Странс Аль

Завещание

Аль Странс

Полуулыбка девушки в чёрном

роман

Книга вторая

ЗАВЕЩАНИЕ

1

В прихожей квартиры Генриха Львовича прозвучал тревожный звонок в дверь. Все замерли в напряженных позах. Звонок повторился дольше и настойчивее.

― Артур, скройся в моей спальне, по коридору до конца. Все садятся вкруг стола в гостиной, пьют чай. Я пойду… открою, – Генрих Львович поправил свои густые длинные волосы, заметно поседевшие за последние несколько дней, и мужественно пошел открывать дверь. Он даже не спросил, «Кто там?», а просто распахнул её, демонстрируя полную уверенность в себе.

На пороге оказался частный детектив Юрий Иванович Карп. Он с нетерпением ждал, когда же ему откроют, и тут же первым без приглашения прошел в прихожую.

― Юрий Иванович! Слава Богу! А мы ожидали другого… – воскликнул хозяин, не скрывая своей радости,– Прошу вас, проходите.

― Другой по дороге… возможно… – буркнул детектив и прошел в гостиную,– Добрый вечер дамы и господа, позвольте представиться, частный детектив Юрий Иванович Карп. Мы с Генрихом Львовичем сотрудничаем некоторым образом.

― Да, это мой хороший старый знакомый, консультант, он много лет работал в милиции, а потом в полиции, и, я думаю, поможет нам советом, а мы в долгу не останемся.

― Оставьте долги, Генрих Львович, дело очень серьезное. Я буквально на днях находился совершенно случайно в кабинете моего старого друга полковника Барсина, когда произошла встреча между ним и следователем Мартыновым. Я был в соседней комнате, но дверь была приоткрыта, и беседу я слышал. Мартынов взбешен, требовал официального открытия уголовного дела и ордер на арест вашего братца, Артура Львовича. Если он не здесь, его нужно предупредить, чтобы он немедленно исчез из Петербурга.

― Он здесь. Артур! – крикнул Генрих Львович вглубь квартиры.

На зов появился Артур, бледный, с бегающим испуганным взглядом. Он робко прошел в гостиную и остановился напротив Юрия Ивановича.

― Я уже распорядился, Юрий Иванович, он на моей машине сам едет в Пулково, там садится на любой самолет, хоть в Израиль, хоть в Японию, и сегодня же ночью улетает.

― На вашей машине ему ехать нельзя. Я отвезу его в аэропорт.

― А что нам делать? – в растерянности спросил Григорий Павлович.

― Вам желательно всем разойтись. До свидания.

Он повернулся к выходу, остановился, обратился к Артуру.

― Замаскируйтесь как-нибудь, напяльте, что ли, шапку глубже на глаза и шарфом скройте пол лица. В лифт не садитесь. Я выйду первым, а вы сразу за мной. Если кто появится на лестнице, поднимитесь осторожно этажом выше, когда пройдут, спуститесь вниз и из подъезда сразу направо, я там с Жигулями буду вас ждать.

Он быстро вышел. Артур получил в руки от брата мохнатую шапку, Анна повязала ему шарф.

― Ну, в добрый час, Артур! Не робей, Юрий Иванович надежный человек. Главное сразу найди Бориса Васильевича, и передай ему мою визитку. Иди, с Богом.

Генрих Львович обнял его. Анна тоже обняла брата. Тот стоял как замороженный. Наконец собрался с мыслями, тряхнул головой и быстро вышел.

2

Примерно в это же самое время, вечером возвращался домой в квартиру по улице Большая Зеленина следователь Андрей Степанович Мартынов. Он поднялся по выщербленным ступеням полутемной и холодной лестницы на третий этаж, проклиная в душе происходящие и произошедшие в его России перемены. Открыв дверь, он оказался как будто в совсем ином мире. На него пахнуло теплом и запахом чего–то очень вкусного. Он устало снял пальто, башмаки и, сунув ноги в домашние тапочки, прошел на кухню, манившую его голодный желудок. У газовой плиты стояла весьма симпатичная блондинка, в коротком домашнем халате, открывавшем красивые ноги и скрывавшем чуть располневшую, но достаточно стройную фигуру. По возрасту, она была на десяток лет старше своего мужа, но выглядела, пожалуй, даже младше него.

― Привет, Верунчик! – подошел к ней сзади Андрей Степанович, пытаясь обнять за талию.

― Андрей, сколько раз я тебя просила не называть меня этим унижающим прозвищем! – резко выговорила она, отодвигаясь.

―Ну, что ты обижаешься… по пустякам, – с досадой убрал руки Андрей Степанович.

Кухня была маленькая, тесная.

― Есть будешь? Или уже…

― Буду. Чего наварила?

― Твоего любимого борща наварила, садись.

― С мясом?

― Нет, только с капустой! Чего глупости спрашиваешь. Какие новости?

― Да вот занимаюсь этим еврейским делом, я тебе рассказывал,– уселся он за кухонный столик, – младший сыночек, что прилетел из Америки, приехал за деньгами, а тут случай такой, отец при смерти и уже много лет, но не умирает. Вот он его и решил подтолкнуть с одной ступеньки, как говорится, а дальше он сам в могилу слетел.

Он запустил ложку в густой красный дымящийся борщ и от удовольствия причмокнул губами.

― Ну-ка, Верунчик, подай мне деревянную ложку, такой борщ надо есть, как наши деды едали…

― Ещё раз назовешь меня Верунчиком, я тебе этой ложкой по башке так съезжу, что мало не будет! – очень зло прошипела Вера, вытаскивая ложку, – а лучше не выпендривайся, и скажи честно, что горячо тебе, вот и просишь деревянную ложку.

― Ну, прости… забыл… устал я…

― Ну и хорошо, поешь, за собой уберешь, и заваливайся спать. Всё равно после еды от тебя никакой пользы не будет.

― Верочка, а где Вовка?

― Шляется где–то.

― А уроки сделал?

― Вот сам его и спроси, я над ним не надсмотрщица.

― Хорошо, спрошу сам. Так вот, а дельце это, сдается мне, очень глубокие корни имеет. Много там замешано людей и весьма богатых и влиятельных. Семейка эта очень даже примечательная. Да ты слушаешь? Хорошо. Лев Давидович, почивший папаша их, имел брата Игоря Давидовича, который нынче в Бельгии тем же бриллиантовым бизнесом занимается…

― Чай будешь?

― С Ленинградским тортиком. Остался ещё? Вовка не умял весь? Он может.

― Остался. Я спрятала, а то действительно всё под чистую съел бы.

― Спасибо, Вера… Так вот, сестра его одна в Нью–Йорке проживает, другая в Москве. Дети его, внешне, по крайней мере, вообще к занятию папаши отношения не имеют, но кто знает,– следователь начал откровенно увлекаться.

― А вы, Андрей Степанович, всем подряд эту тайную информацию разбалтываете, или только мне из родственных чувств, так сказать?- насмешливо остановила его жена.

― Вера… чего ты? Ты ж сама в милиции служила и отец твой, чего ж подкалываешь?

― Ладно, ладно, валяй дальше, я это так, проверить.

― Семья там еврейская очень крепкая, все в связи друг с дружкой, деньги делают, друг друга тянут и в обиду не дадут. Даже завидно.

― Оставь ты евреев, Андрей Степанович, они хотя бы иноверцы, они пришлые, им на Русь и на нас наплевать! А тут наши русские воруют! У своих же, у себя же! И крупно ведь воруют! Вот, что особенно обидно, Андрюша. И деньги эти или до казны не доходят, или из казны утекают!

Она с тоскою посмотрела на окно в кухне, причудливо разукрашенное зимним ледяным узором. За окном трещал мороз, пробегавшие по замороженным рельсам трамваи издавали на поворотах протяжный истошный стон, словно режут скотину.

― Черт, как серпом… – выругался Андрей,– когда уже переедем? Надоело.

― Переедем, будь уверен. Я вот скоро снова в городской совет устроюсь, будет у нас и новая квартира, и дача, и хорошая школа у Вовки. Забыл, я ведь экономист по образованию, деньги считать умею.

― Это ты про комиссии всякие, что разрешения выдают на строительство, да на бизнес? Сама же минутой ранее чиновников–лихоимцев поносила, а теперь… – язвительно, но не зло бросил он.

― Тьфу, дурак! «Деньги – не рожь: и зимой родятся», так мой отец говаривал. А что ты предлагаешь? Смотреть, как другие богатеют за твой счет и палец сосать?! – в сердцах отпарировала Вера,– Я же не из казны государственной тяну, а с вора шкуру снимаю. Сам–то денег делать не умеешь, только плакаться умеешь. Вот поучился бы у евреев! Я же не про взятки тебе говорила. Взятка это, что? Тьфу, мелочь! Взятку на Руси тысячу лет брали, берут, и будут брать. Это уже в крови. Я тебе про большие деньги, про деньжищи толкую!

― Ладно, понимаю,– он с опаской покосился на жену, зная, что не стоит доводить её до точки кипения. Он побаивался Веры, понимая её превосходство над ним. Вера была человеком прагматичным, волевым и деловым. Характер у неё был крут, в отца, подполковника милиции, погибшего в автокатастрофе. Он тоже был человеком сильным, смекалистым, не огранивающим себя предрассудками совести, шедшего по карьерным ступеням, даже ступая по головам друзей и приятелей. За относительно короткое время службы в милиции Ленинграда, а затем Петербурга, Василий Петрович построил себе шикарную дачу в пригороде Петербурга, обрел высокие знакомства и доверие и поднялся бы, вероятно, очень высоко, если бы не эта неожиданная, непредвиденная скоропостижная смерть. И именно тогда, когда он развелся с матерью единственной дочери Веры, и женился на молодой очаровательной фотомодели возраста чуть старше Веры. Но дочь отнеслась к его браку и разрыву с матерью, как раз легко и спокойно, в духе времени, в отличие от матушки. Она не любила свою мать за её внешнюю непривлекательность, а скорее, пожалуй, за не умение и не желание следить за собой и идти в ногу с модой. Ибо в интеллектуальном плане, её мать стояла много выше отца. Рядом с отцом она внешне выглядела серым безликим воробушком. Отец же Веры Васильевны Василий Петрович был крупным видным мужчиной, этаким запорожским казаком, приехавшим в Ленинград действительно из Запорожья ещё юношей и сохранившим свой неизгладимый украинский акцент, свою родную украинську мову. Он женился на русской женщине, библиотекарше по образованию, которая влюбилась в красавца Василия без ума. У неё была скромная квартира в городе, именно та, в которой теперь и проживали Вера с Андреем и сыном Володей. Родившись и проживая в Петербурге, Вера избавилась полностью от акцента отца, но гордясь им, взяла за пример его подход к делам, людям и жизни. Без неё вряд ли семья Мартыновых смогла приватизировать даже эту маленькую квартирку, которая сегодня, спустя всего несколько лет со дня приватизации стоила в пять раз дороже.

― Однако есть в истории этой одно смутное для меня место, – продолжил осторожно Андрей Степанович, – Вторую жену этого усопшего или усыпленного ныне Льва Давидовича убил водитель грузовика на загородном шоссе. Дело это вел Василий Петрович…

― Что? Ты уверен?!

― Абсолютно.

― Мой отец?

― Так точно. И он, собственно, выловил преступника–водителя. Был ли там злой умысел или случайное дорожное происшествие мне не ведомо. Всё оформлено, как случайное обычное происшествие, превышение скорости, мокрая дорога и тому подобное…

― Да, да, да…. Я слышала об этом деле … не от отца, он никогда не болтал, но я ведь служила в бухгалтерии милиции экономистом… В кулуарах говорили, что не всё так просто, что как будто этот Лев Давидович кому–то сверху дорогу перешел… Постой! – она в волнении поднялась с табуретки, приложив ладони к пылающему лицу,– А ведь мой отец погиб годом позже так же, при тех же обстоятельствах… Трейлер вылетел ему навстречу и смял, всмятку… Боже мой!

3

В конце декабря, в дни праздника Хануки, на севере Израиля шел дождь. В один из праздничных дней, раввин Эзра Гур торопился в скромную квартиру в доме по улице Тель в небольшом пригороде Хайфы. Это был молодой человек со светлым лицом, обрамленным густою темно русою бородою и такими же светлыми глазами, с каким–то необыкновенным сиянием радости. Казалось так же, что черный костюм его и новенькая черная шляпа сверкают тем же сиянием. Он ещё с улицы заметил, что на подоконнике окна квартиры нет положенного в этот праздник восьмисвечника с двумя зажженными свечами. Поднявшись на второй этаж, он постучал в дверь, и ему почти сразу открыла моложавая черноволосая женщина невысокого роста и со стройной, но очень худой фигурой.

― Здесь проживает семья Бен Давид?

― Да, это мы.

― Добрый вечер, с праздником Хануки. Я представитель хасидов хабада, которые и прислали меня к вам. Меня зовут рабби Эзра Гур, – произнес гость, на русском языке с весьма смешным, картавым акцентом.

― Проходите, пожалуйста, но мы не приглашали никакого раввина,– смущенно ответила женщина, пропуская его в комнату.

― Я знаю, но я получил из некоторых источников сведения, что семья новых репатриантов в дни праздника остается одна, а это не в традициях иудаизма, и уж подавно не в традициях хасидов Любавического реббе, – широко улыбнулся молодой раввин всем членам семьи.

– Хасид это приверженец, или лучше последователь, или, не знаю, как точно будет, поклонник, что ли, – пытался незваный гость использовать весь арсенал своего русского лексикона,– а хабад означает – хохма, бина, дат, в переводе с иврита это ум, мудрость, вера. Это особое движение реббе из Любавича.

Всего же за скромным столом восседало два человека, не считая женщину, принявшую раввина за посланника, от какого–то далекого и непонятного Любавического реббе.

― Познакомьтесь, Арье, мой муж, – указала она на пожилого, худого человека с седой короткой бородкой, – это только он новый репатриант. Мы с Шаем живем здесь уже около пятнадцати лет.

Арье привстал и очень крепко пожал раввину руку.

― А вот наш сын, Шай… Шай, пожалуйста, поздоровайся… – но подросток отчего–то засмущался и вместо приветствия вдруг встал и вышел в другую комнату. Ему было на вид лет четырнадцать– пятнадцать. Был он худ и бледен и лицо его, как успел разглядеть раввин, отражало одно беспредельное страдание.

― Извините… мальчик немного плохо себя чувствует…

― Не беспокойтесь, мы пригласим его чуть позже, а пока я принес вам гостинцы от нашей общины. Бананы, апельсины, хурма…

Он стал выкладывать на стол подарки. Потом весело посмотрел на угрюмо сидевшего старика.

― У вас холодно. Почему вы не включаете отопление? На улице дождь.

Он по-хозяйски подошел к электрической батарее и включил её. В небольшой комнате сразу стало теплее и уютнее.

― Можно я пройду к вашему сыну?

Женщина удивленно кивнула. Странный гость удалился в комнату к Шаю.

― Номи, кто это? – в полголоса спросил старик.

― Понятия не имею. Эти религиозные ребята действуют, как правило, из лучших побуждений. Но кто его послал, я не представляю.

Скоро появился в гостиной молодой раввин с юношей.

― Бог, Бог ведет нас и его пути неисповедимы. Но одно известно достоверно, что мы пришли в этот мир, чтобы исправить наши ошибки в прошлом. Однако теперь я хотел бы поговорить с вами о празднике. Шай, ты знаком с этой традицией, правда?

Мальчик кивнул.

― У вас есть менора? Нет? Я принес с собой. Вот, небольшая, но очень симпатичная.

Он достал из своей бездонной сумки восьмисвечник, бережно поставил его на стол, вынул свечи и спички.

― Шай, подойди ко мне, пожалуйста, – попросил он очень мягко и тот повиновался, несмотря на внешнюю ершистость.

― Мы зажжем с тобой три свечи потому, что сегодня наступает третья ночь из восьми, когда горело масло достаточное лишь для одного светильника. Что это было, ты знаешь, Шай?

― Это было чудо от Элоим.

― Что он сказал? – шепнул супруге старик.

― Элоим это Господь на иврите, – так же тихо ответила женщина.

― А когда это произошло, ты помнишь, Шай?

― Во время войны с греками. Они захватили Израиль и хотели заставить евреев молиться их богам.

― А ведь греки тогда были язычниками и поклонялись множеству богов. А у евреев единственных в те времена был один Бог. И так и остался, Бог един! Ты умница, Шай, это всё так, и восстание Маттитьягу и его пяти сыновей, которых в народе называли Маккавеями, что в переводе означает «молот», завершилось изгнанием греков из этой страны. Это случилось в древние времена, но чудо лампады произошло после победы! Иудеи убрали все символы греческих богов из Храма и хотели освятить его,– говоря это, раввин Эзра, смотрел своим лучистым взглядом на мальчика и тот, порою, при всей своей замкнутости, поднимал на него глаза и ловил этот необыкновенный свет.

Номи так же заметила перемену в поведении сына и некую удивительно приятную атмосферу в её маленьком жилище с появлением этого человека.

― Когда всё было готово, они вдруг обнаружили, что особого масла для Божественного храмового светильника хватит лишь на один день. Для изготовления же нового кошерного масла нужно было, по крайней мере, восемь дней. И что они сделали, Шай?

― Они зажгли то масло, что было и освятили храм!

― Ты прекрасно знаешь историю, мой дорогой! И пока они готовили новое масло для храмового светильника, прошло восемь дней!

― И все эти дни горело то масло, что было только на один день! – уже сам живо произнес Шай.

― Вот и скажи после этого, что Бога не было за кулисами борьбы и победы иудеев над сильным и грозным завоевателем! А теперь, Шай мы поставим менору туда, где ей и положено стоять. Ты знаешь где?

― На подоконнике. Чтобы все видели.

― Прекрасно, Шай! Послушай, мы с тобой можем поменяться, ты будешь учителем, а я учеником. Ты всё знаешь лучше меня! Идем, зажжем свечи.

Когда они выполнили обряд и поставили подсвечник с тремя горящими свечами на стол у окна, они заметили, что во многих окнах горят подобные огни. Они вернулись за общий стол в гостиной.

― А теперь, прошу, будем лакомиться типичным ханукальным блюдом.

Он открыл коробку, ещё прежде выставленную им на стол, и попросил тарелки. По комнате разлился пряный аромат жареной картошки.

― Прошу вас, латкес, ещё горячие, моя супруга приготовила специально перед моим выходом к вам. Это картофельные лепешки, поджаренные в масле, прошу!

― А какая связь картошки с праздником? – несколько стесняясь, спросил старик.

― Масло!- воскликнул молодой раввин с детской радостью, подкладывая теплые ароматные маслянистые лепешки на тарелку Шаю.

Сев рядом за стол, Эзра Гур, разглядел отца мальчика лучше. На бледном и небритом лице его с синими кругами под глазами лежала печать глубочайшей грусти, а в глазах отражалась неподдельная тревога. Он выглядел человеком постаревшим скоропостижно.

После трапезы раввин спросил о потребностях семьи, о настроении, просил разрешения принять его завтра, а в субботу пригласил в свой дом на субботний ужин. Уходя, он пожелал всем золотых снов и доброй ночи. Уже на лестничной площадке Номи остановила его и просила принять конверт.

― Что это? – удивленно спросил Раввин.

― Это знак нашей благодарности… Тут не много, то что мы можем… мой муж, Арье, просил благодарить вас.

― Голубушка, вы знаете, то есть вы не знаете, что хасиды хабада никогда не берут денег за мицвот, иными словами за благодеяния! Поймите, дорогая, то, что я и мои братья по вере, делаем, приносит нам истинную радость и удовлетворение. Я не пришел к вам за плату. Мой раввин, учитель из Любавича, говорил нам, что человек рождается со сжатыми кулачками, как будто хочет всё удержать в своих руках, а уходит из жизни с распростертыми ладонями. Мы хотим давать людям радость и добро при жизни. Я не возьму этих денег, они вам сейчас важнее. Но когда вы крепко встанете на ноги, вы будете сами жертвовать, что в ваших силах, слабым.

Он повернулся, желая идти, но она опять остановила его.

― Я … я лично вам очень благодарна! Вы даже не представляете, как хорошо вы повлияли на Шая. У него совсем нет друзей… он одинок… А в начале учебного года у него признали душевное расстройство… Он ушел из школы, не в состоянии учиться. А мой муж приехал в страну совсем недавно… Он ещё не в курсе происходящего здесь… и в депрессии от состояния сына. А вы сегодня вдохнули веру в наши души, что всё может быть ещё станет хорошо! О Господи, если только он есть…

Раввин без слов улыбнулся ей широкой и очень доброй улыбкой, а глаза его искренне смеялись над столь непонятным ему сомнением женщины.

Закрыв входную дверь, Номи чуть не вскрикнула от испуга, наткнувшись на своего мужа, стоявшего с горящими глазами перед нею и с каким–то особым выражением подозрения, вглядывающимся в её глаза.

― Кто это был? – тихо, с напряжением в голосе спросил он.

― Раввин… Что случилось, Арье? – ещё трепеща от испуга, ответила Номи.

― Ты его знаешь?

― Нет. Первый раз вижу… но…

― Не нравится мне этот незнакомец. Откуда он узнал про нас? Почему говорит на ломаном русском? Да и откуда нам известно, что он действительно раввин? Его кто–то подослал! Кто?

4

Полковник полиции Игорь Семенович Барсин поджидал в своем кабинете следователя Мартынова. Ему было как-то неуютно с этим настырным следователем, а особенно с его раскопками одного дела, способного поднять большую вонь в органах и в городе. Ему, опытному полицейскому, в последнее время не была понятна позиция начальства к разнообразным проблемам в области криминальных дел. С одной стороны, вроде бы, начальство хотело… но с другой стороны, вроде бы и нет… А что правильнее сделать, должен ломать голову нижестоящий начальник следственных органов и всей системы установления порядка в стране.

«Дался же ему этот бриллиантщик!»– размышлял про себя полковник.

В этот момент секретарша доложила, что в приемной его дожидается следователь Мартынов. Барсин кивнул. Мартынов вошел почти сразу за секретаршей. Он выглядел неприятно агрессивным и говорил нервно и даже непочтительно. Так, во всяком случае, показалось полковнику.

― Уважаемый Игорь Семенович,– холодно произнес молодой следователь, не глядя в глаза старшего по званию,– я требую официального открытия уголовного дела против семьи Фридланд! Дела по подозрению в убийстве главы семейства, Фридланда Льва Давидовича! По подозрению в сокрытии улик и попытках помешать следствию вести полноценное и объективное расследование! – голос его дрожал, а в конце он даже взвизгнул от негодования,– Кроме того, я имею заявить, что на меня, сотрудника полиции Мартынова Андрея Степановича, 13 числа декабря месяца в 2 часа дня пополудни было совершено покушение на жизнь, путем наезда автомобиля…

― Подождите, подождите, Андрей Степанович, садитесь,– поморщился начальник, слушая и наблюдая за подчиненным,– доложите всё по порядку. И не кричите, я хорошо слышу.

― Игорь Семенович, я требую немедленно выдать санкцию на арест младшего сына покойного, Артура Фридланда, а так же его брата Генриха и сестры Анны Фридланд.

― А эту за что? Она, кажется, старший врач, или даже профессор в крупном кардиологическом центре Петербурга. Как прикажите объяснить её отстранение от работы её пациентам? Где основания для формального ареста?

― По подозрению в убийстве… в соучастии в попытке покушения на жизнь государственного служащего при исполнении служебных обязанностей…

― Отлично. Улики на стол.

― Что?

― Улики. Выкладывайте улики, Андрей Степанович.

― Факт попытки наезда на меня я указал в рапорте в тот же день. Там присутствовал её брат и водитель семьи Федор Иванович Коконин.

― Которого, вы успешно застрелили.

― Так точно. В порядке самообороны в критический момент…

― А оставили бы живым, он дал бы нам всю изобличающую информацию! Вам понятно, господин Мартынов?! – резко стукнул кулаком по столу Барсин.

― Игорь Семенович, я понимаю, но у меня не было выхода. Экспертиза подтвердит мой рапорт. Но…, – он сделал многозначительную паузу,– Игорь Семенович, в истории этой как это выглядит при более глубоком рассмотрении, замешаны, похоже, возможно… весьма крупные люди, лица, так сказать, из первого эшелона… – он наклонился над столом, приближаясь к начальнику,– очень сильные люди, – почти шёпотом завершил свою мысль Мартынов.

Полковнику сделалось нехорошо.

«Черт его знает, куда клонит этот дотошный пронырливый мальчишка! На что он намекает? Не на то ли дело с гибелью жены этого торговца алмазами? Да, тогда ходили слухи о заинтересованных лицах… М–м–м… Но кто сегодня может быть заинтересован? Впрочем, там, где замешаны большие деньги, царит Египетская тьма. Но кто, кто хочет сегодня докопаться до истины? Или… наоборот, закопать её!?»

― Так кого ты, Андрей Степанович, видишь… кто стоит за этим делом? – вкрадчиво спросил Игорь Семенович.

Мартынов уловил перемену в тоне и взгляде начальства и тут же успокоился. Он принял более вальяжную позу на своем стуле напротив босса.

― Тут, Игорь Семенович, много вариантов может быть.

― И откуда же тебе известно хоть об одном?

― А вы помните это дело о гибели жены Фридланда? Помните, кто его вел?

― Гм… не припомню. Давненько дело то было.

― Его вел, я проверял, Василий Петрович Тищенко. А он, как говорят, может слухи, а может и правда, был крепко связан со службой бывшего губернатора и даже лично с губернатором. Напрямую, так сказать.

― Так, так.

― Дело это он закончил поимкой и осуждением водителя грузовика, наехавшего на жену бриллиантщика. Его посадили на несколько лет. Дело закрыли. Но он не просидел и месяца. Умер от ножевого ранения. И вдруг, через год, перед самым повышением в звании, Василий Петрович погибает при тех же обстоятельствах, что и жена этого торговца алмазами.

Теперь вы понимаете, Игорь Семенович, всю тонкость возложенной на меня задачи? – Мартынов с гордостью посмотрел на босса и встретил холодный изучающий взгляд.

― Продолжайте.

― Ведь не верите же вы в Случайность преступления! – он выделил голосом слово Случайность,– Всё здесь выглядит продуманным и подстроенным…

― И чем тогда закончили дело? Ну, это, о гибели Василия Петровича.

― Тем же. Водителя грузовика в тюрьму, Тищенко на кладбище. Дело закрыли.

― А вы полагаете, Андрей Степанович, не надо было закрывать?

― Кому–то было надо…– он как бы заговорщицки подмигнул боссу.

Тому это очень не понравилось. «Что за панибратство, идиот!»

― Кому же?

―Это я скоро узнаю.

― А откуда у тебя, Андрей Степанович, такие подробности о деле Тищенко? Столько лет прошло.

― От его дочери.

― Допрашивал?

― Нет, сама призналась. Вера Васильевна – моя жена.

Он твердо и чуть нагло посмотрел в глаза растерявшемуся начальнику. Наступила пауза.

― Игорь Семенович, надо срочно санкционировать арест Артура Фридланда и всего семейства, – выпрямился на стуле следователь Мартынов.

― Выполняйте задание! Я позабочусь о формальностях.

Когда Мартынов вышел, наделенный полномочиями, полковник Барсин поднялся и прошел к шкафчику из орехового дерева. За дверцей стояли бутылки с дорогими напитками из Франции, Шотландии, Англии. Полковник предпочитал шотландскому виски выдержанный Реми Мартен. К виски он не привык, а вот хороший коньяк, который, конечно, не мог сравниться ни с каким армянским, молдавским или азербайджанским, он уважал.

«Черт возьми!», – в сердцах пробормотал полковник,– «Один про Фому, другой про Ерему».

Он плеснул из бутылки в хрустальный бокал коньяку, отмерил на глаз, добавил, вернул бутылку на место, вдохнул аромат напитка, сделал глоток и, подержав чуть во рту обжигающую нёбо жидкость, проглотил. Подойдя к окну, он отодвинул тяжелые занавески и выглянул на улицу. Холодно и снежно. Занимался серый день.

«Этот Мартынов, похоже, жеребец приглуповатый, но опасен! Гляди настучит на тебя начальству, а потом и обойдет по кривой и сам же на твоё место сядет. А с другой стороны этот Юрка Карп. Правдоискатель. Ходячая совесть. Точно с Луны свалился. Законность, истина! А времена нынче какие? Базар цену диктует! На что спрос, на то и цена. Вон Политковская, Листьев, да ещё с десяток пулю заработали на правдоискании… Тошнит. А с другой стороны, жить то хочется!» – он отпил ещё из бокала,– «Юрка, впрочем, человек надежный, старый корень, да и умен, а этот чистый жеребец, однако, опасен…»

5

Хасид хабада раввин Эзра Гур вернулся домой как раз к вечерней трапезе.

― А вот и папа пришел,– раздался из кухни голос жены с крепким американским акцентом.

На её возглас в гостиную выбежали дети, две чудные девочки шести и пяти лет на вид и примерно трехлетний карапуз, одетый празднично в черные брючки, белую рубашечку и настоящую жилетку поверх. На голове его красовалась белая шелковая кипа, расшитая серебром, и весь он являл собою необыкновенную детскую серьезность. Девочки так же были одеты по–нарядному.

― Ну, вот, я успел вовремя. Сегодня зажигаем третью свечу, верно, Йонатан?

― Дети, осторожно, я несу горячие латкес,– жена вышла из кухни с керамическим котелком в руках, из которого валил пар и распространялся аромат жареного лука, масла и картошки. Она говорила на иврите, но не было сомнения в её родовых корнях.

― Сара, спасибо, дорогая! Геула, Дебора, Йонатан, становитесь здесь, давайте прочитаем молитву и зажжем третью свечу.

После завершения обряда все собрались вокруг стола.

― Как прошел первый визит в семью Бен Давид?- обратилась Сара к супругу, разложив пищу по тарелкам.

― Ты знаешь, можно считать неплохо. Мне удалось немного ободрить их. Настолько, что, ты представь Сара, они решили меня отблагодарить материально! Сунули в руку конверт с деньгами. Впрочем, у них там это принято, но главное, что Номи, молодая мать мальчика, не могла, кажется, поверить, что у нас это не принято! Что мы действуем от чистого сердца и из лучших побуждений.

― Она симпатичная?

― Возможно, а вот мальчик чудный. Ему только четырнадцать. У него какое–то душевное расстройство, проявившееся только сейчас, то есть в начале года, и вот они теперь встали перед проблемой борьбы с недугом. Отец только что, как я понял, приехал к сыну из России… Ему, мне кажется, особенно тяжело. Он старый, старше жены лет на тридцать, или около того, и выглядит ужасно. Просто убит горем… Я не знаю точно их истории, меня только просили помочь. Пинхас из Бруклина.

― Надо отца познакомить с Мордехаем . Он знает идиш?

― Как я понял, знает немного немецкий и французский, но он, кажется, в полнейшей депрессии, ему надо побеседовать с психиатром. Может обратиться к доктору Шапиро? Он не откажет в мицве. Ах, да, совсем забыл, твои латкес и вообще весь ужин, что ты приготовила, произвел потрясающее впечатление! Все тебя благодарят и облизывают пальчики. Кстати, я их пригласил на вечернюю трапезу в шабес, так что готовься.

― Я рада. Вот ещё позовем Мордехая и семью доктора Шапиро, если они смогут. Займись этим, Эзра, а я займусь кухней.

― Отличная идея, дорогая! Девочки, как наши успехи сегодня?

― Эзра, совсем забыла, звонил какой–то господин Аркадий из Бельгии, просил перезвонить. Вот телефон.

6

Частный детектив семьи Фридланд, особенно в последнее время, стал для Генриха Львовича не просто незаменимым человеком, но, правду сказать, самым близким человеком, во всяком случае, таким, кому он мог довериться вполне. Генриху Львовичу казалось, и он очень хотел в это верить и верил, может быть, даже чересчур, что Господь послал ему подарок судьбы в лице этого спокойного, умного, сильного и уверенного в себе человека. Они встречались теперь по настоянию Юрия Ивановича в разных местах, но только не дома и не в офисе ни у одного из них.

― Не спешите с выводами, Генрих Львович. Я сумел найти следы доктора Розовской. Она улетела в Рим два дня назад.

― Одна?

― С дочкой.

― А Бергман, значит, с семьей оказался нынче в Бельгии.

― Совершенно верно. У вашего дяди, Игоря Давидовича.

― Артур благополучно улетел в Вену и домой. А моя сестра, Юрий Иванович, ещё здесь? – не без горькой иронии спросил Генрих Львович.

― Сестра с мужем здесь. Но я вам заявляю совершенно серьезно, вас с сестрой будут трясти. Мартынов после покушения на него со стороны водителя вашего отца заставил полковника Барсина официально открыть уголовное дело. Поскольку водитель был вместе с Артуром Львовичем, а он в связи с вами, то вы все значитесь среди подозреваемых лиц в убийстве отца, организации покушения на следователя при исполнении и попытке помешать следствию. На счастье Анны Львовны у неё на излечении находятся весьма влиятельные люди из городской думы и окружения губернатора. Но Мартынов будет стараться прижать её к стенке. С вами же, Генрих Львович, он будет действовать грубее. Я советую вам взять хорошего адвоката по уголовным делам и желательно не из вашего окружения, а постороннего, но сильного. Вы, Генрих Львович, как я успел вас узнать, человек мягкий, податливый, он вас скрутит и засудит ни за что! Я этих типов знаю. Выскочка. Ему лишь бы выслужиться, начальству свою прыть показать, а до истины ему дела нет.

― А не скажете ли вы, как его начальство смотрит на его прыть?

― В том–то и беда, что начальство он совершенно запутал. Знаете ли, сегодня времена для людей без принципов непонятные. Я никогда не спрашивал себя «Кому служить?» Я всегда служил Истине. «Народу, партии…» это ведь всё пустая болтовня. А Истина – она одна. Но кто не уверен в себе и боится перемен, тот ищет указания свыше. Искать эту самую Истину, или ну её!? А в этом деле Мартынов сумел внушить Барсину, что высокое начальство стоит за ним и заинтересовано… только непонятно в чем!

― Мда… Даже странно как–то. Была семья, был отец, была тайна, но был и центр мироздания! А теперь всё пустота и неопределенность и, как результат, страх.

― Запомните, Генрих Львович, без адвоката вам с Мартыновым встречаться не следует. А он будет стараться именно наедине с вами встретиться и выведать как можно больше.

― Господи! Я сам бы хотел узнать, как можно больше. Юрий Иванович, голубчик, а вы сами-то, что думаете обо всём этом?

Следователь закрыл заиндевевшее окно своего автомобиля, теперь они в интересах конспирации встречались с Генрихом Львовичем в машине следователя и ехали в тихое место, где можно было безбоязненно пообщаться. Он откинулся на спинку сидения, а потом лукаво поглядел на Генриха Львовича.

― Если честно, то… мне кажется, что ваш папенька жив…

― Как… как вы сказали?! – чуть ли не в ужасе воскликнул Генрих Львович.

― Впрочем, мне ещё надо всё хорошо обдумать, взвесить…

― Но я же видел тело… и заключение врача, а потом кремация…

― Ну, знаете ли, Генрих Львович, тело ещё во времена Шекспира умели представлять мертвым, а уж кремация и вовсе ни о чем не говорит, тем более, что вас-то там не было. Ведь не было же вас при акте сожжения?

― Нет.

― И никого не было, верно?

― Не знаю…

― Кроме Аркадия Петровича Бергмана.

― Возможно.

― Ну, вот.

― Вы меня просто пугаете. Что мы имеем дело с призраками?

― Напротив, с живыми и даже очень живыми и расчетливыми людьми. Ну, да не будем забегать вперед, Генрих Львович. Я вас отвезу ближе к дому и прослежу, как вы зайдете к себе в подъезд. А когда окажитесь в квартире, зажгите и погасите на минуту свет, чтоб я понял, что вы добрались благополучно.

― Ха, вы становитесь не только моим следователем, но и моим преданным телохранителем! А что, действительно всё так опасно? – доверчиво спросил Генрих Львович.

― Эх, Генрих Львович, как гласит русская поговорка: «Бойся собаки спереди, лошади – сзади, а дурного человека – со всех сторон». Ну, прощайте. Подайте знак, как уговорились.

7

Раввин Эзра Гур широко распахнул двери перед гостями.

― Проходите, не стесняйтесь. Шай проходи к столу, Номи и Арье, прошу. Сегодня праздник Хануки и шабес или шаббат, как вам привычнее, одновременно.

К гостям вышла нарядно одетая супруга Эзры госпожа Сара в сопровождении детей Геулы, Деборы и Ионатана.

― Здравствуйте, проходите. Очень рада, вы Номи? Очень приятно, а вы Арье? Проходите, чувствуйте себя как дома.

― Арье, – подошел раввин Эзра к гостю,– я рад, что вы здесь. Я пригласил семью доктора Шапиро и ещё одного нашего друга, все говорят по-русски, чтобы вы не чувствовали себя в одиночестве. Прошу вас, проходите к столу.

Арье меж тем, напряженно рассматривал раввина, словно хотел проникнуть внутрь его мозга и узнать все тайны, в том числе Божественного промысла. Он медленно последовал за хозяином.

По середине большой гостиной был накрыт белой скатертью длинный стол с пластиковыми тарелками и ножами, но красивыми и достаточно дорогими, так, что Арье вначале признал пластиковые тарелки за фарфоровые. На столе уже стояли разнообразные салаты всех цветов радуги. Подоконник большого окна был украшен менорой с шестью свечами. Раввин поглядывал на часы, чтобы не пропустить время зажигания субботних свечей и седьмой свечи праздника Хануки.

Арье оглядывал всё и всех с любопытством и некоторым недоверием. Он был поражен отношением к нему, совершенно незнакомому, к тому же пожилому человеку, со стороны этого молодого и неугомонного раввина, впервые встретившего его всего несколько дней тому назад. Естественное недоверие, испытанное к нему в первый день их встречи, груз воспоминаний, сомнений, тревог, всё это мешало ему, Арье Бен Давиду, расслабиться и принять мир таким, каким он ЕСТЬ. ЕСТЬ здесь, а не там, в его прошлой жизни. Эзра метался из стороны в сторону, принимал гостей, со всеми здоровался, со всеми улыбался, никого не оставлял без внимания.

Пришла семья доктора Шапиро, психиатра их городской больницы. Что–то знакомое мелькнуло в этих лицах. Седой полный мужчина, в болотного цвета костюме и подходящем галстуке сразу ориентировал на европейское происхождение. Его жена не уступала мужу по габаритам и была одета во всё черное, что не могло скрыть, разумеется, то, что она желала скрыть. На пальцах её рук Арье заметил довольно крупные бриллианты. С ними на праздник пришла миленькая девочка возраста Шая, может на год младше. Наконец, прибыл господин Мордехай, от которого исходил легкий запах вина и веселья. Он притащил с собой старый аккордеон и сразу, раскрыв футляр, выложил его на диван, словно оружие, готовое к бою. Потом появились какие–то дети, как оказалось, соседские. И, наконец, пришла ещё пара относительно молодых людей, которые держались очень стеснительно. Всего же собралось человек двадцать. Все говорили одновременно на русском и на иврите, в гостиной стоял гул, пока раввин не собрал всех и не предложил зажечь седьмую свечу праздника на светильнике. После молитвы и процедуры зажигания огня все расселись по своим местам.

― Дорогие наши гости,– встал Эзра с бокалом вина,– мы празднуем сегодня праздник освобождения в декабре 164 года до нашей эры земли Израиля от греко-сирийских войск и возвращение Храма евреям! Маккавеи выбросили из Храма всех идолов и освятили его заново. Как вы знаете, для освящения Храма могло использоваться только кошерное масло. Однако, собираясь вновь посвятить Храм Богу, Маккавеи обнаружили, что у них масла хватит только на один день, а для изготовле6ния нового им потребуется восемь дней. Они зажгли то, что у них было и, к своему изумлению, обнаружили, что это масло горело целых восемь дней!

Он рассказывал увлеченно, бокал с красным вином в его руке летал, с риском для окружающих, быть облитыми ароматным напитком, но Эзра не обращал никакого внимания на взгляды гостей и с энтузиазмом продолжал, – Итак, дорогие мои, первый в истории зафиксированный энергетический кризис был разрешен с помощью божественного вмешательства!

Тут все зааплодировали раввину, и он предложил выпить вина за божественное присутствие.

― А вы знаете, что означает слово Ханука? – воодушевленный беседой спросил Эзра,– Ханука – это «посвящение». Оно состоит из двух слов: первое «хану», что означает «они сделали привал», второе слово означает число 25. Название праздника включает в себя его дату: Маккавеи устроили отдых от битвы 25 дня месяца кислев.

Все слушали раввина заворожено, поддавшись его темпераменту и умению увлекать слушателей. Даже пожилой Арье, казалось, увлекся рассказом Эзры.

― А теперь мы приступим к трапезе, но не раньше, чем я объясню, почему застолье предписано всё же в Пурим, а не в Хануку. Наши мудрецы говорят так: празднуя Пурим, мы отмечаем отмену решения об уничтожении наших тел. Поэтому разделяем радостную трапезу, чтобы доставить удовольствие нашему телу. В Хануку же мы избежали разрушения наших душ! Поэтому, мы читаем молитвы, зажигаем свечи и радуем наши души! Но, дорогие мои, поскольку сегодня вечер святой Субботы, то мы соединяем наши молитвы и радуем с субботней трапезой и тело, и душу, и нашего Создателя. Начинайте кушать, господа.

Из кухни понесли горячие дымящиеся картофельные «латкес», подносы с запеченной курицей, большие блюда с запеченным карпом и прочие яства, которые с самого утра готовила Сара.

Неожиданно и громко в кармане доктора Шапиро зазвонил мобильный телефон.

Он с напряженным лицом выхватил его и поднес к уху.

― Слушаю!

8

Следователь Мартынов вернулся домой уже затемно. Вовка, сын, шмыгнул в свою кровать, пытаясь избежать встречи с отцом.

― Стой! Куда? – остановил его папаша.

― Я спать хочу, – проканючил Вовка.

― Врешь! Ведь телевизор, гад, смотрел!

― И смотрел. Мамка разрешила, а ты чего теперь?

― Ишь ты, разговорился! А где мамка-то?

― Пошла к подруге. Ну, я спать пошел.

― К какой подруге?

― А мне почем знать.

― Хорошо. Не твоё дело. А уроки сделал?

― Сделал, сделал… Я спать хочу…

― Ну, иди спать.

В это время раскрылась дверь квартиры и в прихожую влетела Вера Васильевна с большой сумкой и навеселе.

― Ты где была?! – несдержанно почти выкрикнул Андрей Степанович.

― А ты, потише! Ребенок, небось, спит! – она чуть не упала, споткнувшись о домашние тапочки у вешалки.

― Да ты пьяна! – с брезгливостью воскликнул Андрей Степанович, – Где была?

― Потише! У Светки была. У ней муж из загранки вернулся… Они бутик открывают! Навёз тряпок… уй юу юуй!

― А почему пила?

― А потому, что мой муж не может меня и половиной побаловать, чем её мужик может! Понял? Половиной! Да какой там половиной! Если бы ты хоть в постели был нечто, то ещё, куда ни шло, а так только на треть! Ха… вон, смотри… – она раскрыла сумку и вывалила прямо на пол содержимое. Там были юбки, блузки, даже наборы тонкого женского нижнего белья и цветные колготки.

― Господи, из-за тряпок-то… – он с досадой махнул рукою.

― А ты помолчи, пенек деревенский! Сегодня, какой век за окном? И где мы живем? В деревне твоей Сиськино?

― Сяськелево.

― Ещё хуже! Мы в столице живем, модном, современном, культурном центре мира, Санкт Петербурге! Дурень ты, Андрюшенька! Смотри вокруг, учись моде, манерам, умению жить и деньги делать. А не то всю жизнь проживешь сибирским валенком,– она прямо с пола ногами протолкнула все барахло, что сама же вывалила на пол в маленькую гостиную и, покачиваясь и весело улыбаясь, стала прямо на месте раздеваться.

― Да куда ты пошел, дурачок? Смотри, как твоя жена в один миг в фотомодель превратиться в таких-то тряпках!

Она надела тонкие прозрачные трусики, открытый лифчик, поднявший её красивые полные груди. Повернулась перед зеркалом. Встала на туфли с каблуками. Прошлась, глядя на себя в зеркале. Прикинула одно, сняла, примерила другое. Короткая красная юбка и яркое трико, обтягивающее и открывающее грудь, и красные же туфельки на высоком каблуке действительно превратили её в очень привлекательную молодую женщину.

― Андрей Степанович! Иди-ка, глянь на свою жену! Может хоть сейчас в тебе проснется желание!

Но Андрей Степанович уже спал в супружеской постели, подложив кулачек под щёку, как привык с детства, и видел прекрасные сны. Вера Петровна грациозно прошла в спальню, постукивая каблучками по паркету, но увидев мужа спящим, зло сплюнула в сторону и вернулась к своим тряпкам.

«Что ж, придется самой пробиваться к наслаждениям. И чего я за этого деревенского дурачка вышла? Отец всегда говорил, «Ума нет – считай калека». Но ведь «человек не орех: сразу не раскусишь». Упустила я принца своего ещё двадцать лет назад… Ах, не так мне с ним надо было себя вести…» Она прикинула на себя ещё вещицу, другую, подошла к зеркалу, близко присмотрелась к первым едва заметным морщинкам, покачала головой и переоделась окончательно в тонкую ночную сорочку.

― Андрей! – позвала она уже в постели, потом легонько толкнула мужа в спину,– Андрей, проснись, дело есть. Андрей!

― М–м–м… Чего?

― Поговорить надо, – ничуть не проявляя жалости к усталому мужу, проговорила она.

― М… завтра… я спать хочу…

― Нет времени спать, дела нужно делать! – сердито произнесла Вера, и села на кровати.

― Ну, чего там?

― Я на работу устроилась, в мэрию, как и говорила. Хорошо старые связи сохранились. Так вот, надо давить на твоего Барсина, пусть активнее этим делом займется. Пусть людей тебе даст, назначит тебя главой группы.

― Ну как, Вера, я могу Барсина заставить…

― Попроси, убеди, докажи. А я со своей стороны позабочусь…

― Как, Вера?

― Не твоего ума дело! – улыбнулась она сама себе в темноте, – но дело это надо закончить. Очень оно мне не нравится, дело это. Ладно, завтра же поговори с Барсиным, понял?

― А если нет, ну, то есть, ничего не получится?

― Получится. Ты поднажми со своей стороны, а я со своей, вот и получится. Всё, спи.

9

Вечер, через несколько тревожных минут, продолжился к удовольствию всех. Оказалось, что просто звонил дежурный врач из больницы и просил консультации по поводу одного острого случая на отделении. Доктор отошел для разговора в сторону, а когда вернулся, пояснил.

― Это с моего отделения, я как заведующий являюсь главным консультантом. А вообще у нас сын в армии в боевых частях, поэтому всегда ждем от него весточки… не без тревоги…

Атмосфера снова стала самая раскрепощенная, теплая, словно встречаются на радостях старые друзья или просто давние хорошие знакомые, любящие друг друга люди! Арье не мог поверить, что чувствует то же, что и все. Именно это его настораживало, даже пугало. Ведь не могут же, в самом деле, чужие вести себя как свои. Даже свои никогда не позволят себе слишком уж расслабляться со своими, а тут… Нет, тут что–то не то, что–то очень непонятное и неведомое, даже обманчивое… Он не мог поверить, прожив долгую и напряженную жизнь, правда, в другом месте, что может быть такое искреннее веселье, такое откровенное единение людей вокруг одного стола, по поводу одного тысячелетней давности праздника! Такое бесхитростное общение и отношение без разницы в возрасте и регалий всех со всеми. Ему было трудно поверить ещё и в то, что здесь все честны с ним и самими собой. Ибо человек должен быть честен, прежде всего, перед самим собой. И то добро, что творит этот молодой раввин действительно искреннее, настоящее, исходящее из его сердца, а не покупное, оплаченное кем–то и за что–то, как это было привычно в его прошлой жизни!

«Добро наказуемо!», – припомнил он почему–то слова Шалом-Алейхема и усмехнулся.

«Может он отчитывается лишь перед своим невидимым и неслышимым Создателем, и потому ему легче?» задавал себе вопрос Арье. Это была их вторая встреча с этим молодым человеком, служителем Бога. Но черная сутана его никак не соответствовала его радости жизни и нескрываемому темпераменту. Арье встречал людей жреческой миссии, все они представлялись более важными, напыщенными, замкнутыми и очень мало думающими о своей пастве. Но тут в этой стране всё было, на первый взгляд, наоборот, непонятно и непривычно для Арье, нового переселенца из одного угла планеты в другой.

― Арье, вы разрешите, извините, что только по имени, но у нас так принято, я хотел бы передать вам привет от Аркадия, вот его телефон. Он просил сообщить, что с ним всё в порядке и он к вашим услугам в любую минуту.

― Спасибо. Я знаю про имена. Может так и лучше.

― Позвольте вас познакомить с доктором Шапиро. Он старый друг моих родителей. Пожалуйста, я оставлю вас вместе.

Доктор Шапиро дружелюбно протянул Арье руку. Они побеседовали минут пять, не больше, как Арье заметил странное поведение своего сына. Шай забился в угол, обхватил голову руками и однообразно раскачивался как талмудист на молитве. Номи в тоже время разговаривала с хозяйкой дома, и никто не обращал внимания на Шая. Арье, встревоженный, резко прервал беседу с доктором и бросился к сыну. Врач поспешил за ним.

― Шай, дорогой, что случилось? – с неподдельным ужасом спросил мальчика отец.

― Мне страшно, Аба… Здесь много страшных людей… забери меня отсюда… – он не переставал раскачиваться.

Арье беспомощно оглянулся, ища глазами жену. Доктор меж тем наклонился к мальчику.

― Успокойся, малыш, – очень мягко произнес доктор Шапиро,– дай мне руку, и пойдем со мной, я тебе хочу рассказать что–то. Вместе с папой и мамой, пожалуйста.

Шай не глядя на него, поднялся, но руки не подал. Они прошли в соседнюю комнату, закрыли дверь. Доктор уселся на диван и усадил рядом с собой мальчика. Номи и Арье устроились на стульях.

― Тебе очень плохо, Шай, правда?

Юноша кивнул.

― А ты знаешь, что это проходит? Да, да. Я специалист, врач, и я занимаюсь этими проблемами. Ты мне веришь, что тебе будет лучше?

Прошло несколько секунд молчания. Юноша не отрывал глаз от пальцев, которыми бессмысленно ковырял обивку дивана... Молчал и Арье. Но на его лице читалось страдание, будто ужасная тяжесть сдавила ему грудь. Номи сидела, напряженно сжав губы и сцепив пальцы рук, наблюдая за всеми.

― Что тебе мешает большего всего, Шай? – пытаясь заглянуть ему в глаза, спросил врач.

― Что я ничего не могу делать. У меня ни для чего нету сил…

― Так вот это как раз, дружочек, дело поправимое,– воскликнул врач и похлопал Шая по колену,– тебе нужно просто пару раз в день пить чашечку черного кофе, эспрессо или обычный. Непременно попробуйте, – обратился он уже к родителям, поднимаясь с дивана, – сегодня уже поздно пить кофе, не сможешь спать ночью, а вот завтра обязательно попробуй. Ну и конечно все таблетки, что тебе твой доктор предписал. Я уверен, всё будет хорошо.

― Не будет… Я не пойду больше к тому доктору!

Врач остановился на полпути и настороженно вновь посмотрел на ребенка.

― Почему же, Шай?

― Она думает, что я… сумасшедший… она сказала это… сказала родителям, что я сумасшедший и соседям… Я не пойду к ней больше.

― Ах, вот как! Но ты ведь нет.

― Нет. Мне плохо… а она думает…

― Хорошо, Шай, я тебя понял. А если я предложу тебе другого доктора, пойдешь к нему?

Шай пожал плечами.

― Значит, я подумаю и попрошу одну очень хорошую девушку, доктора, чтобы она встретилась с тобой. Договорились? А теперь я рекомендую вернуться домой, Шаю немножко мешает большая компания.

Они вышли из комнаты. Доктор обратился к Арье, пожимая руку на прощание:

― Я вас очень и очень понимаю, Арье, но уверяю вас, всё ещё станет лучше, вам нужно только больше терпения. Терпения! Совланут на иврите, – тут он лукаво улыбнулся и, отпустив его руку, спросил,– выписать вам несколько таблеток Совланута?

Его шутка раздосадовала Арье до злости. Он едва сдержал себя от грубости в адрес этого добродушного и все же несколько напыщенного доктора. Он скрипнул зубами, сжал кулаки и резко развернувшись, проследовал без слов к сыну.

10

Артур смотрел из окна своей квартиры в Бруклине на поземку, гонимую по асфальту улицы холодным зимним ветром Нью–Йорка. Не укладывались в голове все события что пронеслись и случились с ним с молниеносной быстротою. На днях он, наконец, получил сведения от брата Генриха из Петербурга, которому звонил, чуть ли не каждый вечер после своего благополучного бегства и которому был обязан своим спасением. Отчасти он был обязан спасением от лап Мартынова и частному детективу Юрию Ивановичу, который очень смекалисто рекомендовал ему не пользоваться Мерседесом брата, и отвез его лично в аэропорт Пулково. По дороге в аэропорт он поведал детективу о встрече с таинственной незнакомкой в день его прилета, о чем молчал всё это время. Она, как оказалось, после смерти отца, то есть своего пациента, сразу уехала в Москву, а затем улетела в Америку.

― Почему вы не рассказали о вашем столкновении с ней никому, особенно, когда поняли, что она-то может и есть убийца? – обратился к нему частный следователь.

― Я… поймите меня правильно, как же это объяснить!

― А как можно проще, то есть как есть, Артур Львович. Я вас понимаю, вы сейчас в самой стрессовой ситуации, которую любой писатель детективов нарочно не придумал бы. Жизнь ваша, можно сказать, висит на волоске и ничего–то не ясно сейчас, кроме одного, что вам грозит опасность ареста и черт знает каких ещё перипетий.

― Вы, уж извините, не запомнил вашего имени…

― Юрий Иванович.

― Юрий Иванович… совсем меня запугать хотите! Я ведь действительно боюсь … неизвестного…

― Ну, так расскажите.

― Что?

― Про ту девушку.

― Черт, какой длинный светофор…

― Начнете рассказывать – время сократиться.

― Хорошо… Собственно, рассказывать–то нечего. Утром я прилетел, пока выгрузился, то да сё, только в полдень оказался в городе. Побродил по Невскому, заглянул в Дом книги, другие магазины, прошел до площади Искусств, вдохнул воздух юности, там мои друзья жили стена в стену с Малым оперным. Потом заглянул в Русский музей. С детства любил его больше Эрмитажа. Потом поел в «Бродячей собаке» и на метро прямо в сторону родительского дома. Вы понимаете, Юрий Иванович, какое это совпадение вышло! Ведь ужасное совпадение! Прибудь я раньше хоть на час, на два, отец был бы ещё жив! А так и его не спас и сам в подозреваемых… А вы то хоть мне верите?

― Верю.

― Она вышла, не ожидая меня увидеть, и испугалась, но… знаете, не таким испугом, словно совершила только что нечто ужасное, ну, как убила кого, а таким испугом виноватым, то есть стеснительным, ну, что ли, извиняющимся, что не может проводить меня в дом и ничего объяснить. Вы понимаете, Юрий Иванович? Меня тогда ведь эта полуулыбка ужасно как поразила! Я говорю плохо по-русски, да? Вы не поверите, там, в Америке ведь только по-английски общаюсь, так привык, что русский стал забывать.

― Да нет, Артур Львович, ваш русский прекрасен, продолжайте. Мы уже скоро приедем.

― Это всё. Ей, Богу! Она ушла, я замер, провожая её взглядом, дверь захлопнулась, и без ключа я не мог попасть в дом. Звонил, звонил, никого. Тогда позвонил брату Генриху, и он приехал. Всё как на духу, Юрий Иванович. Да и зачем мне врать? Что я, в самом деле, мог отца убить? Хотя по Мартынову – мог.

― В том–то вся и закавыка, Артур Львович, что по Мартынову могли. Он просто даже не сомневается в этом, а то, что водитель вашего папеньки задавить его хотел, так это только подлило масла в огонь. Теперь он уверен в вашем злодействе и что вы именно хотели его уничтожить, чтобы следы замести.

― Да какие же следы?

― Его, Мартынова, догадка, или только даже одно подозрение. Ну, вот, приехали. Выходите степенно, не спеша, идите солидно, прямо к администрации, просите кого надо, но спокойно, без нервов. Успеха вам.

Детектив быстро развернулся и уехал. Артур вспомнил, как его охватила дрожь и страх с исчезновением этого человека. Он излучал спокойную уверенность и чувство безопасности с ним рядом.

Артур отошёл от окна. Он мучительно пытался сложить всю мозаику вместе. Кое-что ему казалось понятным и логичным, но на белом фоне общей логики произошедших событий, это были маленькие островки большого запутанного, даже загадочного сюжета. Неожиданно резко зазвонил телефон. Артур взял трубку.

― Я слушаю.

― Артур! Братик! Это я, Генрих! У тебя всё в порядке?

― Спасибо, да. Как вы там?

― Не бойся, Артур, тебя не будут разыскивать через «Интерпол»! Я узнавал! – Генрих Львович кричал в трубку, так что Артуру пришлось отодвинуть свою подальше от уха, – в конце концов, ты не совершил никакого преступления, и никто не пострадал.

― Я знаю, спасибо. Я тоже узнавал у местного адвоката. Он считает, что вряд ли русская полиция предъявит мне претензии. В любом случае здесь они не могут меня арестовать.

― Ну и хорошо. У нас всё в порядке. Будь здоров.

Генрих прекратил беседу довольно резко и Артур заключил, что брат просто не хотел расспросов и объяснений о своем положении и новостях, вероятно, опасаясь прослушивания телефонов. Но, что действительно там происходит, он желал знать с необыкновенной остротою. Кто была эта сиделка, оставившая отца в последнюю минуту? И что, в самом деле, говорила эта её смущенно-загадочная полуулыбка? И почему и что там произошло? Он отошел от окна и взял в руки альбом фотографий. Он сработал его десять лет назад.

«Боже, уж десять лет минуло?» удивился он, переворачивая страницы,–«Ого! С ума сойти! Но не идёт из головы эта девушка! Какой тип! Какое благородство черт…»

Он ясно помнил в свете туманных фонарей петербургского декабрьского вечера большие испуганные глаза, тонкий прямой нос и бледно алые губы на беломраморном чуть удлиненном и печальном лице!

«Черт! Словно удачный снимок, что запечатлелся в памяти, как на фотопленке, сделанный неожиданно, с натуры, без подготовки, случайно!».

О, да, ХХ век вознес искусство фотоснимка до небес! Хроника войны и хроника мира! Полеты в космос и дикая природа. Победы в спорте и поражения в личной жизни! Взлет и падение звезд и героев. И почти до рембрандтовой высоты вознес мастерство фотопортрета!

11

Солнце разбудило Арье неожиданно ярким светом. После нескольких дней проливных дождей, вдруг наступил настоящий весенний денек, теплый и ласковый. Арье поднялся с постели, потянулся, расправил затекшие члены и осмотрелся. Он всё еще не мог привыкнуть к перемене, произошедшей с ним. Особенно же потому, что она произошла в одночасье! В той, прежней его спальне всё, всё было иначе! Пространство от постели до окна, да и сама огромная четырёхспальная постель! И вид из окна был иной. И звуки радио другие. И мелодии совсем не те, что здесь. А главное эта непонятная речь! Господи, разве есть такой язык на земле?! А он есть. Он возродился из пепла, вернее сошел со страниц великой Книги, Книги Книг! Но Господи, как ему, Арье, теперь в его годы преодолеть эту ментальную и языковую пропасть, чтобы внедриться, нет, в начале, хотя бы только принять и понять эту новую жизнь и обрести, как он и желал Свободу, то есть пройти Катарзис, а с ним и Возрождение!?

Он застал Номи на кухне, очень скромной, но светлой и опрятной, как и сама её хозяйка. Впрочем, Номи, была чернокудрою в детстве, и только сейчас волос её побелел, несмотря на достаточно молодые ещё годы.

― Доброе утро, дорогой! – она произнесла это на иврите, очень медленно почти нараспев, чтобы он понял.

― Доброе утро, жена! – ответил он на том же языке, со счастливой улыбкой,– я сказал правильно? – продолжил он уже на своем родном.

― Не просто правильно, а замечательно правильно! – она подошла к нему и обняла теплыми влажными ладонями его голову и посмотрела в глаза своими печально темными глазами.

Ему показалось, будто они омыты слезами. Но именно её глаза оставались неизменными и неподвластными времени! Они оставались такими же прекрасными, большими и глубокими, и необыкновенно грустными, какими он их запомнил на всю жизнь при их первой встрече, когда Номи была совсем ещё молоденькой женщиной, с острым нарывом ненависти к жизни внутри неё.

― Я готовлю завтрак, Шай ещё спит. Ты иди, займись своим привычным утренним моционом, а потом мы все вместе будем завтракать.

― Может, я могу помочь? Я могу ещё на что–то сгодиться.

― О, я это знаю! Но я уже почти всё приготовила, салат нарезан, хлеб теплый, блинчики ждут вас. Иди.

Он прошел в ванную. Всё в ней было не так. Не только скромнее, чем то, что он оставил, а просто бедно! С этим ему, привыкшему к другим стандартам, было очень трудно смириться! Тут нужно понять ментальность человека, попавшего в совершенно незнакомый ему мир, пусть даже по собственному молниеносному желанию! О, да, желание и решение было принято молниеносно! Но… О, вот тут и начинается увертюра трагедии!

«Свобода истинная, настоящая, это ведь свобода духа! Это освобождение от меркантильных навязчивых привычек и победа над собой, важнее которой, по словам Сенеки, нет ничего!» – размышлял про себя доморощенный философ Арье Бен Давид, растирая себя полотенцем после холодного душа.

Шай, разбуженный матерью, с отрешенным лицом прошел в ванную комнату. Арье уловил, что на его приветствие он не отреагировал, а только ещё больше потупил взгляд и съежился. Он замер с тяжелым сердцем, всматриваясь в уходящую тень ребенка. Он словно пытался одним взглядом окинуть и постичь этот новый и неведомый ему мир. Он знал, зачем он здесь. Ему припомнились известные слова Талейрана: «Бойтесь первого порыва души, потому, что он, обыкновенно, самый благородный». Он не испугался этого порыва. Он откликнулся, пошел у него на поводу, словно решил родиться заново!

И теперь он здесь, в Израиле, в совсем другой жизни. Он спрашивал себя: кто этот мальчик, ради которого он здесь? Он не знал его. Он знал только, что он, Арье Бен Давид, его отец. Отец! Это не просто слово. Это целое понятие. Целое представление! Если, конечно, у представителя есть, что представить. Он усмехнулся своему каламбуру. Но тут же целый вихрь кошмарных мыслей поднялся в его душе. Что это он, в самом деле, позволяет себе святотатствовать! Какой такой он родитель?! Никакой он не родитель и никогда им не был! Не был!!! Никому не был! Ему вдруг захотелось выть! Выть, как побитой собаке! Прилюдно! На площади! Поджав хвост и пряча глаза! В душе его бешено пылал огонь самоосуждения! Но к черту все покаяния и самобичевание, если они ни к чему не приводят! А НАДО ведь что–то делать! Но что?! Что, Господи!?

12

В квартире Артура в Бруклине зазвонил телефон. Артур с опаской посмотрел на стрекочущую трубку. Наконец, решился ответить.

― Алло! Это Артур Львович у телефона?

― Да, я.

― Добрый день, Артур Львович! Узнаете меня? Говорит адвокат Бергман. Я звоню вам из Антверпена.

― Да, да! Я узнал Вас, Аркадий Петрович! Спасибо. Очень рад слышать.

― Я тоже, однако, Артур Львович, вы сейчас стоите или сидите?

― Стою.

― Тогда сядьте. То, что я собираюсь вам поведать, требует устойчивого положения тела.

― Я сел… А в чем… собственно дело? – побелевшими губами слабо произнес Артур, усевшись на диван. В его мозгу уже замельтешили мысли об аресте, о высылке его из США, о выдаче его в Россию по обвинению в каком ни будь сфабрикованном преступлении.

― Наберите воздух. А теперь я вам скажу правду – ваш отец жив!

― Жив?

― Да, жив. И проживает в Израиле под другим именем и фамилией. Как вы себя чувствуете, Артур Львович?

― Да вроде, ничего… Даже… я рад за него…

― Очень хорошо, что рады, значит вы добрый человек. Теперь я вам поведаю ещё кое–что. Ваш отец, как бы, не совсем спятил, а ему нужен был этот шаг, в смысле со своей смертью и сожжением, чтобы уйти из той его прошлой жизни и начать новый этап! Он пожелал соединиться со своим младшим сыном, который, проживает в Израиле и которому сейчас четырнадцать лет. Иными словами у вас есть ещё один брат, так сказать, от другой матери. Вы меня слышите?

― Слышу… да… Но я в этой… как это сказать, в полнейшей растерянности!

― Я вас хорошо понимаю, Артур Львович! Я никогда не одобрял образа жизни вашего отца, и он это знал, но это данность.

― Значит, у меня появился брат?

― Да, поздравляю! – в голосе адвоката прозвучала ирония.

― А как Генрих и Анна отреагировали?

― О! Тут есть проблема. Я пока не посвятил их в тайны двора вашего папеньки, но… это надо будет сделать в ближайшее время. И желательно не по телефону… – он помедлил,– Мне есть сообщить вам ещё один факт… ммм… Ну, одним словом, ваш брат не совсем здоров.

― Что–то случилось с Генрихом!?

― Речь не о Генрихе, речь идет о вашем новом брате.

― Он инвалид?

― Нет, но у него душевное расстройство.

13

Шай опасливо озираясь, вышел из дома. Стоял январь. Темнело рано. Днем ещё проблескивало солнце, но ночью начинался дождь , который шел до утра.

Юноша вышел из подъезда и направился, в буквальном смысле, куда глаза глядят. Он не знал, куда хотел пойти. Он вообще ничего не знал. Он не понимал, что с ним происходит! Совсем недавно он ходил в школу как все, в кино как все, в кружок шахмат, на плавание и вдруг… Что это? Почему?! «Почему на меня все смотрят так странно? И в классе, и в кружке? Даже учителя смотрят на меня так… так… странно будто я украл что–то. Но я ничего не крал!» Он действительно не помнил, чтобы у кого– то, что то брал без спросу, не то что воровал. «Я не помню… Нет, не помню, чтобы я что–то украл вчера… Да и было ли это вчера? Было ли?! А ведь… кажется… было… Но что там было?» Он вспомнил, что вчера ходил в школу. А там над ним смеялись дети… и учителя! «Почему они смеялись надо мной? Может, я был немножко неуклюж?.. Или что–то сказал не так?.. Почему? А они всё смотрели на меня так странно, так страшно… И я убежал с уроков… Но дома, когда открывал дверь, я почувствовал, явно почувствовал, как сосед заглядывает мне через плечо, чтобы узнать код сигнализации нашей квартиры. Я видел его глаза… такие страшные… Почему меня никто не любит? Я дурно выгляжу? Я очень плохой? Да, плохой, никому не нужный… Мне нужно измениться! Да, это правильно. Вот и мой друг Алекс говорит то же самое. Где ты, Алекс? А, вот ты где… Ну, пойдем погуляем, вместе в лес … Хорошо? Ну, почему ты молчишь? Вот и ты не желаешь разговаривать со мной! Да, да, ты прав, прав! Я хочу измениться, но как?! Как, Элоим?!»

Шай шел быстрым шагом по улице, бледный, возбужденный, размахивая руками.

«Ты говоришь я должен стать американцем? Да, они вежливые, там культура… там люди улыбаются. Да, я хочу стать американцем. Вот сейчас я постригу волосы… и стану… Что? Ты смеешься? Почему? За что ты ненавидишь меня?! Эй! Где ты? Куда ты пропал? Опять один. В лесу… Как холодно… и страшно! Где я? Мне страшно… Зачем так жить? Элоим! И этот тип, что появился у нас дома… Зачем он мне? Он сумасшедший… Он смотрит на меня такими страшными глазами… Я боюсь его! Алекс! Има! Има! Мне страшно… Я боюсь…»

К полуночи его нашли в эвкалиптовой роще недалеко от дома холодного, голодного, промокшего до нитки.

14

Он помнил Жанну, а теперь Номи, тонкой, хрупкой девочкой, с большим еврейским носом, и темными выразительными глазами, приехавшей покорять балетные подмостки большого города. Господи, как же она была наивна! Приехав из сибирского городка, с чистой ещё экологией духа, она верила, что её талант сразу заметят, что Великий балетмейстер лично протянет ей свою благородную руку и выведет примой балериной на Большую сцену. Она была бесконечно легка, необыкновенно пластична, очень музыкальна, несомненно, талантлива и столь же простодушна! Она не понимала, со своими сибирскими мерками, что постель, это не только место для её личного ночного отдыха, но и место расплаты за своё увлечение, обучение и продвижение с самых первых шажков в этом жестоком мире Большого искусства! Кто из них, этих нежных, хрупких созданий не прошли этого испытания жизнью? Все прошли! И только та, кто выдержала, поняла, пережила, и продала свою душу Терпсихоре, та осталась уже без боли и страха пробиваться на высокие подмостки!

Жанна держалась мужественно, шарахаясь предложений преподавателей поучиться иным па де–де в их спальне. Но всему приходит конец. Он нашел её, Жанну, уже сломленной, на грани последнего срыва, на грани самоубийства, о котором он знал не понаслышке. О, как он помнил те свои черные дни и страшные мысли об избавлении! О незамедлительном прекращении неотступно преследовавших его страданий! Тогда его спасла одна девушка, которой он благодарен до сих пор. Он же, встав на ноги, после продолжительной и тяжелой болезни, протянул руку помощи Жанне. Это было пятнадцать лет назад. Да, примерно, так. Но это было там, в прошлой жизни.

Он стоял у окна и всматривался в ночь, словно хотел проникнуть в своё будущее. Этот странный мальчик, называющий его Аба, замкнутый и несчастный, этот мальчик его сын! Сын по крови, хотя он не делал проверок на генетическую идентичность, он знал – Номи, не станет лгать. Это произошло пятнадцать лет назад. Шай родился четырнадцать лет назад. По возрасту и времени событий всё совпадало.

Он приютил тогда Жанну в самый критический для неё момент на своей отдельной квартире в городе. Позже, когда она кое-как оправилась после травмы изнасилования, с которым не смогла смириться, и, как результат не смирения, была отчислена из престижной балетной школы, она сделалась сиделкой у него, мнимого больного. Но, через несколько месяцев её спокойной, даже можно сказать счастливой жизни, она вдруг стала проявлять нервозность, беспокойство, капризность. Она вдруг заявила, что все её родные уезжают в Израиль и ей трудно будет без них и вот она непременно хочет уехать

И вот, спустя пятнадцать лет, она написала ему письмо. Нет, не письмо – послание. Она передала его с посланником, который добился с ним встречи наедине и вручил пакет лично. Это было странно, даже загадочно и несколько романтично. Некоей детективной закваской веяло от этого неожиданного предложения встретиться с незнакомцем, прибывшим из-за границы по поручению некой дамы по имени Номи. Да, так всё ему представили. Однако что–то насторожило его тогда больше, чем душок интриги. Он почему–то поверил в предначертание свыше, хотя прежде никогда не верил Небесам. Развернув дрогнувшими руками листы обычной тетрадной бумаги в линеечку с детским почти каллиграфическим почерком, и, начав читать это неожиданное послание, он вздрогнул и тут же понял, что всё сказанное уже в этих первых строках - чистая правда! И что протрубила его труба и сама Судьба зовет его начать новую жизнь и, наконец, покончить со старой, нелепой, затворнической и, пожалуй, не вполне нормальной жизнью!

15

По вечерам, когда Номи возвращалась с работы из больницы, - она работала медсестрой по сменам, - они втроем шли гулять к морю. Шай, обычно, шёл молча, безразлично глядя в землю. Его лицо с начала болезни как-то быстро стало малоподвижным, и редкая улыбка посещала его, как редкое облачко, проплывающее летом в бездонном голубом небе Израиля. Арье брел удрученный рядом. Номи была единственным человеком, сохраняющим некоторый оптимизм.

Море весною светлое, прохладное, освежающее. Арье любил именно такое море. Он купался уже с марта месяца, когда редкий израильтянин позволит себе сунуться в воду. Средиземное море как раз подходило ему по темпераменту и привычкам, как он полагал. Он ещё не знал, как прогревается это море летом, и что такое хамсин, и что на деле означает засуха.

― Шай, дорогой мой, давай поговорим.

― Аба, я не хочу говорить.

― Ну, объясни, пожалуйста, что ты чувствуешь! Я хочу понять …

― Я не хочу тебе ничего объяснять…

― Шай, не говори так с отцом. Он приехал к тебе из далекого города из другой страны, чтобы помочь тебе.

― Он не может мне помочь!... Мне никто не может помочь!..

Шай сердито вырвался вперед и пошел быстро по песку, оставляя их далеко за собой.

―Номи, Номи! Я просто … я в ужасе! Пойми меня, дорогая. Я всегда знал, ЧТО делать! Когда Реббека, моя первая супруга, была больна и страдала от болей, я делал ей укол морфия, я вызывал лучших врачей города. Я знал, что мне надо делать каждую минуту, каждый час. А теперь я в полной растерянности, Номи! Как мне помочь Шаю!? Как? Я не знаю! Я не понимаю!

Неожиданно мальчик остановился, и когда они поравнялись с ним, то увидели, что он плачет.

― Аба, прости! Я тебя обидел! Я не хотел, но я тебя обидел... Мне плохо…

Арье обнял худенькое тело сына и прижал к себе со всей нежностью, на какую только был способен.

― Может, пойдем, искупаемся вместе? Вода замечательная… Идем,– Арье сбросил одежду и остался в плавках, – Беги за мной, Шай!

Он бросился в прохладную воду, проплыл под водой несколько метров и как дельфин вынырнул уже порядком от берега. Арье замахал руками Шаю , приглашая его присоединиться, но тот безучастно стоял на берегу и, кажется, даже не видел отца. Он тупо смотрел на песок под ногами, на кромку воды, на цветные ракушки, на дохлую рыбу, выброшенную морем из её жизни на берег. На лице его, однако, за маской отчуждения, пробивалось отчаяние! Оглянувшись на мать, молчаливо бродившую со своими мыслями неподалеку и заметив отца, заплывшего довольно далеко и в сторону, он, как был в одежде, стиснув зубы, пошел в воду. Плавать он умел хорошо, посещал кружок в школе. Он упорно шел вперед, и волны били его в грудь, в лицо, словно прочитали его страшные мысли и пытались остановить это его роковое решение. Покуда ноги касались дна он шел, а потом поплыл, с яростью разбивая воду руками. Арье, наконец, обратил внимание на берег. Там не было привычной уже для него печально усталой фигуры Шая, но зато по кромке воды, ломая руки, бегала Номи, указывая куда–то в морскую даль. Обернувшись, отец увидел сына! Волны были ещё не очень высокими, но солнце быстро садилось в воду, и тьма окутывала берег и море.

― Шай, вернись!

Арье быстрыми гребками догнал Шая, ухватил за руку и с силой развернул в сторону берега.

― Я не могу… так… жить!

Они вышли… Номи бросилась к сыну, покрывая его посиневшее лицо поцелуями.

16

Вера Васильевна, подбоченившись, оглядела себя в зеркале.

«В сорок пять баба ягодка опять! А я ещё и не сорок пять, а уже ягодка…– она рассмеялась, довольная собой, но тут же села на край тахты и грустно задумалась,– Эх, батька! Оставил ты меня одну на втором моем десятке… – Вера поднялась и подошла к холодильнику, достала замороженную бутылку водки и налила остатки в рюмку и тут же залпом выпила, подумала, взяла в руки мобильный.

― Светка! Что слышно? Свободна? Может, подскочишь?

― Чего? Тоскуешь?!

― Ага. Ни гроша. Принеси, чего есть. Выпьем, поболтаем. Сможешь? Класс! Жду!

Подруга появилась очень скоро. В модных сапогах, белой короткой шубке и такой же шапке. Сбросив шубу и шапку, она обняла подругу.

― Чего? Опять депрессуха? Вот, держи виски. Финишно. Восемьнадцать лет выдержки. Ну, чё, валяй, наливай. А может, в паб к Толику рванем? Там финишно.

― Там я напьюсь. Плохо будет. Нельзя мне сейчас. Я только что в мэрию вернулась. Мне скандалов сейчас не нужно. Если какие справки документы кому надо сварганить, давай ко мне.

― Ну, Верка, ты умница!

Они сели друг против друга. Налили. Выпили.

― Ты помнишь моего отца? Мне было двадцать один, когда это дорожное происшествие случилось… когда он погиб. Вот он знал, как нужно жить! И как сделать, чтоб красиво жить. Мамаша моя никогда не подходила ему, а я пошла в него. Сегодня у меня с мамашей, по сути, и связи то нет… Ну, давай, за тебя.

― Да чего на тебя нашло, Верка? Мужик что ль того?..

― Да и не мужик он вовсе! Вот батька мой был мужик, так мужик. А ты-то довольна своим бизнесменом?

― Чем–то довольна, чем-то нет. Деньги умеет делать, деловой, не пьёт как дворник.

― А в постели?

― Так себе. Больше о себе думает и засыпает тут же. Но, слышь, Верка, у меня отношения славные с замом губернатора, а? Я его жене услуги всякие поставляю, ну по её заказу, а с ним, вроде как, дружу, но ты ж понимаешь, Вера, никому.

― Светка, ты чего! Могила. А он как?

― Ого! Ради него я могу всё терпеть. Но бабник редкий. Поэтому я держу себя в руках, ну, чтоб не влюбиться. Сама понимаешь, перспектив тут никаких, одно душевное расстройство.

– А вот мой отец был красавец, высокий, всегда загорелый, косая сажень в плечах, настоящий запорожский казак!

― Да помню я. Мы с девчонками как-то весной перед экзаменами, в десятом тогда были, заскочили к вам домой, ну, к тебе, то есть, и вдруг выходит твой батяня из ванной, такой… высокий стройный, с оголенным торсом и играет мускулами… Мы все так и ахнули! А он на нас посмотрел, вот не совру, Верка, каждая бы с ним пошла!

― Да я и сама была в него влюблена! То есть гордилась и о таком же мужике мечтала. Ты, что думаешь, о чем я ночью в постели бредила? Что если б он не моим отцом был, то давно к нему в постель забралась бы! А там… – она хохотнула полупьяно и подала пустой стакан подруге, та налила.

― Да, батька! Как же тебе было удержаться рядом с этакой серой библиотечной птичкой, как моя мамаша! И то, что он, Светка, выбрал себе фотомодель чуть старше меня, так это тоже понять могу. Мужик! А я тогда погуляла… Да ты помнишь, ведь, Светочка! Эти мальчики с машинами и дачами… Жаль упустила Артема. Он сегодня олигарх. А впрочем, черт знает, может он выбросил бы меня через год… Но нет, не выбросил бы! Если пришлось бы, так сама ушла бы с золотым приданным, как батька меня учил.

Вера Васильевна вдруг словно забыла о подруге, подошла к мутному окну с узорами льда, подышала на стекло, потерла теплой ладошкой и в маленьком кружечке появилась улица и серый зимний день. Она сделала снова шаг к холодильнику и криво усмехнулась. Вообще, надо отметить, её лицо было весьма выразительным. Мягкие черты его, светлые глаза, аккуратный носик, полные губы и ямочки при улыбке на щеках, придавали ему, может быть, обманчивую, но теплоту и несомненную привлекательность. Если бы только Вера Васильевна захотела, она смогла бы стать выдающейся актрисой, ибо её лицо было не только выразительным, но и подвижным, словно она меняла маски по необходимости в течение одних только суток. Главным же образом, покоряла всех её озорная, открытая улыбка, с милыми ямочкам, или манящая, интригующая полуулыбка, приводящая пожилых мужчин в смущение, а у молодых вызывающая сердечный трепет и смутную надежду в душе. Как уже упоминалось, Господь не обидел её фигурой и прочими женскими прелестями, а также умом. Ум у неё был криминальный, остро аналитический. Мыслила она мгновенно, быстро подмечала человеческие пороки и слабости, понимала людей достаточно верно, и во всех случаях видела свою выгоду. Впрочем, Вера Васильевна была хорошо образована и начитана, благодаря своей матушке, разумеется, скромной библиотекарше, интеллигентке в пятом поколении. Но, как говорится «и на старуху бывает проруха, и на девку бабий грех». Пристрастилась Вера Васильевна к зеленому змию и не могла оторваться. Любила горькую каплю хоть тресни. От наркоты отстала, хотя и трудно было, а вот алкоголь в любом его виде не могла себе запретить.

― Черт! Пить мне нельзя! Нельзя пить! Ах, да чтоб она горела эта диета и всяческие воздержания! Ещё рюмка не повредит, – она налила, звякнула бокалом о бокал подруги и тут же выпила,– Гулять, так гулять! Да, конечно, могло сложиться и хуже… Помнишь, Свет? Травка, кокаинчик, оргии… актеры, певцы, золотые мальчики. А ведь, если бы не Андрюшенька, убогонький мой, то, пожалуй, и на панель скатилась бы… А он явился, как луч света в темном царстве, тогда после облавы на квартире с наркотой! Такой тихий, светлый, наивный и так посмотрел мне в глаза, так выразительно посмотрел, словно сам Иисус, что я тут же и опомнилась! Ей Богу! Это ведь только деревенская простота так смотреть может! Своими круглыми голубыми глазами в глаза и, не мигая и не отрываясь, с выражением какого–то детского удивления и упрека! Я хоть и пьяна была и травкой обдолбана, а всё равно этот его взгляд запомнила. Он меня тогда прямо из милиции к себе в каморку на проспекте Щорса затащил, и затворилась я у него там в одной комнатенке под крышей. Он меня как соленую рыбу отмочил своим простеньким уходом, заботою, ревностью. Поначалу, даже забавно было, после таких–то тузов и вдруг – деревня! – она отпила глоточек,– Но, однако, упорный оказался. Ревнивый. Никуда меня не пускал с полгода, а потом всё время за мной по пятам топал. А когда отца не стало и с матерью отношений никаких, то он вроде для меня опорой сделался, точно клюка какая. Но замуж за него я зря вышла. И как угораздило!? – она опять нервно подошла к окну и прижало пылающий лоб к ледяному стеклу, – Настоял, упорный черт! А я дурра, расчувствовалась, пожалела… А тут ещё эта беременность четвертая. Три аборта сделала, четвертый побоялась. Ну, и согласилась. И тут же, Свет, ты не поверишь, Артемчика моего встретила! В стального цвета костюме с черной бабочкой и в белом Мерседесе… Ах, я было бросилась к нему, но куда! Старая, беременная, кому нужна?! А сохранила б от него ребеночка, тогда может и захотел вернуться… Пришла я тогда домой, а там мой Андрюшенька блаженный сидит… Господи, настоящий ведь блаженный! Не пьет, не курит, так только для понта, сигаретку одну другую в день выкурит, а о девочках и говорить нечего! В постели – сибирский валенок! Убожество! Я тогда выскочила и бегом к тебе, помнишь?

― Как же, «Спаси, - орешь, - подруга, от моего юродивого! Не могу больше!»

― Да, ты–то вот уже третий раз замужем, и вроде, наконец, нашла себе мужичка приличного, бизнесмена. Да, папка прав был, говоря: «Жизнь прожить – не поле перейти», А я пока шла с ним по полю этому, забот не знала, а когда он ушел – вся жизнь под откос. Блин!

― Ну, ты Верка, это того, привираешь на пьяную–то голову… Если ведь честно говорить, то он тебя и в глаза не видел…

― Нет, он любил меня! Ах, как любил!

― Врешь, подруга! Забыла, как вся в слезах да соплях прибежала ко мне на своё семнадцатилетие от того, что папаша про тебя забыл и не только подарка не сделал, это на семнадцать-то лет!, но даже не позвонил! Забыла?! Ты мне сказки про него не рассказывай. То же и в шестнадцать лет было. Мать твоя тебе устраивала праздники на день рождения, как могла, со стихами да песнями и всегда интересно было, а папаша, ты извини, только собой и занимался! Это ты его теперь, спустя двадцать лет идеализируешь! Хочешь видеть Героем! Своим Кумиром! А он героем никогда не был… извини. Мы с тобой с первого класса подруги, а я его и в школе то на родительских собраниях ни разу не видела. Только мать твоя приходила. А ты шаловливая была, ух, хулиганка! А она приходила и так всегда скромно виновато улыбалась и заступалась за тебя и всегда обещала с тобой дома поговорить. Она тебя любила, а вот ты её нет.

― Верно, говоришь, не любила я её! Ну-ка, налей ещё! И себе! Вот так. Ты, Светка, может и права… да, но мне за неё обидно было, и стыдно даже, почему она такая невзрачная, как серый воробей, и ничем из моды совсем не интересуется! А отец любил меня…

― Врешь, не любил! А что он тебе оставил? Что, скажи? Квартира в центре Питера у твоей матери, а дача так та по закону Катьке остается, вдове его молодой…

― Свет… Свет… Ну, зачем ты так? – чуть всхлипнула Вера Васильевна, – он ведь не думал, что умрет так рано, то есть погибнет… – она с горечью зажгла сигарету и глубоко затянулась синим дымком, уставившись поверх головы подруги куда–то в никуда, – И чего тебе, батько, летать на своей новенькой Тойоте вздумалось?! Лихач! Да, слишком быстро ты перешел свое поле. А ведь мог ещё пожить и подняться повыше, коли не эта странная смерть…»

Она задумалась, и зло посмотрела на пустую рюмку. И вдруг её светлые глаза потемнели и в них сверкнули искры гнева. Светлана даже испуганно отстранилась.

― Вера, ты что? Что с тобой?

― А ведь там было не простое происшествие на дороге!…

― Вера!

―Его ведь убили! И я знаю кто! – выкрикнула она почти уже в исступлении.

17

Жанна забеременела примерно на третий месяц после начала близких отношений с её спасителем Л. Она тут же решила, что не останется с Л. Что лежало в основе её решения? Страх перед требованием покровителя, который, впрочем, был ей мил, во всяком случае, не совсем уж безразличен, избавиться от ребенка? Или страх навредить ему? Неуверенность в приятии им её ребенка в его годы? Любой из факторов мог привести её к решению уехать. Она признавалась себе, что не понимает до конца души своего опекуна. Её чистое сибирское воспитание, книжное, наивное, ограниченное такою же бесхитростною жизнью её семьи, не позволяло ей примириться с тем странным и неприемлемым для неё образом жизни, какой вел Л. И она, молодая непорочная дева, (наплевать на физическое надругательство над нею, в душе–то она оставалась непорочной) – часть этого порока! И, тем не менее, она осталась с ним, пусть даже временно. Хотя у неё был свободный выбор. Именно это, наверное, удержало её от немедленного ухода. И неважно куда. Ведь всегда, если тебе дают беспрепятственно уйти, можно найти куда.

Она с робостью и интересом вглядывалась в своего пожилого любовника, ища в его глазах ответ, который он и сам не мог бы ей дать. Ответ на вопрос: почему они вместе? Почему всё так? Почему нельзя жить обычными признанными семейными отношениями? Ему с ней, например? Притом, что она знала, что он уже был женат дважды, и что у него трое взрослых детей. Но, с другой стороны, почему же обязательно нужно жить точно как все, как принято? Почему нельзя жить и иначе? Вольно, свободно, именно, как живут они!

Доктор А., личный придворный доктор её покровителя Л., такая серьезная и обаятельная, вдруг однажды предстала перед нею, Жанной, к её испугу и изумлению, в абсолютно иной ипостаси, в совершенной прекрасной своей наготе! И она, Жанна, впервые погрузилась в неведомый ей мир плотских наслаждений, и впервые испытала любовь втроем, о чем в прошлом не могла даже представить, даже помыслить, даже… И… она осталась жива! Она, может быть, не испытала в первый раз того удовольствия, какое испытывали А. и Л., но и не сгорела от стыда. Конечно, она была ужасно робка, скована и заторможена, как и положено всякой непорочной деве, но всё прошло красиво, словно в сказочном сне, и, тем не менее, она с трудом заснула в ту ночь и ей снились страшные, болезненные сны. Ей пригрезилось изнасилование, которое произошло под самым благовидным предлогом и в лучших манерах. Она ясно помнила каждую детальку! Уже оказавшись в дорогих комнатах обставленных шикарной мебелью под старину, у самого края постели вдруг, постигнув, для чего её сюда привезли, она отказалась, запротестовала, пыталась бежать, но прозрение пришло слишком поздно, её протест выглядел жалко, беспомощно, наивно. Её кавалер, начальник театра, уже не мог обуздать свою страсть, а, впрочем, вряд ли хотел, но её взбрыкивания в самый кульминационный момент, привели его в бешенство, показались оскорбительными, он ударил её наотмашь, повалил на постель и грубо, без нежностей и сантиментов лишил девственности. Ей было больно! Больно и страшно! И стыдно! Она рыдала! Он же остался разочарованным, раздраженным, разгневанным. Неделю она отлеживалась на своей койке в маленькой квартире, что делила с подругой в наем. Потом пришла в дирекцию и всё рассказала. Её выбросили на улицу и пригрозили жестокой расправой, если она вздумает пожаловаться в полицию. Вслед за ней выбросили и её документы. Карьера балерины на этом для Жанны закончилась. И тут её встретила очень милая женщина , доктор А., которая каким–то образом узнала о ней и её горестях. Она предложила ей работу – место сиделки у больного у него на дому за внушительное вознаграждение с проживанием на месте на полном его довольствии. Для Жанны, униженной и оскорбленной, нищей и несчастной, это было подарком судьбы. Она согласилась. Отношения к ней со стороны пациента и его доктора оказались самыми теплыми, открытыми, можно даже сказать нежными. Возможно, причина крылась в самой Жанне, которая не лукавила и не притворялась, а была с ними так же проста, чиста и доверительна. Когда же ледяной кокон, запеленавший её тело и душу, после ужаса брутального изнасилования, медленно растаял под влиянием времени и тепла окруживших её этих странных людей Л. и А., и нежность, дополненная их терпением, вернули ей, утраченную было навсегда чувственность, постепенно подошло время их взрослым играм. Прикосновение мужчины перестало быть для неё болезненным, а касание женщины напоминало нежность матери. Она стала расслабляться и постепенно испытывать удовлетворение и некоторое удовольствие. Нет, не до конца. Её пуританская природа души противилась этому Содому, как она про себя называла эти их встречи втроем. Но, вместе с тем, её оболочка уже созрела для плотской любви.

Одного она не выполнила из пожеланий доктора А., она отказалась обезопасить себя от беременности, скрыв это ото всех. Через три месяца она почувствовала изменения в своем организме. Ещё через неделю поняла, в чем дело. Её охватила необыкновенная радость! Господи, ей был дарован ребенок! И тут ей на минуту стало жутко! Она стала прислушиваться к себе, приглядываться к доктору А., внимательнее наблюдать за Л. Она пыталась понять его. Пыталась понять, как к ней отнесутся в её новом положении? Будут рады? Возмущены? Проклянут её? Потребуют сделать аборт? Нет! Этого она не допустит! Это её ребенок и она родит его! Он появится на свет, чего бы ей этого ни стоило! Пусть даже её изгонят из Рая, она уже готова ко всему! Она пережила всё! Она познала боль и страдание! Потерю невинности и унижение! Потерю веры и разочарование! Она так же Познала радость исцеления! Теперь она готова жить! И тут же она решила сама с собой ничего никому не говорить и тихо уехать. У неё есть дядя в Израиле. Она поедет туда. Она ничего не потеряет, даже если дядя Аврум от неё откажется. Она поедет туда, где тепло и много Солнца и оранжевых апельсинов, самый любимый ею фрукт, где люди чаще улыбаются друг другу и где она, наконец, почувствует себя дома, потому что она чистокровная иудейка, ведущая свой род от Рахели, возлюбленной Иакова, матери Иосифа и Вениамина. Там она родит своего ребенка, непременно мальчика, и вырастит его сама, а если приведет Господь, возможно, они, когда-нибудь, встретятся и с отцом!

18

В другой раз Шай учинил нечто совсем уже неожиданное. Как-то вечером, когда Номи была на дежурстве, а Арье отлучился за покупками в ближайший продовольственный магазин, Шай решил измениться. Его друг Алекс как раз пришёл к нему. Это было хорошо для Шая. Без друга Алекса он чувствовал себя очень одиноким. Аба не помогал ему совсем снять подавленное состояние, а вот Алекс, когда приходил, способствовал улучшению настроения.

«Алекс, как дела? У тебя всё хорошо?»

«Как всегда».

«А я не знаю что со мной, нет сил ни для чего… Что?»

« Тебе надо измениться».

«Да, да, ты прав, мне надо измениться. Но как?»

«Ты кто? Правша или левша?»

«Левша».

«Тогда возьми левую руку, зажги газ, поставь ладонь над огнем, и подожди минуту – если выдержишь, тогда изменишься»

«Но как это случится?»

«Ты какое–то время начнешь писать и всё делать правой рукой и изменишься.»

«Это правда?»

«Конечно. Я так сделал».

«Почему? Ты ведь всегда чувствуешь себя хорошо».

«Да, но я хотел измениться».

«И кем же ты стал?»

«Итальянцем. Вот послушай: Buon giorno, cari amici! Permetta di presentarmi».

«Ого! Как здорово! Что ты сказал?»

«Доброе утро, дорогие друзья! Позвольте представиться! Очень просто. А ты, Шай, кем хочешь стать?»

«Американцем».

«Тогда вперед!»

Шай прошел в кухню, зажег газ и поставил левую руку над огнем, но довольно высоко. Он почувствовал жар и легкое пощипывание в центре раскрытой ладони.

«Ниже, Шай, ниже. Ты должен ощутить боль. Ты должен страдать. Без боли и страдания, нельзя измениться, Шай!»

«Я знаю… Очень горячо… но я изменюсь, Алекс!»

Шай опустил ладонь ближе к огню. Запахло паленой кожей. Боль пронизала всё его тело до самой макушки.

В эту секунду распахнулась дверь и Арье вошел с покупками.

― Шай! Мальчик мой!!! Что ты делаешь!

Бросив все на пол, он рванулся к сыну и оттащил его от плиты. Обняв его за плечи, быстро увлек в ванную, подставил руку под струю холодной воды, затем смазал мазью, что была в аптечке, перевязал бинтом. После всех процедур позвонил Номи.

― Зачем?! Зачем ты помешал мне?

― А зачем ты хотел покалечить себя?

― Я только хотел измениться. Ты не понимаешь меня… И никто не понимает! Я хочу измениться! Я не могу жить так!..

― Господи, Господи, я действительно ничего не понимаю… Шай, дорогой мой, объясни мне, как ты хотел измениться? Я не верю этим докторам, но я верю тебе. Расскажи, объясни мне, мой милый, как ты можешь изменить себя?

― Я хочу стать американцем. Алекс сказал, что сделал так, и стал итальянцем.

― Какой Алекс? Кто этот Алекс?

― Мой друг. Он был здесь.

― Но Шай, милый мой, никого здесь не было. Я вошел, ты стоял у плиты и никого больше не было…

― Нет был. Значит, он испугался тебя и убежал.

Арье сидел на краю ванной чрезвычайно удрученный. Обнимая худенькое плечо сына, он чувствовал, как теряет его и, хуже того, теряет себя. Им овладела какая–то вязкая слабость. Ноги и руки стали ватными, тяжелыми, сердце билось с перебоями, дыхание тоже было затруднено. И никого не было рядом! «Ни его любимого доктора А. , ни его нежной сиделки К. Ни даже его замечательной супруги Номи!»

Он поднялся и отвел мальчика в спальню. Дал таблетку успокоительного и обезболивающего. Положил на постель, укрыл легким одеяльцем и сел рядом.

― Аба, я хочу измениться. Я не хочу жить так. Я не могу жить так … у меня нет сил… У меня никого нет … Алекс испугался тебя и убежал. Когда он теперь придет…

«Боже праведный! За что!? За что? Ему–то за что? Господи, возьми меня в своё судилище и суди жестоко, наистрожайше за всё! За все грехи мои… за все дерьмо мое! Но смилуйся над невинным юношей! Я, я, слышишь, Господи, порочен, греховен, дурен и перед Тобою и перед людьми, но… Юноша этот невинен! Он чист как зеленый молодой листочек, пробившийся на заре! Отпусти его душу! Погуби мою… Иначе… Иначе, случится… непоправимое… Случится, что противно Создателю… но…»

В эту минуту в дом вбежала Номи.

19

Примерно через две недели следователь Андрей Степанович Мартынов возвращался домой в приподнятом настроении.

― Верка! Ты где? Верочка! – выкрикнул он прямо с порога.

Заметив супругу, сидящую напротив телевизора в их маленькой гостиной, он бодро направился к ней, весь сияя от распирающего его чувства собственной гордости, – послушай! Барсин пригласил меня на беседу и сам сообщил, что передает мне дело Фридландов и ещё назначает в помощники двух следователей! Ты представляешь!!! – он чуть не захлебнулся от восторга, – Верка! Ты понимаешь!? Теперь я не просто мелкий полицейский чиновник, теперь я глава следственной группы! Он понял, наконец, мою значимость и хочет быстро закончить дело. Представляешь! И без всякой твоей помощи. Я его сам убедил.

Он умолк. Вера Васильевна криво усмехнулась, а в душе даже расхохоталась саркастическим смехом.

― Поздравляю, – сухо произнесла она.

― Нет, конечно, Вера, тут повлияло и имя твоего отца, Василия Петровича Тищенко, но всё же… согласись… это очень важно, слишком важно для меня!

― И что же ты собираешься предпринять?

― Как что? – он снял шинель, пиджак, башмаки и сел к столу, – есть, что кушать!

― А ты сготовил?

― Ну, что ты, Верочка, я же так…

― Ладно уж, сиди, глава группы, – насмешливо произнесла она и, легко поднявшись прошла в кухню.

― Теперь я соберу помощников и дам задание… то есть, поговорим о деле, о путях расследования.

― Об этом я и спрашиваю, – резко перебила его жена.

― Я думаю начать проверять брата и сестру, этих Генриха Львовича и Анну Львовну. А тот, самый опасный младший братец, ухитрился сбежать домой, в Америку. Но погоди, Артур Львович, мы и до Америки доберемся.

― Что ещё?

― Другие новости не лучше. Адвокат семейства Фридланд сбежал. Этот Бергман. И докторша этого Льва Давидовича тоже.

― Как так? А где же ты был?

― Ну, знаешь, Вера Васильевна, такого даже я не мог предусмотреть.

― Даже Я! Можно подумать!

― Смеешься?

― Плачу. Обидно. Чую здесь целый заговор.

― И я чую. Но ничего, мы их найдем. Теперь у меня есть люди и полномочия. Потрясем Генриха Львовича и Анну Львовну…

― Ты с ней поосторожнее. Она лекарь самого губернатора, то есть его семьи и… других приближенных.

― Откуда тебе известно? – подозрительно прищурился Андрей Степанович.

Вера Васильевна, не отвечая, встала, словно и не слышала вопроса, и вышла в кухню. Через пару минут Андрей Степанович, почесав затылок, проследовал за нею пить свой вечерний чай. На пороге он наткнулся на свою супругу и отшатнулся в испуге. Глаза Веры Васильевны застыли и блестели, щеки пылали, она медленно разжала сомкнутые губы и твердо и страшно произнесла:

― Мы обязаны найти его! Найти всех! Это мой долг. Долг перед отцом.

20

«Аба, аба, я не могу так жить! Я не хочу так жить!», это то, что он вам сказал? – внимательно смотрела на Арье и Номи доктор Фокс, детский психиатр в больнице Н.

― Да, это он говорил мне и не однажды.

― Вы обязаны были оповестить вашего психиатра немедленно. Часто разговоры о самоубийстве у подростков заканчиваются действием. Вы понимаете?

― Каково его состояние теперь?

― Лучше. Он ещё побудет в закрытом отделении, а потом посмотрим. Вы можете его навестить.

― Спасибо. Но когда он сможет вернуться домой? Мне его очень не хватает.

― Я вас понимаю. Это зависит от его состояния.

― Ну, хотя бы примерно.

― Примерно через пять, шесть недель.

Они встали и вместе с врачом проследовали к Шаю. Печальнее картины Арье не мог себе представить! Шай угрюмо сидел на койке, прикованной к полу. Он был в голубой больничной пижаме. Руки, ноги его были свободны, но во всей скованной застывшей фигуре и неподвижном лице ясно виделось отрицание всего вокруг, отрицание самой жизни! Апатия во взгляде и замедленная не вполне связная речь усугубляли и без того тяжелое впечатление. Арье дрожал, не зная, что сказать сыну и что вообще нужно делать. Он сам казалось, да, пожалуй, и вправду, находился в шоковом состоянии и, казалось, вот– вот упадет в обморок.

21

Пентхауз доктора Шапиро находился на двенадцатом этаже нового дома в пригороде Хайфы, городке М., района граничащего с гордком К., где проживали Номи, Арье и Шай. Благодаря высоте квартира хорошо проветривалась, так что в самую жару на балконе пентхауза было довольно приятно. Доктор Шапиро пригласил своих новых знакомых на вечер субботы. Откровенно говоря, он сделал это по просьбе раввина Эзры. Первая встреча с Арье произвела на доктора дурное впечатление. Впрочем, это было взаимно. Однако отказать молодому раввину и этим обидеть его доктор никак не желал. В салоне пентхауза собралось двенадцать человек. Семья раввина с детьми, то есть пятеро, семья Арье, трое, и семья хозяина, он сам с супругой и двое сыновей. Беседа, впрочем, завязалась интересная и живая. Начал, конечно, рабби Эзра, с морали иудаизма.

«Ищите Бога, когда можно найти Его. Призывайте Его, когда Он близко! Да оставит злодей путь свой, и человек грешный – помыслы свои, и возвратится к Богу, и помилует его Бог, и ко всевышнему Богу нашему, ибо много прощает Он.» , вещание Иешаягу, которое читают в дни постов – завершил свою проповедь молодой рабби.

― Всё, что человек делает – делает для себя! – многозначительно произнес доктор.

―Положим это так… Однако, иногда, даже очень злой человек делает добро… то есть что–то для других! – неожиданно для себя вступил в беседу Арье.

― Типичная ошибка! – с радостью воскликнул доктор Шапиро, словно только и ждал повода поспорить,– Все вот думают, что злодей человек вовсе не злой, а человек с трудною судьбою. Ну, там, тяжёлое детство, злой отчим, дурная мачеха, жестокий дом беспризорных... А ведь корень зла вовсе не в детстве, а в человеке, что в человеке! Вот где корень зла! – доктор, казалось, оседлал своего любимого конька, – Зло – оно Абсолютно! То есть, для творящего Зло – оно наслаждение! Как и для творящего добро, счастье других людей есть смысл его жизни!!!

– Ну, уж позвольте с вами не согласится! Это уж утопия. Именно...

― Подождите! Зло не может быть вне человека! Оно живет в нем. И выходит наружу, когда он сам считает это нужным. Убивший бродячую собаку, и насладившийся убийством, он ведь злодей! Завтра он убьёт человека, много людей. Сначала он будет их пугать и держать в страхе и повиновении. Он страшен людям, прежде всего своим необузданным подходом к смерти. Его боятся и избегают. А это как раз и доставляет ему удовольствие. Это раззадоривает его. Сначала ему очень нравится то, что он чувствует свою власть над людьми, а потом то, что дозволено ему, то есть по его извращенным понятиям, вершить насилие, где и когда вздумается. Гибнет новая жертва. Зло торжествует.

― И какой же выход? – прищурившись внимательно выслушав доктора, спросил Арье.

― А выход один – смертная казнь. Вот и наш уважаемый ребе Эзра подтвердит, что Тора на этот вопрос отвечает однозначно.

― «Пусть же воздаст Господь делающему злое по злобе его!» сказал царь Давид и сам приказал своим слугам убить людей убивших сына царя Саула, которые думали, что творят доброе дело для Давида, говоря: «Вот голова Иевосфея, сыны Саула, врага твоего, который искал души твоей!» «Когда негодные люди убили человека невинного в его доме на постели его, неужели я не взыщу крови его от руки вашей и не истреблю вас с земли?» Отвечал им царь Давид. Так записано в книге Царств.

― Уважаемый ребе, я не учился Библии и жил не по законам Божиим почти всю мою жизнь. Но теперь, когда я начал читать Книгу книг, то нахожу в ней много схожего из моей прошлой далеко не праведной жизни. А это, по сути, канон, ведь изменить сказанного в Торе нельзя. И выходит, так мне кажется, что книга–то святая, но рассказывает о событиях вовсе не праведных. Не так?

― В этом и есть её смысл и величие! – с радостью в глазах подтвердил ребе Эзра.

22

После недели оперативной работы следственной группы под руководством Андрея Степановича Мартынова он, наконец, сделал существенный шаг в расследовании этого странного и никому не нужного дела. Впрочем, дельце оборачивалось совсем не так просто и безобидно, как казалось вначале.

― Вот, Андрей Степанович, очень даже пикантные вещицы узнали из прослушки разговоров семейства Фридланд.

― От вас, Николай Сергеевич, водкой за километр несет,– брезгливо заметил подчиненному Андрей Степанович,– попрошу вас, чтоб впредь этого не было.

― Так ведь вчера на свадьбе у племянника был, Андрей Степанович... Ей Богу, что вы так! Да и трезвый я… только, может, пахнет немного… так что. Свадьба ведь.

― Я же сказал, последний раз,– резко повторил младшему по званию, но старшему по годам полицейскому, начальник группы Мартынов, – докладывайте, что обнаружили.

Мартынов сидел за столом, а подчиненные стояли в ожидании, словно сами боялись сесть.

― Садитесь, садитесь, чего стоять, – небрежно буркнул Мартынов, пытаясь подражать, вероятно, большому начальству.

― Так вот, Андрей Степанович, из телефонных разговоров следует…

― Все запротоколированы и записи сохранены, как положено? – нетерпеливо перебил Мартынов.

― Разумеется, конечно, так вот, из разговоров становится ясно, что чей–то папа жив и у него родился ребенок, и проживает он в Израиле.

― Что за чепуха такая!? Чей папа жив? О ком речь?

― Об этом нам пока неизвестно. Имен они не называли и разговоры все были какими–то очень короткими, ну, то есть, приветствие, два слова сообщения и до свидания. Мы с Кириллом Петровичем несколько раз прослушивали, но толком ничего не поняли.

― Ну-ка, дайте прослушать.

Полицейские поставили на стол компакт-диск систему и положили диск с записью разговоров. Из динамика разнеслось сипение, невнятное бормотание, вздохи и речь мужчин с узнаваемыми голосами.

«Папа в порядке… у него родился сын…. Он здоров. Всего хорошего», «Папа счастлив. У него сын. Хорошо устроились в Израиле. Будь здоров» «Всё хорошо. Я в порядке. Как ты? Пока», «–Я узнавал, полиция тебя не будет теребить в Америке. –Я тоже справлялся у местного адвоката, меня не выдадут. –Ты, в конце концов, не совершил никакого преступления, и никто не пострадал. Будь здоров».

― Так, так… – почесал тщательно выбритый подбородок Андрей Степанович,– этих я узнаю. Это Генрих Львович и Артур Львович, сыновья Льва Давидовича, убиенного ими папеньки… А вот кто там в начале говорит с Генрихом Львовичем мне не ясно. Давай-ка, заверни снова, Кирилл.

Прослушали снова.

― Ба! Да это же ихний адвокат Аркадий Петрович Бергман! Как я сразу не догадался!? Так, господа, вот какие мои указания, срочно разузнайте всё про Бергмана, где он сейчас, где семья, какие отложения в банке! Это ты Кирилл. Тебя же, Николай Сергеевич, попрошу расследовать, куда подевалась доктор Розовская и последняя сиделка у этого Льва Давидовича, как её… Екатерина Исаевна Светлова. Оставьте мне прослушать записи. Свободны.

Следственная группа разошлась. Надо отметить, что с получением повышения Андрей Степанович преобразился, насколько может преобразиться, достаточно ограниченный человек во власти. Он стал тщательно следить за чистотой своей одежды и блеском черных ботинок, за гладкостью выбритого лица, за запахом изо рта и от него самого. Да и в позе и движениях его вдруг проявились начальственные нотки. Это, впрочем, пошло ему на пользу и, казалось, он даже мыслить стал глубже и рассуждать серьезнее. В конце концов, на него возложили ответственность, ему доверили сложное и важное дело! И он обязан доказать всем, что он может и способен довести дело до конца!

23

В доме доктора Шапиро продолжался вечер в несколько напряженной атмосфере после спора между хозяином и его новым гостем Арье Бен Давидом. Ребе Эзра, что в переводе с иврита означает «помощь», пришел на помощь всем сторонам и предложил свою историю.

― Друзья мои, позвольте мне рассказать вам одну замечательную историю, которой я лично был свидетель, а вы уж судите сами без моих комментариев.

У нас как вы знаете последние годы очень принято посылать учеников старших классов в Польшу, в учебную и просветительную поездку по местам Катастрофы европейского еврейства. Это и гетто Варшавы и главным образом лагерь смерти Освенцим. И вот в одной такой поездке принял участие и я со школьниками старших классов. Никогда не забуду, в тот в день посещения Освенцима, погода стояла мрачная, низкие свинцовые облака застилали небо и лица учеников и всей делегации, после осмотра бараков и печей, были мрачными и хмурыми. У директора школа, сопровождавшего группу попросили дать интервью. Это были журналисты какой–то, кажется, местной телевизионной программы, и директор, естественно, очень волновался. В этот самый момент, в самый разгар интервью, к нему подходит один из учеников, такой рыженький, худенький парнишка и обращается во весь голос, совершенно не обращая внимания на съемочную группу напротив директора, и спрашивает, где находятся бутерброды, что приготовлены для обеда? Директор жестами дает ему понять, мол, подожди минуту, мол, он не может прервать диалог! Тот опять спрашивает, да так настырно, так настойчиво, что и я, стоявший рядом, возмутился. Знаете ли, к сожалению, наши израильские правила «хорошего тона», в кавычках, разумеется, очень далеки от общепринятых, увы! «Господин директор, где вся пища, что приготовлена для нас для перекуса?» продолжает рыжий. Директор опять делает ему знак «Терпение! Потерпи ещё минуту, я сейчас закончу интервью и дам указания о перекусе, никто не останется голодным!» Но ученик не удовлетворился жестами учителя, махнул рукой и нетерпеливо пошел сам искать пищу. И нашел в автобусе ящик с сэндвичами, фруктами, овощами и водой, всё, что было привезено с собой из Израиля, для всей группы, и вытащил его на улицу, без разрешения старших. Он вынес этот ящик к воротам лагеря смерти, где снаружи при входе находился мусорный бак, в котором нищая старушка полька искала объедки пищи!..

24

Вера и Вовка сидели у телевизора, когда Андрей Степанович вернулся вечером.

― Черт знает что за погода,– ругнулся он, снимая шинель и башмаки в прихожей,– всё растаяло, такая грязь, никто не убирает. Вера, пожрать что есть?

– Суп и картошка жаренная, хочешь овощи порежь.

― Чего смотрите?

― Сериал… не мешай.

― А у меня новости, не хочешь послушать?

― Какие новости? Выкладывай.

― Не, я сначала поем. Если хочешь, приходи на кухню, там и расскажу.

Вера, заинтригованная, встала и прошла за мужем на кухню.

― Садись, я тебе подам, рассказывай.

― Вот какие разговоры этой семейки мы записали, – Андрей Степанович вставил мини кассету в магнитофон. Они прослушали речи братьев и адвоката. – Ну, что скажешь? Остается только узнать кто этот папа и какая связь у него с ними…

― Постой… прокрути снова. Так… ещё раз… Послушай, Андрей Степанович, а не кажется ли тебе, что папа это и есть сам Лев Давидович?! А?

― Как так, Вера? Он же… умер и тело сожгли…

― Сожгли? Умер? А ты видел, как умер? И как сожгли? Видел? Значит, не умер! Значит, провел всех нас старый прохвост и умотал потихонечку в свой Израиль! И наверняка камешки свои прихватил…

― Не знаю, правда, что и сказать… – Андрей Степанович выглядел совсем растерянным и даже жалким.

― А ты проверь-ка в больнице, куда его привезли! И в крематории, кого там сожгли. И врача «скорой» потряси, того, который его увез в больницу и заключение о смерти выдал.

― Ну, Верка! Ну, ты даешь!

― А ты что думал, Шерлок Холмс! Начальник следственной группы!.. – скривила она улыбку, – ладно не обижайся, но тут же дело белыми нитками шито. Настоящая афера!

― Послушай, а что это за сын, что у него родился? Причем здесь сын? Какой сын?

― Да не сын это вовсе, это он сам заново родился! Понял? Он сам, этот Лев Давидович, понимаешь? Это они о папаше своём так говорят, чтоб нас запутать…

― Гм, тогда ломается вся картина… Для чего младший сын приезжал? Что бы получить наследство?… Но если он знал об афере, зачем тогда приезжать было? Лишний риск. Нет, Вера, не всё так просто.

― Так он и получил наследство, Андрюшенька! Получил и ещё помог папашке часть денег или камней вывезти. Потому и сбежал так стремительно. Нет, Андрей Степанович, теперь я вижу картину всю целиком. Всё- то там продуманно и рассчитано было. Всё наперед приготовлено.

― Но как же тогда нам найти его? Ехать в Израиль? Он наверняка и имя сменил.

― Конечно, сменил. Он не идиот! А ты вот что, проверь сначала больницу, крематорий и врача «скорой». Параллельно сделай запрос на всех лиц, отбывших в Израиль в последний месяц для любых целей, туризм, бизнес, эмиграция. В любом случае он должен был сделать новый паспорт.

25

Море штормило. Сильный холодный ветер поднимал огромные волны. Они мчались на берег, словно табун диких лошадей с белыми гривами из морской пены. Тучи застили небо. Всполохи молний зловеще освещали на мгновение подлунный мир. И тут же раздавался страшный грохот, точно сам Господь ударял сердито посохом о грешную землю.

Два человека, крепко взявшись за руки, медленно подвигались навстречу стихии. Тонкий мальчик и худой пожилой мужчина. Вот они зашли в воду. Вот она достигла их колен. Большая волна отбросила их назад, словно предупреждая, « С морем не шутят!»

― Аба, я не могу так жить! Не могу, Аба!

― Я тоже сынок… Мы вместе уйдем отсюда… скоро… очень скоро… и придем в мир иной, мир покоя и процветания! Держись за меня крепче, сын!

Они делали два шага вперёд, как большая соленая волна отбрасывала их назад. Однако они упрямо продвигались в кромешный мрак. Огромный вал накатил, накрыв их с головами, оторвал от земли и с яростью выбросил на песчаный берег. Дрожь пронимала их обоих.

― Аба, помоги мне встать… Не отступай! Мы уйдем вместе.

― Да, да, сынок, теперь мы всегда будем только вместе…

Они поднялись, снова сцепились руками и пошли прижавшись друг к другу, мокрые, холодные и отчаявшиеся в беснующуюся пучину.

И вдруг там, позади них, на берегу раздался крик:

― Назад!!! Остановитесь!!! Шай!!! Арье!!! Остановитесь!

Эзра Гур буквально летел над землей, черному аисту подобный. Полы его черного лапсердака развевались, а безжалостный ветер сорвал круглую шляпу и она, словно летающая тарелка, взмыла в воздух. Сбросив с себя одежду, оставшись лишь в белой сорочке с кисточками по нижнему краю её, он бросился в холодную воду. Огромным усилием он настиг беглецов! Он схватил обеими руками их за одежду, и тут невероятной мощи вал подмял и поглотил их и понес, но на сей раз не на берег, а в морские глубины.

― Шма Исраэль! Слушай, Израиль! Господь Велик! Господь Един! ― раздался голос раввина, словно из преисподней, – Назад! Господь поможет! Вернитесь! Шай! Арье!

Он кричал, кричал, глотая воздух и воду, не выпуская воротники пленников моря.

― Отпусти нас, божий человек! – прокричал ему в ответ Арье.

― Держитесь! Держитесь! Не гневите Бога! Господь поможет!

В это время на берегу уже мелькали огни фонариков и вой сирены полиции и скорой помощи. Уже бежали по мокрому песку молодые и сильные полицейские и парамедики разворачивали носилки. Но девятый вал словно решил наказать богоотступников! Он налетел бешеным зверем, злобно швырнул их на свой гребень и тут же с необыкновенной силою потащил к себе в мрачное холодное логово! Казалось, сопротивляться ему не было никакой возможности. С трудом вынырнув на поверхность, Эзра снова выкрикнул:

― Шма Исраэль! Господь приказывает вам спасться!

Арье, кажется, наконец, внял голосу божьего человека и напряг все мышцы своего натренированного тела.

― Отпустите меня! Давайте спасть Шая!

Он поднырнул под обессилевшее тело мальчика и вытолкнул его на поверхность. Ещё взмах руки, другой и он обнаружил почву под ногами. В этот же момент волна накрыла раввина и поглотила его. Арье продолжал бороться с волнами пока не почувствовал поддержку сильных рук полицейских. Они подхватили его и мальчика и потащили на берег. Только очутившись на песке, Арье заметил, что молодого раввина нет с ними. Он закричал полицейским, указывая на море, и повернулся было сам бежать спасть своего спасителя.

Но его нигде не было видно.

― Раввин, раввин, там!! – пытался объяснить он полицейским на русском и на немецком.

Сильные фары полицейских джипов, подъехавших почти к самой воде, осветили бушующее пространство. Ничего. В воздухе послышался стрекот вертолета пограничной охраны. Он мощным прожектом шарил по поверхности воды. И вдруг высветил белое пятно! Ветер не позволил вертолету снизиться и держаться устойчиво в воздухе, но к счастью подходил уже военный катер береговой охраны и обессилевшего, едва дышащего раввина извлекли из воды. Вертолет поднялся и улетел на базу. Спасательная операция закончилась. Море, как будто подустав, стало утихать. Гроза ушла на север. Арье и Шая, под вой сирены, уносила скорая помощь в госпиталь. Раввину Эзре оказывал помощь прямо на корабле военный санитар.

26

Номи строго посмотрела в глаза мужу. Было очевидно, что она сдерживает себя изо всех сил.

― Ты приехал сюда не умирать, Арье, а жить! Ты приехал сюда спасать нашего мальчика, а не сходить с ума! Как ты мог!?!

Она отвернулась к окну. Трудно было найти, пожалуй, зрелище печальнее, чем вид этих двух несчастных людей: молодой хрупкой женщины с пронзительным взглядом черных печальных глаз и убитого горем, худого старика, со впалыми небритыми щеками, постаревшего, казалось, ещё на столетие за эти несколько трагических минут. Номи замерла у окна, Арье сидел, словно окаменевшая мумия. И не было слышно даже шороха дыхания обоих. Это был их первый кризис отношений на новой земле. Наконец, Номи повернулась к нему лицом.

― Ты не имеешь права забирать его у меня! Не имеешь права! Это эгоистично без предела! Это противно всей нашей вере!

Она стиснула зубы, замолчала, но тут же продолжила.

― Я сбежала от тебя тогда, чтобы спасти его! Чтобы ты не потребовал от меня избавиться от ненужного тебе плода! Но он был нужен мне! Он мой! И не тебе дано право, забирать его! Даже если ты участвовал в его появлении на свет!

Он сидел недвижно. Состояние его можно было сравнить, пожалуй, с извергающимся вулканом без кратера. Лава, горячая, обжигающая, душащая текла куда–то внутрь, заполняя всё нутро его так, что действительно с каждой минутой ему становилось труднее дышать, а сердцу тяжелее биться.

Он сидел, понурив голову, как смиренный раб под ударами хлыста! Он никогда не выглядел так безобразно беспомощно! Так ущербно! Так нище! Страшное заключалось для него в том, что он осознавал это. Он понимал всю правоту её, но хуже было то, что он признавал свою вину и даже не пытался оправдать себя! А это означало, что он уже судил себя сам! А что может быть страшнее суда собственной совести?! Если, конечно, она ещё жива в душе человеческой!

Но, вдруг, перед ним открылась и другая Правда – вся Бездна безысходности! Черная дыра в конце туннеля! Ни огня, ни искорки! Жить так, по словам его сына, было невозможно!.. Жить иначе – не было сил! А значит, Небытие оставалось единственным выходом! И значит, он, нет, они оба, они с Шаем, были правы, предприняв попытку положить конец их страданиям!

В эту минуту раздался вежливый стук в дверь. Они оба, каждый занятый своими мыслями, вздрогнули. Шая не было дома. Он находился в госпитале. Арье через силу поднял голову. По серому лицу Номи пробежала болезненная гримаса. Она пошла открывать. На пороге оказался раввин Эзра.

27

― Вы сами больны, Арье! Вам нужна помощь! Медицинская помощь! – доктор Шапиро пытался сдерживать себя.

― Возможно… да… – глухо ответил Арье, глядя в сторону,– но не сейчас. Я был болен… тогда… в той прежней моей жизни. А тут прозрел и излечился!

― Но как же вы…

― Пошел умирать за сыном?

Арье замолк и задумался. Доктор пытался было что–то сказать, но он остановил его жестом. Наконец, он распрямился на стуле и жестко посмотрел доктору в глаза. Был он в этот миг строг, собран и холоден.

― Видите ли, доктор, я верю, у человека есть право выбора… на жизнь и на смерть. На бесконечное страдание и обретение покоя. Мой сын, к сожалению, для него и меня, умен чрезмерно для своих лет. Глубина его чувств, восприятие мира, сравнимы с прозрением седовласого старца. А ему всего лишь пятнадцать. Это отягощает существование.

― Мда, но суицид для взрослого опытного человека как вы… говорит всё же о болезненном состоянии мозга! Я бы рекомендовал вам обследоваться. Вы не обижайтесь, дорогой, я вас не желаю запугать, вовсе нет, но… положение ведь критическое. И главный вопрос теперь как мальчик выйдет из нового кризиса? И как вы сможете ему помочь?!

28

В кабинете следователя Мартынова на девять часов утра была назначена встреча с Генрихом Львовичем. Мартынов немного нервничал. Самого Генриха Львовича он не боялся, то есть чувствовал слабость последнего и своё превосходство над ним. Но Генрих Львович, на сей раз, наотрез отказался встречаться со следователем один на один, даже в его собственной квартире, и теперь должен был прийти с адвокатом.

«Двое против одного – борьба не равная, – рассуждал про себя Мартынов, – так бы я подавил этого Генриха, один на один он бы сломался, а теперь этот адвокатишка, подлец, (и зачем только позволили принять такой закон!) – будет всякий раз останавливать его от опрометчивых компрометирующих его ответов. Чёрт!»

Наконец секретарша доложила о прибытии подозреваемого господина Фридланда.

― Прошу вас, Генрих Львович, – с самой располагающей улыбкой встал из-за стола Андрей Степанович, – проходите, садитесь.

Они вошли. Генрих Львович обрюзг за последнее время, был бледен, подавлен и все его чувства играли на его лице. Одет он был в темно-синий добротный костюм тройка, с галстуком в тон. Рядом же с ним присел наоборот, очень уверенный в себе молодой человек, высокий, загорелый, с копной густых русых волос и острым, пронизывающим взглядом светло-серых глаз. Стального цвета костюм с расстегнутым воротничком голубой рубахи без галстука демонстрировали его независимость и свободу выбора решений. Он был бы красив по–своему, если бы не слишком крупный нос, напоминающий картошку.

― Позвольте представиться, Илья Арсеньевич Развозов, адвокат Генриха Львовича.

Он только привстал, но не протянул Мартынову руку для пожатия, как того ожидал следователь, и тот остался разочарован.

― Итак, господа, господин Фридланд Генрих Львович приглашен мною по делу (он сообщил формальный номер дела), как подозреваемый в попытке организации покушения на жизнь родного отца - Льва Давидовича Фридланда, а потом и на следователя полиции при исполнении служебных обязанностей Мартынова Андрея Степановича, то есть меня, о чем есть ясные и точные показания в деле.

Генрих Львович, мы уже обсуждали с вами вопрос вашей причастности к смерти вашего отца. Вы отрицаете всякое своё соучастие в заговоре против Льва Фридланда с целью овладеть его наследством и разделить его между всеми детьми. Это так?

― Так… конечно так… Какое может быть подозрение вообще… – начал было лепетать Генрих Львович, пока адвокат не похлопал его по плечу.

― Продолжайте, продолжайте, Генрих Львович,– пытался надавить Мартынов.

― Простите, но мой клиент слишком потрясен произошедшими событиями . Это его личная трагедия, смерть отца, как для всякого из нас, и он даже не понимает на каком основании вы подозреваете его в столь тяжком преступлении, – вступил адвокат в беседу.

― Пока только в замысле.

― Приведшему к преступлению, сам факт которого, не доказан абсолютно! – уверенно, глядя в глаза следователю, произнес адвокат.

― Факт убийства отца ещё не доказан,– заерзал на своем месте следователь, – но факт покушения на полицейского – доказан.

― Факт убийства полицейским гражданина Коконина Ивана Федоровича доказан абсолютно и неопровержимо!

― Как так убийства!? – подскочил Мартынов.

― Из отчета расследования инцидента дорожной полицией следует, что автомобиль Волга находился на проезжей части Приморского шоссе вне зоны пешеходного перехода, когда на проезжей части появился объект или субъект, заставивший водителя резко затормозить, о чем ясно свидетельствуют следы протекторов шин на асфальте шоссе. Далее в это же время торможения перед препятствием в голову водителя, прямо в лицо было выпущено три пули калибра такого–то, которые привели к немедленной смерти водителя. После этого автомобиль Волга съехал в кювет и врезался в дерево.

― Вот, значит, как повернули дело, господин Развозов! Я ещё и преступник? – в глазах Мартынова кипела ненависть к этому лощеному наглому московскому адвокату, точно как и к его подопечному, сидевшему с перекосившимся от страха лицом.

Действительно, Генрих Львович не ожидал, что его новый защитник, рекомендованный Юрием Ивановичем, так быстро и так скрупулезно изучит дело да ещё начнет атаковать следователя!

― Баллистическая экспертиза показала, что выстрелы были сделаны моментально, один за другим с целью не остановить водителя, а поразить до полного уничтожения.

― Правильно, именно стрелял на поражение! В преступника! А как бы вы повели себя, когда вас пытаются убить?

― Я бы сделал предупредительный выстрел в воздух, по колесам, а вы даже не сделали предупредительного выстрела, как положено при задержании подозреваемого. В обойме вашего оружия не хватает именно трех патронов, обнаруженных в теле убитого.

― Так вы что, – едва переводя дыхание, прохрипел следователь Мартынов, – обвиняете меня… меня в преднамеренном убийстве?!!

― Я подам жалобу с целью рассмотреть превышение вами ваших полномочий. Собственно, и задержание моего подзащитного не имеет никакой юридической основы.

Наступила томительная тишина. Между двумя мужчинами, следователем и адвокатом, на коротком расстоянии, что разделяло их, возникла электрическая дуга ненависти. Воздух в кабинете был наэлектризован и пропитан этой ненавистью, смешанной со страхом. Не только Мартынов трясся в душе, сбитый с толку, прямо таки растоптанный и униженный этим препротивным адвокатом, но и Генрих Львович, потрясенный столь неожиданным развитием событий, сидел и мелко дрожал и потел, утирая поминутно лицо и шею носовым платком.

29

Приближался веселый праздник Пурим. Артур уже говорил с отцом по телефону и вот пришел день его первого прилета на встречу с новой семьей. Это было тревожно, это было необычайно, это в общем–то не укладывалось ни в какие рамки! Что это, в самом деле, тридцатилетний Артур едет на встречу со своей тридцати трех летней мачехой!? И с пятнадцатилетним братом, которого в жизни не видел!? Да и отца он побаивался увидеть после пережитого по поводу его кончины и всех закрутившихся в результате этого вокруг событий. В душе его боролись два чувства: необыкновенной тяги к отцу и его новой семье, и, противоположные чувства неприязни и какой–то стыдливости. Нет, Артур не был пуританин, однако его подавляло это отсутствие рамок приличий у его отца. Он не понимал его. В его глазах он читал какую–то странную мысль: может быть о тщетности бытия, а может быть, лозунг «живи сегодня»! То есть психологических мотивов поведения и поступков отца он не понимал. Они были скрыты для него, как, впрочем, и для многих других. Но, что для него всегда было важно, так это чувство надежности вблизи отца.

Солнце брызнуло апельсиновым светом в глаза Артура, когда он спускался впервые по трапу самолета, принесшего его в Израиль. При выходе в зале ожидания к нему подошел некий сухонький старичок, наголо обритый и весьма скромно одетый и пристально вглядываясь в глаза, сказал тихо и даже, как показалось Артуру, скорбно:

― Артур, здравствуй, это я.

Артур остолбенел. Артур не узнал отца! Может быть, с минуту стояли они в безмолвии друг против друга, наконец, словно поняв, как много времени потеряли один без другого, они обнялись. Отец повел Артура на остановку поезда при аэровокзале. Они устроились рядом в конце тихого вагона. Помолчали.

Поезд бесшумно набрал скорость. Занималось утро. Они сидели рядом, отец и сын, такие близкие и такие далекие, и искали слова, чтобы начать беседу. Начать так, чтобы не обидеть и не уколоть с первого слова. Чтобы это их возвращение друг к другу стало их Воскресением! А не иначе.

― Папа, как ты?

― Спасибо, всё хорошо, Артур. Сынок…

― Я рад, что всё кончилось так.

― И я рад, что ты рад.

― Как Шай?

― Спасибо. Хорошо, что ты спрашиваешь о нем. Он очень…. Он замечательный мальчик.

― Я привез ему маленький компьютер в подарок.

― Я тебе благодарен. Он будет рад.

― Он мой брат.

― Спасибо, Артур.

Перестук колес и мягкое покачивание вагона успокаивали и настраивали на доверительный лад натянутые струны душ обоих мужчин.

― Я должен перед тобой исповедаться, сын.

― Ты ничего не должен, папа.

― Я решил изменить свою жизнь, а для этого необходимо очищение, каким бы болезненным оно ни было для меня... и, возможно, для моих близких. Ты видишь, мы едем на поезде, а не на машине. Ты мог бы подумать, что это очередная причуда богатого сумасшедшего старика, способного нанять себе Мерседес с водителем! Но, я уверен, ты, Артур, так не подумал. У меня нет машины. И нет Мерседеса с водителем. Я живу, Артур, со своей семьей, с моим сыном, младшим сыном Шаем и моей женой Номи, которых я очень люблю и хочу сделать счастливыми! Не так как я поступил с вами, Анной, Генрихом и тобою, сделав вас несчастными.

― Папа…

― Подожди. А для этого необходима только человеческая любовь! Самая простая человеческая любовь! Внимание, ласка, терпение. О, очень много терпения! А деньги всё только портят. Деньги развращают! Но об этом не сейчас…. – он задумался и вдруг, словно вспомнив, где он и с кем он, продолжил, – И вот я живу на пособие для новоприбывших в Израиль, эту удивительную и непонятную мне страну, на заработок сторожа и на зарплату Номи, медсестры в госпитале. Скромно и трудно и… счастливо. Я просыпаюсь каждый день и молюсь, да, да, молюсь, чтобы завтра встать таким же бодрым и добрым, с таким же чувством покоя и справедливости в душе, какое было и вчера. – он опять задумался, – До пересечения границы физической и моральной, я жил Плохо! Я жил Дурно! Я жил Неправильно! Ты скажешь – толстовщина, я скажу – моя правда! Я, наконец, обрел её, истинную жизнь, истинную цель. Я очень надеюсь, что ты, сын, поймешь меня и поддержишь, и простишь за все годы моего фиктивного отцовства.

Арье говорил, сжимая с силою пальцы рук, до побеления суставов, и искренность его речи не вызывала сомнения. Более того, Артур прослезился, когда отец вдруг попросил у него прощения за своё фиктивное отцовство. Он был чрезвычайно взволнован, отец никогда в жизни не говорил с ним так! То есть так искренне, так открыто, так просто и так понятно. А главное так по-человечески! Ведь тридцать лет срок не шуточный, это целая жизнь, если хотите, и вот впервые за эти тридцать лет жизни его родитель говорил с ним как с очень близким человеком, истинно близким человеком, может быть даже самым близким человеком! Комок подступил к горлу Артура.

― Папа…. Я люблю тебя! – он обнял отца и прижался к нему.

В этот момент в поезде началась какая–то суматоха. Громко объявили о каком–то происшествии. Люди встали, начали куда–то собираться, брать свои вещи. Арье ничего не понял, о чем объявили в поезде. Артур с тревогой смотрел на отца. Поезд начал замедлять ход.

30

В душном кабинете следователя Мартынова опять стояла напряженная тишина.

― Мой подзащитный может быть свободен? – наконец сухо произнес адвокат.

― Может… Нет, не может! – неожиданно и зло выкрикнул следователь, – я ещё не провел дознания.

― Ну, пожалуйста, дознавайтесь,– откинулся адвокат на спинку стула.

― Где вы, Генрих Львович, были в день покушения на полицейского вашим братом Артуром Львовичем? – проговорил Мартынов ещё дрожащим от возбуждения голосом.

― Мой брат не покушался…

― Отвечайте на мой вопрос! Где вы были в тот день?! – сорвался следователь на крик.

― Я рекомендую моему подзащитному не отвечать более ни на один вопрос. ВЫ, господин Мартынов, ведете допрос с пристрастием, а это недопустимо в нынешних условиях.

Опять наступила пауза, некий тайм-аут, как в боксерском поединке после нанесения сильного удара одному из соперников. Мартынов собирался с мыслями. Это ему было совсем нелегко сделать, ибо он нервничал, и сердце стучало, как двигатель гоночного автомобиля, и кровь приливала к голове, как вода в Неве в наводнение. Наконец, Андрей Степанович решил, скрепя сердце, сменить тактику и не поддаваться более на провокации этого наглого адвоката, а вести себя так, словно его нет, и он не существует вовсе, тем более в его кабинете. Принятие этого решения успокоило следователя.

― Хорошо, – поразмыслив, продолжил Мартынов, – будьте любезны, Генрих Львович, сообщите следствию, где вы были пятого января 200… года?

― Я был дома.

― А где был ваш брат Артур Львович?

― … Не знаю…

― Вы его в тот день не видели?

Генрих Львович замялся с ответом.

― Мой подзащитный же сказал, что не знает, где был Артур Львович. Брат за брата не отвечает.

― А вы не спешите, господин Развозов, – небрежно бросил следователь адвокату, – я спрашиваю сейчас Генриха Львовича не, где был ваш брат в день покушения, а видели ли вы его в тот день? – обратился он к господину Фридланду, сгорбившемуся на своем стуле и глядевшему в пол.

― Нет.

― Не видели? И к вам домой он не приезжал?

― Нет.

― Гм… Но вы же знаете, Генрих Львович, вы сами адвокат, что за дачу ложных показаний…

― Это нажим! Вы оказываете давление на моего подзащитного!

― Это не нажим, это простое напоминание законов и уставов, – очень спокойно и даже торжествующе, произнес Мартынов, – вот ведь и вы изволили мне напомнить о моих правах и полномочиях.

Развозов промолчал.

― Значит, вы его не видели в тот день? А как он улетел из Питера?

― Купил билет и улетел.

― Это не остроумно, господин Фридланд, его обратный билет был на 10-е января, а он вылетел 5-го в ночь на 6-е. И улетел не со своей американской компанией, а совершенно другой, Австрийской.

― От вас и на помеле улетишь! – бросил в сторону адвокат Развозов.

― Кто–то должен был помочь ему купить билет в ту ночь! Кто? Вы его, не знаете ли? У Артура Львовича нет в Питере таких солидных связей. Но у вас есть.

― Ничем не могу помочь.

― Значит, вы никак не помогали вашему брату скрыться от рук правосудия?

― Правосудием тут и не пахло. Это более походило на «суд линча», – ответил вместо клиента адвокат.

― Так как, Генрих Львович?

― Мой подзащитный не обязан отвечать на этот вопрос, он пользуется правом молчания.

― Что ж, – поразмыслив, произнес Мартынов, – на сегодня всё. Можете быть свободны.

31

― Папа, что происходит?

― Я не понял, что сказали, извини Артур.

В этот момент в поезде объявили на английском. Артур поднялся с места.

― Папа, идем. В одном из вагонов обнаружили какой–то подозрительный предмет, бомба что ли? Просят всех выйти из вагонов.

Поезд остановился посередине пути. Люди спрыгивали на землю, поддерживая друг друга. Раздался вой сирен машин служб безопасности и скорой помощи. Артур с интересом наблюдал процесс операции по обезвреживанию возможного взрывного механизма в вагоне. Саперы в защитных костюмах и шлемах вошли в вагон. Из служебной машины выкатился робот, похожий на игрушечный трактор с гусеницами, видеокамерами, винтовкой. Все замерли. Саперы вынесли на шесте черную дорожную сумку, отнесли её подальше в поле. Робот проследовал к месту. Сумку накрыли колпаком. Раздался выстрел. Ничего не произошло. Тревога оказалась ложной, а сумка просто забытой вещью кого–то из пассажиров. По радио объявили о необходимости быть внимательными и не забывать свои вещи в вагоне. Артура поразило спокойная деловитость саперов и людей вокруг. Ни паники, ни страха. Словно так и должно быть. Словно это их ежедневная действительность. И, однако, какие сильные и смелые люди должны здесь жить, чтобы зная об опасности изо дня в день, продолжать свою обычную жизненную рутину.

― Папа, я потрясен! У нас в Нью Йорке бы всё перекрыли, люди бы разбежались в панике, полиция бы остановила движение на полдня, как минимум. А у вас… нашли бомбу, обезвредили, взорвали и поехали дальше, как ни в чем не бывало!

― Ты видишь, как всё здесь непросто! И я тоже поражаюсь этой стране. И виню себя за то, что так пренебрежительно относился к ней раньше! Что ж, один из грехов прошлого! И вот я здесь…

Он посмотрел в окно, за которым зеленело море, и положил руку на руку Артура.

― Знаешь, здесь, даже не зная языка и ментальности местных жителей, я вдруг и довольно быстро, почувствовал себя дома. Странно, не правда ли? Не было во мне этой сентиментальности прежде. Цинизм и холодный расчет были. А тут вдруг обнаружил в себе и другие черты. Странно.

32

Когда Генрих Львович с адвокатом вышли от Мартынова, на улице стояло самое типичное питерское межсезонье. То есть, снег таял и лежал грязными клочьями на обочинах дороги, небо грозило то ли дождем, то ли мокрым снегом, дул колючий холодный ветер и прохожие, скользя и спотыкаясь, спешили укрыться от непогоды.

― Позвольте вас пригласить отобедать со мной, Илья Арсеньевич! Вы столько для меня сделали сегодня… Я просто потрясен!

― Отобедать с удовольствием, Генрих Львович, но в другой раз. У меня самолет в Москву. А вот выпить хорошего крепкого кофею, я с радостью. Ведите.

Они расположились в одном из уютных кафе близ Невского проспекта.

― Эспрессо двойной и стакан минеральной, – заказал адвокат.

― Очень рекомендую вам попробовать их пирожных, у них замечательный кондитер!

― Что ж, если настоятельно рекомендуете, я согласен, – рассмеялся молодой коллега Генриха Львовича, – с детства люблю сладкое.

― Ну, и отлично. А теперь позвольте всё же понять, как вы так скоро всё разузнали по этому делу? И ещё вопрос, почему согласились оставить все дела в Москве и прилететь сюда, помогать нам?

― На оба ваших вопроса ответ один – Юрий Иванович!

― Потрясающий человек! Я знаком с ним всего пол-года, а уже чувствую близость как к родному.

― Есть у него это. Но он бы и не взялся работать для вас, если бы не был уверен в вашей порядочности и особо запутанной истории в вашем случае. К тому же, преследование властями своих граждан для Юрия Ивановича, как красная тряпка для быка.

― Но Вы… Вы же блестящий адвокат столицы…

― Я ученик Мастера Карпа, мастера с большой буквы, и отказать ему я не мог, когда он предупредил меня, что вы обратитесь. С другой стороны, дело, которое он мне обрисовал, очень меня заинтересовало. Я подключил к выяснению деталей свои столичные связи и вот прилетел к вам, Генрих Львович, полностью подготовленный к экзамену! Экзамену Юрия Ивановича! – он рассмеялся.

― Спасибо. И вам и Юрию Ивановичу. Но что вы предвидите, что будет дальше? Вы лучше меня разбираетесь в этих ситуациях. Я, правда, тоже юрист, но моя сфера уже долгие годы заключение сделок купли-продажи недвижимости и прочего. А в уголовных делах, я честно признаться, профан.

― Дальше Мартынов будет вас всех теребить, давить, искать. Улик у него пока нет. Но… учитывая, что положение вещей изменилось и жизнь некоторых людей сегодня в безопасности,– насколько я понимаю, – не правда ли, Генрих Львович,– то он предпримет все усилия, чтобы обнаружить того, кого ему надо. С юридической точки зрения нет никакого повода для преследования. Нет состава преступления. Вопрос, что захочет Мартынов инкриминировать э–э–э… определенному лицу и его окружению. Это мы увидим. Ну, а пока спасибо за угощение. Замечательный кофе и пирожное! Лечу в Пулково, пора, самолет. Держите меня в курсе дела. О следующем свидании с Мартыновым предупредите меня хотя бы за несколько дней, прошу вас. До свидания.

Он легко поднялся и, крепко пожав Генриху Львовичу руку, уверенный и сильный вышел из кафе.

33

Ранним утором самолет Пулковской авиакомпании плавно приземлился в аэропорту Бен Гурион в Тель Авиве. По трапу, окунаясь в средиземноморскую влажную сауну, сошла группа туристов из России. Среди них была пара, которая, может быть, несколько выделялась нервным и подозрительным поведением мужчины. Был он худ и бледен, и, казалось, цель его визита в страну была именно подлечить расшатавшиеся нервы. Дама его напротив, была приветлива и спокойна и просила мужа не нервничать и начать, наконец, отдыхать.

― Андрей, уймись! Что ты нервничаешь?– выговаривала своему супругу симпатичная белокурая дама весьма привлекательной внешности.

― Оставь меня в покое! – огрызался её худощавый и бледнолицый супруг.

Группа тем временем достигла зала ожидания, пройдя благополучно паспортный контроль, и выстроилась у бегущей дорожки, несущей чемоданы пассажиров.

Выйдя в просторный светлый и прохладный зал прибывающих, они сразу увидели плакат в руках молодой женщины «Группа Питер», и направились к ней.

― Добрый день, дамы и господа! С благополучным прибытием на Святую Землю! – приветствовала их гид,– Меня зовут Зоя и я на эти десять дней буду вашим гидом по стране. Прошу вас, следуйте за мной к автобусу.

– Зоя, простите, – подошла к гиду пожилая пара туристов,– а здесь всё время будет так невыносимо жарко? Нам обещали, когда мы заказывали путевку, что в конце марта ещё прохладно. А сейчас страшно как жарко!

― Мы вон только до автобуса дошли, а уже вспотели…– подхватил её супруг, вытирая лицо и шею носовым платком.

― Нет, нет, господа, обычно в конце марта начале апреля очень приятно, но сейчас просто дует хамсин, ветер с пустыни, суховей по-нашему. Два–три дня и погода исправится. До встречи.

Махнув всем рукой, Зоя удалилась.

Пара женщины с нервным супругом устроилась чуть обособленно от остальной группы в самом конце автобуса.

― Мы едем сейчас в нашу гостиницу в Натании, где будет наша база. Израиль , в отличие от России, имеет площадь примерно 22 000 квадратных километров при длине с севера на юг в 470 километров, максимальной ширине 135 км и минимальной 16км. Город Натания, город–курорт, находится на пол пути между Тель Авивом и Хайфой. Поэтому нам будет удобно делать вылазки на юг и на север. К тому же в Натании замечательные чистые пляжи, что не последнее в вашей поездке.

Современный аэропорт Израиля остался позади, и туристы оказались на широком автобане с довольно активным движением, несмотря на ранний час. Через несколько минут слева показались высотные дома Тель-Авива, а еще через минуту по левую руку зазеленело море. Совсем быстро туристы прибыли в отель.

― Дамы и господа! Сейчас вы относите чемоданы в номера, отдыхаете около часа, и в девять мы все встречаемся внизу, в ресторане, на завтраке. Тогда же я расскажу вам план поездок и отвечу на все вопросы. До встречи, господа.

Гид повернулась и ушла. Все разбрелись по номерам.

― Вера, не нравится мне здесь! Душно, влажно, потно! Жара невыносимая! Настоящий ад!

― Не болтай! Жар костей не ломит. Скажи лучше, что трусишь.

― Чего трушу, чего трушу? Ничего не трушу.

― Нет, ты боишься! Своей миссии боишься. Дома-то хорохорился! Кричал: «Найдем, гада!»

― Тихо, Вера! Чего орешь… Услышат…

― Да кому тут слушать!? Что здесь КГБ? Или тебе повсюду он мерещится, твой любимый комитет? – она хохотнула.

― Ну, ты даешь! Выпила, что ль? И когда успела!

― А вот когда,– Вера Васильевна с вызовом показала ему плоскую фляжку с виски и демонстративно отпила из горлышка. Она последнее время пристрастилась именно к виски, может от того, что удобно было держать при себе небольшую плоскую бутылочку.

34

Такси подвезло их прямо к подъезду. Арье расплатился по счетчику, дав лишнюю копейку таксисту на чай и сказав «шалом», вышел из машины. Артур огляделся. Зеленый садик перед довольно старым четырехэтажным домом. Старая зеленая скамейка перед входом. По фасаду торчат наружу ящики компрессоров кондиционеров воздуха, почти в каждой квартире. Ветерок теплый, небо в облаках. Артур взял свою дорожную сумку и приготовился следовать за отцом. Тот стоял тихо чуть сбоку, с любовью наблюдая за сыном, пока тот осматривался. Они поднялись на этаж. Отворив входную дверь Артур сразу увидел Шая, сидящего в углу дивана и сразу, без предисловий, словно встретил старого друга, прошел в комнату и сел рядом.

Шай испугался первого движения незнакомца. Он съежился, а потом попытался встать и уйти в свою комнату.

― Шай, братик, здравствуй! Смотри, я привез тебе леп–топ, переносной компьютер. Держи.

Артур вытащил из сумки небольшой белый компьютер и подал Шаю. Тот остался сидеть не отвечая и не глядя на гостя.

― Здравствуй, Шай! Я твой брат Артур! – протянул он руку брату.

Прошла минута. Наконец, Шай медленно и недоверчиво глядя на незнакомца, подал ему руку. Рукопожатие вышло вялым, но Артур почувствовал легкую дрожь и тепло руки подростка и притянул его к себе.

― Зачем ты меня обнял?! – испуганно воскликнул Шай, высвобождаясь из порывистых объятий Артура.

― Зови меня Артур. Я твой старший брат. Я живу в Америке, в Нью Йорке, и приглашаю тебя в гости. Приедешь?

Шай упорно молчал и смотрел в пол. Подошла Номи.

― Я рада вас видеть, Артур, – черные глубокие глаза смотрели на него приветливо, – Арье много рассказывал о вас. А когда вы первый раз позвонили нам, счастливее него я в тот день не видела человека!

Она повернулась и Артур оценил её стройную тонкую фигуру с несколько крупным , быть может, для балерины, бюстом. В черных зачесанных назад волосах проблескивали ниточки седины.

― Располагайтесь. Сейчас будем завтракать. А спать вы сможете на диване в салоне.

― Не беспокойтесь, я снял заранее номер в гостинице в Хайфе.

― Ну почему ты не спросил, Артур? В Акко гораздо ближе к нам и дешевле.

Номи вышла в кухню и позвала Шая помогать ей. Арье заметил зачарованный взгляд сына на Номи.

― Красавица. Тебе бы найти такую. Добрая, трудолюбивая, преданная, особенно сыну и умная. Все достоинства в одном существе. Если бы не она, я навсегда бы погиб там.

Отец присел к столу и пригласил жестом Артура.

35

В выходные в середине марта собрались на даче Генриха Львовича. Поводом стал его день рожденья. Старый дом в Репино в последние годы был отреставрирован и превратился в хороший жилой дом, годный для зимы и лета. Территорию сада обнесли высоким забором, как стало теперь принято у богатых людей, дабы мелкая шваль не заглядывала и не искала, что плохо лежит. К тому же была установлена сигнальная система и камеры слежения, которые обслуживала частная фирма.

Анна Львовна с мужем Григорием Павловичем приехала раньше, чтобы насладиться покоем и тишиной леса. Её рабочий мобильный телефон был известен только коллегам, двум врачам её отделения. Необходимость в отпуске стала критической. Напряжение этих последних месяцев жизни после трагедии с отцом и последовавшим следствием и нервами и страхами сопровождавшими процесс, вызвали у неё упадок всех душевных и физических сил. На обед пригласили ставшего другом семьи Юрия Ивановича Карпа с супругой.

Погода стояла тихая, прохладная, но не морозная.

Стол накрыли в гостиной. Приехал и сын Генриха Львовича, журналист московской газеты, Анатолий Генрихович, симпатичный, невысокий, расположенный к полноте молодой человек лет двадцати пяти.

Яства были заказаны заранее в ресторане и доставлены на дом, на петербургскую квартиру и привезены самим Генрихом Львовичем на дачу, так что полной Марии Григорьевне не надо было стоять на кухне, а только всё разогреть и накрыть стол. После обычных пожеланий и славословий потекла обычная светская беседа, избегающая только одного пункта, именно того, о котором все думали почти денно и нощно, о произошедших драматических событиях, изменивших внутренне их жизнь. Да, пожалуй, и внешне, ведь прокатившаяся гроза, отложила отпечаток на лица и облики всех участников. Однако невозможно было совсем уже обойти молчанием больной вопрос.

― Меня всё-таки ужасно нервирует нынешнее положение! – с досадой вступила Мария Григорьевна, – вы хоть молчите все, но я знаю, что думаете постоянно о том, о чем и я.

― Здесь несколько душно, пройдемте лучше в сад, господа, – неожиданно предложил Юрий Иванович, и, поднявшись, многозначительно посмотрел на Генриха Львовича .

– Да, теперь совсем не холодно и стол и скамейки очищены, так что приятнее будет в саду, – он поднялся за Юрием Ивановичем и первым вышел за ним из дома.

― Вы подозреваете прослушку у меня здесь, на даче?

― Всё может быть, в городе вас точно прослушивают. А здесь, не знаю, надо проверить, но лучше всегда быть начеку.

Все расселись за новым деревянным столом в саду, где уже появились первые побеги молодых листочков на деревьях вокруг. Стол находился метрах в десяти от дома.

― Позвольте, уважаемые дамы и господа, рассказать вам одну реальную историю, которой я был свидетелем ещё в самом начале моей профессиональной деятельности,– произнес Юрий Иванович,– Начало истории произошло в небольшом городке К. близ Ленинграда. В одной семье инженера крупного предприятия, впрочем, это не важно, хотя, пожалуй, очень даже важно, поскольку инженер этот хорошо зарабатывал и мог себе позволить немного больше, чем все остальные вокруг. Так вот, жена оставила его с малолетним сыном на руках. Он как будто смирился с судьбою и продолжал работать и растить сына сам. У сына ещё в ранние годы обнаружилась падучая, то есть эпилепсия, и он состоял на учете и лечился одно время. Но приступы прошли, или сделались очень редкими, так, что он мог вполне прилично существовать и учиться. Инженера со временем повысили и перевели в Ленинград, дали хорошую квартиру. В двадцать лет, сын, будучи уже в институте, влюбился в одну очень хорошенькую девушку, студентку из семьи эвенков, народов Восточной Сибири и Прибайкалья, и привел её в дом. Красота её была необычайная! Знаете, такое круглое, очень белое лицо с несколько раскосыми глазами, очаровательная белозубая улыбка и очень живые, игривые глаза. Отец не противился. Через несколько месяцев сыграли свадьбу. Отец настоял, что мол, как бы из приличий необходимо связь оформить официально. Сам же он с первого взгляда влюбился в ту студенточку и не мог ничего с собой поделать до того, что однажды взял её силой, когда сына не было. И с тех пор началась между ними тайная интимная связь...

― Боже мой, Юрий Иванович! К чему вы нам всё это рассказываете? – с отвращением воскликнула Мария Григорьевна, – Это противно слушать! Я и знать ничего такого не хочу!

― И напрасно, – отвечал ей рассказчик.

― Но зачем?! – не унималась Мария Григорьевна ,– зачем нам об этой мерзости знать!?

― Затем, что в этой истории, как и во всякой реальной жизненной ситуации, есть свой закономерный естественный финал.

― Что тут естественного? Грязь одна! – возмутилась Мария Григорьевна.

― И какой же финал у вашей истории? – поинтересовался её сын журналист Анатолий Генрихович.

― Скоро молодая женщина забеременела. Но неизвестно от кого! Такая ситуация ни одного из героев драмы не устраивала. Ни молодую женщину, ни её тестя. Молодой муж, покуда, ничего не знал, но вполне мог пожелать родить ребёнка.

― Ну, вы нас, право, совсем запугали, Юрий Иванович! Достоевщина какая–то, честное слово! – снова вставила своё слово Мария Григорьевна.

― Мария, не мешай. Самая кульминация надвигается, я чувствую,– оборвал её Григорий Павлович,– Ну-ну, Юрий Иванович, продолжайте.

― Больной эпилептик сын, будучи и без того болезненно подозрительным, именно на почве своего недуга, заметил неадекватное отношение отца к своей молодой жене. И стал наблюдать. А как стал наблюдать так скоро и открыл интригу. Однажды, вместо отъезда на учебу, он задержался потихоньку дома и застал отца со своею женою в самый интимный момент в спальне отца. Он зарезал отца прямо на теле своей жены длинным кухонным ножом. Молодая жена оказалась умнее мужа и предложила сразу позвонить в милицию и рассказать всё как есть, что, мол, старик её насиловал и заставлял молчать, запугивая, что всё расскажет в извращенном виде сыну, или вообще выгонит из его квартиры, где они проживали практически за счет отца. Она уже и позвонила, покуда её муж пребывал в шоковом состоянии, после содеянного, в состоянии аффекта. И это несомненно, что был у него аффект.

― Ох, уж дался вам этот аффект! Чуть что – сразу аффект, аффект, мол, убийца не виновен, а это у него аффект приключился, – в сердцах не удержалась от колкости в сторону частного детектива госпожа Фридланд.

― Что поделать, Мария Григорьевна, этот термин и сам аффект не мною придуман.

― Ну, вот кто придумал, тот и дурак!- сердито заключила супруга именинника.

― Ради бога, Юрий Иванович, завершите вашу историю…

― Так вот, через несколько минут он вдруг осознал, что сотворил! Какую утрату понес, и какой вред сам себе и родителю причинил, ведь ближе отца у него на земле никого не было! Ведь он его растил в одиночестве с самого детства. И не женился во второй раз, может быть, именно из–за него. То есть всю жизнь ему посвятил… О, тут то и разверзлась бездна души человеческой! Бедный мальчик ощутил такое безумное одиночество! Такую боль! Такой страх перед … что… Да, вы уж извините, но тут действительно надо быть Достоевским, чтоб описать всё точно и ярко… Одним словом, хотя, как казалось, и жену свою он любил бесконечно, но в одночасье и её лишил жизни. А тут и мы прибыли. Но чуток опоздали.

― Мда, но в чем мораль? – глядя в сторону, спросил Генрих Львович.

― Да, ваше резюме,– поддержал отца сын.

― Анна Львовна, а вы как полагаете? Как знаток души и тела человеческого? – частный детектив внимательно посмотрел ей в глаза.

Она же молча, смотрела в чашку и не отвечала.

― А почему, собственно, Юрий Иванович, вы задаете этот вопрос Анне Львовне? – поинтересовался её супруг Григорий Павлович.

― Я же сказал, исключительно как врачу.

― А не кроется ли за этим двусмысленным вопросом некий намек? Некое подозрение? – не унимался муж инженер Озеров.

― Никаких подозрений и тайн! – оборвала его Анна Львовна,– просто Юрий Иванович, имеет в виду мое понимание поведения человека. Но здесь Юрий Иванович ошибается. Я никогда не могла понять поведения отца. И то, что произошло сейчас, я не могу понять. Юрий Иванович, намекает нам, что, как он сказал, у всякой реальной жизненной ситуации, и нашей тоже, есть свой естественный закономерный финал, – несколько раздраженно продолжала она,– а я вижу финал противоестественный. И ситуация наша в которой мы все оказались поневоле – абсурдна! Я думаю, нам всем это выйдет боком. С одной стороны преследования полиции, с другой этот сумасшедший папаша с его очередным наследником! Не перебивай меня, Генрих! Да, именно, сумасбродство папаши привело нас всех на порог психушки! Посмотрите на себя! Посмотрите в зеркало! С конца декабря прошлого года и вот уже третий месяц мы все чувствуем страх преследования, дрожь в коленках, плохой сон, плохой аппетит, дурное пищеварение! Потому, что любой стук в дверь, подбрасывает нас на стуле, а непонятный треск на линии во время телефонного разговора вызывает ощущение постоянной слежки… Что это, Господи!?

Все притихли вокруг деревянного стола в саду на даче Генриха Львовича.

― А простите, Юрий Иванович, откуда вам столь подробно известна ваша эта история? Ведь свидетелей–то нет, – неожиданно поинтересовался молодой журналист, сын Генриха Львовича.

― Так ведь из первых рук, Анатолий Генрихович. Сам больной преступник нам и рассказал.

― И какая кара последовала?

― Оооо… Что может быть страшнее суда собственной совести?! Кажется, тяжелее кары и нет. Он до сих пор в психиатрической больнице.

― Но причем тут история Юрия Ивановича?! – возмущенно со всей своей детской непосредственностью снова вступила в бой Мария Григорьевна, – Что, опять у нас кого–то убьют? Этот сумасшедший мальчик убьет своего сумасшедшего папашу? Ведь он, кажется, ненормален, этот сын его, впрочем, как и его отец. Весь в отца!

― Маша…

― Молчи Генрих, ты тут не причем! Это твой папаша и его страсти–мордасти!

36

― Фу, какое яркое солнце! В Питере у нас мягче, приятнее светит, – пожаловался Андрей Степанович своей супруге, проснувшись рано утром в номере гостиницы в Натании.

― Сравнил! Тут же почти экватор. Ну, проснулся? Как спал? Успокоился немного? – Вера прижалась к нему под одеялом и начала ласкать мужа, возбуждаясь сама.

― Ну, Верка, ну, не сейчас…. Чего ты вдруг….

― Нет сейчас… Андрюшенька… время есть… давай расслабься…. Вот так… вот…

Она вся горела желанием и сумела возбудить и оседлать ленивого , а, впрочем, пожалуй, стеснительного , коня Андрея Степановича, и через четверть часа удовлетворила свои потребности в плотской любви, непомерно большие, чем у супруга.

― Хорошо-то как! Солнце, море, чистый воздух, светлый номер, завтрак, шведский стол. А, Андрюшенька?

― Хорошо.

― Ты же первый раз за границей.

― Угу.

― И что? Не нравится? – говорила Вера Васильевна, расхаживая обнаженная по чистенькому номеру новой гостиницы,– Ну, и ладно, я в душ.

Андрей Степанович поднялся, быстро надел трусы и футболку и подошел к окну. Сине–зеленое море уходило за горизонт. Ни облачка на голубом пустынном небе. Внизу на берегу, видимо на пляже, вились в воздухе разноцветные воздушные змеи, яркие парашюты носили по воде водных лыжников. Он открыл окно. На него пахнуло жарким и влажным воздухом. Вера Васильевна вышла из ванной, завернутая в белое махровое полотенце.

― Иди, мойся, и спустимся на завтрак. Завтраки здесь вкусные, наверняка вся группа уже внизу.

― Надо обсудить план действий.

― Так что, чистым нельзя обсуждать? Ты весь потный…

― Я не потный, это ты прыгала и потела, а я только не сопротивлялся насилию,– улыбнулся своей шутке Андрей Степанович и отправился в ванную.

После завтрака все туристы разошлись по номерам собраться в путь. В этот день была запланирована поездка в Хайфу и какие-то друзские деревни около неё.

― Послушай, Вера,– обратился Андрей Степанович к жене с некоторой дрожью в голосе ,– в Хайфе нам надо будет отделиться от группы и добраться до пригорода К. Там проживает этот Лев Давидович, который…

― Ты чего весь побледнел, Андрюша? Опять трусишь?

― Ничего не трушу… просто непонятно мне, зачем нам это всё?

― Как зачем? Как зачем?

― Всё равно израильтяне его не выдадут. Да и за что нам его арестовывать?

― Как за что? А за подделку документов! За обман местных властей, за незаконный вывоз бриллиантов, за уклонение от уплаты налогов, да мало ли чего ещё. «Был бы человек, а дело найдется», так говорил товарищ Берия.

Следователь Мартынов вздрогнул. Он помнил рассказы своего деда, как дед чуть не загремел по этапу в Сибирь из-за клеветы. И как встречался с Берия, будучи начальником цеха автозавода, и как тот лично приказал его пытать до признания. Только благодаря вмешательству родного брата, работавшего в органах, клеветника разоблачили, а деда отпустили. Но ненависть и страх в душе деда остались на всю жизнь. И, вероятно, передались, по наследству, внуку. Андрей Степанович хоть и служил в органах безопасности государства, понимая, что лучше быть поближе к власти, в душе все же боялся этой грозной организации с её тайнами, скрытой борьбой за власть и всевидящим оком.

― Это надо юридически проверить. Но тебе–то на кой ляд он сдался? – уже зло добавил Андрей Степанович.

Вера Васильевна отвернулась и замолчала. Минута или больше прошли в тишине.

― Ладно, развивай тему дальше.

― Он вылетел из Питера под именем Лев Давидович Капустин. В Израиле тут же обратился в министерство внутренних дел и сменил имя на Арье Бен Давид, что означает в переводе Лев сын Давида. Проживает ныне в городке К. под Хайфой вместе с новой женой по имени Номи и сыном Шаем. Вот фотография из архивов. Это всё что наши люди мне сообщили.

На наших туристов с фотографии смотрело умное тонкое лицо Льва Давидовича Фридланда

― Я его никогда не видел, только фотографии видел. Это он.

― Так, так, хорошо,– задумчиво произнесла Вера Васильевна, вглядываясь в лицо.

― Из Хайфы туда идут автобусы номер…

― Какой к черту автобус по такой жаре! Возьмем такси.

― Такси здесь может быть очень дорого!

― Ничего, Андрюшенька, твоих командировочных и моих отпускных хватит, чтобы погулять, как нам хочется.

Она внимательно, словно изучая это лицо, смотрела на снимок

― А в нем что–то есть… Тем лучше.

37

Анна Львовна встала из-за стола в саду и прошла в дом. У неё отчего–то появилось дурное предчувствие. Словно что-то сдавило ей сердце, и в душу закралась тревога. Ничего конкретного, просто некий страх перед неизвестным. Но этот страх мешал ей жить.

― Генрих, зови всех, давайте обедать.

― Да уж, застудили вы нас, уважаемый Юрий Иванович, и историей своей, от которой кровь в жилах стынет и морозом, хоть и не минус, а холодно, – пожаловалась Мария Григорьевна, грузно поднимаясь в дом.

― Ну, вот самое время и согреться, подай-ка Генрих коньяк. Кому коньяку? – провозгласил инженер Озеров с бутылкой в руке.

― Мне налей.

― Анечка! Вот молодец! Никогда ведь не пила… вот, пожалуйста! Лучшее средство от тревоги, головных болей и прочей нечисти. Господа, у всех налито? Садитесь. У меня тост.

Гости заняли свои места вкруг стола. Григорий Павлович остался стоять один с рюмкой в руке.

― Собственно, мои дорогие друзья, мой тост всем ясен – я предлагаю выпить за здоровье и благополучие нашего именинника и долгих лет ему счастливой жизни! Ура!

― Ура!

― Ура! За тебя, Геня!

В этот момент раздался треск и звон разбитого стекла, в комнату влетел огромный грязный булыжник и чуть не угодил в Анну Львовну, сидевшую рядом с окном, если бы не новое двойное стекло и новые крепкие рамы окна. Окно, тем не менее, разбилось. Гости повскакали с мест. Юрий Иванович выбежал первым на двор.

38

Прошла неделя с прилета Артура к отцу. Ему необходимо было возвращаться домой. Время пролетело в постоянном общении с отцом, Шаем и Номи, необыкновенно интересной женщиной. На взгляд Артура в ней сочетались женственность и твердость, необыкновенная преданность семье и одновременно игривость, способная ввести в заблуждение иного не знакомого с ней кавалера. Самое же главное, чем Артур гордился, это его успехом у Шая, его наладившейся связью с нелюдимым бедным своим братом. Артур полюбил его с первой минуты встречи, может быть даже ещё до встречи, может быть сразу после откровения с отцом. С момента их взаимного возвращения один к другому.

― Шай, будь молодцом! Я тебя очень жду в гости, брат. Бери с собой папу и маму и приезжай в Америку! Я покажу тебе Большое Яблоко, так называют Нью-Йорк.

― А ты Артур, не забывай нас. Помни, у тебя здесь есть дом, – с открытой улыбкой крепко пожала ему руку Номи.

― Отличного полета, сын. Ты даже не представляешь, какой подарок ты нам сделал приездом. Да ещё на Пурим! Всем, всем и мне особенно…

Они обнялись. Артур снова прижал к себе крепко Шая и быстро вышел, скрывая волнение.

39

Автобус медленно продвигался по улицам Тель-Авива. Из окна туристам из России открывался вид совсем не похожий ни на один из Российских городов. Невысокие дома, с обшарпанными стенами, зеленые дворики, и рядом современные небоскребы из стекла и металла. По улицам шли разряженные в яркие и разные костюмы дети и взрослые.

― Ой, что это за маскарад, смотрите!

― Да, да, вон… Все переодеты, от мала до велика.

― Зоя, Зоя, что это у них такое происходит?!

Обратились заинтригованные туристы к гиду.

― Вы правы, господа, это маскарадное шествие. Сегодня в стране отмечается праздник Пурим в честь счастливого избавления евреев от рук злого Амана. Я вам расскажу, одну минуту. Водитель, поверните здесь, там скоро стоянка, вы сможете остановить автобус , а мы прогуляемся с праздничной толпой. Это весело и забавно, только не пугайтесь, если кто-нибудь ударит вас по голове надувным резиновым молотком или опрыскает вас белой мыльной пеной. Или вдруг затрещит трещоткой возле самого вашего уха. И так, дамы и господа, коротко о празднике. Все произошло, как гласит легенда, в Персии, нынешнем Иране. События Пурима описаны в одной из книг ТАНАХа – свитке Эстер («Мегилат Эстер» на иврите), многочисленных комментариях и мидрашах. Основная масса евреев жила тогда в Персии – продолжалось Вавилонское пленение. В 598 году до н.э. вавилонский царь Навуходонасор II вторгся в Иудею, после двухлетней осады взял Иерусалим, разграбил и разрушил Храм. Храмовую утварь забрал в качестве трофеев, а евреев пленниками увел в Вавилонию. Но не прошло и полвека, как оно стало фактически персидским. Новые завоеватели – персы – покорили Вавилон. Вавилонские пленники евреи оказались подданными Персидской империи — тогдашней сверхдержавы, простиравшейся с запада на восток от Греции до Индии и с севера на юг от Кавказа до Эфиопии. Надежда на избавление и возрождение появилась, когда персидский царь Кир, великий завоеватель Вавилона, разрешил евреям вернуться и отстроить свой Храм. Через два года после издания знаменитого указа Кир погиб в бою со скифами. Его преемник Дарий то запрещал, то вновь разрешал строительство Храма в Иерусалиме. Калитка то и дело запиралась, открываясь вновь через годы.

Так же было, и когда персидский трон занял Ахашверош. Это был типичный восточный деспот, сумасброд. В европейской истории он известен под именем  Ксеркс и прославился своим анекдотичным приказом высечь море.

Тиран и самодур, Ахашверош любил застолье и на пиру вел себя как добрый, щедрый, предупредительный хозяин: никто из гостей ни в чем не получал отказа, никто ни в чем не должен был испытывать неудобств. Гостей развлекали искусные танцовщицы, не особо обремененные одеждой и стеснительностью. Однажды порядком поднабравшийся монарх заявил, что его жена Вашти, царских кровей и потому краше всех! Он тут же решил предъявить «товар лицом», не стесняясь и иных частей тела царицы. Он послал к Вашти евнухов с приказанием предстать перед гостями во всей своей красе – в одном лишь «царственном венце», то есть нагишом. Вашти велела передать своему венценосному мужу: «У моего отца ты едва годился, чтобы за лошадьми ходить, а теперь мне смеешь приказывать?».  Обиделась. Проявила совершенно немыслимую для тех времен дерзость. Грубое нарушение восточной этики. Царь быстро избавился от неё. Начались поиски новой невесты. Не буду утомлять вас длинным рассказом о подробностях этого ритуала…

― А жаль, это, наверное, весьма пикантно…

― Владимир, что ты несешь! – возмутилась добропорядочная супруга мужчины, сделавшего попытку заглянуть за кулисы истории, своим вопросом.

Гид Зоя рассмеялась.

― Освободите своё воображение и представьте сами! – сказала она, – но давайте продолжим. Я сокращу эту захватывающую историю и скажу, что Ахашверош выбрал из тысячи кандидаток одну еврейскую девушку, племянницу Мордехая, в семье которого она росла. Она стала царицей. И когда злой премьер министр Аман, задумал уничтожить всех евреев государства…

― А за что?

― О, этому есть много объяснений и толкований, но главная причина, того почему он ненавидел евреев скрывается в его прошлом, вернее в его происхождении. Аман, потомок Амалека, внука Эсава, родного брата Якова, который украл у него первородство, и от которого пошел народ Израиля. Два брата антипода! От Эсава, между прочим, пошел народ эдомитян, которые по комментариям некоторых еврейских мудрецов и толкователей святых писаний, стали основателями Рима, который в Талмуде называется Эдомом. Яков, олицетворение служения Всевышнему и установления нравственных норм в мире, удел Эсава, – насилие и полное пренебрежение моралью. И вот Аман, внук Амалека, ненавидящего евреев, потомков Якова, то есть ещё с тех древних времен вражды между братьями, Эсавом и Яковом, задумал уничтожить всех евреев Персии. Он стал наговаривать на них царю. Царь посомневался, да хитрый Аман его убедил, что никто по ним плакать не будет, а он, Аман, ещё и внесет в царскую казну десять тысяч талантов серебра из своего кармана. Ахашверош согласился. Мордехай узнал. Срочно передал о страшной участи народа его племяннице. Та, несмотря на опасность, пошла к царю и вымолила прощение народу, а злому Аману наказание. Его казнили, а евреи с тех пор празднуют веселый праздник освобождения, пекут печенье под названием уши Амана и устраивают карнавалы!

― А остальные народности в Израиле тоже празднуют этот праздник?

― Нет, мусульмане и христиане не празднуют, – ответила гид, выходя из автобуса..

― А можно кому угодно присоединиться к празднующим?

― Конечно. Свободно. Никто паспорт не проверяет. Только для солидарности все же лучше переодеться в какой-нибудь костюм, – пояснила Зоя и повела группу прямо на улицу, где проходило карнавальное шествие.

― Замечательные традиции, – прошептала про себя Вера Васильевна.

40

Генрих Львович с сыном выбежали в сад следом за Юрием Ивановичем. Но, конечно же, никого поблизости не обнаружили.

― Что это было? – со страхом вопросила Мария Григорьевна, когда все вернулись в дом.

― Маша, это просто хулиганы, не переживай, – пытался успокоить её Григорий Павлович, хотя сам выглядел напуганным и нервным не меньше её.

― Нет, не хулиганы, чует моё сердце. Это провокация, нас преследуют…

― Маша! Я тебя прошу! – взмолился Генрих Львович, делая страшные глаза в попытке заставить жену замолчать.

― Испортили праздник, – уныло произнес Григорий Павлович, наливая себе рюмку коньяка.

― Всё, хватит, едем домой, – решительно встала из-за стола Анна Львовна, бледная и напряженная.

― Не стоит сейчас ехать, Аня, начинает темнеть! – озабоченно произнес хозяин дома, –

Оставайтесь на выходные.

― Я не чувствую себя здесь в безопасности,– прошептала ни к кому не обращаясь Анна Львовна.

― Юрий Иванович, посоветуйте хоть вы нам что–то! – воскликнула Мария Григорьевна и все взоры обратились на частного детектива, единственного человека, сохранявшего спокойствие .

― Прежде всего, надо закрыть окно фанерой или чем-либо, во-вторых, я не знаю, кто это сделал, но мне кажется, лучше действительно всем разъехаться по домам.

― Вы подразумеваете, Юрий Иванович, что здесь мы все как в мышеловке? – спросил Григорий Павлович, наливая себе очередную рюмку коньяка.

41

Вера Васильевна относилась к тому сорту людей, судьбу и действия которых предопределяет иное неожиданно сильное увлечение, можно даже сказать – страсть, не удовлетворив которую, они не успокаиваются. То, что произошло там и тогда пару десятков лет назад вдруг всплыло в её сознании, и она ясно поняла, что замешанные в истории с бриллиантами люди были из первого эшелона власти Петербурга и Москвы. В противостоянии между ними оказался еврей и её отец. Каждый пытался перетянуть еврея на свою сторону, разумеется, в исключительно корыстных целях, но, вероятно, все одновременно выиграть не могли, и потерпевшая сторона, зализывая раны, начала мстить! Так размышляла Вера Васильевна долгими вечерами в одиночестве с бокалом виски в руке, пытаясь распутать этот сложный и очень непонятный в деталях клубок событий. Но, начав однажды дело, она не могла остановиться. Погибла жена еврея. Вскоре за ней погиб её убийца, водитель грузовика, совершивший преднамеренный наезд. Вера Васильевна не сомневалась, что это было тщательно запланированное заказное убийство. Фактов у неё не было, но её криминальное чутье неоспоримо подсказывало, что здесь был нанесен коварный удар Фридланду в спину, а может и в самое сердце. Косвенной уликой тому было уничтожение водителя–убийцы уже в тюрьме. Это, по мнению Веры Васильевны, был знак, первый ответ на гибель жены бриллиантщика. Впрочем, логически рассуждала Вера Васильевна, вполне возможно, что убрали его и свои, чтобы не выдал тайну и замолчал навечно. Однако, через год последовал новый удар – гибель полковника полиции Василия Петровича Тищенко, её отца. Это становилось похожим на вендетту, на сведение личных счетов, и кто был следующим в списке, не было известно. Как глубоко был замешан отец? На чьей стороне находился? Какую выгоду имел? Без вознаграждения, солидного вознаграждения, она знала отца, он бы рисковать не стал! «Деньги не рожь, и зимой родятся», помнила она его любимую поговорку. Но где деньги сейчас? Она не нашла ни копейки отцовских денег. Её мать никогда денег не видела и никогда не интересовалась ими. Беседа Веры Васильевны с матерью на эту тему только озлобила её и раздражила, именно из-за этого её, матери, неведения и отсутствия всякой материальной заинтересованности! Черт возьми! Надо быть настоящей юродивой,– думала Вера Васильевна про мать,– чтоб не спрашивать мужа о деньгах и сколько он зарабатывает! Но и у новой жены–вдовы отца денег не оказалось. То есть, Вера Васильевна могла предположить, что Катя, вдова, лжет, но она сумела проверить всеми правдами и неправдами банковские счета Кати и отца, и кроме небольших отложений ничего не нашла. А Катя продолжала зарабатывать себе на жизнь как фото модель.

Вера Васильевна была на сто процентов уверена, что за бегством, точнее таким скоропостижным исчезновением старого еврея кроется очень крупная афера с бриллиантами. Впрочем, улик у неё в руках не было. Однако весьма удивил Веру Васильевну неожиданный и надо признать неприятный для неё факт, что когда она попыталась добраться до тайной информации по делу Фридланда, используя свои близкие связи с губернатором и его окружением, ей вдруг отказали. Все те влиятельные люди, на которых она рассчитывала, сказали ей буквально и грубо: «Стоп! Дальше не лезь». Таким образом, дело Фридланда и, некоторым образом дело её отца, становилось для неё притягательной загадкой, которую она непременно обязана разгадать! Этот обидный факт недопущения к интересующей её информации, стал для неё косвенной уликой в правильности своих подозрений и сделал её ещё более настойчивой в своем расследовании. Ей виделось огромное наследство, утаенное убийцами её отца. Он, видимо, знал слишком много, и делал довольно много, так, что возможно, кто–то выше или даже в его окружении не хотел, чтобы Василий Петрович знал так много и делал так много и, соответственно получал так много! Но кто этот инкогнито? Как его найти?

42

― В мышеловке?!

Ропот пробежал по гостиной. Холодный ветер ворвался в дом через разбитое окно.

― Послушайте, господа! – неожиданно радостно и даже как-то по детски восторженно выкрикнул Анатолий Генрихович, – А ведь это ужасно интересная ситуация у нас тут складывается! Это ведь настоящий английский детектив в духе Агаты Кристи! Финишно! Я остаюсь. Все остаемся. Я сейчас позвоню в газету, и начнем готовить материал.

― Как бы этот материал не оказался твоим последним, Анатолий Генрихович, и кому–то другому достанется закончить его, – мрачно возразил ему Григорий Павлович, – когда твоё, да и наши тела вывезут отсюда в черных пластиковых мешках.

― Фу, какой у тебя черный юмор, Гриша! Генрих, мы уезжаем! – тяжело поднялась Мария Григорьевна.

― Нет, нет, господа! Я вас умоляю, это будет вершина всей моей жизни! Мировой бестселлер! Репортаж с места событий!

― Не морочь нам голову, Анатолий, ты спокойно можешь воспользоваться всей известной тебе информацией, немного пофантазировать и написать твой бестселлер у себя дома, в твоей московской квартире, – сердито возразила Анна Львовна, но не двинулась с места.

― Анечка, так что же ты сидишь? – подошел к ней супруг Григорий Павлович.

― Мне страшно. Я устала…

― Генрих Львович, есть у вас какие-нибудь материалы закрыть дыру? – наконец внес практичное предложение детектив Карп.

― Да, в сарае, тут в саду в подсобном помещении, пойдемте, Юрий Иванович.

Дамы, оставшись втроем, не считая сына Генриха Львовича и мужа Анны Львовны, которые нашли себя возле бара с острыми напитками, разговорились, и первым делом их интересовал Юрий Иванович.

― Вы меня извините, голубушка, простите, не запомнила вашего имени отчества, – обратилась к гостье Мария Григорьевна с налетом некоторого превосходства и потеребила крупный бриллиант на платиновой цепочке на груди, – но вы нам обязаны рассказать о вашем супруге, вашем частном детективе! Муж мой, Генрих Львович, собственно только он и общается с ним и отзывы после каждой встречи просто восторженные. Да, да, но, мы, верите ли, как вас…

― Елена Дмитриевна, – приятно улыбнулась женщина и спокойно с достоинством посмотрела в глаза Марии Григорьевны. Она была худа, стройна, лицо было ухожено и крем и помада гармонировали. Глаза серые, умные, смотрели прямо. Черные крашенные волосы были собраны на затылке, что делало лицо моложе.

― Вот-вот, Елена Дмитриевна, сами о нем ничего не знаем. Просветите нас, будьте столь любезны.

― Спасибо за ваш интерес, но мой супруг очень скромный человек и не любит рекламу. Я думаю, он будет очень недоволен, если я что-то расскажу о нем без его ведома и согласия. Единственное, что я могу сказать в его пользу, что он совершенно порядочный и надежный человек, и большой профессионал. Это факт.

― А позвольте вас спросить, уважаемая, сколько вам лет? – продолжала бесцеремонно интересоваться супруга хозяина, – вы так молодо выглядите супротив нас с Анной Львовной, что просто завидно.

― Мне на прошлой неделе исполнилось шестьдесят.

― Да что вы! Вот бы уж не дала! Ей Богу! Правда, Анечка? Не больше пятидесяти, а то и меньше.

― Спасибо, – рассмеялась Елена Дмитриевна.

― Да, это правда. Вы, вероятно, много спортом занимаетесь, – обратилась к ней Анна Львовна.

― С детства. Как дома приучили, так с тех пор без долгих велосипедных прогулок дня не проходит.

― И Юрий Иванович с вами?

― Не сомневайтесь. Автомобиль у нас старенький, а велосипеды самые новые, модерные.

― А какая у вас специальность? Ну, была, то есть, сейчас-то, я понимаю, вы на пенсии и помогаете Юрию Ивановичу в его розыскных делах, – продолжила своё расследование Мария Григорьевна.

― Я не на пенсии, я работаю в частном сыскном агентстве на полную ставку. Юрий Иванович директор, есть и другие детективы, я секретарь, есть у нас бухгалтер, водитель, учет, отчет, всё как положено в хорошей серьезной компании. А по образованию я геолог. Занималась тоже розыском, только полезных ископаемых. Золота, платины, – она кивнула головой в сторону платиновой цепочки на груди Марии Григорьевны, на которой висел кулон с бриллиантом, – Исходила не одну тысячу километров по тундре да тайге. Потом изучала криминологию. Это, знаете, близко к геологии. Когда идешь с проводником по лесу, научаешься замечать, то, что для неопытного глаза на первый взгляд скрыто.

― Вы замечательная, – устало произнесла Анна Львовна, – и какая же у вас гармония с супругом! Это, наверное, и есть настоящее земное человеческое счастье!

Она задумалась, подперев подбородок рукою. Вокруг стола наступила тишина.

― Да, – тихо ответила Елена Дмитриевна, – в отношениях с супругом у нас, пожалуй, идиллия, но как нет абсолютной идиллии на свете, так и у нас… нет детей.

― Простите, Елена Дмитриевна, – с чувством воскликнула Анна Львовна, – простите, что вызвали вас на неприятный вам разговор! Я искренне сожалею!

― И я! Вы уж простите меня старую дуру! – присоединилась Мария Григорьевна, – Я ведь не со зла, а так, знаете, без ума, бабье любопытство. Сегодня, знаете, все живут скрытно, обособленно, никто никому не доверяет, вот и выходит, что и поговорить даже не с кем. А вы такая славная и прямая. Вот я и начала любопытствовать. Нет, ей Богу, Елена Дмитриевна, вы мне сразу понравились. Мы же тут все почти одногодки, мы с Аней даже и помоложе вас, а выглядим постарше! Куда там постарше, на десяток лет старше!

― А вы присоединяйтесь ко мне на велосипедную прогулку, сразу двадцать килограмм сбросите, – улыбнулась очень веселой открытой, даже озорной улыбкой Елена Дмитриевна, – и станете сразу на двадцать лет моложе!

― Ну, вы и рассмешили, дорогая! – рассмеялась вдруг Мария Григорьевна, – Анечка, представь меня на велосипеде! Ах, ха-ха- ха! Не могу! А тебя! Ой, не могу! Смех один! Две свиньи, простите, на велосипеде! Ах, ха-ха-ха ! Нас сразу ведь в цирк и заберут… Ох, до слез рассмешили… – вытирая глаза платочком, вздрагивала всем полным телом Мария Григорьевна, с трудом подавляя смех.

Меж тем у подсобного помещения в саду проходил совет других участников драмы.

―Я вас специально увел, чтобы перекинуться новостями, – сказал детектив Генриху Львовичу, когда они вышли в сад,– я не знаю, кто бросил камень, но вполне возможно, что это провокация Мартынова и его команды. Он теперь большой командир, можете себе вообразить, – с иронией произнес Юрий Иванович, – у него целых два сотрудника в подчинении и он дает им всякие задания. Поэтому не исключено, что это часть его программы оказать на вас давление и запугать вас.

― Да, возможно, – очень расстроенный согласился Генрих Львович, – но что сейчас-то нам делать? Оставаться или ехать?

― Пожалуй, можно и остаться. Если это запугивание со стороны Мартынова, то дальше этого он не пойдет.

― А если это не он? Тогда кто?

― Кто–то кто прознал о возрождении вашего папеньки, и жаждет своей компенсации.

― Что вы?! Юрий Иванович! Кто это может быть? Господи, еще одно неизвестное! Кстати, очень вам благодарен за Илью Арсеньевича. Замечательный адвокат, да и человек необыкновенный. Вами, между прочим, очень гордиться.

― Хорошо, спасибо, однако, открывайте, Генрих Львович, сарай, пока совсем не стемнело, надо найти фанеру или доску.

Они нашли кусок фанеры. Забили окно. Наступил вечер. Стемнело вокруг.

― Юрий Иванович считает, что это просто хулиганы, и мы вполне можем остаться все на ночлег. Верно Юрий Иванович?

― Не вижу никакой опасности. Располагайтесь спокойно. Телефон мой у вас есть. Если что–то даже только покажется – сразу звоните. Ну, с Днем рождения ещё раз Генрих Львович! Долгие лета! Всё обойдется, как говорится «перемелется, мука будет». Ну, прощайте.

― Как прощайте?! Как прощайте?! – вскричала, чуть ли не в панике Мария Григорьевна, – вы нас оставляете? Вы единственный трезвый и опытный боец, хотите оставить нас здесь ночевать в страхе и опасности?! Нет, тогда и я еду!

― Юрий Иванович, правда, оставайтесь... Уже темно… дороги скользкие, ехать опасно… не только нам, но и вам.

Заговорили вместе несколько голосов.

― Сдаюсь, сдаюсь, – улыбаясь, согласился детектив и предложил своей супруге вернуться за стол со всеми.

43

Ровно через год Вера Васильевна, влюбленная, по её словам, в Израиль заказала снова билеты в южную теплую страну с замечательными пляжами, совершенно необычной и вкусной для неё пищей и прекрасными отзывчивыми людьми, каждый второй из которых говорит на русском. Андрей Степанович не совсем понимал свою супругу. Для чего ей нужна была это поездка? Достаточно было первой. Они ведь нашли цель своего визита тогда, ещё год назад. Нашли сбежавшего преступника. Видели его, сфотографировали его, привезли всю информацию в прокуратуру. Полковник Барсин остался, кажется, доволен. Теперь это их, судебных инстанций, дело решать, что предпринять с этим «кремированным» беглым бриллиантщиком Львом Давидовичем Фридландом.

Иной раз Андрей Степанович задавал себе вопрос, для чего такому опытному и богатому человеку как господин Фридланд, надо было затевать столь странную игру в собственную смерть, кремацию, и, в конце концов, подделку документов с бегством в Израиль? Ведь, несомненно, всё можно было сделать просто и прямо, когда никто бы даже не заподозрил старого лиса, что он желает вывезти своё наследство, главным образом в драгоценных камнях. Впрочем, они не нашли и следов пропажи каких либо бриллиантов, да и в прошлом за Фридландом ничего такого не было замечено. Но Мартынов, как и его супруга, она особенно, были однозначно убеждены, что именно это было целью столь хитроумного и тщательно продуманного бегства, а точнее то исчезновения Льва Давидовича из Петербурга. Точного ответа на вопрос, что же это за «игра Фридланда» у Мартынова не было. Это оставалось для него загадкой. Его супруга, впрочем, видела в интриге просто напросто сумасбродство, этакую прихоть зажравшегося миллионера, созданную им самим игру на свою потеху и потеху своих друзей и близких. Она видела в этом так же насмешку над местными властями и полицией Петербурга, допустившими такую игру в бриллианты.

Они прилетели точно в неделю праздника Пурим и только на неделю. Прилетели одни, без группы, как частные туристы. Поселились в приличной гостинице на берегу моря в Акко, городе с пяти тысячелетней историей, музеем под открытым небом, а главное - совсем рядом с городком, где проживала семья этого липового Бен Давида, в прошлом Фридланда.

Поднявшись рано поутру, Вера Васильевна, приняв душ, потянула супруга на пляж. Погода напоминала ей Петербургское лето, хотя в Израиле только наступала ранняя весна. Однако, воздух днем прогревался до 23 градусов и вода в море была прохладной, как вода в Финском заливе в середине лета. Позагорав час, они отправились на завтрак и, переодевшись в город Акко, осматривать достопримечательности, которые в прошлый визит видели мельком. Пройдя вдоль древних крепостных стен, оберегающих город от нашествия с моря, они прошли подземным узким и длинным туннелем тамплиеров, соединяющим центр города с крепостью у моря, ныне несуществующей. Орден госпитальеров, Орден тамплиеров и Тевтонский орден имели здесь свои кварталы. А в древние времена город был под властью египетского фараона Тутмоса, как сообщал туристический гид, прекрасно изданный, который они приобрели в отеле. Далее город был завоеван ассирийским царем, потом персами, сделавшими его военным портом для своих войн с Египтом. В 333 году до нашей эры Александр Македонский покорил город, сделав его провинцией Греции. А в 47–48 годах сам Юлий Цезарь прибыл в город Акко.

Одним словом изрядно находившись, Вера Васильевна спросила где находится крупный торговый центр , где можно было бы найти приличное кафе и отдохнуть там, а заодно посмотреть и современные магазины. Ей тут же на русском понятно объяснили куда пройти и что лучше смотреть. Сидя за столиком в кафе, Вера Васильевна наблюдала за людьми вокруг.

― Смотри, Андрюша, как они все тепло одеты. Куртки теплые, брюки, а мы с тобой как белые вороны в шортах и легких футболках.

― Так у них же зима, Вера. Это для нас их зима лето, а для них ещё хо-олодно.

― Да, «наше северное лето, карикатура южных зим», так Александр Сергеевич писал. Но тут ведь и полно нашего люда, из России, не только аборигены. Они тоже тепло одеты. А для них что, плюс 20 градусов – мороз?

К ним подсел молодой парень, в куртке и джинсах.

― Добрый день, можно к вам за столик. Слышу, вы говорите на русском.

― Просим, присаживайтесь.

― Вы туристы? Откуда?

― Из Питера.

― О, бывал. Меня зовут Володя. Я здесь работаю таксистом, вот моя визитка, если нужно куда подвезти и что показать звоните, я живо. И недорого для своих.

― А почему недорого? Мы с вами совсем и не знакомы,– настороженно спросил Андрей Степанович.

― Ну, как, земляки всё же. И потом вам ведь квитанции за оплату не нужны, верно?

― Нет.

― Ну а без квитанции получается дешевле.

― Это почему, – заартачился Мартынов.

― Ну, не хотите, извините, я пошел, – поднялся было, таксист.

― Да подождите, Володя, – остановила его Вера Васильевна и сердито посмотрела на мужа, – мой муж всех подозревает в нечистоплотности, ну там всяких махинациях, нам рассказывали, что у вас можно нарваться.

― Конечно можно, чего не бывает, но я вам честно предлагаю, потому что всё равно работы мало, простаиваю зря, жаль времени. А с вами хоть что–то заработаю.

― Но причем тут квитанции? – не унимался Андрей Степанович.

― Андрюша, дай я тебе поясню, я всё же экономист, – повернулась Вера Васильевна к супругу, с самым презрительным выражением лица, – если продавец дает квитанцию покупателю о получении суммы денег, он этим тут же докладывает налоговому управлению о своих доходах, понимаешь? А если он не дает тебе никакой квитанции , то это остается его чистый доход, он с него налога платить уже не будет. Он тебе делает скидку, но все деньги остаются у него в кармане. Понял теперь?

― Ладно, отдыхайте, если захотите куда поехать, звоните, я все места знаю, уже десять лет здесь.

― А, так вы местный, а я думала на заработки приехали.

― Нет, я здесь живу и работаю, то есть дома. Ну, пока.

― Странный малый. Чего это он нас выбрал?

― Андрей, а ты видишь ещё туристов вокруг? Ему и выбирать не из кого. Брось ты свою подозрительность. Прямо паранойя у тебя с этим.

― Всё равно надо быть осторожными. Не знакомиться с первым встречным. Таксист, то же мне!

― Таксист, парикмахер – это люди наполовину психологи, с ними их клиенты как на духу разговаривают, не в пример вам, Андрей Степанович, хе–хе.

― Не вижу ничего смешного, – обиделся Мартынов.

― Ты вспомни, сколько у нас в Питере от Гражданки до Московских ворот берет доехать. Полтора, а то и два часа на такси, если с пробками. Ну, вот пока едешь, если водитель приятный и не тупой, то невольно завязывается беседа. Таксист людей знает. Вставай, пойдем, магазины посмотрим.

В разделе домашней утвари Веру Васильевну заинтересовали острые кухонные ножи иностранных фирм. Она попросила продавщицу показать ей один набор, потом другой.

― Сколько стоят эти?

― У нас сейчас скидки на эту фирму. Второй и третий нож за полцены, – сообщила продавщица.

― Зачем тебе, – недовольно глядя на жену, спросил Мартынов.

― Домой хочу взять. У нас такие, фирменные, в три раза дороже.

― Так нельзя же в самолет.

― А я в чемодан положу. Да ты посмотри, какая прелесть, острый как бритва, английская сталь. И рукоятка какая удобная, ― она сжимала в руке длинный острый нож с красной рукояткой и красной тонкой пластиковой оболочкой вдоль лезвия. Нож действительно выглядел очень привлекательно.

― Возьмите и второй из этой серии, за полцены. У нас же скидки, – повторила симпатичная продавщица.

― Слышал? У них скидки! Давайте и второй. О, этот широкий. Для чего он?

― Для разделки мяса. Очень удобные. У меня дома такие же.

Они взяли ножи и прошли в кассу.

В номере Вера Васильевна спрятала ножи в чемодан и прошла в душ. Она хотела немного побыть наедине сама с собой. Надоел ей её нудный и подозрительный Андрей Степанович, да к тому же ревнивый до болезненности, не пускавший её никуда одну. А она была не прочь побеситься, как в прежние времена, не столь уж далекие! Однако ей необходимо было обдумать спокойно и трезво свой план. Верой Васильевной руководило одно желание – узнать всё о смерти отца и его исчезнувших деньгах. И еще – отомстить! Да, отомстить! За нынешнюю её безутешность, сиротство, нищету и, главное – присвоение этим евреем её законных денег! Денег заработанных её батьком! Прямых доказательств тому у неё не было, но внутренняя фатальная уверенность была. «Ах, батька! – нередко возвращалась она к своим воспоминаниям,– когда ты был рядом, я жила всласть! Беззаботно! Ни о чем не думая за твоей широкой спиной и твердой натурой! Хотя, конечно, Светка права, ты в жизни моей меня мало привечал, но ты ведь всегда был занят важными делами, а мне было довольно и того, что я любила тебя! А этот Фридланд забрал тебя у меня и неважно, по какой причине! Он достоин возмездия!» Конечно, не обходилось без подогрева подобных чувств, рассуждений и воспоминаний порядочным количеством алкоголя. Но результатом становилось неотступное, обсессивное желание Веры Васильевны выведать у старого еврея правду о деньгах отца и поставить точку.

Она понимала, что захватить или даже просто застать Льва Давидовича одного ей будет не просто. Несколько дней наблюдения дали ей понять, что объект редко выходит из дома, а если и выходит, то всегда не один. Он или в сопровождении недоросля сына, очень странного поведения, или и сына и жены. Сын же произвел на неё впечатление какого-то не от мира сего человека, ходящего рядом с родителем сгорбившись, уперев глаза в землю. При этом у обоих на лицах постоянно присутствовало этакое страдальческое выражение.

Она рассчитывала всё же, при помощи Андрея Степановича, отвлечь недоросля, приблизиться и поговорить с господином Фридландом один на один, прямо и сурово глядя ему в глаза. Как она заметила господин Фридланд, не пользовался услугами телохранителя. Впрочем, если этот план не удастся, у неё в запасе был и другой.

44

Артур, на сей раз, приехал в дом отца сам. Никто его не встречал в аэропорту, да и не было необходимости. Прошел год с его первого прилета и первой встречи с отцом, Новым Отцом, с Номи, новой супругой отца, и Шаем, своим новым младшим братом. Много было НОВОГО для него в этой Новой и очень старой исторически стране.

Он любил этот период в Израиле, когда ещё не очень жарко, хотя и от жары он не страдал, а главное ему нравился веселый праздник Пурим, с маскарадом, переодеваниями, свободой, правом напиться до потери чувствительности по прямому указанию ТОРЫ! Ого! Напиться от радости освобождения евреев от смерти, освобождения из рук злого Амана! Не то, чтобы Артур был пьяницей, но быть безгранично веселым на улицах всех городов страны и чувствовать снисходительные взгляды полицейских, это для него было высшим доказательством свободы и терпимости!

Дверь, как всегда, открыла Номи.

― О, Артур, как хорошо! Проходи! – она поцеловала его в щеку и крикнула мужу, – Арье, выходи их кухни, Артур приехал!

На её голос вышел и Шай. Он повзрослел. Стал общительнее. Смотрел прямо в глаза собеседнику. Может, ещё сохранялись некая чрезмерная застенчивость и задумчивость во взгляде, но перемены к лучшему были на лицо.

Артур приблизился и нежно обнял брата.

― Шай, как ты, мой дорогой? У меня для тебя несколько подарков… О, папа! Как я рад снова тебя видеть! Вас всех!

Он подошел к отцу и стиснул его в объятиях, не боясь быть непонятым.

― Ты приехал как раз к обеду. И вообще хорошо, что приехал в праздник. У нас ведь Пурим, – говорила Номи, накрывая на стол.

― Поэтому и приехал. Нравится мне этот ваш праздник. Я даже и костюм с собой привез.

Он достал из дорожной сумки камзол мушкетера, самый настоящий. Шай подошел, потрогал.

― Хочешь его? Бери, я переоденусь в другой костюм.

― Спасибо, но я приготовил костюм пирата. А этот настоящий?

― Конечно. Я взял его из реквизитов театральной студии, с которой я сейчас работаю.

Артур надел шляпу с пером на голову, а потом снял её и сделал реверанс.

45

Праздник Пурим наступил в самый разгар вечной войны Зимы с Весною. Налетали ещё холодные ветра с дождями, но сразу после них ярко и тепло пригревало солнце, и погода становилась самой приятной из всех дней года.

Прошел календарный год с прошлого праздника и произошедших за ним трагических событий в семье Бен Давид. Но для одних год это всего 365 формальных дней, а для других столетие! Для Арье, Номи и Шая этот год тянулся вечностью. Однако, как-то постепенно, незаметно всё начало успокаиваться. Страсти улеглись. Кровь остыла. Кризис миновал. Боль осталась. У обоих. А, впрочем, у всех троих.

В городах Израиля проходили веселые праздники с переодеванием детей и взрослых. Устраивались вечеринки, состязания на лучший карнавальный костюм, выступления. Проходили праздничные шествия переодетых в яркие шуточные костюмы граждан, играла музыка, бахали хлопушки, гремели трещотки. В городке К., где проживали Арье, Шай и Номи в этом году мэрия устраивала карнавал. Готовились загодя. Серьезно обсуждали костюмы, хлопотали, советовались, созванивались, собирались. Хлопоты эти отвлекали Шая от подавленного состояния. И вот день парада наступил. Погода стояла теплая, солнечная. Перекрыли движение на главной улице города и объявили маршрут шествия. И Оно началось! Цветные шары, огромные куклы из папье–маше, барабаны, крики, смех. Арье, Номи и Шай влились в толпу разодетых празднующих вместе с доктором Шапиро и раввином Эзрой со всеми его детьми. Люди подходили и подходили, дети брызгали друг на друга мыльной пеной, конфетти из хлопушек покрывало головы и шляпы веселящихся. Карнавальное шествие продолжалось. Арье, наряженный под Мордехая, ему приделали рыжую бороду из мочалки, скрутили чалму из цветного полотенца и надели длинный банный полосатый халат, шел рядом с Шаем, который был в костюме пирата. Его глаза следили за сыном, и на губах играла счастливая улыбка, может быть впервые за долгое время его напряженного и угрюмого состояния. Шай похорошел, подрос за этот год. Лечение, которое он получал после госпитализации, помогало ему справляться с «лишними мыслями» в голове. И у всех появилась надежда. За этот год Шай необыкновенно сблизился с Арье. Казалось, они всю жизнь были вместе и не было вовсе никаких четырнадцати лет разлуки, или, как выразилась Номи, безотцовщины. Это нужно было им обоим. Не меньше чем Шай, Арье чувствовал, как он нуждается в этом маленьком беззащитном мальчике, которого только сейчас «родил» для себя! То есть, как бы принял в свою душу, заключил в свое сердце и начал новую жизнь с ним и с новой семьей! Совсем другую жизнь, чистую, прекрасную, ведущую только к счастью и покою!

Не меньшей радостью, чем сближение с Шаем, стало для Арье сближение с Артуром, державшимся все эти годы на расстоянии и физически и морально. Принятие Артуром новой ситуации, добросердечное отношение к Шаю, своему новому младшему брату, да и к нему, к Арье, сделало Арье по–настоящему счастливым человеком.

Артур прилетал к нему уже дважды и сейчас прилетел снова на пуримские праздники. Артуру с первого же визита понравилась эта маленькая страна с её красками, жарой, морем, удивительно открытыми людьми и напряженной, бьющей через край жизнью.

Будучи человеком прагматичным с опытом, понимающим движущие силы человеческой души, Арье, всё же, отметал в сторону мотив материальной заинтересованности, приведший к нему Артура. Он, с началом Новой Эры в личной жизни, хотел верить, что и люди вокруг него будут Новые! Не как в его мутной прошлой жизни. Он разделил свою жизнь на Старую Эру, до его Возрождения, и Новую. Понимая относительность этой «красной линии», ведь и Шай и Артур были зачаты ещё в прошлой Эре, до рождения Нового Арье, он всё же пытался уверовать, что перемены к лучшему в человеке возможны! Поставив себя в жесткие рамки самой простой, аскетической жизни, и справляясь с этим довольно успешно, Арье Бен Давид, решил так и закончить жизнь праведником, если только можно добавить к его имени это звание. Все свои деньги он перевел брату, доверяя ему и их многолетним деловым и семейным отношениям, наказав разделить их между его детьми, после его естественной смерти.

Он жил на пособие от государства, нечто вроде пенсии для репатриантов, на подработку сторожем, на медсестринскую зарплату Номи. И ещё государство выплачивало ежемесячно приличные деньги на нужды Шая, кроме бесплатных поездок на особом автобусе в специальную школу при больнице, где Шай продолжил учиться, после вынужденного оставления обычной школы. Все это осуществлялось за счет государства, даже лекарства для Шая ничего семье не стоили. Такого подхода к больным детям со стороны маленького государства, лишенного нефти, угля, золота, и других важных для существования государства ископаемых, даже пресной воды, Арье не ожидал. И, тем не менее, он жил в этой непонятной ему реальности и пытался познать, как это может быть!? И почему он ничего не знал об этом странном государстве и никогда даже не интересовался им?! Он теперь читал много книг по истории страны, о истории народа, он читал газеты, слушал новости, пил, глотал, купался в этом океане совершенно незнакомой ему доселе информации, стараясь всё оценить правильно, без перегибов! Он пытался проанализировать всё происходящее здесь и произошедшее там и в стране и в себе! Да, да, именно, это изучение нового места обитания заставило его глубже заглянуть и в себя, и изучить себя, и вдруг открыть, что жил он НЕ так как надо, и открыть истину, что ему очень повезло в его безобразно порочной жизни и вот сейчас ему выпал шанс прожить ещё годы по–новому!

Однако карнавал продолжался и Арье живо участвовал в шествии рядом с Номи, Шаем и Артуром. Артур нарядился мушкетером, широкополая шляпа с пером очень шла ему, он действительно был похож на Арамиса в голубом камзоле и в высоких сапогах. Он опередил своих на несколько шагов, жадно всматриваясь в лица людей, в их глаза, жесты, вслушиваясь в непонятный ему язык. Фотоаппарат был наготове в его руках. Рядом шел маленький оркестрик, состоящий из подростков средней школы. Они весело дудели в дудки, били в барабаны и литавры, оглушая всех вокруг. Как-то, незаметно к Арье приблизилась сзади невысокая фигура женщины в черном костюме ниндзя. Она подошла вплотную к нему, и вдруг… они застыли, слитые воедино на какие–то считанные секунды. Острый и длинный нож вонзился по рукоятку в тело Арье. Как видно лезвие прошло точно между ребер, не встретив сопротивления, и проткнуло сердце. При этом Арье услышал страшный шёпот у своего левого уха: «Лев Давидович, вам привет от Василия Петровича! Око за око!»

Арье повернулся в первый же миг к своему палачу и в глазах его, как и в лице не было ничего, кроме бесконечного удивления! В следующий момент гримаса боли исказила его черты и последние слова слетели с побелевших губ: «Господи! Мой сын! … Будьте прокляты...»

Глаза его закатились и только белки безжизненно и страшно, казалось, смотрели на фантасмагорию вокруг. Он рухнул на землю. Артур резко обернулся, словно почувствовал удар в груди. Его взгляд фотографа, выхватил из толпы рядом с танцующей Номи, незнакомое бледное лицо женщины, искаженное почти безумной коварно мстительной полуулыбкой! Женщина быстрым движением поправила, упавший в ту секунду с лица черный платок, атрибут своего костюма ниндзя, и её невысокая юркая фигура стала поспешно пробиваться вон из толпы. Артур искал глазами отца. Его нигде не было видно, но в том месте, где Артур мысленно сфотографировал безумное лицо, образовался островок, который обтекали волны празднующих людей, пока страшный вопль сразу нескольких голосов не остановил движение. Артур бросился туда. Номи стояла на коленях, дрожащими руками ощупывая тело Арье, рядом сидел на асфальте, закрыв лицо руками Шай. Лужа крови растекалась из–под тела и из спины слева, точно на уровне сердца торчала рукоять кухонного ножа. Тело отца было неподвижно. Дыхания не было. Скоро раздались звуки сирены «Скорой помощи Маген Давид» и Номи с телом Арье увезли под сирену в госпиталь. Артур взял Шая домой. Раввин Эзра последовал за ними, доктор Шапиро предложил свою помощь. Праздник для семьи Бен Давид завершился. Завершился навсегда.

46

Кафе «Кайзер» под каштанами располагалось в весьма выгодном месте на перекрёстке дорог из двух главных отелей и центра питья магниевой воды известного курорта Рогашка Слатина в Словении. Июль выдался теплым, не жарким, почти без дождей. У столика сидели Генрих Львович и его супруга Мария Григорьевна.

― В Петербурге сегодня гроза…– рассеяно протянул Генрих Львович, глядя в свой мобильный миникомпьютер фирмы Эппл.

― Да… слава Богу здесь не жарко и приятно,– в тон ему отвечала супруга.

― А в Израиле, Артур говорит, под сорок… Не смог бы там жить.

― Не напоминай мне, Генрих, ни о ком и ни о чем! – раздраженно бросила ему Мария Григорьевна,– Если не хочешь нового сердечного приступа! Мы на отдыхе. На водах. Тебе надо отдохнуть и похудеть. Тебя все задергали! Отвлекись и забудь обо всех! – отпила она апельсинового сока из бокала.

― Хорошо, хорошо, Маша, я больше не буду. Однако… как всё ужасно… странно… страшно вышло!

― Вот опять!

― Ну, Маша, извини…

― Нет, теперь я тебе скажу, раз начал! – раздраженно произнесла она,– Я скажу тебе, Геня, что не нравится мне вся эта история! Крутит там что–то этот Аркадий Петрович с дядькой вашим. Да и папенька ваш хорош! Опять экий фортель выкинул.

― Маша, прошу тебя… Мы на отдыхе…

― Сущий детектив! Честное слово! Только помер и тут же объявился! Живой и невредимый! Только в чужой стране и под чужим именем! И через год опять помер!

― Не помер, а убили его, Маша…

― Так ведь и в прошлый раз убили, как будто, только мы не могли понять кто. А потом нате, обнаружился и опять исчез! И снова без завещания.

― Мы даже не были на похоронах! Маша! – взмолился Генрих Львович.

― Что Маша, что Маша!? Ведь этого не может быть! На сей раз совсем не может быть! Я вот как рассуждаю Генрих, чисто по-женски, по матерински, что у него тогда свои цели были, свои тайные планы. Ну, там скрыть этот позор от всех нас со своим незаконнорожденным сыном и воссоединиться с ним. А теперь–то что? Опять тайна? – она сердито отодвинула бокал и сидела, казалось, в полной растерянности, не зная, что можно ответить на собственный же вопрос.

47

Артур, наконец, сумел дозвониться до Аркадия Петровича. Несколько попыток оказались тщетными. То ли старый адвокат нарочно не брал трубку, то ли был в отъезде. Но на сей раз он ответил.

― Аркадий Петрович?

― Да, я.

― Аркадий Петрович, это Артур, узнаете? Я вас уже неделю ищу…

― Отсутствовал, извините.

В голосе адвоката Артуру послышались какие–то неприятные нотки. Это было ново для Артура, знавшего семейного адвоката, почти члена семьи, всегда любезным и дружелюбным.

― К сожалению, отец умер… умер безвозвратно… Нож проник в сердце… Смерть наступила в считанные секунды…

― Я знаю. Соболезную.

― Преступников не поймали. И вряд ли поймают.

― Извините, но я ничем не могу помочь.

― Я не к тому, Аркадий Петрович, я бы хотел узнать о завещании. Кому отец завещал что?

― А с завещанием та же история, что и прошлый раз.

― Как так? Что это означает?

― Завещания нет.

― Нет?

― Нет.

― И что теперь с его наследством?

― Дом на Крестовском в Петербурге со всем содержимым, я распорядился разделить между вами, тремя его прямыми наследниками. Но теперь, однако, появился ещё один… И тоже законный некоторым образом. То есть этот мальчик, его родной сын, только от другой матери, как и Вы, впрочем. Но его я не вписал, потому что тогда ещё не знал. Теперь это дело вашей совести.

― А что с денежной частью наследия?

― Тут у меня никаких сведений и распоряжений нет.

― Но где–то должны быть его деньги!

― Мне об этом ничего не известно. Он делал бизнес со своим братом, Гарри Фридландом, вашим дядей. Как-то, Гарри жаловался мне, что ваш папенька должен ему много денег. Но не могу судить.

― Но как же это?! Аркадий Петрович! Вы же душеприказчик отца. Вам всегда было всё известно, отец доверял вам безмерно…

― Нет, Артур Львович, мне не всё известно. И вообще, я нынче уже на пенсии. На заслуженном покое. Не служу более никому. Если желаете, обращайтесь теперь прямо к вашему дяде, Игорю Давидовичу. Прощайте.

На Артура повеяло ледяным ветром из Бельгии. Он положил трубку. Он не мог поверить в предательство адвоката. При жизни отца, Бергман, служил ему верой и правдой и получал за это хорошую мзду, так, что мог более нигде не работать. Он, казалось, был предан своему постоянному и солидному клиенту искренно, как и Федор Иванович Коконин, личный водитель отца, погибший за него даже после его, якобы, смерти. И вдруг такая холодность! Такая отчужденность! И такая непричастность, словно…

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Content

Странс Аль Завещание

Аль Странс Полуулыбка девушки в чёрном роман Книга вторая ЗАВЕЩАНИЕ