгладимое впечатление.

— Нет, — говорит она, — погодите. Был там один странный парень.

Замечательно. Значит, я странный.

Я спрашиваю: что значит странный?

— Помните этих сектантов, которые все покончили самоубийством? — говорит она. — Лет семь-восемь назад. Весь городок, все до единого человека — они собрались в церкви и выпили яд, и ФБР обнаружило их уже мертвыми. Они лежали на полу, держась за руки. Так вот этот парень напомнил мне тех людей. И даже не столько из-за своей нелепой одежды, сколько из-за прически. Как будто он стриг себя сам, с закрытыми глазами.

Это было десять лет назад, и мне сейчас хочется лишь одного — бросить трубку.

Вторая книга Паралипоменон, глава двадцать первая, стих девятнадцатый:

«…выпали внутренности его…»

— Алло, — говорит она. — Вы еще там?

Да, говорю. Что еще?

— Ничего, — говорит она. — Он просто пришел к склепу брата с огромным букетом цветов.

Ну вот, говорю я. Как раз такой чуткий и преданный человек ей и нужен.

Она говорит:

— Вряд ли.

Я спрашиваю: ты замужем?

— Нет.

С кем-то встречаешься?

— Нет.

Тогда узнай этого парня получше, говорю я. Пусть ваша общая потеря вас сблизит. Может, у вас даже что-то получится. И этот роман даст ей сил пережить горе.

— Вряд ли, — говорит она. — Ты бы видел этого парня. Я в том смысле, что я всегда подозревала, что мой брат, может быть, гей, и когда я увидела этого парня с цветами, это лишь подтвердило мои подозрения. К тому же он совершенно непривлекательный.

Плач Иеремии, глава вторая, стих одиннадцатый:

«…волнуется во мне внутренность моя, изливается на землю печень моя…»

Я говорю: может быть, если он сделает нормальную стрижку… Ты могла бы ему помочь. Помочь переделать себя.

— Вряд ли, — говорит она. — Этот парень — он просто урод. У него кошмарная стрижка и эти длинные бакенбарды, они доходят почти до рта. И это совсем не тот случай, когда волосы на лице — это как макияж у женщин, ну, когда мужики специально не бреются, чтобы скрыть недостатки лица… ну там, двойной подбородок или невыразительные скулы. Чтобы скрыть недостатки и подчеркнуть достоинства. А у того парня подчеркивать нечего, то есть вообще никаких достоинств. И к тому же он гей.

Первое послание к Коринфянам, глава одиннадцатая, стих четырнадцатый:

«Не сама ли природа учит вас, что если муж растит волосы, то это бесчестье для него».

Я говорю: у нее нет доказательств, что он мужеложец.

— А какие тебе нужны доказательства?

Я говорю: спроси у него самого. Вы же еще увидитесь?

— Ну, — говорит она, — я сказала ему, что приду в мавзолей на следующей неделе, но я не знаю. Я просто так это сказала — просто чтобы отделаться. Он был такой жалкий, такой несчастный. Целый час ходил за мной по мавзолею.

Но ей все равно надо с ним встретиться, говорю я. Она обещала. Подумай хотя бы о Треворе, о своем мертвом брате. Как бы Тревор отнесся к тому, что она обманула его единственного верного друга?

Она спрашивает:

— Откуда ты знаешь, как его зовут?

Кого?

— Моего брата Тревора. Ты назвал его по имени.

Так она же сама мне сказала, говорю я. В самом начале. Тревор. Двадцать четыре года. Покончил с собой на прошлой неделе. Гомосексуалист. Вероятно. У него был тайный любовник, которому теперь отчаянно необходимо выплакаться у нее на плече.

— Ты все запомнил? А ты умеешь слушать, — говорит она. — Поразительно просто. А внешне ты как?

Внешне я страшный, смотреть противно. Настоящий урод. Прическа кошмарная. Прошлое мерзкое. В общем, я ей не понравлюсь.

Я спрашиваю про того друга ее брата Тревора, может быть, даже любовника, теперь овдовевшего, — она собирается с ним увидеться на той неделе, как обещала?

Она говорит:

— Я не знаю. Может быть. Я с ним увижусь, если ты кое-что для меня сделаешь прямо сейчас.

Просто имей в виду, говорю я ей. Сейчас у тебя есть шанс помочь человеку, скрасить его одиночество. У тебя есть замечательный шанс подарить любовь и поддержку кому-то, кто очень нуждается в этой любви.

— На хрен любовь, — говорит она, и теперь ее голос звучит так же глухо, как мой. — Скажи что-нибудь, чтобы я завелась.

Я не понимаю, что она имеет в виду.

— Ты все понимаешь, — говорит она.

Бытие, глава третья, стих двенадцатый:

«… жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел».

Послушай, говорю я. Я здесь не один. Нас здесь много — добровольцев, готовых выслушать и помочь.

— Ну давай, — говорит она. — Оближи мне грудь.

Я говорю, что она злоупотребляет моим природным сочувствием к ближнему. Я говорю, что сейчас брошу трубку.

Она говорит:

— Целуй меня всю.

Я говорю: я уже вешаю трубку.

— Грубее, — говорит она. — Делай это грубее. Совсем-совсем грубо. — Она смеется и говорит: — Лижи меня. Лижи меня. Лижи меня. Лижи. Меня.

Я говорю, что я вешаю трубку. Но продолжаю слушать.

Фертилити говорит:

— Ты же хочешь меня. Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделала. Ты же этого хочешь. Заставь меня сделать что-нибудь по-настоящему грязное.

И прежде чем бросить трубку я слышу, как Фертилити Холлис кричит с придыханием, как порнодива в момент оргазма.

Я вешаю трубку.

Первое послание к Тимофею, глава пятая, стих пятнадцатый:

«Ибо некоторые уже совратились вслед сатаны».

Я себя чувствую просто дешевкой, использованной дешевкой, как будто меня изваляли в грязи и унизили. Обманули, использовали и выбросили за ненадобностью.

Звонит телефон. Это она. Наверняка это она, так что я не беру трубку.

Телефон звонит весь вечер, а я сижу, чувствую себя обманутым и не смею ответить.

39

Наша первая встреча с психологом состоялась десять лет назад. Моя психолог — это реальная личность, у нее есть имя и свой офис, но я не буду вдаваться в подробности. Не хочу доставлять человеку лишние хлопоты. Ей хватает своих проблем. У нее есть диплом по специальности «социальный работник». Ей тридцать пять, и у нее нет постоянного мужика, одни преходящие. Десять лет назад ей было двадцать пять, она только-только окончила колледж, и ее сразу же нагрузили работой в рамках Федеральной программы поддержки уцелевших, определили ей сразу несколько подопечных.

Вот как все это было: в дом, где я тогда работал, пришел полицейский. Тогда, десять лет назад, мне было двадцать три года, и я по-прежнему работал на том же самом месте, что и вначале, потому что мной были довольны. Тогда я и вправду трудился на совесть. По-другому просто не умел. Лужайки вокруг того дома всегда были зеленые и идеально постриженные — такие мягкие и пушистые, как шуба из меха зеленой норки. И дом я содержал в безупречном порядке. Когда тебе двадцать три, ты искренне веришь, что можно вечно поддерживать высший уровень исполнения.

За спиной у того первого полицейского, у полицейской машины на подъездной дорожке, стояли еще двое в форме и мой будущий психолог.

Вы и представить себе не можете, как я был доволен своей работой — тогда, десять лет назад. Как я старался делать все хорошо. Всю жизнь в общине меня готовили к этой работе, к моей миссии в нечистом и грешном мире — убираться в чужих домах.

Когда люди, на которых я работал, переслали в общину мою зарплату за первый месяц, я буквально светился от счастья. Я искренне верил, что своими трудами помогаю создать Рай на земле.

Я не думал о том, как на меня смотрят люди: я одевался, как это было положено в нашей Церкви. Широкополая шляпа, мешковатые штаны без карманов. Белая рубаха с длинным рукавом. Даже в самую лютую жару, выходя на люди, я обязательно надевал коричневый пиджак и не обращал внимания на все те глупости, которые мне говорили.

— А вам разве можно носить рубашки с пуговицами? — спрашивали меня.

Это амишам нельзя.

— Вам надо носить какое-то особенное потайное исподнее?

Это, по-моему, про мормонов.

— А разве ваша религия не запрещает жить за пределами общины?

Это про меннонитов.

— Никогда раньше не видел живого хаттерита.

И теперь тоже не видишь.

Это было приятное ощущение — что ты выделяешься из всех, такой добродетельный и таинственный. И все на тебя смотрят. Ты — как свет, сияющий в ночи. Торчишь у них перед глазами, словно нарыв на пальце. Ты — тот самый единственный праведник, из-за которого Бог пощадит Содом и Гоморру в торговом центре на Валлей-Пласа.

Ты — всеобщий спаситель, пусть даже об этом никто не знает. В душный и знойный день ты в своем шерстяном пиджаке был как мученик, горящий на костре.

Но еще даже приятнее было встретить кого-то, кто одет так же, как ты. В коричневые штаны или коричневое платье и коричневые бесформенные ботинки, которые носили мы все — и мужчины, и женщины. Когда ты встречал человека, одетого так же, как ты, вам можно было поговорить. Во внешнем мире нам разрешалось сказать друг другу лишь несколько фраз. Поэтому никто не спешил — начинал медленно и обстоятельно и не торопился закончить фразу. Выходить на люди допускалось в единственном случае: в магазин за покупками — при условии, что тебе доверяли деньги.

Если ты встречал кого-то из своей церкви во внешнем мире, ты мог сказать:

Да будет вся твоя жизнь беззаветным служением.

Ты мог сказать:

Благословен Господь, надзирающий за трудами нашими.

Ты мог сказать:

Пусть все спасутся трудами нашими и усилиями.

И ты мог сказать:

Пусть смерть застанет тебя лишь тогда, когда ты исполнишь работу свою до конца.

Вот все, что нам разрешалось сказать друг другу.

Ты встречал человека такого же праведного и вспотевшего в наряде, предписанном церковью, и еще до того, как начать разговор, ты прокручивал в голове эти четыре фразы. Вы бросались навстречу друг другу, но прикасаться друг к другу вам было нельзя. Никаких объятий. Никаких рукопожатий. Ты произносишь какую-то фразу из четырех разрешенных. Человек произносит другую фразу. Вы будете долго ходить бок о бок туда-сюда, пока каждый из вас не скажет еще по фразе. Вы оба не поднимаете головы, оба смотрите только под ноги. А потом каждый из вас возвращается к своей работе.

И это — лишь малая часть малой части всех правил, которые ты должен держать в голове. Половина того, чему нас учили в общине, — это правила, установления и положения церковной доктрины. Вторая половина — курс домоводства.

Домоводство включало в себя: садоводство, этикет, уход за изделиями из ткани, все виды уборки, плотничье дело, шитье и вязание, уход за домашними животными, арифметика, выведение пятен и терпимость.

Среди правил для жизни во внешнем мире было, в частности, и такое: раз в неделю писать письмо с исповедью церковным старейшинам. Воздерживаться от конфет. Не пить, не курить. Всегда одеваться опрятно и чисто. Не смотреть телевизор, не слушать радио, не ходить в кино. Не вступать в половые связи.

От Луки, глава двадцатая, стих тридцать пятый:

«А сподобившиеся достигнуть того века и воскресения из мертвых ни женятся, ни замуж не выходят».

Согласно старейшинам Церкви Истинной Веры, воздержание — это ничуть не сложнее сознательного отказа играть в бейсбол.

Просто скажи: нет.

Было еще много правил, всех и не перечислишь. Не дай Бог, ты пойдешь танцевать. Не дай Бог, ты съешь сахар-рафинад. Или вдруг запоешь. Но самое главное правило было такое:

Если братья и сестры из нашей общины почувствуют в сердце своем, что Господь призывает их, то возрадуйся всей душой, ибо близится Поход в Небеса. Когда гибель мира станет уже неизбежной, восславь Господа нашего и обрети избавление от жизни бренной, предавшись в руки Создателя, аминь.

И если такое случится, ты должен последовать за остальными.

Не важно, что ты далеко от общины. Не важно, что ты много лет проработал во внешнем мире. Поскольку братьям и сестрам Церкви Истинной Веры запрещено слушать радио и смотреть телевизор, может пройти не один год, пока все члены общины узнают про Поход в Небеса. Это так называлось, согласно церковной доктрине. Поход в Небеса. Бегство в Египет. Исход из Египта. В Библии все постоянно куда-то идут. С места на место.

Может пройти много лет, пока ты узнаешь, но когда ты узнаешь, ты должен немедленно застрелиться или выпить отраву, утопиться, повеситься, вскрыть себе вены, броситься с моста или крыши.

Уйти следом за всеми. На Небеса.

Вот почему те четверо, трое полицейских и психолог, приехали, чтобы меня забрать.

Полицейский сказал:

— У нас для вас неприятные новости. — И я сразу понял, что меня бросили одного.

Это была гибель мира, апокалипсис. Поход в Небеса, и, несмотря на все, что я сделал, несмотря на все деньги, которые я заработал для Церкви, Рай на земле не настанет.

Прежде чем я успел заговорить, психолог шагнула вперед и сказала:

— Мы знаем, что вы сейчас должны сделать. Знаем, на что вас запрограммировали. И мы будем пристально наблюдать за вами, чтобы этого не произошло.

На то время, когда в общине объявили Поход в Небеса, во внешнем мире работали около полутора тысяч братьев и сестер Церкви Истинной Веры. Через неделю их осталось шестьсот. Через год — четыреста.

С тех пор даже двое психологов покончили самоубийством.

Меня, как и большинство остальных уцелевших, нашли по тем исповедальным письмам, которые мы ежемесячно отсылали церковным старейшинам. Мы даже не знали, что пишем письма и перечисляем зарплату на счета людей, которых уже нет на свете, которые отбыли на Небеса. Мы не знали, что каждый месяц психологи из социальной службы читают наши признания, сколько раз мы чертыхнулись и сколько раз нас посещали нечистые мысли. Так что психолог знала обо мне все. Ничего нового о себе я бы ей не открыл.

Прошло десять лет, но уцелевшие между собой не общаются. Потому что при встрече мы не испытываем ничего, кроме смущения и досады. Потому что мы клятвопреступники, мы не исполнили наш самый главный обет. Нам больно и стыдно — за себя. Нам досадно и горько — друг за друга. Те из уцелевших, кто до сих пор носит одежду по установлению церкви, носят ее для того, чтобы выставить напоказ свою боль. Одеться в рубище, посыпать голову пеплом. Они не сумели спастись. Они проявили преступную слабость. Церкви нет, стало быть, нет и правил, но это уже не важно. Нам всем обеспечен экспресс прямиком до Ада.

Я тоже был слаб.

Я дал увезти себя в город на заднем сиденье полицейской машины. Психолог сидела рядом. Она сказала:

— Вы были невинной жертвой жестокого, изуверского культа, в вас подавили всю волю, но мы вам поможем вновь обрести себя.

С каждой минутой я был все дальше и дальше от того, что я должен был сделать.

Психолог сказала:

— Насколько я понимаю, у вас проблемы с мастурбацией. Не хотите об этом поговорить?

С каждой минутой мне становилось все трудней и трудней сделать то, что я поклялся сделать при крещении. Застрелиться, зарезаться, удавиться, истечь кровью, прыгнуть с моста или крыши.

Мир за окном полицейской машины несся мимо — так быстро, что у меня потемнело в глазах.

Психолог сказала:

— До сих пор ваша жизнь была сущим кошмаром, но теперь все будет в порядке. Вы меня слышите? Подождите немного, и все с вами будет в порядке.

Это было почти десять лет назад, и я жду до сих пор.

Она в этом не виновата, конечно. Но никто ее за язык не тянул.

Прошло десять лет, и почти ничего не изменилось. Десять лет терапии — а я каким был, таким, в сущности, и остался. Не продвинулся ни на шаг. Так что повода для празднования я не вижу.

Мы по-прежнему вместе. Сегодня — наш еженедельный сеанс номер пятьсот какой-то, и сегодня мы с ней общаемся в синей гостевой ванной. Помимо синей, есть еще зеленая, белая, желтая и лиловая гостевые ванные. Вот сколько денег у этих людей. Психолог сидит на краю ванны, налитой на пару дюймов теплой водой. Она сидит на краю ванны, опустив в воду босые ноги. Ее туфли стоят на крышке унитаза. Там же стоит и ее бокал для мартини с коктейлем из белого рома с гранатовым сиропом, с колотым льдом и мелким сахаром. После каждой пары вопросов она берет бокал за ножку и подносит к губам, в той же руке она держит ручку, так что ручка и ножка бокала перекрещиваются на манер палочек для еды.

Она говорит, что рассталась с очередным бойфрендом.

Сейчас она еще, не дай Бог, скажет, что ей тоже нужна терапия, и предложит помочь мне с уборкой.

Она отпивает еще глоток. Ставит бокал на место. Я что-то ей отвечаю, и она что-то пишет в своем желтом блокноте, который держит на коленях, потом задает мне очередной вопрос, берет бокал, отпивает глоток. Под толстым слоем косметики ее лицо кажется неживым, словно оштукатуренным.

Ларри, Барри, Джерри, Терри, Гари — я уже путаюсь в ее бывших бойфрендах. Она говорит, что теряет бойфрендов примерно с такой же скоростью, с какой теряет своих подопечных.

Она говорит, что на этой неделе цифры опять изменились. Уцелевших осталось сто тридцать два человека по стране в целом, но коэффициент самоубийств снова выравнивается.

Согласно моему сегодняшнему расписанию, я сейчас чищу синюю плитку на полу — такие маленькие шестигранные плиточки. Мне нужно вычистить все зазоры. Более триллиона миль тонких полосок цементного раствора. Если вытянуть их в одну линию, получится десять расстояний до Луны и обратно, и всё — в черной плесени. Я окунаю зубную щетку в нашатырный спирт и соскребаю налет. Запах аммиака, смешанный с запахом дыма от сигареты психолога, вызывает во мне неприятную слабость и учащенное сердцебиение.

В голове все плывет. Аммиак. Сигаретный дым. Фертилити Холлис продолжает названивать мне домой. Я не решаюсь взять трубку, но я доподлинно знаю, что это она.

— В последнее время тебя не донимали какие-нибудь незнакомые люди? — спрашивает психолог.

Она спрашивает:

— Тебе никто не звонил с угрозами?

Когда она разговаривает вот так, с сигаретой во рту, она похожа на пса, который рычит на тебя, попивая розовый мартини. Затяжка, глоток, вопрос; дышать, пить, говорить — она демонстрирует все основные способы применения человеческого рта.

Раньше она не курила, но в последнее время все чаще и чаще она говорит мне, что ей страшно стареть.

— Может быть, если бы у меня в жизни сложилось хоть что-то… — говорит она, доставая из пачки новую сигарету. А потом что-то вдруг начинает пищать — бип, бип, бип, — и она нажимает на кнопочку у себя на часах, и писк прекращается. Она тянется за своей большой сумкой, что стоит на полу возле унитаза, и достает пластмассовый бутылек. — Имипрамин, — говорит она. — Извини, но тебе я его предложить не могу.

В самом начале работы программы поддержки всем уцелевшим выдавали успокоительные препараты: ксанакс, прозак, валиум, имипрамин. План провалился, потому что многие подопечные копили свои еженедельные дозы в течение трех, шести или восьми недель, в зависимости от веса, а потом просто глотали все разом, запивая неразбавленным виски.

С подопечными в плане лекарств ничего не вышло, зато хоть психологам стало хорошо.

— Ты не замечал, за тобой не следили? — спрашивает она. — Кто-нибудь с пистолетом или с ножом, поздно вечером, когда ты идешь от автобусной остановки?

Я скребу зубной щеткой зазоры между плитками на полу, от черного — до коричневого, от коричневого — до белого, и говорю: а почему ты об этом спрашиваешь?

Она говорит:

— Просто так.

Нет, говорю, мне никто не угрожал.

— Я пыталась тебе позвонить на неделе, но ты не брал трубку, — говорит она. — Что происходит?

Я говорю: ничего.

На самом деле я не отвечаю на звонки, потому что не хочу разговаривать с Фертилити Холлис, пока не встречусь с ней лично. В тот раз, по телефону, она казалась такой возбужденной, прямо бешеной в плане секса, так что я не могу рисковать. Тут я соперничаю сам с собой. Я не хочу, чтобы она влюбилась в меня в виде голоса в телефоне и в то же время отвергла меня как реального человека. Лучше всего, если мы с ней вообще больше не будем общаться по телефону. Живой я — странный, придурочный, жуткий, уродливый — уж никак не смогу соответствовать ее фантазиям, поэтому у меня есть план, кошмарный план, как заставить ее меня возненавидеть и в то же время влюбиться в меня без памяти. Соблазнить ее, не соблазняя. Привлечь к себе, не привлекая.

— Когда тебя не бывает дома, — спрашивает психолог, — у кого-то еще есть доступ к продуктам, которые ты ешь?

Завтра мы встречаемся с Фертилити Холлис в мавзолее, если, конечно, она придет. И я приступлю к выполнению первой части моего плана.

Психолог спрашивает:

— Тебе не приходили какие-то письма с угрозами или просто странные письма от неизвестных людей?

Она спрашивает:

— Ты вообще меня слушаешь?

Я спрашиваю: к чему все эти вопросы? Я говорю: если ты мне сейчас не ответишь, что происходит, я выпью эту бутыль нашатырного спирта у тебя на глазах.

Психолог смотрит на часы. Стучит ручкой по своему блокноту, потом глубоко затягивается и медленно выдыхает дым. Я жду.

Если ты действительно хочешь помочь, говорю я и вручаю ей зубную щетку, тогда давай чисти.

Она отставляет бокал и берет щетку. Сосредоточенно трет дюйм раствора на стыке двух плиточек на стене. Оборачивается ко мне и смотрит, потом снова трет. Потом снова смотрит.

— Ух ты, — говорит. — Получается. Смотри, как чисто. — Она по прежнему сидит на краю ванной, опустив ноги в воду, но теперь она подается вперед, чтобы было удобнее достать до стены. Она трет еще. — Господи, я и забыла, как это здорово, когда ты что-то делаешь и у тебя сразу все получается.

Она даже не замечает, что я сам ничего не делаю. Я просто сижу на корточках и наблюдаю, как она рьяно сражается с плесенью.

— Слушай, — говорит она, продолжая тереть. — Может быть, это все и неправда, но тебе надо об этом знать. Для твоей же пользы. Тебе может грозить опасность.

Вообще-то она не должна мне об этом рассказывать, но некоторые из последних самоубийств среди уцелевших выглядят подозрительно. С большинством самоубийств все в порядке: это самые обыкновенные, заурядные и повседневные самоубийства. Но было несколько странных случаев, причем между нормальными самоубийствами. Например, человек-правша застрелился левой рукой. Женщина повесилась на поясе от халата, но у нее была вывихнута рука, а на обоих запястьях были синяки.

— Таких случаев немного, — говорит психолог, продолжая тереть. — Но они есть.

Поначалу никто из занятых в программе не обратил на это внимания, говорит она. Самоубийства — они и есть самоубийства, и особенно среди данной категории подопечных. Самоубийства случаются волнами. Это как стадное чувство. Стихийный массовый исход. Смерть одного влечет за собой еще двадцать смертей. Как лемминги.

Желтый блокнот, что лежал у нее на коленях, падает на пол. Она говорит:

— Самоубийство заразно.

В этих ложных самоубийствах, говорит она, прослеживается определенная тенденция. Похоже, они происходят тогда, когда затухает волна естественных самоубийств.

Я говорю: что это значит, ложные самоубийства?

Я тайком отпиваю ее мартини. Вкус какой-то непонятный, похоже на ополаскиватель для рта.

— Это значит — убийства, — говорит психолог. — Есть вероятность, что кто-то убивает оставшихся уцелевших, но так, чтобы это смотрелось как самоубийство.

Когда спадает волна настоящих самоубийств, происходит несколько убийств, чтобы дать толчок новой волне самоубийств. После двух-трех убийств, которые выглядят самоубийствами, самоубийства опять обретают свежесть и привлекательность, и еще дюжина уцелевших на этой волне сводит счеты с жизнью.

— В общем-то можно представить себе убийцу, одного человека или даже целую группу, так сказать, боевой отряд Церкви, которые следят за тем, чтобы все братья и сестры непременно отправились на Небеса все вместе, — говорит психолог. — Звучит глупо, да и отдает паранойей, но это вполне логично.

Поход в Небеса.

Так почему она задает мне все эти вопросы?

— Потому что сейчас как раз такой период, когда волна настоящих самоубийств резко пошла на спад, — говорит она. — В последнее время самоубийства случаются все реже и реже. И если убийца действительно существует, сейчас он снова начнет убивать, чтобы поднять коэффициент естественных самоубийств. Причем убийства случаются по всей стране, — говорит она, продолжая тереть. Она окунает щетку в нашатырный спирт. Одной рукой держит дымящуюся сигарету, другой рукой сосредоточенно натирает стыки между плитками. Она говорит: — И в них нет какой-то определенной системы. Убивают мужчин и женщин. Старых и молодых. Тебе следует поостеречься, потому что ты можешь быть следующим.

Единственный новый человек, с кем я познакомился за последние месяцы, это Фертилити Холлис.

Я спрашиваю у психолога, поскольку она женщина и все такое: что женщинам нравится в мужчинах? В смысле, как должен выглядеть мужчина, чтобы понравиться женщине? Что хотят видеть женщины в своем сексуальном партнере?

Она продолжает тереть стену щеткой, оставляя за собой изогнутый след ослепительно белого раствора в зазорах между плитками.

— И вот еще что, — говорит она, — всему этому может быть и вполне естественное объяснение. Может, никто и не собирается тебя убивать. Может, тебе вообще не о чем беспокоиться.

38

В мои обязанности по работе входит, помимо прочего, и уход за садом, так что я опрыскиваю все живые растения двойной по сравнению с рекомендованной дозой ядохимикатов: и сорняки, и нормальные растения без разбору. Потом подправляю клумбы с искусственными шток-розами и шалфеем. В этом сезоне я имитирую деревенский садик. В прошлом году у меня был искусственный французский цветник. В позапрошлом — японский сад сплошь из пластиковых растений. Работа несложная: выдернуть из земли все цветы, разобрать их и повтыкать обратно, только расположив по-другому. Поддерживать их в порядке совсем не трудно. Поблекшие цветы надо просто подкрасить аэрозольной краской.

Чтобы шелковые цветы не мохрились по краям, их надо смазать прозрачным мебельным лаком или побрызгать лаком для волос.

Искусственный тысячелистник и пластиковые настурции надо периодически поливать из шланга, чтобы не скапливалась пыль. Искусственные розы, закрепленные на отравленных мертвых кустах, надо немного ароматизировать, чтобы они пахли розами.

Какие-то синие птицы расхаживают по лужайке, как будто ищут в траве потерянные контактные линзы.

Чтобы ароматизировать розы, я выливаю остатки ядохимиката из баллончика с распылителем и заливаю туда три галлона воды и пол флакона «Eternity» от Кельвина Кляйна. Искусственные маргаритки я сбрызгиваю раствором ванилина. Искусственные астры — туалетной водой «White Shoulders». Почти для всех остальных цветов я использую аэрозольные освежители воздуха с цветочным запахом. Для тимьяна лимоннопахнущего — мебельный лак «Лимонный».

Согласно моему плану по обхаживанию Фертилити Холлис, я должен предстать перед ней настоящим уродом. Специально. Таким грязным, немытым чудовищем. И хотя очень трудно испачкаться должным образом, когда ты садовничаешь, не прикасаясь к земле, от меня пахнет едкими ядохимикатами и нос у меня обгорел на солнце. Проволочным стебельком пластиковой каллы я расковыриваю твердую землю и растираю ее себе по волосам. Потом скребу по земле пальцами, чтобы набрать грязь под ногти.

Я не буду стараться как-то себя приукрасить перед Фертилити Холлис. Упаси Боже, только этого мне не хватало. Если я стану стремиться к тому, чтобы как-то себя приукрасить, — это будет самый проигрышный ход. Это будет большой ошибкой: расстараться и принарядиться, хорошо причесаться, может быть, даже тайком позаимствовать у человека, на которого я работаю, какой-нибудь шикарный костюм, что-нибудь из натурального хлопка в пастельных тонах, почистить зубы, побрызгаться этой штукой, которая называется «дезодорант», и заявиться в Мемориальный мавзолей Колумбии на свое второе свидание все тем же уродом, но с явными признаками того, что я очень старался как-то скрасить свое уродство.

Так что вот он я. Прошу любить и жаловать. Лучше уже не будет. Либо принимайте таким, какой есть, либо скажем друг другу «прощай».

Как будто мне все равно, что она обо мне подумает.

Хорошо выглядеть — это не моя задача. Моя задача — выглядеть так, как будто во мне присутствует неиспользованный потенциал. Мне хочется выглядеть настоящим. Естественным. Вот к чему я стремлюсь. Мне хочется выглядеть как «сырой» материал. Не отчаявшимся неудачником, которому необходима помощь, а человеком, в котором таится немалый потенциал для развития. Конечно, мне хочется выглядеть так, чтобы она поняла, что я стою ее внимания. Уже постиранный, но пока еще не отутюженный. Чистый, но не лакированный. Уверенный в себе, но скромный.

Я хочу выглядеть честным. А правда — она не сверкает и не блестит.

Пассивная агрессия в действии.

Задумка такая: пусть мое уродство работает мне на пользу. Исходная планка специально занижена, чтобы контраст был сильнее — контраст с тем, что будет потом. До и После. Лягушонок и Принц.

Среда, два часа пополудни. Согласно моему сегодняшнему расписанию, я сейчас перекладываю ковер в розовой гостиной, чтобы ворс дольше не вытаптывался. Для этого нужно перетащить всю мебель в соседнюю комнату, в том числе — и пианино. Свернуть ковер. Свернуть подкладку под ковер. Пропылесосить. Протереть пол влажной тряпкой. Ковер немаленький: двенадцать на шестнадцать футов. Потом надо переложить подкладку под ковер и развернуть ее. Переложить и развернуть ковер. Втащить всю мебель обратно.

Согласно моему сегодняшнему расписанию, это займет не более получаса.

Вместо этого я распушаю притоптанные участки и развязываю узелок на бахроме, который завязали хозяева. Те люди, на которых я работаю. Потом я завязываю узелок на бахроме, только с другого конца ковра, так что все это смотрится так, как будто ковер и вправду переложили. Слегка сдвигаю всю мебель и кладу лед во вмятинки на ковре. Когда лед растает, придавленные ворсинки поднимутся, как будто так и было.

Я счищаю с ботинок блестящий крем. Встаю перед зеркальцем для макияжа, которым пользуется та женщина, на которую я работаю, и мажу себе в носу ее тушью, пока волосы у меня в ноздрях не становятся черными и густыми. Потом иду на автобусную остановку.

В рамках Федеральной программы поддержки уцелевших нам положен бесплатный проезд на автобусе. Проездной выдается на месяц. На билете стоит печать: собственность Министерства трудовых ресурсов.

Передаче другим лицам не подлежит.

Всю дорогу до мавзолея я убеждаю себя, что мне все равно, придет Фертилити или нет.

У меня в голове — полная каша из полузабытых молитв, которым меня научили в церковной общине. Мешанина из старых молитв и ектений.

Пусть моя жизнь состоит целиком из служения.

Пусть труды мои станут моей благодатью.

В трудах моих обрету я спасение.

Да не будет напрасным мое усилие.

Трудами своими да спасу я мир.

Но на самом деле я думаю: пожалуйста, пожалуйста, ну пожалуйста, пусть Фертилити Холлис придет.

Вхожу в мавзолей. Как всегда, там играют дешевые перепевы настоящей красивой музыки — чтобы тебе было не так одиноко. Все те же десять песен. Только мелодия, без слов. Их включают лишь в определенные дни. В старых галереях в крыле Безмятежности и Новой Надежды музыки нет вообще. Играет она очень тихо, так что надо прислушиваться, чтобы ее услышать.

Эта музыка — утилитарная и практичная, как обои на стенах. Музыка — как прозак или ксанакс для контроля над чувствами. Музыка — как освежитель воздуха.

Прохожу сквозь крыло Безмятежности и не вижу Фертилити. Прохожу через Веру, Радость и Покой, но ее нигде нет. Забираю с полочки у какого-то склепа букетик пластиковых роз, чтобы прийти не с пустыми руками.

Иду в направлении ненависти, злости, страха и смирения, и вот она, Фертилити Холлис, с ее огненно-рыжими волосами, стоит перед склепом 678 в Умиротворении. Она ждет, пока я к ней не подойду, ждет двести сорок секунд, а потом оборачивается и говорит: привет.

Это не может быть та же самая женщина, что кричала в оргазме в телефонную трубку.

Я говорю: привет.

У нее в руках — букетик каких-то искусственных цветов, ярко-оранжевых и вполне симпатичных, но я бы не стал воровать такие. Сегодня на ней платье из парчи типа той, из которой шьют шторы: белый узор на белом же фоне. Оно смотрится жестким и огнеупорным. Грязеотталкивающим и немнущимся. Скромная, как мать невесты на свадьбе, в своей плиссированной юбке и с длинными рукавами, она говорит:

— Тебе тоже его не хватает?

И я говорю:

— Кого?

— Тревора, — отвечает она. Она стоит босиком на каменном полу.

Ах да, Тревор, говорю я себе. Мой тайный любовник. Я и забыл.

А вслух говорю: да, мне тоже его не хватает.

Ее волосы — словно стог сена, оставленный на просушку.

— А он тебе не рассказывал про наш круиз?

Нет.

— Это было полностью незаконно.

Она смотрит вверх, на динамик под потолком, разрисованным облаками и ангелами. Из динамика льется тихая музыка.

— Сперва мы с ним брали уроки танцев. Мы выучили все бальные танцы. Как они там называются. Ча-ча-ча и фокстрот. Румба и свинг. Вальс. Вальс — это проще всего.

Ангелы на потолке играют нам свою музыку, играют почти минуту, они пытаются что-то сказать Фертилити, и она их слушает.

— Сейчас. — Она оборачивается ко мне. Забирает у меня цветы и кладет их вместе со своим букетом на ближайшую полку. Она говорит: — Ты же умеешь танцевать вальс, да?

Нет.

— Быть такого не может, чтобы ты знал Тревора и не умел танцевать вальс, — говорит она и качает головой.

Наверное, она представляет себе, как мы с Тревором вместе танцуем. Вместе смеемся. Занимаемся анальным сексом. Эти образы у нее в голове, они мне будут мешать. И еще — мысль о том, что я убил ее брата.

Она говорит:

— Разведи руки в стороны.

И я делаю так, как она говорит.

Она встает передо мной — лицом к лицу, близко-близко, почти вплотную — и кладет одну руку мне на шею. Другой рукой она берет мою руку и отводит ее в сторону. Она говорит:

— Свободную руку положи мне на лифчик.

И я делаю так, как она говорит.

— На спине! — говорит она и отстраняется от меня. — Положи руку мне на лифчик там, где он пересекается с позвоночником.

Я делаю так, как она говорит.

Теперь она объясняет, что делать с ногами. Шагнуть вперед левой ногой, потом — правой, потом подтянуть левую к правой, а она будет делать то же, но в противоположном направлении.

— Этот шаг называется «коробочка», — говорит она. — А теперь слушай музыку.

Она считает:

— Раз, два, три.

Музыка играет. Раз. Два. Три.

Мы считаем за разом раз, снова и снова, и на каждый раз делаем шаг. Мы танцуем. Цветы у склепов в стене как будто тянутся к нам лепестками. Мраморный пол под ногами — ровный и гладкий. Мы танцуем. Свет сочится сквозь витражи. Статуи стоят в своих нишах. Тихая музыка из динамиков отражается от камня слабеньким эхом, звук как будто плывет в восходящих и нисходящих воздушных потоках, мы — в окружении аккордов и нот. Мы танцуем.

— Что я помню про тот круиз, — говорит Фертилити, и ее рука лежит у меня в руке. — Помню лица пассажиров в последних спасательных шлюпках, когда их спускали на воду мимо окон танцевального зала. Все пассажиры были в оранжевых спасательных жилетах, и казалось, что людям отрезали головы и поставили их на большие оранжевые подушки, и они так смотрели на нас с Тревором, широко распахнув глаза, глаза были круглые, как у рыб, а мы с Тревором были внутри, в танцевальном зале, а корабль уже тонул.

Она была на тонущем корабле?

— На океанском лайнере, — говорит Фертилити. — Он назывался «Океанская экскурсия». Попробуй произнести это быстро три раза подряд.

И он тонул?

— Он был красивый, — говорит она. — Туроператор сразу нас предупредила, чтобы мы потом не ходили к ней плакаться. Это старый французский лайнер, сказала нам туроператор, только теперь его продали какой-то южноамериканской туристической фирме. Там все было отделано в стиле арт-деко. Такой ретро-трэш. Как будто Крайслер-билдинг опрокинули набок, и он теперь плавает по океану вдоль Атлантического побережья Южной Америки, катает аргентинцев из среднего класса с женами и детьми. Аргентинцы. Все светильники на стенах были из розового стекла, в форме бриллиантов огранки «маркиз». Весь корабль был освещен этим розовым бриллиантовым светом, а все ковры были в пятнах и с вытоптанными проплешинами.

Мы танцуем на месте, а потом начинаем поворачиваться.

Раз, два, три, шаг «коробочка». Вперед-назад — неуверенными шажками. Оторвать пятки от пола, и — поворот. Фертилити Холлис у меня в объятиях слегка изгибает спину. Еще поворот. И еще, и еще. Раз, два, три. Раз, два, три.

А Фертилити продолжает рассказывать, как уплыли последние шлюпки. Все шлюпки уплыли, остался лишь шлюпочный такелаж и пустые места, где когда-то стояли шлюпки. Был чудесный карибский вечер. Шлюпки плыли в закат, а люди в оранжевых спасательных жилетах сокрушались о потерянных драгоценностях и таблетках, у кого-то — реальных, у кого-то — придуманных. Скрестив пальцы, люди оплакивали потери.

Мы с Фертилити — раз, два, три — кружимся в вальсе; раз, два, три — кружимся в вальсе по мраморной галерее.

В истории Фертилити они с Тревором кружились в вальсе по паркету из красного дерева, а корабль уже кренился, и пол под ними кренился тоже, пол в Версальском танцевальном зале, на тонущем корабле, и корма задиралась, и четырехлопастные пропеллеры поднимались к вечернему небу. Легкие позолоченные стулья, стоявшие в танцевальном зале, сползли вниз и собрались под статуей Дианы, древнегреческой богини Луны. Оконные шторы из золотой парчи криво провисли. Они с Тревором были последними пассажирами на тонущем лайнере «Океанская экскурсия».

Генератор еще работал, потому что розовые люстры…

— С виду самые обыкновенные люстры, — говорит Фертилити, — только на кораблях они не болтаются, висят жесткие, как сосульки… — Так вот, люстры в Версальском танцевальном зале еще горели, а в динамиках, хотя они и потрескивали, играла музыка. Вальс за вальсом, они шли друг за другом и растворялись друг в друге, с Фертилити с Тревором кружились, кружились, кружились.

Как сейчас кружимся мы с Фертилити — кружимся, кружимся, кружимся, скользим носком к носку по полу мавзолея.

В трюме карибские воды уже заливали столовую Трианон[6], приподнимая края сотни льняных скатертей.

Все двигатели отключились, корабль просто дрейфовал.

Теплая голубая вода простиралась до самого горизонта во всех направлениях.

Под водой — пусть ее было совсем немного — паркет из красного дерева в танцевальном зале казался далеким и недостижимым. Последний взгляд на Атлантиду, когда соленые воды уже плещутся среди статуй и мраморных колонн, а Тревор с Фертилити вальсируют мимо последней легенды об исчезнувшей цивилизации, мимо золоченой лепнины и резных столиков, как во французских дворцах. Уровень моря поднимался по диагонали к парадным портретам королев в коронах, а корабль кренился, и из ваз высыпались цветы: розы, орхидеи и стебли имбиря падали в воду, где покачивались бутылки с шампанским, и Тревор с Фертилити кружились в вальсе, поднимая фонтаны брызг.

Металлический скелет корабля, его переборки под гобеленами и деревянной обшивкой дрожали и гулко стонали.

Я говорю: ты хотела утопиться?

— Не говори ерунды, — отвечает Фертилити. Ее голова лежит у меня на груди, она вдыхает мой ядовитый запах. — Тревор никогда не ошибался. Собственно, это его и сгубило.

В чем Тревор не ошибался?

Вообще ни в чем. Тревору Холлису снились сны. Например, ему снилось, что разбивается самолет. Если бы он сообщил об этом в авиакомпанию, ему бы никто не поверил. А потом, когда самолет и вправду разбился бы, Тревора непременно забрали бы в ФБР для допроса. Потому что так проще: думать, что он террорист, а не экстрасенс. Из-за этих снов он не мог спать. Он боялся читать газеты, боялся смотреть телевизор — боялся узнать, что двести человек погибли в авиакатастрофе, о которой он знал, но не мог предотвратить.

Он не мог никого спасти.

— Наша мама покончила самоубийством, потому что ей снились такие же сны, — говорит Фертилити. — Самоубийство — наша старая семейная традиция.

Мы с ней по-прежнему кружимся в вальсе, и я говорю себе: по крайней мере у нас есть хоть что-то общее.

— Он знал, что корабль затонет только наполовину. Там прорвался какой-то клапан или что-то такое, но вода не должна была подняться выше машинного отделения и общих залов на нижней палубе, — говорит Фертилити. — Ему это приснилось, и он точно знал, что мы можем остаться на корабле. Целый корабль, на много часов — в нашем полном распоряжении. Вся эта еда и вино — для нас. А потом нас спасут.

Мы по-прежнему кружимся в вальсе, и я спрашиваю у нее: так он поэтому и покончил с собой?

Мне в ответ — только музыка.

— Ты себе даже не представляешь, как это было красиво — затопленные танцевальные залы с роялями под водой, и вся эта резная фигурная мебель качается на воде, — говорит Фертилити, уткнувшись лицом мне в грудь. — У меня это самое лучшее воспоминание за всю жизнь.

Мы вальсируем мимо каменных изваяний святых чьей-то чужой религии. Для меня же они — никто. Просто камни, которым придали форму величественных фигур.

— Вода была чистая-чистая. Она стекала каскадом по главной лестнице, — говорит Фертилити. — А мы сняли туфли и продолжали танцевать.

Мы по-прежнему кружимся в вальсе, и я спрашиваю у нее: а ей самой снятся такие сны?

— Так, иногда, — отвечает она. — Не слишком часто. Но с каждым годом все чаще и чаще. Гораздо чаще, чем мне бы хотелось.

И я спрашиваю у нее: а ты тоже покончишь с собой по примеру брата?

— Нет, — отвечает Фертилити. Она поднимает голову и улыбается мне.

Мы танцуем — раз, два, три.

Она говорит:

— Стреляться я в жизни не стану. Скорее всего наглотаюсь таблеток.

У меня дома немалый запас антидепрессантов по бесплатным рецептам от федеральных властей: снотворного, успокоительного, регуляторов настроения, ингибиторов МАО — в конфетнице на холодильнике, у аквариума, где рыбка.

Мы танцуем — раз, два, три.

Она говорит:

— Шучу.

Мы танцуем.

Она снова склоняет голову мне на грудь и говорит:

— Все зависит от того, насколько страшными станут сны.

37

Именно с того вечера я снова стал отвечать на звонки. Я так возбужден, что мне просто необходимо поехать в центр и что-нибудь стащить. Не для денег, а чтобы снять это свербящее возбуждение. Это нормально. Мой психолог говорит, что это нормально. Она говорит, что это моя сексуальная разрядка. Это вполне естественно. Находишь, что тебе нужно. Осторожно подкрадываешься. Хватаешь. Присваиваешь себе. Теперь это твое. И когда оно стало твоим, ты его просто выбрасываешь за ненадобностью.

Я и начал-то красть в магазинах, в первую очередь, из-за моего психолога.

Она называла меня хрестоматийным примером клептомании. Она цитировала умные книги по этой проблеме. Я ворую вещи в магазинах, говорила она, потому что боюсь, что кто-нибудь украдет мой пенис (Фенихель, 1945). Стремление красть — безотчетный позыв, который я не могу контролировать (Голдмен, 1991). Я ворую из-за душевных расстройств (Макелрой и другие, 1991). Мне не важно, что именно красть: туфли, липкую ленту, теннисные ракетки.

Проблема в том, что теперь даже кражи не приносят мне прежнего облегчения.

Может быть, это все потому, что я встретил Фертилити.

Или, может, я встретил Фертилити потому, что мне надоела моя половая жизнь в форме мелких преступлений.

В последнее время я даже не крал в магазинах, то есть не в прямом, классическом смысле. Вместо того чтобы просто зайти в магазин и украсть что-нибудь с полки, я брожу по улицам и смотрю, не выбросит ли кто чек. Если я нахожу такой чек, который только что выбросили, я его поднимаю.

Потом все просто. Заходишь в магазин, откуда чек. Делаешь вид, что выбираешь покупки, пока не находишь товар, пробитый на чеке. Берешь его, ходишь с ним по магазину, потом идешь к кассе и возвращаешь «покупку» обратно. Ты возвращаешь покупку, а тебе возвращают деньги. Разумеется, лучше всего это работает в больших магазинах. С чеками, где указаны не только цены, но и названия товаров. Надо только запомнить несколько правил. Никогда не используй старые или грязные чеки. Никогда не используй один и тот же чек дважды. Старайся по возможности чаще менять магазины, где ты проворачиваешь эту аферу с чеком.

По сравнению с настоящими магазинными кражами — это как мастурбация по сравнению с полноценным сексом.

И, разумеется, в магазинах прекрасно знают об этой афере.

Вот еще несколько неплохих способов красть в магазинах. Например, прийти в магазин с большим стаканом лимонада, куда можно набросать всякую мелочь. Или купить банку дешевой краски, слегка приподнять крышку и бросить внутрь что-нибудь дорогое. Металлическая банка не пропускает излучение охранной системы, так что на выходе у тебя ничего не запищит.

В тот вечер, вместо того чтобы охотиться за выброшенными чеками, я просто брожу по улицам и пытаюсь придумать, как действовать дальше, чтобы схватить Фертилити и присвоить ее себе. Чтобы она стала моей. А потом, когда она станет моей, может быть, выбросить за ненадобностью. Нужно как-то использовать ее страшные сны к своей выгоде. И то, что мы с ней танцевали, тоже должно стать моим инструментом. Средством для достижения цели.

Мы танцевали с Фертилити почти всю вторую половину дня. Когда музыка изменилась, она научила меня основным фигурам ча-ча-ча, перекрестному шагу ча-ча-ча и женскому повороту под рукой. Она показала мне основные фигуры фокстрота.

Она мне сказала, что ее работа — это сущий кошмар. Ничего хуже я даже представить себе не могу.

И когда я спросил: а где ты работаешь?

Она рассмеялась.

Блуждая по центру, нахожу чек на цветной телевизор. По идее, я должен радоваться, как если бы я вдруг нашел выигрышный лотерейный билет, но я выкидываю чек в урну.

Может быть, больше всего в танцах мне понравились правила. В мире, где все как попало, все-таки существуют какие-то строгие правила. Фокстрот — это два медленных шага и два быстрых. Ча-ча-ча — два медленных и три быстрых. Хореография, дисциплина. Обсуждению не подлежит.

Это хорошие старомодные правила. Шаг «коробочка» не изменяется еженедельно.

Для психолога, когда мы с ней начинали общаться десять лет назад, я не был воришкой. Сперва у меня были навязчивые неврозы. Она только-только окончила колледж и по-прежнему всякий раз лезла в учебник для подтверждения своих слов. Люди, страдающие навязчивыми неврозами, объясняла она, либо постоянно проверяют, все ли вещи на месте, либо моют и чистят их с маниакальной страстью (Рахман и Ходжсон, 1980). По ее мнению, я относился ко второму типу.

На самом деле мне просто нравилось наводить чистоту, но меня всю жизнь учили повиноваться. И я старался подстроиться под ее придурочные диагнозы. Психолог перечисляла симптомы, и я прилагал все усилия, чтобы выдать ей эти симптомы и дать ей возможность меня вылечить.

После навязчивого невроза у меня был посттравматический стресс.

Потом у меня была агорафобия.

Потом панический страх.

Я иду вдоль по улице, и ноги сами вышагивают в темпе вальса — один медленный шаг и два быстрых. Про себя я считаю: раз, два, три. Куда ни глянь, чеки валяются просто повсюду — на тротуаре среди голубей. Блуждая по центру, поднимаю еще один чек. Тут товаров на сумму в сто семьдесят три доллара. Его я тоже выбрасываю.

Месяца через три после нашей первой встречи с психологом у меня был диссоциативный психоз, или расщепление личности, потому что я напрочь отказывался рассказывать про свое детство.

Потом у меня было шизотипичное расстройство личности, потому что я не захотел посещать ее еженедельные терапевтические занятия с группой.

Потом у меня был синдром Коро, потому что психолог решила, что это будет хороший повод для изучения данной болезни. Синдром Коро — это когда ты убежден, что твой пенис становится все меньше и меньше, а когда он исчезнет совсем, ты умрешь (Фабиан, 1991; Цень и другие, 1992).

Потом она обнаружила у меня синдром Дата. Это когда у тебя возникает панический страх потерять всю свою сперму — при непроизвольном семяизвержении, когда тебе снятся эротические сны, или во время мочеиспускания (Чадда и Ахаджа, 1990). Это идет от древнего индусского поверья, что нужно сорок капель крови, чтобы создать каплю костного мозга, и сорок капель костного мозга — чтобы создать каплю спермы (Ахтар, 1988). Она сказала, что это и неудивительно, что я все время такой усталый.

Сперма наводит на мысли о сексе наводит на мысли о наказании наводит на мысли о смерти наводит на мысли о Фертилити Холлис. Мы с психологом занимались свободными ассоциациями, как она это называла.

На каждом нашем сеансе она ставила мне новый диагноз, находила очередное расстройство и давала мне книгу, чтобы я изучил симптомы. В следующий раз я выдавал ей все признаки этой болезни, которая, по ее мнению, у меня была.

В одну неделю у меня была ярко выраженная пиромания. В следующую неделю — нарушение половой самоидентификации.

Она сказала, что я — эксгибиционист, так что на следующей неделе я ей продемонстрировал свои голые ягодицы.

Она сказала, что у меня расстройство внимания, так что я постоянно перескакивал с темы на тему. На той неделе, когда у меня была клаустрофобия, мы с психологом встречались во внутреннем дворике.

Брожу по центру, и ноги сами вышагивают в темпе ча-ча-ча — два медленных шага, три быстрых, два медленных. В голове звучат те же десять мелодий, которые мы слушали всю вторую половину дня. Вижу еще один чек, вполне законное платежное средство, собственно, те же деньги, эквивалент пятидолларовой банкноты, вижу, но прохожу мимо в темпе ча-ча-ча.

Книга, которую мне давала психолог, называлась «Диагностический и статистический справочник по психическим расстройствам». Мы его называли — для краткости — ДСС. Она притащила мне кучу своих старых учебников, чтобы я их прочитал, и там, в учебниках, были цветные фотографии моделей, которым заплатили, чтобы они изображали довольство и счастье, держа над головой голеньких младенцев или прогуливаясь рука об руку по песчаному пляжу на фоне заката. Для снимков, изображавших страдания и печали, моделям платили, чтобы они вкалывали себе в вену незаконные наркотические препараты или сидели пьяные за столом наедине с бутылкой. Дошло до того, что психолог могла просто бросить ДСС на пол, и на какой он странице раскроется, то расстройство я и пытался изобразить в следующий раз.

И мы оба были довольны и счастливы. Первое время. Она чувствовала, что делает успехи с каждой неделей. У меня был готовый сценарий, как вести себя в нашу следующую встречу. Это было совсем не скучно, тем более что психолог так нагружала меня выдуманными проблемами, что у меня просто не было времени переживать о проблемах реальных. Каждый вторник психолог выдавала мне очередной диагноз, и это было мое новое задание на неделю.

В первый год наших сеансов у меня просто не было времени, чтобы даже задуматься о самоубийстве.

Мы провели тест Станфорда-Бине, чтобы выяснить, насколько старый у меня мозг. Обследование по методу Вешлера. Проверку по Миннесотскому многофазному анализатору личности. Клинический тест Мильтона. Опросник депрессии Бека.

Психолог выяснила обо мне все, кроме правды.

Просто я не хотел, чтобы меня привели в порядок.

В чем бы ни заключались мои действительные проблемы, я не хотел, чтобы они разрешились. Я не хотел исцелиться. Все мои мелкие тайны должны оставаться во мне. Я не хотел, чтобы их вытащили наружу и нашли для них подходящее объяснение. Мифологическими архетипами. Травмами детства. Воздействиями лекарственных препаратов. Я боялся: а что же останется? Так что мои настоящие страхи и недовольства так никогда и не выползли на свет божий. Я не хотел избавляться от страхов, тоски и тревоги. Я никогда не говорил о своей мертвой семье. Не изливал свое горе, как это называла психолог. Выскажись. Определи проблему. Разреши ее, освободись и иди дальше.

Психолог вылечила меня от сотни болезней, причем среди них не было ни одной настоящей, после чего объявила, что я нормальный. В смысле, в здравом уме. Она была так довольна и счастлива, так гордилась собой. Она меня выпустила в большой мир — исцеленного. Встань, исцеленный, встань и иди! Чудо современной психотерапии.

Восстань.

Доктор Франкенштейн и ее чудовище.

Когда тебе двадцать пять, тебя еще впечатляют подобные вещи.

Единственный побочный эффект — теперь меня тянет красть. Мне так понравился вводный курс в клептоманию, что я не стал освобождаться от этой конкретной проблемы. До сегодняшнего дня.

Сегодня, блуждая по центру десять лет спустя, я поднимаю еще один чек. И тоже выбрасываю его. После того, как я десять лет упорно прятал свои проблемы, чтобы до них не докопалась психолог, мне всего-то и нужно было, что станцевать ча-ча-ча с почти незнакомой девушкой, чтобы даже моя хроническая клептомания прошла на раз. Она меня вылечила от единственного настоящего психоза, в котором я не признался психологу.

А ведь мы всего лишь танцевали. Фертилити рассказывала мне про брата, про то, как ФБР прослушивало его номер, так что всякий раз, когда они разговаривали по телефону, в трубке слышались щелчки… щелк… щелк… щелк… федерального магнитофона, включенного на запись. Еще до того, как Тревор покончил с собой, она знала, что это случится. Это был ее первый сон, прозревающий будущее. Мы с Фертилити еще немного потанцевали. А потом она сказала, что ей пора. Потом она пообещала, что на следующей неделе, в следующую среду, она снова придет. Она будет здесь. В то же время, на том же месте.

Сегодня вечером я брожу по улицам, от фонаря к фонарю, в ритме фокстрота. В голове звучит вальс. Воспоминания о Фертилити Холлис остались у меня в руках, у меня на груди. Я возвращаюсь домой. Наверху надрывается телефон. Может быть, это шизофреники, параноики, педофилы.

Плавали, знаем, — вот что мне хочется им сказать.

Может быть, это Фертилити Холлис хочет поговорить о том, как сегодня мы с ней танцевали. Хочет со мной поделиться вторым впечатлением обо мне.

Может, она скажет мне по секрету, что у нее за работа и что в ней такого ужасного.

От двери лифта до двери квартиры бегу бегом, чтобы успеть взять трубку.

Алло.

Я даже не закрыл входную дверь. Она так и стоит распахнутой. Рыбка некормленая весь день. Шторы на окнах открыты, а снаружи уже темно. И с улицы видно, что происходит в квартире.

Мужчина на том конце линии говорит:

— Да будет вся твоя жизнь беззаветным служением.

Я, не задумываясь, отвечаю: Благословен Господь, надзирающий за трудами нашими.

Он говорит:

— Пусть все спасутся трудами нашими и усилиями.

Я спрашиваю: кто это?

И он говорит:

— Пусть смерть застанет тебя лишь тогда, когда ты исполнишь работу свою до конца.

И вешает трубку.

36

Хромированные предметы лучше всего полировать газировкой. Ручки столовых приборов из слоновой кости хорошо очищаются солью с лимонным соком. Чтобы костюмная ткань не блестела, нужно смочить ее слабым водным раствором нашатырного спирта и прогладить через влажную марлю.

Мясо по-бургундски получается гораздо вкуснее, если добавить в жаркое немного апельсиновой цедры.

Пятна от вишен нужно сперва потереть спелым помидором, а потом стирать вещь как обычно.

Главное — не впадать в панику.

Чтобы стрелки на брюках держались дольше, надо вывернуть брюки наизнанку и провести куском мыла по внутренней стороне стрелок. Потом снова вывернуть брюки на лицо и прогладить как обычно.

Главное — чем-то себя занять.

И хотя мне звонил убийца, я делаю все как обычно.

Главное — не давать воли воображению.

Весь вечер я чищу и мою. Я не могу заснуть. Чтобы вымыть духовку, нужно нагреть в ней кастрюльку с нашатырным спиртом. Еще один способ, как сделать так, чтобы стрелки на брюках держались дольше, — прогладить их через влажную марлю, смоченную водой с уксусом. Я вычищаю из-под ногтей сегодняшнюю грязь. Если бы я не открыл окно, я бы задохнулся от запаха нагретого нашатыря.

Мне надо кому-нибудь рассказать о том, что случилось.

Мне надо выговориться.

Но психолога нет на месте. Звоню ей в офис через каждые десять минут и каждый раз попадаю на автоответчик. Вот так оно и бывает. В первый раз за все десять лет я звоню ей сам, и вот что я слышу: «Пожалуйста, оставьте свое сообщение после сигнала».

Я говорю: этот псих ненормальный, о котором она говорила, так вот он мне звонил.

Весь вечер я звоню ей в офис через каждые десять минут.

Пожалуйста, оставьте свое сообщение после сигнала.

Ей нужно как-то меня защитить, обеспечить мою безопасность.

Но ее автоответчик не дает мне договорить. Так что я продолжаю звонить.

Пожалуйста, оставьте свое сообщение.

Мне нужна круглосуточная охрана. Вооруженные полицейские.

Пожалуйста, оставьте свое сообщение.

Может, убийца уже поджидает меня в коридоре, а мне же надо ходить в туалет.

Пожалуйста, оставьте свое сообщение.

Убийца, о котором она мне говорила, знает, кто я. Он звонил. Он знает, где я живу. Он знает мой телефон.

Пожалуйста, оставьте свое сообщение.

Перезвони мне. Перезвони мне. Перезвони мне.

Пожалуйста, оставьте свое сообщение.

Если наутро окажется, что я покончил самоубийством, это будет убийство.

Пожалуйста, оставьте свое сообщение.

Если назавтра окажется, что я умер, потому что какой-то убийца держал меня головой в духовке, это все потому, что она не прослушивает сообщения на своем автоответчике.

Пожалуйста, оставьте свое сообщение.

Слушай, говорю я ее автоответчику. Это серьезно. Это не параноидальный бред. Он паранойи она меня уже вылечила, правильно?

Пожалуйста, оставьте свое сообщение.

Это не шизоидные фантазии. Это не галлюцинации. Честное слово.

Пожалуйста, оставьте свое сообщение. А потом у нее заканчивается кассета.

Всю ночь я не сплю. Я прислушиваюсь. Холодильник придвинут к входной двери. Я хочу в туалет, но пока не так сильно, чтобы рисковать из-за этого жизнью. Люди ходят по коридору, но никто не останавливается у моей двери. Никто не пробует дергать дверную ручку. Всю ночь. Телефон постоянно звонит, и мне приходится отвечать, потому что я жду, что позвонит психолог, но это всегда — не она. Это обычный парад человеческих горестей и страданий. Беременные незамужние. Хронические страдальцы. Патологические неудачники. Им приходится излагать свои признания предельно кратко, чтобы успеть высказаться до того, как я брошу трубку. Я не могу занимать телефон надолго.

Каждый звонок отзывается во мне и радостью, и ужасом, потому что это может быть или психолог, или убийца.

Покушение или спасение.

Позитивное и негативное побуждение, чтобы взять трубку.

И вот посреди паники звонит Фертилити и говорит:

— Привет, это снова я. Я думала о тебе все неделю. Я хотела спросить: мы с тобой можем встретиться или это совсем против правил? Мне бы очень хотелось с тобой увидеться.

По-прежнему прислушиваясь к шагам в коридоре, напряженно глядя на щель под входной дверью, не закроет ли свет чья-то тень, я слегка раздвигаю жалюзи и выглядываю наружу, нет ли кого на пожарной лестнице. Я спрашиваю у Фертилити, а что с тем ее другом? Она, кажется, собиралась сегодня с ним встретиться?

— А, с ним, — говорит Фертилити. — Да, мы сегодня встречались.

— И?

— От него пахнет женскими духами и лаком для волос, — говорит Фертилити. — Не понимаю, что мой брат в нем нашел.

Духами и лаком я обрызгивал розы, но я не могу ей об этом сказать.

— И еще у него на ногтях — облупившийся красный лак.

Это красная аэрозольная краска для подновления роз.

— И он кошмарно танцует.

Меня даже уже и убивать не надо — это будет излишне.

— И у него жуткие зубы, не гнилые, нет, но кривые и мелкие.

Ударьте меня ножом в сердце, и будет уже слишком поздно.

— И руки у него грубые и маленькие, как у обезьяны.

Если меня убьют прямо сейчас, это будет как дуновение весны.

— А это значит, что член у него тоже маленький, как сосиска.

Если Фертилити будет говорить и дальше, завтра утром у моего психолога станет на одного подопечного меньше.

— И он толстый, — говорит Фертилити. — То есть не то чтобы прямо туша, но для меня жирноват.

На случай, если снаружи притаился снайпер, я открываю жалюзи и встаю у окна в полный рост, во всей своей грубой и тучной красе. Эй вы там, с винтовкой с оптическим прицелом, вот он я, здесь. Пожалуйста, пристрелите меня. Прямо в большое и жирное сердце. Прямо в мою маленькую сосиску.

— Он совсем не похож на тебя, — говорит Фертилити.

Я думаю, она будет сильно удивлена, если узнает, как сильно мы с ним похожи.

— Ты такой загадочный.

Я спрашиваю у нее: если бы она могла изменить что-нибудь в этом парне из мавзолея, что бы она изменила?

— Я бы просто его убила, — говорит она, — чтобы он ко мне не приставал.

Что ж, она не одна такая. Милости просим. Берите номерок и вставайте в очередь.

— Забудь о нем, — говорит она, и ее голос становится глуше. — Я звоню, потому что мне хочется довести тебя до оргазма. Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделала. Заставь меня сделать что-нибудь по-настоящему грязное.

Вот он — шанс.

Следующий пункт моего грандиозного плана.

То, ради чего я согласен гореть в Аду, и я говорю ей: этот парень, который тебе не нравится, я хочу, чтобы вы с ним переспали, а потом ты мне расскажешь, как это было.

Она говорит:

— Ни за что.

Тогда я вешаю трубку.

Она говорит:

— Подожди. А что, если я позвоню и совру? Я могу просто все выдумать. И ты никогда не узнаешь.

Нет, говорю, я знаю. Хотя бы по голосу.

— Я не буду спать с этим придурком.

Тогда, может быть, она просто его поцелует?

И Фертилити говорит:

— Нет.

Или хотя бы куда-нибудь сходит с ним вместе? Даже просто по городу прогуляться. Может быть, если вывести его из мавзолея на свежий воздух, он будет смотреться уже не так страшно. Съезди с ним на пикник. Придумай какое-нибудь развлечение.

И Фертилити говорит:

— И тогда мы с тобой увидимся?

Всенепременно.

35

Меня будит солнце. Я лежу, скрючившись, на полу возле плиты и сжимаю в руке нож для разделки мяса. Самочувствие хуже некуда, так что даже мысль о том, что меня могут убить, кажется не такой уж и страшной. Даже, наоборот, привлекательной. Спина болит. Я разлепляю глаза, и ощущение такое, как будто веки разрезали бритвой. Кое-как одеваюсь и иду на работу.

В автобусе я сажусь сзади, чтобы никто не смог сесть у меня за спиной с ножом, отравленной иглой или удавкой из рояльной струны.

На подъездной дорожке у дома, где я работаю, стоит машина психолога. По траве на лужайке гуляют какие-то красные птицы, самые обыкновенные птицы. Небо — синее, как и положено небу. Все как обычно.

Захожу в дом и вижу, как психолог, стоя на четвереньках, самозабвенно скребет щеткой плитку на полу в кухне — смесью хлорного отбеливателя с нашатырным спиртом, причем такой сильной, что воздух буквально дрожит от ядовитых паров, а у меня начинают слезиться глаза.

— Ты, я надеюсь, не против, — говорит психолог, продолжая скрести. — Это было записано на сегодня у тебя в ежедневнике. Я просто пораньше приехала.

Отбеливатель плюс нашатырь равно смертельный газообразный хлор.

Слезы текут у меня по щекам, и я спрашиваю у нее: она получила мои сообщения на автоответчике?

Психолог дышит, по большей части, через сигарету. Должно быть, эти пары для нее — ничто.

— Нет, я вообще не пошла на работу. Сказалась больной, — говорит она. — А вся эта мойка-чистка действительно успокаивает. Там есть кофе и домашние булки. Я только что испекла. Может быть, сядешь пока и расслабишься?

Я говорю: разве ей не интересно узнать, что у меня случилось? Она не хочет меня послушать? Сделать заметки в своем блокноте? Вчера вечером мне позвонил убийца. Я всю ночь глаз не сомкнул. Меня выбрали следующей жертвой. Меня хотят убить. Но она почему-то совсем не торопится бросить щетку и бежать к телефону звонить в полицию.

Она говорит:

— Не волнуйся, — и макает щетку в раствор. — Вчера вечером коэффициент самоубийств резко поднялся. Собственно, я поэтому и не пошла на работу. Я бы просто не выдержала.

Так, как она чистит пол, его уже никогда не отмыть дочиста. Если с виниловой плитки счистить прозрачное глянцевое покрытие окислителем типа отбеливателя, то все. Писец. Пол станет пористым, так что грязь будет липнуть намертво, ее ничем уже не отдерешь. Но я не буду ей ничего говорить. Боже упаси. Она уверена, что делает большое дело.

Я говорю: и как же моя безопасность зависит от резко поднявшегося коэффициента самоубийств?

— А ты разве не понимаешь? Вчера вечером мы потеряли еще одиннадцать человек. Позавчера — девять. Третьего дня — двенадцать. Похоже, пошла лавина.

И что?

— При таком количестве самоубийств убийце, если он вообще существует, уже не надо никого убивать.

Она запевает песню. Может, смертельный газообразный хлор все-таки начал действовать. Она скребет пол в ритме песни, как будто танцует на четвереньках. Она говорит:

— Наверное, так нельзя говорить, но прими мои поздравления.

Я — последний из Церкви Истинной Веры.

— Ты — почти последний из тех, кто остался.

Я спрашиваю, а сколько осталось.

— В этом городе только один, — говорит она. — А вообще, по стране, пятеро.

Я говорю ей: давай поиграем в добрые старые времена. Давай откроем наш старый «Диагностический и статистический справочник по психическим расстройствам» и подберем мне какой-нибудь новый способ, чтобы сойти с ума. Ну давай. В память о прошлом. Доставай справочник.

Психолог вздыхает и смотрит на мое отражение, с лицом мокрым от слез, в луже грязной воды на полу.

— Послушай, — говорит она, — мне тут надо работу закончить. Тем более что ДСС потерялся. Уже пару дней как.

Она говорит, продолжая тереть пол щеткой:

— И не то чтобы я очень по нему скучаю.

Ну хорошо, ладно. Это были действительно трудные десять лет. Она потеряла почти всех своих подопечных. Она сломалась. Перегорела. Нет, сгорела дотла. В кремационной печи. Она считает себя законченной неудачницей.

У нее явный синдром так называемой приобретенной беспомощности.

— Тем более, — говорит она, яростно натирая пол в тех местах, где винил еще не испорчен, — я не могу вечно держать тебя за руку. Если ты соберешься покончить с собой, я все равно не смогу тебя остановить, и это будет уже не моя вина. По моим записям, ты вполне счастлив и приспособлен к жизни. Мы провели тесты. Так что у меня есть эмпирические доказательства.

Ядовитые пары разъедают глаза. Я хлюпаю носом, глотая слезы.

Она говорит:

— Убьешь ты себя или нет, это ты сам уже разбирайся, но прекрати меня мучить. Я пытаюсь как-то устроить собственную жизнь.

Она говорит:

— В Америке люди кончают с собой каждый день. И если ты лично знаешь некоторых из них, сама ситуация от этого не меняется.

Она говорит:

— Тебе не кажется, что пора уже и самому за себя подумать, своей головой?

34

Ходили слухи, что надо будет раздавить лягушку голыми руками. Съесть живьем дождевого червя. Чтобы доказать, что ты можешь повиноваться, как Авраам повиновался Богу, когда по приказу этого самого Бога пытался убить своего сына, тебе придется отрубить себе топором мизинец.

Вот такие ходили слухи.

А потом надо будет отрубить мизинец кому-то другому.

После крещения никто уже не возвращался в общину, так что никак нельзя было узнать, есть или нет у крещенных мизинцы. И нельзя было спросить у них самих, заставляли их или нет давить лягушек.

Сразу после крещения тебя сажали в грузовик и увозили из общины. Навсегда. Увозили в порочный, нечистый мир, где тебя уже ждало первое рабочее место — в большом внешнем мире со всеми его новыми восхитительными грехами. Работа зависела от результатов проверочных испытаний: чем лучше ты сдавал экзамены, тем лучше работа.

Некоторые задания можно было вычислить заранее.

За год до крещения старейшины говорили тебе, насколько твой вес соответствует твоему росту. И если ты был слишком тощим или, наоборот, слишком толстым, у тебя оставался еще целый год, чтобы привести себя в норму. Тебя полностью освобождали от работы по дому, чтобы ничто не мешало твоим ежедневным специальным занятиям. Закон Божий. Все виды уборки. Этикет, уход за изделиями из ткани и дальше по списку. Если ты был слишком толстым, ты ел только то, что положено по диете, чтобы сбросить вес; если слишком худым — просто ел.

Весь год до крещения все, что ты видел — каждое дерево, каждый твой друг, — все несло на себе отпечаток знания, что ты больше уже никогда этого не увидишь.

По предметам, которые мы изучали, можно было составить себе представление, о чем нас будут спрашивать на экзаменах.

Однако ходили упорные слухи, что помимо экзаменов будут и другие проверки, о которых мы ничего не знали.

Мы знали по слухам, что во время крещения в какой-то момент тебе придется раздеться догола. Один из церковных старейшин положит руку тебе на грудь и попросит кашлянуть. Другой старейшина засунет палец тебе в анус.

Третий старейшина будет записывать на специальную карточку, как ты справляешься со всеми заданиями. Насколько ты хорошо подготовился.

Мы понятия не имели, как надо готовиться к обследованию простаты.

Все мы знали, что крещение проходит в подвале молитвенного дома. Дочерей крестили весной, и при крещении присутствовали только женщины из общины. Сыновей крестили осенью, и при крещении присутствовали только мужчины: велели тебе встать голышом на весы или прочесть наизусть отрывок из Библии, книга такая-то, глава такая-то, стих такой-то.

Иов, глава четырнадцатая, стих пятый:

«Если дни ему определены, и число месяцев его у Тебя; если Ты положил ему предел, которого он не перейдет».

И тебе приходилось читать это голым.

Псалтирь, Псалом 101, стих второй:

«Буду размышлять о пути непорочном… буду ходить в непорочности моего сердца посреди дома моего».

Ты должен был знать, как изготовить самые лучшие тряпки для пыли (пропитать ткань раствором скипидара и дать ей высохнуть естественным образом). Ты должен был рассчитать, на какую глубину закопать шестифутовую стойку ворот, чтобы она выдерживала створку шириной в пять футов. Тебе завязывали глаза и давали в руки образцы тканей, и ты должен был на ощупь определить, которая — хлопок, которая — шерсть, которая — хлопок и полиэстер.

Ты должен был знать все домашние растения. Все виды пятен. Всех насекомых. Ты должен уметь устранять незначительные неполадки в бытовых приборах. Писать приглашения изящным почерком.

По предметам, которые мы изучали в школе, можно было составить себе представление, о чем нас будут спрашивать на экзаменах. Кое-что мы узнавали от сыновей, которые не отличались особым умом и смышленостью. Случалось, что кто-нибудь из отцов сообщал сыну «закрытую информацию», чтобы он хорошо сдал экзамены и получил приличную работу, вместо того чтобы всю жизнь прозябать чернорабочим. Друзья делились друг с другом по секрету, а потом этот секрет знали все.

Никому не хотелось позорить свою семью. Никому не хотелось всю жизнь таскать на себе мешки с асбестом.

Тебе говорили, где встать, и с этого места тебе надо было прочесть таблицу на стене на другом конце молитвенного зала.

Тебе давали иголку с ниткой и засекали время, сколько тебе потребуется, чтобы пришить пуговицу.

Мы знали, какая работа ожидает нас в грешном, порочном мире за пределами нашей общины. Из рассказов самих старейшин. Старейшины кое-что нам рассказывали: чтобы нас напугать или, наоборот, вдохновить, пробудить в нас стремление учиться упорней и лучше. Нам рассказывали о замечательной работе в огромных садах — таких огромных, что и представить себе нельзя. Нам рассказывали о работе в роскошных дворцах — таких громадных, что ты как-то даже и забываешь, что находишься в помещении. Эти сады назывались парками отдыха. Дворцы назывались отелями.

А чтобы мы учились еще упорней и лучше, нам рассказывали о таких работах, где ты годами сжигаешь мусор, чистишь выгребные ямы и распыляешь ядохимикаты. Таскаешь мешки с асбестом. Есть работы такие кошмарные, говорили старейшины, что по сравнению с ними даже смерть покажется привлекательной.

Есть работы такие скучные, что ты специально изыщешь способ себя покалечить до полной потери трудоспособности, лишь бы больше там не работать.

Так что ты очень старался запомнить все, чему тебя учили в этот последний год в церковной общине.

Екклесиаст, глава десятая, стих восемнадцатый:

«От лености обвиснет потолок; и когда опустятся руки, то протечет дом».

Плач Иеремии, глава пятая, стих пятый:

«Нас погоняют в шею, мы работаем — и не имеем отдыха».

Бекон не свернется при жарке, если его пару минут подержать в морозилке, прежде чем класть на сковородку.

Мясной хлеб не потрескается при выпечке, если смазать его кубиком льда.

Кружева дольше останутся жесткими, если прогладить их между двумя листами вощеной бумаги.

Мы учились, учились, учились. У нас не было ни минуты свободного времени. Столько всего надо было запомнить, удержать в голове миллион мелочей. Выучить наизусть половину Ветхого Завета.

Мы думали, что учение прибавит нам всем ума.

Но ума не прибавилось. Наоборот.

Мы все отупели.

Когда тебе нужно столько всего запомнить, у тебя просто нет времени, чтобы думать. Никто из нас не задумывался о том, каково это будет — всю жизнь убирать за чужими людьми. Каждый день, день за днем. Мыть посуду. Кормить чьих-то чужих детей. Стричь газоны. Весь день до вечера. Красить дома. Год за годом. Гладить простыни.

Ныне, и присно, и во веки веков.

Работа без конца и края.

Мы все так волновались из-за экзаменов, что никто не задумывался о том, а что будет потом, после ночи крещения.

Мы все так боялись, что сбудутся наши самые худшие страхи — давить лягушек, есть червей, распылять химикаты, таскать асбест, — что никто не задумывался о том, какой скучной будет наша жизнь, даже если мы выдержим все испытания и получим хорошую работу.

Мыть посуду — на веки вечные.

Чистить столовое серебро — навсегда.

Стричь газоны.

Повторить все сначала.

В ночь перед крещением мой брат Адам вывел меня на заднее крыльцо нашего отчего дома и постриг мне волосы. Во всех семьях в церковном округе, где были семнадцатилетние сыновья, в тот вечер им всем стригли волосы. Всех под одну гребенку.

В порочном и грешном внешнем мире это называется стандартизацией продукции.

Брат подсказал мне, что надо делать: ни в коем случае не улыбаться; стоять прямо и отвечать на вопросы четко и ясно.

Во внешнем мире это называется маркетингом.

Мать сложила мою одежду в большую сумку. В ту ночь мы все только делали вид, что спим.

В порочном и грешном внешнем мире, рассказывал брат, есть такие грехи, о которых Церковь даже не знает и поэтому не запрещает. Мне не терпелось скорее туда попасть.

Назавтра было крещение. И мы делали все, чего ожидали. И ничего больше. Мы уже приготовились, что сейчас нам придется рубить себе пальцы, а потом — пальцы ближних, но ничего не случилось. Нас ощупали, взвесили, осмотрели со всех сторон, поковырялись у каждого в заднем проходе, потом задали вопросы по Библии и домоводству, после чего велели одеваться.

Мы забрали свои сумки со сменой одежды, вышли из молитвенного дома и забрались в грузовик, который уже ждал снаружи.

Грузовик увозил нас в ночь, в порочный и грешный мир, и мы все знали, что больше уже никогда не увидим родных и друзей.

И никогда не узнаем своей оценки.

Даже если ты был уверен, что справился на «отлично», эта радость была недолгой.

Тебя уже ждала работа, которую выбрали для тебя.

И не дай Бог тебе когда-нибудь станет скучно и захочется большего.

Согласно церковному установлению, ты всю жизнь должен работать. Всю жизнь — одна и та же работа. Одно и то же одиночество. Ничто не изменится. Каждый день, день за днем. Вот — твой успех. Вот награда.

Стричь газоны.

И стричь газоны.

И стричь газоны.

Повторить все сначала.

33

Мы с Фертилити едем в автобусе на наше третье свидание, а сзади нас сидит парень и пытается шутки шутить.

Для июня явно жарковато — градусов восемьдесят, если не все девяносто, — все окна в автобусе открыты, и меня слегка мутит от запаха выхлопных газов. Виниловые сиденья нагрелись. Сидеть горячо, как в Аду. Это Фертилити предложила поехать в центр на автобусе. На свидание, сказала она. В центр. Сейчас, во второй половине дня, по городу ездят только безработные, или те, кто работает по ночам, или сумасшедшие с синдромом Тоуретта.

Это — то самое свидание, на которое ей пришлось меня пригласить, потому что она не ляжет со мной в постель и даже не поцелует меня — ни за что, никогда в жизни.

Парень, который сидит сзади нас, он совершенно обыкновенный. Такой неприметный. Просто парень в рубашке. Светлые волосы. На допросе с пристрастием я бы, наверное, добавил еще: уродливый. Я просто не помню. Автобус подходит на остановку у мавзолея каждые пятнадцать минут, и мы только что сели. Как обычно, мы встретились возле склепа 678.

Эту шутку я помню. Это старая шутка. Мы едем в автобусе, мимо проносятся городские дома, машины, припаркованные вдоль тротуара и между заборами, что разделяют участки владений, а этот парень, который сидит сзади нас, подается вперед, сует голову между спинками наших сидений и шепчет:

— Есть что-то трудней, чем провести верблюда сквозь игольное ушко?

Эти старые шутки — они живучие. Пусть они даже совсем не смешные, их все равно повторяют и повторяют.

Мы с Фертилити молчим, ничего не говорим.

А шутник шепчет:

— Застраховать жизнь сектанта из Церкви Истинной Веры.

На самом деле никто не смеется над этими шутками, кроме меня. А я смеюсь лишь для того, чтобы никто не подумал, что меня это как-то касается. Я смеюсь, чтобы не выдать себя. Я вообще сильно дергаюсь, когда выхожу на люди — боюсь, как бы во мне не узнали сектанта из Церкви Истинной Веры. Хотя я давно уже не ношу одежду, которую должен носить по церковному установлению. Мне как-то не хочется быть похожим на этих чокнутых мракобесов со Среднего Запада, которые поубивали себя всем скопом, потому что решили, что их призывает к себе Господь. Боже упаси.

Моя мать, мой отец, мой брат Адам, мои сестры, мои остальные братья — они все мертвы, и над ними смеются, но я-то жив. И мне еще жить в этом мире и общаться с людьми.

Вот поэтому я и смеюсь.

Потому что хоть что-то же я должен делать. И я смеюсь, чтобы не плакать, не выть, не стонать, не кричать, не вопить дурным голосом, не ругаться на чем свет стоит. Смех — это просто еще один способ дать выход эмоциям.

Эти шутки сегодня слышны повсюду, и надо что-нибудь делать, чтобы не расплакаться. И я смеюсь громче всех.

Шутник шепчет:

— Почему брат из Церкви Истинной Веры перешел через дорогу?

Может быть, он обращается даже не к нам с Фертилити.

— Потому что его так и не сбило машиной.

Сзади ревут двигатели, автобус едет по улицам, из выхлопной трубы бьет вонючий дым такого же вонючего цвета.

Эти шутки сегодня — из-за газеты. С того места, где я сижу, мне видно как минимум пять человек, отгородившихся от всех и вся утренними газетами; я даже могу прочитать заголовок под сгибом на первой странице:

«Уцелевших сектантов из Церкви Истинной Веры почти не осталось».

В статье говорится, что по прошествии десяти лет трагедия массового самоубийства сектантов из Церкви Истинной Веры близка к своему завершению. В статье говорится, что последние из сектантов Церкви Истинной Веры — религиозной общины, располагавшейся в центре Небраски, члены которой десять лет назад совершили массовое самоубийство, чтобы избежать расследования ФБР и внимания широкой общественности… в общем, в статье говорится, что уцелевших осталось лишь шестеро. Никаких имен не называли, но я, надо думать, один из этой последней шестерки.

Продолжение статьи — на стр. А9, но суть ясна. Если читать между строк, там говорится: тем лучше! Скатертью дорога!

Там ничего не написано о подозрительных смертях, похожих на убийства. Ничего не написано об убийце, который, может быть, охотится за последними из уцелевших.

У меня за спиной шутник шепчет:

— Как назвать одним словом блондина-сектанта из Церкви Истинной Веры?

Я отвечаю ему про себя: покойник. Я слышал все эти шутки.

— Как назвать одним словом рыжего сектанта из Церкви Истинной Веры?

Покойник.

— А шатена сектанта из Церкви Истинной Веры?

Покойник.

Парень шепчет:

— В чем разница между сектантом из Церкви Истинной Веры и хладным трупом?

Разница только во времени. Подождать пару часиков — и не будет вообще никакой разницы.

Парень шепчет:

— Что кричат сектанты из Церкви Истинной Веры, когда мимо проезжает катафалк?

Такси!

Парень шепчет:

— Как узнать сектанта из Церкви Истинной Веры в переполненном автобусе?

Кто-то дергает за шнурок звонка, сообщая водителю, что ему надо выйти на следующей остановке.

А Фертилити оборачивается и говорит:

— Заткнись. — Она говорит это достаточно громко, так что люди поблизости даже выглядывают из-за своих газет и смотрят на нас. Она говорит: — Ты шутишь о самоубийствах, о людях, которых кто-то любил, а теперь они мертвые. Так что просто заткнись.

Она говорит это громко. Действительно громко. Глаза горят, серые, но сейчас — серебряные; и я даже думаю, а не сестра ли она из Церкви Истинной Веры, или, может, она до сих пор горюет о смерти брата. Уж слишком бурная у нее реакция.

Автобус уже подъезжает к остановке, и шутник встает и идет по проходу на выход. В автобусе точно как в церкви — два ряда сидений и проход посередине. Перед выходом — небольшая очередь, и парень пристраивается в конце. На нем — мешковатые брюки из коричневой шерсти. Только уцелевший из Церкви Истинной Веры наденет подобные брюки в такую жару. Брюки держатся на подтяжках, как это предписано церковным установлением. Коричневый шерстяной пиджак перекинул через руку. Люди уже выходят из автобуса, но он медлит в проходе, оборачивается к нам и легонько касается края полей своей широкополой соломенной шляпы. Его лицо кажется смутно знакомым, но это было так давно. От него пахнет потом, шерстью и соломой.

Не могу вспомнить, откуда я его знаю. Но я помню голос. Его голос. Только голос. У меня за плечом, у меня в телефоне.

Пусть смерть застанет тебя лишь тогда, когда ты исполнишь работу свою до конца.

Его лицо — это лицо, которое я вижу в зеркале.

Не задумываясь, я произношу вслух его имя.

Адам. Адам Бренсон.

Шутник говорит:

— Мы знакомы?

И я говорю: нет.

Очередь движется к выходу, увлекая его за собой, и он говорит:

— А разве мы не росли вместе?

И я говорю: нет.

Уже стоя в дверях, он кричит:

— Разве ты не мой брат?

И я кричу: нет.

И он выходит.

От Луки, глава двадцать вторая, стих тридцать четвертый:

«…как ты трижды отречешься, что не знаешь Меня».

Автобус отъезжает от остановки.

Урод — самое подходящее слово для описания этого парня. Дегенерат. Жирный урод. Неудачник. В лучшем случае: жалкий. А так — попросту мерзкий. Жертва обстоятельств. Мой старший брат, старше меня на три минуты. Сектант из Церкви Истинной Веры.

Судя по языку жестов, насколько я его знаю по учебникам психологии, Фертилити жутко на меня злится, что я смеялся. Она сидит, положив ногу на ногу и скрестив лодыжки. Она смотрит в окно, как будто ей не все равно, где мы едем.

Согласно моему сегодняшнему расписанию, я сейчас должен натирать воском паркет в столовой. Чистить водосточные желоба. Приводить в порядок подъездную дорожку. В доме, где я работаю. Чистить спаржу для ужина.

Я не должен шляться по городу на свидании с очаровательной и сердитой Фертилити Холлис, даже если я убил ее брата, а она по ночам вожделеет к моему голосу по телефону, хотя вживую я ей противен.

На самом деле не важно, что я должен, а чего не должен. И не только я, но и каждый из уцелевших. Если судить по тому, чему нас учили в общине, во что мы верили с детства, мы все — испорченные и нечистые грешники.

Воздух в автобусе душный и влажный — воздух, смешанный с ярким солнечным светом и горящим бензином. Мимо проплывают цветы, посаженные в землю, розы, что должны пахнуть розами, красные, желтые и оранжевые, но даже если они и пахнут, этого все равно не почувствуешь. Машины движутся в шесть полос — непрерывно, как на конвейере.

Все, что мы делаем, — это неправильно и непотребно, потому что мы живы.

Возникает навязчивое ощущение, что ты не властен над собственной жизнью. Возникает навязчивое ощущение, что нас подталкивают туда — на Небеса.

Даже не то чтобы подталкивают. Мы никуда не идем. Скорее мы просто ждем. Дело только во времени.

Все, что я делаю, — это неправильно, и мой брат хочет меня убить.

Автобус въезжает в центр. Поток машин замедляется. Фертилити поднимает руку, дергает за шнурок звонка — дзинь, — автобус останавливается, и мы выходим у торгового центра. Искусственные мужчины и женщины в элегантной одежде стоят в витринах. Улыбаясь. Смеясь. Делая вид, что они замечательно проводят время. Но я знаю, что они чувствуют на самом деле.

На мне обычные брюки и рубашка в клетку, но это — рубашка и брюки того человека, на которого я работаю. Все утро я посвятил примерке: бегал наверх, переодевался, спускался вниз, где психолог пылесосила абажуры на лампах и бра, и спрашивал, как я ей нравлюсь.

Над входом в магазин — большие часы. Фертилити смотрит на них и говорит:

— Быстрее. Нам надо успеть до двух.

Она берет меня за руку, и рука у нее на удивление прохладная, прохладная и сухая — даже в такую жару, и мы заходим в торговый центр, где работает кондиционер, и товары лежат в открытую на столах или в стеклянных витринах, запертых на ключ.

— Нам нужно на пятый этаж, — говорит Фертилити. Она крепко держит меня за руку и тянет за собой. Поднимаемся на эскалаторе. Второй этаж. Товары для мужчин. Третий этаж. Товары для детей. Четвертый этаж. Молодежная мода. Пятый этаж. Женская одежда.

Из динамиков под потолком льется музыка. Ча-ча-ча. Два медленных шага и три быстрых. Перекрестный шаг и женский разворот под рукой. Фертилити меня научила.

Я совершенно не так представлял себе наше свидание. Ряды женской одежды на плечиках. Продавщицы, одетые по-настоящему стильно и элегантно, то и дело подходят и спрашивают: чем я могу вам помочь? Ну и что тут такого? Все это я уже видел.

Я говорю: она что, хочет здесь танцевать?

— Подожди, — говорит Фертилити. — Подожди.

Первое, что происходит, — запах дыма.

— Сюда, — говорит Фертилити и уводит меня в густой лес из длинных вечерних платьев.

Потом включаются сирены пожарной тревоги, люди бросаются к эскалаторам, бегут вниз по ступенькам, как по обычным лестницам, потому что эскалаторы остановились. Люди спускаются по эскалаторам, предназначенным для подъема, и в этом есть что-то неправильное — как будто они нарушают закон. Продавщица за кассой сгребает всю выручку в сумку на молнии и смотрит на покупателей, что столпились у лифтов, — стоят, нервно переминаясь с ноги на ногу, смотрят на индикаторы этажей, шуршат большими пакетами с покупками.

Сирена все надрывается. Дым сгущается — видно, как он клубится под потолком там, где горят лампочки.

— Не ждите лифтов, — кричит продавщица. — При пожаре лифты отключаются. Спускайтесь по лестнице.

Она бросается к ним сквозь лабиринт женской одежды на плечиках, крепко сжимая в руке свою сумку на молнии, и загоняет их в дверь с надписью ВЫХОД.

В торговом зале остаемся лишь мы с Фертилити, и тут свет мигает и гаснет.

В темноте и дыму. Гладкий атлас, шелковистый бархат, прохладный шелк. Рев сирены, все эти платья, шероховатая шерсть. Прохладная рука Фертилити в моей руке. И Фертилити говорит:

— Не волнуйся.

Маленькие зеленые таблички светятся в темноте. На табличках написано ВЫХОД.

Ревет сирена.

— Главное — не волнуйся, — говорит Фертилити.

Ревет сирена.

— Сейчас уже скоро, — говорит Фертилити.

Вспышки оранжевого в темноте в дальнем конце зала. В этой дрожащей подсветке все кажется странным, нездешним. Платья и брюки на вешалках между нашим и тем концом зала — словно черные силуэты безголовых людей, сгорающих в пламени.

Люди сгорают в огне и несутся на нас сломя голову, хотя они и безголовые. Сирена ревет так громко, что от этого рева сотрясается воздух. И только прохладная рука Фертилити удерживает меня на месте.

— Совсем-совсем скоро, — говорит она.

Нас уже обдает жаром. Дым разъедает глаза. Безголовые женщины, пугала из одежды на плечиках, дымятся уже в двадцати футах от нас. Дымятся и оседают на пол. Становится трудно дышать, глаза щиплет.

Ревет сирена.

Одежда на мне — горячая и сухая, как будто ее только-только прогладили утюгом.

Огонь совсем близко.

Фертилити говорит:

— Правда красиво? Неужели тебе не нравится?

Я подношу руку к лицу, от руки падает тень — тень прохлады между мною и стойкой горящей вискозы совсем рядом с нами.

Есть такой способ определить состав ткани. Вытащить несколько нитей и поднести к открытому огню. Если они не горят, значит, это шерсть. Если горят, но медленно, — это хлопок. Если они занимаются сразу, как эти платья на стойке рядом, значит, это синтетика. Полиэстер. Искусственный шелк. Нейлон.

Фертилити говорит:

— Вот сейчас.

И вдруг становится холодно. Я даже не успеваю понять почему. Холодно и мокро. С потолка льет вода. Оранжевое свечение дрожит и мигает. А потом затухает совсем. Вода разгоняет дым.

Постепенно одна за другой включаются лампы под потолком, освещая торговый зал. Вернее, то, что от зала осталось. В черно-белых тенях. Сирена смолкает. И снова включается музыка. Ча-ча-ча.

— Мне это приснилось, — говорит Фертилити. — На самом деле нам ничего не грозило.

Точно как с тем океанским лайнером, который затонул только наполовину. Когда они с Тревором танцевали в полузатопленном зале.

— На следующей неделе, — говорит Фертилити, — взорвется одна коммерческая пекарня. Хочешь сходить посмотреть? Там будут жертвы. Погибнут как минимум трое или даже четверо.

У меня на одежде, у нее на одежде, у меня на волосах, у нее на волосах нет ни единого обожженного места, ни единого пятнышка сажи.

Даниил, глава третья, стих двадцать седьмой:

«…над телами мужей сих огонь не имел силы, и волосы на голове не опалены, и одежды их не изменились, и даже запаха огня не было от них».

Я думаю: плавали — знаем.

— Быстрей, — говорит она. — Пожарные будут здесь через пару минут. — Она берет меня за обе руки и говорит: — Как-то жалко терять такое замечательное ча-ча-ча.

Раз, два, ча-ча-ча. Мы танцуем. Три, четыре, ча-ча-ча.

Руины торгового зала. Обожженные руки и ноги сгоревшей одежды сплелись на полу, вода по-прежнему льется с потолка, и кажется, что потолок провисает, все вокруг намокает, а мы танцуем: раз, два, ча-ча-ча.

За этим занятием нас и застали.

32

На следующей неделе взорвется такая-то автозаправка. Из такого-то зоомагазина улетят все канарейки — все, которые были, несколько сотен. Все это Фертилити видела в снах. В таком-то отеле прямо сейчас подтекает труба. На протяжении многих недель вода размывала стену изнутри — штукатурка потихонечку отсыревала, дерево гнило, металл ржавел, — и вот во вторник, в три часа дня, а точнее, в 15:04, громадная хрустальная люстра в вестибюле должна упасть.

Там, в ее сне, — звон свинцового хрусталя и взвесь известковой пыли. На одном из кронштейнов с ржавого болта слетает головка. Там, во сне Фертилити, головка болта падает на ковер в непосредственной близости от пожилого мужчины с багажом. Он поднимает ее, вертит в руках, разглядывает рыжую ржавчину и сияющую сталь на сломе.

Женщина с сумкой-тележкой подходит и спрашивает у пожилого мужчины, стоит ли он в очереди.

Он говорит:

— Нет.

И женщина говорит:

— Спасибо.

Портье за стойкой регистрации звонит в колокольчик и говорит:

— Подойдите, пожалуйста!

Коридорный выходит вперед.

И тут люстра падает.

Все это снится Фертилити, и в каждом сне возникают новые детали. На женщине — красный костюм, пиджак и юбка и золотой пояс-цепочка от Кристиана Диора. У пожилого мужчины голубые глаза. И обручальное кольцо на пальце. У коридорного проколото ухо, но серьги в ухе нет.

Над стойкой регистрации, рассказывает Фертилити, висят часы в стиле французского барокко. Вычурный корпус из позолоченного свинца с литыми дельфинами и ракушками по бокам циферблата. На часах — четыре минуты четвертого.

Фертилити рассказывает мне об этом, и глаза у нее закрыты. Непонятно: то ли она вспоминает, то ли выдумывает.

Первое послание к Фессалоникийцам, глава пятая, стих двадцатый:

«Пророчества не уничижайте».

Перед тем как упасть, люстра мигнет, и все, кто в холле, посмотрят вверх. Что будет дальше, Фертилити неизвестно. Она всегда просыпается. Сны всегда обрываются в тот момент, когда падает люстра. Или падает самолет. Или поезд сходит с рельсов. Начинается землетрясение. Бьет молния.

Она начала вести календарь предстоящих бедствий. Она мне его показала. А я показал ей ежедневник, мое расписание, которое мне составляют люди, на кого я работаю. На следующую неделю у нее запланировано: взрыв в пекарне, побег канареек, пожар на автозаправке, люстра в отеле. Фертилити говорит: выбирай, что тебе больше нравится. Возьмем с собой покушать и замечательно проведем день.

На следующую неделю у меня запланировано: постричь газон — дважды. Вычистить медный набор для камина. Проверить срок годности всех продуктов, что лежат в холодильнике. Перевернуть все консервные банки в кладовке. Купить для людей, на кого я работаю, подарки друг другу на годовщину их свадьбы.

Я говорю: я согласен. Как скажешь.

Это было как раз после того, как пожарные обнаружили нас в почти выгоревшем торговом зале, на пятом этаже, где женская одежда, — мы танцевали ча-ча-ча, и на нас не было ни единой царапинки, ни единого пятнышка сажи. Выслушав наши показания и заставив нас подписать страховку, чтобы снять с себя всю ответственность, пожарные проводили нас к выходу. Уже на улице я просил у Фертилити: почему?

Почему она никому не звонит и не предупреждает о грядущих несчастьях?

— Потому что никто не любит плохие вести, — отвечает она и пожимает плечами. — Тревор пытался предупреждать людей и только огреб себе неприятностей.

Никто не верил в его способности к предвидению, говорит она. Тревора обвиняли, что он террорист или поджигатель.

Пироманьяк, если по «Диагностическому и статистическому справочнику по психическим расстройствам».

В прошлом веке его обвинили бы в колдовстве.

Так что Тревор покончил с собой.

Не без помощи вашего покорного слуги.

— Вот поэтому я ничего никому не рассказываю, — говорит Фертилити. — Ну если будет пожар где-нибудь в детском приюте, то я, может быть, и попробую предупредить, но эти люди убили моего брата, так почему я должна делать им одолжения?

Сейчас я могу спасти жизни стольких людей — всего-то и нужно, что сказать Фертилити, что это я убил ее брата. Но я молчу, ничего не говорю. Она тоже молчит. Мы сидим на автобусной остановке, и вот подъезжает ее автобус. Она пишет мне свой телефон на магазинном чеке, который она подбирает с земли. За него можно выручить триста долларов с чем-то, если пойти в магазин и провернуть мою отработанную аферу. Фертилити говорит: выбирай что-нибудь из несчастий и позвони, когда выберешь. Автобус увозит ее, я не знаю куда — на работу, на ужин, в сны.

Согласно моему сегодняшнему расписанию, я сейчас чищу плинтусы. Постригаю живую изгородь. Стригу газоны. Мне еще надо сегодня погладить белье, но я знаю, что психолог этим займется.

Согласно «Диагностическому и статистическому справочнику по психическим расстройствам», мне сейчас надо пойти в магазин и чего-нибудь там украсть. Потому что мне нужно куда-то выплеснуть избыток сексуальной энергии.

Согласно словам Фертилити, я сейчас должен паковать корзину с закусками, которые мы съедим, наблюдая за смертью чужих людей. Я представляю себе, как мы с ней сидим в первом ряду партера, на уютном бархатном диванчике в холле отеля, во вторник — и пьем чай.

Согласно Библии, я должен быть… даже не знаю кем.

Согласно доктрине Церкви Истинной Веры, меня вообще не должно быть в живых.

Меня как-то не привлекает ничего из вышеперечисленного, так что я просто брожу по центру. Запах свежего хлеба доносится из пекарни, которая, если верить Фертилити, через пять дней взлетит на воздух. Сотни канареек в зоомагазине мечутся взад-вперед в своих тесных вонючих клетках. На следующей неделе они все улетят на волю. И что тогда? Хочется их вразумить: оставайтесь в клетках. Свобода — это не то, к чему стоит стремиться любой ценой. Есть много чего, что значительно лучше свободы. Прожить долгую скучную жизнь в чужом доме, а потом умереть и попасть на специальные Небеса для канареек — это еще не самое страшное.

Служащие на автозаправке — где, если верить Фертилити, будет страшный пожар, — заправляют бензином чужие машины. Они молоды, в меру счастливы, во всяком случае, не считают себя несчастными, и никто из них не знает, что уже на следующей неделе они погибнут или останутся безработными — в зависимости от того, чья это будет смена.

На улице уже смеркается.

Сквозь огромные окна в вестибюле отеля хорошо видно, как потенциальные жертвы проходят под люстрой. Женщина с мопсом на поводке. Большое семейство: мать, отец, трое детишек. Часы над стойкой регистрации отсчитывают минуты — до вторника, до 15:04 пополудни, времени еще много. Под люстрой пока безопасно, под ней можно стоять еще несколько дней, главное — не опоздать отойти.

Можно прямо сейчас пройти мимо швейцара в ливрее, отделанной золотым кантом, войти в холл, разыскать старшего управляющего и сказать ему, что у них упадет люстра.

Все, кого он любит, умрут.

И сам он тоже когда-нибудь умрет.

Бог вернется на землю, дабы судить всех нас.

И за грехи свои будет он вечно гореть в Аду.

Можно открыть людям правду, но тебе все равно не поверят, пока не случится несчастье. Пока не станет уже слишком поздно. А пока ничего не случилось, правда лишь напугает людей — напутает и разозлит, — а ты сам огребешь неприятностей.

Так что ты просто идешь домой.

Нужно еще приготовить ужин. Погладить рубашку на завтра. Почистить ботинки. Помыть посуду. Поэкспериментировать с новым рецептом.

Вот, например, «Свадебный суп». Для приготовления такого супа нужно шесть фунтов мозговых костей. В этом году в моде всякие потроха и мясные субпродукты. А люди, на кого я работаю, очень следят за модой. Они едят почки. Печень. Свиной пузырь. Коровий желудок, фаршированный кресс-салатом и фенхелем, типа как травяной жвачкой. Они едет животных, фаршированных другими животными, причем в сочетаниях совершенно немыслимых. Например, курица, фаршированная кроликом. Карп, фаршированный ветчиной. Утка, фаршированная семгой.

У меня много дел дома.

Надо столько всего довести до совершенства.

Если самый обыкновенный бифштекс обернуть тонкими ломтиками сала, он не подгорит при жарке. Я как раз жарю себе бифштекс в сале, и тут звонит телефон.

Конечно же, это Фертилити.

— Ты был прав насчет того странного парня, — говорит она.

Я уточняю: насчет кого?

— Ну, этого парня. Который бойфренд Тревора, — говорит она. — Ему действительно нужен кто-то. В смысле, чтобы был рядом. Я пригласила его на свидание, как ты мне сказал, и с нами в автобусе ехал парень… из «тех сектантов». Они так похожи. Как две капли воды. Как будто они близнецы.

Я говорю: может, она ошиблась. Почти все из «тех сектантов» мертвы. Это были больные люди, в смысле — на голову больные, и теперь почти все мертвы. Остались считанные единицы. Так в газете написано. Все, во что они верили, обернулось ложью.

— Тот парень, который в автобусе, он спросил, не родственники ли они, и бойфренд Тревора ответил: нет.

Я говорю: значит, они не родственники. Не может же человек не узнать своего брата.

Фертилити говорит:

— В том-то и дело; что самое грустное. Он узнал того парня. Он даже по имени его назвал. Бред или Тим, как-то так.

Адам.

Я говорю: И что в этом грустного?

И она говорит:

— Грустно то, с каким очевидным надрывом он все отрицал. Было видно, что он изо всех сил старается казаться нормальным, счастливым человеком. Это действительно было грустно. И я даже дала ему свой телефон. Мне стало его жалко. В смысле, мне захотелось ему помочь. Помочь справиться с прошлым. К тому же, — говорит Фертилити, — у меня предчувствие, что впереди у него тоже хорошего мало.

— В смысле, хорошего мало?

— В смысле, что только плохое, — говорит она. — Горе. Отчаяние. Все еще смутно. Боль. Несчастья. Массовое убийство. И не спрашивай, откуда я знаю. Это долгая история.

Ее сны. Автозаправка, канарейки, люстра в отеле и вот теперь — я.

— Слушай, — говорит она. — Нам надо договориться, как бы нам все-таки встретиться. Но не сейчас.

Почему?

— У меня тут с работой напряги, так что если тебе вдруг позвонит некий доктор Эмброуз и спросит, знаешь ли ты Гвен, скажи, что не знаешь. Скажи ему, что мы с тобой не знакомы, ладно?

Гвен?

Я говорю: а кто это, доктор Эмброуз?

— Просто его так зовут, — говорит Фертилити. Говорит Гвен. — Он не настоящий доктор. Скорее он мой агент для связи с заказчиками. Мне очень не нравится то, что я делаю, но у нас с ним контракт.

Я спрашиваю: и что она делает по контракту?

— Ничего незаконного. У меня все под контролем. Нет, правда.

Так что?

И она говорит, что именно, и мир как будто взрывается ревом сирен тревоги.

И я себя чувствую таким маленьким.

Мир взрывается ревом сирен, тонет в мигающем свете.

И я себя чувствую маленьким-маленьким.

Здесь, в пилотской кабине пассажирского самолета рейса № 2039, у меня замигала лампочка — только что выгорел первый из четырех двигателей. И мы с вами подходим к началу конца. Собственно, это начало и есть.

31

В рамках психологического вмешательства с целью предотвращения самоубийства психолог смешивает мне очередной джин-тоник, пока я разговариваю по телефону. По междугородке. Продюсер из «Шоу Дона Уильямса» ждет на второй линии. Все линии заняты. Огонечки мигают. Кто-то от Барбары Уолтерс ждет на третьей линии. Первым делом мне надо найти кого-то, кто отвечал бы на звонки. Посуда от завтрака свалена в раковину. Только что сама себя не моет.

Первым делом мне надо связаться с хорошим агентом.

Постели на втором этаже так и стоят незаправленные.

Сад пора перекрашивать.

Один из лучших агентов на том конце линии озабочен вопросом: а что, если я — не последний из уцелевших. Я говорю, что не вижу причин для его беспокойства. Психолог бы не заехала на джин-тоник к завтраку, если бы вчера вечером не случилось очередное самоубийство. Прямо здесь, у меня на кухонном столе, лежат папки с досье на всех остальных подопечных со свидетельствами о смерти.

Федеральная программа поддержки уцелевших накрылась, что называется, медным тазом. Это не я, а психолог, которая смешивает мне джин-тоник, нуждается в оперативном вмешательстве с целью предотвращения самоубийства.

Психолог, кстати, не отходит от меня не на шаг — типа присматривает за мной, как бы чего не вышло. Чтобы она не мозолила мне глаза, я прошу ее нарезать лайм. Принести сигареты. Сделай мне еще выпить, говорю я, иначе я покончу с собой. Клянусь. Запрусь в ванной и вскрою себе вены опасной бритвой.

Психолог приносит мне очередной джин-тоник и спрашивает, нет ли у меня желания помочь с опознанием тел. По идее, это должно мне помочь освободиться от прошлого. Как бы там ни было, говорит психолог, это все-таки мои люди, моя плоть и кровь. Друзья, знакомые и родня.

Она раскладывает передо мной на столе те же самые казенные фотографии десятилетней давности. Сотни мертвых людей — рядами, плечом к плечу, на земле. Они смотрят на меня невидящими глазами. Их кожа — синюшно-черная от цианида. Их тела так раздуты, что темная одежда кустарной выделки едва не трещит по швам. Прах к праху. Пыль к пыли. Если б и вправду все было так быстро и просто — сразу в прах, сразу в пыль. Тела на земле. Окоченевшие, дурно пахнущие. Так психолог пытается встряхнуть мои чувства. Она говорит, что я подавляю в себе свое горе.

Может, я все-таки выберусь из своей скорлупы и, как говорится, займусь опознанием этих мертвых людей?

Если убийца действительно существует, говорит психолог, я мог бы помочь установить его личность. Наверняка это тот, кто должен быть среди этих людей, но кого там нет.

Я говорю: нет, спасибо. Мне не нужно рассматривать эти снимки. Я и так знаю, кого там нет. Там нет Адама Бренсона.

Психолог собирается сесть, и я прошу ее поплотнее задернуть шторы. Там снаружи стоит фургон местного телевидения. Все, что они снимают через окно кухни, сразу же передается на спутник. Мне вовсе не хочется, чтобы в сегодняшних новостях меня показали на фоне грязной посуды, наваленной в раковину. Гора немытой посуды, мы с психологом — за кухонным столом, с телефоном и всеми ее бумажными папками, разложенными на желто-белой клетчатой скатерти, — распиваем джин-тоник в десять часов утра.

Голос за кадром в сегодняшних новостях расскажет, что последний из уцелевших сектантов из Церкви Истинной Веры, последней в Америке секты смертников, находится под непрестанным наблюдением специалистов-психологов после трагической вереницы самоубийств, когда оставшиеся сектанты один за другим уходили из жизни.

А потом — перерыв на рекламу.

Психолог листает папки своих последних подопечных. Бреннон, ныне покойный. Уолкер, ныне покойный. Филипс, ныне покойный. В общем, все умерли. Все, кроме меня.

Девушка, что покончила с собой вчера вечером — единственный, кроме меня, человек, кто еще оставался в живых из общины Церкви Истиной Веры, — она наелась земли. Для этого даже есть специальное название. Геофагия. Говорят, геофагия была популярна среди африканских рабов, которых везли в Америку. Хотя «популярна», наверное, не совсем верное слово.

Она вышла на задний двор дома, где проработала одиннадцать лет, встала там на колени и принялась набивать себе рот землей прямо из розовой клумбы. Это все есть в отчете у психолога. Потом у нее случился разрыв пищевода, потом — перитонит, и на рассвете она умерла.

Девушка до нее покончила с собой, сунув голову в духовку. А до девушки был парень, который перерезал себе горло. Все в точности так, как учила Церковь. Придет день, и грехи царей мира сего падут на головы наши и нас погубят, о горе нам, горе, и армии мира сего ополчатся на нас, и придут, воя волком, по наши души, и чистейшие из детей Божьих своей же рукой оборвут жизнь земную свою и отправятся на Небеса, в объятия Господа нашего.

Поход в Небеса.

Да, и еще: тот, кто не сможет уйти в Небеса к Господу нашему в первых рядах, должен последовать за остальными как можно скорее.

И они уходили. Все последние десять лет. Мужчины и женщины, горничные, садовники и рабочие. По всей стране. Друг-за другом. Кончали с собой. Несмотря на программу поддержки уцелевших.

Все, кроме меня.

Я спрашиваю у психолога: может быть, она застелет постели? А то если мне снова придется подтыкать уголки, как в больнице, я лучше сразу засуну голову в кухонный комбайн. Но если она согласится, я даю честное слово, что ничего над собой не сделаю и, когда она вернется, она застанет меня в полном здравии.

Она уходит наверх. Я говорю: спасибо.

Первое, что я сделал, когда узнал, что все братья и сестры в церковной общине мертвы, отбыли на Небеса и все такое, — я начал курить. Это было, наверное, самое умное из всего, что я сделал в жизни: начал курить. А сегодня, когда психолог прикатила с утра пораньше — мол, хватит спать, займись делом, и, кстати, последняя из уцелевших, ну, кроме тебя, приказала вчера долго жить, — я сел на кухне и внес приятное разнообразие в долгий и нудный процесс своего затянувшегося самоубийства в виде хорошей порции спиртного.

Церковь велит мне покончить с собой. Но нигде не было сказано, что я должен немедленно все бросать и кончать с собой прямо на месте.

Утренняя газета по-прежнему лежит на крыльце. Посуда от завтрака не помыта. Люди, на кого я работаю, сбежали из дома с утра пораньше, спасаясь от телевизионщиков. И это — после того, как я столько лет перематывал их кассеты с прокатной порнухой и стирал их грязное белье. Он — банкир. Она — банкирша. У них у каждого своя машина. У них собственный дом. У них есть я — чтобы стелить их постели и постригать их газоны. Сказать по правде, они, может быть, и уехали, чтобы вернуться однажды под вечер и обнаружить мой хладный труп на полу на кухне. В смысле, что я покончу самоубийством.

Все четыре линии по-прежнему заняты. «Шоу Дона Уильямса». Барбара Уолтерс. Агент говорит, чтобы я взял зеркало и поупражнялся. В смысле, изобразить невинный и простодушный вид.

На одной из бумажных папок наклеен ярлычок с моим именем. Первый лист в папке — все основные сведения о лицах, переживших трагедию в общине Церкви Истинной Веры.

Агент говорит: производство товаров под маркой Тендера Бренсона.

Агент говорит: моя собственная религиозная программа.

В документах, которые в папке, написано черным по белому, что на протяжении двухсот лет американцы считали братьев и сестер из Церкви Истинной Веры самыми набожными, добродетельными, скромными, трудолюбивыми, добропорядочными и здравомыслящими из всех людей на Земле.

Агент говорит: аванс в миллион долларов за мою биографию в твердой обложке.

В документах, которые в папке, написано черным по белому, как десять лет назад местный шериф предъявил старейшинам Церкви Истинной Веры ордер на обыск в домах общины. Им было предъявлено обвинение в жестоком обращении с детьми. В полицию поступил анонимный сигнал, что в семьях в общине Церкви Истинной Веры рожают детей, и рожают детей, и рожают детей — без конца. Только этих детей нигде не регистрируют, у них нет свидетельства о рождении и вообще никаких документов: ни страховки, ни карточки социального обеспечения — ничего. Дети рождаются прямо в общине. Ходят в общинную церковную школу. Этим детям не разрешается жениться и иметь собственных детей. Когда им исполняется семнадцать лет, их крестят в общинной церкви и отправляют в большой мир — на работу.

Все это сделалось, что называется, достоянием широкой общественности.

Агент говорит: мой собственный видео-курс.

Агент говорит: эксклюзивное интервью для журнала «People» с фотографией на обложке.

Кто-то позвонил в отдел социальной защиты детей и пересказал эти бредовые слухи, и в результате шериф с целым фургоном помощников явился в общину Церкви Истинной Веры в округе Болстер, штат Небраска, чтобы пересчитать тамошних жителей «по головам» и убедиться, что нет никаких нарушений закона. После этой проверки шериф немедленно связался с ФБР.

Агент говорит: участие в лучших ток-шоу.

Агенты ФБР выяснили, что дети, которых отправляли на работу в большой мир, считались в Церкви Истинной Веры миссионерами труда. Белое рабство — так это назвали официальные власти в ходе правительственного расследования. Секта детского рабства — так это назвали по телевидению.

Как только этим детям исполнялось семнадцать, их отправляли работать за пределы общины. Работу им подбирали специальные наблюдатели от Церкви Истинной Веры во внешнем мире. Как правило, это был ручной труд или помощь по дому. Оплата — наличными. Сдельная, временная работа, которая растягивалась на годы.

Церковь рабского труда — так это назвали в прессе.

Наличные деньги поступали в казну общины, а внешний мир получал в свое распоряжение целую армию честных, опрятных и добропорядочных горничных, садовников, маляров и мойщиков посуды, которые выросли в святой вере, что единственный способ заслужить бессмертие души — всю жизнь трудиться в поте лица, как говорится, света белого не видеть и загнать себя до смерти только за комнату и за еду.

Агент говорит мне: отдельная колонка в газете.

Когда отряд ФБР прибыл, чтобы произвести аресты, они обнаружили все население общины в молитвенном доме. Все до единого были мертвы. Может быть, это был тот же самый доброжелатель, кто сперва позвонил в полицию с этой безумной историей о детях-рабах, а потом дал знать церковным старейшинам, что правительство собирается провести расследование. Все фермы в округе Болстер были пусты. Позже стало известно, что вся домашняя живность — коровы, свиньи, куры, голуби, даже собаки и кошки — тоже погибла. Их всех убили. Даже рыбок в аквариумах отравили. Когда в общину прибыл отряд национальной гвардии, там было пусто и тихо: во всех аккуратных беленых домах, во всех хлевах и амбарах из красного кирпича. Пусто и тихо. На всех картофельных полях под синим небом, где плыли пушистые белые облака.

Агент говорит: специальный Рождественский выпуск, посвященный моей персоне.

Папка лежит на кухонном столе, психолог заправляет постели в спальне на втором этаже, а я чиркаю зажигалкой, прикуривая очередную сигарету. В документах, которые в папке, написано черным по белому, что эта практика — посылать в большой мир своих миссионеров труда — существовала в общине более ста лет. Братья и сестры из Церкви Истинной Веры становились богаче, покупали себе новые земли, расширяли общину и рожали еще больше детей. С каждым годом все больше и больше детей покидали долину, чтобы работать на благо общины во внешнем мире. Девочки отбывали весной, мальчики — осенью.

Агент говорит: мой собственный аромат туалетной воды.

Агент говорит: партии Библий с моим автографом.

Во внешнем мире миссионеры труда были как невидимки. Их как бы и не было вовсе. Соответственно, Церковь не платила налогов. Согласно церковному установлению, у тебя в жизни должно быть только одно стремление — делать свою работу и надеяться прожить достаточно долго, чтобы принести общине немалую прибыль. Помимо этого устремления, у тебя нет никакой другой жизни. Вся твоя жизнь — это тяжкое бремя труда. Застилать чужие постели. Смотреть за чужими людьми. Готовить еду для чужих людей.

Ныне, и присно, и во веки веков.

Работа без конца и края.

План был такой: построить рай Истинной Веры, постепенно скупая весь мир — по кусочку за раз.

То есть так было, пока фургоны ФБР не остановились в положенных трехстах футах от дверей молитвенного дома церковной общины. Согласно официальному протоколу расследования массовой гибели, в молитвенном доме было на удивление тихо. Оттуда не доносилось ни звука.

Агент говорит: кассеты с моими речами.

Агент говорит: Цезарь-Палас.

Вот тогда все и начали называть Церковь Истинной Веры сектой ветхозаветных смертников.

Сигаретный дым оседает густой пеленой у меня в груди. В папках психолога — материалы на тех, кто еще оставался в живых. Федеральная программа поддержки уцелевших, подопечная номер шестьдесят три, Бидди Паттерсон, приблизительно двадцати девяти лет от роду, покончила с собой, выпив чистящий растворитель, — через три дня после трагедии в церковном округе.

Федеральная программа поддержки уцелевших, подопечный Тендер Смитсон, сорока пяти лет, покончил с собой, выбросившись из окна здания, где работал вахтером.

Агент говорит: мой собственный телефон доверия. Горячая линия 1-976.

Горячий и плотный дым у меня в груди. Наверное, будь у меня душа, по ощущениям это было бы очень похоже.

Агент говорит: мой рекламный ролик.

Мертвые люди, черные раздувшиеся тела. Ряды мертвых людей на земле, когда ребята из ФБР вынесли их из молитвенного дома. Они лежали там, черные от цианида, что стал их последним причастием. Люди, которые предпочли умереть, лишь бы не встретиться с тем, что ждало их впереди, что для них было страшнее смерти.

Они умерли все вместе — все как один, — держась за руки, так что ребятам из ФБР пришлось потом разжимать мертвые пальцы, чтобы оттащить их друг от друга.

Агент говорит: знаменитость. Звезда.

Согласно церковному установлению, сейчас, когда психолог ушла, я должен взять нож прямо из грязной посуды в раковине и перерезать себе горло. Или вспороть себе живот, вывалив все кишки на пол.

Агент говорит, что он проведет переговоры с «Шоу Дона Уильямса» и Барбарой Уолтерс.

Среди папок с ныне покойными есть и папка с моим именем на ярлычке. Я открываю ее и пишу на листе:

Федеральная программа поддержки уцелевших, подопечный номер восемьдесят четыре потерял всех, кого он любил в этой жизни, и все, что вносило в его жизнь смысл. В последнее время он много спит и чувствует себя смертельно усталым. Он начал пить и курить. У него нет аппетита. Он редко моется и не брился уже пару недель.

Десять лет назад он трудился в поте лица своего. Он был — соль земли. Ему ничего не хотелось от жизни, только потом — попасть на Небеса. И вот он сидит тут сегодня, и все, ради чего он трудился, потеряно. Нет больше правил, нет установлений.

Ада нет. Рая нет.

И его вдруг осеняет, что теперь для него все возможно.

Теперь ему хочется всего и сразу.

Я закрываю папку и кладу ее обратно в общую кучу.

Только между нами, говорит агент, каковы шансы, что я не покончу с собой в скором времени?

Они смотрят на меня сквозь джин-тоник, мертвые лица с запавшими глазами, мертвые лица из моего прошлого, на фотографиях, сделанных в рамках правительственного расследования, под стаканом с моей выпивкой. После таких вот мгновений жизнь кажется синекурой.

Я наливаю себе еще.

Закуриваю очередную сигарету.

Нет, правда, теперь у меня в жизни нет смысла, нет цели. Теперь я свободен. Плюс к тому я законный наследник двадцати тысяч акров земли в центре Небраски.

И снова я чувствую то же самое, что чувствовал там, в полицейской машине, что везла меня в центр десять лет назад. Я снова слабый. С каждой минутой я все дальше и дальше от собственного спасения. Я бегу от спасения — в будущее.

Покончить с собой?

Я говорю: нет, спасибо.

Торопиться нам некуда.

30

Все утро я объясняю полиции, что, когда я уходил, психолог была жива и здорова — чистила кирпичи возле камина в малой гостиной. Проблема в том, что дымоход не открывается нормально и дым выходит прямо с переда. Люди, на кого я работаю, жгут сырые дрова. Я объясняю полиции, что я невиновен.

Я никого не убивал.

Согласно моему расписанию, я должен был чистить кирпичи вчера.

Вот так проходит мой день.

Сперва полиция пытается выбить у меня признание, почему я убил психолога. Потом звонит агент и обещает мне все блага мира. Фертилити, Фертилити, Фертилити вносит существенную дисгармонию. Скажем так: мне не нравится то, чем она зарабатывает на жизнь. Плюс к тому я пока что не знаю, какие несчастья и горести ждут меня в будущем.

Так что я запираюсь в ванной и пытаюсь понять, что вообще происходит. Это зеленая ванная на первом этаже.

Я объясняю полиции, что, когда я вернулся, психолог была уже мертва — лежала лицом вниз на кирпичах у камина в малой гостиной, и ее черные брюки-капри собрались в складки на заднице. На ней была еще белая блузка навыпуск с рукавами, закатанными до локтей. В комнате было не продохнуть от смертельного газообразного хлора, и психолог по-прежнему сжимала в руке губку — в своей мертвой белой руке, похожей на дохлую рыбу.

Я забрался в дом через окно в полуподвале, которое мы оставляли незапертым, чтобы я мог выходить из дома и возвращаться обратно в обход толпы телевизионщиков, которые сразу набрасывались на меня со своими камерами, бумажными стаканчиками с кофе и профессиональным сочувствием, как будто им платят за то, чтобы они проявляли заботу о ближнем. Как будто они не имеют дело с подобными сенсационными откровениями для освещения в выпусках новостей если не каждый день, но уж через день — точно.

Так что я запираюсь в ванной, а полицейские стоят под дверью, живо интересуются, не собираюсь ли я покончить самоубийством, и говорят, что звонит человек, на которого я работаю, и орет на них по громкой связи, чтобы ему объяснили, как правильно есть салат.

Полицейские спрашивают: может быть, мы с психологом поругались?

Я говорю: загляните в мое расписание на вчера. У нас просто не было времени, чтобы ругаться.

Я прихожу на работу в восемь часов утра. Вчера я должен был замазывать щели в окнах. Ежедневник лежит открытый на кухонной стойке рядом с телефоном. Мне надо было покрасить живую изгородь.

С восьми до девяти утра я отмывал подъездную дорожку от подтеков масла. С десяти до обеда — подрезал кусты. С обеда до трех — подметал веранды. С трех до пяти — менял воду в вазах с цветами. С пяти до семи — чистил каминные кирпичи.

Вся моя жизнь расписана по минутам, и мне уже надоело так жить. Я устал.

Такое ощущение, что я — просто очередное задание, еще один пункт в ежедневнике Господа Бога: итальянское Возрождение вписано сразу за средними веками.

Всему свое время и время всякой вещи под небом.

Всякой тенденции, прихоти, фазе. Листаем страницы.

Екклесиаст, глава третья, стих с такого-то по такой-то.

Век информационных технологий запланирован сразу после промышленной революции. Потом идет эра постмодернизма, потом — четыре всадника Апокалипсиса. Голод. Готово. Чума. Готово. Война. Готово. Смерть. Готово. А между большими событиями — землетрясениями и цунами — Бог втиснул еще и меня. А лет через тридцать или, может, на будущий год Господь зачеркнет меня жирной линией в своем ежедневнике. Готово.

Полицейские спрашивают у меня через дверь: может быть, я ее ударил? Психолога. И не я ли украл папки с историями ее подопечных и ДСС? Все ее бумаги пропали.

Она выпивала, вот что я им отвечаю. Принимала психотропные препараты. Она смешала хлорный отбеливатель с нашатырным спиртом, то есть с аммиаком в закрытом непроветриваемом помещении. Я не знаю, как она проводила свободное время, но она мне рассказывала о своих многочисленных ухажерах, грубых и пошлых, насколько я понял.

И вчера все ее папки были при ней.

Последнее, что я сказал ей вчера перед тем, как уйти: что кирпичи надо чистить песчаной струей из специального пескоструйного аппарата, но она заявила, что лучшее средство — это соляная кислота. Так ей сказал кто-то из ее бойфрендов.

Когда я утром вернулся в дом через окно в полуподвале, она лежала мертвая на полу, и в комнате было не продохнуть от газообразного хлора, и половина камина была облита соляной кислотой, только чище камин не стал, зато теперь к беспорядку прибавилось мертвое тело.

Кожа у нее на икрах между черными брюками-капри и короткими белыми носками и красными туфлями из парусины была белой и гладкой, а все, что на теле должно быть красным, у нее было синим: губы, кутикулы, ободки век.

Я не убивал своего психолога, но, если по правде, я рад, что ее убили.

Она — единственное, что меня связывало с этими десятью годами. Она — последнее, что меня связывало с моим прошлым.

Осиротеть можно не раз и не два.

И именно так оно и происходит.

И с каждым разом твоя боль все меньше и меньше, а потом наступает такой момент, когда ты уже ничего не чувствуешь.

Уж поверьте мне на слово. Я знаю, о чем говорю.

Когда я нашел ее мертвой, после всех наших с ней задушевных бесед раз в неделю на протяжении десяти лет, первое, что я подумал: ну вот, уборки прибавилось.

Полицейские спрашивают у меня через дверь: почему, прежде чем им позвонить, я смешал себе клубничный дайкири?

Потому что малина кончилась.

Неужели и так непонятно, что это уже не имело значения. Время уже ничего не решало.

Воспринимай это как ценный опыт. Обучение на месте работы. Воспринимай свою жизнь как дурацкую шутку.

Как назвать одним словом психолога из социальной службы, которая ненавидит свою работу и потеряла всех своих подопечных?

Покойница.

Как назвать одним словом парня из полиции, который упаковывает ее тело в большой прорезиненный мешок?

Покойник.

Как назвать одним словом оператора с камерой на переднем дворе?

Покойник.

Это уже не имеет значения. Соль шутки в том, что все мы там будем.

Агент ждет на первой линии — с предложением того, что лишь кажется новой жизнью.

Человек, на которого я работаю, кричит из телефона по громкой связи, что он сейчас в ресторане, на бизнес-ланче, и звонит мне по мобильнику из сортира, потому что не знает, как есть сердечки из пальмового салата. Как будто это действительно важно.

Я тоже, кричу я в ответ.

В смысле, прячусь в сортире.

Есть в этом страшная темная радость — когда наконец умирает единственный человек, кто знает все твои тайны. Твои родители. Твой врач. Твой психолог. Солнце за окном ванной пытается показать всем нам, какие мы, в сущности, глупые. Всего-то и нужно, что оглядеться вокруг.

В церковной общине нас учили ничего не хотеть. Быть умеренным, сдержанным, скромным — с вечно потупленным взором. Говорить тихим голосом.

И чем обернулась вся их философия?

Они мертвы. А я жив. Психолог тоже мертва. В общем, все умерли.

Я заканчиваю изложение своей версии.

Тут в ванной есть лезвия для опасной бритвы. Есть йод, который можно выпить. Есть снотворное. В общем, выбор у меня есть. Жить или умереть.

Каждый вздох — это выбор.

Каждая минута — выбор.

Быть или не быть.

Каждый раз, когда ты не бросаешься кубарем с лестницы, — это твой выбор. Каждый раз, когда ты не разбиваешь машину, ты как бы идешь добровольцем на сверхсрочную службу.

Если я соглашусь, чтобы агент сделал меня знаменитым, от этого ничего не изменится. В смысле, ничего важного.

Как назвать одним словом сектанта из Церкви Истинной Веры, у которого есть собственное ток-шоу?

Покойник.

Как назвать одним словом сектанта из Церкви Истинной Веры, который разъезжает на лимузине и каждый день ест бифштекс?

Покойник.

То есть какое бы направление я ни выбрал, терять мне действительно нечего.

Согласно моему сегодняшнему расписанию, я сейчас должен жечь цинк в камине, чтобы очистить трубу от сажи.

Солнце за окном ванной наблюдает, как полицейские везут тележку-каталку с телом психолога, упакованным в плотный прорезиненный мешок, к машине «скорой помощи», что ждет на подъездной дорожке с выключенной мигалкой.

Когда я нашел ее мертвой в малой гостиной, я еще долго стоял над ее бездыханным телом, потягивая клубничный дайкири, — просто стоял и смотрел на нее, как она лежит лицом вниз на кирпичной кладке. Вовсе не обязательно быть Фертилити Холлис, чтобы предвидеть, чем все закончится. Ее черные волосы выбились из-под красной банданы, которой она повязала голову. Тонкая струйка слюны стекла на кирпич из ее мертвого рта. Все ее тело казалось обтянутым мертвой кожей.

Собственно, можно было заранее догадаться, что это случится. Когда-нибудь это случается с каждым из нас.

Вести себя хорошо — это уже не поможет. Настало время вести себя плохо.

Так что я смешал себе еще дайкири, позвонил в полицию и сказал, чтобы они не особенно торопились — здесь никто никуда не денется.

Потом я позвонил агенту. Сказать по правде, рядом со мной постоянно был кто-то, кто говорил мне, что делать. Церковь. Люди, на кого я работаю. Мой психолог. И я не знаю, как справиться с тем, что теперь я остался один. Не знаю, как справиться с тем, что теперь я свободен. Сама мысль об этом меня пугает.

Агент сказал мне: держись. Сперва следует объясниться с полицией. Как только я освобожусь, он пришлет за мной машину. Лимузин.

Мои черно-белые объявления по-прежнему расклеены по всему городу:

Дай себе, своей жизни, еще один шанс. Нужна помощь — звони. И мой номер.

Что ж, теперь им придется как-то обходиться самим, всем этим отчаявшимся страдальцам.

Лимузин отвезет меня в аэропорт, сказал мне агент. Оттуда я полечу в Нью-Йорк. Уже сейчас люди, которых я в жизни не видел, целая команда людей из Нью-Йорка, которые ничего обо мне не знают, пишут мою автобиографию. Агент сказал, что первые шесть глав он перешлет мне по факсу прямо в лимузин, чтобы я успел выучить и запомнить, что у меня было в детстве, прежде чем начинать давать интервью.

Я сказал: я и так знаю, что у меня было в детстве.

А он сказал:

— Эта версия лучше.

Версия?

— А для фильма мы сделаем версию еще круче, — сказал агент. — У тебя есть какие-то пожелания? Кто будет тобой?

Я сам хочу быть собой.

— В смысле, играть тебя в фильме.

Я попросил его подождать на линии. Быть знаменитым — уже превращается в несвободу. Быть знаменитым — уже превращается в жесткое расписание задач к исполнению и решений к принятию. Ощущение не сказать чтобы приятное, но хотя бы знакомое.

А потом приехала полиция. Они вошли в малую гостиную, где лежала мертвая психолог, сфотографировали ее труп со всех ракурсов и попросили меня оторваться от выпивки и ответить на их вопросы.

Вот тогда я и заперся в ванной, и у меня случился непродолжительный экзистенциальный кризис, как это называется в учебниках по психологии.

Человек, на кого я работаю, звонит из сортира в каком-то там ресторане, потому что не знает, как есть сердечки из пальмового салата, и мой день, кажется, завершен.

Жить или умереть?

Выхожу из ванной и иду к телефону, не обращая внимания на полицейских. Человеку, на кого я работаю, я говорю: берешь салатную вилку. Накалываешь на нее сердечко. Вилку держишь зубцами вниз. Подносишь сердечко ко рту и высасываешь сок. Потом снимаешь сердечко с вилки и кладешь его в нагрудный карман своего двубортного пиджака от Брукс Бразерс в тонкую светлую полоску.

Он говорит:

— Понятно.

Все. Больше я не работаю в этом доме.

В одной руке я держу телефон, а свободной рукой показываю полицейским, чтобы они налили побольше рома в очередную порцию дайкири.

Агент говорит, чтобы я не беспокоился о багаже. Стилист в Нью-Йорке уже подбирает мне гардероб из религиозной, спортивного стиля одежды — чистый хлопок, стилизация под мешочный холст, ходкий товар, согласно маркетинговым прогнозам, — которую они хотят, чтобы я продвигал на рынке.

Багаж наводит на мысли об отелях наводит на мысли о люстрах наводит на мысли о бедствиях и катастрофах наводит на мысли о Фертилити Холлис. Фертилити — это единственное, что я теряю. Только Фертилити знает обо мне хоть что-то, пусть даже совсем-совсем мало. Почти ничего. Может быть, она знает мое будущее, но моего прошлого она не знает. Теперь никто не знает моего прошлого.

Кроме, может быть, Адама.

Вдвоем они знают о моей жизни больше, чем знаю я сам.

Согласно моему дорожному атласу и плану маршрута, говорит агент, машина прибудет через пять минут.

Время жить дальше.

Время идти добровольцем на сверхсрочную службу.

Пусть мне привезут темные очки. Я хочу путешествовать нарочито инкогнито. Я хочу, чтобы там, в лимузине, были черные кожаные сиденья и тонированные стекла, говорю я агенту. Я хочу, чтобы в аэропорту собрались толпы и чтобы они скандировали мое имя. Я хочу много вкусных коктейлей. Хочу личного тренера по фитнесу. Хочу сбросить пятнадцать фунтов. Хочу, чтобы волосы у меня были гуще. Хочу, чтобы нос у меня был меньше. Безупречные зубы. Раздвоенный подбородок. Высокие скулы. Я хочу маникюр. И хороший загар.

Я пытаюсь припомнить, что еще Фертилити не нравилось в моей внешности.

29

Где-то над Небраской я вдруг вспоминаю, что забыл свою рыбку.

И что она, наверное, голодная.

По традиции Церкви Истинной Веры даже у миссионеров труда должен быть кто-то — кошка, собака, рыбка, — чтобы было о ком заботиться. Как правило, это была рыбка. Просто кто-то, кому ты нужен. Кто-то, кто ждет тебя дома. Кто спасает тебя от одиночества.

Рыбка — это то самое, что заставляет тебя закрепиться на одном месте. Согласно церковной доктрине, именно по этой причине мужчина берет в жены женщину, а женщина рожает детей. Человеку обязательно нужно что-то, вокруг чего строить жизнь.

Это, наверное, ненормально, но ты отдаешь этой крошечной рыбке всю душу, пусть даже до этого у тебя было уже шестьсот сорок таких же рыбок, и ты просто не можешь бросить ее умирать от голода.

Я говорю стюардессе, что мне надо вернуться, а она пытается вырвать у меня свой локоть, в который я судорожно вцепился.

В самолете — ряды и ряды сидений, где сидят люди. Все эти люди летят в одно место, высоко-высоко над землей.

Перелет до Нью-Йорка — это очень похоже на то, как мне представлялся Поход в Небеса.

Поздно уже возвращаться, говорит стюардесса. Сэр. У нас беспосадочный перелет. Сэр. Самолет нельзя развернуть назад. Может быть, когда мы приземлимся, говорит она, может быть, я смогу кому-нибудь позвонить. Сэр.

Но звонить некому.

Никто не поймет.

Ни домовладелец.

Ни полиция.

Стюардесса все-таки вырывает локоть. Одаряет меня выразительным взглядом и уходит дальше по проходу.

Все, кому я мог бы позвонить, мертвы.

Поэтому я звоню единственному человеку, который может помочь. Меньше всего я хочу звонить именно этому человеку, но я все же звоню, и она берет трубку после первого же гудка.

Телефонистка спрашивает, согласна ли она оплатить разговор, и где-то за сотни миль от меня Фертилити отвечает: да.

Я говорю: привет, и она отвечает: привет. Похоже, она ни капельки не удивилась.

Она говорит:

— Почему ты не пришел к склепу Тревора? Мы же с тобой договаривались на сегодня.

Я говорю: я забыл. Я всю жизнь только и делаю, что забываю. Это мой самый ценный рабочий навык.

Я говорю: я насчет моей рыбки. Она умрет, если ее не кормить. Может быть, для нее это не важно, но для меня эта рыбка — всё. Кроме нее, у меня сейчас нет никого, о ком я забочусь и беспокоюсь, так что Фертилити нужно зайти ко мне и покормить рыбку, а еще лучше — забрать ее к себе домой.

— Да, — говорит она. — Да. Твоя рыбка.

Да. И ее нужно кормить каждый день. Там у аквариума, на холодильнике, — ее самый любимый корм. Я даю Фертилити адрес.

Она говорит:

— Ладно, приятного тебе превращения в большого международного духовного лидера.

Мы с ней разговариваем, и расстояние между нами все больше и больше с каждой секундой. Самолет уносит меня на восток. На сиденье рядом со мной — пробные главы моей будущей автобиографии. И честно сказать, я был в шоке, когда их прочел,

Я спрашиваю: откуда ты знаешь?

И она говорит:

— Я вообще много знаю. Ты даже представить себе не можешь, сколько всего я знаю.

И что, например? Что еще она знает?

И Фертилити говорит:

— А чего ты боишься, чтобы я не узнала?

Стюардесса заходит за занавеску и говорит:

— Он беспокоится о своей рыбке.

Какие-то женщины за занавеской смеются, и одна из них говорит:

— Он что, больной?

И я говорю не только для Фертилити, но и для всего экипажа: просто так получилось, что я остался последним из целой религиозной секты, ныне почти исчезнувшей. Я — последний, кто выжил.

И Фертилити говорит:

— Как это мило с твоей стороны.

Я говорю: больше мы с ней никогда не увидимся.

— Да, да, да.

Я говорю: меня ждут в Нью-Йорке. Тут намечается что-то грандиозное.

И Фертилити говорит:

— Намечается-намечается.

Я говорю: мне очень жаль, но мы с ней уже никогда больше не потанцуем.

И Фертилити говорит:

— Потанцуем.

Раз она знает так много, я спрашиваю у нее, как зовут мою рыбку?

— Номер шестьсот сорок один.

И чудо из чудес — она права.

— От меня ничего не скроешь. Даже и не пытайся, — говорит она. — После всего, что мне снится чуть ли не каждую ночь, меня уже трудно чем-нибудь удивить.

28

После первых пятидесяти пролетов дыхание сбивается, так что я не могу даже толком вдохнуть и удержать воздух в легких. Ноги подкашиваются. Сердце колотится так, что я прямо чувствую, как оно бьется о ребра. Язык как будто приклеился к небу засохшей слюной.

Это я занимаюсь на тренажере, имитирующем подъем по лестнице. Ты поднимаешься и поднимаешься без конца, и сойти с этой лестницы невозможно. Ты заперт в гостиничном номере. Ты здесь — как в ловушке. Современный аналог индейских мистерий в обрядовой парильне, единственный поиск видений, который мы можем втиснуть в наше плотное расписание.

Наша Лестница в Небо.

Где-то в районе шестидесятого этажа футболка так намокает от пота, что растягивается до колен. Легкие, судя по ощущениям, все в зацепках и спущенных петлях, как нейлоновые колготы. Еще немного — и они просто порвутся. Мои легкие. На грани разрыва. Как шина за пару секунд до того, как лопнуть, — мои легкие. Судя по ощущениям. Уши горячие, только что не дымятся. Мне кажется, я даже чувствую запах. Так пахнет тонкий слой пыли, выгорающий на электрическом обогревателе или когда ту же пыль разгоняют феном.

Все это — форменное издевательство над собой, но агент говорит, что мне надо сбросить как минимум тридцать фунтов, иначе он не возьмется делать из меня знаменитость.

Если наше тело — храм, его следует содержать в порядке. Как и всякое здание. Вовремя проводить мелкий текущий ремонт, не забывать про уход и техническое обслуживание. Если наше тело — храм, то мой храм был запущен донельзя.

Собственно, этого следовало ожидать.

Точно так же, как каждое поколение заново изобретает Христа, агент взялся за мою реконструкцию и подгонку. Агент говорит, что люди не станут благоговеть перед обрюзгшей тушкой с валиком вялых мускулов в районе талии. В наше время, чтобы собирать стадионы, проповедник обязан быть стройным и привлекательным с виду.

Вот почему я поднимаюсь по лестнице в никуда со скоростью семьсот сожженных калорий в час.

Где-то в районе восьмидесятого этажа мой мочевой пузырь, судя по ощущениям, опускается до самого причинного места. Дыхание горячее, как дуновение пара, что обжигает пальцы, когда ты вынимаешь из микроволновки готовое блюдо и снимаешь защитную пленку.

Ты поднимаешься вверх, вверх и вверх — оставаясь на месте. Это только иллюзия продвижения. То, что тебе представляется твоим спасением. То есть тебе очень хочется думать, что это спасение.

Люди забыли, что путь в никуда тоже начинается с одного шага.

Дух великого койота к тебе, разумеется, не снизойдет, но где-то в районе восемьдесят первого этажа у тебя в голове возникают подобные мысли, как будто бы выловленные из эфира. Все те глупости, что тебе говорил агент, — теперь они обретают смысл. Твои ощущения, когда ты счищаешь грязь в аммиачных парах или когда ты снимаешь кожицу с жаренной на углях курицы, все, что есть в мире дурацкого — кофе без кофеина, безалкогольное пиво, тренажеры, имитирующие подъем по лестнице, — все обретает смысл, и вовсе не потому, что ты вдруг поумнел, а потому что твой разум сейчас отключился. Это ложная мудрость. Как просветление от китайской еды, когда ты доподлинно знаешь, что через десять минут, когда в голове прояснится, ты обо всем забудешь.

Судя по ощущениям, мои легкие съежились до размеров этих крошечных прозрачных пакетиков с порцией арахиса, жаренного в меду, что дают в самолете вместо нормальной, настоящей еды. Где-то в районе восемьдесят пятого этажа дышать уже невозможно. Воздух разрежен. Судя по ощущениям. Руки еще как-то движутся, но ноги сводит при каждом шаге. На этом этапе каждая мысль наполняется мудростью и глубиной.

И ты вдруг обнаруживаешь в себе способность проникать в самую суть вещей — она появляется как пузырьки на воде, когда вода закипает в кастрюле.

Где-то в районе девяностого этажа каждая мысль — как прозрение.

Все понятия расплываются и обретают новое значение.

Все обыденное превращается в мощную метафору.

Сокровенная суть вещей — вот она, у тебя перед носом.

Все такое глубокое и выразительное.

Все такое реальное.

Настоящее.

Все, что мне говорил агент, вдруг обретает смысл. Например, если бы Иисус Христос умер в темнице, совсем один, и рядом с ним не было бы никого, кто скорбел по нему и его пытал, спаслись бы люди его страданиями?

При всем уважении к Иисусу Христу.

По утверждению агента, основной фактор, способствующий превращению обычного человека в святого, — это по возможности более полное освещение твоей персоны средствами массовой информации.

Где-то в районе сотого этажа все становится ясно. Весь мир, вся вселенная — и это не просто слова под действием эндорфинов. Выше сотого этажа на тебя снисходит мистическое откровение.

Точно так же, как с деревом, когда оно падает в чаще леса и никто не видит и не слышит его падения, ты вдруг понимаешь: а если бы никто не видел мучений Христа, спаслись бы люди его страданиями?

Ключ к спасению — это степень внимания, которое ты получаешь со стороны. Все зависит от рейтинга. От количественных показателей зрительской аудитории, От того, сколько раз о тебе упомянут в прессе. От того, на слуху или нет твое имя. От степени интереса к твоей персоне.

От людской молвы.

Где-то в районе сотого этажа твои волосы насквозь промокли от пота. Скучная механика тела — как оно действует, как оно движется — ясна до предела. Легкие втягивают в себя воздух, кислород поступает в кровь, сердце качает кровь в мышцы, подколенные сухожилия сжимаются, передвигая ноги, четырехглавые мышцы сгибают ноги в коленях, ты делаешь шаг. Кровь несет кислород и питательные вещества, что сгорают в мито… чего-то там внутри каждой мышечной клетки.

Скелет — это только каркас для поддержки тканей. Потоотделение — это способ самоохлаждения организма.

Откровения сыплются на тебя отовсюду.

Со всех сторон.

Где-то в районе сто пятого этажа тебе уже просто не верится, что ты — раб этого тела, этого большого ребенка. Ты должен кормить его, и укладывать спать, сажать на горшок и купать. Тебе не верится, что мы не придумали ничего получше. Что-то, что не нуждалось бы в постоянном внимании. Что-то, что не отнимало бы столько времени.

Ты понимаешь, почему люди потребляют наркотики. Потому что это — единственное настоящее приключение, что остается им в этом мире, где все расписано и разлиновано, где царят закон и порядок и где нам никогда ни на что не хватает времени.

Только в наркотиках или в смерти у нас есть возможность узнать что-то новое, но и смерть — это тоже регламент и установление.

Ты понимаешь, что смысл что-то делать есть только тогда, когда тебя кто-то видит. А если никто не видит, то какой смысл напрягаться?

И ты задаешься вопросом: а если бы никто не пришел на распятие, может, его провели бы в какой-нибудь другой день? Перенесли, скажем, на выходные?

Ты понимаешь, что агент прав. На всех картинах, изображающих распятие, Иисуса рисуют почти обнаженным. Я ни разу не видел распятия, где Иисус был бы одет. Я ни разу не видел толстого Иисуса. Или Иисуса с волосатым телом. На всех распятиях Иисус обязательно голый, хотя бы по пояс. В эксклюзивных модельных джинсах. Надушенный дорогим мужским одеколоном.

Агент прав во всем. Если никто на тебя не смотрит, с тем же успехом можно и дома сидеть. Потихонечку мастурбировать и смотреть телевизор.

Где-то в районе сто десятого этажа ты понимаешь, что тебя просто не существует, если тебя не показывают по телевизору в записи, а еще лучше — в прямой спутниковой трансляции, так чтобы видел весь мир.

Тебя просто не существует. Ты — то самое дерево, упавшее в чаще леса, на которое всем положить.

Как бы ты ни напрягался, что бы ты ни делал, если этого никто не видит, твоя жизнь в итоге равна нулю. Ты — ничто. Nada.[7] Пустое место.

Ложные или правдивые, но подобные истины так и кишат у тебя в голове.

Ты понимаешь, что мы цепляемся за свое прошлое, потому что не доверяем будущему. Потому что нам трудно отказаться от собственных представлений о себе. Все эти взрослые дяди и тети, что играют в археологов на дворовых распродажах, ищут артефакты из детства, настольные игры, «Страну чудес», «Вопросы — ответы», они напуганы до смерти. Старый хлам превращается в священные реликвии. «Таинственное свидание». Хула-хупы. Мы ностальгируем по тому, что сами выбрасываем на помойку, — и все потому, что боимся развиваться. Взрослеть, меняться, сбрасывать вес, создавать себя заново. Приспосабливаться. Адаптироваться.

Именно это и говорит мне агент, пока я парюсь на тренажере. Он орет мне:

— Адаптируйся!

Все ускоряется, кроме меня и моего потного тела с его испражнениями и повышенной волосатостью. С моими родинками и желтыми ногтями на пальцах ног. И я понимаю, что я увяз в своем теле, которое — вот прямо сейчас — распадается на куски. Позвоночник как будто выкован из раскаленного железа. Руки болтаются, словно мокрые плети.

Поскольку изменение происходит безостановочно, поневоле задумаешься: может быть, люди хотят умереть, потому что смерть — это единственный способ покончить со всем окончательно и бесповоротно.

Агент орет мне, что как бы замечательно ты ни выглядел, твое тело — это всего лишь костюм, который ты надеваешь на церемонию вручения «Оскара», чтобы выйти на сцену в приличном виде.

Твое тело — просто приспособление.

Руки — чтобы принять Нобелевскую премию.

Губы — чтобы послать воздушный поцелуй ведущему ток-шоу.

И при этом ты должен выглядеть безупречно.

Где-то в районе сто двадцатого этажа тебя душит смех. Все равно ты его потеряешь. Свое тело. Ты уже его теряешь. Время поставить на карту все.

Вот почему ты говоришь «да», когда агент приносит тебе анаболические стероиды. Ты говоришь «да» сеансам загара в солярии. Электролиз? Да. Новые зубы? Да. Дермабразия? Да. Химический пилинг? Как утверждает агент, чтобы стать знаменитым, надо всегда отвечать только «да».

27

В машине, по дороге из аэропорта, агент показал мне свое лекарство от рака. Оно называется «химиопанацея». Идея такая, что опухоль просто рассасывается под его воздействием, говорит агент, открывает портфель и достает коричневый пузырек с темными капсулами внутри.

Это было чуть раньше, еще до того, как я познакомился с лестницей-тренажером, — в мою первую личную встречу с агентом, когда он встретил меня в аэропорту в Нью-Йорке. Еще до того, как он заявил мне, что я пока толстоват для того, чтобы стать знаменитым. До того, как меня превратили в продукт для выпуска на рынок. Когда самолет приземлился в Нью-Йорке, был уже поздний вечер. Ничего особенного. Темно. Все так же, как дома. Та же ночь, та же луна на небе, и агент — самый обыкновенный дядька в очках и с косым пробором.

Мы пожали друг другу руки. Вышли из аэропорта. Машина подъехала, мы уселись на заднее сиденье. Садясь в машину, он слегка приподнял брюки на коленях, чтобы не смялись стрелки. Костюм у него явно сшит на заказ. Он весь словно сшит на заказ.

Он весь — надежный и вечный. Я смотрю на него и испытываю то же чувство вины, что пробивает меня всякий раз, когда я покупаю товары, не предназначенные для повторного использования или не подлежащие переработке.

— Наше второе лекарство от рака называется «онкология», — говорит он и передает мне еще один коричневый пузырек. Мы с ним сидим на заднем сиденье. Машина просто отличная: черные кожаные сиденья, мягкая стеганая обивка салона. И идет даже плавнее, чем самолет.

Во втором пузырьке — тоже какие-то темные капсулы. Имеется и этикетка с названием. Все как положено. Агент достает из портфеля очередной пузырек.

— Это одно из лекарств от СПИДа, — говорит он. — Наше самое популярное. — Он достает и достает пузырьки. — Вот наше ведущее средство от туберкулеза для людей с невосприимчивостью к антибиотикам. А вот — от цирроза печени. От болезни Альцгеймера. От множественного неврита. От множественной миеломы. От рассеянного склероза. От риновируса, — говорит он, трясет пузырьки в руке, так что таблетки внутри гремят, и передает их мне.

Вирусепт, написано на одной этикетке.

Злокачестон, написано на другой.

Церебраспас.

Кохамор.

Полная абракадабра.

Все пузырьки — одного размера, из коричневой пластмассы, с белыми защитными крышечками «от детей» и этикетками одинакового дизайна.

Агент упакован в серый шерстяной костюм и оснащен только портфелем. Очки на носу, за очками — два карих глаза. Рот. Чистые ногти. Совершенно непримечательный дядька. Ничего выдающегося в нем нет, кроме того, что он мне говорит.

Он говорит:

— Назови любую болезнь, и у нас уже есть готовое лекарство. — Он достает из портфеля еще горсть коричневых пузырьков и трясет их в руке. — Я специально захватил все с собой, чтобы наглядно тебе показать что к чему.

С каждой секундой наша машина въезжает все глубже и глубже в ночной Нью-Йорк. Слева и справа — другие машины идут наравне с нами, не обгоняют и не отстают. Я говорю, что меня удивляет, что все эти болезни до сих пор существуют в мире.

— Да, это стыд и позор, — говорит агент, — что медицинские технологии по-прежнему так отстают от маркетинга. Я имею в виду, что программа продвижения товаров на рынке у нас готова на годы вперед, реклама в толстых журналах, всякие акции для врачей, коктейли с раздачей призов, в общем, рынок готов и ждет, но когда дело доходит до разработок и производства, тут начинается старая песня. НИОКР отстают на годы. Подопытные обезьяны по-прежнему мрут как мухи.

Кажется, что его безупречные зубы вставлял ювелир.

Таблетки от СПИДа выглядят в точности так, как таблетки от рака, выглядят в точности так, как таблетки от диабета. И я спрашиваю: так на самом деле их еще не придумали?

— Давай не будем использовать слово «придумали», — говорит агент. — А то звучит как-то мудрено, словно мы тут махинациями занимаемся.

Но они ненастоящие?

— Конечно, они настоящие, — говорит он и забирает у меня первые два пузырька. — Они охраняются авторским правом. Мы владеем авторским правом почти на пятнадцать тысяч наименований продукции, которая сейчас находится в разработке, — говорит он. — В частности, и на тебя тоже.

Он говорит:

— Вот, собственно, что я хотел сказать.

Он занимается разработкой лекарства от рака?

— Наша организация занимается концептуальным маркетингом и связью с общественностью, — говорит он. — Мы создаем концепции. Производим идеи. Запатентовываешь лекарство. Оформляешь авторские права на название. А когда кто-то потом производит готовый продукт, он приходит к тебе иногда сам, как говорится, по собственному желанию, иногда — вопреки собственному желанию.

Я спрашиваю: почему иногда вопреки желанию?

— Объясняю. Мы оформляем авторские права на все вероятные сочетания слов — латинских, греческих, английских, любых других. Мы владеем правами на все вероятные наименования, которые фармацевтические компании могут выбрать в качестве названия для новой продукции. Для одних только лекарств от диабета у нас есть список из ста сорока названий, — говорит он. Он достает из портфеля толстую пачку скрепленных степлером листов и протягивает ее мне.

Я читаю: глюкомед.

Инсулинол.

Панкреапом. Гемазин. Глюкодан. Я переворачиваю страницу, и коричневые пластмассовые пузырьки сыплются у меня с колен и рассыпаются по полу. И таблетки внутри гремят.

— Если фармацевтическая компания, которая производит лекарство от диабета, захочет использовать для названий своей продукции комбинацию слов, так или иначе связанных с данной болезнью, ей придется выкупить у нас право на использование этих названий.

То есть таблетки, которые в пузырьках, говорю я, это просто сахарное драже. Я открываю первый попавшийся пузырек и вытряхиваю на ладонь темно-красную глянцевую таблетку. Пробую ее лизнуть. Шоколад в оболочке из карамели. Таблетки в другом пузырьке — капсулы из желатина с сахарной пудрой внутри.

— Экспериментальные модели, — говорит агент. — Прототипы.

Он говорит:

— Я, собственно, вот что хотел сказать: вся твоя карьера расписана в нашем агентстве на годы вперед. Мы предсказали твое появление еще лет пятнадцать назад.

Он говорит:

— Я зачем тебе все это говорю: чтобы ты ни о чем не беспокоился. У нас все схвачено.

Но ведь трагедия в церковной общине Истинной Веры случилась десять лет назад.

И я кладу в рот таблетку — оранжевый гериатрон.

— Мы не упускали тебя из виду, — говорит агент. — Как только число уцелевших сектантов из Церкви Истинной Веры опустилось ниже ста, мы развернули кампанию. Все публикации в прессе за последние полгода, обратный отсчет и все прочее — это наших рук дело. Сперва это был, скажем так, универсальный продукт, не отличающийся никаким своеобразием. Все копии были вполне взаимозаменяемы, то есть в глобальном смысле, но все уже было готово. Как говорится, закончено и готово к употреблению, осталось только чуть-чуть настроить. Нам нужен был только кто-то живой и теплый и имя последнего уцелевшего. И тут уже, как говорится, твой выход.

Я вытряхиваю две дюжины иназана из очередного пузырька, кладу под язык и жду, пока не растворится карамельная оболочка. Шоколад тает во рту.

Агент достает из портфеля еще одну стопку отпечатанных листов и передает ее мне.

Я читаю: форд мерит.

Меркурий восторг.

Додж виньет.

Он говорит:

— Наше агентство владеет авторскими правами на названия марок автомобилей, которых еще нет и в проекте, на программное обеспечение, которого нет, но когда-нибудь оно будет; на чудесные лекарства от страшных болезней, которые еще даже не появились, на любую продукцию, которую можно предугадать или же спрогнозировать.

Я разгрызаю смертельную дозу сладкого синего донна-дона.

Агент смотрит на меня и вздыхает.

— Никаких больше лишних калорий, и так уже явный избыток, — говорит он. — Первым делом мы будем тебя корректировать и подправлять, подгонять под кампанию. А то пока ты не вписываешься. — Он спрашивает: — Это твой настоящий цвет волос?

Я высыпаю в рот миллион миллиграммов йодазола.

— Скажу тебе прямо, — говорит агент, — в твоем теперешнем виде ты нас никак не устраиваешь. Тебе надо сбросить как минимум тридцать фунтов.

Я еще как-то могу понять эти мнимые таблетки. Но чего я понять не могу никак: как они развернули кампанию вокруг чего-то — еще до того, как оно случилось. Они не могли ничего развернуть до Похода в Небеса. Никак не могли.

Агент снимает и складывает очки. Убирает очки в портфель, собирает отпечатанные листы со списками будущих чудо-товаров, лекарств и машин и тоже кладет в портфель. Потом отбирает у меня пузырьки. Таблетки уже не гремят. Все пузырьки молчаливые и пустые.

— На самом деле, — говорит он, — ничего нового нет.

Он говорит:

— Все уже было.

Он говорит:

— Вот послушай.

В 1653 году, говорит он, русская православная церковь изменила обряд, устав богослужения. Отправление литургии. Просто слова. Язык. По-русски, Господи Боже мой. Некий епископ Никон провел эту реформу. В то время при русском дворе вообще вошел в моду европейский стиль. В общем, патриарх принялся отлучать от церкви всех, кто сопротивлялся реформе.

Он шарит рукой в темноте у меня под ногами и поднимает еще несколько пузырьков.

По словам агента, монахи, не принявшие изменение обряда, бежали в отдаленные монастыри. Власти безжалостно их преследовали и подвергали всяческим гонениям. Где-то в 1665-м эти сторонники старой веры стали сжигать себя заживо. Всей общиной. Эти групповые самоубийства в северной Европе и западной Сибири продолжались до конца 1670-х. В 1687 году две тысячи семьсот монахов захватили монастырь, заперлись там и подожгли здание. В 1688-м еще полторы тысячи старообрядцев сожгли себя заживо в запертом монастыре. В концу семнадцатого века около двадцати тысяч сторонников старой веры покончили самоубийством, лишь бы не подчиниться властям.

Он закрывает портфель и подается вперед.

— Эти массовые самоубийства продолжались вплоть до 1897 года. Знакомая история, правда?

Возьмем Самсона в Ветхом Завете, говорит агент. Возьмем этих иудейских солдат, которые покончили самоубийством в Масаде. Возьмем японский обычай сеппуку. Сати у индусов. Эндура у катаров из южной Франции в двенадцатом веке. Он перечисляет по пальцам секты и братства. Стоики. Эпикурейцы. Племена индейцев Гайаны, которые убивали себя, чтобы, по их поверьям, возродиться в облике белых людей.

— Если ближе к современности, — говорит агент. — Массовое самоубийство членов секты «Народный храм» в 1978-м. Погибли 912 человек.

1993-й. «Ветвь Давидова». Погибли 76 человек.

1994-й. «Орден храма Солнца». 53 человека покончили с собой или были убиты.

1997-й. «Небесные врата». Погибли 39 человек.

— Так что трагедия Церкви Истинной Веры — это совсем не ново, — говорит агент. — Просто еще одно вполне предсказуемое массовое самоубийство очередной отколовшейся группы, каких немало. Они существуют себе потихоньку, пока не сталкиваются с чем-то таким, что угрожает их существованию. Например, умирает их лидер, как это было в случае с сектой «Небесные врата», или их подвергают гонениям власти, как это было со староверами из России, или с «Народным храмом», или с Церковью Истинной Веры.

Он говорит:

— На самом деле все это скучно и неинтересно. Предвидение будущего основывается на знании прошлого. С тем же успехом мы могли быть и страховой компанией, но как бы там ни было, наша работа — сделать так, чтобы сектантские самоубийства смотрелись свежими и волнующими всякий раз.

Я вспоминаю Фертилити и думаю: неужели я — единственный человек в этом мире, которого еще можно хоть чем-нибудь удивить. Фертилити с ее снами про несчастья и бедствия и этот чисто выбритый дядечка с его замкнутой петлей истории — как две горошины в одном стручке. Скучном и неинтересном.

— Реальная действительность означает, что ты живешь, пока не умрешь, — говорит агент. — На самом деле она никому не нужна.

Агент закрывает глаза и прижимает ладонь ко лбу.

— На самом деле в доктринах Церкви Истинной Веры не было ничего особенного, — говорит он. — Ее основала группа людей, отколовшаяся от миллеритов в 1860 году, во время Великого Пробуждения, когда в одной только Калифорнии такие вот группы раскольников основали более пятидесяти утопических общин.

Он открывает один глаз и тычет в меня пальцем.

— Ты держишь дома животное, птичку какую-нибудь или рыбку.

Я спрашиваю, откуда он знает про мою рыбку.

— Это не обязательно, но вероятно, — говорит агент. — Лидеры Церкви Истинной Веры предоставили своим миссионерам труда так называемую привилегию заботы о братьях меньших, право держать дома животное, в 1939 году. В тот год одна бидди из Церкви Истинной Веры украла ребенка в семье, где работала. Предполагалось, что если у миссионеров труда будут дома животные, то есть им будет о ком заботиться, это сублимирует их родительские инстинкты.

Бидди украла чужого ребенка.

— В Бирмингеме, штат Алабама, — говорит агент. — Разумеется, она покончила с собой в ту же минуту, когда ее нашли.

Я спрашиваю, что еще он знает.

— У тебя проблемы с мастурбацией.

Ну, это просто, говорю я. Это есть в документах Программы поддержки уцелевших.

— Нет, — говорит он. — Нам повезло. Материалы на всех подопечных, с которыми работала твой психолог, утеряны. Что бы мы про тебя ни рассказывали, этого уже никто не оспорит. Да, пока я не забыл, мы тебя слегка омолодили. На шесть лет. Так что, если вдруг кто-нибудь спросит, тебе двадцать семь.

Тогда откуда он знает, что у меня… в общем, столько всего обо мне?

— Про твою мастурбацию?

Про мой грех Онана.

— Похоже, у вас у всех, у миссионеров труда, были проблемы с мастурбацией.

Если б он знал. Где-то там, в утерянной папке с моим досье, записано черным по белому, что я — клептоман, эксгибиционист, страдаю биполярным синдромом, мизофобией и т. д. Где-то там, далеко-далеко в ночи, психолог уносит мои тайны в свою могилу. Где-то там далеко — мой брат.

Раз уж он такой эксперт в этом деле, я спрашиваю у агента, а были ли случаи, когда кто-нибудь убивал людей, которые должны были покончить с собой, но не стали. В этих сектах, про которых он мне рассказывал, кто-нибудь убивал уцелевших?

— Среди уцелевших из «Народного храма» было несколько необъяснимых убийств, — говорит он. — И в «Ордене храма Солнца». Именно из-за тех проблем, что возникли в Канаде с «Орденом храма Солнца», наше правительство и учредило программу поддержки уцелевших. Группы французских и канадских последователей «Ордена храма Солнца» продолжали кончать с собой и убивать друг друга еще несколько лет после первоначальной трагедии. Эти убийства и самоубийства они называли «отбытием».

Он говорит:

— Члены «Ордена храма Солнца» сжигали себя заживо, облившись бензином. Они взрывали пропан, потому что, по их поверьям, взрыв унесет их на Сириус, к вечной жизни. — Он тычет пальцем в ночное небо. — По сравнению с этим в Церкви Истинной Веры все прошло очень культурно и чинно.

Я спрашиваю, а они ничего не предвидели в плане, что среди уцелевших из Церкви Истинной Веры найдется такой человек, который примется выслеживать и убивать всех остальных уцелевших?

— В смысле, еще один уцелевший, кроме тебя? — переспрашивает агент.

Да.

— Который убивает людей, говоришь?

Да.

Агент смотрит в окно, на огни Нью-Йорка, что проносятся мимо, и говорит:

— Сектант из Церкви Истинной Веры — убийца? О Боже, надеюсь, что нет.

Глядя на те же огни за тонированным стеклом, на звезду Сириус, на свое отражение с губами, испачканными в шоколаде, я говорю: ага. И я тоже.

— Вся кампания основана на посылке, что ты — последний из уцелевших, — говорит он. — Если есть кто-то еще, тогда мы лишь зря тратим время. Если есть кто-то еще, вся кампания — коту под хвост. Если ты — не последний из уцелевших из Церкви Истинной Веры, ты нам вообще ни к чему.

Он открывает портфель и достает коричневый пузырек.

— Вот, — говорит он. — Прими парочку серенадона. Самое лучшее успокоительное.

Только его еще нет.

— А ты притворись, что есть, — говорит он. — Эффект плацебо. — И вытряхивает мне на ладонь две таблетки.

26

Потом люди скажут, что это все из-за стероидов. Мол, из-за них-то я и сошел с ума.

Дуратестон 250.

Мифепристон, французский препарат для медикаментозного прерывания беременности.

Швейцарский пленастрил.

Португальский мастерон.

Все это — настоящие анаболические стероиды, а не просто запатентованные названия для будущих препаратов. Стероиды для подкожных инъекций, стероиды в виде таблеток и трансдермальных пластырей.

Все будут абсолютно уверены, что я повредился рассудком именно из-за стероидов, и угнал самолет, и лечу теперь над океаном, пока не убьюсь. Как будто они что-то знают о том, каково это — быть знаменитым духовным лидером. Как будто они уже не подыскивают для себя нового гуру, который внесет хоть какой-то смысл в их надежную скучную жизнь, защищенную от любого риска, пока они будут смотреть новости по телевизору и обвинять меня во всех смертных грехах. Так устроены люди. Каждому нужно, чтобы кто-то держал его за руку. Чтобы кто-то его утешил. Пообещал, что все будет хорошо. От меня именно этого и хотели — от меня напряженного, доведенного до отчаяния, от меня знаменитого. От меня на пределе. Никто из этих людей не знает, каково это — быть ходячей харизмой, обаятельным, великодушным и безупречным. Образцом для подражания.

На тренажере, имитирующем подъем по лестнице, где-то в районе сто тридцатого этажа ты уже начинаешь бредить.

Никто на свете — кроме, может быть, Фертилити — не знает, каких усилий мне стоило быть тем, кем я был. Изо дня в день. Тогда.

Представьте себе, во что превращается жизнь, когда жизнь становится ненавистной работой.

Нет, все считают, что у них-то жизнь будет насыщенной и интересной, ну, хотя бы как мастурбация.

Хотелось бы мне посмотреть, как они бы управились, эти люди, если бы им пришлось жить в гостиничных номерах, питаться исключительно диетическими продуктами с пониженным содержанием жира и убедительно изображать, что ты живешь в мире с собой и в согласии с Богом.

Когда ты становишься знаменитым, обед — это уже не еда: это двадцать унций протеина, десять унций углеводов, в общем, топливо для поддержания жизненных функций, без соли, без жиров, без сахара. Ты не ешь, а питаешься каждые два часа, шесть раз в день. Еда — это уже не еда. А усвоение протеина.

Если ты пользуешься кремом для лица, то это обязательно крем для омоложения клеток. Ты уже не умываешься, ты отшелушиваешь омертвевшую кожу. То, что раньше называлось дыханием, теперь называется правильной респирацией.

Я первый искренне и от души поздравлю того человека, кто справится лучше, чем справился я. В смысле, поддерживать видимость безупречной красоты, всем своим видом внушать уверенность и излучать вдохновляющие сигналы:

Успокойтесь. Дышите глубже. Жизнь прекрасна и удивительна. Просто будьте добры и внимательны к окружающим. Дарите людям любовь.

Как будто так и надо.

Как правило, содержание этих сигналов глубинного действия, подготовленных нашими сценаристами, мне передавали секунд за тридцать до выхода на сцену. Собственно, мы для этого и ввели в начале молитвенную минуту, или минуту молчания для молитвы. Чтобы у меня было время прочесть сценарий, пока я стою, опустив глаза.

Проходит пять минут. Десять. 400 миллиграммов дека-дюраболина и ципионата тестостерона, которые ты закачал в себя перед выходом на сцену, еще даже полностью не поступили в кровь. Полторы тысячи верующих, которые платят за то, чтобы прийти на твое представление, стоят перед тобой на коленях, склонив головы. Сирена «скорой» на тихой улице — примерно так отзываются принятые препараты у меня в крови.

Я начал носить на своих выступлениях свободное литургическое облачение, потому что, когда ты под завязку накачан эквипойзом, у тебя постоянно стоит.

Проходит пятнадцать минут. Все эти люди стоят на коленях.

Когда ты готов, ты говоришь волшебное слово.

Аминь.

И начинается шоу.

— Вы — дети мира во вселенной вечной и непреходящей жизни, исполненной бесконечной любви и всеобщего благоденствия, бла-бла-бла. Идите с миром.

Я понятия не имею, откуда наши сценаристы все это берут.

И давайте не будем заводить разговор о моих чудесах, явленных по центральному телевидению. О том маленьком чуде в перерыве между таймами на Суперкубке. Обо всех этих несчастьях, которые я предсказал. О спасенных мной жизнях.

Как говорится в той старой пословице: важно не то, что ты знаешь.

Важно, кого ты знаешь.

Люди думают, это так просто — быть мной, выходить на стадионы, где тысячи зрителей, и направлять их в молитве, а потом сразу, без передышки, садиться в самолет и лететь в другой город, на другой стадион, и при этом еще демонстрировать неиссякаемое жизнелюбие и сохранять здоровый цветущий вид. И эти же люди назовут тебя сумасшедшим, потому что ты угнал самолет. Они — потому что не знают, что скрывается за здоровым цветущим видом и неиссякаемым жизнелюбием.

Пусть попробуют разыскать, что останется от меня, мало-мальски пригодное для аутопсии. Никого не касается, что у меня были проблемы с печенью. Что под воздействием гормонов человеческого роста у меня увеличены селезенка и желчный пузырь. Как будто они сами не стали бы вкалывать себе вытяжку из гипофизов мертвых тел, если бы были уверены, что от этого они будут выглядеть так же роскошно, как я выглядел по телевизору.

Быть знаменитостью — это рискованно. Чтобы не располнеть, приходится принимать левотироксин натрия. Постоянно. У тебя явно что-то не то с центральной нервной системой. Ты страдаешь бессонницей. У тебя нарушен обмен веществ. У тебя учащенный пульс. Ты постоянно потеешь. Ты всегда весь на взводе, но зато потрясающе выглядишь.

Главное — помнить, что твое сердце бьется лишь для того, чтобы ты мог регулярно обедать в Белом доме в качестве специально приглашенного гостя.

Твоя центральная нервная система предназначена исключительно для того, чтобы ты мог выступить с речью на Генеральной Ассамблее ООН.

Амфетамины — первый в Америке наркотик. Ты столько всего успеваешь сделать. Ты сногсшибательно выглядишь, а твое второе имя — Успех.

— Все твое тело, — кричит агент, — это прежде всего манекен для демонстрации спортивной одежды твоей дизайнерской линии.

Твоя щитовидная железа уже не способна сама вырабатывать тироксин.

Но ты по-прежнему выглядишь потрясающе. Ты — воплощение сбывшейся Американской мечты. Ты — постоянный рост экономического благополучия.

Как утверждает агент, этим людям нужен лидер. Блистательный. Энергичный. Цветущий. Вот что им нужно. Никто не хочет маленького и тщедушного божка. Все хотят, чтобы объем груди был у тебя дюймов на тридцать больше объема талии. Им нужны развитые грудные мышцы. Длинные ноги. Раздвоенный подбородок. Крепкие икры.

Им нужен не просто человек.

Им нужно больше.

Размер в натуральную величину их уже не устроит.

Им мало обычной анатомической правильности.

Им нужно анатомическое усиление. Хирургическое усовершенствование. Что-то новое и принципиально улучшенное. Имплантированное силиконом. Закачанное коллагеном.

Просто для сведения: после первого трехмесячного курса дека-дюраболина я не мог дотянуться вниз, чтобы завязать шнурки на ботинках, — такими огромными были у меня руки. Нет проблем, говорит агент и нанимает специального человека, чтобы он завязывал мне шнурки.

Когда я семнадцать недель принимал этот русский препарат, метахапоктехозин или как-то так, у меня потом выпали все волосы, и агент купил мне парик.

— И не спорь со мной, — говорит мне агент. — Если Бог сам завязывает себе шнурки, такому Богу никто поклоняться не станет.

Никто не станет тебе поклоняться, если у тебя те же проблемы, что и у всех: тот же дурной запах изо рта, та же плохая прическа и неухоженные ногти — как у самых обычных людей. Ты должен являть собой воплощение всего, чем не являются самые обыкновенные люди. Там, где обычные люди сдаются, где у них ничего не выходит, ты идешь до конца и выигрываешь. Будь таким человеком, каким никто из них быть не может, потому что им страшно им стать. Будь человеком, которым они восхищаются.

Люди, желающие прикупить мессию, хотят, чтобы товар был качественным. Никто не последует за неудачником. Когда речь идет о выборе спасителя, их не устроит обыкновенный человек.

— Парик для тебя даже лучше, — сказал агент. — Потому что парик надежнее. Когда выходишь из вертолета, да и вообще на сильном ветру, когда ты буквально живешь на публике, очень трудно следить за тем, чтобы прическа была идеальной. Когда у тебя свои волосы.

Как агент объяснил мне свой замысел, наша кампания нацелена не на самых интеллектуальных людей. Мы нацелены на большинство.

Он сказал:

— Отныне и впредь воспринимай себя как, например, диетическую «кока-колу».

Он сказал:

— А все эти растерянные молодые люди, которым приходится обходиться религиями, что отжили свое, или вообще без религии, — воспринимай их как свой целевой рынок.

Люди ищут ответ, как свести все воедино. Им нужна единая теория поля, в которой соединяются обаяние и святость, стиль и духовность. Людям хочется быть хорошими, но при этом и хорошо выглядеть.

Когда у тебя изо дня в день — никакой твердой пищи, ограниченное время сна, подъем по тысяче лестниц и орущий под ухом агент со своими продвинутыми идеями, — то уже очень скоро вся эта бредятина приобретает смысл.

Ребята из музыкального отдела начали сочинять гимны еще до того, как со мной подписали контракт. Коллектив авторов — наша писательская команда — уже работал над моей автобиографией. Команда информационной поддержки выдавала на гора пресс-релизы и подписывала лицензионные соглашения: балет на льду «Трагедия Истинной Веры», спутниковые телемосты, запись в солярий. Имиджмейкеры занимались моим внешним видом. Писательская команда контролировала каждое мое слово, которое я произносил на публике.

Я начал пользоваться декоративной косметикой, чтобы скрыть прыщи, которые у меня от лаураболина. Кто-то из команды поддержки достал мне рецепт на ретин-А, чтобы вылечить прыщи.

От облысения меня натирали рогейном.

Все, что мы делали, чтобы избавиться от побочных эффектов, вызывало свои побочные эффекты, от которых надо было избавляться. Мы от них избавлялись, а потом избавлялись от новых побочных эффектов. И так — без конца.

Представьте историю Золушки, где герой смотрится в зеркало и не узнает себя. Каждое слово, которое он говорит, ему пишут профессионалы пера. Все, во что он одевается, подбирают ему имиджмейкеры или шьют модельеры.

Все его дни расписаны по минутам его представителем по связям с общественностью.

Может, теперь вы поймете, что это такое.

Плюс к тому наш герой сидит на лекарствах, которые можно купить только в Швеции или в Мексике, и его грудные мышцы так выдаются вперед, что он даже не видит, что у него там внизу. Он загорелый, всегда чисто выбритый, в парике, и все его дни расписаны по минутам, потому что людям в Таксоне, в Сиэтле, в Чикаго или в Батон-Руже не нужен мессия с волосатой спиной.

Где-то в районе двухсотого этажа на тебя снисходит просветление.

Ты становишься анаэробным, сжигаешь не жир, а мышцы, но зато в мыслях — кристальная чистота.

На самом деле все это — то же самоубийство, но растянутое во времени. Потому что загар и стероиды представляют проблему только в том случае, если ты собираешься жить долго.

Потому что на самом деле между самоубийством и мученичеством нет почти никакой разницы. Разница только в степени освещения твоей персоны средствами массовой информации.

Если дерево падает в чаще леса и никто не видит и не слышит его падения, оно просто лежит и гниет, правильно?

И если бы Иисус Христос умер от передозировки барбитуратов, один, на полу в ванной, вознесся бы Он на Небеса или нет?

Вопрос не в том, собирался я или нет покончить с собой. Все эти усилия, деньги и время, лекарства, писательская команда, диета, агент, бесконечные лестницы в никуда — это была подготовка к тому, чтобы я мог угробить себя на глазах многотысячной аудитории.

25

Агент как-то спросил у меня, как я себе представляю свою жизнь, скажем, лет через пять.

Меня просто не будет, сказал я ему. Через пять лет я умру и буду тихонечко разлагаться в могиле. Или же обращусь в прах и пепел. Да, пусть меня лучше сожгут.

У меня в кармане лежал пистолет. Мы с агентом стояли в самом дальнем конце темной аудитории, набитой битком. Я хорошо помню тот вечер. Это было мое первое выступление перед публикой.

Я умру и попаду в Ад, сказал я.

Я собирался покончить с собой в тот вечер.

Я сказал своему агенту, что первую тысячу лет в Аду я проведу на какой-нибудь мелкой должности, но потом мне бы хотелось продвинуться в управленческое звено. Как говорится, играть в команде и быть не последним из игроков. В ближайшую тысячу лет доля участия Ада на рынке значительно возрастет. Хотелось бы оказаться на гребне волны.

Агент ответил, что это слова настоящего реалиста.

Я помню, мы с ним курили. Какой-то местный проповедник на сцене разогревал публику перед моим выступлением. Заводил зрителей. Громкое пение хором — как раз то, что нужно. Или речитатив. По утверждению агента, когда люди вот так вот кричат или поют во весь голос «Поразительную благодать», они глубоко и учащенно дышат, и у них наступает перенасыщение кислородом. При этом уровень углекислого газа в крови резко снижается, и в крови нарушается кислотно-щелочное равновесие. В крови человека в нормальных условиях кислоты больше, чем щелочи, а тут получается наоборот.

— Респираторный алкалоз, — говорит агент.

У людей кружится голова. Звенит в ушах. Немеют пальцы на руках и ногах. Начинаются боли в груди. Обильное потоотделение. Полуобморочное состояние. Наивысшее проявление восторга. Люди молотят по полу руками, сжатыми в кулаки.

Теперь это сходит за исступленный экстаз.

— У тех, кто занят в религиозном бизнесе, это называется «задурить мозги», — говорит агент. — Даже термин специальный есть — «глоссолалия».

Повторяющиеся движения закрепляют воздействие. Зрители хлопают в ладоши. Держатся за руки и раскачиваются из стороны в сторону в своем непомерном возбуждении. По залу пускают «волну».

Тот, кто придумал все эти зрительские ритуалы, говорит мне агент, он теперь точно сидит в Аду на начальственной должности.

Я помню, что корпоративным спонсором был быстрорастворимый лимонад «Летний»; как в добрые старые времена».

Моя задача, когда я выйду на сцену, — очаровать всех и каждого. Заворожить.

— Привести их в состояние натуралистического транса, — говорит агент.

Он достает из кармана коричневый пузырек.

— На вот, если волнуешься, прими пару таблеток эндорфинола.

Я говорю: давай сразу горсть.

В плане подготовки к сегодняшнему выступлению наши сотрудники ходили по домам и квартирам и раздавали бесплатные билеты. Агент сообщает мне это уже в сотый раз. Наши сотрудники притворялись, что им срочно понадобилось в туалет, спрашивали разрешения воспользоваться хозяйской уборной, а там быстренько изучали содержимое аптечек. Агент говорит, что так делал преподобный Джим Джонс, а потом совершал чудеса для своего «Народного Храма».

Хотя чудеса, может быть, не совсем верное слово.

Там, на кафедре, лежит список людей, которых я даже не знаю, и их смертельно опасных болезней.

Мне всего-то и нужно сказать: миссис Стивен Брандон, откройтесь навстречу Божьей благодати, и Бог излечит ваши больные почки.

Мистер Уильям Докси, уверуйте в Господа всей душой, и Он излечит ваше больное сердце.

Меня научили, как давить пальцами на глаза человеку достаточно сильно и быстро, так чтобы оптический нерв зарегистрировал это давление в виде вспышки белого света.

— Божественный свет, — говорит агент.

Меня научили, как давить на уши человеку, чтобы он услышал низкое гудение, которое я обзову Вечным Омом.

— Иди, — говорит агент.

Я пропустил сигнал.

Проповедник орет в микрофон, приглашая на сцену Тендера Бренсона. Последнего, единственного уцелевшего, великолепного Тендера Бренсона.

Агент говорит:

— Погоди. — Он вынимает у меня изо рта сигарету и толкает меня в проход. — Вот теперь иди.

Все тянут руки в проход, чтобы прикоснуться ко мне. Свет на сцене невыносимо яркий. Вокруг меня, в темноте, улыбаются люди — тысяча неистовствующих людей, которые думают, что они меня любят. Все, что мне надо сделать, это подняться на сцену, где свет.

Это и есть умирание, но без контрольного пакета акций.

Тяжелый пистолет в кармане штанов бьет меня по бедру.

Это как будто когда у тебя есть семья, но ты вроде как и бессемейный. Когда есть отношения, но ты вроде бы и ничем не связан.

Свет на сцене — он теплый.

Это как будто когда тебя любят, но ты не рискуешь полюбить в ответ.

Я помню, это был идеальный момент, чтобы умереть.

Это были еще не Обетованные Небеса, но максимально к ним близко.

Я поднял руки, и зал огласился радостными приветствиями. Я опустил руки, и люди умолкли. На кафедре передо мной был сценарий. Отпечатанный список — кто там, в темноте, от чего страдает.

Респираторный алкалоз — у всех в зале. Все сердца как одно открыты — приходи и бери. То же самое я испытывал, когда крал в магазинах. То же самое я испытывал, когда выслушивал исповеди и признания страдальцев по моей домашней горячей линии. Именно так я себе представлял секс.

Думая о Фертилити, я начал читать по сценарию:

Каждый из нас — это божественное создание.

Каждый из нас — это отдельный фрагмент чего-то цельного и прекрасного.

Каждый раз, когда я делал паузу, люди в зале задерживали дыхание.

Жизнь, читал я по сценарию, это бесценный дар.

Я положил руку на заряженный пистолет у меня в кармане.

И этот дар нужно хранить любой ценой, пусть даже иной раз нам кажется, что все бесполезно и наша боль невыносима. Мир в душе, говорил я этим людям, это великий дар Божий, и только Господь наделяет им тех, кто его достоин. Я говорил этим людям, что только самые себялюбивые из детей Господних станут красть у Всевышнего величайший из его даров, Его единственный дар, что превыше дара жизни. Дар смерти.

Это урок для убийц, говорил им я. И для самоубийц. И для тех, кто делает аборты. Для больных и для страждущих.

Только у Бога есть право одаривать смертью своих детей.

Я говорил, не вникая в то, что говорю, а когда понял, было уже поздно. Может быть, это было просто совпадение или, может, агент догадался, что у меня на уме, когда я попросил его раздобыть для меня пистолет и патроны, но то, что было в сценарии, нарушило весь мой план. Я не мог прочитать это вслух, а потом взять и убить себя. Это было бы глупо.

Вот так и случилось, что я не покончил с собой.

Дальше все было точно по плану. Люди ушли домой, ощущая себя спасенными, а я сказал себе, что покончу с собой как-нибудь в следующий раз. Но мне просто не выдалось подходящего случая. Я все откладывал и откладывал, но так и не смог выбрать момент.

И кроме того.

Вечность — это уже насовсем.

Когда они улыбались мне из темноты, эти люди, когда они улыбались мне, человеку, который всю жизнь чистил чужие уборные и стриг газоны, я говорил себе: зачем торопить события?

Я уже вероотступник, и ничто не мешает мне отступиться еще раз. Мастерство приходит с практикой.

Если это можно назвать мастерством.

Я рассудил, что еще пара-тройка грехов только украсят мое резюме.

Когда ты уже проклят навечно, в этом есть и приятная сторона — ты уже не боишься проклятия.

Я подумал, что Ад все равно никуда не денется.

24

Тока самолет не упал, пока не кончилась пленка на бортовом регистраторе, я хочу извиниться еще и за «Молитвы на каждый день».

Я хочу, чтобы люди знали: «Молитвы на каждый день» — это была не моя идея. Да, они хорошо продавались. Двести миллионов экземпляров по всему миру. Да. Я согласился, чтобы меня поставили автором, но книгу придумал агент. То есть даже не агент, а кто-то — вернее, вообще никто, — из писательской команды. Какой-то копирайтер, который пытался пробиться наверх. Я забыл.

Но, что самое важное, это была не моя идея.

Просто агент как-то пришел ко мне, и в его карих глазах плясали взбудораженные огоньки, что означало — у него появилась идея. Прибыльная идея. По словам моего представителя по связям с общественностью, у них было все схвачено. Это было уже после того, как мы выпустили специальный тираж Библии, которую я подписывал в книжных магазинах. У нас уже было гарантированное место на полках в книжных — миллион с чем-то футов, если считать по длине, — и у меня начиналось турне.

— Только не думай, что турне по книжным — это что-то веселое и забавное, — говорит мне агент.

Когда ты подписываешь в магазинах книги, говорит агент, это похоже на выпускной в средней школе, когда все просят тебя расписаться в памятном альбоме, только такое «книжное турне» может растянуться надолго, иногда — на всю жизнь.

Согласно расписанию турне, я сейчас в Денвере, в большом магазине, раздаю автографы, и тут агент сообщает мне о своей задумке выпустить тонкую книжку с простыми молитвами для повседневной жизни. Ему это видится так: книжка в мягкой обложке с коротенькими стихотворениями в прозе. Страниц пятьдесят, не больше. Дом, дети, семья. Защита окружающей среды. Панды. Мамы. Темы, которые всем близки и никого не обидят. Самые общие проблемы. На обложке будет стоять мое имя, как будто я это написал, а уж о рекламной кампании агент позаботится сам.

Я хочу, чтобы люди знали, что сам я не видел готовой книги, пока не вышел второй тираж, когда продалось больше пятнадцати тысяч экземпляров. Книгу приняли неоднозначно, публика злилась ужасно, но это только подстегивало продажи.

Вот как все это случилось: я сидел в гримерке, ждал начала какого-то телешоу, куда меня пригласили вторым ведущим. Это было уже после турне по книжным, когда я подписывал Библии. Идея такая: если я выступлю вторым ведущим и у программы будет хороший зрительский рейтинг, я смогу начать съемки своего собственного шоу. Так что сижу я в гримерке, болтаю с какой-то актрисой, кажется, Венди Дениэлс или как там ее, я не помню. Сидим мы с ней, делимся всякими хитростями, и вдруг она просит у меня автограф. И передает мне «Молитвы на каждый день». Тогда я их в первый раз и увидел, клянусь. Клянусь на стопке подписанных мною Библий.

По словам Венди Дениэлс, отеки вокруг глаз хорошо убираются мазью от геморроя.

Она передает мне книгу «Молитвы на каждый день». И на обложке стоит мое имя. Это я. Я, я, я. На обложке.

А под обложкой — молитвы, которые, как все думают, написал я:

Молитва на отсрочку оргазма.

Молитва на избавление от лишнего веса.

Я себя чувствую лабораторным животным, на котором сперва проверяли качество кормов для домашних питомцев, а потом самого перемололи на фарш для сосисок. Мне так же обидно и больно.

Молитва на то, чтобы бросить курить.

Святой Отец наш небесный,

Отбери у меня право выбора, которое Ты мне дал.

Возьми под контроль мою волю и дурные привычки.

Направляй меня твердой рукой.

Решай сам, что мне делать.

Ибо я слаб и Тебе доверяюсь.

Ибо я не способен взять себя в руки.

И если я все же не брошу курить, то хотя бы я буду знать,

Что на то Твоя воля.

Аминь.

Молитва на выведение плесени.

Молитва против облысения.

Господи всемогущий,

Пастырь наш милосердный,

Как Ты всегда помогаешь самым малым из паствы Твоей,

Как Ты никогда не откажешь в спасении даже

заблудшей овце,

Не дай мне утратить свои привлекательные черты,

Сохрани, что осталось от молодости моей.

В Твоих руках — одарить,

В Твоих руках — отказать в дарах.

Господи всеблагой,

Милость Твоя безгранична,

Не дай мне страдать понапрасну.

Аминь.

Молитва на стимуляцию эрекции.

Молитва на поддержание эрекции.

Молитва, чтобы успокоить лающую собаку.

Молитва на отключение автомобильной сигнализации.

В результате я выглядел на экране ужасно. Мое собственное телешоу — похоже, придется мне с ним распрощаться. Через минуту после эфира я уже звонил агенту в Нью-Йорк. Я был вне себя от ярости.

А его интересовали только деньги.

— Что такое молитва? — говорит он. — Молитва — это заклинание, заговор, — говорит он. Он орет на меня по телефону: — Это способ сосредоточить энергию на каком-то определенном желании. Людям нужно очистить мысли от всего постороннего, чтобы направить свое намерение на что-то одно и добиться того, что им хочется.

Молитва против штрафа за парковку в неположенном месте.

Молитва против протечек в водопроводных трубах.

— Люди молятся, чтобы решить свои проблемы, а это — самые повседневные, самые честные перед Богом проблемы, — орет на меня агент.

Молитва на повышение вагинальной чувствительности.

— Молитва — это как смазка для скрипучего колеса, — говорит он. — Люди молятся, чтобы Бог лучше понял их нужды.

Молитва против уличного шума.

Молитва, чтобы найти место для парковки.

Господи милосердный и всемогущий,

Безграничной воистину будет моя благодарность,

Если ты ниспошлешь мне сегодня свободное место.

Ибо Ты — наш всеобщий кормилец.

Ты — источник всех благ.

От Тебя получаем мы все, что имеем.

В Тебе — все творение.

Ведомый рукою Твоею,

Найду я свободное место.

Даруй мне передышку.

Дабы я остановился, поставил машину

И вздохнул с облегчением.

Прошу тебя, Господи,

Не откажи мне в той малости,

Что испрашиваю у Тебя.

Аминь.

Сейчас, когда меня очень скоро не станет, я хочу, чтобы люди знали: я стремился к тому, чтобы вся моя жизнь стала служением славе Божьей. Вот так вот. Ни больше, ни меньше. Мы не говорили об этом вслух, но это был мой генеральный план. Мне хотелось хотя бы попробовать. А эта новая книжка — в ней не было благочестия, не было праведности. То есть абсолютно.

Молитва против чрезмерной потливости в подмышках.

Молитва на повторное собеседование.

Молитва, чтобы найти пропавшие контактные линзы.

И все-таки даже Фертилити говорит, что я несправедлив к этой книжке. Фертилити ждет, когда выйдет второй том.

Фертилити говорит, что, когда я восхваляю Господа перед многотысячной аудиторией, я ничем не отличаюсь от тех людей, которые носят футболки с Микки-Маусом или эмблемой «Кока-Колы». Я хочу сказать, это так просто. Это даже не выбор. Тут нельзя ошибиться. Фертилити говорит: восхвалять Господа — это беспроигрышный вариант. Тебе даже думать не нужно.

— Главное — продуктивность, — говорит мне Фертилити. — Восхваляй Господа. Ты ничем не рискуешь. Это наша беспроигрышная установка. По умолчанию.

«Молитвы на каждый день» спасло то, что люди действительно ими пользовались. Многие злились и негодовали, в основном — глубоко религиозные люди, не терпящие конкуренции в вере, но к тому времени наши доходы слегка сократились. Общая выручка не упала, но выровнялась. Из-за насыщения рынка. Люди заучивали наши молитвы наизусть. Застрявшие в пробках читали «Молитву против дорожных заторов». Мужчины читали «Молитву на отсрочку оргазма», и она помогала — по крайней мере не хуже таблицы умножения. Я счел за лучшее просто помалкивать и улыбаться. А что мне еще оставалось?

Тем более что зрителей на моих выступлениях собиралось все меньше и меньше, что было очень похоже на начало конца. Да, мой портрет был на обложке «People», но это было три месяца назад.

И я не знаю такого агентства, которое бы занималось трудоустройством отставных знаменитостей.

Закатившиеся кинозвезды и прочие не возвращаются в колледжи для переподготовки. Мне оставалось разве что переквалифицироваться в ведущего какого-нибудь игрового шоу, но я для этого не гожусь. Я не такой остроумный.

Пик моей популярности был уже позади. Самое подходящее время, чтобы покончить с собой. Еще один шанс. И я им едва не воспользовался. Держал таблетки в руке. Вот до чего дошло. Я собирался принять смертельную дозу мета-тестерона.

А потом позвонил агент и как начал орать — громко, по-настоящему громко, как это бывает, когда миллион христиан в Канзас-Сити выкрикивают твое имя. С таким восторгом звучал его голос.

Агент звонит мне в гостиничный номер и сообщает о самом выгодном предложении за всю мою карьеру. На следующей неделе. Эфирное время, прайм-тайм. Пауза в тридцать секунд между рекламой теннисных туфель и нового мексиканского ресторана.

А я думаю с изумлением, что вот эти таблетки уже были почти у меня во рту.

Мне больше не скучно.

Центральное телевидение, миллионы зрителей, мой звездный час — мой последний шанс вытащить пистолет и застрелиться у всех на глазах.

Уж это мученичество никак не пройдет незамеченным.

— Есть только одна небольшая загвоздка, — говорит мне агент. — Я сказал им, что ты явишь чудо.

Чудо.

— Ничего эпохального. Тебе не придется повелевать Красному морю, чтобы оно перед тобой расступилось, — говорит агент. — Превратить воду в вино — этого будет вполне достаточно, только имей в виду: не будет чуда — не будет эфира.

23

Фертилити Холлис возвращается в мою жизнь в Спокейне, штат Вашингтон, где я сижу инкогнито в ресторане «Шари», пью кофе и ем пирог, и вдруг она входит в зал и направляется прямиком к моему столику. Фертилити, конечно, не добрая фея из сказки, но она появляется так внезапно, словно и вправду по волшебству.

Хотя в большинстве случаев — нет.

То есть да, но тебя это не удивляет.

Фертилити с ее серыми глазами и взглядом скучающим, как океан.

Фертилити с ее тихими и усталыми вздохами.

Она — глаз бури посреди урагана, а ураган — это мир вокруг.

Фертилити с ее руками и изможденным лицом, как у измученного, обессиленного человека, который выжил в страшной катастрофе, словно она — из бессмертных, из древнеегипетских вампиров, словно она миллион лет смотрела эти телеповторы, которые мы называем историей, она садится за столик напротив меня, и я рад, что она появилась, потому что она мне нужна для чуда.

Это было в то время, когда я еще мог ускользнуть от своей многочисленной свиты. Я еще не был никем, но все шло к тому. Интерес ко мне в средствах массовой информации падал. Моя известность пошла на спад.

Фертилити сидит сгорбившись, положив локти на стол и подпирая подбородок руками, ее рыжие волосы скучного цвета падают на лицо мягкими прядками, и тебе начинает казаться, что она прибыла к нам с планеты, где сила тяжести много меньше земной. Как будто здесь, на Земле, она весит восемьсот фунтов — даже такая худенькая и изящная.

На ней легкие брюки и топик, у нее с собой огромная холщовая сумка. Кондиционеры работают, и я чувствую запах смягчителя ткани, которым она пользуется при стирке. Сладковатый и ненатуральный.

Она такая — как будто размытая.

Как будто она сейчас растворится в воздухе.

Просто сотрется.

— Не грузись, — говорит она. — Это я, только без макияжа. Я здесь по делу.

Ее работа.

— Да, — говорит она. — Моя дурная работа.

Я спрашиваю, как там моя рыбка?

Она говорит:

— Хорошо.

Это не совпадение, что мы с ней встретились. Она наверняка следила за мной.

— Ты забыл, что я знаю все, — говорит Фертилити и спрашивает: — Сейчас сколько времени?

Я говорю: без семи минут два.

— Через одиннадцать минут официантка принесет тебе еще пирожное. Лимонное безе. Вечером на твое выступление придут всего шестьдесят человек. А завтра утром в Шривепорте обрушится мост. Над рекой Уолкер. Я, правда, понятия не имею, где это.

Я говорю: это все догадки.

— Да, и еще, — говорит она и ухмыляется, — тебе нужно чудо. Тебе позарез нужно чудо.

Может быть, говорю я. А кому сейчас не нужно чудо? И откуда она это знает?

— Оттуда же, — говорит она и кивает в дальний угол зала, — откуда я знаю, что вон у той официантки рак. Я знаю, что у тебя будет расстройство желудка. Из-за этого вот пирога, который ты сейчас ешь. Через пару минут где-то в Китае загорится кинотеатр. А прямо сейчас в Финляндии лыжник вызвал в горах лавину, под которой погибнет дюжина человек.

Фертилити машет рукой, и к нам направляется официантка, у которой рак.

Фертилити наклоняется ко мне через стол и говорит:

— Я знаю все это, потому что я знаю все. Вообще все.

Официантка молоденькая, у нее хорошие зубы и пышные волосы, и вообще я в том смысле, что она совершенно не выглядит слабой или больной, и Фертилити заказывает жареного цыпленка с овощами и кунжутом. Она спрашивает, как его подают? С гарниром из риса?

За окнами — город Спокейн. Дома. И река с тем же названием. Солнце — одно на всех. Автостоянка. Сигаретный киоск.

Я спрашиваю: почему же она ничего не сказала официантке? Почему не предупредила?

— А как бы ты сам это воспринял, если бы совершенно незнакомый человек вдруг сообщил тебе, что ты смертельно болен? Она бы только расстроилась, — говорит Фертилити. — А потом стала бы думать и довела бы себя до истерики. И из-за ее личной драмы мне пришлось бы полчаса ждать заказа.

Я ем вишневый пирог, из-за которого у меня будет расстройство желудка. Сила внушения.

— Всего-то и нужно, что замечать детали и как они складываются в систему, — говорит Фертилити. — Когда ты поймешь всю систему в целом, ты сможешь экстраполировать будущее.

По словам Фертилити Холлис, хаоса не существует.

Есть только закономерности. Закономерности, взаимно влияющие друг на друга.

Если как следует присмотреться, то станет понятно, что история всегда повторяется.

То, что мы называем хаосом, — это просто закономерности, которых мы не понимаем. То, что мы называем случайностью, — это закономерность, которую мы не сумели расшифровать. То, чего мы не в состоянии понять, мы называем бессмыслицей и абсурдом. То, что мы не в состоянии прочесть, мы называем китайской грамотой.

Свободной воли не существует.

Переменных величин тоже не существует.

— Есть только одно неизбежное, — говорит Фертилити. — Только одно будущее. На самом деле у нас нет выбора.

Отрицательная сторона: мы не властны что-либо изменить.

Положительная сторона: мы не можем ни в чем ошибиться.

Официантка в дальнем углу зала — она такая молоденькая, симпатичная и обреченная.

— Я обращаю внимание на детали и вижу, как они складываются в систему, — говорит Фертилити.

Она говорит, что по-другому просто не может.

— Мне каждую ночь снятся сны, — говорит она. — Обо всем. Как будто читаешь книгу по истории будущего. Каждую ночь.

Так что она знает все.

— Так что я знаю, что тебе нужно чудо, чтобы явить его по телевизору.

Что мне нужно, так это хорошее предсказание.

— Я для этого и пришла, — говорит она и достает из своей большой сумки толстый ежедневник. — Тебе на какой день предсказывать?

Я говорю: на любой день на следующей неделе.

— Как насчет крупной автомобильной аварии? — говорит она, листая свой ежедневник.

Я говорю: сколько машин?

Она говорит:

— Шестнадцать. Десять человек скончались на месте. Восемь тяжело ранены.

А есть что-нибудь более броское?

— Пожар в казино в Лас-Вегасе, — говорит она. — Полуголые танцовщицы в головных уборах из перьев, перья горят, и тому подобное.

Есть погибшие?

— Нет. Незначительные ожоги. Хотя многие госпитализированы. Отравление дымом.

А что-нибудь помасштабней?

— Взрыв в солярии.

Что-нибудь более волнующее?

— Бешеная собака в городском парке.

Как-то мелко и скучно.

— Авария в метро.

Я сейчас просто засну от скуки.

— Активист движения в защиту животных попытается взорвать себя в Париже.

Не пойдет.

— Затонет нефтяной танкер.

Кого сейчас это интересует?

— Выкидыш у одной кинозвезды.

Замечательно, говорю я. Когда окажется, что я был прав, меня посчитают чудовищем.

Фертилити листает свой дневник.

— Плохо, что сейчас лето, — говорит она. — Выбор не самый богатый. В смысле, бед и несчастий.

Я говорю: поищи, пожалуйста.

— Самка гигантской панды в Национальном зоопарке подхватит венерическую болезнь от самца, когда их будут скрещивать.

Такого я по телевизору не скажу.

— Как насчет вспышки туберкулеза?

Я нарочито зеваю.

— Снайпер на скоростном шоссе?

Снова зеваю.

— Нападение акулы?

А ничего поприличнее не осталось?

— Лошадь сломает ногу на скачках?

— Маньяк изрежет картину в Лувре?

— Грыжа у премьер-министра?

— Упавший метеорит?

— Зараженная мороженая индейка?

— Лесной пожар?

Я говорю: нет. Не то.

Слишком грустно.

Слишком претенциозно.

Слишком политично.

Слишком сложно, не все поймут.

Слишком грубо.

Непривлекательно.

— Истечение лавы? — говорит Фертилити.

Слишком медленно. Недраматично.

Проблема в том, что люди испорчены фильмами-катастрофами. Они слишком многого ждут от природы.

Официантка приносит жареного цыпленка и мое лимонное безе и подливает нам кофе. Потом улыбается нам и уходит умирать дальше.

Фертилити листает свой дневник.

Вишневый пирог бурлит у меня в желудке. За окнами — город Спокейн. Внутри работают кондиционеры. Если здесь есть система, я ее что-то не вижу.

Фертилити Холлис говорит:

— А как насчет пчел-убийц?

Я говорю: где?

— В Далласе, штат Техас.

Когда?

— В следующее воскресенье, утром, в восемь десять. Сколько пчел? Много?

— Несколько миллиардов.

Я говорю: замечательно.

То что нужно.

Фертилити вздыхает и принимается за своего цыпленка.

— Я так и знала, что ты это выберешь.

22

Несколько миллионов пчел-убийц налетели на Даллас, штат Техас, в воскресенье, в восемь десять утра, точно по расписанию. Несмотря на то удручающее обстоятельство, что зрительский рейтинг на моем полуминутном включении составил жалкие пятнадцать процентов.

На следующей неделе мне дают уже минуту эфирного времени, и кое-какие солидные конгломераты, фармацевтические, автомобилестроительные, табачные и нефтяные чуть ли не в очередь выстраиваются — в качестве вероятных спонсоров, если я выдам еще более масштабное предсказание.

Страховые компании проявляют живой интерес, но совсем не по тем причинам.

Вся неделя до следующего эфира проходит в разъездах по Флориде. Джексонвиль — Тампа — Орландо — Майами. Ежевечерние выступления. Крестовый поход чудес Тендера Бренсона. По чуду за вечер.

Моя «Минута чудес», как это хочет назвать агент. Подготовить ее — раз плюнуть. Ты сидишь перед камерой, весь красиво причесанный, с галстуком на шее, изображаешь безрадостный вид и говоришь в объектив:

Завтра на Ипсвич-Пойнт рухнет маяк.

На следующей неделе в Маннингтоне, на Аляске, обвалится ледник и опрокинет круизное судно, подошедшее слишком близко.

Еще через неделю в Чикаго, Такоме и Грин-Бей появятся мыши — переносчики смертельного вируса.

Эго похоже на новостные телерепортажи, только о будущем.

Вот как мне видится производство программы: Фертилити выдает мне за раз пару дюжин предсказаний, и я записываю свои «Минуты чудес» на месяц вперед. А еще через год я снова начну выступать перед публикой, как говорится, живьем, рекламировать продукцию, давать автографы на книгах. Может, займусь консалтингом. Или буду играть яркие эпизодические роли в кино- и телепостановках — в качестве специально приглашенной знаменитости.

Только не спрашивайте когда, потому что я точно не помню, но где-то в процессе я совершенно забыл о своем намерении покончить с собой. Просто вылетело из головы.

Если бы мой представитель по связям с общественностью поставил в моем расписании «самоубийство», я был бы мертв. В четверг в семь вечера — выпить средство для прочистки труб. Без проблем. Но все эти пчелы-убийцы, и ни минуты свободного времени, и вечный стресс из-за страха, что однажды Фертилити не появится. И мне никак не удается побыть одному, рядом всегда кто-то есть. Команда не отпускает меня ни на шаг, представитель по связям с общественностью, планировщики, личный тренер по фитнесу, ортодонт, дерматолог, диетолог.

Пчелы-убийцы оказались не столь эффективны, как можно было бы предположить. Они никого не убили, но зато привлекли всеобщее внимание. Теперь мне нужен выход «на бис».

Завал в шахте.

Трибуна обрушилась на стадионе.

Поезд сошел с рельсов.

Я бываю один, только когда я сижу на толчке, но и при этом кто-нибудь обязательно ждет под дверью.

Фертилити пропала.

Почти во всех общественных туалетах в стенах между кабинками проковыряны дырки. В деревянных перегородках в дюйм толщиной. Дырки, проковырянные ногтями. Разумеется, не за раз. За несколько дней или даже за несколько месяцев. Намеки на эти дырки есть даже на мраморных, даже на стальных стенах. Как будто кто-то пытается выбраться из тюрьмы. Дырки совсем небольшие, но через них можно поговорить. Можно в них заглянуть. Просунуть палец, или язык, иди пенис — выбраться только частично. По кусочку за раз.

Их называют «счастливыми дырками».

Все равно что найти золотую жилу.

Найти своей маленькое счастье.

Я в мужском туалете в аэропорту Майами, и счастливая дырка как раз у меня под локтем, а вокруг нее — надписи, сделанные людьми, что сидели тут до меня.

Здесь был Джон М 3/14/64.

Здесь был Карл Б 8 янв. 1976.

Эпитафии.

Если надписи недавние. Есть — совсем-совсем старые, но процарапанные так глубоко, что они до сих пор проступают из-под слоев краски.

Это — тени, оставшиеся от тысячи мгновений, тени от тысячи настроений, желаний и жгучих потребностей. Тени людей, которые были здесь раньше и которых теперь здесь нет. Они прошли мимо и оставили след от себя. На стене. Это то, что психолог назвала бы документальными первоисточниками.

История недопустимого.

Буду здесь вечером, отсосу задаром. Суббота, 18 июня, 1973.

Все это нацарапано на стене.

Слова без картинок. Секс без имен. Картинки без слов. Обнаженная женщина нацарапана на стене, ее длинные ноги раздвинуты широко-широко. У нее пышная грудь, летящие длинные волосы и нет лица.

Рядом с ее волосатым влагалищем — пенис без тела, отрезанный член размером с целого человека, фонтанирует каплями спермы.

Рай, написано рядом, это бесплатный буфет, где берешь себе столько пизды, сколько хочешь.

Рай — это когда тебя пялят в задницу.

Иди на хуй, пидор.

Здесь был.

Отсоси, бля.

Уже.

Я слышу какие-то голоса где-то рядом, как фон, и вдруг настоящий голос, женский голос шепчет:

— Тебе нужно очередное несчастье, да?

Голос идет из дырки в стене, я смотрю туда, но ничего не вижу. Только накрашенные губы. Красные губы, белые зубы, промельк влажного языка. Губы вылепливают слова:

— Я знала, что ты будешь здесь. Я все знаю.

Фертилити.

Теперь вместо губ — глаз. Серый глаз, подведенный карандашом и голубыми тенями. Моргающие ресницы густо накрашены тушью. Зрачок как будто пульсирует: то расширяется, то сужается в точку. Потом опять появляются губы. Они говорят:

— И не волнуйся, у нас много времени. Твой рейс задержат на пару часов.

На стене рядом с губами написано: отсасываю и глотаю.

Там написано: я хотел просто ее любить, но она не дала мне шанса.

Там есть даже стихотворение, которое начинается так: «Любовь — тепло у тебя внутри…» — а все остальное затерто спермой.

Губы говорят:

— Я здесь по делам.

Ее дурная работа.

— Моя дурная работа, — говорит она. — Сейчас как раз тот период.

Обычно мы с ней не затрагиваем эту тему.

Она говорит:

— Не хочу об этом говорить.

Мои поздравления, шепчу я. В смысле, по поводу пчел-убийц.

На стене нацарапано: как назвать одним словом девчонку из Церкви Истинной Веры, которая любит сосать хуи?

Покойница.

Как назвать одним словом гомосека из Церкви Истинной Веры, который всем подставляет задницу?

Губы говорят:

— Тебе нужно еще одно бедствие, правильно?

Скорей не одно, а штук двадцать, шепчу я в ответ.

— Ну вот, — говорят губы. — Получается, ты такой же, как все мужики, — говорит она. — Неуемный и жадный.

Я просто хочу предупредить людей.

Предупредить и спасти.

— Жадная свинья.

Я хочу спасти людей от беды.

— Ты — как собака. Выпрашиваешь подачку.

Мне это нужно лишь для того, чтобы покончить с собой.

— Я не хочу, чтобы ты умер.

Почему?

— Что почему?

Почему она хочет, чтобы я жил? Потому что я ей нравлюсь?

— Нет, — говорят губы. — Я нормально к тебе отношусь, в смысле, неплохо. И ты мне нужен.

Но я ей не нравлюсь?

— Ты хоть понимаешь, — говорят губы, — как это скучно — все знать? Все на свете. Знать все, что будет. На годы вперед. Это невыносимо. И это не только моя беда.

Губы говорят:

— Нам всем скучно.

На стене написано: я ебал Сэнди Мур.

А вокруг — еще десять приписок: я тоже.

И вопрос: а кто-нибудь здесь не ебал Сэнди Мур?

И рядом ответ: я не ебал.

А рядом ответ на ответ: пидор.

— Мы все смотрим одни и те же телепередачи, — говорят губы. — Слушаем одни и те же программы по радио, все разговоры у нас — об одном и том же. В жизни уже не осталось сюрпризов. Все то же самое. Одни повторы.

Там, в дырке, — красные губы. Они говорят:

— Мы все выросли на одних и тех же телешоу. Это как будто нам всем вживили одну и ту же память. Мы не помним почти ничего из детства, но зато помним все, что происходило в комедийных сериалах. Цели у нас у всех более-менее одинаковые. И страхи тоже.

Губы говорят:

— Будущее — оно совершенно безрадостное. Очень скоро у нас у всех даже мысли будут одинаковые, причем у всех — одновременно. Мы придем к совершенной гармонии. Синхронизируемся. Соединимся. Все станут равны. Все — одинаковые. Как муравьи. Или овцы в стаде.

Все — сплошная банальность.

Ссылка на ссылку к ссылке.

— Главный вопрос, который теперь задают себе люди, это не «В чем смысл существования?», — говорят губы. — Главный вопрос — это «Откуда эта цитата?».

Я слушаю у этой дырки, точно так же, как слушал исповеди страдальцев по телефону, точно так же, как слушал склепы на предмет признаков жизни. И я спрашиваю у нее: так зачем я ей нужен?

— Не зачем, а почему. Потому что ты вырос совсем в другом мире, — говорят губы. — Потому что если кто-то и может меня удивить, то только ты. Больше никто. Ты еще не стал частью массовой культуры. Пока еще — нет. Ты — моя единственная надежда узнать что-то новое. Ты — принц из сказки, который может разрушить чары непреходящей скуки. Разбить это однообразие. Плавали — знаем. Нет ничего нового в мире. Ты — контрольная группа из одного человека.

Нет, шепчу я в ответ. Я — не какой-то особенный. Я такой же, как все.

— Нет, ты особенный, — говорят губы. — И моя единственная надежда — чтобы ты таким и оставался.

Так скажи мне мои предсказания.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что тогда я тебя больше уже не увижу. Тебя сожрет мир людей, и я тебя потеряю. Отныне и впредь я буду тебе выдавать по одному предсказанию в неделю.

Как?

— А вот так, — говорят губы. — Как сейчас. И не волнуйся. Я тебя найду.

21

Согласно моему расписанию, я сижу в сумрачной телестудии на коричневом диванчике, обивка, судя по ощущениям, 60 % полиэстера и 40 % шерсти, ткань широкого плетения, плотная, пятноустойчивая и выгоревшая на ярком свету студийных прожекторов. Я стильно причесан. Стильно одет. На мне стильные украшения. Стараниями парикмахеров и дизайнеров.

В моей автобиографии сказано, что я не устаю радоваться жизни и живу полной жизнью, стараясь взять по максимуму от каждого прожитого дня. В пресс-релизах говорится, что у меня скоро выходит своя телепрограмма — полчаса каждый день, поздно вечером, я буду отвечать на телефонные звонки людей, которым нужен совет. Я открою им новое видение мира, новые перспективы. Во время этих эфиров я буду делать новые предсказания. Может быть, и не каждый вечер, но достаточно часто. Эпидемия, катастрофа, землетрясение, приливная волна, нашествие саранчи — это может случиться с каждым, так что смотрите и слушайте. Не переключайтесь на другие каналы. На всякий случай.

Это похоже на вечерние новости, только о будущем. В пресс-релизах говорится, что новая передача будет называться «Спокойствие духа».

Если это так можно назвать.

Это Фертилити мне сказала, что когда-нибудь я сделаюсь знаменитым. Она сказала, что я расскажу о ней всему миру, так что я должен запомнить все правильно.

Фертилити сказала, что, когда я стану знаменитым, я опишу людям ее глаза как «кошачьи». Ее волосы, сказала она, как будто вечно растрепаны ветром. Именно так она и сказала. Слово в слово. Да, а ее губы как будто искусаны пчелами.

Она сказала, что ее руки такие же гладкие, как куриные грудки без кожицы.

И у нее жизнерадостная походка, она сама так сказала.

— Когда ты станешь знаменитым, — сказала она, — не говори про меня как про жертву, или про чудовище, или что там еще. — Она сказала: — Ты будешь продавать людям свою религию и все, во что ты веришь, но не ври про меня, хорошо? Я тебя очень прошу.

Так что в мои обязанности знаменитости входит, в частности, и эта еженедельная телепрограмма. Мне помогает одна известная тележурналистка. Она представляет меня в начале. Она объявляет рекламные паузы. Она включает людей, которые звонят на прямой эфир, чтобы задать мне вопросы. Мои ответы мне выдает телетекст. Звонки в студию — бесплатные. Помогите мне. Исцелите меня. Накормите меня. Выслушайте меня. Тем же самым я занимался в своей паршивой квартирке, только теперь это транслируют на всю страну.

Мессия. Спаситель. Уведи нас на небо. Спаси нас.

Исповеди и признания по домашнему телефону, исповеди и признания на центральном телевидении — они точно такие же, как и теперешний мой рассказ перед бортовым регистратором. Моя исповедь.

При всех лекарствах, которые я принимал в то время, я бы никому не советовал читать вкладыши с описанием побочных действий. Если хотите спокойно спать, то никогда этого не читайте. Побочные эффекты — это не то, что обычно показывают по центральному телевидению.

Рвота, газы, понос.

Побочные эффекты включают в себя: головную боль, лихорадочное состояние, головокружение, сыпь, повышенную потливость.

Я поимел все по полной программе:

Расстройство желудка.

Запор.

Общее недомогание.

Сонливость.

Изменение вкусовых ощущений.

По словам моего личного тренера, это все от примаболина — что у меня звенит в ушах. Дрожат руки. Потеют затылок и шея. Это может быть взаимодействие разных лекарственных препаратов.

По словам моего личного тренера, это, в общем, неплохо. Я теряю вес, даже когда просто сижу.

По словам моего личного тренера, лучший способ достать запрещенные стероиды — найти кота, больного лейкемией, и отнести его к ветеринару. Зверюге пропишут стероиды для животных, которые эквивалентны лучшим стероидам для людей. Тренер сказал: если кот протянет достаточно долго, можно набрать запас на год вперед.

А когда я спросил его, ну а как же кот, он ответил, что кот его мало волнует.

Журналистка сидит напротив. У нее коротковатые ноги. Уши скрыты под волосами, видны только мочки с серьгами. Все свои трудности и проблемы она держит в себе. Все ее недостатки тщательно скрыты. От нее пахнет только лаком для волос. Даже ее дыхание пахнет лаком для волос. Она сидит, положив ногу на ногу. Руки сложены на коленях. Она вся свернута и уложена, как оригами из плоти и крови.

Согласно раскадровке, я сижу на диванчике в жарком свете прожекторов. Вокруг меня — телекамеры, провода и молчаливые техники и операторы, которые выполняют свою работу в темноте за кадром. Агент тоже здесь. Стоит в полумраке, сложив руки на груди, и поглядывает на часы. Сценаристы вносят последние поправки в мой текст перед тем, как он появится на телетексте.

На маленьком столике у дивана — стакан холодной воды со льдом, и если я хочу пить и беру стакан, рука у меня дрожит, так что кубики льда в стакане позвякивают о стекло, и агент качает головой и говорит мне беззвучно: нет.

Запись пошла.

По словам журналистки, она чувствует мою боль. Она читала мою автобиографию. Она знает все про мое унижение. Она читала про унизительную проверку, когда тебя раздевают догола и продают, как раба. Мне тогда было всего семнадцать-восемнадцать лет, и все эти люди, все члены церковной общины, таращились на меня голого. На голого раба, говорит она. На раба. Голого.

С того места, где я сижу, я вижу агента, как раз над плечом журналистки. Вокруг него, в темноте, собрались сценаристы. Одетые.

На экране телетекста появляется надпись: ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛО ТАК УНИЗИТЕЛЬНО. КОГДА ТЕБЯ ПРОДАЮТ, КАК РАБА. ДА ЕЩЕ ГОЛОГО.

Согласно телетексту: ЭТО ОСКОРБЛЯЛО МОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ДОСТОИНСТВО.

Согласно телетексту: ОШУЩЕНИЕ БЫЛО УЖАСНОЕ. КАК БУДТО МЕНЯ ИСПОЛЬЗУЮТ… КАК БУДТО МЕНЯ ГРЯЗЬЮ ОБЛИЛИ.

Сценаристы толпятся вокруг монитора и беззвучно повторяют слова, которые я произношу вслух.

Пока я читаю слова с экрана, журналистка смотрит в темноту, на режиссера, и легонько касается своего запястья. Режиссер поднимает два пальца, а потом — восемь. Кто-то из технического персонала заходит в круг света и поправляет локон над ухом у журналистки.

Телетекст мне подсказывает: МЕНЯ ПОСТОЯННО НАСИЛОВАЛИ. В ЦЕРКВИ ИСТИННОЙ ВЕРЫ — ЭТО БЫЛО ОБЫЧНОЕ ДЕЛО. ИНЦЕСТ БЫЛ В КАЖДОЙ СЕМЬЕ. ЭТО СЧИТАЛОСЬ ВПОЛНЕ НОРМАЛЬНЫМ. А ЕЩЕ — СЕКС С ЖИВОТНЫМИ. ПОКЛОНЕНИЕ ДЬЯВОЛУ. ДЕТЕЙ ПРИНОСИЛИ В ЖЕРТВУ САТАНЕ, СПЕРВА НАДРУГАВШИСЬ НАД НИМИ ВСЕМИ ВОЗМОЖНЫМИ СПОСОБАМИ. А ПОТОМ СТАРЕЙШИНЫ ИХ УБИВАЛИ. И ПИЛИ ИХ КРОВЬ. КРОВЬ ЭТИХ ДЕТЕЙ, С КОТОРЫМИ Я СИДЕЛ ЧУТЬ ЛИ НЕ ЗА ОДНОЙ ПАРТОЙ. СТАРЕЙШИНЫ ЕЛИ ИХ МЯСО. ОНИ ЕЛИ УБИТЫХ ДЕТЕЙ. А В ПОЛНОЛУНИЕ СТАРЕЙШИНЫ ТАНЦЕВАЛИ ГОЛЫЕ, ОДЕТЫЕ ТОЛЬКО В КОЖУ, СОДРАННУЮ С УБИТЫХ ДЕТЕЙ.

Да, говорю я, это было по-настоящему страшно.

Телетекст мне подсказывает: У МЕНЯ В КНИГЕ ОПИСАНЫ ВСЕ СЕКСУАЛЬНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ, ЧТО ТВОРИЛИСЬ В ОБЩИНЕ ЦЕРКВИ ИСТИННОЙ ВЕРЫ. КНИГА НАЗЫВАЕТСЯ «СПАСЕН ОТ СПАСЕНИЯ», И ПРОДАЕТСЯ ВО ВСЕХ КНИЖНЫХ МАГАЗИНАХ.

Там, в темноте, агент и сценаристы беззвучно хлопают друг друга по ладоням. Агент показывает мне поднятый большой палец.

У меня онемели руки. Я не чувствую своего лица. Язык — какой-то чужой. Еле ворочается во рту. Губы вообще омертвели. Околоротовая парестезия.

Побочные эффекты.

Ступни онемели, я их не чувствую. Периферийная парестезия. Мое тело — как будто вообще не мое. Такое же отстраненное и далекое, как мое изображение на студийном мониторе: вот он я, в черном костюме, сижу на коричневом диване. Наверное, то же самое чувствует человек, когда его душа отлетает на Небо и видит внизу свое мертвое тело.

Режиссер машет мне пальцами. Два пальца на одной руке и четыре — на другой. Что он пытается мне сказать, я не знаю.

Текст на экране студийного телетекста взят в основном из моей автобиографии, которую я не писал. Кошмарное детство, которого у меня не было. Согласно телетексту, все члены Церкви Истинной Веры сейчас дружно горят в Аду.

Телетекст мне подсказывает: Я НИКОГДА НЕ ЗАБУДУ ЭТО УНИЖЕНИЕ И БОЛЬ, И ЭТО НЕ ВАЖНО, ЧТО Я СТАЛ БОГАТЫМ, КОГДА УНАСЛЕДОВАЛ ВСЕ ЗЕМЛИ ЦЕРКОВНОЙ ОБЩИНЫ. ТАКУЮ БОЛЬ ПРОСТО НЕЛЬЗЯ ЗАБЫТЬ.

Согласно телетексту, МОЯ НОВАЯ КНИГА «МОЛИТВЫ НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ» ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОМОГАЕТ СПРАВИТЬСЯ С ТЕМИ СТРЕССАМИ, КОТОРЫЕ МЫ ИСПЫТЫВАЕМ ПОСТОЯННО. КНИГА НАЗЫВАЕТСЯ «МОЛИТВЫ НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ» И ПРОДАЕТСЯ ВО ВСЕХ КНИЖНЫХ МАГАЗИНАХ.

По словам журналистки, которая наблюдает за режиссером, наблюдающим за агентом, наблюдающим за мной, наблюдающим за телетекстом, так вот, по словам журналистки, теперь я безмерно счастлив, что освободился от изуверского культа Церкви Истинной Веры. Сейчас мы прервемся на небольшую рекламу, говорит она в камеру, а когда снова вернемся в студию, мы ответим на ваши звонки.

И мы уходим на рекламу.

Во время рекламы журналистка спрашивает у меня, неужели и вправду все было настолько плохо. Агент быстро подходит и говорит: да. Было. Это было ужасно. Кто-то из технического персонала подходит ко мне и спрашивает, не нужно ли мне воды. Агент говорит: нет. Режиссер спрашивает, не надо ли мне в туалет, и агент говорит: все нормально. Он говорит, мне не нравится, когда незнакомые люди задают мне вопросы. Я так продвинулся в своем развитии, что у меня уже нет никаких физиологических потребностей. Техники закатывают глаза, а режиссер с журналисткой выразительно переглядываются и пожимают плечами, как будто это я их отбрил.

Потом режиссер говорит, что пошла запись, и журналистка говорит, что у нас есть первый звонок.

— Если я в ресторане, — говорит женский голос в студийных динамиках громкой связи, — в дорогом ресторане, и за соседним столиком сидит мужчина, который ест и тут же пускает газы, причем не раз и не два, а все время, и это ужасно, что надо делать в такой ситуации?

Журналистка прикрывает лицо рукой. Режиссер поворачивается спиной. Агент смотрит на сценаристов, которые набивают мой ответ для телетекста.

Чтобы протянуть время, журналистка спрашивает у звонящей, что ест этот мужчина.

— Что-то из свинины, — отвечает она. — Это не важно. Там так воняло, что я вообще ничего не чувствовала. То есть ничего, кроме этой вони.

Телетекст мне подсказывает: ГОСПОДЬ ДАЛ НАМ ОРГАНЫ ЧУВСТВ И СПОСОБНОСТИ К ВОСПРИЯТИЮ.

Телетекст тоже тянет время.

СРЕДИ НИХ — СПОСОБНОСТИ ОЩУЩАТЬ ВКУС И ЗАПАХ.

Слова появляются на экране, и я просто зачитываю их вслух.

НО ЧЕЛОВЕК СУДИТ САМ, КАКОЙ ДАР ХОРОШИЙ, КАКОЙ ДАР ПЛОХОЙ. ИБО ГОСПОДЬ НЕ ДЕЛАЕТ РАЗЛИЧИЙ, И ДЛЯ НЕГО ЗАПАХ КИШЕЧНЫХ ГАЗОВ РАВЕН ЗАПАХУ ХОРОШЕЙ СВИНОЙ ОТБИВНОЙ ИЛИ МАРОЧНОГО ВИНА.

Я понятия не имею, к чему они клонят.

НЕ СТРАДАЙ И НЕ РАДУЙСЯ СВЕРХ ВСЯКОЙ МЕРЫ. ДАРЫ ГОСПОДНИ НЕ ЕСТЬ НАГРАДА, НО И НЕ ЕСТЬ НАКАЗАНИЕ. НЕ СУДИТЕ, И НЕ СУДИМЫ БУДЕТЕ.

Режиссер беззвучно вылепливает губами слова: «Burma Shave»[8]. Журналистка включает второй звонок.

Второй звонящий интересуется моим мнением по поводу купальников с трусиками-танга.

Телетекст мне подсказывает: МЕРЗОСТЬ.

Я говорю: по моему скромному мнению, люди, которые выпускают такие купальники и белье, могли бы делать «веревочки» черными, для начала.

Журналистка включает третий звонок.

— Мне нравится один парень, но он меня избегает.

Это Фертилити, это ее голос в студийных динамиках, она говорит обо мне, говорит обо мне на всю Северную Америку. Она что, собирается выяснять отношения в прямом эфире? Мои мысли несутся вскачь, растекаясь ветвящимися потоками из всей той лжи, что я успел нагородить, и моих возможных ответов на ее обвинения, что она, очень возможно, сейчас мне предъявит.

Неужели она собирается разоблачить меня и мои предсказания?

Может, она наконец сложила одно к одному и поняла, что это я подтолкнул ее брата к самоубийству? Или она всегда это знала? А если она знает, что это я убил ее брата, то что тогда?

— Этот парень, который меня избегает, я рассказала ему про свою работу, — говорит она. — Ну, про то, чем я занимаюсь, чтобы заработать на жизнь. Он этого не одобряет, но делает вид, что все нормально.

Журналистка спрашивает у Фертилити, а что у нее за работа?

Экран телетекста — пустой.

Сейчас вся Америка узнает великую тайну — либо про Фертилити, либо про меня. Про ее дурную работу. Про мою горячую линию для потенциальных самоубийц. Про ее вещие сны. Про мои предсказания, которые не мои.

— У меня есть агент, доктор Эмброуз, — говорит Фертилити. — Только он не настоящий доктор.

Однажды Фертилити мне сказала, что у каждого в этом мире, даже у мусорщика или посудомойки, когда-нибудь обязательно будет свой личный агент. Ее доктор Эмброуз находит семейные пары, готовые заплатить деньги, чтобы им выносили и родили ребенка. Бездетные пары, которым нужна суррогатная мать. Доктор Эмброуз называет это процедурой. Процедура проходит так: будущий отец в постели с Фертилити, а его жена ждет под дверью.

— Жена ждет в коридоре, вяжет носочки или перебирает в уме имена для будущего ребенка, — говорит Фертилити, — а муж аккуратно опорожняет в меня содержимое своих семенников.

В первый раз, когда она рассказала мне про свою работу, когда я был еще никем и учредил дома службу психологической помощи по телефону, она сказала, что Фертилити Холлис — это «сценический псевдоним». Она сказала, что ее настоящее имя — Гвен, но она его ненавидит.

— То, что мы делаем с отцом будущего ребенка, это натуропатия, как говорит доктор Эмброуз. Помощь отчаявшимся людям. Это не адюльтер.

Это не обман и не проституция, сказала она мне.

— Это есть даже в Библии, — говорит Фертилити.

Это стоит пять тысяч долларов.

— Бытие, глава тридцатая. Рахиль и Валла. Лия и Зелфа.

Я хочу ей сказать, что Валла не пользовалась противозачаточными средствами. Зелфа не получала пять штук черным налом. Это были служанки, рабыни. Они не разъезжали по всей стране, чтобы им заправляли будущие отцы, жаждущие наследника.

Фертилити живет в доме семейной пары иногда даже неделю, но за каждую дополнительную процедуру будущие родители раскошеливаются еще на пять тысяч. С некоторыми мужиками можно заработать пятнадцать штук за ночь. Плюс к тому Фертилити оплачивают авиабилеты туда и обратно.

— Доктор Эмброуз — это просто голос по телефону, который ведет переговоры, — говорит Фертилити. — Его как будто и не существует на самом деле. Семейная пара перечисляет ему деньги, а он посылает мне половину наличными. Всегда — без обратного адреса. Он жуткий трус.

Знакомое чувство.

Телетекст мне подсказывает: ПОТАСКУХА.

— Главное — мне не зачать. А мне это просто.

Она мне говорила, что это ее призвание. Она бесплодна.

Телетекст мне подсказывает: БЛУДНИЦA.

Она говорит это в динамиках:

— Я бесплодна. У меня не может быть детей.

Телетекст мне подсказывает: ШЛЮХА.

Это ее призвание. Единственное, что она умеет. В профессиональном плане.

Это работа, для которой она рождена.

Она не платит налоги. Ей нравится путешествовать. Когда на работе, она живет в дорогих домах, у нее нет четкого расписания: от и до. Она говорила мне, что иногда засыпает во время процедуры. И видит во сне поджоги, обрушившиеся мосты и обвалы в горах.

— У меня нет ощущения, что я делаю что-то неправильное и плохое, — говорит она. — Мне кажется, что я делаю лимонад из лимонов.

Телетекст мне подсказывает: ТЫ БУДЕШЬ ВЕЧНО ГОРЕТЬ В АДУ, ГРЯЗНАЯ ШЛЮХА.

Фертилити говорит:

— И что вы по этому поводу скажете?

Журналистка таращится на меня так напряженно, что даже не замечает упавшей на лоб пряди волос. Режиссер таращится на меня. Агент таращится на меня. Журналистка сглатывает слюну. Сценаристы лихорадочно набивают текст для телетекста.

ШЛЮХА, ПОСОБНИЦА ДЬЯВОЛА. ТЫ НЕДОСТОЙНА ТОГО, ЧТОБЫ ЖИТЬ.

Нас смотрит вся Америка.

ТЕБЕ НЕТ ПРОШЕНИЯ, ДЕВИЦА, ПОГРЯЗШАЯ ВО ГРЕХЕ.

Агент качает головой: нет.

Экран телетекста мигает и как бы отключается на секунду. Сценаристы набивают текст. Экран вновь оживает:

ТЕБЕ НЕТ ПРОШЕНИЯ, ЖЕНЩИНА, ПОГРЯЗШАЯ ВО ГРЕХЕ.

— И что вы по этому поводу скажете? — повторяет Фертилити,

ШЛЮХА.

Агент тычет пальцем в меня, тычет пальцем в экран телетекста, потом — снова в меня.

ПРОДАЖНАЯ ТВАРЬ.

— Так вы что, ничего мне не скажете?

ИЕЗАВЕЛЬ.[9]

Спутник так и транслирует тишину. Кто-то должен хоть что-то сказать.

Я читаю слова с телетекста, произношу их своим онемелым ртом. Я не чувствую своих губ. Просто читаю слова, которые должен сказать по подсказке с экрана.

Журналистка спрашивает:

— Звонок номер три? Вы еще здесь?

Режиссер поднимает руку, так чтобы нам было видно, и выбрасывает пальцы. Пять, четыре, три, два, один. Потом чиркает указательным пальцем по горлу.

20

Прежде чем мой самолет упадет, я хочу, чтобы люди знали, что Порно-Свалку придумал не я.

Агент просто совал мне под нос бумаги и говорил: подпиши здесь.

Так было всегда.

Он говорит: подпиши здесь.

И здесь.

И еще здесь.

И вот тут.

Агент говорит: просто поставь свои инициалы напротив каждого пункта. Он говорит: не забивай себе голову, не читай эту бодягу, ты все равно ничего не поймешь.

Вот так получилась эта Порно-Свалка.

Эта была не моя идея — превратить двадцать тысяч акров земель церковной общины в отстойник для устаревшей порнопродукции. Журналы. Игральные карты. Видеокассеты. Компакт-диски. Отслужившие свое дилдо. Дырявые надувные куклы. Искусственные влагалища. Бульдозеры сгребают все это в огромные кучи двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Двадцать тысяч акров. 20 000 акров. Двойка и четыре нуля. Каждый квадратный фут общинной земли. Живая природа выжита с территории целиком и полностью. Грунтовые воды загрязнены.

Порно-Свалка. Ее сравнивают с Каналом Любви[10], но я тут ни при чем.

Пока в бортовом регистраторе не закончилась пленка, я хочу, чтобы люди знали, кого винить. Моего агента. «Молитвы на каждый день». Телешоу «Спокойствие духа». Порно-Свалка. Кампания «Бытие». Фигурка Тендера Бренсона для приборной панели в автомобилях. Даже мое злополучное выступление в перерыве между таймами на Суперкубке — все это придумал агент.

И все эти выдумки принесли нам кучу денег.

Но я хочу, чтобы люди знали: это придумал не я.

Что касается Порно-Свалки, агент пришел ко мне с этой идеей, кажется, в Далласе или, может, в Мемфисе. В то время вся моя жизнь складывалась из стадионов и гостиничных номеров, разделенных не расстоянием в пространстве, а временем, проведенным в полете. В то время я видел мир лишь в иллюминаторы самолетов. Мир был ковром, развернувшимся далеко-далеко внизу. Такой практичный ковер без ворса, из нейлона и шерсти, с абстрактно цветочным узором или корпоративными логотипами на темно-сером или синем фоне, на котором не видны дырки, прожженные сигаретами, и грязь.

Мир состоял из сплошных общественных туалетов, где в соседней со мной кабинке сидела Фертилити и шептала мне:

— Завтра вечером круизное судно наткнется на айсберг.

Она шептала:

— В следующую среду, в два часа пополудни по Восточному стандартному времени, умрет последний на Земле боливийский дымчатый леопард, и они, стало быть, полностью вымрут.

По словам моего агента, одна из самых насущных проблем большинства американцев — как избавиться от отслужившей свое порнографии, так чтобы надежно и строго приватным образом. По всей стране, говорит агент, наберутся многие тонны старых подшивок «Плейбоя» и «Радостей плоти», которые уже давно никого не возбуждают. Склады забиты видеокассетами, где безымянные мужики с длинными бакенбардами наяривают безымянных девиц с голубыми тенями на веках под плохую пиратскую музыку. Америке нужно какое-то место, куда можно свезти все залежалое порно, чтобы оно там сгнило и чтобы его не увидели дети и оголтелые блюстители нравов.

Агент пришел ко мне со своей идеей уже после того, как он тщательно изучил способы утилизации бумаги, пластмассы, резины, латекса, эластичных тканей, кожи, стальных застежек, застежек-молний, застежек-липучек, хромированных колец, винила, лубрикантов на нефтяной и на водной основах, нейлона и прочее.

Идея была такая: учредить специальные пункты приема, куда люди могли бы сдавать ненужное порно и где им бы не задавали никаких вопросов. Местные компании по вывозу мусора будут складировать все это порно в специальные контейнеры типа тех, что используют для перевозки токсичных отходов, и отвозить в Небраску на свалку на месте бывших общинных земель Церкви Истинной Веры. Все порно будет делиться на три категории:

Мягкое порно.

Жесткое порно.

Детская порнография.

Продукцию первой категории можно будет сбрасывать прямо на землю. Продукцию второй категории будут зарывать бульдозерами поглубже. Продукцию третьей категории будут разбирать только люди, прошедшие специальную проверку. Они будут работать в защитных нервущихся комбинезонах одноразового использования, в резиновых перчатках и респираторных масках. Детскую порнографию будут сбрасывать в ямы, а ямы потом запечатывать.

По словам агента, нам нужно прежде всего возбудить в людях панику относительно порноугрозы.

Мы будем давить на правительство, пока не добьемся постановления об утилизации порнографии надежными, чистыми способами. Нашими способами. Это как с утилизацией использованного моторного масла или асбеста — если кому-то нужно от него избавиться, пусть он за это платит.

Мы покажем людям города, заваленные выброшенной порнографией, которая развращает детей и побуждает людей неустойчивых к преступлениям на почве секса.

Мы назначим какую-то определенную цену за прием порнографии. По столько-то за тонну. Исходя из назначенной нами цены, местные пункты приема и вывоза мусора, в свою очередь, тоже назначат цену для своих потребителей плюс столько-то сверху на прибыль. Мы сделаем деньги. Местные компании по вывозу мусора сделают деньги. Джо Блоу[11] избавился от старья и может теперь прикупить себе свежей порнухи. Порноиндустрия цветет и пахнет.

Ну хорошо, говорит мне агент. Цветет и пахнет еще сильнее.

По словам агента, все пройдет идеально.

Но на деле все вышло иначе.

Агент уже подготовил проект федерального закона о налогах на порнопродукцию. Полученные таким образом деньги должны пойти на оплату вывоза и утилизации бесхозной порнографии, обнаруженной на общественных свалках и непосредственно в мусорных баках, а также на очистку и ликвидацию нелегальных свалок. Часть денег пойдет на лечение и реабилитацию сексуально-озабоченных граждан, так называемых секс-зависимых, но только малая часть.

Еще до того, как агент рассказал мне свою задумку про Порно-Свалку, защитников окружающей среды благополучно заткнули.

Результаты проверок подделали. Заключение комиссии сфабриковали.

Мой представитель по связям с общественностью день и ночь рассылал факсы по церковным общинам, прощупывая почву. Лоббисты предпринимали сдержанные, ненавязчивые шаги по оказанию давления на правительство.

— С одной стороны, имелось двадцать тысяч акров земли, ранее принадлежавшей общине Церкви Истинной Веры, отмеченной смертью земли, которую никто не хотел покупать. С другой стороны — необъятные залежи никому не нужной порнографии. Всем и каждому было ясно, что Порно-Свалка стала бы идеальным решением. Всем и каждому, кроме меня.

Это было не мое решение. Я испробовал несколько альтернативных путей. Прочел молитву «На создание дополнительных площадей для хранения». Проглотил 4000 миллиграммов шоколадного прототипа гамасиза. Я думал, что это поможет решить проблему, над которой ломает голову вся Америка. Я прочел молитву «На утилизацию ненужных газет, накопившихся сверх всякой меры», но это было не совсем то. Я прочел молитву «На задержку в претворении планов в жизнь», но агент был упорный и хваткий мужик, и он никогда бы не отказался от столь прибыльного предприятия.

И вот в газетах прошло сообщение, что Законопроект о захоронении щепетильных материалов прошел Палату представителей и Сенат и президент подписал его и тем самым придал ему силу закона.

А агент продолжает совать мне под нос бумаги: подпиши здесь.

Поставь свои инициалы.

Здесь. Здесь. И здесь.

Я прочел молитву «На подписание важных документов, которые ты не читаешь».

По словам Фертилити, именно из-за Порно-Свалки мой брат Адам решил проявиться.

Мое участие в этом проекте ограничилось тем, что я подписал несколько документов.

Но с тех пор все в Америке думают, что это я виноват, что им приходится платить лишних два доллара в счет налога при покупке журнала «для взрослых».

После этого Адам Бренсон вышел из тени и под дулом пистолета заставил скучающую Фертилити отследить меня.

Как будто Фертилити не знала, что так все и будет.

Фертилити знала все.

Она говорила, что мой брат грозился ее убить из самых лучших намерений.

Уже потом, когда пришла моя очередь грозить тем же самым пистолетом пилоту этого самолета, я понял, как быстро все происходит.

И все-таки люди меня ненавидят. Они ненавидят меня.

Меня, чьим именем названа Санитарная свалка для захоронения щепетильных материалов. Санитарная свалка Тендера Бренсона.

Когда Фертилити в последний раз увидела нового меня вживую — меня ухоженного, с рельефной мускулатурой, загорелого и чисто выбритого, — она сказала, что я изменился до неузнаваемости. Она сказала:

— Тебе нужно очередное несчастье?

Она сказала:

— Посмотрись в зеркало.

Адам по-прежнему за мной охотился. Адам, мой брат, которого, по утверждению Фертилити, мне надо было назвать святым.

19

Пока самолет не упал и пока не закончилась пленка в бортовом регистраторе, я бы хотел извиниться за нижеследующее:

Телешоу «Спокойствие духа».

Фигурка Тендера Бренсона для приборной панели в автомобилях.

Настольная игра «Библейские мелочи». Как будто Божьи речения можно считать мелочами.

Агент открыл мне секрет успеха: больше товаров хороших и разных. Тогда, если что-то одно не пойдет, у тебя все равно остается хороший запас.

Так появились:

Библейская диета.

Книга «Секреты Библии: как делать деньги».

Книга «Секреты Библии: секс».

«Полная энциклопедия ремонта и модернизации кухонь и ванных комнат».

Освежитель воздуха от Тендера Бренсона.

Кампания «Бытие».

«Молитвы на каждый день», том II, только молитвы теперь были больше похожи на заговоры.

Например, «Молитва, чтобы тебя полюбил человек, которого любишь ты».

Или «Молитва на поражение врага слепотой».

Все это предлагают вам добрые люди из коммерческого предприятия Тендера Бренсона. Все это придумал не я.

И уж точно не я придумал кампанию «Бытие». Я сразу был против. Я сопротивлялся не на жизнь, а на смерть. Проблема в том, что меня постоянно спрашивали, девственник я или нет. Умные, интеллигентные люди спрашивали у меня, не странно ли это, что я еще девственник — в моем-то возрасте. Это слегка отдает слабоумием.

Люди спрашивали у меня: в чем проблема?

Что со мной не так?

Кампанию «Бытие» тоже придумал агент. В качестве быстрого и гарантированного решения данной проблемы. Моя жизнь все больше и больше превращалась в решение проблем, появившихся в результате решения других проблем, и так — без конца, так что я даже забыл, в чем заключалась самая первая, изначальная проблема, породившая все остальные. В данном случае проблема была такая: в Америке, если ты человек средних лет и при этом — девственник, значит, что-то с тобой не так. Люди, при отсутствии собственных добродетелей, просто не могут понять и принять целомудрие кого-то другого. Это значило бы признать, что другой сильнее, — но ведь значительно проще объявить его слабым и недоразвитым. Для них ты — больной с патологической тягой к самоуничижению. Или лжец. Люди не верят тому, что ты им говоришь. Они выслушают тебя и сделают собственный вывод. Прямо противоположный.

Дело вовсе не в самоконтроле.

Дело в том, что еще в раннем детстве тебя кастрировали.

Кампания «Бытие» — это был «мыльный пузырь». Объясняю. На журналистском жаргоне — помпезное, широко разрекламированное мероприятие, которое организуется исключительно с целью привлечь внимания прессы.

Агент задумал меня женить.

Агент объявил мне об этом, когда мы ехали в лимузине.

С нами едет и мой личный тренер. Он объясняет, что иглы для инсулина — самые лучшие, потому что они не цепляются за вену изнутри. С нами едет и мой представитель по связям с общественностью. Они с агентом глядят в окна с тонированными стеклами, пока тренер заостряет кончик иглы о спичечный коробок и впрыскивает в меня 50 миллиграммов лаураболина.

Это совсем не больно. С иглами для инсулина.

Как бы ты ни желал секса, говорит агент, без него вполне можно прожить. В детстве у агента была жуткая аллергия на молоко. Он очень любил молоко, но не мог его пить. А потом, спустя годы, изобрели молоко без лактозы, которое он может пить. Но теперь он его ненавидит.

Когда агент прекратил пить спиртное из-за проблем с почками, он думал, что просто сойдет с ума. А сейчас его даже не тянет пить. Он прекрасно обходится без алкоголя.

Для устранения и предотвращения морщин на лице наш дерматолог ввел мне в мышцы вокруг рта и глаз препарат под названием «ботокс», ботулинический нейротоксин, который парализует мышцы на срок до полугола.

При моей ярко выраженной периферийной парестезии — побочный эффект от взаимодействия всех лекарств, которые мне приходится принимать, — я почти что не чувствую рук и ступней. При постоянных инъекциях ботокса у меня совершено не действуют мышцы лица. Я могу разговаривать и улыбаться, но в ограниченном диапазоне.

Мы едем в лимузине в очередной аэропорт, чтобы сесть на самолет до следующего стадиона бог знает где. Если верить агенту, Сиэтл — это просто географическое пространство вокруг Кингдоума. Детройт — это люди, живущие у Силвердоума. Мы никогда не летаем в Хьюстон, мы летаем в Астродоум. В Супердоум. Майл Хай Стадиум. РФК Стадиум. Джек Мерфи Стадиум. Якобс Филд. Ши Стадиум. Вригли Филд. При всех перечисленных стадионах есть какие-то города, но это уже не имеет значения.

С нами едет и координатор. Он передает мне список имен — соискательниц-женщин, которым хочется за меня замуж, а агент передает мне список вопросов, чтобы я выучил их наизусть. Первый вопрос звучит так:

— Какую женщину в Ветхом Завете Бог превратил в приправу?

Координатор планирует грандиозную романтическую свадьбу на пятидесятиярдовой линии в перерыве между таймами на Суперкубке. Цвета свадебных нарядов будут зависеть от цветов команд, которые встретятся в Суперкубке. Обряд венчания будет зависеть от результатов секретной борьбы — а точнее, аукционных торгов, — между различными религиозными конфессиями, которые теперь, когда Церковь Истинной Веры приказала долго жить, воюют за право обратить меня в католическую, иудейскую или протестантскую веру.

Второй вопрос в списке:

— Какую женщину в Ветхом Завете затравили собаками?

Агент также подумывает о том, чтобы обойтись без посредников и основать свою собственную религию. Ввести свою собственную торговую марку. Прямые поставки клиентам.

Третий вопрос звучит так:

— Может быть, у Адама и Евы есть оправдание, что они съели яблоко от Древа познания добра и зла? Может быть, вечное, непреходящее счастье в Райском саду в конце концов им обоим прискучило и у них просто не было выбора?

Мы сидим в лимузине, на двух длинных сиденьях, друг напротив друга. Нас здесь шестеро или семеро.

Мой представитель по связям с общественностью говорит, что для свадьбы почти все готово. Специальный комитет уже подобрал мне невесту — хорошую девушку без определенного вероисповедания, так что все эти вопросы — это лишь так, для проформы. Комитет сидит тут же, в лимузине. Люди смешивают коктейли из напитков из мини-бара и передают их друг другу. Моя невеста — та самая девушка, которую только что взяли на должность помощника координатора. Она тоже едет с нами. В лимузине. Сидит напротив меня. Она чуть подается вперед.

Она говорит: привет. Она ни капельки не сомневается, что мы будем счастливы вместе.

Агент говорит: на свадьбе нам нужно чудо. Великое чудо.

Мой представитель по связям с общественностью говорит: величайшее.

Агент говорит, что я должен явить величайшее чудо. Чудо из чудес.

Я уже ничего не знаю. Фертилити на меня злится, мой брат по-прежнему где-то бродит на свободе, мне в кровь закачали очередную порцию лаураболина, проект «Бытие» идет полным ходом, мне уже подобрали священный сосуд — незнакомую женщину, которая станет моей женой и лишит меня девственности, и я все чаще и чаще подумываю о том, чтобы все-таки покончить с собой. В общем, мне весело.

Помощник координатора по СМИ сообщает, что у нас кончилась водка. Он тоже едет с нами. В лимузине. И белое вино тоже кончилось. Зато остался немалый запас тоника.

Все смотрят на меня.

Что бы я ни делал, как бы ни старался, им все равно хочется большего: лучше, быстрее, интереснее, грандиознее и новее. Фертилити была права.

И вот теперь агент говорит, что я должен явить величайшее чудо, что-то вообще небывалое. Он говорит:

— Ты должен выложиться весь.

И я отвечаю: аминь. Без шуток.

18

Меня всегда спрашивают, умею ли я обращаться с тостером.

Знаю ли я, для чего предназначена газонокосилка?

Зачем нужен бальзам для волос?

Людям не нужно, чтобы я был практичным и приземленным. Я для них — существо из Эдемского сада. Воплощенная невинность до яблока. Чистота и наивность младенца Иисуса. Меня спрашивают, знаю ли я, как работает телевизор?

Нет, я не знаю. Но и большинство людей тоже не знает.

Я и раньше-то не блистал умом, а теперь я тупею почти на глазах. Я еще не отупел окончательно, но все к этому и идет. Но было бы странно, если б я прожил во внешнем мире всю свою сознательную жизнь и не научился элементарным вещам. Я знаю, как пользоваться открывалкой для консервных банок.

Самое трудное в том, чтобы быть знаменитейшим из знаменитых духовных лидеров, — это оправдывать ожидания людей.

Меня спрашивают, знаю ли я, для чего предназначен фен?

По словам агента, чтобы всегда оставаться на самом верху, надо быть безобидным. Быть никем. Пустым местом, которое люди могут заполнять сами. Быть зеркалом. Я — это религиозная версия человека, которому повезло выиграть в лотерею. В Америке много богатых и знаменитых людей, но я должен являть собой это счастливое сочетание: знаменитый, но глупенький, известный, но скромный и непритязательный, богатый и простодушный. Ты просто живешь себе тихо и скромно, а люди считают тебя Жанной д’Арк повседневной жизни, Девой Марией в быту, которая, как и все, моет посуду, и вот однажды тебе выпадает счастливый номер.

Меня спрашивают, знаю ли я, кто такой хиропрактик?

Люди считают, что святость — это что-то такое, что может просто случиться с тобой. Вот так вот просто. Как будто ты — Лана Тернер[12] и тебя совершенно случайно обнаружили в швабской аптеке. Может, в одиннадцатом веке такая пассивность могла бы сработать. А сегодня приходится убирать морщины вокруг рта с помощью лазерной шлифовки перед записью специальной рождественской телепрограммы. Сейчас существует химический пилинг. Дермабразия. Жанне д’Арк было проще.

Сейчас меня спрашивают, знаю ли я, что такое счет до востребования?

Меня постоянно спрашивают, почему я не женат. Бывают ли у меня грязные мысли? Верю ли я в Бога? Занимаюсь ли мастурбацией?

Знаю ли я, для чего предназначен измельчитель бумаги?

Я не знаю. Не знаю. У меня есть сомнения. Я ничего не скажу. А если мне вдруг понадобится узнать, для чего предназначен измельчитель бумаги, у меня есть агент — он мне все и расскажет.

И тут мне приходит посылка с «Диагностическим и статистическим справочником по психическим расстройствам». Клерк на приеме почты передает ее заместителю начальника отдела по связям с общественностью, тот отдает ее кому-то из сотрудников, тот — планировщику ежедневной программы, а тот кладет ее на поднос с моим завтраком, который мне подают в номер. Рядом с моими утренними 430 граммами комплексных углеводов и 600 граммами яичного протеина лежит пропавший ДСС мертвого психолога.

Почта приходит мешками. Иногда — по десять мешков за раз. У меня есть свой собственный почтовый индекс.

Помоги мне. Исцели меня. Спаси меня. Накорми меня, говорится в письмах.

Мессия. Спаситель. Надежда. Так меня называют.

Еретик. Богохульник. Антихрист. Дьявол. И так тоже меня называют.

Так что я сижу в кровати, держа на коленях поднос с завтраком, и читаю диагностический справочник. На упаковке бандероли нет обратного адреса, но на первой странице стоит подпись психолога. Это даже слегка жутковато, как имена переживают людей, знаки — означаемое, символы — символизируемое. Психолога больше нет. Осталось одно только имя. Как имена на надгробных плитах в Мемориальном мавзолее Колумбии.

Мы считаем себя выше мертвых.

Например, Микеланджело. Если он был такой умный, так чего же он умер?

Может быть, я и толстый придурок, но, читая этот ДСС, я чувствую, что я жив. Я по-прежнему жив.

А психолог по-прежнему мертва, и вот — доказательство, что все, во что она верила, чем она занималась всю жизнь, это уже оказалось неправильным. Это издание ДСС — исправленное и дополненное по сравнению с предыдущим. Правила уже изменились.

Здесь даны новые определения тому, что приемлемо, что нормально и что разумно.

Ингибированный мужской оргазм теперь называется мужским оргазмическим нарушением.

Психогенная амнезия теперь называется диссоциативной амнезией.

Кошмарные сновидения теперь называются неприятными сновидениями.

Симптомы меняются от издания к изданию. По новым стандартам нормальные люди считаются ненормальными. Людей, которые раньше считались безумцами, теперь объявляют чуть ли не эталоном психического здоровья.

Агент входит без стука, приносит мне утренние газеты и застает меня в постели за чтением справочника. Я говорю ему: посмотри, что мне сегодня пришло по почте, и он выдергивает книгу у меня из рук и спрашивает, знаю ли я, что такое уличающее доказательство. Он тычет пальцем на имя психолога на первой странице и спрашивает:

— Ты знаешь, что такое особо тяжкое убийство первой степени? — Агент закрывает книгу и хлопает по обложке рукой. — Ты представляешь себе ощущения, когда тебя будут поджаривать на электрическом стуле?

Хлопок рукой по обложке.

— Ты хоть понимаешь, что будет с продажей билетов на твои выступления, если тебя осудят по статье за убийство?

Хлопок рукой по обложке.

— Ты когда-нибудь слышал выражение: «вещественное доказательство номер один»?

Я понятия не имею, о чем он говорит.

Гудение пылесоса в коридоре за дверью навевает сонливость. Уже почти полдень, а я еще не вставал с постели.

— Я вот об этом. — Агент тычет мне справочником в лицо. — Об этой книге. В полиции это называется «сувениром убийцы».

Агент говорит, что его каждый день донимают полицейские детективы, хотят расспросить меня о подозрительной смерти психолога. ФБР каждый день спрашивает у агента, куда подевался ДСС, пропавший вместе со всеми записями по подопечным за неделю до того, как психолог отравилась газообразным хлором. Федеральные власти очень недовольны, что я так поспешно уехал из города. Агент спрашивает у меня:

— Ты хоть понимаешь, что они в любую минуту могут прийти сюда с ордером на твой арест?

Знаю ли я, что такое главный подозреваемый?

Понимаю ли я, как это будет смотреться со стороны, если у меня вдруг найдут эту книгу?

Я по-прежнему сижу в кровати, ем тост без масла и овсяную кашу без сахара. Я потягиваюсь и говорю: забей. Расслабься. Книгу прислали по почте.

Агент отвечает, что это не самый убедительный аргумент.

Он имеет в виду, что не исключена и такая возможность, что я сам послал себе эту книгу. ДСС — это как памятный сувенир о моей прежней жизни. Пусть у меня и теперь жизнь не сахар, со всеми лекарствами, плотным расписанием и полным отсутствии личной жизни, в том смысле, что я всегда на виду, это все равно лучше, чем изо дня в день чистить чужие уборные. Не то чтобы я раньше ничего не крал. Еще один верный способ воровать в магазинах — отодрать с вещи ценник. Лучше всего это делать в крупных универмагах, где много разных отделов. Выбираешь перчатки, зонт или шляпу, отдираешь ценник и относишь вещь в бюро находок. Тебе даже не нужно выносить ее из магазина.

Если потом выясняется, что это был товар из магазина, вещь возвращают обратно в торговый зал.

Но, как правило, вещь отправляется в ящик для потерянных вещей, и если в течение месяца у нее не объявится хозяин, она — твоя.

А поскольку никто ее не терял, то никто и не станет ее искать.

В бюро находок в больших магазинах, понятное дело, работают отнюдь не гении.

Агент говорит:

— Ты знаешь, что такое отмывание денег?

Скорее всего тут то же самое. Как будто я убил психолога, а потом послал себе книгу по почте. Отмыл ее, образно выражаясь. Как будто я послал себе книгу, чтобы изображать святую невинность, валяясь в постели почти до полудня, опираться спиной на дорогие подушки, поглощать свой питательный завтрак и тайно злорадствовать, вспоминая о своем преступлении.

Мысль об отмывке вгоняет меня в ностальгию. Я вдруг понимаю, что скучаю по звуку одежды с застежками-молниями, которая медленно крутится в барабане сушилки.

Здесь, в гостиничном номере, даже особенно думать не надо, чтобы найти мотив. Психолог вела записи, у нее было досье на каждого из подопечных, в том числе — и на меня. Эксгибициониста, педофила, магазинного вора.

Агент спрашивает у меня: представляю ли я себе, как проходит дознание в ФБР?

Он спрашивает у меня: неужели я и вправду считаю, что в полиции работают одни идиоты?

— Предположим, что ты не убийца, — говорит агент. — Ты знаешь, кто прислал книгу? Есть какие-нибудь догадки? Кто может тебя так подставить? Не знаешь?

Может быть, знаю. Наверное, знаю. Да.

Агент считает, что это кто-нибудь из конкурирующих религий, из завистливых конкурентов. Кто-нибудь из католиков, или баптистов, или даосов, или иудеев, или англиканцев.

Это мой брат, говорю я агенту. У меня есть старший брат, который, возможно, все еще жив, и мне вовсе не трудно представить себе, как Адам Бренсон убивает оставшихся братьев и сестер из Церкви Истинной Веры так, чтобы это смотрелось как самоубийство. Психолог выполняла за меня мою работу. Вовсе не трудно представить, как она угодила в ловушку, предназначавшуюся для меня — для того, чтобы меня убить, — бутылочка со смесью нашатырного спирта и хлорного отбеливателя, что дожидалась меня под раковиной: чтобы я отвинтил крышечку, вдохнул пары и упал замертво.

Книга падает из рук агента и приземляется, раскрывшись, на ковер. Агент хватается за голову. Он говорит:

— Матерь Божья. — Он говорит: — Я правильно понял, что у тебя есть брат, который все еще жив? Нет, только не это.

Может быть, говорю. Не исключено, что да. Я его видел в автобусе. Как-то раз. Недели за две до смерти психолога.

Агент таращится на меня, а я сижу у себя в кровати весь обсыпанный крошками от тоста, и он говорит:

— Нет. Никого ты не видел.

Его зовут Адам Бренсон.

Агент качает головой:

— Нет.

Адам звонил мне домой и грозился убить.

Агент говорит:

— Никто не грозился тебя убить.

Нет, он грозился. Адам Бренсон разъезжает по всей стране, убивает оставшихся членов общины, то ли чтобы отправить нас всех на Небо, то ли чтобы явить миру нерушимое единство Церкви Истинной Веры, то ли чтобы отомстить тому человеку, который натравил власти на церковь своим анонимным звонком насчет миссионеров труда, я не знаю.

Агент спрашивает:

— Ты понимаешь значение фразы «негативная реакция публики»?

Агент спрашивает:

— Ты понимаешь, чего будет стоить твоя карьера, если люди узнают, что ты — не единственный уцелевший из легендарного культа смертников Церкви Истинной Веры?

Агент спрашивает:

— А что, если этого твоего брата арестуют, и он расскажет всю правду о вашей церкви? Наши авторы так хорошо потрудились над твоей автобиографией, и все это пойдет коту под хвост.

Агент спрашивает:

— И что тогда?

Я не знаю.

— Тогда ты превратишься в ничто, — говорит он.

— Станешь просто еще одним знаменитым лжецом, — говорит он.

— И все тебя возненавидят. Весь мир, — говорит он.

Он орет на меня:

— Ты знаешь, какой дают срок за публичную мистификацию? За мошенничество в особо крупных размерах? За искажение фактов? За обманную рекламу? За клевету?

Он наклоняется надо мной и шепчет:

— Ты хоть понимаешь, что это такое — тюрьма? Или тебе объяснить? Так вот, Содом и Гоморра по сравнению с тюрьмой — это Миннеаполис и Сан-Паулу.

Сейчас он мне все расскажет, говорит агент. Он поднимает ДСС с пола и заворачивает его в сегодняшнюю газету. Он говорит, что у меня нет никакого брата. Он говорит, что я в жизни не видел этот ДСС. И я не видел никаких братьев. Меня потрясла смерть психолога. Мне не хватает моей семьи. Я очень любил психолога. Я буду вечно ей благодарен за поддержку и помощь, и я молюсь каждый божий день за моих мертвых родственников, чтобы они не горели в Аду. Он говорит, что меня глубоко огорчает, что полиция донимает меня своими несправедливыми подозрениями, потому что они там вконец обленились и им просто не хочется напрягаться и искать настоящего убийцу психолога. Он говорит, что мне бы очень хотелось закрыть эту печальную и трагическую тему смерти. Он говорит: я хочу просто жить и радоваться жизни.

Он говорит, что я очень ценю внимание и заботу моего замечательного агента, без которого я как без рук. Он говорит, что я бесконечно ему благодарен за все, что он делает для меня.

Пока горничная не пришла убираться в номере, агент сообщает мне, что он собирается пропустить ДСС через измельчитель бумаги. Вот прямо сейчас и займется.

Он говорит:

— А теперь оторви от матраса свою драгоценную задницу и вставай. И хорошенько запомни все, что я только что говорил, потому что уже очень скоро тебе придется все это пересказывать в полиции.

17

Из туалетных кабинок по обеим сторонам от моей доносятся стоны и шумное дыхание. Секс или запор — непонятно. В обеих перегородках моей кабинки есть дырки, но я не могу туда заглянуть.

Я не знаю, здесь ли Фертилити.

Если Фертилити здесь и сидит тихо рядом, дожидаясь, пока мы не останемся совершенно одни, я буду ее умолять о великом чуде.

Рядом с дыркой, которая справа, написано: здесь я в тоске и печали сидел, пытался просраться, но только пердел.

Рядом с этой — еще одна надпись: и так всю жизнь.

Рядом с дыркой, которая слева, написано: задрочу любому со знанием дела.

Рядом с этой — еще одна надпись: поцелуй меня в задницу.

Рядом — еще одна надпись: с большим удовольствием.

Это аэропорт в Новом Орлеане, то есть аэропорт, ближайший с Супердоуму, где завтра состоится матч за Суперкубок, когда я женюсь в перерывах между таймами.

И времени почти не осталось.

Мои сопровождающие и моя невеста ждут меня в коридоре снаружи, ждут почти два часа, пока я сижу здесь. Я так долго сижу на толчке, что мне уже начинает казаться, что сейчас у меня все вывалится через задницу — все мои внутренности. Спущенные брюки смялись вокруг лодыжек. Бумажная подкладка, которую кладут на стульчак, уже вся намокла. Голая задница тоже намокла. Пахнет здесь именно так, как и положено пахнуть в общественном туалете.

В кабинках справа и слева то и дело спускают воду, но как только выходит последний из посетителей туалета, тут же заходит следующий.

На стене нацарапано: и порнофильмы, и жизнь кончаются одинаково. Разница только в том, что жизнь начинается с оргазма.

Рядом с этой — еще одна надпись: приближение к концу — вот что больше всего возбуждает.

Рядом — еще одна надпись: прямо тантра какая-то.

Рядом — еще одна надпись: ну здесь и воняет.

В последней кабинке спускают воду. Последний мужик моет руки. Последние шаги затихают за дверью.

Я шепчу в дырку, которая слева: Фертилити? Ты здесь?

Я шепчу в дырку, которая справа: Фертилити? Это ты?

Больше всего я боюсь, что сейчас снова придет кто-нибудь, и усядется на толчке с газетой, и примется долго и обстоятельно облегчаться.

А потом из дырки, которая справа, доносится голос:

— Мне не понравилось, как ты обозвал меня шлюхой по телевизору.

Я шепчу ей: прости. Я просто читал по бегущей строке. По сценарию.

— Я знаю.

Я знаю, что она это знает.

Красные губы в дырке говорят:

— Когда я звонила, я уже знала, что ты меня предашь. Свобода воли здесь ни при чем. Это была модель Иисус-Иуда. Ты — просто пешка в моей игре.

Я говорю: спасибо.

Снаружи раздаются шаги. Кто-то входит в туалет и устраивается в кабинке слева от меня.

Я шепчу в дырку, которая справа: там кто-то пришел. Мы не можем сейчас разговаривать.

— Да все в порядке, — говорят красные губы. — Это наш старший брат.

Старший брат?

Губы говорят:

— Твой брат Адам Бренсон.

Из дырки, которая слева, вылезает дуло пистолета.

И голос, мужской голос, говорит:

— Ну, здравствуй, братишка.

Дуло движется в дырке, слепо целится мне в ноги, в голову, в грудь, в дверь кабинки, в бачок унитаза.

Рядом с дулом написано: отсоси у меня.

— Не бойся, — говорит Фертилити. — Он тебя не убьет. Я знаю.

— Я тебя не вижу, — говорит Адам, — но у меня тут шесть пуль, и уж хотя бы одна из них точно в тебя попадет.

— Ты никого не убьешь, — говорят красные губы черному пистолету. Они разговаривают друг с другом через мои голые белые ноги. — Он вчера приходил ко мне, тоже вот пистолетом грозился. Держал дуло приставленным мне к голове, но так и не выстрелил, только прическу испортил.

— Заткнись, — говорит пистолет.

— Он у него не заряжен, — говорят губы.

Пистолет говорит:

— Заткнись!

Губы говорят:

— Вчера мне снился еще один сон про тебя. Я знаю, что они с тобой сделали. Когда ты был маленьким. Это было ужасно. Теперь я понимаю, почему ты боишься секса.

Я шепчу: никто со мной ничего не делал.

Пистолет говорит:

— Я пытался этому помешать, меня тошнило от одной только мысли о том, что старейшины делали с вами, с детишками.

Я шепчу: это было не так уж и страшно.

— В моем сне, — говорят губы, — ты плакал. В первый раз ты был совсем маленьким и даже не представлял себе, что сейчас будет.

Я шепчу: это все в прошлом. Я обо всем благополучно забыл. А сейчас, я известный религиозный лидер.

Пистолет говорит:

— Ты ничего не забыл.

Нет, я забыл.

— Тогда почему ты девственник? До сих пор? — говорят губы.

Я завтра женюсь.

Губы говорят:

— Но секса у вас с ней не будет.

Я говорю, она очень красивая и обаятельная.

Губы говорят:

— Но секса у вас с ней не будет.

Пистолет говорит, обращаясь к губам:

— Так поступали со всеми тендерами и бидди, чтобы им не хотелось секса во внешнем мире.

Губы говорят пистолету:

— Это был настоящий садизм.

Кстати о свадьбе, говорю я. Мне нужно чудо. Великое чудо.

— И не одно только чудо, — говорят губы. — Завтра утром, как раз в процессе венчания, твой агент скоропостижно скончается. Тебе нужно не только хорошее чудо, но и хороший адвокат.

На самом деле мне нравится эта мысль. Насчет того, что агент скоропостижно скончается.

— Подозревать будут тебя, — говорят губы.

Но почему?

— Этот твой новый одеколон «Аромат истины», — говорят губы. — Он откроет флакон, вдохнет и упадет замертво.

— Потому что на самом деле там будет смесь нашатырного спирта с хлорным отбеливателем, — говорит пистолет.

Я говорю: так же, как и с психологом?

— Вот почему подозрение падет на тебя, — говорят губы.

Я говорю: но психолога убил мой брат.

— Был такой грех, — говорит пистолет. — И я украл ДСС и все записи по тебе.

Губы говорят:

— И это он все подстроит так, что твой агент завтра умрет.

— Расскажи ему самое интересное, — говорит пистолет, обращаясь к губам.

— Мне все чаще и чаще снится, — говорят губы, что в полиции подозревают тебя в убийстве всех уцелевших братьев и сестер из Церкви Истинной Веры. Всех тех, чьи самоубийства выглядели подозрительно.

Всех братьев и сестер из Церкви Истинной Веры, которых убил Адам.

— Именно их, — говорит пистолет.

Губы говорят:

— В полиции не исключают возможности, что их убил ты. Чтобы сделаться знаменитым. Еще вчера ты был толстым и страшным рабочим по дому, а наутро проснулся великим духовным лидером. А завтра тебя обвинят в серийных убийствах. Самых успешных в стране.

Пистолет говорит:

— Хотя, возможно, успешных — не совсем верное слово.

Я говорю: я был не таким уж и толстым.

— Сколько ты весил? — говорит пистолет. — Только честно.

На стене написано: сегодня — самый поганый день из всех, что тебе остались[13].

Губы говорят:

— Ты был толстым. Ты и сейчас толстый.

Я говорю: ну так чего ж ты меня не убьешь прямо сейчас? Заряди пистолет и пристрели меня на месте.

— Он заряжен, — говорит пистолет, и дуло движется, целясь мне в лицо, мне в колени, мне в ноги, в губы Фертилити.

Губы говорят:

— Нет, не заряжен.

— Заряжен, — говорит пистолет.

— Тогда докажи, — говорят губы. — Пристрели его. Прямо сейчас. Ну давай же. Стреляй.

Я говорю: не стреляй.

Пистолет говорит:

— Что-то не хочется.

Губы говорят:

— Лжец.

— Ну, может, когда-то давно мне и вправду хотелось его застрелить, — говорит пистолет, — но теперь чем известнее он станет, тем лучше. Поэтому я и убил психолога и уничтожил все записи по нему. Поэтому я и послал этот флакон с якобы одеколоном, а на самом деле — с газообразным хлором, его агенту.

С психологом я лишь притворялся полоумным извращенцем, говорю я.

На стене нацарапано: либо сри, либо слезай с толчка.

— Это не важно, кто убьет агента, — говорят губы. — Как только камеры перестанут снимать, полиция выйдет прямо на поле, чтобы арестовать тебя по обвинению в массовых убийствах.

— Но не волнуйся, — говорит пистолет. — Мы будем рядом, и мы тебя вытащим.

Вы меня вытащите?

— Просто яви им великое чудо, — говорят губы, — и там начнется такое… в общем, у тебя будет пара минут, чтобы выбраться со стадиона.

Я говорю: что начнется?

Пистолет говорит:

— Мы будем в машине.

Губы говорят:

— В красной машине.

Пистолет говорит:

— Откуда ты знаешь? Мы ведь ее еще не угнали.

— Я знаю все, — говорят губы. — Мы угоним красную машину с автоматической коробкой передач, потому что я не могу водить, когда скорости надо переключать вручную.

— Хорошо, — говорит пистолет. — Значит, в красной.

— Ага, — говорят губы.

Странно, но я совершенно спокоен. Я говорю: ну так скажи, что за чудо.

И Фертилити говорит: величайшее чудо. Чудо из чудес.

И она права.

Там и вправду начнется такое…

Даже не хаос, а бог знает что.

16

В одиннадцать утра на следующий день агент еще жив.

Агент жив в одиннадцать десять и в одиннадцать пятнадцать.

Агент жив в одиннадцать тридцать и в одиннадцать сорок пять.

В одиннадцать пятьдесят координатор сажает меня в машину, чтобы ехать на стадион.

Когда вокруг столько народу — координаторы, менеджеры, пиарщики, — я не могу даже спросить у агента, не покупал ли он, случаем, «Аромат истины» и когда он собирается понюхать его в следующий раз. Я не могу просто сказать ему, чтобы он сегодня не нюхал никаких одеколонов. Что там — отрава. Что мой брат, которого у меня нет и которого я никогда в жизни не видел, рылся в вещах агента и подстроил ему смертельную ловушку. Всякий раз, когда я вижу агента, всякий раз, когда он отлучается в туалет или когда мне приходится на минуту-другую выпустить его из виду, — каждый раз может стать последним. В смысле, что я его вижу с последний раз.

Не то чтобы я питаю к агенту какие-то нежные чувства. Мне вовсе не сложно представить себя на его похоронах: что я надену, что я скажу в своей краткой надгробной речи. Сдерживая смешок. Мне несложно представить, как мы с Фертилити танцуем аргентинское танго на его могиле.

Мне просто не хочется, чтобы меня осудили за массовые убийства.

Здесь как раз та ситуация, которую психолог назвала бы положением подступа-уклонения.

Если я скажу что-нибудь про одеколон, кто-нибудь из моего окружения наверняка вспомнит мои слова и повторит их в полиции — если агент отравится ядовитыми парами.

В четыре тридцать мы все собираемся в раздевалке на стадионе, со складными столами, едой и взятыми напрокат нарядами. Смокинги и свадебное платье аккуратно висят на вешалках. Агент все еще жив. Он спрашивает у меня, какое я собираюсь явить чудо. Величайшее чудо в перерыве между таймами.

Я говорю: не скажу.

— Но это действительно будет великое чудо? — уточняет агент.

Еще какое великое.

Такое великое, что все зрители на стадионе просто взбесятся.

Агент хмурится и глядит на меня, приподняв бровь.

Это будет такое великое чудо, что вся полиция этого города будет сдерживать натиск толпы, чтобы толпа меня не прибила на месте. Но агенту я этого не говорю. Не говорю, что все так и задумано. Полиции будет не до того, чтобы арестовать меня за убийство, — они там будут заняты. Будут сдерживать разъяренных зрителей, чтобы они не убили меня. Но агенту я этого не говорю.

В пять часов агент все еще жив. Меня обряжают в белый смокинг с белым галстуком-бабочкой. В раздевалку заходит мировой судья и говорит мне, что все под контролем. От меня ничего не требуется — просто стоять и дышать ровно.

Заходит невеста в своем свадебном платье. Она натирает свой безымянный палец специальным желе, чтобы кожа скользила, и говорит:

— Меня зовут Лора.

Это — другая девушка. Не та, что ехала с нами в лимузине позавчера.

— Та была Триша, — говорит невеста. Она заболела, так что Лора ее заменяет. Но все в порядке. Я все равно буду женат на Трише, хотя ее и не будет на свадьбе. Агент считает, что ему нужна Триша.

Лора говорит:

— Никто ничего не узнает. — На ней будет вуаль, так что лица будет не видно.

Все вокруг что-то жуют. У стальной двери, что открывается прямо на поле, ждут помощники флориста, готовые вывезти на футбольное поле заранее украшенный алтарь. Канделябры со свечами. Корзины с белыми шелковыми цветами. С розами, пионами, белым душистым горошком, левкоями — накрахмаленными до хруста и щедро политыми лаком для волос. Букет невесты составлен из белых шелковых гладиолусов, георгинов, тюльпанов и жимолости.

Издалека все это смотрится очень красиво и натурально.

Прожектора над полем очень яркие, говорит гримерша, и красит мне губы красной помадой.

В шесть часов начинается матч Суперкубка. Это американский футбол. «Кардиналы» против «Кольтов».

Первые пять минут первого из четырех периодов. Счет 6:0 в пользу «Кольтов». Агент все еще жив.

У стальной двери, что открывается прямо на поле, ждут мальчики-служки и подружки невесты, одетые ангелочками. Они заигрывают друг с другом и курят сигареты.

«Кольты» держат игру на своей сорокаярдовой линии, мяч вне игры, преимущество в счете по-прежнему шесть очков. Планировщик подробно расписывает, как пройдет мой медовый месяц: турне по семнадцати городам — с рекламной кампанией книг, игр и фигурок на приборные доски автомобилей. На горизонте уже маячит образование новой мировой религии. Моей религии. Теперь, когда снимутся все вопросы о моей сексуальной жизни, можно подумать и о мировом турне. В плане значатся: Европа, Япония, Китай, Австралия, Сингапур, Южная Африка, Аргентина, Британские Виргинские острова и Новая Гвинея; в Америку я возвращаюсь как раз к рождению своего первенца.

Чтобы не оставалось уже никаких сомнений, говорит координатор, агент взял на себя смелость предпринять некоторые шаги, чтобы моя жена гарантированно родила мне ребенка к концу моего девятимесячного турне.

В планах на будущее — рождение шести, может быть, даже семи детей, по модели семьи из общины Церкви Истинной Веры.

Координатор говорит, что мне даже пальчиком пошевелить не придется.

Это будет непорочное зачатие. В смысле, моего в нем участия.

Прожектора над полем какие-то уж очень яркие, говорит гримерша и кладет мне на щеки густой слой румян.

В конце первого периода приходит агент и просит меня подписать какие-то бумаги. Договор об участии в прибыли, говорит он. Тендер Бренсон, в дальнейшем — Поручитель, передает такому-то, в дальнейшем — Агент, права на получение и распределение всех средств, поступивших на счет Информационного и коммерческого синдиката Тендера Бренсона, в том числе — от продажи книг, теле- и радиопередач, произведений искусства, публичных выступлений, продажи косметики и парфюмерии, в частности, фирменного мужского одеколона.

— Подпиши здесь, — говорит агент.

И здесь.

И еще — вот здесь.

И здесь тоже.

Кто-то прикалывает мне на лацкан белую розу. Кто-то стоит передо мной на коленях и натирает мне туфли. Гримерша все еще возится с моим лицом.

Теперь агент владеет авторским правом на мой имидж. И на мое имя.

К концу первого периода счет сравнялся, по семи, и агент все еще жив.

Мой личный тренер по фитнесу вкачивает мне в вену 10 кубиков адреналина, чтобы у меня блестели глаза.

Старший координатор мероприятия говорит, что от меня почти ничего не требуется — только выйти к алтарю на пятидесятиярдовой линии, где состоится венчание. Невеста выйдет из ворот прямо напротив моих. Мы будем стоять на деревянной платформе, внутри которой спрятано пять тысяч белых голубей. Звук для церемонии заранее записали на студии, так что в нужных местах будут включать фонограмму. Мне не придется вообще ничего говорить самому. Только — в самом конце, когда я выдам свое предсказание.

А потом наступлю на потайной рычажок, который освободит голубей. Пройти. Дать предсказание. Выпустить голубей. Все под контролем.

Старший костюмер говорит, что, чтобы добиться необходимого силуэта, на меня надо надеть корсет, и заставляет меня раздеваться у всех на глазах. На глазах у ангелочков, флористов, буфетчиков и остальных сотрудников. На глазах у агента. Быстрее. Снимай все, кроме трусов и носков. Быстрее. Старший костюмер уже держит наготове корсет из резины и жесткой проволоки, похожий на какое-то средневековое орудие пытки, и говорит, что если мне надо пописать, то лучше сделать это прямо сейчас, потому что в ближайшие три часа у меня уже не будет такой возможности.

— Тебе не пришлось бы напяливать на себя этот ужас, — говорит агент, — если бы ты держал себя в форме.

Во втором периоде сыграно уже четыре минуты, и вдруг выясняется, что никто не знает, где мое обручальное кольцо.

Агент обвиняет координатора, тот, в свою очередь, обвиняет старшего костюмера, тот — управляющего по имуществу, тот — ювелира, который должен был отдать нам кольцо в обмен на рекламное время на маленьком дирижабле, что летает вокруг стадиона. Агент грозится привлечь ювелира в суд за нарушение контракта и пытается дозвониться по рации на дирижабль.

Координатор говорит мне:

— Сымитируй, что надеваешь кольцо.

Они возьмут крупный план наших с невестой лиц. А ты сделай вид, что надеваешь кольцо на палец Триши.

Невеста говорит, что она не Триша.

— И не забывай шевелить губами под фонограмму, — говорит координатор.

Во втором периоде сыграно уже девять минут, а агент все еще жив и орет в телефон:

— Подстрелите его, — орет он. — Вытащите затычку или что там у него. Или дайте мне пистолет, я сам его Подстрелю, — орет он. — Главное, уберите его к чертям — дирижабль.

— Его нельзя убирать, — говорит координатор. Когда свадебная процессия выйдет со стадиона, команда дирижабля должна выбросить над автостоянкой пятнадцать тысяч фунтов риса.

— Приготовились, — говорит старший координатор. Пора на выход.

«Кольты» и «Кардиналы» уходят на перерыв. Со счетом 20:17.

Зрители на трибунах вопят, им хочется еще футбола.

Ангелочки и техники вывозят на поле алтарь и платформу со спрятанными голубями, выносят шелковые цветы и канделябры со свечами.

Корсет так сдавил мне живот, что мне кажется, будто все мои внутренности сейчас полезут наружу через горло.

Часы отсчитывают минуты до начала второй половины матча, а агент все еще жив. Я почти не могу дышать.

Мой личный тренер по фитнесу подходит ко мне и говорит:

— Вот, а то ты бледный какой-то.

Он сует мне под нос какой-то пузырек и говорит: вдохни

поглубже.

Зрители топают ногами, часы отсчитывают минуты, разрыв в счете минимальный, и я вдыхаю.

— Теперь другой ноздрей, — говорит тренер.

Я вдыхаю.

И все исчезает. Только кровь ревет у меня в ушах, и сердце колотится о проволочные ребра корсета. Кроме этого, я не воспринимаю уже ничего.

Не чувствуй зло. Не смотри на зло. Не слушай зла. Не бойся зла.

Координатор машет мне руками: мол, пора выходить на искусственную траву. Он показывает пальцем на белую линию в центре зеленого поля, потом — на людей, что стоят у свадебной платформы, уставленной белыми шелковыми цветами.

Рев крови в ушах постепенно стихает, и я слышу музыку. Я прохожу мимо координатора и выхожу на поле. Тысячи зрителей на трибунах орут благим матом. Музыка доносится словно ниоткуда. Над полем кружит дирижабль, за ним тянется длинный флаг с надписью:

Сердечные поздравления от компании «Филип Моррис».

Невеста — Лора, Триша или как там ее — выходит на поле с противоположной стороны.

Мировой судья говорит, не открывая рта:

СОГЛАСЕН ЛИ ТЫ, ТЕНДЕР БРЕНСОН, ВЗЯТЬ В ЖЕНЫ ТРИШУ КОННЕРС И БЫТЬ С НЕЙ И В ГОРЕ, И В РАДОСТИ, И ПЛОДИТЬСЯ, И РАЗМНОЖАТЬСЯ, ПОКА ПОЗВОЛЯТ ЗДОРОВЬЕ И СИЛЫ И ПОКА СМЕРТЬ НЕ РАЗЛУЧИТ ВАС?

Звук из сотни динамиков сотрясает воздух.

Не открывая рта, я говорю:

Я СОГЛАСЕН.

Не открывая рта, мировой судья говорит:

СОГЛАСНА ЛИ ТЫ, ТРИША КОННЕРС, ВЗЯТЬ В МУЖЬЯ ТЕНДЕРА БРЕНСОНА, ПОКА СМЕРТЬ НЕ РАЗЛУЧИТ ВАС?

И Лора шевелит губами под фонограмму:

Я СОГЛАСНА.

Пока телекамеры держат крупный план наших лиц, мы изображаем обмен несуществующими кольцами.

Мы изображаем несуществующий поцелуй.

Вуаль остается на месте. Лора остается Тришей. Издали все выглядит безупречно.

За кадром на поле выходят несколько полицейских. Вероятно, агент уже мертв. Одеколон. Газообразный хлор.

Полицейские уже на десятиярдовой линии.

Я прошу у мирового судьи микрофон, чтобы сделать свое предсказание. Явить величайшее чудо.

Полицейские уже на двадцатиярдовой линии.

Я беру микрофон, но он не подключен.

Полицейские уже на двадцатипятиярдовой линии.

Я говорю в микрофон: раз, раз. Раз, два, три.

Раз, два, три.

Полицейские уже на тридцатиярдовой линии; наручники, предназначенные для меня, уже наготове — открыты.

Микрофон оживает, и мой голос грохочет в динамиках.

Полицейские уже на сорокаярдовой линии, кто-то из них говорит: у вас есть право хранить молчание. Если вы не воспользуетесь этим правом, все сказанное вами может быть использовано против вас…

И я не пользуюсь моим правом.

Я выдаю предсказание.

Полицейские уже на сорокапятиярдовой линии.

Мой голос грохочет над стадионом:

ФИНАЛЬНЫЙ СЧЕТ В СЕГОДНЯШНЕМ МАТЧЕ БУДЕТ 27:24 В ПОЛЬЗУ «КОЛЬТОВ». «КОЛЬТЫ» ВОЗЬМУТ СУПЕРКУБОК С РАЗРЫВОМ В ТРИ ОЧКА.

И тут начинается такое…

Но что еще хуже, только что выгорел второй двигатель. Я здесь один, в самолете рейса 2039, и у меня остается всего два двигателя.

15

Чтобы все получилось как следует, надо взять лист полупрозрачной оранжевой бумаги, сложить его пополам и вложить внутрь лист простой белой бумаги, также сложенный пополам. Купон вложить внутрь этих листов. Потом присовокупить рекламную листовку. Потом обернуть все это в печатный бланк почтового перевода и все вместе засунуть в конверт.

Заклеить конверт и прилепить на него наклейку с адресом получателя. Один готовый конверт — три цента.

Повторяешь все это тридцать три раза и получаешь почти доллар.

Там, где мы сегодня, — это идея Адама Бренсона.

Письмо, которое я сейчас складываю, начинается так:

А не заражена ли вода в доме УИЛСОНА опасными бактериями?

Там, где мы, — предполагается, что здесь безопасно.

Белый лист внутрь оранжевого, внутрь обоих — купон, рекламная листовка, бланк перевода, все засунуть в конверт, и я на три цента ближе к спасению.

А не заражена ли вода в доме КАМЕРОНА опасными бактериями?

Мы сидим в столовой за большим столом. Все трое. Я, Адам и Фертилити. Раскладываем корреспонденцию по конвертам. В десять вечера хозяйка дома запирает переднюю дверь и задерживается на минутку по пути обратно на кухню, чтобы поинтересоваться, как там наша дочка. Стало ей лучше? Что говорят врачи? Она будет жить?

Фертилити — у нее в волосах все еще полно риса — говорит:

— Пока ничего утешительного, но надежда есть.

Разумеется, никакой дочери у нас нет.

То, что у нас есть дочь, — это идея Адама Бренсона.

Рядом с нами, за тем же столом, сидят еще три-четыре семьи, дети и их родители. Все их разговоры — про рак и химиотерапию, про ожоги и пересадку кожи. Про стафилококковые инфекции. Хозяйка дома спрашивает, как зовут нашу девочку.

Мы переглядываемся, все трое. Фертилити замирает с высунутым языком — она как раз собиралась облизать клеящийся краешек конверта. Я смотрю на Адама. Это все равно что смотреть на свою фотографию. Каким я был раньше.

Мы отвечаем все вместе, хором, и каждый из нас произносит разные имена.

Фертилити говорит:

— Аманда.

Адам говорит:

— Патти.

Я говорю: Лора. Имена перекрывают друг друга.

Наша дочь.

Хозяйка дома смотрит на меня, на обожженные остатки моего белого смокинга, и спрашивает, а чем больна наша дочь, которая в больнице?

Мы опять отвечаем все вместе и опять каждый — по-разному.

Фертилити говорит:

— Сколиоз.

Адам говорит:

— Полиомиелит.

Я говорю: туберкулез.

Хозяйка дома наблюдает за тем, как мы складываем бумажки: белую — в желтую, внутрь — купон, рекламная листовка, бланк перевода. Ее взгляд останавливается на наручниках, что висят у меня на запястье.

А не заражена ли вода в доме ДИКСОНА опасными бактериями?

Это Адам привел нас сюда. Всего на одну ночь, говорит он. Здесь мы в безопасности. Сейчас, когда я превратился в массового убийцу, Адам знает, как меня вытащить, — утром мы выезжаем на север и будем ехать на север до самой Канады. Нам надо только где-нибудь пересидеть эту ночь. Нам надо поесть. Нам надо разжиться наличными, вот почему он привел нас сюда.

Это все происходит уже после буйства на стадионе, когда толпа просто смела полицейский кордон у кромки поля. Уже после моего притворного бракосочетания, уже после смерти агента — когда полиция сдерживала толпу, спасая мне жизнь, чтобы потом меня можно было казнить за убийства. Все до единого зрители, собравшиеся на Супердоуме, выбежали на поле, как только я объявил, что «Кольты» сегодня выиграют. Кто-то из полицейских уже успел защелкнуть один из браслетов наручников у меня на руке, но полиция ничего не могла сделать против беснующейся толпы.

Невидимый оркестр наяривал национальный гимн.

Люди выбегали на поле со всех сторон. Они бежали ко мне по зеленой траве, сжимая кулаки. С ними бежали и аризонские «Кардиналы». Только индианапольские «Кольты» оставались на месте: радостно хлопали друг друга по задницам и ладоням, заранее празднуя победу.

Когда полицейские подошли к краю свадебной платформы, я нажал ногой на рычаг, и пять тысяч белых голубей поднялись вокруг меня сплошной стеной.

Голуби задержали полицию на пару секунд, и этого оказалось достаточно, чтобы толпа бесноватых футбольных болельщиков успела добраться до центра поля.

Полицейским пришлось отбиваться от разъяренных болельщиков, а я тем временем выхватил букет из рук у невесты.

Теперь я сижу в чужом доме, раскладываю корреспонденцию по конвертам, и мне хочется рассказать всем и каждому о своем великом побеге. Как я выбрался со стадиона. Как полицейские из оцепления схватились за свои баллончики со слезоточивым газом. Как рев толпы отдавался оглушительным эхом от крыши. Как я выхватил из рук у невесты букет белых цветов из искусственного шелка. Как слезы текли по ее щекам. Как я поднес белый букет, щедро политый лаком для волос, к пламени ближайшей свечи — теперь у меня был горящий факел, чтобы отбиваться от нападавших.

Держа перед собой этот факел из искусственных гладиолусов и жимолости, это оружие защиты, обжигавшее мне ладони, я спрыгнул с платформы и продрался сквозь толпу на поле. Пятидесятиярдовая линия. Сорокаярдовая линия. Тридцатиярдовая. Я пробиваюсь сквозь беснующуюся толпу — я, в своем белом смокинге и галстуке-бабочке. Маневрирую и увертываюсь, отклоняюсь назад, прорываюсь вперед, делаю спринтерские рывки и неожиданные повороты. Двадцатиярдовая линия. На бегу я разбрасываю вокруг себя горящие георгины, чтобы никто не подставил мне подножку. Десятиярдовая линия.

Десять тысяч взбешенных мужиков норовят сбить меня с ног.

Среди них много пьяных, но есть и настоящие профессионалы, хотя в отличие от меня никто из них не сидит так конкретно на лекарствах и стимуляторах.

Руки пытаются ухватиться за фалды моего белого смокинга.

Люди бросаются мне под ноги.

Это стероиды спасли мне жизнь.

А потом — гол.

Я пробегаю ворота и несусь к выходу с поля, к стальным дверям.

Мой факел уже прогорел почти весь, и я швыряю его через плечо. Протискиваюсь сквозь приоткрытую дверь, закрываю ее за собой и задвигаю засов.

Толпа бьется о дверь с той стороны, и у меня есть пара минут. В раздевалке нет никого, кроме гримерши. Мертвое тело агента лежит, накрытое простыней, на кушетке рядом с длинным столом, где закуски. Закуски не отличаются разнообразием: сандвичи с индейкой и свежие фрукты. Минералка в бутылках. Салат с макаронами. Свадебный торт.

Гримерша ест сандвич. Она кивает в сторону мертвого тела и говорит:

— Неплохо сработано.

Она говорит, что она тоже его ненавидела.

У нее на руке — золотой «Ролекс» агента.

Она говорит:

— Хочешь сандвич?

Я говорю: а они все с индейкой или есть с чем-то другим?

Гримерша передает мне бутылку воды и говорит, что у меня смокинг сзади горит.

Я говорю: как отсюда выйти? В смысле, наружу?

Вон в ту дверь, говорит гримерша.

Стальная дверь у меня за спиной сейчас сорвется с петель.

Пройдешь до конца по коридору, говорит гримерша.

Потом повернешь направо.

Выйдешь из двери с надписью ВЫХОД.

Я говорю: спасибо.

Она говорит, что остался один сандвич с паштетом.

Держа сандвич в руке, я выхожу через дверь, на которую указала гримерша, прохожу по коридору, поворачиваю направо, вижу дверь с надписью ВЫХОД.

Снаружи, на автостоянке, меня уже ждет красная машина с автоматической коробкой передач, Фертилити — за рулем, Адам — на переднем сиденье.

Я сажусь сзади и запираю дверцу. Говорю Фертилити, чтобы она закрыла окно. Фертилити переключает программы на радиоприемнике.

Толпа уже выбежала на стоянку, толпа несется на нас.

Их рожи уже совсем близко. Если плюнуть — не промахнешься.

А потом небеса разверзаются над стоянкой.

Великое чудо.

Белый дождь.

Манна небесная. Я клянусь.

Белый дождь льется сплошной стеной, толпа падает — скользит и падает, падает и растягивается на земле. Белые кусочки дождя попадают в машину, падают на обивку сидений, остаются у нас в волосах.

Адам с изумлением взирает на это чудо, что помогло нам бежать.

Он говорит:

— Это чудо.

Задние колеса буксуют, а потом машина срывается с места, оставляя за собой черный след.

— Нет, — говорит Фертилити и давит на газ, — это рис.

На длинной флаге, что тянется за дирижаблем вверху,

написано: ПОЗДРАВЛЯЕМ и СЧАСТЛИВОГО МЕДОВОГО МЕСЯЦА.

— Зря они это, — говорит Фертилити. — Этот рис убивает птиц.

Я говорю ей, что рис, который убивает птиц, спас нам жизнь.

Мы уже выехали на улицу. А потом — на шоссе.

Адам оборачивается ко мне и спрашивает:

— Ты весь сандвич съешь?

Я говорю: он с паштетом.

Нам надо на север, говорит Адам. Он знает способ, как нам уехать, но машина выходит из Нового Орлеана только завтра утром. Он почти десять лет так ездил — по всей стране. Тайно. Без денег.

Убивая людей, говорю я.

— Отправляя их к Господу, — говорит он.

И Фертилити говорит:

— Заткнитесь. Оба.

Нам нужны деньги, говорит Адам. Нам надо поспать. И поесть. И он знает, где можно переночевать и разжиться деньгами. Он знает места, где у людей есть проблемы покруче наших.

Надо только немного приврать.

— Теперь, — говорит Адам нам с Фертилити, — у вас есть ребенок.

Нет у нас никакого ребенка.

— Ребенок смертельно болен.

Нет, наш ребенок не болен.

— Вы приехали в Новый Орлеан, чтобы положить ребенка в больницу, — говорит Адам. — Вот это вы там и скажете, ну, куда мы поедем.

Адам говорит, что все остальное он берет на себя. Он говорит Фертилити:

— Поверни здесь.

Он говорит:

— Здесь направо.

Он говорит:

— Теперь пока прямо, еще два квартала. Потом — налево.

Там, куда он нас везет, можно будет бесплатно переночевать. Там нам дадут поесть. Там мы можем немного подзаработать — разберем бумаги или разложим корреспонденцию по конвертам, — и нам заплатят наличными. Там можно будет принять душ. Посмотреть про себя в вечерних теленовостях. Адам говорит, что в таком-то раздрае меня вряд ли узнают. Никто не распознает во мне массового убийцу, сбежавшего от правосудия и испортившего людям все удовольствие на Суперкубке. Там, куда мы едем, говорит он, у людей столько своих проблем, что им будет не до нас.

Фертилити говорит:

— Слушай, а сколько надо убить людей, чтобы перейти из разряда серийного убийцы в разряд массового?

Адам говорит нам:

— Вы пока посидите в машине, а я пойду лыжи подмажу. Главное, помните: ваш ребенок очень болен.

Он говорит:

— Вот, приехали.

Фертилити смотрит на дом, потом — на Адама и говорит:

— Это ты очень болен. На голову.

Адам говорит:

— А я, кстати, крестный вашего бедного ребятенка.

На табличке на въезде написано: Дом Рональда Макдоналда[14].

14

Представьте себе: вы живете в доме, но каждый день этот дом — в новом городе.

Адам знал три возможности, как нам выбраться из Нового Орлеана. Он отвез нас с Фертилити на стоянку грузовиков на окраине города и предложил выбирать. За аэропортами ведется пристальное наблюдение. За вокзалами и автовокзалами — тоже. Мы не можем ехать автостопом все вместе, и Фертилити отказалась сидеть за рулем всю дорогу до самой Канады.

— Я вообще не люблю водить, — говорит она. — К тому же твой брат путешествует очень забавным способом. Мы замечательно развлечемся.

Мы переночевали в Доме Рональда Макдоналда и теперь вот стоим на окраине города, на огромной стоянке для грузовиков, возле кафе, и Адам достает из заднего кармана складной нож для линолеума и открывает его.

— Ну что, ребята, куда поедем? — говорит он.

На север тут никто не едет. Адам уже заходил в кафе и беседовал с дальнобойщиками. Так что выбор у нас небогатый, говорит он, показывая по очереди на каждый из грузовиков.

Есть поместье Вестбери, на запад по шоссе № 10, до Хьюстона.

Есть Плантаторский особняк, на северо-восток по шоссе № 55, до Джексона.

Есть замок Спрингхилл, на северо-запад до Боссир-Сити, по шоссе № 49, с остановками в Александрии и Пайнвилле, а потом — на запад по шоссе № 20, до Далласа.

Вокруг припаркованы грузовики с отдельными секциями сборных жилых домов, домов, готовых «под ключ», домов-трейлеров. Домов, разобранных на половины и трети и прикрепленных прицепом к кабинам грузовиков. Открытые части каждого сборного модуля запечатаны плотной полиэтиленовой пленкой, и внутри видны смазанные силуэты диванов, кроватей, свернутых ковров. Крупных бытовых электроприборов. Обеденных столов и стульев. Мягких кресел.

Пока Адам общался в кафе с дальнобойщиками, выясняя, кто куда едет, мы с Фертилити заперлись в туалете, и она перекрасила мне волосы — из блондинистого в черный — и смыла с лица и рук автозагар. Денег, которые мы заработали на конвертах, как раз хватило, чтобы купить мне одежду в магазине «для бедных», жареную курицу, овощной салат с майонезом и салфетки.

И вот мы все трое стоим на стоянке для грузовиков, и Адам проводит рукой с ножом в воздухе и говорит:

— Выбирайте. А то ребята, что развозят эти дома, не будут сидеть тут всю ночь.

Большинство дальнобойщиков ездят ночью, говорит нам Адам. Ночью дорога свободнее. Ночью прохладнее. А днем, когда жарко, и дороги забиты машинами, водители съезжают с шоссе и спят прямо в кабине. У них там в кабинах есть койки, сразу же за сиденьями.

Фертилити спрашивает:

— А какая разница, что мы выберем?

— Разница, — говорит Адам, — в степени комфортабельности.

Именно так Адам и путешествовал по стране последние десять лет.

В поместье Вестбери есть большая столовая и камин в гостиной.

В Плантаторском особняке есть большие встроенные шкафы и дополнительная маленькая столовая «для завтрака».

В замке Спрингхилл есть ванна с джакузи. В ванной — две раковины и зеркало во всю стену. В главной гостиной и хозяйской спальне — стеклянные потолки. В столовой — встроенный буфет с дверцами из освинцованного стекла.

Но все зависит от того, какая тебе попадется часть. Это — еще не дома. Это лишь части домов. Половинчатые дома.

Дисфункциональные дома.

Может, тебе попадутся одни только спальни или кухня с гостиной, вообще без спален. Или, может, три ванных комнаты и ничего больше. Или вообще без ванных.

Электричества нет. Водопровод не подключен.

Даже если тебе попадется совершенно роскошный дом, чего-нибудь там все равно не хватает. Как бы тщательно ты ни выбирал, ты все равно останешься недоволен.

Мы выбираем замок Спрингхилл, и Адам разрезает ножом толстую клеящую ленту, которой защитная пленка крепится к нижнему краю. Разрез небольшой, всего фута два — так, чтобы можно было пролезть.

Из разреза наружу вырывается затхлый воздух, сухой и горячий.

Адам лезет внутрь. Он уже влез по пояс, так что снаружи торчат только ноги и задница. Он говорит нам:

— Ну-ка, что тут у нас? Все оформлено в синих тонах. — Его голос доносится из-за прозрачной пленки. Он говорит: — Мебель высшего качества. Мягкие разборные диваны в гостиной. Встроенная микроволновка на кухне. Люстра в столовой из плексигласа.

Адам забирается внутрь, потом высовывает из разреза голову и улыбается нам.

— Большие двуспальные кровати. Покрытие кухонных столов — под древесное волокно. Низкий комод в европейском стиле и вертикальные жалюзи. — Он говорит: — Вы сделали замечательный выбор. Для своего первого дома.

Мы с Фертилити забираемся внутрь. Сперва — она, потом — я.

Когда мы стояли снаружи, убранство дома, смутные силуэты мебели и цвета казались смазанными и размытыми. Теперь, когда мы внутри, мир снаружи, реальный мир за стеной из пленки, тоже кажется смазанным и нереальным. Фонари на стоянке только что включились — тусклые пятна света с той стороны пленки. Звуки движения на шоссе сделались мягкими и приглушенными.

Адам встает на колени и заклеивает разрез прозрачной клеящей пленкой.

— Он больше нам не понадобится, — говорит Адам. — Когда мы приедем на место, мы выйдем как люди. Через переднюю или через заднюю дверь.

Огромный ковер лежит свернутым у стены в ожидании второй половины комнаты. Мебель и матрасы укрыты плотной защитной пленкой. Дверцы кухонных шкафов заклеены широким скотчем.

Фертилити щелкает выключателем в столовой. Света нет.

— И туалетом не пользуйтесь, — говорит Адам, — иначе придется нам всю дорогу этим дышать.

Вспышки неоновой вывески над кафе и свет фар от машин, проносящихся по шоссе, подсвечивают стеклянные двери столовой. А мы сидим за столом из кленового шпона и едим нашу жареную курицу.

В этой части нашего половинчатого дома есть одна спальня, гостиная, кухня, столовая и половина ванной.

Если мы доберемся до Далласа в один заход, говорит Адам, там можно будет перебраться в дом, направляющийся в Оклахому по межштатной автомагистрали № 35. Там мы «поймаем» попутный дом до Канзаса по той же межштатке № 35. Оттуда — на север по межштатной автомагистрали № 135 до магистрали № 70, а оттуда — на запад до Денвера. В Колорадо мы пересядем в дом курсом на северо-восток по межштатке № 76, которая переходит в автомагистраль № 80 в Небраске.

В Небраске?

Адам смотрит на меня и говорит:

— Да. Наши родные места, — говорит он с набитым ртом.

Но зачем нам в Небраску?

— Чтобы попасть в Канаду. — Адам смотрит на Фертилити, которая смотрит к себе в тарелку. — Мы поедем по магистрали № 80 до магистрали № 29. Пересечем границу с Айовой. А оттуда поедем на север по 29-й, через Южную Дакоту и Северную Дакоту, до самой Канады.

— Прямиком до Канады, — говорит Фертилити и улыбается мне, но ее улыбка выглядит фальшивой, потому что Фертилити не улыбается никогда.

Потом мы желаем друг другу спокойной ночи, и Фертилити уходит в спальню, прихватив с собой матрас. Адам укладывается на синие бархатные пуфы от разборных диванов.

На своем ложе из синего бархата он похож на мертвеца в гробу.

Я еще долго лежу без сна на таких же пуфах и думаю о мертвых людях, которых я оставлял за собой, как след. Брат Фертилити, Тревор. Психолог. Агент. Вся моя семья. То есть не вся, но почти.

Адам храпит, и тут включается дизельный двигатель грузовика.

Я думаю о Канаде. Может ли бегство решить все проблемы? Я лежу в темноте в синих тонах и думаю, что, может быть, бегство — это очередная попытка устранить побочный эффект от побочного эффекта от какого-то там лекарства от какой-то проблемы, которую я уже и не помню.

Дом дрожит и трясется. Люстра качается под потолком. Шелестят листья шелковых папоротников в плетеных корзинах. Жалюзи на окнах раскачиваются. Бесшумно.

Снаружи, за толстой полиэтиленовой пленкой, мир сдвигается с места и катится мимо, все быстрей и быстрей, пока все не сливается в смазанное пятно.

И я наконец засыпаю.

13

Второй день в пути. Ощущения малоприятные. Зубы тусклые и желтые — именно по ощущениям. Мышцы уже не такие упругие. Я не могу жить брюнетом. Мне нужен свет прожекторов — пусть на минутку, пусть даже на полминутки.

Я очень стараюсь этого не показывать, но я начинаю разваливаться.

Мы в Далласе, штат Техас, размышляем насчет половины Уилмингтонской виллы с имитацией плиточного покрытия на кухонных столах и биде в хозяйской ванной. Там нет спальни, зато есть специальное помещение для стирки и сушки белья со стиральной машиной и сушкой в комплекте. Разумеется, там нет воды, электричества и телефона. Бытовая техника на кухне — вся миндального цвета. Камина нет, зато шторы на окнах в столовой свисают до самого пола.

Мы уже посмотрели столько домов — я даже точно не помню сколько. Домов с газовыми каминами. Домов с мебелью в провинциальном французском стиле со стеклянными кофейными столиками и световыми дорожками.

Закат разливается красным и золотым по плоскому техасскому горизонту. Мы — на стоянке грузовиков сразу за городом. Я хотел выбрать дом с тремя отдельными спальнями, но без кухни. Адам хотел дом, где было всего две спальни, одна кухня и не было ванной.

Времени не остается. Солнце уже почти село, и дальнобойщики скоро начнут выезжать.

Меня знобит, я весь покрылся испариной. У меня все болит — даже блондинистые корни волос. Я опускаюсь на гравий и начинаю отжиматься. Прямо здесь, на стоянке. Потом переворачиваюсь на спину и качаю пресс — судорожными рывками.

Подкожный жир уже начинает откладываться. Брюшные мышцы теряют рельефность. Грудные мышцы уже потихонечку провисают. Мне нужен крем для автозагара. Мне нужно в солярий.

Всего пять минут, умоляю я Адама и Фертилити. Прежде чем мы поедем дальше, отпустите меня в солярий, на десять минут.

— Не получится, братец, — говорит Адам. — ФБР наблюдает за всеми спортивными клубами, и соляриями и магазинами здоровой пищи. На всем Среднем Западе.

Прошло всего-то два дня, а меня уже натурально тошнит от пережаренной жирной еды, что подают в придорожных закусочных на стоянках для грузовиков. Я хочу сельдерея. Я хочу золотистой фасоли. Я хочу овсяных отрубей, богатых клетчаткой, коричневого риса и чего-нибудь мочегонного.

— Вот оно, началось, — говорит Фертилити, глядя на Адама. — То, о чем я тебе говорила. Надо его где-нибудь запереть на время. Где-нибудь в одном месте. А то у него ломка. Синдром отвыкания от всеобщего внимания.

Они запихивают меня в особняк d’Elegance как раз в тот момент, когда водитель включает двигатель. Тащат меня в дальнюю спальню, где есть только огромный матрас на полу и средиземноморский комод с большим зеркалом. Я слышу, как они возятся за дверью — придвигают к двери тяжелую мебель в средиземноморском стиле. Диваны, боковые столики, лампы в виде старинных винных бутылей, музыкальный центр и высокие барные табуреты.

Техас проносится мимо в сумерках за окном спальни. За окном пролетает знак: Оклахома-Сити, 250 миль. Спальня дрожит и трясется. Крошечные желтые цветочки подрагивают на обоях, так что уже очень скоро меня начинает тошнить. В каком бы углу я ни встал, я все равно вижу свое отражение в зеркале.

Без ежедневной порции ультрафиолета моя кожа становится бледно-белой. Может быть, это только мое воспаленное воображение, но у меня, кажется, зуб шатается. Я очень стараюсь не паниковать.

Я снимаю рубашку и пристально изучаю себя в зеркале на предмет повреждений и поломок. Встаю боком к зеркалу и втягиваю живот. Мне сейчас очень бы не помешала хорошая доза дуратестона. Или анавара. Или дека-дюраболина. При моем новом цвете волос лицо кажется бледным, бесцветным. Словно полинявшим. Последняя операция на веках прошла не очень успешно, и у меня под глазами уже показались мешки. Судя по ощущениям, волосы скоро начнут выпадать. Я встаю спиной к зеркалу и оборачиваюсь назад — не полезли ли волосы на спине.

За окном пролетает знак: Грунтовая обочина.

Остатки крема для автозагара спеклись в уголках глаз, в морщинках у рта и на лбу.

Я пытаюсь вздремнуть. Сдираю с матраса полиэтиленовую обертку, разрывая ее ногтями.

За окном пролетает знак: Автомобили на низкой скорости, перестраивайтесь в правый ряд.

Раздается стук в дверь.

— Хочешь чизбургер? — говорит Фертилити сквозь закрытую дверь и баррикаду из мебели.

Я кричу ей в ответ, что я не хочу этот жирный поганый чизбургер.

— Тебе нужно есть сахар, жиры и соль, пока ты не вернешься к нормальному состоянию, — говорит Фертилити. — Это для твоего же блага.

Я кричу ей в ответ, что мне нужно сделать восковую эпиляцию. По всему телу. И мне нужен мусс для волос.

Я бью в дверь кулаками.

Мне нужно в хороший спортивный зал. Два часа напряженных занятий. Мне нужно подняться на трехсотый этаж на лестничном тренажере.

Фертилити говорит:

— Все с тобой будет в порядке.

Она меня убивает.

— Мы тебе жизнь спасаем.

У меня в организме скопилась жидкость. У меня плечи теряют форму. У меня мешки под глазами — мне нужен хотя бы маскирующий карандаш. У меня зубы шатаются. Мне надо штифты закрепить. Мне нужен мой диетолог. Позвоните моему ортодонту. У меня дряблые икры. Я дам тебе все, что захочешь. Я дам тебе денег.

Фертилити говорит:

— У тебя нет денег.

Я знаменит.

— Ты сейчас в розыске по обвинению в массовых убийствах.

Пусть они с Адамом достанут мне мочегонное.

— На следующей остановке, — говорит Фертилити, — мы тебе купим двойной эспрессо с обезжиренным молоком.

Этого мало.

— В тюрьме у тебя и того не будет.

Нет, говорю я, давай разберёмся. В тюрьме есть спортзал. Там пускают гулять, так что какое-то время я буду на солнце. В тюрьме должны быть какие-нибудь тренажеры, хотя бы доски для пресса. И свой «черный рынок». Может быть, там мне удастся достать винстрол. Я говорю: выпусти меня отсюда. Открой дверь.

— Не открою. Пока ты не начнешь мыслить здраво.

Я ХОЧУ В ТЮРЬМУ!

— В тюрьме, помимо прочего, есть и электрический стул.

Ничего, я готов рискнуть.

— Но тебя могут убить.

Вот и славно. Мне нужно снова быть в центре внимания. Хотя бы еще один раз.

— Ну да, если ты попадешь в тюрьму, ты точно станешь центром внимания.

Мне нужен увлажняющий крем. Мне нужно, чтобы меня постоянно фотографировали. Я не такой, как обычные люди. Я просто не выживу, если у меня не будут брать интервью. Я могу жить только в естественной среде обитания — перед телекамерой. Мне нужно ездить по всей стране и давать автографы.

— Я пока оставляю тебя одного, — говорит Фертилити через дверь. — Тебе нужно время, чтобы прийти в себя.

Я не могу быть как все.

— Воспринимай это все как «Мою прекрасную леди» или «Пигмалион»[15], только наоборот.

12

В следующий раз я просыпаюсь в бреду, и Фертилити сидит на краешке моей кровати и втирает мне в грудь и руки дешевенький увлажняющий крем на нефтяной основе.

— Ну, слава Богу, — говорит она. — А то мы боялись, что ты не выкарабкаешься.

Где я?

Фертилити смотрит по сторонам.

— Ты в шато Мэйплвуд с внутренним оформлением в средней комплектации, — говорит она. — Бесшовный линолеум в кухне, невощеный виниловый пол в двух ванных. Моющиеся виниловые обои с фигурным рисунком на морскую тему в сине-зеленых тонах.

Нет, шепчу я, я имею в виду, где вообще?

Фертилити говорит:

— Я знаю, что ты имеешь в виду.

За окном пролетает знак: впереди объезд.

Я обвожу взглядом комнату. Эта другая комната. Не та, в которой я засыпал. Под потолком идет полоса из обоев с танцующими слониками. Я лежу на кровати под пологом из белых кружев машинного плетения, стянутых розовыми атласными ленточками. На окнах — белые решетчатые ставни. На стене — зеркало в форме сердечка. В зеркале отражаемся мы с Фертилити.

Я говорю: а где особняк?

— Это было два дома назад, — говорит Фертилити. — Мы уже в Канзасе. Это у нас половина шато Мэйплвуд на четыре спальни. На сегодняшний день это лучшая из всех моделей готовых домов.

Что, и вправду хороший дом?

— Адам говорит, самый лучший, — говорит она, накрывая меня одеялом. — Поставляется в комплекте с постельным бельем, подобранным по цвету, с обеденным сервизом в буфете в столовой, лиловым сервизом — под цвет лиловой софы и кресел в гостиной. Даже полотенца в ванной — лиловые. Тут нет кухни, то есть в этой половине. Но я уверена, что и кухня тоже выдержана в лиловых тонах.

Я спрашиваю: где Адам?

— Спит.

Он что, совсем за меня не волнуется?

— Я рассказала ему, как все будет, — говорит Фертилити. — На самом деле он очень доволен.

Полог над кроватью раскачивается туда-сюда.

За окном пролетает знак: опасный участок дороги.

Меня раздражает и бесит, что Фертилити знает все.

Фертилити говорит:

— Я знаю, что тебя бесит, что я все знаю.

Я спрашиваю: а ты знаешь, что это я убил твоего брата?

Вот так вот просто. Правда вышла наружу. Моя исповедь на смертном одре.

— Я знаю, что ты разговаривал с ним в ту ночь, — говорит она, — но Тревор убил себя сам.

И я не был его любовником.

— Да, я знаю.

И я — это тот, кому она говорила свои непристойности по телефону. Я — тот самый голос на горячей линии.

— Я знаю.

Она выдавливает на ладонь увлажняющий крем и натирает мне плечи.

— Тревор позвонил на твой фальшивый телефон доверия, потому что ему хотелось сюрприза. Собственно, я тоже в тебя вцепилась только по этой причине.

Я закрываю глаза и спрашиваю: а ты знаешь, чем все это закончится?

— Тебе долгосрочный прогноз или краткосрочный? — уточняет она.

И тот, и другой.

— Если долгосрочный, — говорит она, — то мы все умрем. И будем тихо разлагаться в земле. Собственно, тут ничего удивительного. Если краткосрочный: мы будем жить долго и счастливо.

Правда?

— Правда, — говорит она. — Так что не беспокойся.

Я смотрю на себя в зеркало в форме сердечка и вижу, как я старею.

За окном пролетает знак: водитель, будь осторожен!

За окном пролетает знак: скорость контролируется радаром.

За окном пролетает знак: включите фары для безопасности.

Фертилити говорит:

— Неужели так трудно просто расслабиться, и пусть все идет как идет?

Я говорю: что идет как идет? Боль, несчастья, страдания? И я должен расслабиться? И пусть оно все продолжается?

— И еще Радость, — говорит она, — и Безмятежность, и Счастье, и Умиротворение. — Она перечисляет названия всех крыльев Мемориального мавзолея Колумбии. — Ты не обязан за все отвечать, — говорит она. — Ты не можешь за все отвечать.

Но лучше все-таки быть готовым к несчастьям.

За окном пролетает знак: пристегните ремни безопасности.

— Если ты постоянно тревожишься, ждешь несчастий, то в итоге ты их дождешься, — говорит Фертилити.

За окном пролетает знак: осторожно, камнепад.

За окном пролетает знак: опасный поворот.

За окном пролетает знак: скользкая дорога в дождливую погоду.

Там, за окном, Небраска все ближе и ближе с каждой минутой.

Весь мир — это несчастье, которое только и ждет, чтобы грянуть.

— Я хочу, чтобы ты знал: я не всегда буду рядом, — говорит Фертилити. — Но если нужно, я тебя найду. Всегда.

За окном пролетает знак: Оклахома 25 миль.

— Что бы ни случилось, — говорит Фертилити, — что бы ни сделал ты, что бы ни сделал твой брат, это все будет правильно.

Она говорит:

— Доверься мне.

Я говорю: а нельзя как-нибудь раздобыть мне гигиеническую помаду? А то у меня губы потрескались.

За окном пролетает знак: водитель, уступи дорогу быстро идущему транспорту.

— Хорошо, — говорит она. — Я простила твои грехи. Если это поможет тебе расслабиться, я достану тебе гигиеническую помаду.

11

Разумеется, мы потеряли Фертилити на стоянке грузовиков на подъезде к Денверу, штат Колорадо. Даже я знал, что так будет. Пока водитель ходил в сортир, она выбежала в магазин на стоянке, чтобы купить мне гигиеническую помаду. Мы с Адамом оба спали, и нас разбудил ее крик.

Разумеется, она все это спланировала заранее.

Натыкаясь на мебель, в темноте, в тусклом свете луны за окнами, я рванулся к двойной передней двери, которую Адам уже распахнул.

Мы отъезжаем от стоянки, набирая скорость, а Фертилити бежит за нами следом. Бежит, вытянув перед собой руку с тюбиком гигиенической помады, зажатым в кулаке. Ее рыжие волосы развеваются на ветру. Подошвы шлепают по асфальту.

Адам протягивает ей руку, держась другой рукой за дверную коробку.

Дом трясется на ходу, и маленький столик с мраморной столешницей скользит мимо Адама и вываливается наружу сквозь раскрытую дверь. Фертилити едва успевает увернуться.

Адам говорит:

— Хватай меня за руку. Ты сумеешь.

Стул из столового гарнитура вываливается наружу сквозь раскрытую дверь, едва не задев Фертилити, и она говорит:

— Нет.

Ее голос почти не слышен за ревом двигателя. Она говорит:

— Возьми помаду.

Адам говорит:

— Нет. Если я не сумею тебя затащить сюда, мы оба спрыгнем. Нам надо держаться всем вместе.

— Нет, — говорит Фертилити. — Возьми помаду, она ему нужна.

Адам говорит:

— Ты нужна ему больше.

Сквозь раскрытые окна в дом врываются потоки воздуха, проносятся под перекрытием с открытыми балками и выдуваются в переднюю дверь. Вышитые диванные подушки скатываются с софы и вываливаются наружу сквозь раскрытую дверь. Одна из этих подушек бьет Фертилити прямо в лицо, едва не сбивая с ног. Картины в рамках — в основном это изящные, выполненные с вкусом репродукции гравюр с изображением растений и скаковых лошадей — срываются со стен и вываливаются наружу, стекла бьются об асфальт, деревянные рамки разлетаются в щепки.

Мои ощущения: я очень хочу помочь, но у меня просто нет сил. За последние пару дней я потерял слишком много внимания. Я еле-еле держусь на ногах. Уровень сахара у меня в крови превышает все мыслимые пределы. Я ничего не могу сделать — только смотреть, как Фертилити отстает, а Адам тянет к ней руку, едва не вываливаясь из дверей.

Шелковые цветы падают на пол, красные шелковые розы, красная шелковая герань и синие ирисы сыплются из распахнутой двери и осыпают Фертилити. Красные маки, символ пренебрежения и забывчивости, падают на дорогу, и она бежит прямо по ним. Ветер бросает к ее ногам искусственный апельсиновый цвет и душистый горошек, белый и розовый, перекати-поле и орхидеи — фиолетовые и белые.

— Вы только не прыгайте, — говорит Фертилити.

Она говорит:

— Я вас найду. Я знаю, куда вы едете.

У нее почти получилось. В какой-то момент. Ей почти удалось схватиться за руку Адама, но когда он попытался ее схватить, чтобы затащить внутрь, их руки разминулись буквально на дюйм.

То есть почти разминулись. Адам раскрывает ладонь, и там у него лежит тюбик гигиенической помады.

А Фертилити остается там — в темноте, в прошлом.

Фертилити больше нет. Сейчас мы несемся на скорости миль шестьдесят в час, и Адам поворачивается ко мне и кидает в меня помаду с такой силой, что тюбик отлетает рикошетом сперва от одной стены, а потом — от другой. Он орет на меня:

— Надеюсь, теперь ты доволен. Надеюсь, теперь твои губы заживут.

Дверцы буфета в столовой распахиваются, и вся посуда — глубокие тарелки, мелкие тарелки, десертные тарелки, салатницы, рюмки, бокалы, фужеры и чайные чашки — катится по полу и вываливается наружу. Бьется вдребезги об асфальт. За нами тянется след из осколков, искрящихся в лунном свете.

За нами больше никто не бежит, и Адам тащит к двери стеклянный шкафчик с цветным телевизором со стереозвуком и качеством изображения, близким к цифровому. С пронзительным воплем он выкидывает телевизор наружу. Потом он выкидывает наружу бархатное кресло. Потом — маленькое пианино. Все это падает на асфальт и разлетается на куски.

Потом он оборачивается ко мне.

А я — глупенький, слабый, отчаявшийся, — я ползаю по полу, пытаясь найти упавшую помаду.

Адам скалит зубы, волосы падают ему на лицо. Он говорит:

— Надо было и тебя следом выкинуть.

За окном пролетает знак: Небраска 98 миль.

Губы Адама медленно растягиваются в улыбке, от которой мне становится жутко. Он встает у раскрытой двери и кричит в темноту, в рев ночного ветра. Он кричит:

— Фертилити Холлис!

Он кричит:

— Спасибо!

Адам кричит в темноту, где осколки стекла и вещи, разбитые на куски, он кричит:

— Я не забуду твои слова! О том, что все сбудется! Все, что ты говорила!

10

За день до того, как мы добрались до дома, точнее, вечером накануне, я рассказал брату все, что смог вспомнить про общину Церкви Истинной Веры.

Все, что мы ели в нашей церковной общине, мы выращивали сами. Хлеб и домашнюю птицу, овец и крупный рогатый скот. Я помню, у нас были прекрасные и ухоженные сады, и мы ловили в реке радужную форель.

Мы сидим на заднем крыльце Кастильского дома, Casa Castile, который катится по Небраске на скорости шестьдесят миль в час, сквозь ночь по межштатной автомагистрали № 80. На всех стенах в Кастильском доме висят бра из граненого стекла, а краны в ванной покрыты позолотой, но нет ни света, ни воды. Все очень красиво, но ничего не работает.

— Без водопровода и электричества, — говорит Адам. — Прямо как в детстве.

Мы сидим на заднем крыльце, свесив ноги наружу. Под ногами несется асфальт. Вонючие выхлопные газы клубятся вокруг.

В общине Церкви Истинной Веры, говорю я Адаму, мы жили просто и были всегда всем довольны. Мы были стойкими, гордыми и упорными. Вода и воздух у нас были чистыми. Мы не тратили время зря, все наши дни проходили в полезных занятиях. По ночам мы все крепко спали. Вот что я помню.

Вот почему мне не хочется возвращаться назад.

Там нет ничего, кроме Санитарной свалки для захоронения щепетильных материалов имени Тендера Бренсона. И меня совершенно не тянет увидеть своими глазами, как все это выглядит — кучи гниющей порнографии. За многие годы, со всей страны. Агент показывал мне фотографии для буклета. Тонны отживших свое непристойностей, полные доверху мусорные контейнеры и баки — завоз ежемесячно. И бульдозеры раскатывают все это слоем толщиной в три фута по всем двадцати тысячам акров.

Я не хочу это видеть. Я не хочу, чтобы Адам это видел, но у Адама по-прежнему — пистолет, а Фертилити рядом нет, так что никто мне не скажет, заряжен он или нет. Тем более что я уже как-то привык, чтобы мне говорили, что делать. Куда идти. Как себя вести.

Моя новая работа — следовать за Адамом.

Так что мы едем на земли общины. В Гранд-Айленде мы угоним машину, говорит Адам. Мы приедем в долину как раз на рассвете, предсказывает Адам. Осталось всего ничего. Какие-то считанные часы. Утром в воскресенье мы будем дома.

Мы оба глядим у темноту, что остается у нас за спиной. Мы уже столько всего потеряли. Адам говорит:

— Еще что-нибудь помнишь?

У нас все всегда было чисто — в церковной общине. Все дороги — в замечательном состоянии. Лето всегда было долгим, и каждые десять дней шел дождь. Зимы, я помню, были тихими и спокойными. Я помню, как мы разбирали семена ноготков и подсолнухов. Помню, как мы кололи дрова.

Адам спрашивает у меня:

— А ты помнишь мою жену?

Очень смутно.

— Ну да, там и помнить-то нечего, — говорит Адам. Он держит в руках пистолет. Иначе я бы здесь не сидел. — Ее звали Бидди Глисон. Мы бы жили с ней долго и счастливо.

Если бы кто-то не позвонил в полицию и власти не начали бы расследование.

— Мы бы с ней нарожали дюжину детей и получили бы денег, — говорит Адам.

Если бы в общину не заявился окружной шериф и не потребовал бы документы на всех детей.

— Мы бы мирно состарились на своей ферме.

Если бы не ФБР с их расследованием.

— Когда-нибудь мы бы стали старейшинами, — говорит Адам.

Если бы не Поход в Небеса.

— Если бы не Поход в Небеса.

Я помню, что жизнь была тихой и мирной. Коровы и куры свободно бродили по всей общине. Белье сушилось на улице. В амбаре пахло сеном. На подоконниках остывали яблочные пироги. Я помню, что это была не жизнь, а сплошная идиллия.

Адам смотрит на меня и качает головой.

Он говорит:

— Какой же ты глупый.

Я смотрю в темноте на Адама. Я был бы точно таким же, как он, если бы все сложилось иначе. Фертилити называет Адама моей контрольной группой. Если бы меня не крестили и не отправили во внешний мир, если бы я не стал знаменитым и не раскачался бы сверх всякой меры, я был бы таким же, как он, — с чистыми голубыми глазами и светлыми волосами. У меня были бы широкие плечи нормальных размеров. Как у Адама. Вместо холеных наманикюренных рук с прозрачным лаком на ногтях у меня были бы сильные, крепкие руки. Как у Адама. Его губы были бы моими губами. Я бы держал спину прямо. Его сердце было бы моим сердцем.

Адам глядит в темноту и говорит:

— Это я их убил.

Уцелевших братьев и сестер из Церкви Истинной Веры.

— Нет, — говорит Адам, — их всех. Всю общину. Это я позвонил в полицию. Как-то ночью я выбрался из долины и дошел до ближайшего телефона.

Я помню, у нас было много деревьев и птиц. Я помню, как мы ловили раков в речном заливе — на веревку с привязанными к ней кусками свиного жира. Когда мы вытаскивали веревку, весь кусок жира был облеплен раками.

— Я набрал ноль, — говорит Адам, — и сказал, что мне надо поговорить с шерифом. Я сказал тому человеку, который взял трубку, что только у одного из двадцати детей в общине Церкви Истинной Веры есть официальное свидетельство о рождении. Я сказал ему, что члены общины прячут детей от правительства.

Я помню лошадей. У нас были лошади. На них распахивали поля. Они возили тележки. Мы называли их по масти, потому что давать имена животным — это грех.

— Я сказал им, что члены общины издеваются над детьми и не платят налоги с большей части доходов, — говорит Адам. — Я сказал им, что члены общины — ленивые и инертные люди. Я сказал, что главный источник дохода для родителей из общины — это их дети. Дети у них — это движимое имущество. Бесправные рабы.

Я помню сосульки на крышах домов. Помню тыквы. Помню костры на празднике урожая.

— Это я запустил расследование, — говорит Адам.

Я помню, как мы пели в церкви. Помню, как женщины собирались все вместе и шили стеганые одеяла. Как мужчины все вместе строили амбары.

— В ту ночь я ушел из общины, — говорит Адам, — и уже не вернулся обратно.

Я помню, как нас любили. Как о нас заботились.

— Не было у нас никаких лошадей, — говорит Адам. — Только пара свиней и куриц, да и то — больше для виду. Ты целыми днями просиживал в школе. Ты помнишь то, чему вас там учили. Какой была жизнь в общине сто лет назад. Да, тогда лошади были у всех. Но это было сто лет назад.

Я помню, что я был счастлив. Я чувствовал свою сопричастность.

Я был частью единого целого.

Адам говорит:

— В общине Церкви Истинной Веры не было черных. Но рабство там было. Белое рабство. Церковные старейшины были рабовладельцами, расистами и сексистами.

Я помню, я чувствовал себя в безопасности.

Адам говорит:

— Все, что ты помнишь, — неправильно.

Я помню, что меня любили.

— Все, что ты помнишь, — все ложь, — говорит Адам. — Тебя вырастили, натаскали и продали.

А его — нет.

Нет, Адам Бренсон был первым сыном в семье. Три минуты — вся разница. Он должен был получить все. Амбары, кур и овец. Мир, покой и безопасность. Он должен был унаследовать будущее, а я — стать миссионером труда, стричь чужие газоны, и опять стричь газоны, и опять стричь газоны, работа без конца и края.

Темная ночь в Небраске, дорога, убегающая из-под ног. Стоит только пихнуть посильнее, думаю я про себя, и прощай, Адам Бренсон.

— Все, что мы ели, мы покупали во внешнем мире, — говорит Адам. — Я унаследовал ферму, чтобы растить и продавать своих детей.

Адам говорит:

— У нас даже не было никаких отходов для повторного использования.

И поэтому он позвонил шерифу?

— Я и не жду от тебя понимания, — говорит Адам. — Ты так и остался восьмилетним мальчишкой, который учится в школе, и ходит в церковь, и верит всему, что ему говорят. Ты помнишь картинки из книг. Вся твоя жизнь была распланирована другими. У тебя еще не открылись глаза.

А у Адама Бренсона они открылись?

— Они открылись в ту ночь, когда я позвонил в полицию. Когда я сделал что-то такое, чего уже не исправишь, — говорит Адам.

И теперь все мертвы.

— Все, кроме нас с тобой.

И все, что мне остается, это покончить с собой.

— Потому что тебя на это запрограммировали, — говорит Адам. — Если ты покончишь с собой, это будет предельное проявление рабства.

Тогда что я еще могу сделать, чтобы изменить свою жизнь?

— Единственный способ обрести себя — сделать что-то такое, что старейшины Церкви Истинной Веры категорически запрещали, — говорит Адам. — Совершить тяжкий проступок. Совершить смертный грех. Отречься от Церкви.

Адам говорит:

— Эдемский сад был всего лишь большой и красивой клеткой. Если ты не вкусишь яблока, ты так на всю жизнь и останешься рабом.

Я не просто вкусил это яблоко. Я съел его целиком. Я совершил все мыслимые грехи. Я выступал по телевидению и поливал Церковь грязью. Я богохульствовал на глазах миллионов людей. Я лгал, крал в магазинах и убивал, если считать Тревора Холлиса. Я вредил своему телу лекарствами. Я разрушил долину церковной общины, превратил ее в свалку. Я работал по воскресеньям. Каждое воскресенье все последние десять лет.

Адам говорит:

— Ты все еще девственник.

Стоит мне только спрыгнуть, думаю я про себя, и все проблемы решатся раз и навсегда.

— Ну, ты понимаешь, о чем я, — говорит Адам. — Ты не трахался. Не водил поезда. Не пихал колбасу. Не пахал поле. Не забивал гильзу. Не пасся на травке. Не занимался ничем нехорошим. Не доходил до конца. Не закатывал шар в лузу.

Он говорит:

— Прекрати все попытки наладить жизнь. Разберись со своим причиндалом.

Он говорит:

— В общем, братишка, там надо устроить тебе большой выпас.

9

Общинные земли Церкви Истинной Веры занимают двадцать тысяч пятьсот шестьдесят акров, почти всю долину в верховьях реки Флеминг, на западо-северо-западе от Гранд-Айленда, штат Небраска. От Гранд-Айленда на машине — четыре часа. Можно еще ехать от Сиу-Фолз, но так будет дольше. Девять часов на машине.

Это я знаю доподлинно.

А насчет всего остального, что мне разъяснил Адам, я пока сомневаюсь. Адам сказал, что во многих культурных традициях, если из человека хотят сделать раба, его первым делом кастрируют. Таких кастрированных людей называют евнухами. В других культурных традициях кастрируют женщин, чтобы они не получали удовольствия от секса. Им отрезают часть клитора, говорит Адам. А мужчинам — крайнюю плоть. То есть самые чувствительные части половых органов, без которых теряется все удовольствие.

Вот так в общем и целом говорит Адам.

Всю ночь мы едем на запад, прочь от восхода. Мы пытаемся обогнать солнце, чтобы подольше не видеть то, что нам откроется в лучах света, когда мы приедем домой.

К приборной доске приклеена пластмассовая фигурка высотой в шесть дюймов — мужчина в наряде брата Церкви Истинной Веры. Мешковатые брюки, шерстяной пиджак, шляпа. Его глаза светятся в темноте. Руки сложены в молитвенном жесте, причем подняты так высоко и отведены так далеко вперед, что кажется, будто фигурка сейчас нырнет «рыбкой» с приборной доски.

Фертилити сказала Адаму, что нам нужно найти зеленый «шевроле» последней модели, кварталах в двух-трех от стоянки грузовиков на подъезде к Гранд-Айленду. Она сказала, что в замке зажигания будут ключи, а бензобак будет полным. Мы выбрались из Кастильского дома и очень быстро нашли нужную нам машину. Все поиски заняли пять минут.

Адам говорит, глядя на фигурку на приборной доске:

— А это еще что за черт?

Это не черт. Это я.

— Как-то он смотрится странно. И совсем на тебя не похож.

Вообще-то он должен смотреться набожным и благочестивым.

— А смотрится просто бесовски, — говорит Адам.

Я сижу за рулем и веду машину.

А Адам говорит.

Он говорит, что в культурных традициях, где людей не кастрируют по-настоящему, чтобы сделать из них рабов, их кастрируют морально. В них воспитывают отвращение к сексу — такому грязному, мерзкому и опасному, — и ты уже сам ничего не захочешь, хотя умом, может быть, и понимаешь, что это все здорово и приятно.

Именно так и действует большинство религий во внешнем мире, говорит Адам. Так было и в Церкви Истинной Веры.

Я не хочу это слушать, но когда я пытаюсь включить радио, по всем установленным на приемнике каналам идут религиозные передачи. Церковная музыка. Проповедники-евангелисты говорят мне, какой я плохой и нечистый. На одном из каналов я слышу знакомый голос. Радиоцерковь Тендера Бренсона. Одна из тысячи программ, заранее записанных на какой-то там студии, я не помню где.

Старейшины Церкви Истинной Веры обращались с детьми так жестоко, что это даже не передать словами, говорю я по радио.

Адам говорит:

— Ты помнишь, что они с тобой сделали?

Я говорю по радио: и этим жестокостям не было конца и края.

— Когда ты был маленьким, — говорит Адам.

Солнце уже поднимается над горизонтом, и в темноте проявляются видимые силуэты.

Я говорю по радио: мы были полностью под контролем, у нас не было шанса вырваться. Во внешнем мире никому из нас не хотелось секса. И никогда бы не захотелось. Мы никогда не предали бы нашу Церковь. Мы всю жизнь только и делали, что работали и работали.

— А если ты никогда не спал с женщиной, — говорит Адам, — у тебя никогда не было ощущения силы. Не было и не будет. Ты не найдешь себя, не обретешь собственный голос и волю. Секс — это то, что отделяет нас от родителей. Детей — от взрослых. Когда человек в первый раз занимается сексом — это его первый бунт. Он заявляет о том, что он взрослый.

А если ты никогда не спал с женщиной, говорит мне Адам, значит, ты еще не перерос и все остальное, чему тебя научили родители. Если ты не нарушил правило против секса, ты не нарушишь и все остальные правила.

Я говорю по радио: человеку из внешнего мира даже трудно представить, как нас там дрессировали, в общине.

— Тот бардак, что поднялся в шестидесятые… война во Вьетнаме тут ни при чем, — говорит Адам. — И наркотики — тоже. То есть все, за исключением одного. И это был не наркотик. Это были противозачаточные таблетки. Впервые в истории человечества у людей появилась возможность заниматься сексом исключительно для удовольствия, не опасаясь последствий. Секс — это сила и власть. И теперь они были у каждого.

Возьмем историю. Все самые могущественные правители были сексуальными маньяками. И вот вопрос: это власть возбудила в них неуемные сексуальные аппетиты или же их сексуальные аппетиты пробудили в них волю к власти?

— И если ты не стремишься к сексу, тебе захочется власти? — спрашивает Адам.

И сам же себе отвечает: нет.

— И вместо того чтобы голосовать за приличных и благопристойных, скучных и нудных кандидатов с подавленными сексуальными желаниями, — говорит Адам, — может, нам стоит выбрать в правительство самых отвязанных бабников, и они сделают для страны что-то хорошее и полезное.

За окном пролетает знак: Санитарная свалка для захоронения щепетильных материалов имени Тендера Бренсона 10 миль.

Адам говорит:

— Ты понимаешь, к чему я веду?

До дома — всего десять миль.

Адам говорит:

— Ты должен помнить, что было.

Ничего не было.

Я говорю по радио: я не могу передать словами, как они над нами издевались.

Теперь вдоль дороги валяются обрывки порножурналов, сдутых ветром с открытых грузовиков. Выгоревшие на солнце откровенные снимки голых красоток лепятся ко всем деревьям. С веток свисают размоченные дождями голые мужики в состоянии полной боевой готовности. Коробки с видеокассетами чернеют на гравии вдоль дороги. Дырявая женщина из розового винила лежит в сорняках, ее волосы развеваются на ветру, и кажется, что она машет нам рукой, когда мы проезжаем мимо.

— Секс — это совсем не ужасно, — говорит Адам.

Я говорю по радио: самое лучшее — это забыть о прошлом и жить дальше. Не оглядываясь назад.

Впереди уже показались деревья, за которыми дорога заканчивается. Дальше нет ничего. Солнце встало, свет нас догнал, и впереди нет ничего — только громадный пустырь.

За окном пролетает знак: добро пожаловать на Санитарную свалку для захоронения щепетильных материалов имени Тендера Бренсона.

Вот мы и дома.

А дальше, за знаком, долина. Она протянулась до самого горизонта, голая, вся заваленная мусором, серая — за исключением нескольких ярких желтых бульдозеров, неподвижно застывших на въезде, потому что сегодня воскресенье.

Ни единого деревца.

Ни единой птицы.

Единственный ориентир, сразу бросающийся в глаза, — бетонный столб в центре долины, серая квадратная колонна, установленная в том месте, где раньше был молитвенный дом и откуда все братья и сестры общины отправились на Небеса. Десять лет назад. А вокруг на земле — фотографии и картинки. Мужчины с женщинами, женщины с женщинами, мужчины с мужчинами, мужчины и женщины с животными и различными приспособлениями.

Адам молчит. Не произносит ни слова.

Я говорю по радио: теперь моя жизнь полна радости и любви.

Я говорю по радио: я с нетерпением жду своей свадьбы. Я собираюсь жениться на девушке, которую выбрали для меня в рамках кампании «Бытие».

Я говорю по радио: с помощью моих верных последователей я брошу вызов одержимости сексом, что захватила весь мир.

Дорога к бетонной колонне от края долины похожа на борозду в толще слежавшейся порнографии. Мы едем вперед, и с обеих сторон — тлеющие дилдо, журналы, латексные влагалища и французские перышки плотным дымящимся слоем, и дым плывет над дорогой удушающим маревом грязно-белого цвета.

Колонна все ближе и ближе. Она то скрывается за клубами дыма, то вновь появляется, нависая над нами серой громадой.

Я говорю по радио: вся моя жизнь продается в ближайшем книжном.

Я говорю по радио: с Божьей помощью я сделаю так, что мир вообще не захочет секса.

Адам выключает радио.

Адам говорит:

— Я ушел из долины в ту ночь, когда узнал, что старейшины делают с вами — с тендерами и бидди.

Дым опускается на дорогу. Проникает в машину и в легкие. От него саднит горло и слезятся глаза.

Я говорю, и слезы текут у меня по щекам: ничего они с нами не делали.

Адам кашляет:

— Почему ты не хочешь признать очевидное?

Колонна вновь проступает сквозь клубы дыма. Уже ближе.

Потому что мне нечего признавать.

И снова все затянуло дымом.

И тогда Адам произносит это. Адам говорит:

— Они заставляли вас смотреть.

Я вообще ничего не вижу, но все равно еду вперед.

— В тот вечер, когда рожала моя жена, рожала нашего первенца, — говорит Адам, и по щекам у него текут слезы от едкого дыма, оставляя на коже темные дорожки грязи, — старейшины собрали всех тендеров и всех бидди и заставили их на это смотреть. Моя жена истошно кричала — в точности как ей велели. Она кричала, а старейшины объясняли детям, что расплата за секс — это смерть. Она кричала, а они делали все, чтобы дети восприняли деторождение как сплошную невыносимую боль. Она кричала, и ребенок умер. Наш ребенок. Она кричала, кричала — а потом умерла.

Две первые жертвы Похода в Небеса.

В ту ночь Адам ушел из общины и позвонил в полицию.

— Когда кто-то из женщин в общине рожал, вас всех заставляли на это смотреть, — говорит Адам.

Мы едем не быстро, всего двадцать, ну, может, тридцать миль в час, но где-то там впереди, скрытый дымом, стоит громадный бетонный столб церковного мемориала.

Я не могу ничего сказать, в таком дыму я и дышу-то с трудом.

— Так что понятно, почему вам потом не хотелось секса. Потому что всякий раз, когда ваши мамы рожали очередного ребенка, вас заставляли на это смотреть, — говорит Адам. — Потому что для вас секс — это боль, грех и мама, которая мучается и кричит.

И он наконец произносит это.

Дым густой пеленой застилает глаза, так что я даже не вижу Адама.

Он говорит:

— Для тебя секс — это пытка. То есть ты так его воспринимаешь.

Вот так просто берет и высказывает.

«Аромат истины».

И в это мгновение дым рассеивается.

И мы на полном ходу врезаемся в бетонную стену.

8

Вначале нет ничего, кроме пыли. Мелкая белая пыль. Взвесь белой пыли, смешанной с дымом.

Клубы пыли и дыма.

Единственный звук — что-то капает из мотора. Масло, антифриз, бензин.

Пока Адам не начинает кричать.

Пыль — от воздушных защитных подушек, мгновенно надувшихся от удара. Сейчас они уже сдулись и лежат на приборной доске, пыль потихонечку оседает, а Адам кричит и закрывает руками лицо. Сквозь его пальцы сочится кровь, она кажется черной на фоне присыпанных белым рук. Все в машине присыпано белым. Одной рукой он закрывает лицо, а другой открывает дверцу и вываливается наружу, на дымящийся пустырь.

Я почти не различаю его в дыму, как он идет, спотыкаясь, по голым телам, по пластам из людей, навеки захваченных в прелюбодеянии, и я кричу ему вслед.

Я выкрикиваю его имя.

Я уже даже не вижу, где он.

Я выкрикиваю его имя.

Куда бы я ни шагнул, журналы мне предлагают горячих девочек моей мечты.

Рьяных любовников с непреходящей эрекцией и большим членом.

Губы, сиськи и громадные клиторы.

Рыдания доносятся отовсюду.

Я кричу: Адам Бренсон.

Но вижу только большую анальную авантюру для настоящих мужчин.

Девочек, которые любят девочек.

Бисексуальную секс-вечеринку.

У меня за спиной взрывается разбитая машина.

Серый бетонный столб нависает над нами, одна его сторона вся охвачена пламенем, и в свете этого чудовищного костра я вижу Адама, он стоит на коленях всего в нескольких ярдах от меня, закрывая руками лицо, раскачиваясь взад-вперед и рыдая в голос.

Кровь течет по его руками, по лицу, по рубахе, припудренной белой пылью, и когда я подхожу и пытаюсь отнять его руки от его лица, он кричит:

— Не надо!

Адам кричит:

— Это мое наказание!

Его крик обрывается смехом, и он убирает руки — чтобы я видел.

На месте левого глаза — кровавая каша, из которой торчит крошечная пластмассовая ступня Тендера Бренсона с приборной доски.

Адам то ли смеется, то ли кричит:

— Это мое наказание!

Вся фигурка — она там, внутри. И я не знаю, насколько она глубоко.

Главное, говорю я ему, не впадать в панику.

Нам нужно в больницу.

Черный дым от горящей машины клубится вокруг. Теперь у нас нет машины. Есть только пустырь. Площадью в двадцать тысяч акров.

Адам падает на бок, переворачивается на спину и смотрит в небо невидящими глазами. Один глаз ослеплен проткнувшей его фигуркой, другой — натекшей кровью. Адам говорит:

— Не оставляй меня здесь одного.

Я говорю: я никуда не ухожу.

Адам говорит:

— Ты же не дашь им меня арестовать за массовые убийства?

Я говорю: это не я отправил всех на Небеса.

Адам дышит сбивчиво и тяжело. Он говорит:

— Отправь меня тоже.

Я только схожу за помощью.

— Отправь меня на Небеса!

Я найду тебе самого лучшего доктора, говорю я ему. Я найду тебе хорошего адвоката. Ты притворишься, что ты сумасшедший, и тебя оправдают. Тебе задурили мозги в общине точно так же, как мне. Все, что ты сделал, ты сделал лишь потому, что тебя так учили. Всю жизнь.

— Ты знаешь, — говорит Адам и тяжело сглатывает слюну, — ты знаешь, что со мной сделают в тюрьме? Ты знаешь, что будет. Ты же не дашь им отправить меня в тюрьму?

Заголовок в журнале, что валяется рядом: ГРУППОВОЕ ИЗНАСИЛОВАНИЕ — ВСЕМ СКОПОМ «СКВОЗЬ ЗАДНЮЮ ДВЕРЬ».

Я не отправлю его в Небеса.

— Тогда давай меня обезобразим, — говорит Адам, — чтобы никто на меня не польстился.

Заголовок в журнале: ПРИСТРАСТИЕ К АНАЛЬНОМУ СЕКСУ.

И я говорю: как?

— Найди какой-нибудь камень, — говорит Адам. — Тут где-то должны быть камни, под мусором. Ты копай.

По-прежнему лежа на спине, Адам берется обеими руками за пластмассовую ступню и тянет, его дыхание сбивается, когда он прокручивает фигурку и тянет ее наружу.

Я копаю обеими руками. Рою яму в толще людей, прильнувших друг к другу — чреслами к чреслам, лицом к лицу, чреслами к лицу, чреслами к заду и задом к лицу.

Я вырыл яму величиной с могилу, прежде чем докопался до твердой земли, земли во дворе молитвенного дома, освященной земли. Я беру в руку камень величиной с мой кулак.

Адам держит в руке фигурку, она вся в крови и теперь уже точно смотрится по-бесовски.

Свободной рукой Адам поднимает с земли журнал, раскрывает его и кладет на свое обезображенное лицо. На развороте мужчина совокупляется с женщиной, и Адам говорит из-под них:

— Когда найдешь камень, ударь меня им по лицу. Когда я скажу: давай.

Я не могу.

— Я не дам тебе меня убить, — говорит Адам.

Я ему не доверяю.

— Ты подаришь мне новую, лучшую жизнь, — говорит Адам из-под журнала. — Сейчас все в твоих руках. Хочешь спасти мне жизнь — сделай сперва то, что я прошу.

Адам говорит:

— Если ты этого не сделаешь, то, когда ты уйдешь за помощью, я куда-нибудь заползу и спрячусь, и я здесь умру.

Я взвешиваю на руке камень.

Я говорю: а ты точно мне скажешь, когда прекратить?

— Я скажу, когда хватит.

Честное слово?

— Честное слово.

Я поднимаю камень, и его тень падает на людей, что занимаются сексом на лице у Адама.

И я опускаю руку.

И камень бьет его по лицу.

— Еще! — говорит Адам. — И посильнее.

И я опускаю камень.

И камень бьет его по лицу.

— Еще!

И я опускаю камень.

— Еще!

И я опускаю руку.

Кровь проступает сквозь глянцевые страницы, и парочка, совокупляющаяся на них, становится красной, а потом — густо-багровой.

— Еще! — говорит Адам, и теперь его голос звучит по-другому, у него уже нет прежних носа и рта.

И я опускаю камень. На руки этой похотливой пары, на их ноги, на лица.

— Еще.

И я опускаю и опускаю камень, пока он не становится липким от крови, пока журнал не разрывается посередине. Пока мои руки не становятся красными от чужой крови.

И тогда я прекращаю бить.

Я говорю: Адам?

Я пытаюсь поднять журнал, но он расползается у меня в руках. Он насквозь пропитался кровью.

Рука Адама, сжимавшая окровавленную фигурку, безвольно раскрывается, и фигурка падает прямо в могилу, которую я выкопал в куче мусора, чтобы добраться до камня.

Я говорю: Адам?

Ветер сгоняет дым прямо на нас.

Громадная тень подбирается к нам из-под основания бетонной колонны. Вот она только коснулась Адама, а вот — накрыла его целиком.

Леди и джентльмены, у нас в самолете, следующем рейсом № 2039, только что выгорел третий двигатель.

У нас остался всего один двигатель, прежде чем мы начнем заключительную фазу спуска.

7

Холодная тень монумента Церкви Истинной Веры укрывает меня все утро, пока я предаю земле Адама Бренсона. Под толщей слежавшихся непристойностей, под зудящими дырками в заднице, под насильницами-лесбиянками я копаю руками грязь во дворе молитвенного дома. Повсюду вокруг меня — камни с ивами и черепами, и на них эпитафии. Вы себе даже представить не можете, что это за эпитафии.

Вечная память.

Да пребудут они на Небесах со всеми их заблуждениями и ошибками.

Любимый отец.

Милая мама.

Сбитая с толку семья.

И какого бы Бога они там ни встретили, на Небесах, пусть он дарует им мир и прощение.

Незадачливая психолог.

Несносный агент.

Брат, которого повело не туда.

Может быть, это все из-за ботокса, ботулинического токсина, который они мне кололи, или из-за взаимодействия разных лекарственных препаратов, или из-за хронического недосыпа, или из-за последствий синдрома отвыкания от всеобщего внимания — но я вообще ничего не чувствую.

Только во рту — горький привкус. Я давлю пальцами на лимфатические узлы у себя на шее, но чувствую только презрение.

Может быть, после того, как все умерли — все, кто был рядом со мной, — у меня развилось умение терять людей. Врожденный талант. Благословенный дар.

Может быть, у меня — так же, как у Фертилити. Она бесплодна, и это бесплодие очень ей помогает в ее работе в качестве суррогатной матери. Такое полезное свойство. Может быть, у меня тоже развилось полезное свойство: полное отсутствие всякой чувствительности.

Точно так же, как если тебе отрывает ногу по колено, и ты смотришь на эту культю, и поначалу вообще ничего не чувствуешь. Может быть, это просто последствия шока.

Но я очень надеюсь, что нет.

Я не хочу, чтобы это прошло.

Я хочу, чтобы все так и осталось — чтобы вообще ничего не чувствовать.

Отныне и впредь.

Потому что, если это пройдет, мне будет больно. Очень и очень больно. До конца моих дней.

Этому не учат в школе, но чтобы собаки не раскопали могилу или что-то, что ты зарыл в землю, надо побрызгать на это место нашатырным спиртом. Чтобы прогнать муравьев, надо побрызгать везде борным спиртом.

От тараканов хорошо помогают квасцы.

От крыс — мятное масло.

Чтобы вычистить из-под ногтей запекшуюся кровь, надо взять половинку лимона, запустить в нее пальцы и поскрести мякоть. Потом сполоснуть руки теплой водой.

Остатки разбитой машины уже прогорели, только сиденья еще дымятся. Одинокая тонкая ленточка черного дыма подрагивает над долиной. Когда я поднимаю тело Адама, у него из кармана, из пиджака, вываливается пистолет. Единственный звук — жужжание нескольких мух, что кружат над камнем с отпечатками моих пальцев на запекшейся крови.

То, что осталось от лица Адама, по-прежнему скрыто под липкой красной бумагой, и когда я опускаю его в могилу, сперва — ноги, потом — плечи и голову, на горизонте вдруг появляется желтое такси. И оно едет ко мне.

Яма, которую я раскопал для Адама, — она небольшая. Как раз хватит места, чтобы уложить его на боку, подогнув ноги. Я встаю на колени у края ямы и начинаю ее засыпать, зачерпывая руками размокшую грязь.

Когда земли уже не остается, я сыплю в яму выцветшую полинялую порнографию, непристойные книжки с переломленными обложками, Трейси Лордс и Джона Холмса, Кейла Кливейдж и Дика Рембона, вибраторы с севшими батарейками, мятые игральные карты, презервативы с истекшим сроком годности, ломкие, хрупкие и так никогда и не использованные.

Знакомое ощущение.

Рифленые презервативы для повышения чувствительности.

Вот только чувствительности мне сейчас и не хватает.

Презервативы, пропитанные анестезирующими средствами местного действия, чтобы продлить половой акт. Вот такой парадокс. Ты вообще ничего не чувствуешь, но можешь сношаться часами.

Какой в этом смысл — непонятно.

Я хочу, чтобы вся моя жизнь пропиталась анестезирующим средством.

Желтое такси приближается, подпрыгивая на рытвинах и ухабах. В машине — двое. Водитель и пассажир на заднем сиденье.

Я не знаю, кто это, но я догадываюсь.

Я поднимаю с земли пистолет и пытаюсь засунуть его в карман пиджака. Дуло прорывает подкладку, но зато рукоять не торчит наружу. Заряжен он или нет — я не знаю.

Такси останавливается в отдалении, на расстоянии крика.

Фертилити выходит из машины и машет мне рукой. Она наклоняется над окошком водителя, и ветер доносит до меня ее голос:

— Подождите, пожалуйста. Всего пару минут.

Она идет ко мне, разведя руки в стороны, чтобы лучше удерживать равновесие на скользких залежах старых журналов. Она смотрит под ноги. На мальчишники с оргией. На горячих девочек, что жаждут оргазма.

— Я подумала, что тебе сейчас лучше не быть одному, — говорит она мне.

Я оглядываюсь в поисках салфетки или какого-нибудь белья с дыркой на интересном месте, чтобы вытереть руки, а то они все в крови.

Фертилити поднимает голову и говорит:

— Ух ты. Это так символично: тень от монумента мертвой общине падает на могилу Адама.

Те три часа, пока я хоронил Адама, — самый долгий период у меня в жизни, когда я был сам по себе. Был без работы. А теперь здесь Фертилити. Она мне скажет, что делать. Моя новая работа — следовать за ней.

Фертилити обводит взглядом пустырь и говорит:

— Здесь прямо долина Теней Смерти. — Она говорит: — Ты выбрал самое что ни на есть подходящее место, чтобы размозжить брату голову. Просто Каин и Авель, ни дать ни взять.

Я убил своего брата.

Я убил ее брата.

Адама Бренсона.

Тревора Холлиса.

Мне нельзя доверять ничьих братьев, когда у меня в руках камень или телефонная трубка.

Фертилити лезет в сумку, что висит у нее на плече.

— Хочешь лакричных конфет? «Красные ниточки»?

Я протягиваю к ней руки в корке засохшей крови.

Она говорит:

— Я так понимаю, что нет.

Она оглядывается через плечо на такси, которое ждет чуть поодаль, работая на холостых оборотах, и машет рукой. Из водительского окна высовывается рука и машет в ответ.

Она говорит, обращаясь ко мне:

— Давай скажем для краткости так: Адам и Тревор — их никто не убивал. Они сами себя убили.

Она говорит мне, что Тревор покончил с собой, потому что у него в жизни не осталось уже ничего, что могло бы его удивить. Никаких приключений, никаких сюрпризов. Он был болен, смертельно болен. Он умирал от скуки. Смерть была для него единственной тайной в жизни.

Адам хотел умереть, потому что он знал, что ему никогда не стать кем-то другим — он так на всю жизнь и останется братом из Церкви Истинной Веры. Потому что это в него вдолбили с младенчества. Адам убивал уцелевших членов общины, потому что он знал: старая культура рабов не сможет создать новую культуру свободных людей. Как и Моисей, который водил свой народ по пустыне почти сорок лет, Адам хотел, чтобы я выжил, но избавился от установок раба, вбитых в меня с детства.

Фертилити говорит:

— Ты не убивал моего брата.

Она говорит:

— И своего брата ты тоже не убивал. То, что ты сделал, это можно назвать самоубийством при участии третьего лица.

Она достает из сумки цветы, настоящие живые цветы, небольшой букет свежих роз и гвоздик. Красные розы и белые гвоздики.

— Так что не переживай.

Она приседает на корточки и кладет цветы на журналы, под которыми похоронен Адам.

— Вот еще один символ, — говорит она, по-прежнему сидя на корточках и глядя на меня снизу вверх. — Эти цветы через пару часов завянут и начнут гнить. Их обкакают птички. Из-за дыма они будут вонять, а завтра по ним, может быть, проедет бульдозер. Но сейчас они такие красивые.

Какой она все-таки милый и чуткий человек.

— Да, — говорит она. — Я знаю.

Фертилити поднимается на ноги, берет меня за руку выше запястья — там, где чисто, где нету крови, — и ведет к такси.

— Слабыми, измученными и бездушными мы можем побыть и потом, когда это не будет стоить мне денег, — говорит она.

По дороге к такси она мне рассказывает, что вся страна кипит от возмущения — как я испортил им все удовольствие от Суперкубка. Так что на самолет или автобус мы точно нигде не сядем. В газетах меня называют Антихристом. Массовым убийцей из Церкви Истинной Веры. Цены на все товары под маркой Тендера Бренсона резко взлетели вверх, но совсем не по тем причинам. Все крупные мировые религии, католики, иудеи, баптисты и кто еще там, все вопят в один голос: а мы же вас предупреждали.

Когда мы подходим к такси, я прячу окровавленные руки в карманы. Спусковой крючок пистолета буквально сам лезет под палец.

Фертилити открывает заднюю дверцу и подталкивает меня внутрь. Потом обходит машину и садится с другой стороны.

Она улыбается водителю в зеркале заднего вида и говорит:

— Теперь обратно в Гранд-Айленд.

На счетчике светится: 780 долларов.

Водитель смотрит на меня в зеркале заднего вида и говорит:

— Что, мамочка выбросила на помойку твой любимый дрочильный журнал? — Он говорит: — Эта свалка — она бесконечная. Здесь никогда ничего не найдешь, если вдруг что потерялось.

Фертилити говорит мне шепотом:

— Не обращай на него внимания.

Водитель — хронический алкоголик, говорит она шепотом. Она собирается расплатиться с ним по кредитной карточке, потому что через два дня он погибнет в аварии. Так что запрос на выплату от него не придет.

Близится полдень, солнце почти в зените, и с каждой минутой тень от бетонной колонны — все меньше и меньше:

Я говорю: а как там моя рыбка?

— О Господи, — говорит она. — Твоя рыбка.

Такси едет обратно во внешний мир, подпрыгивая на ухабах и выбоинах.

По идее, меня уже ничто не должно задевать. Но я все равно не хочу это слышать.

— Твоя рыбка. Мне очень жаль, — говорит Фертилити. — Она умерла.

Рыбка номер шестьсот сорок один.

Я говорю: ей не было больно?

Фертилити говорит:

— Нет, наверное, нет.

Я говорю: ты забыла ее покормить?

— Нет.

Я говорю: тогда что случилось?

И Фертилити говорит:

— Я не знаю. Она просто сдохла. Сама по себе.

Без всякой видимой причины.

Это ничего не значит.

Это не было значимым политическим жестом.

Она просто сдохла.

Это была самая обыкновенная рыбка, но, кроме нее, у меня не было никого.

Любимая рыбка.

После всего, что случилось, я должен был воспринять это с легкостью.

Ну, подумаешь, рыбка.

Милая рыбка.

Но, сидя на заднем сиденье такси, держа руки в карманах, сжимая в руке пистолет, я вдруг понимаю, что горько плачу.

6

В Гранд-Айленде у нас появился маленький сынишка с волчанкой, так что мы пару дней задержались в местном доме Рональда Макдоналда.

Потом мы «поймали» особняк Парквуда, курсом на запад. Там было только четыре спальни, и мы спали раздельно, каждый — в своей комнате с еще двумя спальнями между нами.

В Денвере у нас была дочка с полиомиелитом, и мы опять получили приют в доме Рональда Макдоналда — там мы поели и переночевали, и мир не трясся у нас под ногами всю ночь. В доме Рональда Макдоналда нам пришлось спать в одной комнате, но там были две отдельные кровати.

Из Денвера мы отправились в Шайенн — в особняке «Парусник». Мы дрейфовали в пространстве, как в море. И это не стоило нам ни гроша.

Мы «застопили» половину городского коттеджа Саттон-Плейс, который ехал мы даже не знали куда. Мы с Фертилити просто забрались внутрь, разрезав защитную пленку и заклеив ее за собой изнутри.

Три дня и три ночи подряд мы ехали в половине садового домика Фламинго и проснулись только тогда, когда его принялись устанавливать на фундамент в Гамильтоне, штат Монтана. Мы вышли наружу из задней двери чуть ли не в ту же секунду, когда счастливое семейство, купившее этот дом, входило в переднюю дверь.

У нас с собой не было ничего — только сумка Фертилити и пистолет Адама.

Мы потерялись в пустыне.

В Миссоуле, штат Монтана, мы «поймали» треть дома «Мастер», курсом на запад по межштатной автомагистрали № 90.

За окном промелькнул знак: Спокейн, 300 миль.

За Спокейном был знак: Сиэтл, 200 миль.

В Сиэтле у нас был сынишка с патологией отверстий в сердце.

В Такоме у нас была дочка с полным отсутствием чувствительности в руках и ногах.

Мы говорили людям, что врачи даже не знают, в чем дело.

Люди нам говорили, что надо надеяться, пусть даже на чудо.

Люди, у которых действительно были дети — дети, которые умерли или умирали от рака, — говорили нам, что Бог добрый и милосердный.

Мы жили вместе, как будто мы муж и жена, но мы почти что и не разговаривали друг с другом.

На юг, по межштатной автомагистрали № 5, через Портленд, штат Орегон, мы ехали в половине поместья «Падубы на холме».

И прежде чем мы успели внутренне к этому подготовится, мы уже были дома — в том городе, где мы с ней познакомились. Мы стоим на обочине, глядя, как уезжает вдаль наш последний дом.

Я все еще не сказал Фертилити о последнем желании Адама: чтобы мы с ней занялись сексом.

Как будто она не знает.

Она знает. В ту ночь, когда я лежал без сознания, Адам только об этом с ней и говорил. Нам с ней надо заняться сексом. Чтобы освободить меня и придать мне силу. Чтобы Фертилити поняла, что секс — это не только когда богатенький консультант по маркетингу средних лет вливает в тебя свою ДНК.

Но нам теперь негде здесь жить, нам обоим. В наших квартирах — в моей и в ее — давно уже поселились чужие люди. Фертилити это знает.

— Есть одно место, где можно переночевать, — говорит она, — но сперва нужно туда позвонить.

В телефонной будке висит мое объявление столетней давности.

Дай себе, своей жизни, еще один шанс. Нужна помощь — звони. И мой старый номер.

Я звоню, и записанный на пленку голос говорит: мой номер отключен.

И я говорю в трубку: без шуток.

Фертилити звонит в это место, где, как ей кажется, мы сможем остановиться на ночь. Она говорит в трубку:

— Меня зовут Фертилити Холлис, меня к вам направил доктор Вебстер Эмброуз.

Ее дурная работа.

Вот он — замкнутый круг. Петля истории, о которой говорил агент. Всеведущая Фертилити — это так просто. Нет ничего нового под луной.

— Да, у меня есть ваш адрес, — говорит Фертилити в трубку. — Прощу прощения за позднее предупреждение, но так получилось. Я раньше этим не занималась, так что, можно сказать, это мой дебют. Нет, — говорит она, — это не исключается из суммы, подлежащей обложению подоходным налогом. Нет, — говорит она, — это за всю ночь, но каждая следующая попытка оплачивается дополнительно. Нет, — говорит она, — скидок за оплату наличными у нас нет.

Она говорит:

— Детали мы с вами обсудим при личной встрече.

Она говорит в трубку:

— Нет, чаевых мне не нужно.

Она щелкает пальцами, обернувшись ко мне, и произносит одними губами «дай ручку». Она записывает адрес на моем объявлении о телефоне доверия, повторяя в трубку название улицы и номер дома.

— Хорошо, — говорит она. — Значит, в семь. До свидания.

В небе над нами — все то же солнце, оно смотрит на нас с высоты, а мы совершаем все те же ошибки, снова и снова. Небо такое же синее — после всего, что было. Ничего нового. Никаких сюрпризов.

Это место, о котором она говорит, — я его знаю. Пара, нанявшая Фертилити для размножения, это те самые люди, на кого я работал. Мои хозяева по телефону с громкой связью.

5

Дорога к постели Фертилити идет мимо грязных заляпанных окон и облупившейся краски. Заплесневелая плитка и пятна ржавчины. Засорившиеся водостоки и протершиеся на коврах проплешины. Провисшие шторы и обивка в затяжках. Все остановки на крестном пути.

Это уже после того, как мужчина и женщина, на кого я работал, ушли с Фертилити в спальню на втором этаже, чтобы заняться там бог знает чем.

Это уже после того, как я проник в дом через окно в полуподвале, которое было открыто, как и предсказывала Фертилити. Уже после того, как я прятался среди поддельных цветов на заднем дворе — цветов, украденных с чужих могил, — уже после того, как Фертилити позвонила в дверь ровно в семь.

Кухня вся пыльная. В раковине — гора грязной посуды с остатками присохшей еды, приготовленной в микроволновке. Микроволновка внутри вся в пятнах от разорвавшейся пищи.

Да, меня выдрессировали и продали, как раба, и я принимаюсь за привычную работу. Чищу и мою. Спросите меня, как отмыть микроволновку от присохших кусков пищи, спекшихся в корку.

Нет, правда спросите.

Давайте.

Надо поставить в микроволновку чашку с водой и прокипятить эту воду в течение двух-трех минут. Корка размокнет, и ее можно будет стереть влажной тряпочкой.

Спросите меня, как отмыть руки от крови.

Главное — не задумываться о том, как быстро все это случается. Самоубийства. Несчастные случаи. Преступления по страсти. В состоянии аффекта. Главное — тут же об этом забыть.

Фертилити там, наверху, выполняет свою работу.

Сосредоточься на пятнах. Чисти, пока не отчистишь — и пятна, и память. Мастерство и вправду приходит с практикой. Если можно назвать это мастерством.

Старайся не думать, как это обидно, когда твой единственный настоящий талант — скрывать правду. Умение, данное Богом: совершать тяжкий грех. Твое призвание. Врожденный дар к отрицанию и отречению. Божье благословение.

Если можно назвать это благословением.

Весь вечер я чищу и мою и все равно чувствую себя грязным.

Фертилити сказала, что процедура должна завершиться еще до полуночи. Потом ее оставят одну в зеленой спальне, где она будет лежать, задрав ноги выше головы. Когда хозяева благополучно заснут в своей спальне, я смогу подняться наверх.

На часах на микроволновке светится одиннадцать тридцать.

Я решаю, что уже можно, и дорога к постели Фертилити идет мимо засохших домашних растений и потускневших дверных ручек, мимо крошечных пятен от мух и отпечатков пальцев, измазанных в типографской краске от газет. Повсюду на мебели — пятна, прожженные сигаретами, и засохшие круги от стаканов. Все углы затянуты паутиной.

В зеленой спальне темно, и Фертилити говорит из темноты:

— Может, прямо сейчас и займемся сексом.

И я говорю: да, наверное.

Она говорит:

— У тебя есть резинки?

А я думал, она бесплодна.

— Ну да, я стерильна, — говорит она, — но я столько раз занималась опасным сексом со всякими мужиками. Вдруг я чего-нибудь подцепила, какую-нибудь кошмарную болезнь. Смертельную.

Я говорю, что, если бы я собирался жить долго, меня бы это волновало. А так — мне все равно.

Фертилити говорит:

— У меня точно такое же отношение к задолженности на кредитке.

И мы занимаемся сексом.

Если можно это так назвать.

После того, как я ждал всю жизнь, я успеваю засунуть в нее только полдюйма и сразу кончаю.

— Ну, — говорит Фертилити, отстраняясь, — надеюсь, это действительно придало тебе сил.

Она не дает мне второго шанса заняться любовью.

Если можно это так назвать.

Она засыпает, а я еще долго лежу без сна, и смотрю на нее, и думаю про ее сны — что ей сейчас снится, какое новое убийство, или самоубийство, или кошмарный несчастный случай. И не со мной ли он произойдет.

4

На следующее утро Фертилити шепчется с кем-то по телефону. Я просыпаюсь — она уже встала и полностью одета. Она говорит в трубку:

— У вас есть рейс до Сиднея, вылетающий в восемь утра?

Она говорит:

— Нет, только туда. У окна, если можно. Вы принимаете кредитные карточки?

Она вешает трубку и надевает туфли. Она только сейчас замечает, что я проснулся и смотрю на нее. Она кладет в сумку свой ежедневник, но тут же вытаскивает его и кладет обратно на комод.

Я говорю: ты куда собралась?

— В Сидней.

А зачем?

— Просто так.

Я говорю: нет, скажи.

Она уже взяла сумку и направляется к двери.

— Потому что я все-таки получила свой долгожданный сюрприз, — говорит она. — Я так хотела сюрприза, и вот вам, пожалуйста, — получите. Только я не хочу вот таких сюрпризов.

Что такое?

— Я забеременела.

Откуда ты знаешь?

— Я знаю все, — кричит она на меня. — То есть я знала все. Этого я не знала. Я не знала, что у меня будет ребенок. А я не хочу, чтобы он жил в этом жалком, кошмарном и скучном мире. Я не хочу, чтобы он унаследовал от меня мой дар видеть будущее и жить в сплошной неизбывной тоске, когда тебя ничем уже не удивишь. Я не хочу никакого ребенка и никогда не хотела, но вот он — есть. Этого я не предвидела.

И что теперь?

— Я лечу в Сидней, в Австралию.

Но зачем? Почему?

— Моя мама покончила самоубийством. Мой брат покончил самоубийством. Так что сам догадайся.

Но почему в Австралию?

Она уже вышла за дверь и тащит сумку по коридору к лестнице. Я бы бросился следом за ней, но я голый.

— Воспринимай это, — кричит она из коридора, — как очень-очень радикальный аборт.

Из хозяйской спальни выходит мужчина в синем костюме, который я гладил тысячу раз. Голос, который я тысячу раз слышал по телефону, по громкой связи, обращается ко мне с вопросом:

— Вы доктор Эмброуз?

Пока я лихорадочно одеваюсь, Фертилити уже выходит из дома. Я смотрю в окно спальни, как она пересекает лужайку и направляется к стоянке такси.

В коридор выходит женщина в синей блузке, которую я стирал на руках тысячу раз, и встает рядом с мужчиной в синем костюме. Они замирают в дверях хозяйской спальни, и женщина, на которую я работал, кричит:

— Это он! Помнишь? Он раньше работал у нас! Это тот самый Антихрист!

Я запихиваю под мышку ежедневник Фертилити и бегу к лестнице. Я выбегаю из дома, несусь вдоль по улице, до автобусной остановки, там я быстро пролистываю ежедневник, нахожу сегодняшнее число — и вот он, ответ.

Сегодня, в 01:25 пополудни, самолет, следующий прямым рейсом № 2039 до Сиднея, будет угнан каким-то маньяком и разобьется где-то в малонаселенном районе Австралии.

Леди и джентльмены, будучи последним оставшимся на борту самолета рейса № 2039, пролетающего над бескрайними равнинами Австралии, я просто обязан вам сообщить, что у нас только что выгорел последний двигатель.

Пожалуйста, пристегните ремни. Мы приступаем к заключительной фазе спуска в небытие.

3

Аэропорт так и кишит агентами ФБР. Они ищут Тендера Бренсона, массового убийцу. Тендера Бренсона, лжепророка. Тендера Бренсона, который испортил весь Суперкубок. Тендера Бренсона, который сбежал от алтаря, бросив невесту.

Тендера Бренсона, Антихриста.

Я догоняю Фертилити у стойки продажи билетов.

Она говорит:

— Пожалуйста, мне один. Я заказывала по телефону.

За эти недели, с тех пор, как она меня красила в черный, волосы у меня отросли, так что видны светлые корни. Я опять растолстел — от жирной пищи из придорожных закусочных. Дело за малым: чтобы какой-нибудь проницательный вооруженный охранник присмотрелся ко мне как следует и взял меня на мушку.

Я проверяю карман пиджака. Там пусто. Пистолет Адама куда-то пропал.

— Если ты ищешь пистолет своего брата, то он у меня, — говорит мне Фертилити. — Самолет обязательно должен быть угнан, даже если мне придется угнать его самой.

Я говорю: он не заряжен. Она это знает.

— Нет, — говорит она, — он заряжен. Я тебе соврала, чтобы ты лишний раз не волновался.

То есть Адам мог в любую минуту меня пристрелить.

Фертилити достает из спортивной сумки блестящую медную урну. Она говорит, обращаясь к девушке за стойкой:

— У меня с собой прах моего брата. У меня не будет проблем, чтобы пронести его на борт?

И девушка говорит: никаких проблем. Урну нельзя просветить рентгеновскими лучами, но ей все равно разрешат взять ее на борт.

Фертилити платит за билеты, и мы направляемся к выходу на посадку. Она вручает мне сумку и говорит:

— Я с ней таскалась последние полчаса, руку уже оттянула. Раз уж ты здесь, сделай что-нибудь полезное.

Ребята из службы безопасности слишком обеспокоены урной и поэтому не особо приглядываются ко мне. Металлическая урна не просвечивается лучами, но никому не охота ее открывать и тем более — шарить там рукой.

Сотрудники службы безопасности, похоже, работают парами. Они здесь повсюду: они смотрят на нас и переговариваются друг с другом по рации. Урна трется о мою ногу сквозь плотную ткань спортивной сумки. Фертилити смотрит на свой билет и на номера выходов на посадку, мимо которых мы с ней идем.

— Ну вот, — говорит она, когда мы доходим до нужного выхода. — Давай мне сумку и двигай отсюда.

Посадку уже объявили, и люди выстроились в очередь перед выходом.

Пассажиры с билетами на ряды с пятидесятого по семьдесят пятый, пройдите, пожалуйста, на посадку.

Кто из этих людей — психованный террорист, угоняющий самолеты, я не знаю.

В вестибюле у нас за спиной пары сотрудников службы безопасности собрались по четверкам и шестеркам.

— Давай сумку, — говорит Фертилити. Она хватается за ручку и пытается выдернуть у меня сумку.

Я не понимаю, зачем ей везти с собой прах Тревора.

— Отдай.

Пассажиры с билетами на ряды с тридцатого по сорок девятый, пройдите, пожалуйста, на посадку.

Сотрудники службы безопасности уже направляются в нашу сторону. У всех расстегнуты кобуры, все держат руки на пистолетах.

И тут до меня доходит. Где пистолет Адама.

Он там, в урне, говорю я и пытаюсь отнять у Фертилити сумку.

Пассажиры с билетами на ряды с десятого по двадцать девятый, пройдите, пожалуйста, на посадку.

У сумки отрывается ручка, и урна с глухим звуком падает на пол с ковровым покрытием. Мы с Фертилити бросаемся к ней.

Фертилити хочет угнать самолет.

— Кто-то должен его угнать, — говорит она. — Это судьба.

Мы одновременно хватаемся за урну.

Пассажиры с билетами на ряды с первого по девятый, пройдите, пожалуйста, на посадку.

Я говорю: здесь никто не умрет.

Заканчивается посадка на рейс № 2039.

— Этот самолет должен разбиться в Австралии, — говорит Фертилити. — Я никогда не ошибаюсь.

Кто-то из службы безопасности кричит:

— Стоять!

Повторяю: заканчивается посадка на рейс № 2039.

Нас уже окружили со всех сторон, и тут с урны срывается крышка. Прах Тревора Холлиса разлетается серым облаком. Прах к праху, пыль к пыли. Пыль летит всем в глаза. Забивается в легкие. Облако пыли — прах Тревора Холлиса. Пистолет Адама падает на ковер.

Раньше Фертилити, раньше ребят из службы безопасности, пока самолет не отъехал от посадочного рукава, я хватаю пистолет. Я хватаю Фертилити. Хорошо, хорошо, пусть все будет так, как она говорит, шепчу я ей, держа пистолет у ее головы.

Я пячусь к выходу.

Я кричу: всем стоять.

Я приостанавливаюсь, чтобы стюардесса на выходе, проверяющая билеты, оторвала корешок от билета Фертилити, и указываю кивком на открытую урну и на прах Тревора, рассыпанный по всему залу.

Я говорю: может быть, кто-нибудь это все соберет и отдаст этой женщине. Это ее брат.

Ребята из службы безопасности стоят в напряжении, целясь мне в лоб, пока стюардесса, проверяющая билеты, собирает как может прах Тревора обратно в урну и отдает урну Фертилити.

— Спасибо, — говорит Фертилити. — Мне так неудобно.

Мы садимся на самолет, говорю я, и мы взлетаем.

Я пячусь к выходу. Интересно, а кто же там, на борту, настоящий угонщик.

Когда я спрашиваю Фертилити, она смеется.

Когда я спрашиваю: почему ты смеешься, она говорит:

— Вот ирония судьбы. Ты очень скоро поймешь, кто угонщик.

Я говорю: скажи мне.

Все пассажиры столпились в задней части салона. Сидят, склонив головы. И рыдают. В проходе рядом с пилотской кабиной — гора бумажников и кошельков, часов и ноутбуков, сотовых телефонов и диктофонов, плееров для компакт-дисков и обручальных колец.

Люди знают, что надо делать.

Их хорошо научили.

Как будто все это их касается.

Как будто тут дело в деньгах.

Я говорю членам экипажа, чтобы они закрыли люки в салонах. Я в свое время немало полетал на самолетах от стадиона к стадиону, говорю я. Готовьте самолет к взлету.

На ближайших к нам сиденьях сидят: толстый мужик в деловом костюме, восточного вида. Скорее всего пакистанец. Парочка белых ребят-студентов. Парень китайского вида.

Я спрашиваю Фертилити: кто? Кто настоящий угонщик?

Она стоит на коленях в проходе и сосредоточенно роется в куче добровольных подношений. Забирает себе красивые женские часики и жемчужное ожерелье.

— Догадайся сам, Шерлок, — говорит она.

Она говорит:

— Я здесь — всего лишь невинная заложница, — и защелкивает у себя на запястье бриллиантовый браслет.

Я кричу: всем без паники, сохраняйте спокойствие, но я думаю, вам надо знать — на борту опасный террорист-убийца, и он собирается разбить самолет.

Кто-то вскрикивает.

Я говорю: заткнитесь, пожалуйста.

Я говорю: пока я не выясню, кто этот террорист, всем оставаться на своих местах.

Фертилити выуживает из кучи подношений кольцо с бриллиантом и надевает его себе на палец.

Я говорю: кто-то из вас — террорист. Я не знаю, кто именно, но кто-то из вас собирается разбить самолет.

Фертилити только хихикает.

У меня ощущение, что я явно что-то пропустил.

Как говорится, не понял юмора.

Я говорю: вы не волнуйтесь, сидите спокойно.

Я говорю стюарду, чтобы он пошел и сказал командиру экипажа, что я не хочу, чтобы кто-то пострадал, но мне действительно очень нужно выбраться из страны. Нам нужно взлететь и приземлиться где-нибудь в безопасном месте, где-нибудь между Америкой и Австралией. И там все высадятся.

Фертилити смеется, глядя на меня, и я говорю ей: ты тоже высадишься.

Потом мы полетим дальше, только я и один пилот. И когда мы поднимемся в воздух во второй раз, говорю я, я дам пилоту возможность выпрыгнуть с парашютом.

Я говорю: все ясно?

И стюард говорит: да, глядя на пистолет, нацеленный ему в лицо.

Этот самолет разобьется в Австралии, говорю я, но умрет только один человек.

И тут до меня начинает доходить.

Может, здесь нет никакого другого угонщика.

Может быть, этот угонщик — я.

Люди начинают шептаться. Они меня узнали. Я — тот самый массовый убийца, про которого говорили по телевидению. Я — Антихрист.

Я — психованный террорист.

Я — угонщик.

И тут меня пробивает смех.

Я говорю Фертилити: это ты все подстроила, да?

И она отвечает, смеясь:

— Ну, немножко.

И я спрашиваю сквозь смех: а ты правда беременна?

И она отвечает, смеясь:

— Боюсь, что правда. И я правда этого не предвидела. Это по-прежнему настоящее чудо.

Стюарды закрыли люки, и самолет медленно отъезжает от терминала.

— Понимаешь, в чем дело, — говорит Фертилити, — тебе всю жизнь говорили, что надо делать, — твоя семья, твоя Церковь, твои хозяева, твой психолог, агент, твой брат…

Она говорит:

— Так вот. Сейчас тебе никто ничего не подскажет.

Она говорит:

— Я знаю только, что ты найдешь выход. Как из этого выбраться. Ты найдешь способ, как освободиться от своей прежней жизни, в которой были сплошные провалы. Для всех ты умрешь.

Двигатели завелись, и Фертилити протягивает мне золотое обручальное кольцо.

— А потом ты расскажешь свою историю и освободишься от прошлого, — говорит она, — и мы начнем новую жизнь, мы с тобой вместе, и будем жить долго и счастливо.

2

Где-то на пути в Порт-Вилу на Новых Гибридах я подаю свой последний обед — так, как я всегда об этом мечтал.

Если я вдруг увижу, что кто-нибудь мажет маслом целый кусок хлеба, а не отламывает маленькие кусочки, я его пристрелю на месте.

Если кто-нибудь запивает еду, не проглотив предварительно тот кусок, что во рту, я и его пристрелю.

Если кто зачерпнет еду ложкой к себе — убью не задумываясь.

Если кто не положит салфетку себе на колени…

Если кто сдвинет еду на тарелке пальцем…

Если кто-то приступит к еде, пока не подано всем…

Если кто будет дуть на еду, чтобы ее остудить…

Если кто-то заговорит с набитым ртом…

Если кто будет пить белое вино, держа бокал за чашечку, или красное — держа бокал за ножку…

Получит пулю в лоб.

Мы летим на высоте 30 000 футов над землей со скоростью 455 миль в час. Мы находимся на борту самолета, то есть машины, которая есть величайшее достижение человеческой цивилизации, вершина технологической мысли, и мы будем обедать культурно, как и положено цивилизованным людям.

1

Вот моя исповедь.

Раз, раз. Раз, два, три.

По словам Фертилити, если я сумею придумать, как мне спастись и не разбиться, я сумею спастись и не разбиться. Я сумею спастись. От крушения. От себя самого — от того, чтобы быть Тендером Бренсоном. От полиции. От моего прошлого, от моей прежней жизни — жалкой, изломанной, перегоревшей, запутанной.

Фертилити говорила, что все очень просто: надо лишь рассказать людям мою историю, как я дошел до жизни такой, и тогда я сумею придумать, как мне спастись.

Вот так вот просто: освободиться от прошлого и начать новую жизнь.

Если я уцелею, сказала Фертилити, мы сможем подумать, как сделать так, чтобы секс у нас получался лучше.

Мы начнем новую жизнь вместе с ней.

Мы запишемся в школу танцев.

Она сказала, чтобы я продолжал говорить до последнего. Пока самолет не разобьется. И тогда все подумают, что я умер. Она сказала: начни с конца.

Раз, раз. Раз, два, три.

Раз, раз. Раз, два, три.

Я не знаю, работает эта штуковина или нет. Слышите вы меня или нет. Я не знаю.

Но если вы слышите — слушайте. И если вы слушаете, это будет история о том, как все пошло наперекосяк. Здесь у меня бортовой регистратор рейса № 2039. Так называемый «черный ящик», хотя он оранжевый, а не черный, и там внутри — записывающее устройство, такая петелька из проволоки. Она ведет постоянную запись всего, что было. Это и будет история всего, что было.

Было и есть.

Можно ее раскалить добела, эту проволоку, и она все равно расскажет ту же самую историю.

Раз, раз. Раз, два, три.

Даю пробу.

И если вы слушаете, я хочу, чтобы вы знали: пассажиры благополучно высадились в Порт-Виле, в Республике Вануату, в обмен на полдюжины парашютов и на запас крошечных бутылечков с джином.

А потом, когда мы поднялись в воздух и взяли курс на Австралию, пилот выпрыгнул с парашютом.

Я повторю это еще не раз, но это чистая правда. Я — не убийца.

Я здесь один, в небе.

Все четыре двигателя уже выгорели, и началось контролируемое падение, нырок носом в землю. Это называется заключительной фазой спуска, когда ты несешься к земле со скоростью тридцать два фута в секунду, прямиком на Австралию. С конечной скоростью.

Раз, раз. Раз, два, три.

Еще раз: вы слушаете запись на бортовом регистраторе рейса № 2039.

И вот на такой скорости и на такой высоте я здесь один, в самолете. И вот — история моей жизни. И эта история не разобьется на миллионы кровавых ошметок и не сгорит вместе с тысячей тон полыхающего металла. Когда самолет упадет, люди будут искать и найдут бортовой регистратор. И моя история уцелеет.

И я буду жить вечно.

И если бы я смог придумать, о чем говорила Фертилити, я бы спасся. Но я не могу. Потому что я глупый.

Раз, раз. Раз, два, три.

Вот моя исповедь.

Моя молитва.

Моя история. Мое заклятие.

Услышьте меня. Посмотрите на меня. Запомните меня.

Любимого никчемного неудачника.

Неумелого мессию.

Будущего возлюбленного. Ушедшего к Богу.

Я заперт здесь, как в ловушке, в этом нырке, в моей жизни, в пилотской кабине реактивного авиалайнера, и желтые равнины Австралии уже совсем-совсем близко.

Я бы столько всего изменил, но уже не могу.

Это конец. Теперь все — в прошлом.

Вот — жизнь и смерть Тендера Бренсона, и теперь я могу наконец освободиться от прошлого.

Лучистое синее небо — во всех направлениях.

Горящее великолепное солнце — прямо передо мной. Сегодня вообще замечательный, ясный день.

Раз, раз. Раз, два…

Примечания

1

В оригинале эта фраза звучит так: «Who has pages, tonight?» С этой фразы обычно начинаются занятия в американских кружках и студиях молодых писателей и поэтов, и означает она: «Ну что? Кто написал что-нибудь новенькое? У кого есть чего показать? Кто нас сегодня порадует очередным «бессмертным» творением?»

Кстати, большое спасибо Денису Уидмайеру, администратору официального сайта Чака Паланика www.chuckpalahniuk.net, и переводчику Ивану Тимофееву http://palahniuk.da.ru/, которые очень помогли мне в работе над переводом. — Здесь и далее примеч. пер.

2

У Паланика было Sinderella — замечательная игра слов по английски: та же Золушка — Cinderella, — только от слова sin — грех. Переводчик как мог извернулся, но решил все-таки дать примечание, чтобы читатели смогли оценить каламбур на языке оригинала. А псевдоним порнодивы Леты Уипенс — Letha Weapons — явно наводит на мысли о lethal weapons — смертельном оружии.

3

«Язык цветов» (фр.).

4

Английское слово «tender», помимо прочего, означает «человек, который обслуживает кого-то, присматривает за кем-то»; также — «молодой, неопытный человек», например: «children of tender years» — «дети младшего возраста»; также — «платежное средство». Таким образом, имя Тендер несет в себе сразу несколько значений.

5

в кляре (фр.).

6

Трианон — дворец в Версале.

7

Ничто (исп.).

8

Здесь имеются в виду знаменитые рекламные щиты компании «Burma-Shave». С 1925-го по 1963 год эта компания пользовалась установленными вдоль автодорог щитами для рекламы своего крема для бритья. Реклама проводилась в основном в Соединенных Штатах. Компания использовала ряд щитов, расположенных на расстоянии нескольких сотен ярдов друг от друга. Щиты содержали короткое сообщение (по одной строчке на щит), призывавшее мужчин пользоваться кремом «Burma-Shave», а не старомодной кисточкой и мыльной пеной. Когда человек проезжал на автомобиле мимо щитов, он последовательно читал каждую строчку сообщения.

9

Иезавель — распутная жена Ахава, царя Израиля (Библия); в переносном смысле — распутница, шлюха.

10

Канал Любви — Love Canal — свалка токсичных отходов в городе Ниагара-Фолс и прилегающем городке Ветфилд, штат Нью-Йорк. Первая свалка подобного типа, которая привлекла широкое внимание общественности к проблеме утилизации токсичных отходов.

11

Имя Джо Блоу в американской традиции — то же самое, что у нас «Вася Пупкин» или «какой-нибудь дядя Петя», то есть в принципе кто угодно, человек из толпы.

12

Лана Тернер (1920–1995). Настоящее имя — Джулия Джина Милдред Фрэнсис. Американская киноактриса. Во время Второй мировой войны ее называли Душечкой. Снималась в мелодрамах 1940-х и 1950-х годов: «Пейтон Плейс» (1957), «Почтальон звонит дважды» (1946), «Три мушкетера» (1948), «Имитация жизни» (1959) и др.

13

Аллюзия на расхожую фразу «Сегодня — первый день из всех, что тебе остались», которую у нас принято переводить «Сегодня — первый день остатка твоей жизни», что дословно ближе к английскому оригиналу, но по-русски звучит корявенько.

14

Наши герои приехали в представительство Благотворительного детского общества Рональда Макдоналда, которое помогает больным детям и детям-инвалидам, а также занимается самой разнообразной работой с такими детьми и их семьями.

15

«Пигмалион» — пьеса Бернарда Шоу про знаменитого профессора, который заключает пари со своим другом, что сможет обучить безграмотную замарашку, уличную цветочницу, правильной речи и высокосветским манерам и выдать ее за настоящую леди. «Моя прекрасная леди» — фильм режиссера Джорджа Кьюкора, снятый в 1964 году. Одна из самых знаменитых музыкальных комедий. Была номинирована на 11 премий «Оскар» и получила 8 из них, в том числе и в номинации «лучший фильм».

Content

Уцелевший
роман

47

46

45

44

43

42

41

40

39

38

37

36

35

34

33

32

31

30

29

28

27

26

25

24

23

22

21

20

19

18

17

16

15

14

13

12

11

10

9

8

7

6

5

4

3

2

1

Примечания