Тарасов Артем

Тайны «Фрау Марии». Мнимый барон Рефицюль

Артем Тарасов

Тайны «Фрау Марии». Мнимый барон Рефицюль

Пролог

Останки корабля обнаружили радаром в одиннадцати милях от порта Турку, в стороне от района поиска. Водолазный катер завис прямо над местом – в такую благоприятную погоду система его удержания над целью работала замечательно. Рауно Койвоссари приготовился к погружению. Глубина в точке превышала сорок один метр, легкий водолазный костюм позволял находиться на такой глубине не дольше семи минут. На катере не было барокамеры, поэтому нарушение режима грозило аквалангистам кессонной болезнью и даже смертью. Рауно это понимал. Но бесполезные поиски, потраченные деньги и профессиональное чутье заставляли рисковать. Чего тут раздумывать о минутах? Страшно, если находка опять окажется не тем кораблем.

Рауно отгонял неприятные мысли, тихо погружаясь в мутную воду Балтийского моря, пронизанную соленым запахом ила. Едва коснувшись дна, он включил свет. В рассеянных лучах открылось потрясающее зрелище. Прожекторы осветили старинный парусный корабль. Будто время совершенно его не коснулось. Неразрушенный корпус опирался на киль, а с палубы вертикально вверх устремились обе сохранившиеся мачты.

Через минуту оцепенения Рауно подумал, что опять ошибся. Обычно затонувшие корабли даже более позднего времени представляли собой обломки досок и груду деталей такелажа, занесенные песком. Никогда раньше он не слышал, чтобы суда, ушедшие на дно более двухсот тридцати восьми лет назад, находили в таком идеальном состоянии. Тревожные мысли окончательно рассеялись, когда, проплывая над палубой, он увидел проржавевший металлический блок с названием корабля. Рискуя здоровьем, уже на девятой минуте погружения Рауно не удержался от того, чтобы заглянуть в трюм, оказавшийся заполненным рядами свинцовых бочек и футляров.

Сомнений больше не было. Финский водолаз Рауно Койвоссари нашел то, что фанатично искал долгие годы. Это было восхитительно! Это было настоящее чудо!

Глава первая

В суматохе дней и улиц,

Подшофе и под дождем

Вдруг однажды мы проснулись

И решили, что живем.

1

Поток машин заполнил бурлящий жизнью Невский проспект. По сторонам – заторы, гудки, раздраженные лица водителей и пешеходов, снующих, будто муравьи в развороченном муравейнике. В воздухе – запах выхлопных газов и затертого покрышками асфальта… За рулем черного автомобиля представительского класса нервничала блондинка лет тридцати пяти. Было видно, как она торопилась, отчего эмоционально ударяла ладонями по рулю. Наконец ее терпение лопнуло. Она круто свернула влево, пересекла сплошную линию и помчалась по встречной полосе. Ее седан подлетел к перекрестку в тот самый момент, когда вспыхнул зеленый свет. Подрезая автомобили, она вырулила на свою полосу дороги. «Sorry, guys!» [1] – крикнула блондинка, чтобы тут же умчаться в отрыв от стартующих машин. Через несколько сотен метров она еще раз выскочила на «встречку», пересекла ее перед бамперами завизжавшего тормозами транспорта и влетела в узкий переулок вдоль набережной Мойки. Гаишник проводил взглядом это безобразие, но, качая головой, не предпринял никаких действий.

Черный седан резко остановился у входа в особняк. Не дожидаясь выбежавшего вахтера, женщина выпрыгнула с переднего сиденья и, бросив дверцу открытой, скрылась в подъезде. Поднимаясь по парадной лестнице, она на ходу спросила подоспевшего к ней молодого человека с папками документов:

– Сколько они ждут?

– Не волнуйтесь, Анна Федоровна, им устроили экскурсию по дому, объяснили насчет нашего трафика, все нормально…

– Когда вы научитесь отвечать на поставленные вопросы?

– Они ждут вас тридцать шесть минут, – выпалил покрасневший референт, протягивая бумаги.

Через мгновение дверь в зал для приемов распахнулась. Анна вошла туда, где ее ждали за длинным столом. С лица мгновенно слетела маска напряженности и появилась приветливая улыбка:

– I am so sorry, gentlemen. Believe me I did my best not to keep you long. Proving that I can say you are waiting exactly 37 minutes if somebody has counted.

– Oh, Mrs. Tomilina, it was a real pleasure to spend this time looking around in your wonderful palace. It is so impressive and very much approach to the mistress of the place.

– It is beautiful. Thank you for your compliment. So, let’s start. [2]

Начались международные переговоры…

Позже Анна, опять в своей машине, подлетела к офисному центру. Та же спешка и тот же ритм жизни! Во время короткой беседы с клиентом она успела записать его пожелания на портативный рекордер и вновь унеслась на другую встречу, пытаясь опередить постоянно досаждающее время и не выпасть из сумасшедшего графика…

Карьера Анны Федоровны Томилиной поражала воображение. Важную роль тут сыграл ее отец, который еще в период крушения Советского Союза оказался в рядах новых демократов рядом с Ельциным. Позднее он занимал посты в Думе и правительстве, управляя нарождающейся свободной прессой и телевидением. Ключевым моментом оказался 1993 год, когда после расстрела здания парламента и победы над оппозицией Ельцину – просто кровь из носа, или «голову на рельсы», как выражался сам Борис Николаевич, – нужно было провести всероссийский референдум, чтобы утвердить новую конституцию страны. Процессом руководил Федор Томилин, который тут же вылетел в Лондон с правом распоряжаться любыми финансовыми ресурсами государства ради победы на референдуме. Вскоре он договорился с самым престижным и дорогим в Европе агентством «Saachi & Saachi» организовать победоносное мероприятие и заодно исправить на Западе пошатнувшийся имидж Ельцина, отдавшего приказ стрелять из танков по Белому дому.

Анне было тогда девятнадцать лет, но отец назначил ее представителем от России в этом историческом проекте. И девушка проявила свои феноменальные способности, которыми английские пиарщики – специалисты из «Saachi & Saachi» – были по-настоящему поражены, а позднее поняли: в России им делать нечего.

Один только лозунг, появившийся благодаря Анне, – «ГОЛОСУЙ ИЛИ ПРОИГРАЕШЬ!» – мгновенно распространился по стране и направил радостные народные массы к урнам для голосования в поддержку Ельцина.

После грандиозного успеха, еще оставаясь студенткой, но уже с капиталом, Анна трудилась в Администрации президента. Затем она создала свое агентство, которое вскоре по размаху и оборотам потеснило европейских лидеров рынка. По всей стране проходили выборы – от глав регионов до мэров городов. Все, у кого находилось достаточно денег, нанимали Томилину и ее сотрудников для работы по организации предвыборных кампаний. Успешные проекты следовали один за другим. Клиентов, проигравших выборы, практически не было. Популярность и цены на услуги агентства росли в арифметической прогрессии вместе с первичным капиталом, оседавшим в карманах удачливых предпринимателей.

В 1996 году семь банкиров – будущие российские олигархи – скинулись для переизбрания Ельцина на второй срок. Вопрос стоял жестко: победить! Если бы понадобилось купить все предвыборные участки России – сумма непременно была бы выделена. Взяв на эту работу Чубайса с гарантией закидать коробками от ксероксов, наполненными долларами, всю страну, Анне доверили обеспечивать голоса молодежи за непопулярного и мало дееспособного Ельцина. Начав с рейтинга в несколько процентов, Борису Николаевичу «выиграли» оба тура выборов; он сделал операцию на сердце и, чтобы немного отдохнуть от дел, на время отдал власть и природные ресурсы России тем, кто организовал ему победу. В народе их быстро окрестили Семибанкирщиной.

На фоне этой истории страны Анна вышла замуж за одного из новоявленных олигархов, допущенных к дележке «нефтяного пирога» и «финансовых пирожных». Она продолжала возглавлять свое агентство под названием «Имидж Холдинг», теперь оказывавшее только эксклюзивные услуги идущим во власть – если их кошельки это позволяли.

Мужа Томилиной застрелили в 1998 году; тогда же, после кризиса, на глазах испарился накопленный капитал. Но самое страшное – ей пришлось разбираться с раздраженными и вооруженными кредиторами. Это время закалило Анну Федоровну и сделало ее характер стервозно-жестким. Ей чудом удалось разрулить ситуацию, так как вскоре в Кремле сменилась власть и прежние связи перестали работать.

Тогда она познакомилась с Ринатом Ганевым, который посоветовал ей обязательно расплатиться с казанской бандитской группировкой и тем самым поставить себя под ее защиту.

Анна срочно переехала в Санкт-Петербург, где «казанские» держали за горло большую часть местных бизнесменов и криминальных авторитетов. Офис «Имидж Холдинга» в Москве был закрыт навсегда. А разборки постепенно сошли на нет – Анне удалось выкрутиться.

Ее знакомство с будущим президентом России Путиным состоялось еще в 1996 году, во время неудачных перевыборов мэра Санкт-Петербурга, в которых «Имидж Холдинг» участия не принимал. Понадеявшись на популярность петербургского кумира Анатолия Александровича Собчака, действующая власть много денег решила не тратить – и в итоге проиграла. Зато очень быстро признала свою ошибку в недооценке роли платного пиара. Контакты сохранились, и об Анне Федоровне вспомнили в Кремле после прихода туда нового президента.
Так агентство «Имидж Холдинг» вновь было допущено к «жирным» проектам. Политические кампании были взяты под контроль – они стали исчезать вместе с заказчиками. Все решалось заранее, и толку от затратных пиар-мероприятий не было. Но появились новые клиенты: «Газпром», Сбербанк, крупные совместные фирмы и даже целые регионы, которые не жалели бюджетов для удовлетворения своих амбиций и желания прославиться в России и в остальном мире. Агентство ООО «Имидж Холдинг» процветало, Анна Томилина и Ринат Ганев продолжали сотрудничать и в конце концов вместо договора о партнерстве оформили отношения в ЗАГСе…
– Нужен ударный новостной повод. Шевелите мозгами, – начала Анна разговор в своем офисе прямо с порога.

– Чтобы все опубликовали… – подхватил ее мысль заместитель.

– История должна быть позитивной, – продолжила Томилина, искоса поглядев на него. – Помните, корпорация «Метрополь» водрузила памятник крейсеру «Варяг» в Шотландии? Нужно что-то в этом роде. Чтобы патриотизм, всенародное внимание, международный интерес. Понятно?

– Покопаться в истории?

– Копайтесь. Ищите, ройтесь, только чтобы к понедельнику была тема… Ой! Мама родная! Я же опаздываю!

Опять совершив ралли по запруженным улицам города, черный седан заехал на стоянку в Смольный. Там начиналась телевизионная пресс-конференция в прямом эфире. Анна заняла место за столом президиума. Рядом сидели известные люди: мэр города, спикер городской Думы, начальники управлений. Брифинг закончился в течение получаса. В кулуарах Анна успела перекинуться несколькими фразами с журналистами и тут же уехала. График требовал жертв! «Боже мой, ну когда же наконец таким, как я, разрешат частные вертолеты в Санкт-Петербурге?..» Теперь она спешила на интервью, организованное каналом РБК.

Ведущий ее представил:

– Сегодня гостья нашей передачи – президент и основательница компании «Имидж Холдинг» Анна Федоровна Томилина. Речь пойдет о политической рекламе, о пиаре и его современных технологиях. Эта тема в преддверии очередных выборов волнует наших телезрителей. Многие предрекают смерть политической рекламы в России. Но перед тем как наша гостья выскажет свое профессиональное мнение, я хочу представить компанию «Имидж Холдинг».
На экране показали клип.

...

«Имидж Холдинг» учрежден пятнадцать лет назад. Его рейтинг, по заключению агентства «Стандарт энд Пурс», – АА+. Оборот достиг пятисот миллионов долларов. Открыты представительства в двадцати городах России, в пяти странах Европы и в США. Клиенты компании – «Газпром», Сбербанк, ВТБ, «Роснефть», «МегаФон», «Бритиш петролеум», «Форд», «Единая Россия», Общественная палата РФ…»

После интервью Анна прямо из машины позвонила мужу:

– Привет… Ну, как всегда – на разрыв… Да, я знаю, надо быть. Но, Ринат, не могу раздвоиться, цейтнот…

Муж настаивал на своем.

– Конечно, ты прав, – согласилась наконец она. – Ну, давай посмотрим завтра. Даже не верится, что такой объект продается… Отлично! Завтра суббота, назначай риелторам, скажем, часа на два! С утра у меня одна встреча. А тебя я захвачу по дороге… Ничего не поделаешь! Сам жену выбирал. Терпи, милый. Всё. Пока-пока. До встречи!

Ее автомобиль пронесся мимо здания консульства Нидерландов. Над подъездом развевался огромный голландский флаг, проводивший Анну трепетом на ветру…

2

…Такой же голландский флаг был поднят на флагштоке у входа в усадьбу отставного вице-адмирала российского флота Рене Браамкампа. Только в другой эпохе. Почти двести пятьдесят лет назад!

Глава семейства принадлежал к знатному голландскому роду, был призван на службу по контракту еще самим Петром I. Молодым офицером в чине капитан-лейтенанта он принимал участие под командованием генерал-адмирала Апраксина в Гангутском морском сражении 1714 года между русским и шведским флотом. Заслужил почести за личное мужество и продвижение по службе. В морском бою у острова Гренгам летом 1720-го Браамкамп – капитан второго ранга – уже командовал кораблем, а после победы над шведской эскадрой был лично представлен генералом Голицыным к награде и пожалованию нового чина – капитан-командора.

Дослужившись до вице-адмирала и покинув флот, Рене Браамкамп решил не возвращаться в Голландию и превратился в российского помещика. Управление пожалованным ему по велению императрицы Елисаветы Петровны имением под Санкт-Петербургом составляло теперь основной смысл его загородной жизни. Дома вице-адмирал продолжал командовать всеми вокруг, поэтому нередко доставалось по первое число крепостным и домочадцам от его не обузданного прошлыми баталиями нрава. За нарушение устоев строго наказывали. Крепостных охаживали плетьми, а члены семьи Браамкамп получали свои порции воспитательного воздействия: от лишения прогулок до запретов на увеселительные занятия и верховую езду.

В своем убранстве дом Браамкампа напоминал корабль, и даже более того – весь морской флот. На стенах висели сигнальные флаги и карты морских сражений, по углам стояли навигационные приборы, на полках размещались предметы, связанные с боевыми рейдами, бинокли, подзорные трубы, компасы, боцманские свистки и другое снаряжение. Макеты военных парусных кораблей находились повсюду на специальных подставках или просто стояли на предметах мебели. Круглые иллюминаторы, заменявшие в отдельных комнатах окна, и несколько огромных штурвалов на стенах придавали особняку еще большее сходство с морским музеем.

В доме было принято «бить склянки» каждый раз, приглашая на трапезу или давая сигнал «к отбою» перед сном. Даже личный лакей Браамкампа носил не ливрею, а флотский мундир.

Тогда, поздним августовским вечером 1759 года, семья в полном составе была готова приступить к ужину. Склянки пробили, и все собрались в зале со стенами, обитыми массивными деревянными панелями, который походил на помещение кают-компании. Домочадцы расселись за длинным столом. Браамкамп занял место капитана – во главе семейства.

Кухарка и ее помощницы в тот день особенно постарались сервировать ужин по-праздничному: все же Яблочный Спас на дворе! Белизна скатерти и ажурных салфеток создавала контраст плоским вазам с фруктами и свежим букетам благоухающих в предчувствии осени садовых цветов. На серебряном блюде поместилась целая гора свежеиспеченных пирожков с вареньем, от которых исходил еще более сильный аромат теплого и сладкого волшебства.

С этим натиском блаженства не могла справиться маленькая Анна Белль. Не дождавшись окончания молитвы, девочка потянулась к блюду и схватила пирожок. Браамкамп прервал ритуал и окинул внучку стальным взглядом. Девочка испуганно положила пирожок обратно… но было поздно.

– Выйдите вон из-за стола! – сухо произнес вице-адмирал на голландском языке. – Мадам Эльза, – обратился он к гувернантке, – юная Анна Белль не умеет себя вести в обществе. Проводите ее на двор. Пусть живет там!

Никто не смел ослушаться барина. Гувернантка взяла маленькую Анну Белль за ручку, вывела ее из дома, и четырехлетняя девочка осталась одна на террасе, когда за ней захлопнулась массивная дверь. Было горько, обидно и очень страшно.

Вот уже несколько часов как воцарились сумерки. Звезды еще не в полной мере разгорелись, и темнеющий небосвод зловеще отливал густой синевой. Ей показалось, что в небе висит обычная луна. Но нет. Это было что-то другое. Ледяной полупрозрачный шар, отсвечивавший холодным блеском, развернулся вокруг своей оси и на последнем выдохе заката стал приближаться. Он двигался прямо к оцепеневшей Анне Белль, становясь все больше и больше. Через мгновение шар заполнил полнеба над головой девочки и завис, медленно вращаясь, в абсолютном безмолвии.

У нее перехватило дыхание. Мелкая дрожь затрясла коленки, и холодок прошел по спине. Но страх быстро исчез – Анна Белль с любопытством завороженно смотрела на огромный клубок света.

Сфера была наполнена бледно-голубым сиянием. И в этом ее мерцании, в самом центре, находился парусный корабль со спущенными парусами. Он медленно вращался внутри, и его канаты шевелились от прикосновения несуществующего ветра.

Девочке очень захотелось всем показать это чудо. Она бросилась к дверям и стала звать маму и гувернантку. Ее сердце от волнения гулко стучало в груди. Ей казалось, что сзади ее разглядывают в упор и корабль вот-вот подплывет к ней по воздуху прямо на террасу, чтобы забрать с собой. Нет, ей не хотелось спрятаться в доме от испуга – она просто нуждалась в чьем-то соучастии и потому громко стучала кулачками, чтобы привлечь внимание, чтобы все смогли увидеть это и восхититься вместе с ней.

Наконец дверь отворили. Анна Белль вбежала в прихожую и решительно направилась в столовую. Там семья Браамкамп продолжала ужинать – никто не имел права встать из-за стола раньше времени, хотя, конечно, все слышали крики девочки со двора.

Свечей много не жгли, и в доме царил полумрак. Сидевшие за столом домочадцы повернулись в сторону Анны Белль и обомлели: вокруг нее образовалось голубое, мерцающее серебром свечение, она стояла внутри сияющей сферы, таинственная, спокойная, с открытым просветленным взглядом, без тени смущения и страха… и улыбалась.

Когда взрослые кинулись к окнам на террасу и выглянули во двор – ничего примечательного снаружи не оказалось. Только призрачный отсвет улетал ввысь в сгустившихся сумерках, погружая во мрак усадьбу вице-адмирала, уменьшая ее в размерах. Скоро весь двор вместе с особняком, прудом и дубовой аллеей отодвинулся куда-то вдаль, к самому горизонту. Он зрительно превратился в искусственный макет, размещенный на столе. А еще дальше, за полем и рощей, виднелась дорога. Ночь закончилась как-то быстро, и неуместный рассвет озарил пространство.

Дорога, пролегавшая вдали, оказалась асфальтированным шоссе…

3

На обочине шоссе стояла малолитражка. Рядом прогуливалась женщина, оглядывая идущие навстречу машины. Они проезжали мимо, не притормаживая, обдавая женщину ветром и накатывающим волной шумом моторов.

В салоне приближавшегося черного седана на пассажирском месте рядом с Анной сидел ее муж Ринат.

– Надо было взять водителя, – посетовал он. – Отдохнула бы от вождения.

– Это ж удовольствие! – засмеялась она. – Мне нравится рулить. Приятное ощущение, когда кто-то металлический, большой и сильный так меня слушается!

– Профессия накладывает отпечаток. Ты сама призналась в притязаниях на власть. Ну как мне с тобой жить?

– Ты тоже меня слушаешься, милый, хотя и не металлический.

– Ага. И зовут меня, слава богу, не Мерседес и не Роллс-Ройс. А в остальном – да, похож. Нажмешь на тормоз – останавливаюсь, на газ – бегу вперед. И поворачиваю, когда захочешь, и задний ход даю…

– Ладно, философ. Скажи лучше, далеко еще?

– Судя по карте, мы почти на месте… Во-он же она! – Ринат указал на стоящую у обочины малолитражку.

Женщина – агент по недвижимости – обрадованно посмотрела в их сторону.

– Здравствуйте. Я вас специально здесь встречаю, чтобы дальше не заплутали. Проедем Романовку, потом Углово, а там до поместья по проселочной дороге. Держитесь за мной, – сказала риелтор, наклонившись к окну остановившегося седана.

Она поехала вперед, свернув с главной дороги на Токсово. Анна и Ринат последовали за ней.

Проселочная дорога привела их к разрушенным воротам старинного поместья и дальше, на его территорию. По обеим сторонам росли вековые деревья, за ними открывались поля, поросшие жухлой некошеной травой и сорняками. Кое-где виднелись разбитые скульптуры на почерневших от времени постаментах. В окна машин летел осенний запах терпкой сырости.

Проехав по аллее, они остановились у разбитой террасы, увитой диким плющом. Пустыми глазницами в стенах зияли дыры от выбитой кирпичной кладки, оттуда веяло холодной влажностью. Развороченный косяк входных дверей и провалы окон создавали удручающее впечатление от заброшенной усадьбы.

– Что здесь было раньше? – спросил, поморщившись, Ринат.

– Во время войны проходил блокадный пояс, – ответила риелтор. – Немцы, говорят, стояли…

Они вошли в дом. Пола не было – всего лишь несколько досок проложены поверх оголившегося фундамента. Усадьба когда-то горела, и теперь на месте потолка и крыши была огромная дыра. Обугленные стены уходили в небо, а балки обрушились и, местами заросшие мхом и мелким кустарником, торчали в разные стороны.

– А до войны? – продолжал расспросы Ринат, брезгливо осматриваясь.

– Не знаю. Объект только что появился на рынке. Вы – первые покупатели. Владелец хотел все снести и построить лесопилку. Но, видимо, передумал.

– Нас не заставят дом восстанавливать в прежнем виде? Это, надеюсь, не памятник архитектуры? – включилась в разговор Анна.

– Нет! Никакой реконструкции здания не потребуется. Согласовано с «Ленархитектурой». Дом считается полностью утраченным.

– Я думаю, цена за эти руины вообще нереальная… – высказался Ринат.

Супруги спустились по ступенькам террасы и отошли чуть поодаль от риелтора.

– Ри, нас же не интересовал сам дом! – возмутилась Анна. – Ты посмотри, какого размера участок. А какие деревья, видел? Им по двести лет! Это же дубы.

– Это мы будем дубы, если возьмемся тут разруху в порядок приводить, – проворчал Ринат. – У тебя времени нет, я тоже не могу. Давай как нормальные люди купим готовый дом.

– С башенками по углам, и чтобы из окон вид был на соседей, да? – съязвила жена. – Мне здесь нравится, – добавила она тоном, не терпящим возражений.

– Ну, тогда сегодня здесь и заночуем! И вообще, зачем дом восстанавливать? Будем сюда приезжать отдохнуть от городского комфорта. Гостей привезем на пикник. Твои родители заедут, папа поживет без крыши. Тент натянем, и всё, – мрачно сострил муж.

– Ладно, не ерничай! Представь, что из этого можно сделать. Пусть за год, за два, но зато потом сказка будет!

– Все, не спорю! Рыба здесь хотя бы есть? – вздохнул Ринат, глядя в сторону пруда. – Пойду посмотрю.

Он подкрался к самой кромке берега и увидел в воде огромного карпа. Рыбина лениво и бесшумно проплывала мимо, но, заметив человека, повернула к середине пруда. Там все булькало и кипело – как видно, у поверхности кормилась целая стая гигантов.

– Без сомнений, – продолжила разговор с риелтором Анна, – за названную цену мы это не купим.

– Хорошо, а сколько вы готовы заплатить?

– Здесь же, понимаете, надо будет все коммуникации прокладывать, эту гору мусора куда-то вывозить… Думаю, что, если бы цена была… ну, в два раза ниже, мы могли бы еще рассмотреть предложение…

– Хорошо, – вдруг легко согласилась риелтор. – Я договорюсь с хозяевами за полцены.

– Вы серьезно? – удивилась Анна.

– А вы?

Подошел Ринат.

– Хозяева живут недалеко. Можно к ним наведаться и все обсудить, – быстро сказала риелтор, нервно поглядывая на часы и на Рината.

– Давайте, – не стала возражать Анна.

Агентша заспешила к машине.

А Анна, обратившись к мужу, прошептала:

– Представляешь, за полцены отдают!

– Странно…

– Может, устали люди ждать? Деньги срочно нужны?

– Ну, если за полцены… надо брать, – задумчиво кивнул Ринат.

Анна уставилась на него с подозрением:

– Что, большую рыбу увидел?

– Если честно, огромную! – оживился он.

Жена понимающе улыбнулась.

Они заехали в поселок Ириновка к хозяевам участка. Переговоры закончились неожиданно быстро. И риелтор, и хозяева были явно довольны. Все пожали друг другу руки и пообещали не тянуть с оформлением покупки. У агентши были заготовлены некоторые документы, словно она заранее знала, до чего доторгуются покупатели. Стороны их подписали. Прощаясь с хозяевами, Анна сказала:

– Мы еще раз заглянем в поместье на обратном пути. В понедельник мой муж займется официальным оформлением сделки.

– А зачем вам через поместье ехать? Совсем незачем. Здесь прямая дорога до шоссе, – возразила риелтор.

– Мы все же заглянем туда.

– Не имеет смысла, – попыталась настоять на своем агентша. – Скоро стемнеет. Вы можете сбиться с дороги.

– Это не проблема, – отмахнулась Анна.

– Как хотите. Мое мнение: не надо вам туда сегодня! – сказала женщина и как-то очень поспешно укатила на своей малолитражке.

Анна только усмехнулась. Они поехали по дороге в обратную сторону. Поворота к усадьбе не было. И Ринат, и Анна удивленно вглядывались в обочину и не могли понять, как ухитрились его пропустить.

– Смотри, это Углово. Как же мы проскочили мимо поворота?

Впереди показалась группа деревенских жителей. Супруги переглянулись, Анна молча остановила машину, и они подошли к местным за советом.

– Простите, пожалуйста… – начала Анна. – Мы не нашли поворот на усадьбу… Вы ее здесь называете Голландской. Не подскажете, как туда добраться?

Местные слушали с напряженным любопытством.

– А зачем вам туда на ночь глядя? – спросил какой-то дед.

– Туда вечером не ездют, – подтвердила бабка.

– Это почему?

– Поворота туда нету опосля шести.

– Как?

– А так! Исчезаеть он… Не знамо как – хошь верь, хошь проверь!

– Ну ладно, мы серьезно, – сказал Ринат. – Мы вообще-то собираемся там поселиться.

– Сделаем ремонт, восстановим дом… – добавила Анна.

– Ха, так ужо многие пыталися… Не получица у вас…

– Откуда такая уверенность?

Неожиданно все деревенские куда-то заторопились и быстро разошлись по домам. Никто не хотел больше об этом говорить. Супруги растерялись было, но все же поспешили следом, чтобы догнать наиболее говорливую бабку. Когда они с ней поравнялись, Анна настойчиво попросила:

– Пожалуйста, расскажите о Голландской усадьбе!

– Тьфу ты господи! – Бабка даже перекрестилась. – Нечистая там, понимаете? Не могу я об этом лясы точить, тоже мне дело – брать грех на душу! Не езжайте туда, мой совет. Молодые еще, чтобы за так сгинуть, ни за ломаный грош!

Старушка суетливо засеменила к дому, давая понять, что больше она отвечать на вопросы не намерена.

– Ну? – Анна с вызовом взглянула на мужа, когда они снова уселись в машину. – Я теперь отсюда не уеду, пока мы не найдем этот поворот!

Она резко развернула седан. Это была какая-то несусветная глупость, но вот уже снова впереди замаячила Ириновка, а поворота на усадьбу они так и не увидели.

– Мистика какая-то, – пробормотала Анна. – Давай еще раз.

Черный седан покатил по дороге в обратную сторону.

– Ань, может, хватит на сегодня? – робко предложил муж. – В понедельник поговорим с риелтором. Расскажем о нечистой силе – так, мол, и так, бесы нам козни строят.

– Получается, я к себе домой не могу после шести попасть? – уперлась Анна.

Снова показалась деревня Углово. Поворота на усадьбу опять не нашли. На деревенской улице как ни в чем не бывало собрались те же местные жители.

– Так, Ринат, сзади пакет. Вытащи бутылку, отдай – и пусть проводят к усадьбе, – безапелляционно потребовала Анна.

Ринат вытащил дорогую бутылку виски и побрел к собравшимся. Он уговаривал их достаточно долго. Анна посмотрела на часы: было начало восьмого.

– Вот же глупость какая! – в сердцах произнесла она вслух.

Ринат тем временем вернулся с не устоявшим против соблазна дедком, посадил его на заднее сиденье, а сам уселся рядом с женой.

– Договорились, – отчитался он Анне.

– Токо до поворота, дальше ни ногой! – твердо заявил дед.

– Да, до поворота, а потом можете идти себе обратно или куда хотите.

– Токо предупреждаю сразу, поворота может и не быть, ежели усадьба вас не приметь! Я это сразу говорю, как на духу!

Через несколько километров дед велел остановиться.

– Уже? – спросила Анна. – Я ничего не вижу.

– Цыц, дочка! – испуганно взвизгнул дед и выскочил из машины, прихватив пакет с виски под мышку.

Он несколько раз широко перекрестился, бухнулся на колени…

И вдруг Анна отчетливо разглядела слева злосчастный поворот.

Дедок вскочил, еще раз перекрестился и как ошпаренный побежал в сторону деревни, все время оглядываясь.

Черный седан свернул с дороги влево.

В свете зажженных фар была видна только аллея, ведущая к дому. По сторонам все тонуло в сумерках. Машина двигалась, как в тоннеле. Стемнело неожиданно быстро – так, впрочем, всегда бывает поздней осенью в этих широтах. В свете фар возник остов разрушенной усадьбы. Седан остановился на том же месте, где и днем. Супруги вышли наружу.

– Ну, довольна? – спросил Ринат. – Поедем домой?

Анна прислушивалась к ночи и к ветру, к гулкой, глубокой тишине, вдыхала осенний, свежий и терпкий воздух.

– Ты, кажется, предлагал заночевать? – очнувшись, напомнила она мужу. – Мы бы завтра еще раз осмотрелись вокруг. Снова заедем к хозяевам и поговорим о нечистой силе. А сегодня ночью с ней и пообщаемся.

– Ань, я всегда знал, что ты экстремалка, но не до такой же степени! У тебя что-то на работе происходит? Тебе адреналин нужен? Может быть, лучше в подпольное казино заедем? Я знаю один «катран» в городе…

– Посмотри на флигель. Видишь, там крыша, стекла в окнах. Вполне нормальное помещение для ночевки. У меня в багажнике спальник, подушка, классный фонарь.

– Ты шутишь?

– Серьезно. Когда ты последний раз ночевал на природе? Ты только послушай, какая здесь тишь! А воздух!

– Анечка, пожалуйста, не выдумывай! Я не верю в нечистую силу. Но я верю в нечистую комнату, где скопилась масса грязи и пыли. Как ты там собираешься спать? Там, наверное, крысы живут, тараканы…

– Тараканы, мой милый, живут как раз в питерских квартирах. А крысы – это же не волки. Они не относятся к отряду хищников… Ты же рыбак! Зачем тебе комфорт? О, кстати, могу тебя порадовать…

– Чем?
– У меня твои удочки так и остались в машине с прошлого выезда на рыбалку! И ящик там с принадлежностями. Утречком половишь рыбу в нашем пруду.

– Ты серьезно… про удочки?! – воскликнул Ринат.

Он подошел к багажнику, открыл его и расплылся в счастливой улыбке. Там действительно лежали удочки в футляре и коробка со снастями.

– Сдаюсь. Остаемся. Только будем спать в машине, если во флигеле слишком грязно, хорошо?

– Вот и умница. Бери фонарь и посмотрим.

Они вошли в дом и направились ко входу в пристройку. Днем туда не заходили – вход был наглухо закрыт. Потолкав двери, они снова убедились, что те на замке. Ринат несколько раз ударил ногой, но створки не поддавались.

– Придется спать в машине, – заявил он.

– Нет, не придется. – Анна протянула мужу маленький ломик-монтировку.

– Откуда это?

– Была готова к тому, что двери не откроются. Что ты удивляешься? Я же не всегда за рулем. Эту штуку мой водитель предпочитает возить с собой вместо оружия под сиденьем. Очень удобно, кстати, в народе называется «выключателем». И правильно: раз – и выключит кого угодно!

Ринат покачал головой и, просунув монтировку под замок, резким движением распахнул дверную створку.

Внутри все оказалось неожиданно ухоженным и чистым. Здесь явно кто-то жил – возможно, сторож, когда бывшие хозяева готовились сносить здание и строить лесопилку. Посередине комнаты находился стол, вокруг – несколько стульев. У стены стояла железная кровать со свернутым матрасом. Посветив вокруг, они увидели множество свечей, и когда Анна зажгла их больше десятка, удалось рассмотреть вполне жилое помещение.

– Ну, что я тебе говорила? Будешь доверять женской интуиции?

– Скорее всего, поверю, что женское безрассудство иногда приносит пользу. Это я не о комнате, это я о завтрашней рыбалке.

Развернув матрас, они обнаружили одеяло, две подушки и комплект белья, который совсем не отсырел и пах свежевыстиранной тканью. Разожгли стоявшую в углу печку-буржуйку, и через полчаса в помещении стало тепло. Они оба были в джинсах, так что вскоре, не раздеваясь, расположились ко сну. Ринат вполне сносно пристроился на большом сундуке, пододвинув к нему скамейку и положив поверх всего этого матрас. Он еще раз понюхал одеяло и накрылся. Анна легла на кровати в спальнике, подложив под голову подушку. Она не видела, как за окном промелькнула грузная фигура человека. Он двигался без видимых усилий, словно плыл по воздуху в нескольких сантиметрах над землей. Так же плавно поднялся по ступенькам и скрылся в дверном проеме усадьбы…

Анна уже засыпала, когда неожиданно раздался звук, похожий на удары дождевых капель… или на дробь пальцев по стеклу? Она открыла глаза и прислушалась. Звук повторился более отчетливо. Кто-то явно постукивал в окно. Анна встала и подошла поближе. Некоторые свечи еще не догорели, и она, сощурившись в мерцающем свете, выглянула наружу. Там никого не оказалось. Она постояла немного, всматриваясь в темноту, возвратилась к кровати и легла. Через секунду стук возобновился. Анна снова поднялась, взяла фонарь и подкралась к окну сбоку, вдоль стены. Потом резко придвинулась к стеклу и зажгла свет. Луч молнией озарил двор, но там по-прежнему никого не было. Ранние в этом году заморозки покрыли стекла инеем. Качнув фонарем, Анна осветила отчетливо выведенные буквы. Надпись была сделана снаружи пальцем по наледи:

AIЯAM WUOЯV

«Странная штука», – подумала Анна.

Рядом на подоконнике была ее сумочка. Анна вытащила блокнот и авторучку и скопировала надпись. Сразу же после этого буквы на стекле растаяли прямо на глазах. Анна в волнении подошла к зеркалу, протерла его от пыли и взглянула на себя. Она увидела свое бледное лицо и, опустив взгляд на листок, прочла записанные слова. В зеркальном отражении надпись гласила:

VROUW MARIA

И это могло что-то означать! Тут же в зеркале мелькнула фигура, словно белая простыня, за ее спиной. Анна резко обернулась – никого.

«Очень странно! Кто-то играет со мной в прятки! Надо выяснить, что это за послание!» – решила она. И, достав из сумки коммуникатор, набрала в Интернете латинские буквы «VROUW MARIA». Поисковик выдал добрую сотню страниц на это сочетание слов. Информация, которую Анна получила, вызвала у нее сильное удивление:

...

«Корабль „Vrouw Maria“ перевозил картины голландских живописцев, принадлежавшие императрице Екатерине II, купленные на аукционе в Амстердаме для пополнения коллекции Эрмитажа. В районе островов Финского архипелага он попал в шторм и затонул в октябре 1771 года. Попытки обнаружить и спасти судно, предпринятые по указанию ее величества, не дали результатов. Только через 238 лет финскому ныряльщику Рауно Койвоссари удалось найти затонувший корабль…»

Возникло ощущение, что кто-то смотрит на дисплей поверх ее плеча. Снова резко обернувшись, Анна и на этот раз никого не увидела. Но как только она опускала взгляд на экран коммуникатора, сразу ощущала за спиной чье-то присутствие. Анна опять заглянула в зеркало. Сомнений не было: позади нее находилась таинственная серая тень. Женщина медленно подняла руку и поводила ладонью из стороны в сторону, приветствуя тень за спиной. Из бесформенной серой массы неожиданно возник силуэт руки. Сделав полный оборот в воздухе, тень будто указала на правый угол зеркальной рамы.

Анна провела ладонью по дереву и нащупала маленький выступ. От прикосновения щелкнул потайной замок, и из рамы выдвинулся ящичек. В нем что-то лежало. Она запустила туда пальцы и вынула золотой медальон, зажгла фонарь и осветила украшение. От легкого нажатия медальон раскрылся. Внутри был портрет. На Анну смотрело лицо девочки, умело выписанное художником, а внизу находилась подпись:

...

Anna Belle Braamkamp

1765

«Вот это да!!!» – обрадовалась Анна. На секунду лицо девочки показалось ей знакомым…

Поколебавшись мгновение, она стала будить мужа:

– Ринат! Вставай! Дорогой! Мы срочно уезжаем!

– Куда? Который час?

– В Финляндию. Я все объясню.

– А дом?

– Ты сегодня же вернешься. Если я задержусь, внесешь аванс.

– А рыбалка? – жалобно пробормотал Ринат.

– Просыпайся, пожалуйста!

Анна набрала телефонный номер своего референта. Долго не отвечали, но наконец он взял трубку.

– Извините, это Анна Федоровна беспокоит. Здравствуйте… Я понимаю, что еще рано, поэтому извинилась. Слушайте внимательно. Срочно свяжитесь с партнерами в Хельсинки и сообщите, что я буду у них в офисе в районе десяти часов. Запишите информацию… Да, да, я жду…

Разбуженный в четыре часа ночи референт искал, как видно, авторучку и бумагу.

– Записываете? Тема называется «Фрау Мария». Сделаете обширный поиск материалов по этим ключевым словам. Свяжитесь с Минкультуры. Выясните, знают ли они об этом случае. – После небольшой паузы Анна добавила: – «Фрау Мария» – это не женщина. Это корабль. Он утонул!.. Давно, в восемнадцатом веке. Все ответы найдете в Интернете. Результаты сегодня должны быть у меня в Финляндии! Объявляется полный аврал! Это сенсация! Уже почти утро, вставайте – и за работу. У вас ненормированный рабочий день!.. Как что будем делать? Нырять и поднимать корабль!.. С «Метрополем» я свяжусь по дороге в Хельсинки. Действуйте.

Ринат кое-как проснулся, оделся, собрал вещи и ушел к машине. Анна его догнала, села рядом на пассажирское сиденье, и седан плавно тронулся с места.

– Загранпаспорт у тебя с собой, милый? – спросила она мужа, набравшего скорость.

– Представь себе, да! – огрызнулся Ринат. – Мог бы и скрыть!

– Ну ты же меня любишь! – улыбнулась Анна, поправляя челку перед зеркальцем заднего вида.

– Временами. Куда ты собралась нырять?..

Автомобиль умчался по проселочной дороге. Разрушенная усадьба осталась позади. На ее ступеньках какое-то время была видна расплывчатая грузная фигура человека, медленно, словно нехотя, таявшая в воздухе.

Ринат уверенно вырулил на шоссе и дальше вел машину молча. Жена, о чем-то сосредоточенно размышляя, вертела в руках медальон. Открыла его и стала всматриваться в изображение девочки с карими глазами. Взгляд Анны Томилиной будто проник внутрь портрета, который вдруг из картины превратился в живое лицо незнакомой Анны Белль…

4

Анна Белль была в своей комнате, в родном поместье дедушки, и занималась упаковкой большого дорожного кофра.

Сборы начались с раннего утра. По усадьбе носилась прислуга, конюх запрягал лошадей. Из Петербурга приехал Модест Иванович – родственник со стороны отца Анны Белль, – чтобы сопровождать семью в дальней дороге.

Мать девочки, урожденная Джейн Браамкамп, носила графскую фамилию Ростовцева после брака с русским офицером. Это была бледная женщина, страдавшая чахоткой; она сильно сдала после трагической гибели мужа в 1760 году…

Граф Алексей Ростовцев, отец Анны Белль, во время Семилетней войны служил бригадиром в корпусе под командованием генерала Чернышева и погиб смертью героя при взятии Берлина. Придя к власти в 1762-м, императрица Екатерина II расторгла союзный договор с Пруссией и приказала вывести войска обратно в Россию. Но это, увы, случилось слишком поздно для графа: только через два года после его трагической гибели. Императрица лично способствовала возданию почестей героям Прусской войны, и его сиятельству Алексею Ростовцеву был присвоен чин генерал-майора с награждением орденом Святого Александра Невского – посмертно.

Джейн перебирала в руках красную муаровую ленту награды покойного мужа и чувствовала, что нынешний отъезд из России – это навсегда. Она положила ленту вместе с восьмиконечной звездой и крестом в бархатную коробочку и спрятала в саквояж. Чахотка в суровом климате, среди влажных болот, окружавших Санкт-Петербург, была практически неизлечимой. Джейн понимала, что оставалось мало шансов победить гнетущее заболевание, и для использования этих шансов нужно было обязательно уехать в теплые края. Она всячески оттягивала этот момент вплоть до 1765 года и все это время мучительно размышляла, куда поехать, пока окончательно не выбрала Неаполь. Было решено, что путь туда пройдет через Амстердам, где Анна Белль останется пожить у Геррита Браамкампа, младшего брата дедушки Рене.

Геррит был известным во всей Европе коллекционером антиквариата и картин. У юной Анны Белль очень рано проявились способности к рисованию, и такое решение матери позволяло девочке обучиться живописи – занятию, доставлявшему ей огромное удовольствие. Анна Белль была на вершине счастья от волнующей мысли, что поедет жить и учиться в Амстердам. Ей так хотелось вырваться из-под опеки деда, так нравилось рисовать, настолько не терпелось поскорее уехать из скучного поместья, что она с трудом скрывала переполнявшие ее чувства ликования и радости.

Девочка собралась достаточно скоро и теперь вышла пройтись по имению к самому отдаленному уголку парка, на берег пруда. Ей хотелось попрощаться с родными местами, где пролетела часть ее детства.

Пруд был спокоен. На фиолетово-черной глади замерли листья кувшинок, а сами цветки высовывались из воды на стеблях, словно маленькие желтые головки на длинных шеях. Анна Белль уселась на склоне берега и разглядывала стрекоз, кружащих над камышами. Неожиданно из-под воды в самом центре водоема показались два шеста, которые стали медленно выдвигаться вверх. За ними следом поднялись намокшие паруса. Еще мгновение – и огромный корабль целиком появился на поверхности пруда. Вода с шумом стекала по бортам, ее потоки, словно маленькие водопады, вырывались из всех щелей корпуса. Струи воды падали в пруд, разбрасывая по сторонам фонтаны брызг.

Анна Белль поднялась на ноги и, не ведая, что делает, вошла в воду. Она увидела на палубе судна девушку в дорожном платье, которая стояла рядом со статным молодым человеком. Их фигуры, словно призраки, беззвучно перемещались по кораблю. Очертания людей то расплывались в воздухе, то вновь становились отчетливыми. Они двигались без видимых усилий, мгновенно переносясь с одного места на другое, застывали на секунды, чтобы тут же оказаться в нескольких метрах поодаль. Анна Белль, завороженная этим зрелищем, заходила все глубже и глубже, протягивая обе руки в сторону огромного корабля, пока не оказалась в воде по самые плечи. И тут за ее спиной раздался крик:

– Барышня! Стойте! Здесь нельзя купаться! Боже мой!

В этой части парка случайно оказалась одна из служанок, которая с воплями заметалась на берегу. Анна Белль обернулась. Служанка в панике носилась по склону, не представляя, что предпринять, и наконец, задрав подолы юбок, сама ринулась в пруд. Через мгновение, разгребая руками воду, она уже была рядом с девочкой, схватила ее в объятия и потянула к берегу.

Анна Белль посмотрела туда, где еще секунду назад был огромный корабль, теперь бесследно исчезнувший в глубине темной воды.

– Да что же вы, барышня, в последний-то день?! Беда-то какая! Надо же такое придумать! Неужто руки на себя хотели наложить, а?

– Там был корабль… – начала говорить Анна Белль, с трудом двигая побелевшими от волнения губами, но тут же умолкла.

– Хорошо, хорошо, я никому об этом не скажу. Мы пройдем в дом через садовый вход, я вам быстренько платье принесу. Господи! Только бы барин не заметил! Пойдемте, барышня, скоро уж отъезд.

Они удалялись к дому, и Анна Белль в последний раз взглянула на пруд, который умиротворял своим спокойствием и непроницаемой тишиной.

Возня в доме очень раздражала Рене Браамкампа. Он прохаживался нервно из угла в угол со стеком в руке и временами восклицал:

– Ну куда, куда столько вещей?! Джейн, вы еще с собой мебель прихватите!

Мимо Браамкампа проносили кофры, сундуки, саквояжи, коробки со шляпками, плетеные корзинки, накрытые кружевными платками. В усадьбе царил дух всеобщего волнения.

Тарантас, заваленный багажом и запряженный четверкой гнедых, уже стоял перед парадным входом. Вот и наступил момент прощания, все отъезжающие выстроились в ряд. Барин, проходя мимо, холодно кивал, отдавая последние напутствия кучеру, дочери и Модесту Ивановичу Ростовцеву, вызвавшемуся проводить свояченицу в Италию. В какой-то момент вице-адмирал встретился взглядом со своей десятилетней внучкой.

Девочка единственная из домочадцев всегда смотрела на деда без трепета и боязни сияющими карими глазами, в бездне которых отражался мир. Она сделала реверанс и опустила голову.

– Hopelijk heeft de jonge mevrouw Anna Bell, je geeft me niet reden voor u om aan te tonen rood voor zijn broer? Laat al uw dingen in huis, en zich zal gedragen in Amsterdam, zoals het een kleindochter Rene Braamkamp?

– Natuurlijk, Excellentie!

– Hier, neem het van mij aan u voor. [3]

Браамкамп раскрыл ладонь – на ней лежал красивый золотой медальон. Он нажал на замок, и крышка откинулась. Внутри был тонко выписанный портрет внучки.

– Reken er maar niet sentimentele me. Deze robuuste, Ik bestelde twee. Een blijft hier met mij en de andere wil ik u bezorgen.

– Dankzij Excellentie!

– U moet breng hem mee terug naar huis! Beloof me te doen!

– Ik beloof het!

– Ik hoop dat uw verblijf in onze historische vaderland in Nederland, u ten goede zal komen. Nou, met God! [4]

Старый барин остался на верхней ступеньке веранды и смотрел вслед удалявшемуся экипажу. Чуть поодаль, позади, как стайка напуганных травоядных за спиной хищника, замерли слуги.

Дом опустел совершенно. Браамкамп знал, что это должно было рано или поздно случиться, но никогда не представлял себе, как это произойдет, и не был готов к такому повороту судьбы.

Вице-адмирал вошел в свой кабинет, плотно затворил за собой двери и сел к секретеру. Он вытащил из ящичка маленький медальон, открыл его и стал пристально смотреть на изображение юного личика внучки. Рука Браамкампа задрожала, лицо Анны Белль расплылось – старик тихо заплакал.
Медальон с портретом растворился в пространстве и вновь оказался у Анны Томилиной, сидевшей в своем автомобиле. Прошло почти двести сорок пять лет…

Глава вторая

Возле памятника Мира

Много памятных венков:

От Кащея, от вампира

И от солнцевских братков.

1

Анна спрятала медальон в сумочку. Они с мужем въехали в Хельсинки около девяти часов утра и вскоре уже двигались по центру города. Проезжая по одной из улиц вдоль залива, она неожиданно попросила Рината остановиться, быстро выскочила из автомобиля и забежала в только что открывшийся универмаг. Ринат тоже вышел из машины – размяться и осмотреться. Хельсинки в это время года выглядел необыкновенно свежим. С утра сияло яркое осеннее солнце, освещая влажные мостовые и гладь морской бухты. Вдали на рейде стояли два ледокола, готовые к зимней навигации. Огромный белоснежный паром из Стокгольма с трудом разместился причала. В воздухе витал йодистый запах моря и водорослей. Взгляд Рината скользил по фасадам домов, по набережной, снова по серым городским зданиям, остановился на Успенском соборе – русской православной церкви, возвышавшейся на холме. Собор торжественно возносился к небу бирюзовыми куполами в солнечных лучах, а чуть поодаль от него располагался не менее величественный католический костел…

Чайки носились над самой водой и кричали о своем. Мимо причала гордо проплыл буксир, оставляя за собой расходившийся в обе стороны след на разрезанной поверхности темно-серого залива.

Анна появилась так же стремительно, как и ушла. Она уже переоделась в строгий деловой костюм, ее руки были заняты пакетами с покупками.

– Успел зачислить меня в шопоголики, дорогой? – обратилась к мужу.

– У меня есть для тебя более серьезные эпитеты.

– Не могла же я к юристам пойти в джинсах! Знаешь анекдот? «Вопрос: что производит ваша компания? Ответ: наша компания производит… хорошее впечатление».

Ринат улыбнулся.

– Пойдем завтракать, и я поеду домой. Представляешь, опять придется завернуть в усадьбу – забыл мобильник!

– Это судьба!

– Боялся проспать рыбалку. Положил трубку на подоконник и включил будильник. Он там, наверное, так надрывался, что всех твоих призраков распугал на сто лет вперед!

Они вошли в маленькое кафе, оформленное под старину. Дубовые столы и лавки гармонировали с медными фонарями, развешанными на стенах. За окном по улице спешили автомобили, трамваи и пешеходы, несмотря на то что было ранее воскресное утро. Финны предпочитают завтракать дома – в это утро в кафе Анна и Ринат оказались единственными посетителями.

– История с кораблем – не случайность! Она связана лично со мной, я это чувствую! – заявила Анна, отпив кофе.

– Знаешь, Ань, есть заблуждения, которые нельзя опровергнуть ни фактами, ни логикой. Однако это все равно заблуждения.

– Как это?

– Ну, можно сказать: «Это было предначертано судьбой!» Да? И поскольку событие уже произошло, попробуй доказать, что ничего заранее не было спланировано! На этом вся мистика и держится.

– Чепуха. Ри, я ощущаю, что у меня теперь миссия. Разве я когда-нибудь такое говорила?

– Ань, не обижайся, но надписи на стекле не могло быть. На запотевшем стекле пальцем можно написать только изнутри, а снаружи – не получится. Если тебе это не приснилось, тогда привиделось, что ли…

– Во-первых, на стекле был иней. А во-вторых, пусть привиделось. Но именно мне! Понимаешь?

– Я в такие дела не верю.

– Верить надо в Бога! А эти «дела» – они существуют, хочешь ты этого или нет. Непознанные наукой и такими скептиками, как ты.

– Ань, все можно объяснить.

– И исчезающий поворот на Голландскую усадьбу?

– Теперь бы я его не проскочил. Запомнил ориентир на дороге…

– А такое я тебе раньше показывала? – Анна потерла ладони и стала медленно придвигать их к лежавшей на столе ложке.

Сначала ничего не происходило. Но потом ложка дернулась и начала плавно поворачиваться вокруг своей оси.

– Объясняй! – Анна вопросительно уставилась на мужа.

– Легко, – пожал плечами Ринат. – В теле человека по нервным волокнам из мозга поступают сигналы к органам и мышцам. Природа этих сигналов электрическая. Твоя энергетика аномально высока. Электрические сигналы в твоем организме создают внешнее магнитное поле, очевидно того же заряда, что у ложки. Они взаимодействуют и отталкиваются.

– Да ну?! – фыркнула Анна. Она высыпала на стол деревянные зубочистки из баночки и поводила над ними ладонью. Палочки зашевелились. – Древесина, милый, не обладает магнитными свойствами – это я помню из учебника физики за пятый класс!

– Наверное, ты воздействуешь на заряд воздуха, создается поток ионов, – не сдавался Ринат. – Такой своеобразный ветер, который шевелит зубочистки.

– Не-а, не убедительно! Ладно, когда-нибудь ты поймешь, что не прав. Если не пропустишь поворот, сможешь порыбачить в нашем пруду на закате.

– Аня, а ты, пожалуйста, пообщайся с аномальными силами, пусть помогут мне поймать огромного карпа, хорошо?

– Нет ничего проще, – вполне серьезно кивнула Анна. – Считай, что рыба тебе обеспечена. Только потом не говори, что это совпадение.

Они вышли из кафе. Ринат поцеловал жену, сел в машину и скрылся за поворотом. Анна, проводив его взглядом, решительно направилась в офис своей компании.

На выходе из лифта ее встретили секретарша и директор филиала.

– Sorry! – сразу извинилась Анна. – Мне известно, что воскресенье – международный день отдыха. В этот день работают только в России. Простите за вредную русскую привычку, которая привела меня в Хельсинки!

– Я тоже рад вас видеть, – сухо произнес директор финского офиса «Имидж Холдинг» Ристо Салонен, вызванный на работу. – Добро пожаловать.

Он прекрасно говорил по-русски, так как несколько лет провел в торговом представительстве финского посольства в Москве, пока не был уволен из МИДа из-за скандала на сексуальной почве.

– Подумайте о том, что ваше начальство чаще всего находится в Петербурге, – улыбнулась Анна, – и поэтому, как только я отсюда уеду, вы сможете наверстать упущенные часы отдыха.

– Мне нравится моя работа, миссис Томилина, – без тени улыбки сказал директор филиала. – Поэтому можете посвятить меня в ваши планы.

– Ну, тогда все отлично. Сейчас и займемся любимым делом.

Тем временем Ринат выехал на автостраду…

В финском офисе Анны продолжалось совещание.

– Корабль «Фрау Мария», пролежавший на дне моря двести тридцать восемь лет, обнаружен финским ныряльщиком Рауно Койвоссари. Мне нужна информация об этом случае и о самом господине Койвоссари тоже.

– Это известная история, миссис Томилина. Много писали в прессе, я видел фильм на эту тему.

– Вы… вы знали о коллекции Екатерины Второй?

– Конечно! В Финляндии об этом все знают.

– Удивительно, господин Салонен, как вам не пришла в голову мысль сообщить сведения в Санкт-Петербург. Неужели вы не чувствуете сенсацию?

– Для вас – нет.

– Почему?

– Наше правительство считает, что корабль и груз принадлежат Финляндии. Россия тут совершенно ни при чем. Внутренняя история о нашем кладе.

– Минутку! «Фрау Мария» – разве финский корабль?

– Голландский.

– Он утонул в одна тысяча семьсот семьдесят первом году, когда Финляндии как государства еще не было, а значит, не было и финских территориальных вод, так?

– В то время вообще не было понятия «территориальные воды». Он просто утонул в Балтийском море. Потом уже появились шведские воды, финские…

– Не спешите, господин Салонен. После шведских там были, кажется, воды Российской империи, которые потом стали финскими.

– Наверное, так. И что?

– И случилось это в восемнадцатом году прошлого века, когда образовалась Финляндия. Между прочим, по решению России и без всяких войн за независимость. Вы хоть это цените?

– Это хорошо.

Анна разгорячилась, глядя на меланхоличного финна:

– Что же получается? Голландский корабль, перевозивший российский груз, затонул в нейтральных водах, а теперь, когда его наконец нашли, стал принадлежать Финляндии?

– По закону так, – спокойно кивнул Салонен.

– По какому закону?!

– Анна Федоровна, зная цель вашего визита, я специально подготовил выписку из статьи двадцать Закона об антиквариате. Здесь написано: «Если исторические ценности пролежали непрерывно в течение пятидесяти лет в земле или водах Финляндии на протяжении столетнего периода, они принадлежат Финляндии».

– Это финский закон?

– Другие мы не признаем.

– Как вы сказали? «На протяжении столетнего периода»? Прекрасно! Сто лет со дня образования Финляндии будет только через девять лет – в две тысячи восемнадцатом году! Значит, пока этот клад не ваш!

– Не совсем так. Финляндия как автономия существует около двухсот лет. И вообще, пока корабль на дне Финского залива на нашей территории, он принадлежит Финляндии. По международной конвенции о сохранении ценностей именно мы за него отвечаем.

– Хотите сказать, что собираетесь его держать на дне, пока не исполнится сто лет Финляндской Республике? Говорите прямо! – Анна сверлила подчиненного колючим взглядом, но Салонен сохранял невозмутимость.

– Ну, например, как вариант…

– И за что я вас только держу?!

– За правду.

В этот момент вошла секретарша Катя с кипой бумаг:

– Я распечатала все, что прислали вам на и-мейл из Петербурга. Вот, пожалуйста, можете посмотреть.

Анна углубилась в изучение бумаг.

Тем временем Ринат подъехал к финской границе. После выходных здесь скопилось много машин; очередь, казалось, вообще не двигалась. Он посмотрел на часы – половина первого, – бесцельно походил вокруг, потом сел за руль и включил музыку…

Та же музыка тихо звучала в хельсинкском офисе «Имидж Холдинг». Среди кипы статей на финском и английском языках, присланных референтом, попадались рисунки и подводные фотографии корабля. Анна просматривала картинки; если не понимала текст, передавала статьи Ристо Салонену. На английском она прочитывала документы сама и делала пометки в блокноте. Оба молчали. Снова вошла секретарша и разлила в чашки кофе.

– Вот, смотрите! – оживилась Анна. – Музейное ведомство запретило Рауно Койвоссари, который нашел корабль, нырять и пытаться его поднять. Чего же вы своим же финнам не даете это сделать?

– Тоже известная история. Ныряльщики судятся с правительством и пока проигрывали все процессы. Позиция финских властей однозначна: корабль – государственная собственность, поэтому частные лица не могут принимать никакого участия в его судьбе, – пояснил Салонен.

– Тогда почему финское правительство само не озаботилось поднять государственный корабль? Прошло уже девять лет с момента, как его нашли.

– Нет денег в бюджете. Мы экономный народ. И вообще, если он уже пролежал на дне двести тридцать восемь лет, может, его лучше не трогать, пусть там и остается, где лежит? Такое мнение тоже существует.

– Знаете, Ристо, в России есть выражение «собака на сене». Понятно? Сама сено не ест и другим не дает.

– Но вы согласны по поводу соблюдения законов? Что, у вас в России по-другому? – уже с некоторым раздражением спросил финн.

– Кажется, да. По-другому.

– У нас – нет. Так есть и будет. Это опять правда, мадам, которую я вам прямо говорю.

– Ристо! Корабль лежит на глубине сорок один метр. Он доступен даже ныряльщикам в легких водолазных костюмах. Я сама погружалась на такую глубину! Вам не кажется, что груз могут просто разграбить нечистые на руку люди?

– Финское правительство организовало охрану корабля.

– Поставили там полицейских и подогнали две подводные лодки на круглосуточное дежурство? – усмехнулась Анна.

– Это у вас юмор такой, да? – поинтересовался Салонен. – Они охраняют корабль с поверхности. В этом районе ввели общеевропейскую запретную зону, разместили под водой датчики движения, и никто не имеет права там плавать или нырять.

– Катя! – обратилась Анна к секретарше. – Как ты можешь здесь работать?

– Вот и подумайте о моей заработной плате, – улыбнулась девушка.

– Подумаю, подумаю. И бесплатное молоко за вредность надо тебе с завтрашнего дня выдавать.

– Анна Федоровна, я созвонилась с редакцией газеты «Капулетти». Они очень хотят взять у вас интервью и дали номер телефона юридической компании, которая представляет в суде финских ныряльщиков.

– Вот умница! Это то, что мне надо! Соединяй меня немедленно с юристами… Ах да! Сегодня же воскресенье. С журналистами хотя бы можно встретиться, чтобы не терять время?

– Созвонюсь, – кивнула секретарша.

– Катя, попробуй еще связаться с Амстердамом. Узнай, можно ли прямо сегодня посетить архив музея Рубенса. Вот тут сказано, что в архиве есть документы по аукциону тысяча семьсот семьдесят первого года, на котором были куплены картины для Екатерины Второй. Я бы пока смоталась туда и обратно, а завтра встречусь с юристами… – Анна достала свой мобильный телефон и набрала номер. – Фу ты! Ринат же оставил свою трубку в усадьбе! А я ему названиваю…

Муж только что проехал таможню. На его часах уже была половина четвертого.

– Да что я так нервничаю! – произнес он вслух. – Найду поворот! Глупости. Успею до шести или не успею – все равно найду.

Он машинально придавил педаль газа и понесся по российско-финскому шоссе. На соседнем сиденье лежал его раскрывшийся бумажник с вложенной туда фотографией жены…

Анна Томилина уверенно вошла в лобби маленькой престижной гостиницы, которая была оформлена под интерьер парохода. Вместо перил на лестницах – толстые канаты, корабельная утварь; на стенах – традиционные колеса штурвалов, огромный винт корабля, засушенные чучела рыб и черепахи в сетях, затянувших потолок. Из окна гостиницы открывался вид на морской залив и порт. В вестибюле Анну ждал финский журналист, прекрасно говоривший по-английски.

– Рад вас видеть, миссис Томилина! Меня зовут Теппо. Я из газеты «Капулетти» и давно веду эту тему.

– Здравствуйте! Спасибо, что согласились со мной встретиться в выходной. На все разговоры у нас пятнадцать минут. Мне сегодня лететь в Амстердам, но завтра я снова буду здесь. Я слышала, вы сторонник быстрейшего подъема корабля «Фрау Мария», так?

– Безусловно, миссис Томилина. Вы не знаете, но я был на борту поискового судна вместе с Рауно Койвоссари в тот день, когда обнаружили «Фрау Марию». Пишу об этом десять лет, – гордо сообщил Теппо.

– Скажите, раньше вы встречались по этому поводу с кем-нибудь из России?

– Нет. Активность русских никогда не проявлялась. Мы считали, что вы смирились. Поскольку корабль достается Финляндии, зачем России участвовать в этом процессе?

– А вы как думаете, зачем?

– Не знаю. Там не совсем клад. Вы в курсе, что картины семнадцатого века могли сохраниться неповрежденными?

– Пролежав столетия под водой?

– Есть описание, как их упаковывали перед погрузкой на корабль. Сначала все полотна сложили в футляры из лосиной кожи. Потом опустили эти футляры в свинцовые ящики, залили доверху воском и закрыли герметическими свинцовыми крышками…

– Получается, что это я у вас беру интервью, Теппо, – улыбнулась Анна. – Очень интересная информация. Те, кто перевозил картины, ожидали, что корабль утонет?

– Не знаю. Может быть, в то время так упаковывали все ценные грузы, чтобы не портились от влаги и соли. А возможно, у них было предчувствие беды.

– Как бы это выяснить?.. – Анна задумалась.

– Груз имел специальный дипломатический статус, он направлялся Екатерине Второй и не подлежал таможенному досмотру по пути в Санкт-Петербург, – продолжал Теппо. – Тогда корабли ходили медленно, вдоль берега. Во всех портах осуществлялась регистрация. Но «Фрау Мария» прошла весь маршрут без досмотра.

– Мне обязательно надо встретиться с Рауно Койвоссари и с командой его ныряльщиков.

– Могу вам дать их телефоны в Эквадоре. Они уже два года там ныряют по контракту с правительством страны. Эквадорцы поступили разумно: договорились, что все золото, которое финны поднимают с затонувших кораблей, правительство Эквадора делит с ними пятьдесят на пятьдесят, а потом выкупает их долю по мировой цене. Таким образом, все поднятые исторические предметы остаются в Эквадоре, а ныряльщикам оплачивается работа.

– Картины нельзя делить…

– Согласен. Но на корабле «Фрау Мария» перевозили большое количество других ценностей. Их можно было бы продать и поделить прибыль. Поэтому ныряльщики судятся за право подъема корабля.

– Скажите честно, Теппо, не как финский журналист или финский гражданин, а просто как человек со стороны… кому принадлежат груз и картины, по вашему мнению? – спросила Анна.

– Екатерине Второй, – не задумываясь, ответил финн. – Если в России есть юридические основания тому, что вся собственность императорского дома теперь перешла вашему правительству, тогда груз ваш. Если таких документов нет, тогда груз принадлежит наследникам ее величества Екатерины Второй.

– Интересно… – пробормотала Анна и покачала головой: – Не смотрите на меня так, я не знаю ответа. Все в курсе, что после революции царское имущество было конфисковано коммунистами.

– Не забывайте, что Россия не признала царские долги! Понимаю, вопрос этот не простой, – заключил журналист.

– Мы все равно будем принимать участие в борьбе за корабль, Теппо. Нам нужны позитивные истории. Люди устали от всякой дряни: кризисов, терроризма, войн и криминала. Нужно что-то светлое и красивое. Такое, как «Фрау Мария».

– Согласен.

– Можете написать: Россия будет участвовать в подъеме корабля «Фрау Мария» и в спасении груза на его борту. Мы будем это делать, даже если груз нам не отдадут. Потому что это часть истории моей страны, а картины, если их удастся спасти, станут гуманитарным наследием всех людей мира.

– Я так и напишу.

– И еще… я сегодня получила ответ от нашего партнера и спонсора – инвестиционной корпорации «Метрополь». На всё прямо сейчас есть деньги. Мы предлагаем их финскому правительству безвозмездно, как благотворительную помощь. И просим дать разрешение на совместный подъем корабля «Фрау Мария».

– Вы счастливый человек, миссис Томилина!

– А вы счастливый журналист, мистер Теппо, если можете писать об этой истории.

– Обещаю выслать газету, когда выйдет статья. Позвоните мне после вашей завтрашней встречи с адвокатами Койвоссари. Последний вопрос: что конкретно вы собираетесь делать?

– Лечу в Амстердам. Там в половине шестого мне назначена встреча в архиве Рейксмюсеума – Государственного музея. Постараюсь получить копии документов об аукционе этих картин.

– А потом?

– После встречи с адвокатами в Хельсинки? Возможно, полечу в Эквадор, если понадобится.

– Скажите, а у вас всегда такое расписание? – озадаченно спросил Теппо.

– Нет. Обычно более насыщенное! – улыбнулась Анна.

– А как это воспринимается в семье?

– Как данность. Мой муж не финн. Кстати, и не русский. Он булгарин – есть такая этническая группа в Поволжье. Говорят, они истинные потомки Чингисхана! Мы когда-то много натерпелись от них, а теперь вот ему приходится терпеть от меня за своих предков! Буду сейчас ему звонить!

– Всего доброго!

Теппо направился к выходу. Анна набрала номер мужа.

– Ринат, Ринат, где ты?.. Ответь… – проговорила она вслух.

Муж пока не отвечал. Видимо, еще не добрался до места назначения.

2

В это время автомобиль Рината въезжал во двор Голландской усадьбы. Было еще светло – Ринат сделал все, чтобы успеть до шести вечера. Он вылез из машины и направился к дому. По доскам над фундаментом подошел к входу во флигель и дернул за ручку. Двери оказались запертыми, сломанный накануне замо́к был на месте.

«Ну вот, накрылся мой мобильник медным тазом! Кто-то здесь уже побывал и наверняка его забрал!» – подумал он.

Чтобы удостовериться в пропаже, Ринат сходил к машине, достал из-под сиденья монтировку, возвратился в дом и вскрыл замок. В комнате все было убрано точно так же, как и в первый раз, когда он попал туда с Анной. На кровати лежал аккуратно скатанный матрас с простыней и наволочками внутри. Все вещи расставлены по местам, свечи – новенькие, как будто их не зажигали. Рядом с печкой ровная поленница дров. На подоконнике – мобильник. Ринат обрадованно схватил его и посмотрел на экран. Увы, телефон не работал – батарея полностью разрядилась.

Вернувшись к машине, Ринат обнаружил, что на ее дверце красуется белый отпечаток ладони – будто кто-то приложил руку, намазанную известкой, к черной лакированной поверхности. Он достал тряпку и вытер краску. И тут, прямо на его глазах, белая пятерня опять возникла на том же месте. Не веря самому себе, Ринат еще раз стер отпечаток, но через мгновение тот появился снова как ни в чем не бывало. Ладонь проступала изнутри, словно изображение под проявителем на фотобумаге.

– Ну ладно! – сказал он вслух. Достал из багажника пятновыводитель в баллончике, обошел машину и… обомлел. Теперь на дверце и рядом, на крыле, находились уже два отпечатка: правой и левой ладони. Ринат распылил пятновыводитель и стер их губкой.

– Ну, что теперь, шутники?! – прокричал он, яростно оглядываясь по сторонам.

Вокруг было тихо. Поблизости не было ни одного укрытия, куда мог бы спрятаться хулиган. Это настораживало. Ринат положил баллончик обратно в багажник, нежно погладил удочки в футляре, вздохнул и сел за руль. Машина тронулась в обратный путь. На дверце со стороны пассажирского сиденья белели уже три известковых отпечатка…

Ринат сделал круг перед усадьбой и вырулил к тому месту, где должна была начинаться аллея, ведущая из поместья к шоссе. Но ее не было. Он проехал вперед и сделал еще один круг перед домом: дорога из усадьбы так и не появилась. Посмотрел на часы – было пятнадцать минут седьмого – и вышел из машины.

– Хотя бы полчаса дали! Эй! Что за выходки?!

Крик Рината разносился над имением, но никто ему не ответил.

Он снова сел в машину. Взял в руки мобильник, но, убедившись, что тот по-прежнему не работает, бросил его на заднее сиденье. Несколько секунд посидел, успокаиваясь.

– Мне же никто не поверит! – произнес он вслух. После чего завел мотор, еще раз сделал круг по территории усадьбы и остановился перед входом. Подумав немного, вышел из машины и вытащил футляр с удочками, сачок и ящик с рыболовными снастями. Захлопнув крышку багажника, зашагал к пруду. На берегу достал спиннинг, размотал леску, привязал груз, откусив кусок поводка щипчиками для лески, прикрепил два крючка повыше грузила. Потом открыл пакетик с заранее расфасованной насадкой – клубничными бойлами, – выбрал два красных шарика и надел их на крючки. Раз уж его не выпускают из поместья, остается одно: приятно провести время.

Коротким отработанным движением Ринат забросил донку на середину пруда, сел на ящик и стал ждать. Это помогало расслабиться и обдумать ситуацию. Прошло несколько минут, и вдруг конец его спиннинга дернулся несколько раз, а потом изогнулся дугой! Поклевка была такой сильной, что удочка едва не сорвалась с берега в пруд. Он подсек добычу и стал медленно двигаться по берегу спиной назад, держа вырывавшийся из рук спиннинг. Катушка трещала от сматываемой плетенки – рыбина сопротивлялась на глубине, не поддаваясь усилиям Рината.

Понемногу она стала уступать. У поверхности воды заходили круги и волны от взмахов плавников карпа, сидящего на крючке. Вскоре показался большой черный хвост, а следом отливающий червонным золотом бок рыбины. Карп несколько раз хватанул ртом воздух, опьянел и стал терять ориентацию в пространстве. Ринат сантиметр за сантиметром подтаскивал его к берегу. Когда оставалось всего несколько метров, присел и схватил одной рукой сачок, лежащий на земле, продолжая держать изогнутый спиннинг со звенящей плетеной леской в другой руке. Опустив сачок в воду, Ринат направил рыбину прямо в него.

Есть! Она оказалась в сетке. Бросив спиннинг и ухватившись двумя руками за рукоятку сачка, он пятясь выволок добычу на берег.

Таких здоровенных карпов Ринат еще не видел. Рыбина была не меньше полутора метров в длину и почти метр в ширину. Он встал на колени и с восторгом рассматривал это речное чудовище, которое размашисто двигало жабрами и тоже рассматривало его в упор своими огромными, выпученными, как у коровы, глазами. Ринат судорожно решал, что же теперь с ним делать. Определившись наконец, он сгреб карпа в охапку, с трудом оторвал от земли и понес в сторону дома. Рыбий хвост свешивался из объятий почти на полметра. В карпе было никак не меньше двадцати пяти килограммов. Затащив его во флигель, Ринат взял лежавшее там покрывало, закутал рыбу и уложил на кровать. Карп попробовал биться в покрывале, чтобы распеленаться, – пришлось придавить его сверху матрасом. Убедившись, что рыбина никуда не денется, Ринат схватил большое корыто, стоявшее у стены, и снова побежал к пруду за водой. Наполнил корыто наполовину и поспешил обратно.

Карп на кровати судорожно подергивался массивным телом. Оказавшись в корыте, где едва уместился на боку, он немедленно забился, с силой разбрызгивая воду по комнате. Тогда Ринат перевернул стол ножками кверху и накрыл корыто с карпом столешницей. Всё. Теперь карп находился в воде и не мог выпрыгнуть наружу.

Довольный проделанной работой, Ринат уже неторопливо пошел к берегу за брошенными спиннингом и снастями. Сложил все в багажник, достал оттуда спальный мешок, фонарь, моток веревки и вернулся во флигель.

Быстро стемнело.

Ринат зажег свечи, плотно закрыл двери, замотав обе ручки на створках веревкой, которую завязал морскими узлами. Проверив защищенность входа, он подошел к окну и оглядел машину. В небе взошла полная луна, залившая поместье белесым светом. Во дворе все было спокойно.

Только после этого усталый рыбак опять развел огонь в буржуйке, развернул матрас на кровати, положил поверх него спальник, снял обувь и, прежде чем лечь, еще раз приподнял стол над корытом, чтобы полюбоваться уловом. Вдохнул приятный рыболовам запах рыбы и тины. Улыбаясь, вернулся к кровати и устроился на ночлег.

Едва уснув, Ринат был разбужен – сработала сигнализация. Он выглянул в окно. Автомобиль находился на прежнем месте, а рядом – никого. Ринат направил на машину пульт, нажал кнопку, разблокировав и снова заблокировав дверцы. Стало тихо. Он лег в кровать – и опять завопила сигнализация.

– Это не смешно! – воскликнул Ринат. Он распахнул окно и прокричал во двор: – Предупреждаю! У меня пистолет! Еще раз дотронетесь до моей машины – пристрелю к чертовой матери!

Пришлось еще два раза щелкнуть кнопкой пульта. В тишине Ринат обернулся и остолбенел: в углу комнаты стоял незнакомый дед и злобно глядел на него.

– Вам… чего? – проговорил Ринат.

Старик молчал и только смотрел на него немигающими, словно остекленевшими глазами.

– Понимаю… Вы сторож? Мы купили этот дом. Завтра оформляем бумаги. Теперь здесь ничего сторожить не надо.

Дед продолжал молчать.

– Извините, я непонятно сказал?..

Старик повернулся и направился к зеркалу. Протиснулся за него… и исчез. Ринат потряс головой из стороны в сторону, проверяя, бодрствует ли он, и, убедившись, что не спит, подошел к тому месту, где старик в буквальном смысле растворился в воздухе. Осмотр зеркальной рамы ничего не дал: если там и была щель между ней и стеной, то едва ли больше сантиметра в ширину! Поэтому то, что произошло у него на глазах, произойти в принципе не могло… – Ага! – сказал Ринат вслух. – Значит, это сон. Не буду даже себя щипать. Сразу ложусь и продолжаю спать. Он улегся на кровать и, отвернувшись к стенке, начал старательно засыпать. Не получалось. Возникло ощущение, что в комнате кто-то находится и этот кто-то рассматривает его спину. Поборовшись с наваждением несколько минут, Ринат медленно повернулся. В двух метрах, прямо посередине комнаты, опять стоял дед и сверлил его взглядом.

– Да! – громко сказал Ринат. – Теперь точно вижу – это сон.

Старик молча взял алюминиевую миску со стула, демонстративно поднял ее на уровень лба и отпустил. Миска с грохотом упала на пол. Ринат замер с открытым ртом. Тогда старик взял с подоконника кружку с остатками воды, покрутил ею в воздухе и выплеснул содержимое прямо ему в лицо. Ринат вздрогнул от удара жидкости, приподнялся на локтях и тут вдруг осознал, что его кровать стала медленно двигаться вверх и зависла в воздухе.

– Ну, хорошо! Не сон! – сдался Ринат. – Что вы хотите? Мы этот дом будем ремонтировать. Все здесь приведем в порядок. Крышу восстановим… Вам что, от этого хуже? Кто бы вы ни были – сторож или домовой… Вам тут лафа будет, а не жизнь! Может быть, даже комнату вам специальную выделим. Да, выделим! Прибамбасов оккультных накупим. Что вы на меня так смотрите? Чего вам надо? – быстро говорил он, теряя самообладание.

Старик, не отводя взгляда от его лица, указал пальцем в потолок.

Подняв глаза, Ринат увидел, что в неясном лунном сиянии на белом потолке проступила серая надпись:

VROUW MARIA

– Правильно! Знаю! – обрадовался он. – Сегодня жену отвез в Хельсинки как раз этим заниматься. Все решим, любезный… Шел бы ты… или шло бы… вы спать. Отдохнули бы немножко… С вашей «Фрау» все будет нормально… Обещаю!

Старик удовлетворенно кивнул, повернулся и пошел к дверям. И тогда из корыта стал вылезать карп. Прикрывавший его перевернутый стол сам собой отодвинулся в сторону. Сначала рыбина высунулась наполовину, а потом перевалилась через край. Она бесшумно вознеслась в воздух и, как домашнее животное на поводке, послушно поплыла за привидением. У выхода старик обернулся и сурово погрозил Ринату пальцем. Карп тоже обернулся, продолжая висеть в воздухе, и посмотрел на Рината укоризненно; при этом он открывал и закрывал пасть, словно пытаясь выругаться. Двери распахнулись и тут же вновь захлопнулись, едва лишь обе фигуры оказались за порогом.

Только после этого кровать Рината, висевшая на тридцатисантиметровой высоте, с грохотом шлепнулась об пол. Он вскочил и бросился к дверям. Створки были плотно закрыты, а обе дверные ручки обмотаны изнутри веревкой с морскими узлами. Войти в комнату или выйти из нее, не развязав пут, было невозможно.

Ринат подбежал к окну и выглянул во двор. Там сияла полная луна, освещая пространство перед усадьбой. В лунном свете старик шел по направлению к пруду, а за ним в полутора метрах над землей плавно летел карп. Дойдя до берега, привидение посторонилось, пропуская карпа вперед. Рыбина этим воспользовалась: спланировала к водной глади и плюхнулась в пруд. В стороны разлетелись брызги, которые тоже были отчетливо видны в ярком сиянии, будто сверкнувшие нити бисера. Как только это случилось, дед растворился в воздухе.

Ринат постоял еще какое-то время с вытаращенными глазами, а потом в который раз улегся на кровать. Его колотила дрожь. Он долго лежал на спине, глядя в потолок. Там очень медленно исчезала серая надпись, и вскоре происшедшее уже опять казалось сновидением.

Вокруг стояла полная тишина. Ринат не знал, что делать. То ли ждать чего-то страшного всю оставшуюся ночь, то ли заставить себя заснуть, то ли выбежать во двор и попробовать еще раз уехать из этого идиотского места.

Здравый смысл взял верх. Ринат закрыл глаза и попытался успокоиться.

– Надо же, защитник природы! За карпом приходил, что ли?.. – пробормотал он себе под нос и уснул…

В этом, настоящем, сновидении Ринат увидел проселочную дорогу, поле, яркое солнце и голубое-голубое, как в детстве, небо. За перелеском вдали, поднимая клубы пыли, мчался конный экипаж, доверху загруженный багажом…

3

Дорожный тарантас, увозивший Джейн и Анну Белль, направлялся на запад. Фрагменты пейзажей, возгласы кучера, изменчивость погоды и освещения срастались в бесконечно длинный путь. В начале странствия пассажиры улыбались, возбужденно обсуждали путешествие, и маленькая Аннушка, избавившись от строгой опеки деда, смеялась весело и звонко.

Через некоторое время веселье сменилось утомленностью. Потянулись долгие часы, пронизанные запахом полыни и клевера, залетавшим в окна. Все дремали, убаюканные монотонным пошатыванием кареты и стуком копыт. Девочка спала, положив голову на колени матери.

Наконец первая остановка. Проверка документов и осмотр багажа. Смена лошадей. Рядом с каретой прохаживался важный городовой в мундире с золочеными пуговицами. Запах лошадиного помета, смешавшись с пахучей смазкой колесных осей, щекотал ноздри. Кони фыркали, ожидая овса и воды.

Джейн хотела проехать как можно дальше в первый день, и поэтому, сменив лошадей, они продолжили путь уже в сумерках. Целью было добраться до Луги, которая находилась за 90 верст от Петербурга, а уже там заночевать.

Но еще через час тарантас вновь остановился. Возничий в недоумении разглядывал темную дорогу.

– Что случилось? – спросил Модест Иванович.

– Дак, барин, куды сворачивать, не знаю. Здеся через две версты есть постоялый двор, но по какую руку ехать – не могу понять. Хоть бы одна звезда в небе появилась! А то темно хоть глаз выколи, ни зги не видать! Упаси Господь, заплутаем!

Анна Белль с любопытством выглянула в окно. Экипаж стоял посередине дороги, слева и справа от нее виднелись расплывчатые очертания полей с редкими деревьями и кустарником. Небо темнело пустотой.

– Мама! Можно мне подышать две минутки? – попросила Анна Белль.

– Хорошо, только не отходи в сторону, – отозвалась Джейн.

Девочка выпрыгнула на свежий вечерний воздух, обежала тарантас и, вытянув перед собой руку, пристально уставилась на нее.

И вдруг на ее открытой ладони появилась маленькая светящаяся точка.

Девочка тихонько произнесла:

Голубь сизый,

Ангел ночи,

Неси меня

Куда хочешь.

Точка завертелась волчком и стала увеличиваться, пока не достигла в размере шара для игры в крокет. Девочка поднесла ладонь к лицу и тихонько дунула на шар, который мгновенно взлетел в воздух, завертелся с новой силой, стал еще быстрее увеличиваться, одновременно поднимаясь в небо. Анна Белль обошла экипаж и обратилась к кучеру:

– Взгляните, пожалуйста, туда.

– Куды, барышня?

– В небо! Видите? Видите, там звезда!

И в самом деле, в мрачном небосводе, прямо над дорогой, зажглась и ярко засияла путеводная звезда…

Их маршрут пролегал по торговым трактам Европы, вдоль побережья Балтийского моря. Дедушка Рене советовал ехать через Нарву к порту Ревель и предлагал передать письмо главному командиру Ревельского порта адмиралу Спиридову Григорию Андреевичу с просьбой посадить семью на один из торговых или военных парусных кораблей, курсировавших регулярно по Балтике с заходом в порт Амстердам. К 1765 году все военные действия в том районе давно были завершены, и морское путешествие казалось Рене Браамкампу безопасным и даже полезными для здоровья Джейн. Однако в семье не разделяли любви вице-адмирала к морю и предпочли воспользоваться наземным транспортом. Преодолев расстояние почти в тысячу верст и добравшись до Гданьска за двенадцать дней, путешественники были окончательно вымотаны бесконечной дорогой. Они понимали, что не проехали еще и половины пути до заветного Амстердама, и от осознания ситуации возникало сильное беспокойство. Путешествие давно не доставляло радости, а лишь приносило массу неудобств.

Анна Белль переживала, глядя на мать, которой дорога давалась сложнее, чем остальным. Когда утром они выехали из Гданьска в сторону Германии, Анна Белль решила что-нибудь предпринять…

Обратив внимание, что все задремали, девочка сосредоточилась на кучере и сделала несколько движений ладонями, словно посылая ему в спину поток теплого воздуха. Возница глубоко вздохнул и тут же уснул, сидя на козлах, ослабив поводья. Лошади свернули вправо, прямо в поле с колосившейся пшеницей. И колосья перед ними раздвинулись, открыв гладкую дорогу с красной глиняной поверхностью, по которой тарантас покатился плавно и почти без стука. Как только он преодолевал очередной участок пути, позади поле вновь сдвигалось с двух сторон, и никаких следов от колес экипажа не оставалось. Только что существовавшая дорога полностью исчезала под будущим урожаем. Навстречу попадались леса, овраги, холмы, ручьи и озера, а порой деревенские поселения с избами и подворьями – все это «расступалось» вправо и влево, позволяя тарантасу мчаться вперед по прямой линии.

Любые препятствия на пути раздвигались, будто части одежды при расстегивании молнии, а после пробега лошадей вновь соединялись. За экипажем на земле оставалась затянувшаяся рана без следа шрамов… Никто не обращал внимания на проносившийся экипаж. А не управляемые кучером лошади бежали по широкой и абсолютно гладкой дороге с видимым удовольствием, не подавая ни малейших признаков усталости.

Так продолжалось некоторое время, пока не появился город. Тарантас вновь выехал на проезжую часть, и кучер тут же проснулся.

Он осмотрелся по сторонам, приходя в себя после глубокого сна. Экипаж остановился на городской улице. Впереди стояли двое: человек в мундире и штатский в черном плаще. Они разговаривали по-немецки. Пассажиры тарантаса, тоже проснувшись, вышли размяться и поинтересовались у кучера, куда удалось добраться.

– Должно быть, это город Заворны. Мы, кажись, не больше двадцати верст отъехали из Гданьску, – неуверенно сообщил возничий.

– Странно. Почему все разговаривают по-немецки? – озадачился Модест Иванович.

Он остановил прохожую даму с зонтиком и задал вопрос. Та с видимым удивлением принялась отвечать, энергично жестикулируя. Вернувшись к тарантасу, он с нескрываемым изумлением объявил:

– Вы представляете, это Гамбург! Мы проехали почти девятьсот верст! Кто-нибудь может объяснить?..

От этого сообщения кучер вытаращил глаза и недоуменно поскреб в затылке. Джейн вопросительно взглянула на Анну Белль. Девочка потупилась, но мать продолжала смотреть на нее в упор.

– Ну мам! – промолвила Анна Белль извиняющимся тоном. – Я только немножко помогла лошадям…

– Анна! Что за нелепость!

Дочь, уклонившись от дальнейших объяснений, побежала к вознице и спросила, сколько верст от Гамбурга до Амстердама.

– Так ведь, барышня, я должен был еще в Польше остаться, – развел тот руками. – Там меня сменщик ожидал. Я по Европам не ездил… Ну, мне кажется, что верст четыреста еще осталось. Что теперя делать-то будем?

– Продолжим путь в Амстердам, – твердо сказала Анна Белль, – и будем там сегодня! Давайте сядем в карету, – предложила она спутникам, и взрослые подчинились, словно зачарованные ее уверенностью. В возбуждении глаза девочки горели каким-то необычным блеском, щеки ее порозовели, легкий ветерок трепал золотистые каштановые волосы. Она высунулась из окна экипажа и прокричала кучеру: – Трогай! Нам надо выехать за город на запад!

Кучер, как и остальные, не смог воспротивиться приказу.

– Я постараюсь вам объяснить, – обратилась девочка к матери и дяде Модесту, когда тарантас тронулся с места. – Ученый астроном Галилей понял, что Земля вертится – не только вокруг солнца, но и вокруг собственной оси. Движение это происходит по часовой стрелке, или с запада на восток. Поэтому мы видим, как солнце встает на востоке и заходит на западе, на самом деле оставаясь неподвижным.

– Что же из этого следует, Аннушка? – спросил Модест Иванович.

– А то, что Амстердам находится как раз к западу от Гамбурга. И чтобы попасть туда, мы можем либо двигаться сами, либо стоять на месте и пусть Земля провернется на восток под нашими ногами. Тогда мы окажемся в Амстердаме!

– Пустая фантазия, Анна! – воскликнула Джейн.

– Вовсе нет. Только надо будет потерпеть некоторое время. Скорость вращения Земли – двадцать шесть верст в секунду. Мы приготовимся к этому быстрому движению. И через пятнадцать секунд будем в Амстердаме… Вы же не хотите трястись в тарантасе еще шесть дней?

Экипаж остановился за городом. Модест Ростовцев, поглядывая искоса на девочку, выполнил ее просьбу – помог кучеру привязаться к козлам веревкой. Лошадям обмотали головы платками поверх шор, чтобы животные ничего не видели перед собой и по сторонам. Пассажиры вернулись в экипаж, взялись за руки и прижались друг к другу.

Шквал ветра налетел совершенно внезапно. Тарантас затрясся крупной дрожью и заскрежетал. Его приподняло на полметра в воздух и стало мотать из стороны в сторону. Сидящих внутри путешественников немилосердно подбрасывало, словно при наезде на невидимые кочки. Крыша скрипела, край задрался вверх, потом ее вообще сорвало ветром, и она мгновенно исчезла, улетев за горизонт…

Снаружи, окажись рядом случайный наблюдатель, было бы видно, что карета просто висит над землей, а все вокруг нее проносится мимо с умопомрачительной скоростью. Лошадей под напором пространства отбросило назад, они, упираясь передними ногами в невидимый воздушный барьер, противостояли давившей силе. Кучер, привязанный к сиденью, съежившись, болтался как на пружине, закрывая голову локтями. Казалось, еще мгновение – и встречный поток разорвет карету пополам или швырнет ее вверх на немыслимую высоту.

Но все прекратилось так же внезапно, как и началось. Кобылы трясли головами, пытаясь скинуть платки. Возничий осторожно взглянул перед собой. Невдалеке виднелись ветряные мельницы и ярко-зеленые поля, щедро облитые светом заходящего солнца. Чуть дальше начинался город.

Вне всякого сомнения, Амстердам.

4

– К акая прелесть эти мельницы! – воскликнула Анна Томилина. – Как ты думаешь, сколько лет они тут простояли?

– Долго, Анна Федоровна. Наверняка помнят события тысяча семьсот семьдесят первого года, – ответила Катя.

– Подъедем поближе! У нас есть немного времени.

Автомобиль свернул с дороги и вскоре поравнялся с живописным сооружением. Это было двухъярусное строение высотой с трехэтажный дом. Четыре лопасти, как четыре крыла сказочной птицы, простерлись над землей, норовя поймать ветер. По окружности башни шла терраса с перилами, куда и поднялись обе женщины. Отсюда с одной стороны открывался вид на морской залив до самого горизонта, с другой – на равнинный пейзаж с силуэтами других мельниц. Внутри находился сложный механизм, приводимый в движение зубчатыми колесами. Мельница работала – замысловатый агрегат, как и многие века назад, вращался, двигал частями и скрипел, выполняя свое предназначение. Он управлялся рычагами, педалями и даже подобием корабельного штурвала у стены. Катя обратила внимание на маленькую латунную табличку. На ней были выбиты серийный номер, надпись на голландском и дата – «1662 год».

– Она старше нашей «Фрау Марии» на сто с лишним лет! – воскликнула Катя.

– Я где-то слышала, что мельники могли сообщать друг другу разные известия, изменяя угол установки крыльев, – сказала Анна. – Например: «Меня нет дома, но я скоро вернусь», или «Мельница временно не работает». Передавали и более сложную информацию. О торжестве или о несчастье в доме.

– Интересно. Что же она сообщает сейчас?

– Дай-ка посмотрю!.. Ага. Понятно. Мельница советует нам ехать дальше, чтобы не опоздать.

Они спустились по лестнице к выходу, и вдруг будто невидимый импульс остановил Анну. Она испуганно взглянула на Катю:

– Она была здесь! Эта девочка, Анна Белль! Они долго ехали в карете, потом остановились, выпили воды и направились дальше по дороге в Амстердам.

Катя изумленно уставилась на свою начальницу. Анна в легком трансе подошла к стене и приложила руку. Потом провела ею вправо по гладкой поверхности штукатурки и вдруг увидела, как навстречу ей, будто отражение в зеркале, двинулся отпечаток маленькой, детской ладони. Женщина отдернула руку, потом опустила ее чуть ниже и прикоснулась к «отражению» на стене.

– Кто ты? – полушепотом произнесла Анна.

В ответ едва слышно прошелестел ветер:

– Anna Belle… Anna Belle… Anna Belle…

– Что я должна сделать, Анна Белль?

– Anna Belle… Anna Belle…

Анна отошла от стены и посмотрела на Катю, которой явно было не по себе:

– Ты что-нибудь слышала?

– Слышала… Вы задавали очень странные вопросы…

– А, ну тогда поехали. Это я так, всякие мысли… Все нормально.

Они сели в машину и выехали на дорогу. Анна обернулась и поглядела через заднее стекло. На месте старой мельницы находился корабль! Его паруса раздувались в порывах ветра и трепетали в воздухе.

Анна вновь села прямо. Глядя в затылок водителю, она обратилась к своей попутчице:

– Катя, посмотри назад. Что там?

Девушка обернулась. Мельница удалялась от машины, ее лопасти вращались на ветру, вслед за которым на шарнирах поворачивалась головная башня с винтом.

– Мельница. А что там должно быть, Анна Федоровна? – настороженно спросила Катя.

– Красивое здание, – вдруг произнес водитель, – как большой парусный корабль!

– Очень похоже, – согласилась Анна и больше не оборачивалась.

На улицах Амстердама было полно велосипедистов. Они просачивались между машинами и проскальзывали вдоль набережных. Сотни припаркованных велосипедов громоздились на берегах каналов и у входов в маленькие кофейни. Толкотня, создаваемая этим всеобщим движением, звенящие трамваи, стаи голубей, взлетавших и садившихся на каменные мостовые, порождали тот самый неповторимый колорит и образ Амстердама.

Рейксмюсеум – самый большой в Нидерландах музей и по размеру дома, исторического памятника, который он занимает, и по коллекции картин и ценностей, составляющих гордость нации. Здание архива, куда приехали Анна и ее помощница, располагалось в стороне от основного помещения музея, в одноэтажном строении, куда посетители допускались исключительно по записи и предварительному договору. Женщины получили талончики с номерками на посещение архива и уселись в креслах, ожидая, когда к ним выйдет кто-нибудь из персонала, чтобы проводить в читальный зал. Скоро такой представитель объявился, и они проследовали за ним в рабочее помещение.

– Я заранее приготовил интересующие вас документы, – сообщил работник архива. – Конечно, у нас есть кое-какая информация. На двух языках – голландском и английском. Только у вас немного времени сегодня!

– Ничего, успеем, – улыбнулась ему Анна. – А можно будет снять копии документов и забрать с собой?
– Сразу нет. Вы сначала должны выбрать страницы, которые вас интересуют, потом оплатить заказ – и получите его, как только будет готов.

– Быстро?

– Все зависит от объема материалов и, конечно, от содержания. Мы должны посмотреть, что вы хотите копировать.

– Ну, конечно, не приватные записи о жизни королевской семьи Нидерландов!

– Есть много других источников, которые мы не разрешаем копировать, – сказал архивариус без тени улыбки.

Они разместились в длинном зале. Помимо печатных документов, пачка которых их уже поджидала, на столе стояли прибор для просмотра микрофильмов и коробка со слайдами.

– Катя, – вздохнула Анна, окинув взглядом фронт работ, – мне нужно сегодня вернуться в Хельсинки. А тебе, скорее всего, придется задержаться, чтобы закончить изыскания и получить заказ. Сможешь?

– Надо предупредить мужа.

– Только не заходи в амстердамские кофейни – там не совсем кофе пьют… больше покуривают…

– Я в курсе.

Они, улыбнувшись, принялись за работу. Неприятный холодок в груди, не дававший Анне покоя после визита на мельницу, наконец исчез. Она полностью сосредоточилась на предстоящем поиске. Перед ними были архивные документы аукциона по продаже имущества Геррита Браамкампа, датированные июлем 1771 года.

– Как мы будем действовать? – спросила Катя.

– Давай сначала посмотрим на имена дилеров, которые покупали картины. Понятно, что для Екатерины Второй это могли делать несколько человек. Может быть, они каким-то образом маркировали свои покупки?.. Вот, посмотри. – Анна показала Кате запись о покупке с пометкой: «Gekocht voor H.H.». – Sorry Mister, I hate to bother you, but could you be so kind to translate this mark in English? [5] – обратилась она к сидящему рядом молодому голландцу.

– Yes, lady. It means «Bought for H.H.». Who is H.H? I have no idea, [6]  – ответил голландец.

– Maybe, it does mean Her Highness?

– Yes! In Dutch language this will be «Haar Hoogheid» or H.H.!

– Oh! Thank you so much. It is exactly what we are looking for. [7] Ты все поняла?! – радостно воскликнула Анна, посмотрев на Катю. – Здесь написано: «Куплено для Ее Величества»!

Последняя фраза прозвучала очень громко, и все укоризненно посмотрели в их сторону.

– Так. Один дилер у нас есть! – прошептала Анна. – Надо выписать все картины, которые он купил на аукционе. Я уверена на сто процентов: он покупал для Екатерины!

– А вот еще пометка: «Voor R.K.». Это что может быть? – указала Катя на страницу. – «Для R.K.»…

– Ну, я не знаю…

– It might be «for Russische Keizerin» – «Russian Empress», [8]  – сказал голландец, который подглядел из-за плеча Анны.

– Yes! – опять слишком громко воскликнула она. – Второго нашли! Thank you! [9] – закончила она фразу шепотом, радостно посмотрев на голландца.

– Maarten, – представился он. – I’ll be glad to help you in your research. [10]

– Thanks’ for the offer! I am Anna and this lady is my assistant Kate. We are trying to trace buyers who bought paintings for Katherine the Great in 1771 auction.

– At the famous Gerrit Brаamkamp auction? I read about it. I am the art historian student.

– The God sent you for us! [11]

Маартен улыбнулся. Он пододвинулся к женщинам и стал вместе с ними рассматривать старинные документы аукциона.

– You are doing in a right way, ladies. What is else… at that time – the only Russian Empress has such big amount of money to spend for buying paintings. So, all the most expensive pictures definitely have been bought by her. You could look at the largest prices and be sure that all such paintings went to Russian Empress.

– That is brilliant idea, Maarten! I am highly appreciating your kind help! Unfortunately I am leaving Amsterdam today, but Kate shall stay and I hope that you guys will succeed with this matter.

– I’ll be glad to help, [12] – сказал Маартен.

– Катя! Это все не просто так. Нам очень сильно помогают… оттуда! – Анна указала пальцем вверх. – И конечно же русские женщины – это очень большая сила!.. Ты в первый раз в Амстердаме?

– Угу, – кивнула Катя.

– Ну вот – у тебя будет местный гид! Своди его в ресторан и заплати парню за помощь. Он студент. Кстати, обязательно возьми его координаты – нам пригодится свой человек в Амстердаме. А он, повторяю, не просто так здесь сегодня оказался, Катя. Вот увидишь!

– Все поняла, Анна Федоровна!

– А мне надо обязательно забежать в музей и сразу оттуда в аэропорт. Maarten! If you have nothing against it – we can offer you to be involved into this research and cover it, of course. [13]

– This is very interesting history matter for me. I shall be delight to participate in this research together with you. Even free of charge! [14]

– Do you have enough time today? [15] – спросила Катя.

– Absolutely! [16]

Анна вышла из архива, оставив там Катю и Маартена, и вскоре уже поднималась по ступенькам к главному входу Рейксмюсеум. Там в экскурсионном бюро оказался русскоязычный гид.

– Вы должны мне помочь! – обратилась к ней Томилина. – Мне нужно увидеть картины, которые были куплены на аукционе в тысяча семьсот семьдесят первом году, когда продавалась знаменитая коллекция Геррита Браамкампа. У вас в музее наверняка есть что-то из выставлявшихся там лотов!

– Поговорим с фрау Беатрис Штрууб.

Главная хранительница музея выслушала экскурсовода, улыбнулась и быстро повела женщин по залам.

– Here it is. This is the painting from Braamkamp’s collection. [17]

Это была картина, написанная художником Якобом ван Рейсдалем. Взглянув на нее, Анна вздрогнула. На полотне размером не более одного квадратного метра была изображена мельница. Ей показалось, именно та, в которой несколько часов назад они с Катей побывали.

Мельница выглядела таинственно и даже трагически на фоне темного неба, в лучах заходящего солнца, пробивавшихся через кучевые облака. Напротив нее виднелись две мачты стоящего у причала корабля, а чуть поодаль – еще одно парусное судно, отправляющееся в плавание.

Внизу справа на картине находились три фигуры. Впереди стояла девочка, за ней – две молодые женщины. Они были одеты в длинные светлые платья, их головы покрывали чепчики. Женщины напряженно вглядывались в парусный корабль, уходящий в море. Казалось, что они провожают его в роковой путь и что печаль, пронизывающая эту картину, – предчувствие того, что он никогда не вернется обратно. На террасе мельницы, где совсем недавно прохаживалась Анна Томилина, стоял еще один человек. И хотя людей на картине было очень нелегко рассмотреть, Анне почудилось, что она узнала его. Это был тот самый призрак из усадьбы, который серой тенью промелькнул в зеркале.

После нескольких секунд завороженного разглядывания картины Анна повернулась к фрау Штрууб и показала ей медальон с портретом Анны Белль.

– If I am not wrong, I’ve seen this face before… [18] – произнесла фрау Штрууб и повела женщин в запасники музея.

Они спустились в хранилище, где на огромных рамах были укреплены картины, которых никто из посетителей еще не видел. Фрау Штрууб выдвинула сначала одну раму в сторону, потом другую. Задумавшись, прошла вперед и наконец нашла то, что искала.

Портрет неизвестной девушки неизвестного художника

С картины, написанной маслом, на женщин смотрело лицо молодой девушки. Анна узнала ее. Конечно, на медальоне ей было всего лет десять, а здесь она уже выглядела вполне взрослой… но это была она!

Под портретом, созданным неизвестным художником, не было подписи.
Анна Томилина с удовлетворением уходила из музея. Она в последний раз бросила взгляд на шедевр с мельницей и замерла на секунду. Конечно же ей это показалось – будто девушка, изображенная на холсте, повернулась в ее сторону и махнула рукой…

Глава третья

Нарисованное счастье,

Ладно выдуманный мир —

Как бездушное причастье,

Как поломанный сортир.

1

Картина художника Якоба ван Рейсдаля с изображением мельницы висела на стене в доме Геррита Браамкампа сразу над ведущей от входной двери лестницей с 1757 года, с момента покупки…

Геррит бросился вниз по ступенькам вслед за слугой и, как был, в домашнем халате и тапочках, выбежал на улицу. Там стоял только что прибывший тарантас, из которого вышли пассажиры.

– Jane! Mijn God! Jane! Anna Belle! Met de komst! [19] [20] – закричал Геррит прямо с порога.

Через секунду Джейн была уже в объятиях дядюшки.

Наобнимавшись, он схватил Анну Белль за талию и приподнял в воздух.

– God! Wat heb je veel! Kleindochter mijn! Ik ben zo blij dat u gekomen!.. Dank u, beste vriend, voor wat u tot hun Amsterdam! – переключился Браамкамп на Модеста Ивановича. – Zelfs niet denk dat vandaag is er iets aan verblijf elders. We zonsondergang feest! Jane! Ik geloof niet dat hun ogen!! [21] – Все последовали за радушным хозяином в дом и замерли, пораженные увиденным. Картины занимали все пространство стен, от пола до потолка. Они висели во всех без исключения тридцати двух комнатах особняка, но коллекция все равно не помещалась. Поэтому в гостиных, в библиотеке и даже в спальнях полотна лежали стопками прямо у стен, проложенные бумагой, или стояли в рамах.

В гостевой комнате, где разместили девочку, висели пейзажи, портреты и натюрморты. Анна Белль с любопытством рассматривала картины, в обществе которых ей предстояло провести годы. И ей казалось, что полотна тоже рассматривали ее – приветливо и дружелюбно.

Джейн отвели будуар покойной жены Геррита, скончавшейся больше десяти лет назад. Но вдовец ни дня не проводил, чтобы не вспомнить свою любимую супругу и мысленно, а то и вслух, не поговорить с ней по душам. Только Джейн могла удостоиться такой чести – остановиться в комнате незабвенной фрау Браамкамп…

В столовой за праздничным столом в этот раз собралось много народу. Геррит Браамкамп долгие годы жил в затворничестве после смерти жены. И наконец дом наполнился гостями. По природе своей будучи человеком общительным, Геррит страдал от одиночества и, если бы не всепоглощающая страсть к коллекционированию живописи, его жизнь была бы пустой, удручающей и беспроглядной.

Сейчас же, в кругу родственников, он был по-настоящему счастлив.

– Честно сказать, Джейн, я ждал вас намного позже. Как же вы так скоро добрались? Неужели согласились плыть морем по настоянию брата?

– Нет, мы проехали весь путь на тарантасе, дядюшка. Дорога нам показалась очень тяжелой, но мы смогли намного сократить путь.

– Как же вам это удалось? – полюбопытствовал Геррит.

– Так получилось… – уклончиво ответила Джейн, взглянув на дочь.

– Это просто замечательно! – обрадовался радушный хозяин, не обратив внимания на слова племянницы. – Мы не будем засиживаться за столом! Всем – отдыхать! Завтра я покажу вам мою коллекцию, а потом мы отправимся гулять по чудесному городу Амстердаму!

Анна Белль вошла в свою комнату. Напротив дверей висела картина Габриэля Метсю. Это был портрет молодой женщины с виолончелью в руках. Женщина смотрела куда-то вверх, задумавшись и прекратив играть на несколько секунд. Воспользовавшись этой паузой в музыке, маленькая собачка, нарисованная внизу слева, встав на задние лапы, что-то просила у хозяйки.

Анне Белль достаточно было пристально вглядеться в картину, чтобы в композиции произошли изменения. Изображенная дама будто ожила. Она посмотрела на девочку, улыбнулась ей и погладила собачку, которая тут же присела у ее ног, а дама вновь заиграла Генделя. Музыка разлилась по комнате, проникая в каждый уголок помещения и души.

Габриэль Метсю. «Женщина с виолончелью»
Слушая музыку, Анна Белль прошла вдоль стены и остановилась у картины Адриана ван де Вельде «Загородный пейзаж».

Кисть художника запечатлела проселочную дорогу, по обочине которой прогуливалась голландская семья. Отец семейства в походном сюртуке, с тростью в руке, подбоченясь, важно стоял рядом с женой, которая казалась младше его никак не меньше, чем на тридцать лет. Она в оранжевом платье скромно замерла рядом с мужем, сложив руки в белых перчатках перед собой. Старший сын держал на поводке пойнтера, напряженно обнюхивающего дорогу, а служанка с младшей дочерью присела на высохший ствол поваленного дерева.

Адриан ван де Вельде. «Семейный портрет на фоне пейзажа»
Они долго ехали в открытой коляске и вот остановились, чтобы немного отдохнуть от дорожной тряски. Сама коляска стояла позади, запряженная двумя белыми лошадьми. Кучер поправлял упряжь, а чуть поодаль деревенский пастух, охраняющий мирно пасущихся лошадей, прилег на траву и безразлично рассматривал кучера и коляску. За ним был ослик, а перед пастухом паслась его собственная овечка, которую он «выгуливал» для продажи на Пасху.

Очарованная картиной ван де Вельде, Анна Белль решила прогуляться перед сном. Она еще раз пристально посмотрела на полотно, и картина стала объемной и живой. Пойнтер завилял хвостом, приветствуя Анну Белль, и потянулся к ней, чтобы обнюхать. Девочка погладила его по голове, поздоровалась с почтенным семейством и направилась дальше по дороге мимо пастуха, коляски и лошадок в сторону озера.

В светло-голубом небе висели белые облака, солнце в этот послеполуденный час светило мягко, и тепло согретого воздуха приятным ветерком обдавало лицо Анны Белль. Запах деревенской окраины распространялся повсюду.

Девочка подошла к берегу озера, над которым на невысоком холме возвышались башни старинного замка с зелеными треугольными крышами. Дорога поворачивала к незнакомому поместью. Анна Белль решила туда не ходить – небольшой прогулки на природе было достаточно перед сном. Она возвратилась назад и, пройдя под любопытными взглядами нарисованной семьи, исчезла из виду за поворотом.

Она вернулась из картины в спальню. Виолончелистка продолжала музицировать, а девочка, собравшись было раздеться и лечь в кровать, обратила внимание еще на одну работу: красивая площадь незнакомого пока ей города Амстердама; народу на площади немного, время дневное, около четырех часов дня… Спать почти расхотелось после прогулки, и Анна Белль решила еще немного пройтись.

Она пристально всмотрелась в картину, дождалась порыва света и ветра, которые перенесли ее внутрь, прямо на площадь…

Никто не обратил внимания на неожиданное появление девочки. Анна Белль пересекла площадь по направлению к воротам Регулирспорт, ведущим на большой мост. Оттуда открывался прекрасный вид на реку Амстел, как раз в том месте, где она сливалась с искусственным руслом городского канала Сингел. У ворот толпился городской люд, здесь же сгружались товары, тюки, бочки, шла торговля оптом и в розницу. Девочка с интересом рассматривала красивые здания вокруг, особенно дом с белым фасадом, где размещался муниципалитет и заседали бургомистры, которые контролировали Амстердам и были его верховной властью.

В 60-е годы XVIII века в Амстердаме было больше ста тысяч жителей и, конечно, он поражал современников своими масштабами и великолепием. Оставив позади толпу купцов, ремесленников и других горожан, Анна Белль вернулась на площадь, прошла мимо пары молодых людей с пушистой собачкой, пропустила рабочего с тачкой, груженной камнями для мощения улиц, приветливо улыбнулась женщине с корзинкой в руке – и возвратилась к себе в спальню.

– А сейчас я буду спать. Спасибо вам, добрая фрау…

Виолончелистка на картине Метсю прекратила играть и застыла в прежней позе. Ее взгляд опять устремился куда-то вверх, а собачка встала рядом на задние лапы и замерла…

Анна Белль легла, еще раз поглядела на городской вид Амстердама и вскоре заснула.

В это время на площади исчезли ворота и на их месте неожиданно появилась Башня монетного двора – Мюнтторен. Ее действительно позднее возвели по проекту Хендрика де Кейсера на месте самых древних ворот города, которые были снесены. По площади, раздвигая брусчатку, пролегли рельсы трамвая. Фонарные столбы изменили форму, и светильники уступили место неоновым лампам, а в переулках у обочины тротуаров из ниоткуда возникли разноцветные автомобили. Наряды пешеходов чудесным образом поменялись на современную одежду, и горожане заспешили по делам живущего в ином ритме города Амстердама XXI века…
2
Катя и Маартен шли по площади к пешеходной улице Калверстраат.

– Это важное историческое место в городе, – рассказывал Маартен девушке. – Когда-то здесь творились настоящие чудеса и собирались многочисленные паломники. Легенда рассказывает о том, что очень-очень давно на одного тяжелобольного горожанина, над которым уже был совершен обряд исповеди, неожиданно снизошел Святой Дух. Это было так: яркая вспышка с порывом ветра из огненного шара в небе…

– Летающая тарелка! – хихикнула Катя.

– Не знаю, – серьезно покачал головой голландец. – Так написано в разных, как теперь говорят, независимых источниках.

– И что дальше?

– Больной, конечно, выздоровел у всех на глазах. На этом месте соорудили часовню, к которой по дороге Хелигевег с тех пор устремились толпы людей, желавших снова увидеть чудо..

– Увидели? – нетерпеливо спросила девушка.

– Да! Чудо случилось еще раз. Святой Дух спас город Амстердам от природной катастрофы. Часовня уцелела, и город тоже. В память об этом событии горожане ежегодно после тысяча четыреста пятьдесят второго года отмечают церковный праздник Явления Святого Духа с торжественным крестным ходом.

– Городская легенда.

– Катя, вы приезжайте сюда в воскресенье, пятнадцатого марта, и мы пройдем по святому пути Хелигевег. Несмотря на то что это католический праздник, здесь будут люди разных религий со всего мира.

– Ну, посмотрим, Маартен!

Они вернулись к его машине. Прокатились по солнечному Амстердаму и вскоре подъехали к Морскому музею на Линнейстраат.

В этот момент Кате позвонили.

– Да, я слушаю… Здравствуйте, Ринат Ибрагимович!.. Нет, Анна Федоровна не со мной. Я в Амстердаме, а она вчера возвратилась в Хельсинки… Да, была здесь… Ну, может быть, забыла зарядить батарейку в мобильнике? Она непременно вам перезвонит… Конечно, передам, если выйдет на связь, – пообещала Катя и отключила телефон.

И тут же Ринат Ганев, сидя в заведенной машине у особняка Рене Браамкампа, засунул мобильник в карман. Утром в бардачке он обнаружил зарядное устройство и теперь мог пользоваться сотовой связью.

Он сделал круг перед усадьбой, благополучно свернул к выезду на аллею и вскоре уже черный седан мчался по шоссе к Петербургу. Ринат опять набрал номер жены – и на этот раз удачно.

– Привет, дорогая, звоню тебе все утро! Я даже разговаривал с Катей. Как дела?.. Ты успела побывать в Амстердаме? С ума сойти… Я тоже хорошо… Нормально. Общался с твоим привидением… Рыбу ловил… А черт его теперь знает – поймал я что-нибудь или показалось!.. Да, ночевал. Чуть не уснул за рулем на обратном пути… Сон? Был яркий, с набором ощущений… Я тебе все расскажу при встрече. Тебя когда ждать?.. Хорошо, определяйся и обязательно мне позвони, как только будешь выезжать. Я тебя встречу. Знаешь, а мне действительно захотелось узнать больше об усадьбе! Я постараюсь это сделать до твоего приезда… Очень просто. Не кота же в мешке покупать! Конечно, жилье хранит память о прошлых событиях… Никакая это не перемена убеждений!.. Можно объяснить. Например, атмосфера в замкнутом пространстве, наверное, долгое время хранит информацию в форме, которую трудно описать с позиций современной физики. Но есть же физика малых взаимодействий – этим занимался еще Никола Тесла… Никакой я не зануда! Пока-пока, дорогая… С риелтором все улажу. Покупаем усадьбу, как решили. Мне теперь самому интересно!.. Только о цене не рассказывай – во-первых, не поверят, а во-вторых, нанесем ущерб престижу самой покупки… Целую. Жду.

Ринат нажал на кнопку сброса звонка. Слава богу, с Анной все хорошо. Он поймал себя на мысли, что волновался о жене. Раздумывая, набрал еще один номер.

– Вадим, привет!.. Хочешь оторваться на неделе? Есть одно место, где карпы еще на зиму не уснули… Громадные – сам видел! Давай соберем ребят на рыбалку с ночевкой. Есть даже крыша над головой… Да ты что, очумел – Карелия? Нет, рядом с Питером. Не буду темнить: я это место покупаю. Разрушенная усадьба и старинный пруд с карпами… Конечно, на правах будущего хозяина. Классно проведем время! Надо же попрощаться с летним рыболовным сезоном!.. Замечательно! Со среды на четверг – заметано!.. Чего тянуть? Я заскочу к тебе в офис минут через тридцать. Просьба одна есть. Не хочу по телефону…

Вадим – друг Рината, работавший заместителем начальника Комитета по средствам массовой информации правительства Санкт-Петербурга – сидел в своем офисе. Он внушительно смотрелся за большим старомодным столом, со своей грузной фигурой и серьезной внешностью. Посетители даже робели при встрече с ним, что было на руку всему комитету и правительству, так как странным образом помогало при решении трудных задач развития городского хозяйства. На столе среди бумаг и фотографий детей красовался снимок: они с Ганевым оба на рыбалке, в болотных сапогах, с огромными щуками в руках и с отсветом неподдельного счастья на лицах… На этой почве они и подружились с Ринатом – рыбак рыбака видит издалека. Хотя Вадима при его почти двухметровом росте издалека видели все желающие…

Тем временем Ринат проскочил по Московскому проспекту и остановился у офисного здания. Вошел в вестибюль, поговорил с секретаршей за стойкой, а вскоре к нему спустился Вадим:

– Рад тебя видеть, поднимешься ко мне?

– Можно здесь. У тебя есть концы в «Ленархитектуре», в архивах?

Вадим кивнул.

– Помоги узнать историю одного дома.

– В Петербурге?

– Нет, за городом.

– Тогда тебе нужен областной архив. Дом – памятник старины?

– Не знаю! Вадим, нужен специалист, с кем бы я мог пообщаться.

– Когда нужно?

– Позавчера! Или прямо сейчас. Я бы сам заехал, если бы знал куда.

– Хорошо. Не хочешь подниматься – подожди здесь минут десять. Я сделаю звоночки.

– Спасибо!

Вадим скрылся за турникетом, а Ринат вернулся к своей машине. Он зачем-то открыл багажник и уставился на сачок. Тот все еще был влажным, к сетке прилипло несколько рыбьих чешуек. Каждая из них была размером с картонную бляшку, какую подкладывают под пивные кружки. Ринат взял две чешуйки, захлопнул багажник и пошел в приемную.

Вскоре появился Вадим, разговаривая с кем-то по мобильному телефону.

– Прямо сейчас поедешь? – уточнил он у Рината, прикрывая микрофон рукой.

– Угу.

– Да-да, он будет у вас через двадцать минут и сам расскажет… Спасибо, Евгений Максимович. За мной не пропадет… Ну да… До свиданья… Все сделал, – подмигнул он Ринату, пряча мобильник. – Тебе повезло. Встретишься с главным архивариусом. Человек знает все о каждом историческом доме. С тебя бутылка!

– На рыбалке поставлю. Не забудь, пожалуйста, собрать ребят на послезавтра. Будем ловить, например… – Ринат сделал театральную паузу, – например, вот такую рыбу.

Он разжал кулак, и на его ладони заблестела огромная чешуя карпа. Вадим разглядывал ее и не верил своим глазам.

– Настоящая? – выдохнул он.

– А то! Бери, покажешь ребятам. Этих гигантов там целый пруд.

Еще раз поблагодарив друга и взяв у него адрес «главного архивариуса», Ринат бодро зашагал к машине и вскоре уже несся по Московскому проспекту…
2
На улице Варфоломеевской, дом 15, Евгений Максимович Полетаев – заместитель начальника городского архива Санкт-Петербурга – сидел в своем кабинете, который больше походил на лавку древностей. На столе, заваленном кипами бумаг, находились старинные мелочи: серебряный портсигар, писчий набор с гусиным пером и чернильницей, подсвечник пушкинского времени в виде кленового листа, бронзовые медали и погоны военных частей России разных эпох. Всюду по стенам были развешаны репродукции картин военной тематики: портреты генералов, одетых в парадные мундиры и при всех орденах, главнокомандующих округами и их заместителей. На шкафах размещались армейские головные уборы русской армии от гусарских киверов до генеральских фуражек с кокардами и бескозырок с названиями кораблей. На вешалках красовались несколько полных мундиров с золочеными пуговицами и отложными манжетами.

Сам Евгений Максимович восседал за массивным дубовым столом, будто на троне – в кресле с высоченной спинкой и резными подлокотниками в виде львиных голов.

Ринат вошел в приемную архивариуса. Хозяин кабинета встретил его очень радушно, предложил присесть у заваленного стола и поинтересовался, пьет ли он чай или желает кофе…

– Конечно, сразу мы с вами документы не найдем, – сказал Евгений Максимович, выслушав Рината, – но главное – определить, что конкретно вы ищете. Вот старая карта Ленинградской области. Сможете на ней точно показать, где расположена ваша усадьба?

Он расстелил перед гостем карту прямо поверх бумаг на столе, и Ринат без труда нашел на ней дорогу, отходящую от основного шоссе к Голландскому поместью.

– Я сейчас приглашу Лидию Петровну, – сказал архивариус. – Она у нас главный источник информации по архитектурному наследию. Вы ей поставите задачу, и думаю, что через недельку-другую она обязательно соберет для вас нужную информацию.

Евгений Максимович попросил секретаршу, которая как раз вошла в этот момент с кофе, позвать Лидию Петровну, а Ринат слегка скис, услышав, сколько времени понадобится на поиски в архиве. Спустя несколько минут в кабинете появилась ухоженная дама лет пятидесяти.

– Лидия Петровна, господина интересуют исторические данные об одной усадьбе. Она расположена вот здесь…

– Ну да, – улыбнулась Лидия Петровна, – еще один интересующийся! Купить собираетесь?

– Да! – воскликнул Ринат – А были другие покупатели?

– Неоднократно.

– И что же в этой усадьбе примечательного?

– Можно мне сначала задать вам один вопрос? – Лидия Петровна внимательно посмотрела на Рината – тот кивнул. Она отвела глаза. – Вы… Как бы это поточнее сформулировать?.. Вы в мистику верите?

– Что вы имеете в виду?

– В привидения, в полтергейст, во всяких призраков…

– Это вы о чем таком спрашиваете, Лидия Петровна? – удивился Евгений Максимович.

А Ринат вдруг серьезно ответил:

– До вчерашнего дня не верил. Но вчера… – Он сделал паузу. – Вчера я в этом доме переночевал.

– Тогда мне легче будет рассказывать о Голландской усадьбе, – с облегчением сказала Лидия Петровна.

Она поведала о том, что ей было известно. Исторические факты в ее рассказе перемежались явными вымыслами о судьбе голландского вице-адмирала, когда-то служившего Российской империи, о последствиях его жизни и… смерти.

Суть заключалась в том, что владелец поместья, вице-адмирал Рене Браамкамп, доживал свой век в усадьбе один и повесился в этом доме в 1771 году, окончательно сойдя с ума. Об этом сохранились свидетельства очевидцев. Призрак повешенного Браамкампа вначале разрушил усадьбу, а теперь якобы оберегает ее от попыток восстановления. Не единожды дом пытались отстраивать, но всякий раз усадьба в одночасье принимала прежний вид – превращалась в обуглившиеся развалины. Сносить ее тоже пытались – и тоже тщетно. Очевидцы из XX века даже пробовали все эти превращения фотографировать – не получалось. То аппаратура неожиданно приходила в негодность, то фотокамера просто исчезала ночью.

Лидия Петровна оглядела слушателей, оценивая, насколько сильное впечатление произвели на них ее слова.

– Дело там, по слухам, совсем уж не шуточное! – продолжала она. – Во время Великой Отечественной войны в усадьбе, например, пропала целая военная часть гитлеровцев. Именно пропала. Растворилась в воздухе. У меня есть отчеты об этом из канцелярии вермахта – немцы тогда подумали, что русские применили новое секретное оружие…

– Лидия Петровна, вы серьезно? – спросил изумленный Евгений Максимович.

– Все это зафиксировано в документах. Я могу принести! – нервно ответила Лидия Петровна. – А уже в наше время там погибли несколько строителей. Их находили искалеченными под завалами, у всех на лицах был застывший ужас. Если верить свидетельствам местного населения, люди в усадьбе исчезали постоянно, после того как отваживались начать строительные работы или просто там побывать. Были заведены уголовные дела о пропаже без вести, но никого не смогли найти. Милиционеры, кстати, тоже пропадали.

– Давайте посмотрим документы! – воскликнул Ринат.

– Только без меня. Я такие истории всерьез не воспринимаю, – покачал головой Евгений Максимович.

Лидия Петровна проводила Рината в один из залов архива. Там на полках размещались коробки и папки, перевязанные тесемками, в них хранились тысячи и сотни тысяч документов. Женщина быстро отыскала нужный материал, принесла стопку бумаг к столу с зеленым сукном и настольной лампой и положила перед Ринатом. Тот обреченно шмыгнул носом, привыкая к запаху архивной пыли.

– Вот. Это все, что у нас хранится по вашей теме. Мое дело, конечно, постороннее, и не мне вам советовать… но не торопитесь с покупкой… – Она как-то резко отошла в сторону и скрылась за стеллажами.

Ринат раскрыл папку и погрузился в чтение..

Первая документальная информация, связанная с усадьбой, была датирована 1708 годом. Участок под строительство приобрел Семен Обрезков. Сохранилась жалованная грамота на земельное владение, подписанная статс-секретарем в управе и наделявшая дворянина Обрезкова вотчиной в окрестностях ручья, протекавшего по местности, называвшейся Гнидова пойма…

Семен Обрезков приехал на берега Невы в числе первых мастеровых, направленных на сооружение столицы по указу Петра I. Отличился на работах по строительству Зимнего дворца, за что был произведен в дворянство по воле самого императора. Тогда же за ним и закрепили поместье в районе Гнидовой поймы.

Впоследствии Семен Обрезков был замечен в вывозе строительного материала с дворцовой стройки и в переброске работных людей с батраками на возведение собственной усадьбы без ведома и надлежащих согласований. Был публично уличен в воровстве, разжалован, подвергнут наказанию поркой и сослан в Сибирь по приказу князя Меншикова.

Недостроенное имение конфисковали в пользу государства, а позже по личному распоряжению государевой канцелярии его передали другому собственнику, камердинеру при самом князе Меншикове, служившему хозяину преданно и самозабвенно, – Митрофану Оболенскому. Тот происходил из крепостных холопов князей Оболенских, чьи крестьяне в те времена все носили одну и ту же фамилию – Оболенские, по своей принадлежности.

Получив каким-то образом вольную и подучившись грамоте, Митрошка со своей звучной фамилией поступил на службу и дослужился до пусть и не столь высокой, но все же нестыдной должности губернского секретаря в приказе боярина Кутасова. Он всегда проявлял себя с лучшей стороны, катая доносы и «стуча» на сослуживцев.
Позже Митрошка вовремя почувствовал, что надо следовать в одном направлении с государевой политикой, и сам напросился в Петербург – в ведомство светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова, куда Кутасов постарался заслать своего человека, чтобы быть в курсе дел и поручений.

Заложив Меншикову своего благодетеля Кутасова вместе с его шпионскими планами, Митрошка вошел в доверие к начальству и приблизился к самому князю, так как был одарен природной способностью балагурить и ерничать, чем очень приглянулся Александру Даниловичу.

Митрошка Оболенский достроил усадьбу не без участия князя Меншикова, который решил, что не помешает обзавестись еще одним местечком за городом для устройства секретных попоек и оргий. Усадьба была возведена с размахом, в европейском стиле, по проекту итальянского зодчего. Ручей загородили плотиной, и получился красивый пруд с прорытым к нему каналом, укрывший от глаз заболоченную почву.

В центре пруда соорудили фонтан, напор которому создавал хитрый механизм: насос качал воду на верхушку башни с емкостью, а оттуда она под давлением собственного веса устремлялась по керамической трубе к центру пруда, где струя била ввысь.

Убранство дома составили частично из конфискованных вещей провинившихся бояр да купцов, а частично – из специально привезенной утвари, побывавшей в заграничных плаваниях российского флота. Меншиков понимал, что с оказией в усадьбу может заехать и сам Петр Алексеевич, потому Митрошка по совету князя придал интерьеру подобие корабельных помещений, что должно было потрафить склонному к судовой тематике самодержцу.

В одном из писем в Москву, своим родственникам, Митрошка хвастался, что сам государь император соизволил посетить его имение проездом по окрестностям и похвалил за качество приема и вкус браги.

В конце 1741 года в результате государственного переворота к власти пришла дочь Петра I – цесаревна и великая княжна Елисавета Петровна, которая с брезгливостью относилась к прошлым историям с попойками, случавшимся в петровские времена, но провозгласила своей политикой возвращение к преобразованиям отца.

К тому времени Меншиков вот уж двенадцать лет как помер в Березове Тобольской губернии, куда был сослан вместе с ближайшим своим окружением, обвиненный в злоупотреблениях и государственной измене. С его сиятельством по этапу был отправлен и Митрошка Оболенский, который прожил в ссылке еще какое-то время после смерти своего благодетеля и был убит в пьяной драке каторжанами. Имение у Митрошки и все его хозяйство было давно конфисковано как у ссыльного, пришло в упадок и запустение, а поскольку наследников за ним не числилось, все владения тогда снова записали в государственную поместную собственность.

Ее величество императрица Елисавета Петровна, желая прослыть в просвещенной Европе правительницей справедливой и благодарной, щедро отмечала достижения иностранцев, служивших на пользу трону и России, и жаловала их привилегиями. Многие получили дворянские титулы, ордена, а пожелавшим остаться в России даровались поместья и усадьбы.

В 1750 году отставной вице-адмирал Рене Браамкамп получил по высочайшему распоряжению государыни императрицы дарственную грамоту на конфискованное поместье Митрофана Оболенского. Ему же был пожалован графский титул в России, поскольку это соответствовало его статусу в Голландии, зарегистрирован родовой герб и оказаны причитающиеся почести.

Судя по сохранившимся документам, отставной вице-адмирал Рене Браамкамп со своей семьей прожил в дарованной усадьбе двадцать один год, до конца 1771-го, а потом действительно покончил с собой, помешавшись рассудком, по свидетельствам очевидцев…

Первое страшное известие из архива, связанное с поместьем, как раз датировалось днем похорон дворянина Рене Браамкампа. Провести захоронение барина на кладбище не дозволили священники по причине его самоубийства, поэтому усопшего закопали в конце парка без церемоний и отпевания. По завершении ритуала все слуги из усадьбы вместе с крепостными крестьянами – на тот период всего двадцать восемь душ – зачем-то направились прямо в амбар и заживо там сгорели!

Подросток – свидетель, который опоздал за остальными, – видел своими глазами: как только ворота закрылись за вошедшими, тут же неведомая сила подняла в воздух толстый деревянный брус, после чего тот сам упал на металлические скобы, перекрыв выход из амбара. Деревянные ставни обоих окон на фасаде строения одновременно захлопнулись и заперлись снаружи на крючки. Два толстых бревна сами встали на дыбы и подперли ставни со двора. Сначала появились клубы дыма, а потом языки пламени рванулись ввысь со всех сторон. Мальчишка слышал вопли людей, отчаянный стук в ворота и в закрытые окна, метался рядом с амбаром, а потом жар от горевшего строения стал настолько сильным, что он вынужден был отбежать на несколько десятков метров. Крики и стоны постепенно стихли. Обе стены амбара сложились внутрь под упавшей крышей, которая продолжала полыхать… (Запись датирована 29 ноября 1771 года .)

Ганев читал дальше.

…Приехавший описывать имущество в имении чиновник с удовольствием выполнял свою работу, попивая французское вино из коллекции Браамкампа. Конечно же произвести опись за один день не удалось, поэтому он остался ночевать в спальне покойного вице-адмирала, не постеснявшись воспользоваться шелковым постельным бельем. Поздней ночью его разбудил звон корабельных склянок. Чиновник, недовольный шалостями и наглостью каких-то посторонних лиц, поднялся с кровати и прошелся по комнатам с целью найти звонивших озорников. Однако в доме никого не оказалось.

На дворе стояла тихая лунная ночь, и, несмотря на то что было довольно холодно, чиновник, закутавшись в халат, решил выйти на несколько минут, чтобы подышать свежим воздухом. Он отворил входную дверь и шагнул на террасу. Неожиданно его взгляд приковался к пруду напротив усадьбы, из которого поднялся большой черный корабль. На носу корабля стояла двухметровая фигура вице-адмирала в парадном мундире при всех орденах и регалиях. Он заметил чиновника и указал на него рукой в перчатке с белой манжетой. Корабль тут же развернулся и поплыл по воздуху в направлении усадьбы.

Через секунду оцепенения чиновник рванулся обратно в дом и закрыл за собой дверь. Но оказался не в помещении, а снаружи! Все комнаты в доме куда-то исчезли вместе с полом, потолком, имуществом и мебелью, а единственная дверь, та, которую он захлопнул за собой, была в стене, будто в театральной декорации. Перед ним расстилалось заснеженное поле, где-то вдали граничившее с березовой рощей.

Сильный удар судна о стену заставил чиновника отскочить. Стена-декорация разломилась на части, как кусок фанеры, и огромный корабль устремился на чиновника, повергнув его в бегство. Он бежал по заснеженному полю, шарахаясь из стороны в сторону, как заяц, удирающий от своры гончих, а корабль все время поворачивал за ним, меняя курс.

Гонка с преследованием продолжалась целую версту, пока наконец чиновник не рухнул ничком, совершенно лишившись сил и способности бороться за жизнь. В это же мгновение корабль растворился в воздухе… (Показания чиновника Е. Канецкого из дома для умалишенных датированы 13 декабря 1771 года.)

Ринат перелистывал документы.

Следующие источники относились ко времени Отечественной войны 1812 года.

Военный обоз из армии Наполеона с комплектом боеприпасов, видимо, сбился с пути, зачем-то свернув со Смоленской дороги на север, и, сделав невероятный крюк на местности, добрался к усадьбе Браамкампа.

Настроение в армии было приподнятым – русские войска недавно оставили город Смоленск. Французы не чувствовали никакого сопротивления. Они бесцеремонно разместились в комнатах усадьбы, рылись в ящиках столов и в шкафах, вытащили наружу всю оставшуюся утварь и пыльные вещи бывших владельцев.

По дому разносились смех, колкости в сторону российских военных и армейские шутки, пока наконец, выпив изрядное количество вина, все не угомонились. Солдаты устроились на ночлег на полу, прямо в прихожей, в помещении библиотеки и в кабинете, а офицеры заняли гостиную и спальни.

Ровно в полночь в столовой пробили напольные часы, которые уже более полувека стояли в неисправности. Многие отчетливо услышали их бой и оттого проснулись. После этого началась качка, будто при шторме на корабле. Комнаты затряслись и стали наклоняться то в одну, то в другую сторону, по полу покатились кружки, ружья и другие предметы. Хрустальные люстры раскачивались и со звоном бились о потолок.

Очнувшиеся французы старались ухватиться за что угодно, чтобы не упасть. Вскоре снаружи раздался свист штормового ветра и захлопали паруса. А еще через мгновение в дом хлынула вода. Она полилась из всех щелей внутрь помещений, из-под пола к потолку вырвались фонтаны воды, словно из огромных пробоин в трюме тонущего корабля. Вода текла по стенам и струями била из окон. Все комнаты очень быстро затопило, мебель всплыла вместе с распахнутыми переплетами старинных книг.

Снаружи усадьбы французы выставили караул, но часовой там заснул и проснулся только в тот момент, когда катастрофа в доме уже практически закончилась. Вода, заполнив все внутреннее пространство в усадьбе до самого потолка, продержалась там с десяток минут и неожиданно схлынула в никуда, обнажив хаос в помещениях дома и трупы утопленников.

Когда караульный ворвался в особняк, он был настолько сильно поражен увиденным, что стрелял по углам зала, пока до него не дошло, что никаких неприятелей вокруг нет. Изо рта его умерщвленных соратников ручьями текла морская вода. Трибунал, предприняв следствие по этому делу, констатировал смерть военных от утопления… (Документальное подтверждение событий, имевших место 8 июля 1812 года.)

Еще бумаги времен Отечественной войны.

…Громя французские полки, отступавшие по Смоленской дороге, казачьи отряды под командованием атамана Давыдова не оставляли французам ни шанса переломить ход войны в свою пользу. Александр I принял решение о том, чтобы преследовать войска Наполеона до самого Парижа и только там подписать капитуляцию противника.

В первой половине ноября, в преддверии бегства Бонапарта из России и конца французской армии, небольшой отряд гусар, заходя по большой дуге в тыл преследуемому неприятелю, непонятным образом очутился ближе к ночи в усадьбе Браамкампа. Гусары устроили там лихую попойку. Не в меру употребляя шампанское из обоза, брошенного французами, смешивая его с немецким шнапсом и русской брагой, гусары упились до потери пульса. Пьянка сопровождалась стрельбой в потолок, песнями и кромсанием мебели саблями. Они будто соревновались в кураже между собой, пока не повалились навзничь и не заснули в хмельном угаре.

Ночью снова появился таинственный корабль. Теперь он приблизился к усадьбе и развернулся к ней бортом. На борту открылись амбразуры, и оттуда выдвинулись дула пушек.

Прогремел первый залп корабельных орудий. Стены усадьбы рухнули, запахло горелым порохом и паленым мясом. Гусары, проснувшись от ударов артиллерии, выскакивали наружу в одних подштанниках и разбегались в разные стороны, протирая глаза кулаками, не понимая, что происходит.

Второй залп был несколько иным. Большинство орудий команда призрачного корабля зарядила картечью и палила по выбегавшим гусарам прямой наводкой. Крупные свинцовые пули рассыпа́лись веером. Расстояние между стрелявшим кораблем и живыми мишенями было совсем небольшим, и поэтому с каждым ударом картечи в воздух взлетали части тел вместе с разорванной одеждой и брызгами крови.

Оставшимся в живых, но раненым очевидцам никто не поверил, что стрельба велась из корабельных орудий. Однако и не признать тот факт, что неприятеля в тех краях нигде поблизости не должно было быть, следователи тоже не могли. Так и остался этот случай на бумаге как один из непонятных эпизодов Отечественной войны… (Показания очевидцев при допросе в военном трибунале 18 ноября 1812 года.)

Ринат Ганев с волнением выпил стакан воды и продолжил чтение.

…За пять лет до исторического восстания декабристов отставной подпоручик, общественный деятель, поэт и будущий активный член тайного Северного общества Кондратий Федорович Рылеев после женитьбы на дочери воронежского помещика Наталье Михайловне Тевяшевой перебрался на постоянное место жительства в Петербург.

Приобрести усадьбу под Петербургом Рылеев решил по настоянию жены. Имея связи с влиятельными людьми и среди петербургского дворянства еще со времени своего пребывания заседателем Уголовной палаты, Кондратий Федорович получил совет от своего приятеля присмотреться к усадьбе XVIII века, что когда-то принадлежала голландскому вице-адмиралу Рене Браамкампу, да так и осталась разрушенной и полусгоревшей.

Конечно, после визита в усадьбу Рылеев понял, что дом восстановлению не подлежит и что строить там придется все заново, но будучи страстным критиком крепостного права, он как раз не собирался покупать действующее поместье, а искал имение заброшенное, без крепостных крестьян, за свободу которых сам был готов бороться с самодержавием.

Оставив в развалинах дома своего камердинера на ночь в единственно уцелевшем флигеле, Рылеев отбыл в Петербург за женой и маленькой дочерью, чтобы привезти их в поместье и показать угодья.

На следующий день поездка не состоялась, и семья смогла выбраться за город лишь через пять дней.

Они долго искали камердинера, но ни в доме, ни в обозримом пространстве его не было. Кондратий Федорович даже подумал, что камердинер самостоятельно вернулся в Петербург или отправился в ближайшее имение для завязывания отношений с соседями. Был ясный теплый день, и семья решила прогуляться по окружавшему поместье парку, который разоренным не был и, если б не зарос так густо сорняковой травой, мог бы сгодиться для организации светской встречи или проведения пикника.

Камердинера нашли в самом конце аллеи повешенным на ветке очень высоко над землей. Его неожиданно углядела Наталья Михайловна, вскрикнула, прикрыла рот кружевным платочком и упала в обморок. Хорошо, что дочка оставалась с няней на берегу пруда и гулять вместе с родителями не пошла. Стресс для ребенка был бы слишком велик.

Тело камердинера трудно было снять с ветки на самой вершине дерева, и уж совсем непонятно было, как же его затащили так высоко, чтобы повесить. Рылеев послал кучера за помощью и велел сообщить о случившемся местному приставу.

Официальные лица прибыли только к вечеру, а семья Рылеевых постаралась сразу же уехать в Петербург, чтобы навсегда забыть о тягостном происшествии и об идее покупки этой усадьбы.

Сам Кондратий Федорович наблюдал процедуру снятия покойника с дерева и прочел записку, висевшую у него на шее. Об этом случае он никогда и никому не рассказывал, кроме следователей, проводивших дознание по указанию петербургского полицмейстера.

В записке было написано: «Повесить на рее за непристойное нарушение спокойствия и посягательства на чужую собственность. И обозначить господину, пославшему человека на смерть, что сам он подвергнется такой же участи неизбежно!» Рылееву сделалось не по себе от этой записки, но он предпочел не обсуждать ее ни с кем из своих близких и друзей.

В следующем году Кондратий Федорович Рылеев был арестован, осужден, а позже повешен на кронверке Петропавловской крепости в числе пяти декабристов, участников восстания на Сенатской площади в Петербурге, казненных по приговору суда… (Запись допроса К.Ф. Рылеева по делу смерти камердинера датирована 14 сентября 1824 года.)

Ринат прервался. Очень сохли губы. Он налил себе еще воды и открыл новую папку.

Документ времен Февральской революции в России.

…Войска под командованием генерал-майора Крымова Александра Михайловича, командира Особой Петроградской армии, созданной для подавления волнений в столице, находились в полной боевой готовности в окрестностях Петрограда.

На должность командующего армией генерала Крымова назначил лично доверявший ему генерал-лейтенант Корнилов. В августе 1917 года с целью подавления волнений в Петрограде Крымов получил приказ Корнилова занять город. Одна из частей правого фланга армии Крымова располагалась перед походом в районе поместья бывшего вице-адмирала флота Рене Браамкампа.

Однако планам Корнилова не суждено было сбыться. Двадцать шестого августа 1917 года приказом Керенского генерал-лейтенант был смещен с поста Главнокомандующего армией, которую возглавил сам министр-председатель Временного правительства Керенский. Корнилов был арестован и посажен в тюрьму в городе Быхове вместе с поддержавшими его генералами Деникиным, Марковым, Эрдели и другими.

Крымов покинул армию и сам отправился в Петербург, для того чтобы объясниться с правительством. Он намеревался представить свой анализ случившегося, но после встречи и конфиденциального разговора с Керенским застрелился у себя в квартире.

Оставшись фактически без высшего командования, военное формирование Особой Петроградской армии, стоявшее в районе разрушенной усадьбы, решило выдвинуться на юг, чтобы соединиться с основными частями. Их путь пролегал прямо через усадебный парк.

На подступах к поместью военные попали в сложнейшее положение. Вся земля вокруг развалин в считаные секунды превратилась в непроходимое болото. Люди, только что стоявшие на твердой почве, вместе со снаряжением, лошадьми, орудиями и лафетами пушек вдруг погрузились в трясину и не могли из нее выбраться. Судорожные попытки как-то спастись, ухватиться за что-нибудь, кончались неудачей. Они пробовали помогать друг другу, бросали концы ремней и протягивали руки, пока не поняли, что это бесполезно.

Все были заживо погребены в болоте, которое затянулось над головами солдат и офицеров, укрыв в своей топи сотни человеческих жизней… (Отчет из полицейского управления Петрограда от 30 августа 1917 года.)

Холодок страха пробежал по телу Рината после того, как он представил себе картину случившегося.

…Упоминание о первых попытках восстановления усадьбы датировалось 1924 годом. В России был разгар НЭПа. Поместье Браамкампа с целью строительства там жилого дома и мануфактуры было за солидную взятку куплено братьями Филипповыми, разбогатевшими на Урале за счет горнодобывающей артели и пожелавшими перенести часть дела поближе к цивилизации.

Старший брат, Пантелей Макарович, по принятому решению должен был оставаться на промыслах, а младший, Осип, направлялся на проживание в окрестности Ленинграда, чтобы наладить производство и торговлю для блага семьи и процветания рода. Оба брата приехали в город, чтобы осмотреться, наладить связи, прикупить недвижимости и решить вопросы с доставкой будущих товаров. Затратив немалые деньги, они заказали архитектору из бывших дворян проект реконструкции Голландской усадьбы, завезли туда много различного строительного материала и наняли рабочих для возведения жилых помещений и цехов «Мануфактуры братьев Пантелея и Осипа Филипповых». Будучи людьми активными и оборотистыми, они требовали того же со стороны нанятых по подряду строителей. Однако возникли проблемы, которых никто не мог предвидеть.

Потратив семь дней на разборку старых стен усадьбы и разметку фундамента под новый дом Филипповых, рабочие сложили в стороне кладку из старых кирпичей – авось пригодятся – и мусор на вывоз.

Проснувшись утром, они увидели, что за ночь все разобранные ими стены были кем-то восстановлены в первоначальном виде, а строительный мусор аккуратно разложен там, откуда днем его выгребли.

Как раз с инспекцией начала работ подъехал Осип Макарович. Он не поверил ни единому слову подрядчиков и был весьма недоволен темпами строительства. А трудяги, уже наслушавшись россказней о нечистой силе, обитавшей в усадьбе, были готовы дать деру с участка.

Видя обеспокоенные лица протрезвевших на целую неделю вперед рабочих, Осип Макарович смягчился в гневе и пообещал немедленно вызвать вооруженную охрану на объект. Согласился с тем, что работы будут вестись только днем до начала вечера, этой ночью стройку будет охранять сторож с берданкой, а рабочие могут уйти ночевать в соседнюю деревню сразу как стемнеет. Связавшись с братом в Ленинграде по телеграфу, который, к счастью, работал в уездном центре, Осип Макарович действительно вызвал охрану.

В первую ночь он сам остался сторожить имение с наганом в руке. Однако ничего не произошло. Днем рабочие спокойно разобрали старые стены, а на следующую ночь оставили сторожа. Тот заступил на дежурство в половине седьмого вечера и сдал объект в полном порядке к семи утра. Всю ночь сторож безмятежно проспал во флигеле, изрядно выпив самогону для храбрости и приятного засыпания.

К обеду третьего дня приехали вооруженные охранники. Они на всякий случай прихватили с собой не только трехлинейки со штыками, но и пулемет «Максим» с запасом патронов. Брат Пантелей подумал, что на Осипа «наехали» местные бандюки, и потому основательно подготовил группу отражения.

Узнав об истинной причине беспокойства, охранники даже расстроились, что не придется продемонстрировать свою доблесть нанимателям, а нужно всего лишь сторожить место от сумасшедших. В саму историю никто из прибывших не поверил – решили, что рабочие просто набивали себе цену, придумав эту байку.

И на четвертую ночь все обошлось. Осип Макарович был доволен ходом работ – трезвые строители спешили изо всех сил, чтобы закончить дело как можно быстрее и забыть навсегда тот утренний кошмар, который они давеча наблюдали. В итоге к концу четвертого дня площадка под новое строительство была практически расчищена и подготовлена.

Осип Макарович решил переночевать в имении в последний раз, а поутру отбыть в Ленинград, так как чувствовал: брат сильно нервничает. Насчет брата он оказался абсолютно прав – взволнованный Пантелей Макарович сам примчался на строительство, чтобы убедиться в полном здравии Осипа.

Они вместе посмеялись над шуткой, разыгранной рабочими пять дней назад, и ночевать решили прямо на месте, поставив палатку, так как, живя у себя на Урале, были приучены к походным условиям. Перед сном немного покуражились, даже постреляли по верхушкам дубов и по стаям ворон из пулемета, посидели у костра с охранниками и, умывшись прямо из пруда, завалились спать.

Ночью палатки братьев Филипповых и охраны одним рывком взметнулись в воздух и унеслись ввысь на неизвестное расстояние. Продрав глаза, все увидели на пруду черный корабль.

С палубы на берег сошел призрак в мундире вице-адмирала царского флота и медленно направился в их сторону, поражая трехаршинным ростом.

– Стой на месте. Будем стрелять! – заорали охранники.

Но призрак продолжал идти к ним. Сделав несколько предупредительных выстрелов в воздух, охрана открыла огонь по цели. Вначале палили из нескольких ружей на поражение, но поскольку это не дало никаких результатов, один из стрелявших плюхнулся на живот и начал хлестать гигантскую фигуру очередями из «Максима».

Чем ближе подходил к людям призрак, тем отчетливее было видно, как пули, выпущенные в его сторону, не долетая нескольких пядей, резко поворачивали, расходясь веером, словно рикошетили о невидимое препятствие.

Вице-адмирал стал размахивать в воздухе руками. От каждого его взмаха один из охранников взмывал вверх, с огромной скоростью отлетал на десяток метров и падал, ударяясь всем телом о ветки деревьев или оземь. Казалось, они разбивались насмерть.

Призрак приближался к братьям. Подойдя к Филипповым вплотную и не обращая внимания на их стрельбу из наганов практически в упор, он медленно поднял обе руки. Осип с Пантелеем, оторвавшись от земли, повисли в воздухе, дрыгая ногами и вопя от ужаса.

Продержав их несколько минут перед своим лицом с пустыми глазницами, он уронил братьев на землю. Осип и Пантелей, ощутив твердую почву под ногами, побежали прочь.

Призрак резким движением руки крест-накрест «перечеркнул» их стремительно удаляющиеся спины, отвернулся и побрел в сторону пруда. Бегущие сделали еще несколько шагов и рухнули замертво. У обоих, словно острым мечом, были рассечены брюшины от грудной клетки до паха, вывалились кишки и внутренности, разлилась по траве кровь. Они так и остались лежать на земле с выпученными от ужаса мертвыми глазами.

Рядом, спрятавшись в кустах, сидел дрожащий всем телом сторож, который беспрестанно молился и крестился. Он чудом остался жив и наблюдал, как сами по себе вновь возводились полуразрушенные стены усадьбы из выбитых кирпичей и раскрошившейся штукатурки… (Из показаний сторожа от 12 июля 1924 года.)

Следующим в папке оказался документ времен Второй мировой войны.

…Летом 1942 года во время блокады Ленинграда военная часть армии вермахта разместилась в окрестностях усадьбы Браамкампа. Гитлеровцы основательно обустроились на новом месте. Они вырыли окопы вокруг двора в несколько рядов, построили блиндаж, соорудили блокпосты, обложенные мешками с песком, и установили там пулеметы. Выставили артиллерийские орудия на случай попыток прорыва блокады. Была построена даже сторожевая вышка, на которой находился часовой.

От генератора тока к вышке протянули кабель, чтобы ночью там горел прожектор, освещая поле и подступы к укрепленному лагерю.

Флигель усадьбы, уцелевший в отличие от других бывших помещений дома, использовался как склад имущества, а офицерский состав предпочитал ночевать в блиндаже – на случай бомбежки русской авиации, маловероятной, но все же возможной.

Лагерь разворачивали в течение месяца, и все это время обходилось без особенных инцидентов. Были пресечены одна-две попытки прохода русских партизан в соседних лесах, но военную часть не беспокоили, и она существовала мирно под едва доносившийся сквозь ночную тишину со стороны Ленинграда гул бомбежек и артобстрелов.

Однажды утром немцы решили порыбачить в пруду, так как заметили там рыбу. Немецкий офицер бросил в пруд связку гранат, раздался взрыв, и кверху брюхом всплыли туши оглушенных карпов. Издав возгласы одобрения, солдаты, раздевшись, полезли в воду собирать улов. Довольные, они выкидывали рыбу на берег, а наиболее крупные экземпляры выволакивали и складывали в горку. Все предвкушали прекрасный обед с рыбным супом и котлетами, которые приготовит им армейский повар Ганс в походной кухне.

К вечеру действительно по лагерю разнесся запах ухи. Выстроившись в очередь с оловянными мисками в руках, немцы по одному подходили к Гансу, и тот щедро наливал им суп большим половником с изогнутой ручкой.

Рыбный обед подали и офицерам, которые съели его, закусывая овощами и консервированным гарниром, запивая шнапсом, под марши из стоявшего в углу граммофона.

Ночью началось что-то невообразимое. Со стороны пруда на немецкие укрепления двинулся черный корабль. Он приподнялся над землей на четверть метра и полетел на окопы, в которых безмятежно спали фашисты. Внизу у корабля был толстый деревянный киль, оканчивающийся огромным рулем, обитым железом. Врезавшись килем в окоп, корабль, словно тупым ножом, стал давить людей, превращая их в бесформенные куски мяса. Оставляя за собой кровавые борозды, он «разрезал» блиндаж с офицерами. Каждый раз, пролетев расстояние вдоль окопа, корабль разворачивался на месте и возвращался по тому же маршруту, как пикирующий бомбардировщик, уничтожающий с воздуха марширующие колонны.

По кораблю открыли огонь с блокпостов и с вышки. Но пули не наносили повреждений черному деревянному корпусу судна, обшивка которого превратилась в прочнейший мореный дуб от длительного нахождения под водой. Вскоре блокпосты были также раздавлены и впечатаны в землю.

Корабль подлетел к вышке. На палубе, оказавшейся вровень с платформой часового, возникла призрачная фигура в старинном вице-адмиральском мундире. Он вытянул руку в сторону часового, повел ладонью вниз, и, покорная этому движению, вышка вместе с солдатом начала уходить под землю. Через мгновение над ней, как крышка гроба, «захлопнулся» дерн.

Вокруг происходило нечто похожее. Земля стала затягиваться на глазах, как рана на теле вампира, хороня трупы и боеприпасы. Раненые, если таковые еще оставались, были погребены заживо. Через несколько минут на поверхности не осталось никаких следов от лагеря немцев, который только что бесшабашно существовал на этом месте.

Лишь один человек продолжал стоять на земле. Это был армейский повар Ганс. Рядом с ним нетронутой высилась походная кухня немцев, не успевшая еще остыть после позднего обеда. Ганс пребывал в шоковом состоянии, наблюдая за происходящим.

Вице-адмирал с высоты палубы своего корабля пальцем указал Гансу на походную кухню. Не сопротивляясь, повар стал разогревать плиту. Он поставил на огонь большую кастрюлю, в которой еще недавно варил уху, налил туда воды из бака и подбросил дров в топку печи. Ганс работал машинально, не отдавая себе отчета, что и зачем он делает. Призрак стоял на палубе и ждал.

Когда вода в кастрюле закипела, Ганс вдруг затряс головой, явно стараясь чему-то воспрепятствовать. Но это длилось только несколько мгновений. Бунт повара был подавлен извне. Он покорно поднялся к плите по маленькой лестнице, снял крышку с кастрюли и опустил в кипяток голову по самые плечи, словно кто-то с силой нагнул его, удерживая внутри бурлящей воды. Передернувшись всем телом несколько раз, Ганс перестал шевелиться – сварился заживо.

Вице-адмирал удовлетворенно кивнул. Корабль отплыл по воздуху к пруду и медленно погрузился на дно.

Наутро прибыл посыльный из соседнего расположения войск и застал эту страшную картину с разваренным поваром в густом бульоне из человеческой плоти…

Чудом выживший солдат, который вылез наружу из засыпанного окопа, стал единственным свидетелем страшного происшествия. (Из конфискованных архивов вермахта; запись сделана 17 июня 1942 года.)

Ужасы продолжались. Ринат добрался до документов последних лет с вырезками из ленинградской областной газеты и с фотографиями.

…Глава Ленинградской области подписал разрешение на приобретение Голландской усадьбы известным предпринимателем Марком Горюновым. Новый собственник и «новый русский» решил построить на этом месте гостевой дом с бассейном и мини-аквапарком, с банями на любой вкус, с дискотекой, маленьким кинотеатром, кегельбаном и частным подпольным казино для своих друзей.

В доме, по его замыслу, предусматривались пять-шесть спален и несколько залов для приемов, а вокруг – дополнительные постройки с архитектурными изысками. А именно: крытые корты, конюшня с манежем, псарня и беседки в стиле русского модерна, разбросанные по парку с садовым дизайном и скульптурами в духе то ли Версаля, то ли Лувра – Горюнов не помнил, как там, у французов, это называется…

На пруду было решено построить плавучий ресторан и еще баню с купанием в зимнее время прямо в ледяной воде, а на соседнем с имением участке, выкупленном у совхоза, разбить газон и сделать поле для игры в гольф, дополненное зданием гольф-клуба, разумеется.

Проект разработали австрийские зодчие из города Шабац, который находится почему-то в Сербии. Но это не важно. Главным для Марка было то, что проект иностранный. Воплощение иностранного проекта тянуло на шестьдесят лимонов зелеными, что вполне устраивало заказчика и даже тешило его самолюбие.

На объект заехали по-серьезному: толпа гастарбайтеров с вагончиками для жилья, двумя огромными бульдозерами американской фирмы «Катерпиллер» и двумя экскаваторами японской фирмы «Гулливер», а также с малогабаритной электростанцией, компрессорами с отбойными молотками и прочей техникой.

Два новеньких самосвала, взятых в лизинг, были готовы немедленно приступить к вывозу мусора в соседний овраг, который предполагалось заполнить доверху, а потом просто заровнять бульдозером.

Марк Горюнов, чтобы не отрываться от коллектива и самому иногда наблюдать за строительством, прикупил себе новенький трейлер с биотуалетом, всеми удобствами, кроватью «кингсайз», домашним кинотеатром и джакузи. Поставил его в тенистой аллее напротив остатков усадьбы Браамкампа и с радостью устроился на первый ночлег на территории своей новой земельной собственности.

Горюнов засыпал с мыслями о новоселье, которое он обязательно закатит этак дня на четыре подряд, пригласив всю городскую элиту Петербурга, а может, и страны. Новоселье будут вести Собчак и Галкин, сколько бы ни запросили. Придется позвать парочку мировых звезд: Пола Маккартни и Лайзу Минелли, а может, и Мадонна удовольствуется двумя-тремя миллионами долларов за визит и одну песню…

Ночь прошла тихо и незаметно. Утром Марка разбудили встревоженные крики рабочих со двора. Пришлось подняться, накинуть халат и выглянуть из трейлера. Первое, что он увидел, были бегающие во все стороны гастарбайтеры, размахивающие руками и кричащие на смешанных языках от молдавско-русского до турецко-сербского.

Вскоре Марк рассмотрел и саму причину, которая повергла его персонал в такую панику: вся техника и завезенное оборудование были перевернуты вверх дном. «Катерпиллеры» беспомощно сверкали своими гусеницами, направленными в небо в свете восходящего солнца; стрелы экскаваторов, стоящих на крышах своих кабин, зарылись в землю по самые ковши; поставленные на попа подстанция и компрессор были накрыты кузовами лежащих на них самосвалов.

В центре двора, прямо напротив усадьбы, покоился на собственной крыше навороченный тюннинговый «Мерседес-Брабус», который по спецзаказу был доставлен Марку прямо с завода в Германии. Даже представить было трудно, какой надо обладать силой и специальным подъемным оборудованием, чтобы такое совершить, да еще тихо – так, что никто не услышал даже звука в безмолвии ночи.

Поохав и пообсуждав увиденное, рабочие начали думать, как все это вернуть в прежнее, нормальное положение. Кто-то предложил срочно вызвать подъемный кран, который и в самом деле добрался в усадьбу из города к полудню. Огромным напряжением крана, рабочих со вспомогательными бревнами и нервов удалось перевернуть один «катерпиллер», а дальше уже можно было действовать с его помощью, закрепляя тросы на бортах самосвалов, выкапывая ковши экскаваторов из земли и оттаскивая оборудование в сторону. Машина хозяина со слегка помятой крышей тоже вновь была поставлена на колеса, но вся красота «Мерседеса-Брабуса» была утеряна по причине появившихся на нем царапин. Марку пришлось всерьез задуматься о срочном приобретении новой машины. То есть он уже попал на деньги!

К вечеру все было приведено в порядок. Разгоряченные за день рабочие решили выставить на ночь вахту для наблюдения за хулиганами, чтобы больше не допустить такого хамства со стороны местного населения. Марк Горюнов обзвонился всем своим знакомым по мобильнику, рассказывая невероятную историю и спрашивая советов.

Будучи человеком весьма осторожным, он укатил в город и обещал поутру вернуться с вооруженной охраной, чтобы раз и навсегда отбить у вандалов желание так издеваться над честными олигархами.

Марк сдержал обещание и на следующий день был на объекте к девяти часам утра. Картина, увиденная им, сильно напоминала вчерашнее зрелище. Вся техника опять была перевернута вверх тормашками, но теперь надо было вытаскивать в том числе и самоходный подъемный кран, который закопался со своей стрелой в землю на целых два метра. А его трейлер – безобразие! – был закинут на дерево, на мощный вековой дуб, и красовался там, как звезда на макушке новогодней елки.

Горюнов привез с собой трех громил, вооруженных пистолетами и АКМ. Они недоверчиво осматривали пейзаж, отпуская насмешки, и цокали языком, дотрагиваясь до техники, находившейся в таком идиотском положении. Опять весь день ушел на водворение техники обратно «на колеса». Вечером все рабочие почему-то отпросились ночевать в соседние села.

Конечно же уехал в Петербург и сам Горюнов, уже полный сомнений в правильности принятого решения насчет покупки имения. Он прокручивал в голове варианты его перепродажи, пусть и с потерей денег, и думал, кому его можно быстренько всучить.

Три человека с автоматами расположились в разных местах по периметру усадьбы. Один сидел в трейлере Горюнова, другой заселился в сохранившийся флигель, а третий, чтобы созерцать всю территорию с высоты, устроился на том самом дубе, с которого сняли трейлер.

Все трое были вооружены и экипированы. Для ведения секретных переговоров у них были рации, в ушах – миниатюрные гарнитуры с микродинамиками и с микрофонами у ртов. Представители частного охранного агентства были одеты в камуфляжные костюмы, а их лица измазаны черной краской для конспирации и устрашения противника.

Все началось около трех часов ночи. К этому времени они устали от «секретных переговоров» между собой и не то чтобы уснули, но сильно задремали на своих местах.

Все трое очнулись уже в полете. Они вылетели из своих укрытий и поплыли по воздуху ногами вперед в сторону пруда.

Там их ждал корабль вместе с жутко выглядевшей командой, состоящей из набора полутрупов в рваной и грязной одежде. Среди этого сброда выделялись полутрупы в мундирах наполеоновской армии, в гусарских ментиках и даже в военной форме гитлеровской Германии. На капитанском мостике стоял грузный мужчина, взирая на происходящее пустыми глазницами, зияющими в черепе с остатками мертвой кожи и плоти.

Находясь в полном оцепенении, трое охранников плавно опустились на палубу, и их сразу подхватили костлявые руки полутрупов. Они запеленали их тела, как мумии, в парусиновые саваны, оставив открытыми только лица. Капитан беззвучно читал какую-то речь с листа бумаги, а все будто бы слушали его и кивали одобрительно черепами. Когда он закончил чтение, матросы начали зашивать саваны над лицами завернутых в них людей, превращая их в парусиновые коконы.

Закончив работу, они выбросили три кокона с людьми за борт. Так во все времена по морскому кодексу избавлялись от трупов на борту во время боевых рейдов флота.

Двое охранников утонули сразу. Одному же из них, когда он попал в воду, удалось распутаться и всплыть. Как только его голова показалась на поверхности водоема, корабль стал пытаться его раздавить. Он разворачивался над головой спасшегося мученика, но тот умудрялся всякий раз нырнуть или увернуться и снова появлялся на поверхности, истошно крича и умоляя о помощи.

И тогда за борт полетели пушечные ядра и другие тяжелые предметы. Их бросали с разных сторон, пытаясь угодить в голову пловца. Вот в очередной раз ядро грохнулось всего в нескольких сантиметрах от него, подняв в воздух сноп брызг. В другой раз его задело по голове толстой балкой, сброшенной с палубы. А в третий раз в миллиметрах от плывущего упал огромный якорь с куском грохочущей цепи. Несчастному в конце концов удалось доплыть до берега, залезть в осоку и скрыться в камышах. Он пролежал в воде без движения до самого утра, вслушиваясь в каждый всплеск и шорох, ожидая собственной казни…

Утром приехали рабочие, вернулся и Горюнов. Вся техника опять была перевернута; мало того – экскаваторы, бульдозеры, самосвалы и злосчастный подъемный кран вместе с компрессором и генератором электричества были скручены, как мокрые полотенца, когда их выжимают! Неведомая сила перекрутила технику вокруг оси, придав ей причудливые формы и, конечно, полностью выведя из строя, превратив в металлолом.

Особенно страшно смотрелись вагончики строителей и трейлер Горюнова, которые напоминали фигурные восковые свечи, скрученные по спирали, так как не лежали на крышах, а были поставлены «на попа» и торчали из земли…

(Запись и фотографии сделаны 10 августа 2005 года.)

Глава четвертая

Разбудите во мне совесть

Силой, правдой и строкой,

Кровь – заслуженная горесть —

Пролилась на мостовой.

1

Ринат дочитал документы, закрыл папку, тяжело вздохнул и машинально набрал номер телефона. – Привет, Ань! Как дела?.. Какой у меня голос?.. Есть причина. Я узнал такое, с ума сойти!.. В архиве, где ж еще… Что ты! По телефону нельзя! Короче, покупать имение – опасно для жизни!.. Конкретно? Последний из тех, кто владел усадьбой достаточно долго, повесился еще в восемнадцатом веке, и после него там жить никто не смог! Он был голландец, вице-адмирал Браамкамп. Потому усадьбу местные называют Голландской. – Ты сказал Браамкамп?! – Анна разговаривала с мужем из Хельсинки, где только что закончила беседу с адвокатами ныряльщиков и вышла в приемную их конторы. – Так вот послушай меня! Фамилия коллекционера, у которого Екатерина выкупила картины, тоже Браамкамп! Представляешь, все сходится! Это же здорово! – Настолько здорово, что хуже некуда, – нервно пробормотал Ринат.

– А в каком году хозяин повесился? – не обратила внимания на его реплику Анна.

– В тысяча семьсот семьдесят первом.

– Видишь! И «Фрау Мария» затонула тогда же! Ты можешь выяснить, почему он покончил с собой?

– Как ты себе это представляешь? На тот свет к нему смотаться?

– Ладно, сама узнаю. Там хоть написано, как он это сделал?

– Нормально, на люстре. Кстати, в том самом флигеле, где мы ночевали.

– Не сомневаюсь! Поэтому привидение там и появляется.

– Не только там, Ань! От историй об этой усадьбе можно поседеть за пять минут. Когда приедешь?

– Вылетаю в восемь. Встречай! Ты с риелтором разговаривал?

– Нет. И не буду!

– Это невежливо. Перенеси встречу на завтра.

– Ань, там такое написано!

– Ты же не веришь в привидения. Чего волнуешься?

– Если ты мне доверяешь, обещай прочитать документы перед встречей с риелтором. Хорошо?

– Конечно, доверяю! Только с призраком я договорюсь, вот увидишь!

– Обещай прочитать документы!

– Хорошо. Пока не изучу твои бумаги – подписывать ничего не будем. Назначь встречу на завтра! Целую!

Анна взглянула на часы – только половина третьего, еще уйма времени, которое надо с пользой занять. Она вышла из адвокатской конторы с видом человека, принявшего решение.

Вскоре Анна подъехала на такси к маленькому частному аэродрому. В офисе поговорила сначала с девушкой за стойкой, а потом напрямую с пилотом. Он разложил перед ней карту, на которой Анна указала пальцем на место в Финском заливе. Вначале летчик отрицательно качал головой, но в конце концов согласился.

Еще через некоторое время они поднялись в воздух на маленьком одномоторном самолете и взяли курс на юго-запад – к архипелагу Аландских островов.

Анна сидела рядом с пилотом, в ее наушниках звучала классическая музыка, заглушая шум мотора. Через полчаса они были над островами. Пилот сверился с координатами и указал на воду. Анна, быстро достав портативную камеру, сделала несколько снимков. Самолет начал кружить над местом, где покоился на дне драгоценный корабль «Фрау Мария», ожидавший внимания почти двести сорок лет. Пассажирка что-то попросила у летчика. Он, поколебавшись, сделал еще один круг и начал снижаться. Они пролетели у самой морской поверхности. Анна вглядывалась в мутную воду под самолетом, но внизу было невозможно что-либо различить – от волн отражался солнечный свет, и его яркие блики слепили глаза.

Самолет вновь набрал высоту, Анна достала из сумки футляр с темными очками и надела их. Пилот завертел головой – мол, снижаться больше не буду, – но пассажирка опять убедила его сделать еще один круг. И когда самолет на небольшой высоте совершал очередной вираж, пролетев над островом, Анна вдруг увидела! Она даже вздрогнула, когда внезапно через толщу воды отчетливо разглядела старинный корабль.

Тот стоял на дне вертикально, на киле, и две его мачты устремлялись вверх. Вокруг можно было различить обломки такелажа. Оторвавшиеся во время крушения реи и штаги – длинные шесты от парусов, – одним концом примыкали к бортам корабля, а другим упирались в каменистое дно. Постройки на корме судна, где когда-то находились жилые помещения, капитанская рубка и каюты, были разбиты штормом. От крыши остались только поперечные балки.

Корабль «Фрау Мария» на дне

На палубе виднелись квадратные люки и дыры в нескольких местах вдоль бортов. Но в основном настил палубы сохранился.

Летчик коснулся плеча Анны, и видение сразу же исчезло. Она растерянно кивнула пилоту, самолет развернулся и направился в сторону берега.

Полет закончился в Международном аэропорту Хельсинки. Пассажирка расплатилась с летчиком и скрылась в здании аэропорта.

Посадка на рейс до Санкт-Петербурга уже началась. Пройдя таможню, Анна вошла в салон пассажирского лайнера. Она двигалась по узкому проходу к своему месту, когда кто-то сзади произнес:

– Простите, девушка! Это не вы уронили? – Профессионально улыбающаяся стюардесса протянула Анне журнал, который подняла с пола раскрытым на одной из страниц в середине.

Какое совпадение! На развороте был изображен старинный двухмачтовый корабль с белоснежными парусами – очевидно, реклама агентства путешествий…

– Спасибо! – сказала Анна. – Да, это мой журнал. Мой!

Она села у иллюминатора, выглянула наружу и, улыбнувшись, произнесла полушепотом:

– Я обязательно найду тебя, «Фрау Мария». Я найду тебя, Анна Белль!
2
Анна Белль остановилась как вкопанная. Она отчетливо расслышала сквозь уличный шум слова: «Я обязательно найду тебя, „Фрау Мария“. Я найду тебя, Анна Белль!»

Девочка огляделась по сторонам, но рядом никого не было. Две фразы были сказаны на русском языке, который сложно было услышать в Амстердаме в 1765 году. Она не сомневалась лишь в одном: кто-то произнес ее имя. Но больше ничего странного не произошло.

Прислушиваясь к городскому шуму, Анна Белль пошла дальше. Амстердам жил своей повседневной жизнью портового города. По его каналам хаотично двигались лодки и суденышки покрупнее. Докеры выгружали товары, упакованные в тюки и коробки. Прямо от стен домов, стоявших вдоль набережной, выдвигались специальные поворачивающиеся балки с маленькими блоками, которые горожане использовали в качестве подъемных кранов, чтобы прямо из лодок подтягивать поклажу на верхние этажи. Пахло сыростью, иногда тянуло зловонием от сливавшихся в каналы нечистот.

Жители неспешно прогуливались по набережным, обходя стороной грузы, зависшие над головами, и повозки, едва разъезжавшиеся друг с другом при встречном движении.

Девочка догнала мать у поворота к дому, они вместе вошли в особняк Геррита Браамкампа.

– Почему ты отстала? – строго спросила Джейн у дочери.

– Я слушала улицу, – уклончиво ответила она.

Геррит встретил их очень приветливо.

– Nou, als je Amsterdam? [22] – поинтересовался он.

– Gewoon een geweldige stad! Ik heb het gemist in Rusland! [23] – воскликнула Джейн.

Разговор и далее продолжался на голландском.

– А как город показался вам, барышня? – спросил Геррит у Анны Белль.

– Я много знаю о нем из книг и видела на гравюрах. Но в действительности он гораздо больше и суетливей!

– Суетливей! Как верно подмечено, Анна Белль! Суетливей, чем другие. Это действительно Амстердам!

Геррит не скрывал своего удовольствия. Он жалел, что его любимая супруга не дожила до этого счастливого момента, и мысленно делился с ней радостью от общения с близкими людьми. Возможно, кто-то считал ошибкой его одиночество, но Геррит знал: это временно. Совсем ненадолго, пока он жив сам. Несравнимо с вечностью любви!

Смысл жизни господина Браамкампа сосредоточился вокруг его знаменитой коллекции. Геррит выкупал картины у тех, кому они доставались по наследству или иным случайным образом. Такие собственники, как правило, обращались с шедеврами недолжным образом, а он, знаток и ценитель, приводил полотна в порядок, заказывал для них красивые рамы. Он понимал, что совершает благое дело, собирая произведения искусства, приобретая у бедных картины, сохраняя их, чтобы человечество веками могло любоваться плодами художественного творчества. Именно так и формулировал для себя Геррит цель своей жизни.

Джейн погостила у дяди несколько дней. Она поняла: дочери будет хорошо с двоюродным дедушкой. Восторженный взгляд Анны Белль и не покидавшая ее лицо улыбка казались залогом будущей радостной жизни в Амстердаме. Джейн не боялась оставить дочь и была готова продолжить путь.

Она обняла Анну Белль. Слезы сами покатились по щекам.

– Матушка, не плачь! Мне здесь очень хорошо. Ты выздоровеешь и быстро ко мне приедешь!

– Конечно, моя девочка! Я скоро вернусь!

– А путь твой будет легким и быстрым…

– Jane, die u zal voldoen aan de in Napels Leopold. Ik stuurde hem een bericht van twee maanden geleden, – вмешался Геррит, сглаживая тяжесть момента прощания. – Zeg hem dat dit! [24]

Они перешли на голландский язык.

– Если это деньги, то совершенно ни к чему! У меня есть…

– Это не деньги, Джейн. Это мое участие и спокойствие. Я их даю не для тебя, а для себя самого. Пожалуйста, не обижай старика отказом.

Джейн обняла и поцеловала дядю Геррита.

– Спасибо. Я спокойна, что Анна Белль остается с вами. – Она печально посмотрела на свою десятилетнюю дочь, затем достала из саквояжа сверток, перевязанный лентой, и сказала по-русски: – Вот, это тебе маленький подарок!

Девочка с любопытством развернула ткань и увидела небольшую картину, написанную маслом на деревянной дощечке, в которую сзади были вставлены две клиновидные распорки. Это был образ Мадонны с младенцем на руках, скопированный одним из учеников Рафаэля.

Рафаэль Санти. «Мадонна Конестабиле»
– Если что-то случится, непременно возвращайся к дедушке в Россию!

– Что ты, матушка, ничего не случится!

– Запомни это, пожалуйста, он тебя очень ждет. Всегда. Прощай!

Кучер взмахнул кнутом, присвистнул и обрушил удар кожаных ремней на лошадиные крупы. Экипаж со скрипом тронулся в путь и вскоре скрылся за поворотом.

Анна Белль, вернувшись в свою комнату, установила материнский подарок на секретере.
– А путь твой будет легким и быстрым, мама! – повторила девочка, глядя на Мадонну с младенцем, читающую Евангелие. – Мамочка…
На следующий день Геррит Браамкамп после завтрака направился в библиотеку. Там постоял, с обожанием рассматривая свои любимые картины на стене, не занятой книжными полками, подошел к глубокому креслу у окна и опустился в него; рядом на маленьком столике лежала раскрытая книга.

Он погрузился в чтение.

В библиотеку вошла Анна Белль.

– Geachte heer! Ik wil sdalt u een andere suggestie, [25]  – серьезно сказала девочка.

– Да, моя дорогая? – тотчас отложил книгу Браамкамп.

– Мне кажется, надо не просто записывать в каталог названия картин и имена художников, но еще заносить туда детали…

– Это как же, Анна Белль?

– Например, сделать отдельные списки натюрмортов, пейзажей, портретов. Пейзажи можно разделить на деревенские, городские и морские, а портреты – на мужские, женские, детские и групповые.

– Интересно…
– И еще. У вас в доме не все картины развешаны на стенах, некоторые стоят в рамах или без них сложены на полу. Наверное, трудно отыскать многие экспонаты коллекции…
– Только для посторонних, Анна Белль, – улыбнулся Браамкамп. – Я знаю, где находятся все мои драгоценные экспонаты и всегда могу их найти.

– Конечно, дорогой дедушка Геррит, я не предлагаю менять их местами. Хорошо бы начертить схему дома и во всех помещениях цифрами пометить местонахождение полотен. А потом эти цифры проставить в списках картин – тогда их можно будет сразу же отыскать в доме.

– Замечательно, Анна Белль! И ты сама сможешь это проделать?

– С радостью, дедушка! С радостью!

Анна Белль с большим энтузиазмом взялась за обработку картотеки. Она ходила по комнатам и развешивала на картинах картонные таблички с номерами. В руке у нее была печать, которую по ее настоянию Геррит заказал у гравировщика. Надпись на латыни гласила: «Heiredium teres adorn vita» – «Наследие прекрасного украшает жизнь» – и далее на голландском: «Из коллекции графа Геррита Браамкампа».

Кроме экслибриса, был изготовлен штамп с трафаретом, который Анна Белль заполняла отдельно для каждой картины. Она записывала название, имя художника, дату создания, год приобретения, жанр, краткую историю покупки картины, добавляла комментарий дедушки и номер. Прямоугольные картонки с этими сведениями Анна Белль складывала в коробки, которые, опять же специально, Геррит заказал для картотеки.

Девочка самостоятельно вычертила на большом листе бумаги план особняка, проставила на плане номера картин, и стало понятно, где они находятся в доме. Кроме того, все данные Анна Белль аккуратно заносила в тетради, которых набралась целая пачка. Они содержали списки картин, составленные по разным признакам: от жанра до года написания и сюжета.

– Когда ты закончишь работу, мы можем перевесить картины и поменять их местами по твоим рекомендациям, Анна Белль, – предложил Геррит Браамкамп, перелистывая очередной журнал и поражаясь усердию внучки.

– Нет, дедушка Геррит! Они уже привыкли к своим местам и к соседям. Это может отразиться на их настроении, – серьезно отвечала Анна Белль.

Девочка росла. Каждый раз, когда в зеркалах появлялось ее отражение, было видно, как она взрослеет. Черты лица менялись, постепенно исчезла детская припухлость щек, тело приобретало женственные формы. Действительно, в этот период времени – между одиннадцатью и пятнадцатью годами – дети быстро превращаются в подростков, просто на глазах. То же происходило и с Анной Белль.

Незаметно летело время. Удивительные метаморфозы отражались не только в зеркале. Ее портрет в медальоне, подаренном дедушкой Рене, тоже менялся. Анна Белль редко открывала золотую крышечку, но всякий раз поражалась увиденному чуду. Лицо на рисунке взрослело вместе с ней. Словно ее отражение, пойманное зеркалом, затем перемещалось в медальон.

На городской площади Амстердама перед Рождеством из красивых цветов выкладывали цифры приближающегося нового года. Анна Белль часто проходила по этой площади, когда отправлялась на уроки рисования и по поручениям дедушки в гости к художникам, чтобы проверить исполнение заказа или отнести деньги. Совсем недавно она видела там выложенные цифры – 1767. Ей скоро должно было исполниться двенадцать лет…

Однажды, выполнив очередное поручение, Анна Белль заглянула в библиотеку, где любил проводить время Геррит Браамкамп.

– Я только что от господина Франса ван дер Мина, дедушка Геррит! Как вы просили, я все ему передала.

– И что же он?

– Благодарил, жаловался на отсутствие денег и предложил написать ваш портрет, если вы согласитесь ему позировать.

– Вот еще! Терпеть не могу позировать художникам. Да и разве с меня можно писать портреты? Даже при его мастерстве я буду выглядеть ужасно! Мне надо подумать.

– Я так ему и ответила, дедушка.

– А он?

– Сказал, что в городе подорожали соль и табак.

– Ага! Это означает, что очередная картина нам обойдется дороже, Анна Белль. Но что я могу сделать, если этот господин ван дер Мин – гениальный портретист? Давай-ка взглянем еще разок на его работы, а потом решим, готовы ли мы принять его новые условия.

Анна Белль вслед за дедушкой вошла в гостиную, где висел портрет молодой женщины в роскошном серебристом платье с белыми манжетами, отороченными мехом горностая. Грациозность, с которой она держала в руке фарфоровую чашечку на блюдце, выдавала в ней особу утонченную и следящую за модой.

– Как ты думаешь, Анна Белль, что она пьет: чай, кофе или шоколад? – спросил Геррит.

– Вы хотите это узнать? – серьезно уточнила девочка.

– Мне хочется знать твое мнение. Картина написана больше десяти лет назад. Я думаю, что и сам маэстро ван дер Мин уже не вспомнит!

– Мне кажется, что это не шоколад. Вон на столике серебряный кувшин – очевидно, с горячей водой для чая или с кофе. Значит, в чашке не шоколад.

– Интересная догадка, Анна Белль!

– А как зовут эту женщину, известно?

– Да. Это портрет госпожи Мехтельд Мюльман, супруги известного негоцианта Яна Прангера. А вот, пожалуйста, он сам.

Франс ван дер Мин. «Портрет госпожи Мюльман, жены Яна Прангера»
Я выкупил оба портрета, после того как заказчику они не понравились и он отказался заплатить. Ян Прангер на холсте был написан во весь рост. Импозантный господин в красном сюртуке поверх длинного жилета, расшитого по золотой парче красивыми узорами в голубых и синих тонах. На голове – седой парик и треугольная шляпа. – Видишь вензель «GWC» на скатерти, рядом с его левой ногой? – произнес Геррит. – Это название чартерной голландской компании, возившей торговые грузы в Вест-Индию – «Geoctrooieerde Westindische Compagnie». Господин Ян Прангер был директором этой компании и возомнил о себе невесть что! Только взгляни на него – ну никак не меньше величия, чем у барона какого-нибудь или даже члена королевской семьи! – Очень важный, – с улыбкой согласилась Анна Белль. – А его черный слуга с зонтиком совершенно замечательный! – Верно! А знаешь, почему господин Прангер отказался купить свой портрет? – Почему? – Посмотри внимательно: на его плечах пудра, рассыпавшаяся после того, как он неаккуратно напудрил свой парик! Видишь? – Так ведь это можно было закрасить! – рассмеялась Анна Белль. – Ну да! Попробуй сказать господину ван дер Мину, что на его законченной картине надо еще что-то закрасить или подрисовать! Маэстро знает себе цену – он наверняка не согласился, поэтому был таким раздраженным, когда я покупал у него эти портреты! – Я на минутку, дедушка! – проговорила Анна Белль и вернулась к портрету госпожи Мюльман. Геррит ушел вперед, качая головой и бормоча на ходу: – Как же! Так я и буду ему позировать! В мои-то годы! Тоже мне Рембрандт нашелся! Анна Белль между тем всмотрелась в женский портрет, и порыв ветра перенес ее прямо в комнату к супруге господина Прангера. Там витал аромат кофе.

– Извините меня, госпожа Мюльман, за вторжение! – присела в реверансе девочка. – Я Анна Белль, внучатая племянница Геррита Браамкампа. Мой дедушка просто хотел узнать, что вы пьете.

– Ужасную пакость! – вздохнула молодая женщина. – Мой муж привез этот напиток – кофе – из Вест-Индии и настаивает на том, чтобы все его пили! Он считает, что пить кофе теперь станет ужасно модно в Европе. А честно сказать, это такая несусветная горечь, просто гадость! Хотите попробовать?

– После ваших слов – не очень! – засмеялась Анна Белль.

Она вновь оказалась в гостиной особняка Браамкампа, а мадам Мехтельд Мюльман застыла на картине с чашечкой кофе в руке.

Анна Белль, сияющая и разгоряченная, вбежала в кабинет.

– Дедушка, дедушка, – прощебетала она, – госпожа пила кофе!

– Это ты… а, о портрете? Я тоже подумал – кофе. Вся Европа теперь пьет кофе по утрам! Господин Прангер другое пить жене не позволит.

– Мне не очень удобно это говорить, но господин ван дер Мин еще кое-что предложил…

– Что же?

– Он предложил написать мой портрет, – смущенно произнесла Анна Белль, – и просил передать вам, что в этом случае о цене можно не беспокоиться. Он будет согласен на ту цену, которую предложит господин Браамкамп.

– Вот мошенник! – возмутился Геррит. – Он же прекрасно понимает, что я не пожалею денег за портрет любимой внучки. Ну что за время наступило! Даже творцы опустились до уровня базарных торгашей…

– Что же ему ответить?

– А ты разве не поняла? Я согласен!

Анна Белль подошла к окну в библиотеке и распахнула его настежь…
3
На улице Амстердама дворник подметал мостовую. Острые крыши прижатых боками домов отражались в воде красной и серой черепицей; цветники на подоконниках, под ними торговые ряды с развешанным товаром – все это расположилось по выложенным из камня берегам каналов с горбатыми мостами и шлюзами, с лодками и яхтами на воде. А над каналами и домами в центре города возвышался грандиозный собор с золоченым куполом. Только он оставался неподвижным, а все вокруг замелькало и ускорилось в городе Амстердаме. Зеленые кроны деревьев неожиданно желтели, оголяясь под листопадом, покачивали голыми ветвями и через несколько секунд снова покрывались листвой.

Время летело невероятно быстро по направлению к вечности.

На знакомой площади осенними цветами только что опять выложили новую дату: 1770 год.

Анна Белль, проветрив комнаты, закрыла до этого настежь распахнутое окно. Очень скоро ей исполнится пятнадцать.

Детское пухлощекое личико на портрете в медальоне приобрело утонченный овал пятнадцатилетней девушки, взгляд стал более осмысленным, в нем уже нельзя было скрыть пытливый ум и проницательность.

Анна Белль вошла в свою комнату, посмотрела мельком на секретер и вздрогнула. Что-то привлекло ее внимание на картине, подаренной матерью. Неужели кровь?! Из глаз Мадонны по лицу и шее текли две тонкие струйки темно-красного цвета.

Анна Белль задохнулась от горя.

– Мама! Мамочка! – всхлипнула она и бросилась искать Геррита Браамкампа. – Дедушка… мама, моя мама умерла… – тихо произнесла девушка, найдя его в библиотеке.

– Что ты, Анна Белль, упаси Бог! Был гонец из Италии? Откуда ты можешь знать?..

Он не успел договорить – внучка в этот момент потеряла сознание и упала на ковер.

– Сюда! – закричал Геррит, и вбежавшие слуги склонились над Анной Белль.

К ее лбу приложили мокрый платок, дворецкий поднял ее на руки, отнес в спальню. Полежав немного, Анна Белль пришла в себя.

Взволнованный Геррит Браамкамп сидел рядом и вглядывался в белое как холст лицо внучки. Она открыла глаза, которые сразу же наполнились слезами.

– Анна Белль, маленькая моя, что случилось? Мы только на прошлой неделе получили письмо от Джейн. Ты сама читала. Там написано, что все идет хорошо. Матушка очень скучает по тебе и собирается приехать.

Девушка села на кровати, посмотрела на Геррита и чуть слышно произнесла:

– Пойдемте со мной, я покажу…

Они прошли к дальней части коридора и приблизились к страшной картине художника Питера Брейгеля Старшего «Триумф смерти».
Анна Белль очень боялась этой картины и почти никогда не входила в эту часть дома. Геррит взволнованно шел за внучкой, переживая за ее рассудок. Он не верил в предчувствия – как девочка могла узнать о смерти матери?

Конечно, Джейн не появлялась в Амстердаме уже больше четырех лет, и это говорило о многом. Ей никак не удавалось вылечиться в Неаполе. Однако в письмах племянница никогда не жаловалась и всегда писала о хорошем самочувствии. Вот только протестовала, если Геррит спрашивал разрешения для Анны Белль поехать в Италию, чтобы ее навестить…

Питер Брейгель Старший. «Триумф смерти»

Анна Белль стояла перед картиной в белой ночной рубашке и босиком. Она указала Герриту на правый нижний угол полотна, твердо заявила:

– Вон там мама!

И, пристально рассмотрев ту часть картины, куда нацелился палец Анны Белль, Геррит Браамкамп остановился взглядом на фигуре женщины в красном платье и черной накидке на голове. Скелет, олицетворявший смерть, держал ее за талию, а она пыталась вырваться из его костистых рук. Напротив за тремя крышками гробов с крестами находилась огромная толпа других скелетов, наблюдавшая за этой сценой пустыми глазницами черепов. Ужас, присутствовавший в этом шедевре Брейгеля, был почти осязаемым. Торжество смерти вновь коснулось семьи Анны Белль.

В изображении этой бедной женщины Геррит узнал свою любимую племянницу – Джейн Ростовцеву-Браамкамп!

– Иллюзия! Этого не может быть! Завтра же продам эту картину. Ее давно просит Берлинский музей. Анна Белль, надо подождать известий из Италии…

– Мамы… больше нет, – с горечью в голосе сказала девушка и ушла в свою комнату.

Депеша о смерти Джейн пришла через неделю. Геррит распечатал письмо у порога. В нем сообщалось о том, что здоровье племянницы ухудшалось весь последний год. Она была помещена в частную туберкулезную клинику на острове Капри. Хотя несколько раз состояние Джейн выправлялось и казалось, что организм справится с недугом, затем наступало резкое ухудшение. Туберкулез перешел в открытую форму. Она потеряла слишком много крови и не выдержала сражения с недугом. Сначала перестали работать легкие, потом остановилось сердце…

Геррит оторвался от чтения письма и обернулся. На самом верху парадной лестницы тихо стояла Анна Белль – смотрела ему в спину, все понимая без слов. Она не стала ничего спрашивать и молча удалилась к себе.

Тело Джейн доставили в Амстердам. Оно прибыло на телеге в накрытом черной тканью гробу, обложенное льдом, который меняли в пути. О тяжелой утрате сообщили отцу Джейн – Рене Браамкампу в поместье под Санкт-Петербургом. Он прислал свои соболезнования и требование, чтобы Анна Белль немедленно возвращалась в Россию…

Потом были похороны Джейн.

Анна Белль в траурной одежде и Геррит в черном костюме шли за гробом. За ними теснилась непонятная толпа из малознакомых людей.

Пришли несколько художников, чтобы поддержать своего благодетеля. Был священник с крестом в руке. Кладбищенские служители засыпали могилу. Потом в особняке Геррита состоялись молчаливые поминки за упокой племянницы…

На следующий день Геррит Браамкамп вышел из дома, сел в повозку и куда-то направился. Он проехал по улице, миновал площадь, на которой по поверхности небольшого искусственного холма была выложена надпись из живых цветов: 1770 год.

Здесь Геррит схватился за сердце, сильно побледнел и упал на бок…

Анна Белль бросилась вниз по лестнице за человеком, принесшим неприятное известие: с дедушкой Герритом стало плохо прямо в повозке. Выбежавшие из дома слуги вместе с кучером занесли господина Браамкампа в его спальню на руках и уложили в кровать.

Он не дышал. Обессиленная рука свесилась с ложа до пола, глаза закатились, и вместо зрачков виднелись только фарфорово поблескивающие белки. Из уголка рта вытекала струйка белой пены, лицо сливалось с белизной подушки, губы посинели.

Все поняли, что случилось: Геррит Браамкамп скончался.

Анна Белль посмотрела на испуганных домочадцев и вдруг приказала:

– Всем немедленно выйти из комнаты!

Они никогда еще не слышали такой властности в голосе девушки. Тон, которым была произнесена эта фраза, не давал возможности противиться, оставалось только подчиниться. Послали за доктором. Дворецкий напряженно вслушивался в безмолвие за запертыми дверями хозяйской спальни, горничная Марта стояла рядом, прикрывая платком рот, стараясь не заплакать. Дворник и кучер переминались с ноги на ногу чуть поодаль, у лестницы. Шли минуты ожидания. Двери вновь распахнулись. Анна Белль, раскрасневшаяся, дрожа всем телом, переступила порог комнаты. Она отстранилась от возможных расспросов нетерпеливым жестом и поспешила к себе в будуар. Когда в спальню заглянули слуги, они были потрясены. Геррит Браамкамп лежал на кровати с открытыми глазами. Приглашенный доктор осмотрел больного, вышел из спальни и высказал свое заключение:

– Ему нужен покой. Был сердечный приступ. Последствия могут быть тяжелыми. Пусть отлежится в постели не менее одной недели. Постарайтесь его не волновать и выполнять все просьбы. Я буду приходить раз в два дня. Если…

– Что? – напряженно спросила Анна Белль, неслышно появившаяся за его спиной.

– Если я понадоблюсь, присылайте за мной в любое время суток. Во-первых, возраст, во-вторых, излишний вес и малоподвижный образ жизни… Следите, чтобы он вовремя принимал лекарства. Есть еще одна странность…

– Какая?

– У больного не прослушивается пульс! Понимаете, вообще! Может быть, он настолько слаб, что даже в стетоскоп не слышно биения сердца…

– Это не страшно… – то ли вопросительно, то ли утвердительно произнесла Анна Белль и попрощалась с доктором.

Когда входные двери за ним затворились, девушка вернулась в спальню к Герриту.

– Доктор сказал, что вам нельзя волноваться, а нам нельзя отказывать ни в одной вашей просьбе, – сообщила Анна Белль с улыбкой.

– Я не капризный, девочка моя. Но одна просьба все же есть… – Геррит рассматривал внучку. Он так полюбил ее за эти годы… Какой же она стала красавицей! Как жалко, что ему недолго осталось видеть это юное прекрасное лицо, слышать добрый голос, чувствовать запах молодости и ощущать ее любящий взгляд. Придется ей действительно возвращаться в Россию, она не сможет здесь жить одна… – Дорогая моя Анна Белль! Я скоро покину этот мир…

– Что вы, дедушка!

– Подожди, послушай меня. Я понимаю, что моя коллекция пойдет с молотка. Ее невозможно будет содержать после моей смерти. Я бы хотел, чтобы долгие годы моей работы не пропали даром…

– Дедушка, я не хочу об этом слышать…

– Анна Белль! Доктор велел тебе выполнять мои просьбы? Вот и послушай, о чем я тебя попрошу. Всем известно, что российская императрица Екатерина Вторая интересуется живописью. Надо сообщить в Россию о моих картинах. Тебе все равно придется туда вернуться. Я хочу, чтобы хоть часть коллекции была с тобой в одной стране.

– Не понимаю, что я могу сделать…

– Сначала я хотел написать об этом брату. Но ты знаешь своего деда – он всегда непредсказуем в поступках. Лучше найди в Амстердаме посланника из российской миссии. Зная о страсти своей императрицы к искусствам, он обязательно сообщит ее величеству о моем собрании.

– Хорошо, дедушка, – кивнула Анна Белль. – Только вы все это зря придумали. Доктор сказал, что после нескольких дней отдыха вы сможете вернуться к нормальной жизни. Я свяжусь с русским посланником, а вы пообещайте мне поправиться. Договорились?

Геррит улыбнулся…
4
Анна Белль понятия не имела, как найти в Амстердаме русского посланника. Но, проходя давеча мимо причалов, она видела корабль под российским трехцветным флагом и потому на следующий день направилась в порт.

Этим кораблем оказался учебный трехмачтовый фрегат «Надежда», построенный по личному указу Екатерины II на верфи Главного Адмиралтейства в Санкт-Петербурге в 1765 году.

Помимо собственного экипажа, на его борту находились еще двадцать пять кадетов для обучения морскому делу. Корабль был в первом дальнем плавании. Раньше он ходил исключительно в Финском заливе, но в этот раз пришел в Амстердам.

Анна Белль сообщила вахтенному, что хочет поговорить с капитаном. Дневальный с недоверием ее осмотрел с ног до головы, но, видимо, ее русская речь возымела свое действие, и он позволил ей пройти на мостик. Капитан оказался занятым. Он мельком посмотрел в сторону незнакомой девицы и, склонившись над бумагами, разложенными на корабельном столе, продолжил разговор с офицерами, не удостоив ее вниманием.

– Господин капитан, разрешите представиться: я внучка вице-адмирала Рене Браамкампа!

– Того самого? – обернулся капитан.

– Да! Мой дедушка заслуженный морской офицер.

Анна Белль знала, что имя дедушки было широко известно в российском флоте, а здесь, в Амстердаме, он обладал славой легендарного флотоводца, сражавшегося в англо-голландско-русском альянсе.

Капитан отложил все дела, выслушал гостью и поручил мичману препроводить ее в российское представительство по морским делам – это была единственная дипломатическая миссия России в Амстердаме (российское посольство располагалось в городе Гаага, с тех пор как его учредил сам Петр Великий в 1714 году, и занималось в основном торговыми делами). Они с мичманом пошли вдоль канала в сторону здания, где размещалось представительство.

Вдруг что-то необъяснимое стало происходить с Анной Белль! С каждым шагом ей становилось все труднее дышать. Сердце сильно забилось в груди, щеки и уши пылали. Она даже остановилась, чтобы перевести дыхание, не понимая, что с ней творится.

– Вам плохо, барышня? – забеспокоился мичман, видя, как Анна Белль еле идет по мостовой.

– Я не знаю… Одну минутку, пожалуйста… – Девушка с большим напряжением преодолевала оторопь – ее захватила боязнь какой-то грядущей неизвестности. Она изо всех сил старалась отвлечься и не поддаваться слабости. Ей было неудобно перед мичманом, и она, превозмогая дрожь, попыталась даже улыбнуться, когда они подходили к дверям российской миссии. Посмотрев на эти двери, Анна Белль поняла: именно там, за ними, должно произойти что-то очень важное, неожиданное и непостижимое…

За дверями оказалась лестница, ведущая в приемную.

Мичман извинился перед барышней, еще раз справился о ее здоровье, сослался на срочные дела и ушел.

На трясущихся ногах Анна Белль поднялась по лестнице в просторный холл, и одновременно с ней из дверей напротив туда вошел ОН.

Его появление сразу же как рукой сняло тягучее волнение. Он улыбнулся девушке сияющей улыбкой. Ах! Как это прекрасно, когда мгновенно в небытие исчезает страх! Тяжесть улетучивается, а тело и душа вновь обретают свободу движения, спокойствие и чувство полета.

Анна Белль поняла, что неосознанно ждала этого чудесного мгновения. К ней подошел статный молодой человек в мундире камергера. Темно-зеленый камзол с красными манжетами был вышит золотистой нитью. Такой же нитью был украшен стоячий воротник, из-за которого виднелась батистовая манишка с алмазной заколкой. На алой ленте, охватывающей шею, висел сияющий орден Святой Анны. Это был крест из темно-красного атласа на ажурной золотой подложке с вензелями и тонко выписанным изображением святой Анны – матери Богородицы – на эмали в центре. Через плечо поверх мундира у камергера была перекинута голубая шелковая лента с муаром, на которой красовался орден Святого Александра Невского: восьмиконечная звезда с двумя перекрещенными мечами и с надписью вокруг эмалевой вставки с вензелем: «За труды и отечество». Молодой человек был обут в белые ботфорты из тончайшей кожи с черным низом. На боку висела шпага в белых костяных ножнах с золотыми эфесом и рукояткой. Это сочетание цветов – темно-зеленого, красного, белого и золотого – придавало мундиру и его владельцу особенный, торжественный, даже блистательный вид. Глядя в глаза Анне Белль, он произнес:

– Laat ik onszelf: earl Andrei Petrovich Shuvalov. Hoe kan je helpen? [26]

– Анна Белль Браамкамп… Но, ваша светлость, мы можем разговаривать по-русски, – сказала девушка, наслаждаясь его видом и этой неожиданной легкостью, сменившей недавнее гнетущее чувство страха.

– Как чудесно! Об этом я и мечтать не мог! Мой голландский все еще ужасен! – бесхитростно заулыбался граф. – Что же привело вас сюда, мадемуазель Браамкамп?

– Мне надобно встретиться с российским представителем по очень важном делу, – сказала Анна Белль совсем по-взрослому.

– Если дело у вас такое важное, вам очень повезло! Здесь как раз находится посол ее величества в Нидерландах, князь Дмитрий Алексеевич Голицын. Мы можем зайти к нему вместе, – снова улыбнулся граф. – Если, конечно, дело ваше не составляет страшной тайны и вы позволите мне вас сопровождать, – добавил он с нарочитой серьезностью.

– Никакая это не тайна… Мне даже легче будет с ним общаться, если вы будете рядом!

«Ой, что же это я такое говорю! – мысленно спохватилась Анна Белль. – Наверное, это очень неприлично так говорить с совершенно незнакомым господином!»

– Вы такая… непосредственная… Я ценю вашу искренность, мадемуазель! – весело сказал Андрей Петрович, мгновенно развеяв ощущение неловкости, возникшее у Анны Белль.

Они вошли в кабинет. Их встретил мужчина лет сорока с шелковой алой лентой через плечо и тоже с орденами на шее и в петлице. Он галантно представился Анне Белль, предложил гостям сесть, и девушка с волнением стала рассказывать князю Голицыну о коллекции картин дедушки Геррита и о его намерениях. Пока она говорила, граф Андрей Петрович Шувалов не сводил с нее глаз. Он смотрел на ее губы, шею, каштановые волосы, заколотые на затылке черепаховым гребнем. Он любовался ее грудью, на расстоянии ощущал аромат белоснежной кожи в скромном декольте. Он не мог наглядеться на красивую линию плеч и на тонкие руки в белых кружевных перчатках, обтянувших длинные аристократические пальцы…

– Нам, безусловно, известно о доблести, явленной вице-адмиралом Браамкампом, вашим дедушкой, в Гренгамском сражении! Предложение его брата заслуживает внимания. Хорошо, что вы к нам пришли именно сегодня! Пожалуй, я знаю, через кого можно будет сообщить ее императорскому величеству о коллекции картин и желании графа Браамкампа. Я, как и все в Голландии, слышал о его собрании живописи и сам давно хотел нанести вам визит! – Посол многозначительно посмотрел на графа Шувалова.

– Спасибо! – радостно воскликнула Анна Белль. – Ваше сиятельство, я с удовольствием обрадую дедушку Геррита!

– Мы искренне желаем ему выздоровления.

– Ему станет гораздо легче, когда он узнает, что судьба его коллекции решается так, как ему хотелось, – сказала Анна Белль.

– Несомненно. Вы упомянули, мадемуазель, что есть полное описание картин и сведений о художниках?

– Да, я сама занималась составлением картотеки.

– Это будет хорошим подспорьем в разговоре с ее величеством. Граф, прошу вас лично заняться этим делом, – обратился посол к Шувалову.

– Ваше сиятельство, я давно понял ход ваших мыслей. Для меня будет честью лично участвовать в этой благородной миссии и доложить государыне императрице о предложении господина Браамкампа.

Его сиятельство Андрей Петрович Шувалов, как и посол ее величества, появился в Амстердаме случайно, проездом из Парижа в Санкт-Петербург. Анна Белль даже не подозревала, как ей повезло встретить человека, приближенного ко двору! Все совпало, случилось в этот день. Ни позже, ни раньше такой встречи не могло произойти.

Андрей Петрович был сыном покойного графа Петра Ивановича Шувалова, прославленного военачальника и знаменитого государственного деятеля. Еще в молодости Петр Иванович служил камер-пажом при высочайшем дворе Петра I, а потом камер-юнкером при великой княжне Елисавете Петровне и карьерой своей был во многом обязан жене Мавре Егоровне – матери Андрея Петровича, пользовавшейся особым доверием и покровительством цесаревны. Был пожалован имением с деревнями в Лифляндии, графским достоинством Российской империи, землями и крестьянами в Парголове под Санкт-Петербургом, а далее и чином генерал-адъютанта. Продвигаясь по гражданской табели о рангах, граф Петр Шувалов стал конференц-министром в правительстве Елисаветы Петровны. Эта должность открыла у Петра Ивановича незаурядные коммерческие способности. Он реализовал проект по выпуску медных денег в России, за что получил право «раздавать из оных за малые проценты несколько миллионов рублей дворянам и купцам».

Будучи ребенком в такой обеспеченной и влиятельной семье, Андрей Петрович, родившийся в 1744 году, фактически рос и воспитывался при царском дворе. Мальчик с малолетства проявлял себя талантливым и усердным во всех приложениях. Один из членов Российской академии наук, Пьер-Луи Леруа, даже оставил свои научные занятия исключительно ради воспитания молодого графа Шувалова. Именно Леруа привил своему воспитаннику вкус к поэзии и в дальнейшем на протяжении всей своей жизни Андрей Петрович писал великолепные стихи по-французски. В возрасте шести лет мальчик был произведен в вахмистры Лейб-гвардии конного полка, в неполных четырнадцать – в поручики и отправлен во Францию с чрезвычайным послом графом Бестужевым-Рюминым. Через четыре года службы, проявив себя с наилучшей стороны, Андрей Петрович в возрасте семнадцати лет, находясь уже в звании камер-юнкера, получил от императрицы королевы Венгеро-Богемской портрет ее, украшенный бриллиантами, и в 1761 году был пожалован действительным камергером.

Юноша отличался гибким, дипломатическим складом ума, и вскоре ему представился шанс проявить свои способности на деле. При царствующем Петре III в России возникла сложная дворцовая ситуация, которая впоследствии разрешилась переворотом, приведшим к власти Екатерину II. Приближенные влиятельные особы заняли позицию в поддержку императора Петра III, против притязаний Екатерины на российский престол. Когда же переворот произошел, многие из них оказались в оппозиции к власти новой императрицы. Среди них были представители известных фамилий, которые, не смирившись, столкнулись с репрессиями, потеряли чины и регалии, а то и подверглись ссылке. В немилость попали и родственники молодого графа Андрея Шувалова, в первую очередь его любимый дядя Иван Иванович Шувалов. В отличие от них, Андрей Петрович умудрился, оставаясь в числе преданных лиц при дворе Петра III, попасть в самое близкое окружение Екатерины II. А случилось это так.

После воцарения великой императрицы 8 декабря 1763 года граф Андрей Шувалов в возрасте девятнадцати лет был направлен представителем императорского двора во Францию, и во время этой поездки ему удалось познакомиться с Вольтером. Шувалов набрался смелости и прочел ему свои стихи, за что был удостоен длительной и благосклонной беседы с философом. С этого времени Андрей Петрович состоял в регулярной переписке с Вольтером и часто посылал ему свои новые произведения. Когда в 1766 году Шувалов возвратился в Россию, он получил аудиенцию императрицы и тут же вручил ей личное письмо от Вольтера, которого Екатерина II боготворила. Авторитет молодого графа в глазах государыни возрос. Она немедленно представила его к награде, и в том же году он стал кавалером ордена Святой Анны. Андрею Петровичу тогда едва исполнилось двадцать два года…

Особое расположение императрицы позволило графу Шувалову оказаться в числе избранных особ, приглашенных к сопровождению ее величества в путешествии по Волге в 1767 году. После поездки, в Москве, Андрею Петровичу передали личное поручение Екатерины II участвовать в заседаниях Уложенной комиссии с приказанием наблюдать за составлением «дневных записок».

Отдавая дань литературному таланту Андрея Шувалова, Екатерина II распорядилась о включении графа в состав еще одной комиссии, принимавшей решения о награждении денежными суммами авторов лучших переводов на русский язык выдающихся иностранных сочинений. С этого же года Шувалов получил высокую должность директора ассигнационных банков и стал автором записки к ее величеству, послужившей основанием объединения ассигнационных банков в один Заемный банк России. Чуть позже граф состоял уже сенатором и членом Комиссии о строении городов Санкт-Петербурга и Москвы, а также был избран членом Вольного экономического общества…

Анна Белль даже не подозревала, как ей повезло с этой встречей и какой великий человек стоял перед ней в блистательном мундире!

Она попрощалась с послом и вместе с графом Шуваловым вышла из кабинета, а потом из помещения миссии.

– Простите меня за излишнюю смелость, мадемуазель… но поскольку я почетный член Петербургской академии художеств, может быть, до отъезда мне будет дозволено посетить ваш дом и посмотреть на прекрасную коллекцию собственными глазами? – поинтересовался граф.

– Надо спросить разрешения у дедушки Геррита, – ответила Анна Белль. – Конечно, всю эту красоту надо видеть. Разве можно почувствовать живопись в словах? Она, как музыка, застывшая на мгновение, которое на самом деле называется бессмертием. Дедушка, конечно, согласится, чтобы вы к нам пришли, ваше сиятельство, – закончила девушка.

Она смотрела в глаза Шувалову, и ей казалось, что они знакомы тысячу лет. Не искушенная любовью, готовая распрощаться с детством, она впитывала в себя осязаемые частицы влечения из нематериального мира, перелетающие к ней от молодого графа прямо в сердце. Это было ощущение одновременно тревоги и блаженства, она ждала этого чувства и неосознанно предвидела случившееся, воспринимая все как долгожданный Божий дар.

Глядя на Анну Белль, Шувалов любовался ее красотой и свежестью. Когда она улыбалась, появлялись две очаровательные ямочки на щеках и лучезарно сияли глаза. Двадцатисемилетнего графа начинало одолевать бесконтрольное влечение к шестнадцатилетней девочке, такой непосредственной и прекрасной…

Андрей Петрович вызвался проводить Анну Белль. Они вместе отправились по улицам весеннего Амстердама в долгий путь к дому Геррита Браамкампа. Анна Белль рассказывала Андрею Петровичу о коллекции, о жизни великих художников, а он говорил о странствиях и выдающихся людях, с которыми ему довелось встречаться: о Ломоносове, Вольтере, Гельвеции, Лагарпе и Мармонтеле. Они шагали дальше вдоль каналов. Временами на мгновение их взгляды пересекались, и от этого нежное тепло разливалось по щекам Анны Белль. Она протянула Шувалову на прощание руку, которую он поцеловал.

– Как же вы, мадемуазель, сообщите мне ответ графа Браамкампа?

– Не знаю, ваше сиятельство.

– Есть только один способ. Нам обязательно надо завтра увидеться.

Анна Белль мгновенно покраснела.

– Я буду ждать вас в два часа дня у Аудекерк, у Старой церкви. Под часами у колокольни, – продолжал граф.

– Вы назначили мне свидание? – простодушно спросила Анна Белль.

– Только если вы согласны, – ответил Андрей Петрович и тоже немного смутился.

Девушка не знала, как себя вести дальше, поэтому молчала.

– Конечно, это деловая встреча, – поспешно заговорил Шувалов, немного испугавшись ее реакции – он решил, что за молчанием последует отказ. – Можно увидеться в другое время и в другом месте, если вам не подходит. Просто Старая церковь – очень важное место для Амстердама. И потом, мне ведь надо как-то узнать ответ господина Геррита Браамкампа…

Анна Белль вдруг нашлась, что спросить:

– Почему эта церковь – важное место, ваша светлость?

– Когда-то церковная башня служила ориентиром для всех моряков, приплывавших сюда. Как маяк для сбившихся с пути кораблей…

– Я приду! – выпалила Анна Белль и, не оборачиваясь, побежала к дверям своего дома.

Она ворвалась в холл и, не чувствуя под собой ног, вспорхнула по мраморной лестнице, бросилась в будуар и упала лицом на подушку. Уши ее горели, а сердце колотилось так, словно пыталось выскочить из груди. Анна Белль перевернулась на спину, ее лицо озарила улыбка, ей показалось, будто она парит в воздухе, не ощущая мягкой перины. Девушка закрыла глаза и принялась подробно изучать сквозь опущенные веки лицо Андрея Петровича. От этой смелости ее уши запылали сильнее, а ее все больше захватывало трепетное чувство, сотканное из неловкости и счастья.

Открыв глаза, Анна Белль сначала не поверила самой себе: куда бы она ни посмотрела, всюду появлялись цветы. По потолку ее спальни вдруг пополз вьюн, на котором раскрывались необычно большие соцветия из огромных бутонов. Они покрыли живыми гирляндами полог ее кровати, оконную раму и подоконник. Было забавно наблюдать, как вся комната превращается в благоухающий волшебный сад, как розы, тюльпаны и лилии вырастают из комода, а зеркала трельяжа обрамляются лозой с колокольчиками и незабудками. На картинных рамах тоже распустились красивые цветы. И Анна Белль подумала – почему картины всегда заковывают в золоченые деревянные рамы? Нужно сплетать венки и вставлять в них шедевры художников!

Все цвело и радовалось вместе с девушкой. Она никогда не испытывала ничего подобного и не могла предположить, что такое вообще бывает.

Весенний воздух, наполненный ароматом цветов, криками чаек и щебетанием ласточек, звенел весельем на площадях и улицах Амстердама, солнце играло бликами на глади каналов, церковные шпили блестели золотом, мельницы ловили свежий ветер своими лопастями. И вдруг над крышами домов, прорываясь сквозь городской шум, раздался нарастающий гул моторов. Высоко в небе, отсвечивая серебряными крыльями, летел аэробус, то скрываясь, то вновь появляясь в разрывах кучевых облаков…
5
Воздушный лайнер сделал круг и зашел на посадку. Через окна здания аэровокзала Пулково было видно, как шасси коснулись посадочной полосы и самолет поехал по бетону, снижая скорость приземления. Ринат встречал Анну у выхода в толпе петербуржцев. Супруги обнялись, расцеловались; Анна была очень довольна поездкой и тем, что муж подарил ей букетик осенних цветов.

– Как ты без меня, милый? – с улыбкой спросила она по пути к припаркованной машине.

– Тут мно-ого чего выяснилось… – протянул Ринат. – Не поверишь…

Они уселись в автомобиль. Анна, ни минуты не поколебавшись, заняла место водителя. Некоторое время оба молчали, но, когда миновали шлагбаум на выезде из аэропорта, Ринат не выдержал:

– Ань! То, что я вычитал в архиве, невозможно пересказать!

– А вкратце?

– Вкратце не получится – слишком много… э-э…

– Чего?

– Трупов, дорогая моя. Смертей при невыясненных обстоятельствах. Судя по всему, мы с тобой выжили по чистой случайности, побывав в усадьбе.

– Чепуха. Вот в это я точно не поверю.

– Теперь мы поменялись местами. Ты не веришь, а мне приходится. Не буду рассказывать – прочтешь сама.

– Конечно, милый. У меня тоже масса впечатлений. Обсудим?

– В любом порядке, Анна. Только об усадьбе больше не говорим. Мое мнение – туда соваться нельзя.

– Рыбу не поймал?

– Как раз поймал! Она тоже сыграла роль!

– Заинтриговал, дорогой!

Анна взглянула в зеркало заднего вида и увидела черный «Мерседес-600» с полностью затемненными стеклами, который следовал за ними. У милицейского поста он повторил за седаном Анны все действия до мелочей: сбросил скорость, потом прибавил и держался в «хвосте», соблюдая строгую дистанцию. С первого взгляда Анна не придала этому значения.

– Все же расскажи хоть чуть-чуть, Ри! – нетерпеливо попросила она.

– С какого века начать? У меня голова до сих пор кругом идет…

– С самого начала.

– Хорошо. При Петре Первом имение было передано одному типу – Семену Обрезкову. Субъект вроде наших «новых русских» отхватил титул дворянина за работу на строительстве Зимнего дворца, землю получил на халяву. Потом, как бывает с «новыми русскими», проворовался, и у него все конфисковали.

– История нашего государства идет по кругу…

– Конфискат попал в руки Волконского…

– Того самого, из «Войны и мира»?

– Нет, вру – Оболенского. Холопа князя. Я раньше не знал, что крепостные все как один носили фамилии тех господ, которым принадлежали: Оболенские, Шереметевы. Типа им задают вопрос: «Вы чьи ж такие будете?» А они в ответ: «Мы Оболенские». Понимаешь?

– Интересно. Значит, половина нынешних «новых дворян», которые щеголяют громкими фамилиями, родом из крепостных! А я-то думала, чего же это у них на мордах ни признака благородства? Понятно. Давай дальше… – Анна опять обратила внимание на черный «мерседес» в зеркале заднего вида. Включила поворотник и перестроилась в правую полосу. Автомобиль на «хвосте» повторил то же самое. Тогда Анна вырулила обратно на левую полосу и сразу же прибавила скорость. Черный преследователь бросился за ней…

– Так вот, Митрошка Оболенский, как часто бывает именно с холопами, втерся в доверие к самому Меншикову и стал у него шестеркой на побегушках. За это получил бабки на строительство, конфискованную у Обрезкова землю и приказ обустроить гнездышко для секретных попоек. Кстати, фамилия светлейшего князя была не Меньшиков, как теперь все говорят, а именно Меншиков, без мягкого знака…

Анна, слушая мужа, теперь периодически поглядывала на «мерседес», не отстававший от них…

– Ри, прости, пожалуйста, – перебила она. – За нами, кажется, «хвост»…

– Чего? – недоверчиво переспросил Ринат.

– Сейчас еще раз проверю…

Она резко свернула вправо, будто решила припарковаться на обочине. Преследователь вильнул за ней… Когда Анна, притормозив до момента остановки, вдруг набрала скорость и снова рванулась через несколько полос влево, черный «мерседес» совершил аналогичный маневр.

– Ты права, – подтвердил Ринат.

Впереди показался поворот на проселочную дорогу, и Ринат предложил Анне туда свернуть. Их седан метнулся к правой полосе и почти без торможения повернул. За ним проследовал «хвост», и обе машины, поднимая клубы пыли, понеслись вперед.

– Тут недалеко растворный цех моих приятелей, – сказал Ринат, – там уйдем…

Действительно, через несколько сотен метров показалась производственная территория, обнесенная забором со шлагбаумом на въезде. За ней виднелся транспортный узел, где огромные цементовозы стояли в очереди на погрузку у башен с раствором, из которых через воронки внизу бетон закачивался в емкости.

Шлагбаум был открыт, и седан, не сбавляя скорости, вкатился на производственную территорию, а затем, маневрируя между грузовиками и кучами мусора, выехал на другую дорогу позади промышленной зоны.

Анна взглянула в зеркало заднего вида – погони не было. Эта дорога на задворках предприятия выводила к шоссе, переходящему дальше в Московский проспект Санкт-Петербурга. Они снова выехали на прямой путь к городу и убедились, что за ними никто не следует.

– Ты номер запомнила? – спросил Ринат.

– Нет, – ответила Анна и добавила: – Но у нас есть шанс еще раз на него посмотреть.

Сзади, будто из ниоткуда, возник черный «мерседес» преследователей.

– Что будем делать, Ри? Это связано с твоим бизнесом?

– Нет. Сейчас не дикие девяностые. Такой наглости уже нет.

– Кто же они?

– Я почему-то уверен, что это связано с проклятой усадьбой, – вздохнул Ринат.
– Ладно. В городе я от них оторвусь, – уверенно заявила Анна.

Они въехали в Санкт-Петербург, миновали площадь у начала проспекта, унеслись к центру города. Анна вела машину в третьем ряду, вдоль трамвайных путей, и вдруг привычным маневром пересекла встречную полосу перед носом других водителей и нырнула в переулок. «Хвост» увязался за ней. Из переулка Анна вырулила вправо, через несколько десятков метров влево и снова вправо. Черный «мерседес» не отставал. Он приблизился почти вплотную к их седану и повторял за Анной все манипуляции. Она хорошо ориентировалась в городе. Проехав еще несколько сотен метров, заложила крутой вираж под арку дома, пронеслась по проходному двору и, развернувшись в нем на девяносто градусов, выскочила на соседнюю улицу. Там, не задерживаясь ни на минуту, скрылась под аркой другого дома…

Черный «мерседес», зарулив во двор, в нерешительности остановился. Водитель преследователей раздумывал: поворачивать направо или проехать двор насквозь. И вдруг его автомобиль разделился на два совершенно одинаковых, с теми же номерами. Один из них свернул вправо, а другой прибавил скорость, проехал через двор, выскочил в переулок и двинулся по нему дальше…

Анна удовлетворенно посмотрела в зеркало заднего вида. Кажется, удалось. Она выехала из очередного двора, спокойно добралась до пересечения переулка с улицей… и невольно вздрогнула. Там на обочине у светофора, поджидая их машину, стоял тот самый черный «мерин», мигая лампочками.

– Вот же сволочь какая! – в сердцах проговорила Анна. – Как нас пасет!

– Наверное, поставили жучки, – сделал робкое предположение Ринат. – Пеленгуют локатором… Оставь его, Ань, пусть едет за нами. Чего нам скрывать?

– Ага! Пусть сначала догонит! – пробормотала Анна и утопила педаль газа.

Она понеслась по улицам так, как делала это всегда, опаздывая на встречи и вечеринки. Ее седан с визгом покрышек пролетал перед встречным транспортом и проскакивал «под носом» у трамваев. Беспрестанно сигналя, включив дальний свет, Анна в миллиметрах объезжала препятствия, проносилась мимо пешеходов, обдавая их пылью и ветром. Ринат, не ожидавший от жены такого лихачества, вжался в пассажирское сиденье, только охая и ойкая на виражах.

Вскоре они буквально протиснулись во двор какого-то особняка и уперлись бампером в стену, но Анна так, что опять взвизгнули покрышки, задним ходом въехала в соседний двор через внутреннюю арку и только после этого выскочила из других ворот на улицу.

Там из-за угла показались преследователи…

Анна остановилась у тротуара. Черный «мерседес» как ни в чем не бывало припарковался метрах в десяти от них.

– Сходи-ка поговори с ними! – раздраженно бросила Анна. – Только монтировку возьми.

Ринат вышел из машины. Жена наблюдала за ним в зеркало. Он двинулся было к «мерседесу», но остановился, изумленно огляделся и с озадаченным видом вернулся в салон седана.

– Передумал? – поинтересовалась Анна.

– Нет.

– Испугался?

– Кого?

– Их! – Анна указала на отражение черного автомобиля в зеркале.

– А ты уверена, что они существуют? – загадочно произнес Ринат. – Может, сама поглядишь?

– Что за чушь, вон же они!

Действительно, повернув голову, Ринат увидел через заднее стекло черный «хвост».

– А ты выйди на улицу, – предложил он жене.

Анна сердито вылезла из салона, муж последовал за ней, и, посмотрев туда, где еще секунду назад находился черный «мерседес»… они не увидели ровным счетом ничего. Место у тротуара, где только что стоял преследователь, оказалось пустым. Они подошли ближе, переглянулись и молча вернулись в свой седан. Взглянув в зеркало, Анна опешила: на расстоянии каких-то десяти метров за ними вновь появился черный «мерседес», мигающий аварийным светом.

– Его там не было… – прошептала она в растерянности.

– А теперь снова есть, – кивнул Ринат. – Все еще хочешь купить усадьбу?

Анна без комментариев продолжила путь. Черный «хвост» потянулся за ними.

– Посмотрим, что будет дальше… – неуверенно сказала она.

Перед следующим перекрестком ее седан, вклинившись между автобусом и легковушкой, резко ушел влево. Черный «мерседес» тут же разделился на три одинаковых автомобиля: один поехал за ними, второй прямо, а третий их близнец свернул направо.

– Смотри, мой стиль вождения им не нравится! Засуетились! – попыталась пошутить при виде этого дикого зрелища Анна.

Только шутка не вызвала и тени улыбки у напряженного Рината.

– Куда теперь? – спросил он жену.

– Давай… не домой. Заедем в кафе, выпьем по чашечке кофе.

Анна, не прибавляя скорости, развернулась через сплошную линию и проехала пару кварталов назад. Супруги невольно поглядывали в зеркала или оборачивались, наблюдая за «хвостом», от которого невозможно было уйти. И вдруг они ясно увидели следующую картину: когда черный «мерседес» попытался пересечь вслед за ними сплошную полосу, навстречу ему хлынул поток машин. Черный собрался проскочить между ними, как это сделала Анна, но неожиданно перед ним появилась группа подростков, перебегавших улицу в этом опасном месте. Ни один водитель не успел бы затормозить в такой ситуации, так как они вынырнули прямо перед бампером. И черный «мерседес», не сбавляя скорости, проехал прямо сквозь людей! Создалось впечатление, что подростки просто разрезали своими телами автомобиль вдоль, оставшись при этом целыми и невредимыми. Они прошли сквозь него, как луч света через стекло, и даже не заметили, что случилось… От этого зрелища у Анны к горлу подступил комок тошноты…

– Ты видел? – проговорила она. – Мамочка родная, что же с нами будет?

– Надо разглядеть, кто внутри, – сосредоточенно сказал Ринат. – Попробуй сократить расстояние до минимума.

Анна стала притормаживать, и когда между ними и преследователем осталось несколько метров, за лобовым стеклом им удалось увидеть силуэт водителя в фуражке. Рядом с ним находился кто-то еще. Рассмотреть лица не было никакой возможности – они казались смазанными, как на фотографии, лишенной фокуса…

Анна опустила стекло, убавила скорость, высунулась и посмотрела назад. Потом вновь скрылась в салоне машины и опять высунулась из окна.

– Ты чувствуешь? Автомобиль исчезает, когда мы пытаемся снаружи на него посмотреть.

– Понимаю… – пробормотал Ринат, думая о чем-то своем. И взглянул на жену: – Знаешь что, Ань, если это групповая галлюцинация, поехали домой. Бог с ним, с этим кафе! А дома все обсудим – друг с другом или с привидениями.

Муж говорил уверенным голосом. Это успокоило Анну, которая была уже на грани срыва.

– Главное сейчас, – продолжал Ринат, – все воспринимать спокойно. Не нервничать, не бояться, не дергаться. Хорошо?

Анна покорно кивнула.

– Хочешь, я сяду за руль? Ты накаталась сегодня…

– Садись.

Ринат понял, что жена не на шутку перепугалась, раз так легко уступает место водителя. Он и сам нервничал, а еще больше злился, но старался держать себя в руках.

– Слышите, вы! Если что-нибудь случится, я взорву вашу гнилую усадьбу ко всем чертям! – крикнул он в пространство, выйдя из машины.

Отдельные прохожие повернули головы, но не поняли, кому предназначались эти слова. Анна пересела на пассажирское сиденье. Когда они огибали седан, меняясь местами, еще раз убедились, что преследователи существовали только виртуально.

Ринат поехал с допустимой скоростью к дому, не нарушая правил уличного движения.

Супруги молча вышли из машины у подъезда. Анна чуть замедлила шаг у дверей. Ринат заметил это и предложил:

– Я пойду вперед!

– Мы ничего не сможем предпринять!

– А нам и не придется ничего предпринимать. Не бойся, Аня. Идем!

В подъезде дремала бабушка-вахтер. Они благополучно поднялись на свой этаж на лифте и вошли в квартиру. Казалось, оба не спешили начать разговор. Переоделись в домашнюю одежду, устроились на кухне. Ринат даже включил маленький кухонный телевизор, но убрал звук.

– Тебе кофе сделать? – спросила Анна.

– С коньяком. Нам обоим не помешает!

Не дожидаясь, когда жена снимет турку с плиты, Ринат достал бутылку «Реми Мартен» и разлил коньяк в две рюмки. Они молча выпили. Анна, поставив на стол чашечки с дымящимся кофе, уселась напротив мужа…

Глава пятая

На Земле и во Вселенной

Жизнь сгорает, как свеча,

Лишь болезнь любви нетленна

Без участия врача.

1

– В начале надо понять, кто за нами следил, – приступил к делу Ринат и тут же набрал на мобильнике номер. – Леха, привет! Слушай, можешь срочно пробить одну машину?.. Я бы просто так не беспокоил… Черный шестисотый «мерседес», номер П 306 ЛО, 47-й регион, Ленинградская область… Шел за нами внаглую. Узнай, пожалуйста, чей! Жду!

Анна смотрела на мужа широко раскрытыми глазами.

– Ри, с нами ведь ничего страшного не произошло, – вдруг заговорила она.

– Конечно, нет, – фыркнул Ринат. – Подумаешь, призраки за нами гоняются. Обычная ситуация. Может, они здесь, в этой квартире, поселятся? Раз мы у них дом покупаем, они имеют право немного пожить у нас.

– Пока ничего плохого не случилось…

– Да? А рыбу мою кто забрал?

– Как это – забрал?

– Молча! Я сначала думал, что рыбалка мне приснилась. Только вот в багажнике полно чешуи. Я не сумасшедший… пока!

– Давай обсудим… Может быть, есть позитивная сторона.

– Начинай!

– Во-первых, мы теперь не сомневаемся, что существует некая паранормальная сила, – принялась загибать пальцы Анна.

Ринат угрюмо кивнул.

– Во-вторых, будем предельно внимательными, – воодушевилась жена, – а значит, готовыми к ее проявлениям. Это же важно: когда ты готов к чему-то, оно не застанет тебя врасплох! При этом ты не потеряешь самообладания и сможешь осмыслить свое положение.

– Ань… – еще больше помрачнел Ринат. – Когда прочтешь документы об этом… вампирском гнезде… вот тогда и поговорим. Мне кажется, твоя склонность к экстриму опять берет верх.

– Хорошо, – пожала плечами жена. – Но не могу же я прямо сейчас поехать в архив. Расскажи пока еще что-нибудь.

– На ночь глядя? Такие истории только в дурдоме можно рассказывать. Хочешь, чтобы совсем крыша съехала?

– Ну, тогда не рассказывай. Скажи только одно: по-твоему, сколько в этих документах правды, а сколько вымысла?

– Наверное, пятьдесят на пятьдесят, – с сомнением ответил муж.

– Ого! Услышать такую оценку от тебя… Значит, там действительно что-то интересное.

– Чудовищно интересное!

– Я в Финляндии тоже кое-что узнала. Корабль с сокровищами реально существует! Мы подняли архивы в Амстердаме, я встретилась с адвокатами финских ныряльщиков… И скоро улетаю в Эквадор.

– Куда?! – вытаращил глаза Ринат.

– Есть такая страна в Южной Америке – Э-ква-дор! – засмеялась Анна. – Там работает финская команда, нашедшая «Фрау Марию». Кстати, все ныряльщики живы и здоровы.

– Одну не отпущу! – отрезал муж.

– Прекрасно! Лучше и не придумаешь! Значит, мы летим туда вместе!

– Нет, это значит, что мы вместе остаемся здесь, дорогая моя.

– Будешь сидеть среди призраков? Чтобы они тебя доставали каждый день? Может быть, они добиваются именно того, чтобы мы поскорее уехали? Это знак такой!

– Они добиваются, чтобы мы не покупали их развалины. Все поймешь из документов.

– Значит, им все равно, поедем мы в Эквадор или нет?

– Допустим.

– Так вот, наш спонсор, корпорация «Метрополь», дал согласие на финансирование проекта. Если мы достанем картины и передадим их в Эрмитаж… Ты представляешь, какой резонанс это вызовет в мире?

– А если картины исчезнут?

– Куда?

– Туда же, куда исчез мой карп! Улетят и снова потонут!

– Глупости, Ринат. Мы займемся международным гуманитарным проектом! Тысячи людей, сотни журналистов будут вовлечены в эту операцию. Водолазные команды, плавучие многотонные краны, корабли, телевидение, киносъемки!.. – Анна, почувствовав себя в своей тарелке, уже забыла о недавних переживаниях и призрачных «мерседесах». – Кроме того, – продолжала она, – правительства России и Финляндии примут в проекте самое непосредственное участие. Скорее всего, президенты обеих стран будут лично это курировать!

– И папа римский тоже, – съязвил Ринат.

Анна посмотрела на него с вызовом:

– Ты действительно сомневаешься, что с этой темой я дойду до президента?

– В твоей способности доходить до ручки у меня сомнений нет!

– Прекрасно! Я завтра же еду в Москву. Сначала в Министерство культуры, потом в МИД, потом в Администрацию президента…

– После встречи с риелтором или до?

– Вечерним проездом. Когда будут готовы копии архивных документов, которые я должна увидеть?

– Надеюсь, утром.

– Чудесно! Ринат, даже если меня впечатлят истории и мы не купим усадьбу, кто помешает мне заняться спасением корабля «Фрау Мария»? Ты же сам сказал, что надпись, которую я видела на стекле во флигеле, – это была моя фантазия. Значит, поместье никак не связано с «Фрау Марией».

– Был не прав, каюсь. Там все связано. Надпись появлялась на потолке – я не успел тебе об этом сказать… Аня, нельзя покупать эти развалины. Нельзя! Знаешь, как та местность раньше называлась?

– Знаю, Голландская усадьба.

– Нет! Гнидова пойма!

– Ну и что? – фыркнула Анна. – Господи, мало ли таких названий было в старые времена?

– Не знаю…

– Ты сказал, фамилия владельца – Браамкамп?

– Ага, помню – ты ответила, что собрание картин для Екатерины купили тоже у какого-то Браамкампа в Амстердаме. Как звали твоего коллекционера?

– Геррит Браамкамп.

– А нашего призрака – Рене Браамкамп!

– Они могли быть родственниками. История ошеломительная! Тебе не интересно, кто эта девочка из медальона, Анна Белль? Нужно все расследовать до конца!

– Ты только не обижайся, Ань. До какого? До конца истории или до нашего?

В этот момент раздался телефонный звонок. Оба вздрогнули.

– Да, Леха. Я весь внимание, – сказал Ринат в трубку и затих, слушая друга. Он походил по кухне, изредка мыча «угу» и кивая, потом взял бумагу, авторучку и что-то записал. – Да, это я попросил Вадима всех обзвонить. Рыбалка под сомнением… А, ты и так не можешь?.. Уже купили продукты? Тогда поедем в другое место. Водка, благодаря Менделееву, не киснет… Нет, чешую Вадик видел настоящую. Только клева можем не дождаться… Обнимаю, спасибо!

Ринат нажал на кнопку сброса.

– Так вот, жена. Номер черного «мерседеса» зарегистрирован на некоего Амелина Владимира Петровича. Только есть одна сложность…

– Какая?

– Амелин с этим номером ездит на раздолбанных «Жигулях» восьмой модели, а «мерседеса» у него сроду не было.

– Как это объяснить?

– Откуда я знаю?! Может, он одолжил призракам номер своей восьмерки – привинтить на «мерс» и покататься! Но скорее всего, он просто не в курсе.

– Будешь искать этого Амелина? – поинтересовалась Анна.

– Да на хрен он мне сдался! – раздраженно бросил Ринат. – Не всякий же бред требует к себе внимания.

– Тогда давай потолкуем с риелтором. Она определенно что-то знает. Помнишь, как отговаривала нас возвращаться в усадьбу?

– Может, она боялась, что мы присмотримся к развалинам повнимательнее и откажемся купить этот гнилой участок!

– Опять твои эпитеты, Ри. Если мы купим усадьбу, ты полюбишь это место так же, как я.

– Что?! Ты уже влюбилась в это логово?!

– По сравнению с твоим отношением мои чувства даже больше, чем любовь! Я правильно услышала, ты собрался туда на рыбалку с друзьями и передумал?

– Не передумал! Может быть, соберу ребят, возьмем с собой динамит и поговорим там о «Фрау Марии»!

– На рыбалку ехать можете, а взрывать нашу общую недвижимость я не разрешаю, – серьезным тоном заявила Анна. – Без согласия второго собственника за порчу имущества сядете в тюрьму, – добавила она.

– Ты что, уже все решила?.. Ну, молодец! Завтра почитаешь…

Ринат, обидевшись на жену, сбежал в комнату и сел за компьютер. Через некоторое время к нему тихо подошла Анна и стала массировать его плечи, целовать в затылок, в шею, всячески ластиться к нему. Сердитый Ринат постепенно оттаивал и начал отвечать на ласки жены. Они поцеловались в губы, одновременно загораясь страстью, стягивая друг с друга одежду. Ринат увлек жену в спальню. Анна, уже лежа на кровати, с трудом оторвалась от него и прошептала:

– Сейчас, сейчас, минуту, мне надо в ванную…

– Чур, я первый!

Ринат, как мальчишка, весело вскочил и помчался в ванную, скинул остатки одежды, встал под душ…

Тем временем Анна разобрала постель, достала из шкафа сексуальный пеньюар. Муж вернулся в спальню, обмотанный полотенцем. Анна тотчас скрылась за дверями ванной комнаты.

Ринат лег в кровать и выбросил из-под одеяла полотенце на кресло. Повернулся на бок, чтобы подрегулировать будильник, стоявший на тумбочке… и обомлел!

Рядом на белой подушке появилась голова. Сине-желтое лицо старика с обескровленными губами было обращено к нему. Морщинистые веки скрывали глаза, глубоко ввалившиеся в череп. Одеяло вздулось, накрывая грузное тело. Он сильно напоминал разлагающийся труп…

Анна, что-то напевая, мылась под струями теплой воды, когда из спальни раздался душераздирающий вопль мужа. Он подбежал к двери в ванную и заколотил в нее кулаками и ногами. Анна голая выскочила из-под душа, открыла щеколду. Ринат ворвался и бессвязно забормотал:

– Там, там, он там! Посмотри сама! Только осторожно! Фу, гадость какая! Мерзость!

Анна, слегка робея, вошла в спальню, и ее напряженное лицо вдруг расплылось в улыбке. Рядом с кроватью стояла огромная ваза, полная лилий и лотосов, видимо только что срезанных, еще с капельками росы. Лепестками роз были усыпаны одеяло и подушки. Комната благоухала осенним ароматом свежести и сладострастия.

Анна с улыбкой вернулась в ванную и, обняв мужа, которого все еще била дрожь, поцеловала его в губы. Глаза Рината оставались открытыми и почти безумными, но Анна этого будто и не замечала.

– Спасибо, милый! Это просто сказочный сюрприз! Я понимаю твой намек…

– К-как-кой намек? – выдавил из себя Ринат.

– Нам давно пора подумать о ребенке, – смущенно ответила жена, дотронувшись указательным пальцем до кончика его носа.

– Ты это так… интерпретируешь? – совсем обалдел муж.

– Любая женщина поняла бы намерения своего благоверного точно так же, милый.

Она продолжала ласкать оцепеневшего Рината, который никак не мог прийти в себя. Почувствовав отсутствие реакции на ее ласки, Анна забеспокоилась:

– Тебя что-то тревожит, милый?

– Если такие намеки продолжатся – у нас никогда не будет детей! – с трудом выговорил Ринат

– Почему?

– Ты не заметила труп?

Они вместе осторожно открыли дверь ванной комнаты и подошли к спальне. Там все было именно так, как увидела Анна: цветы, лепестки, волшебный аромат… А Ринат между тем боязливо осмотрелся по углам, тихо подкрался к кровати и вдруг резким движением, подняв метель из лепестков, сбросил на пол одеяло. На кровати отливала белизной простыня, больше там ничего не было. Ринат упал на колени, принялся ползать по полу, внимательно изучил пространство под кроватью. Там, кроме тапочек, которые он не надел, тоже ничего не обнаружилось. Тогда он встал, посмотрел на жену и произнес:

– Анна, ты только не обижайся… но я в жизни в эту кровать не лягу.

– Что ты этим хочешь сказать? – спросила совершенно сбитая с толку жена.

– Что мне… мне срочно надо выпить!

Он голым выбежал в гостиную и бросился к бару. Осушил залпом полный стакан виски. Тут же налил снова и опрокинул содержимое в рот. По его телу растеклось приятное тепло, лицо мгновенно порозовело.

Анна осталась в спальне. Она лежала в кровати, задумчиво глядя в потолок. Наконец муж вернулся, находясь уже в «хорошей кондиции», с двумя полными стаканами спиртного в руках и недопитой бутылкой виски под мышкой.

– А где гость? – поинтересовался он у жены. – Может, он захочет со мной выпить? Он ведь лет триста спиртного не пробовал! Измучился бедный, наверное…

Язык Рината заплетался. Он подошел к кровати, замер на мгновение, а потом, махнув рукой, сел на самый край.

– Я поставлю стакан вот сюда. Когда гость захочет, пусть пьет один. За здоровье, ик… ик… Голландии! – Ринат залпом выпил виски и сразу же налил еще. – Я все же лягу, – сообщил он изумленной супруге, которая потеряла дар речи, глядя на мужа. – Если он придет… ну, этот… труп, – продолжал Ринат, – я подвинусь. – Он поставил свой стакан рядом с другим на тумбочку и завалился на бок.

Анна осознавала, что сейчас неподходящее время выяснять отношения. Но она никак не могла понять, как такое сильное расположение мужа к сексу вдруг обернулось… попойкой. «Неужели у него алкогольный синдром? Странно, вроде наследственность нормальная – родители не пьют, и сам он в этом замечен не был… Надо проводить с ним побольше времени. Может быть, тут есть и моя вина!» – подумала она и, тяжело вздохнув, выключила свет…

Будильник зазвонил, как всегда, совершенно некстати. Анна протянула руку и нажала на кнопку. Рядом спал Ринат, которого звонок никак не потревожил. Анна поднялась, пошла в ванную. Муж и не собирался просыпаться. Он только перевернулся на другой бок с шумным вдохом моржа, вынырнувшего на поверхность после получаса, проведенного под водой…

Она вышла из ванной, оделась, проскользнула на кухню. Ринат что-то бормотал во сне, отмахиваясь от призрака, который надоедал ему всю ночь. На кухне Анна написала мужу записки. Одну из них сложила пополам на столе и поставила на нее сверху стеклянную бутылочку, вторую взяла с собой в комнату и прикрепила кнопкой к книжной полке на уровне глаз Рината. Установила будильник на два часа вперед и переставила его на тумбочку со стороны мужа.

Ринат продолжал спать глубоким сном медведя, наконец забравшегося в берлогу поздней осенью. Анна подошла к окну, раздвинула занавески. За окном по каналу медленно перемещалась экскурсионная лодка с туристами.

Лодка в секунду превратилась в адмиральский бот, шедший на восьми веслах…
2
На корме расположился граф Андрей Шувалов, наблюдая за слаженной работой четверых матросов и скользя взглядом по берегам канала. Бот следовал в сторону Старой церкви под ритмичный плеск весел. Отсюда было видно, как по набережным прохаживались люди: дамы в платьях с кринолином в сопровождении кавалеров и собачек; группы прохожих, уличные торговцы и торговки, дети с няньками. Проносились конные экипажи с возницами и пассажирами в перестуке копыт и грохоте колес, обитых металлическими обручами.

Бот причалил к высокой каменной стене, прямо у ступенек, ведущих наверх, к мельнице на самом берегу. Она казалась игрушечной по сравнению с величественной колокольней Старой церкви, находящейся в сотне метров правее. Граф поднялся по каменной лестнице на набережную и мельком посмотрел на башенные часы. Было без пятнадцати два. Он направился к Старой церкви по узенькой улочке между домами с остроконечными крышами. Анна Белль подходила к башне со стороны площади. В толпе жителей Амстердама, тоже идущих к церкви, мелькало ее синее платье. Опять возникло странное чувство, будто кто-то пытается ее остановить. Приближаясь к площади, Анна Белль волновалась все больше и больше. Усиливалась необоснованная тревога, перерастающая в настоящий и нелепый страх. Ноги переставали слушаться, она часто останавливалась, чтобы перевести дух и потом сделать еще несколько шагов вперед. К ней подошла уличная торговка – хотела что-то продать. Но Анна Белль находилась в состоянии затуманенного сознания, она смотрела на женщину в упор и не воспринимала ее голос, в ушах звенело – громче, громче, громче. Девушка безучастно рассматривала лоток с разноцветными лентами, маленькими шкатулками, бижутерией, пряжей и нитками для шитья. Торговка наконец поняла, что разговаривать с этой «блаженной» или глухонемой девицей бесполезно, и отошла в сторону. Преодолевая свое непонятное состояние, Анна Белль все же дошла до церкви, украдкой выглянула за угол и сразу же отпрянула.

Она увидела графа Шувалова. Тот чинно прохаживался из стороны в сторону, запрокидывал голову, сверяя время на циферблате башни с тем, что показывали его карманные золотые часы. Уже было пятнадцать минут третьего.

Анна Белль почувствовала сильный прилив жара к лицу, развернулась и заспешила назад по площади, прочь от того места, где ее ждал Шувалов. Обратный путь давался ей куда легче. Она углубилась в толпу, которая становилась все теснее, и в растерянности остановилась перед кукольным театром, где шло представление.

На маленькой сцене была сооружена декорация моря, из правой кулисы выплыл корабль, качаясь на волнах. На его палубе суетились кукольные матросы, капитан стоял у штурвала с подзорной трубой в руке. Вдоль борта корабля проплывали голубые русалки с зелеными волосами и сверкающей чешуей на хвостах. Они махали руками матросам, дудели в раковины, тщетно стараясь привлечь к себе внимание. Вместе с русалками из воды появлялись дельфины, выплескивая фонтанчики. И вдруг за спиной капитана возникла яркая вспышка, медленно пополз дым. Когда завеса рассеялась, зрители увидели, как из черных клубов возник черт. Он был весь в красном, с рогами и огромным ртом, обнажавшим желтые кривые зубы. В руке его красовались черные вилы. Черт стал бегать и прыгать вокруг капитана и носиться по кораблю. Никто из команды его, похоже, не замечал.

Море заволновалось, корабль закачался сильнее, испуганные русалки заметались за бортом. Ветер завыл, паруса кукольного корабля надулись до предела, судно затряслось, послышались удары бревен и скрежет металла. Кто-то для пущего эффекта из-за сцены начал брызгать водой на первые ряды зрителей, туда, где стояла Анна Белль.

Куклы на корабле сбились в одну группу и дрожали от страха под ударами грома и вспышками молний. Волны поднимались все выше, а ветер становился яростнее. Откуда-то сверху полилась вода, корабль стал разваливаться на глазах. Матросы прыгали за борт, и от падения их тел взлетали брызги. Черт совершенно распоясался: вертелся юлой, прыгал, вопил жутким голосом в полном экстазе.

А капитан продолжал спокойно стоять на мостике. Нос корабля с оглушительным треском отвалился и затонул. Мачты с парусами накренились и обрушились, но капитан не двигался со своего места. Оторвался борт, и в воздух устремились струи воды. Оставались считаные мгновения до неминуемой гибели, черт был вне себя от радости. И тут появились два ангелочка в облике двух кукольных девочек с прозрачными крылышками за спиной. Они опустились рядом с капитаном. Черт занервничал, заметался на обломках корабля. Ангелочки взяли капитана за руки и стали подниматься в воздух вместе с ним. Остатки корабля шумно погрузились в море, из которого черт старался выпрыгнуть и дотянуться руками или вилами к ногам капитана и ангелов, уносивших его в небо… Неожиданно кто-то дотронулся до плеча Анны Белль. Девушка вздрогнула и обернулась. Это был граф Шувалов. Он дружелюбно улыбался, и вновь от этой отраженной в глазах улыбки ей стало легко и радостно. – Представляете, а я вас ждал, мадемуазель, с другой стороны, – весело сказал граф. – Это моя вина, что мы не договорились о точном месте встречи.

Его сиятельство граф Андрей Петрович Шувалов. Портрет работы Жан-Батиста Грёза
Андрей Петрович был одет гораздо скромнее, чем в день их первой встречи, без орденов и парадного мундира. Изысканный французский костюм сидел на нем безукоризненно.

– Я рада вас видеть, ваше сиятельство! – ответила смущенно Анна Белль.

Она вновь посмотрела на сцену, но спектакль уже закончился, и занавес был закрыт. Зрители стали расходиться.

– Хочу вас обрадовать, граф. Дедушка Геррит дал согласие на ваш визит.

– Прекрасная новость! Я, признаться, волновался. О графе Браамкампе ходят слухи, что он ведет затворнический образ жизни.

– Он болен. Но сегодня ему стало значительно лучше. Дедушка даже с утра работал в библиотеке.

– Когда мне прийти?

– Надо подождать несколько дней. Если самочувствие дедушки будет и дальше улучшаться, он назначит время для вашего визита.

– Я с нетерпением буду ждать.

– Вот, я вам все передала, – подытожила Анна Белль.

Она уже была готова попрощаться с графом и пойти домой, но Шувалов улыбнулся и сказал:

– По такому приятному случаю позвольте мне кое-что вам предложить, мадемуазель.

– Что же? – с любопытством спросила Анна Белль.

– Приятный сюрприз! – ответил граф.

Когда он так улыбался и щурился, от уголков его глаз разбегались маленькие морщинки, такие обаятельные, что радостное ощущение захватывало собеседника и невольно вызывало ответную улыбку. Красивые ровные зубы и тонкие, аристократические черты лица делали Андрея Петровича безмерно привлекательным мужчиной.

– Мой сюрприз, – продолжал он, – недалеко, прямо за башней. Видите ли, мадемуазель, он не мог здесь появиться вместе со мной.

– Как же так?

– Когда вы его увидите, сразу поймете.

– Тогда идемте! – согласилась Анна Белль, сгорая от любопытства.

Ей было легко рядом с ним, возникало чувство, будто они с графом Шуваловым давние друзья.

Андрей Петрович увлек девушку к набережной.

– Вот сюрприз, который не мог последовать со мной на площадь! – Он указал на восьмивесельный бот с гребцами, ожидавший на воде. – Мне хочется осмотреть Амстердам, о котором я читал. Мы проплывем немного по каналам и вернемся обратно, как только вы захотите! А я расскажу, что успел узнать из истории Голландии и города Амстердама. Некоторые любопытные факты не известны даже коренным амстердамцам.

Анна Белль растерянно смотрела на бот и матросов, которые встали по стойке смирно, приветствуя действительного камергера. Она размышляла, прилично ли будет принять столь заманчивое предложение.

– Внучка вице-адмирала просто не может отказаться от морского путешествия! – добавил граф Шувалов, отметая в сторону сомнения девушки.

– Куда мы поплывем? – решительно спросила Анна Белль.

– Несомненно, в Голландию! – пошутил Андрей Петрович.

Толпа зевак собралась на набережной, чтобы поглазеть на красивый адмиральский бот и прекрасную молодую пару, садящуюся в него. Когда бот отчалил от каменной стены и поплыл по каналу, люди по обеим его сторонам провожали путешественников взглядами и дружелюбно махали руками.

Анна Белль уселась рядом с Шуваловым на корме и, расправив синее платье, слегка смущаясь всеобщего внимания, рассматривала проплывавшие мимо дома. Вдруг среди зевак на мосту она заметила черта, одетого в красный облегающий костюм. Кукла вытянулась в человеческий рост и теперь, затесавшись в толпу, помахивала ей черными вилами. Анна Белль отвела глаза, а потом вновь посмотрела вверх – черта не было. Он исчез…
– Вот, перед вами Амстердам! – начал экскурсию граф Шувалов. – Происхождением своим он обязан маленькой рыбацкой деревушке, которая возникла в месте слияния двух рек Эй и Амстел в тринадцатом веке. В тысяча двести семьдесят пятом году граф Флорис Пятый Голландский даровал этой деревеньке торговые привилегии, она быстро превратилась в порт, но город был присоединен к графству Голландии только в тысяча трехсотом году Вильгельмом Третьим – наследником Флориса Пятого. Этот граф Вильгельм остался в истории благодаря своим дочерям, одна из которых вышла замуж за императора Священной Римской империи, а вторая – за короля Англии… Вам это интересно, Анна Белль?

– Конечно, ваше сиятельство. Я сама увлекаюсь историей – живописи. Знаю много прелюбопытных фактов из жизни знаменитых художников.

– А мое увлечение – это жизнеописания правителей и их дворов. От их правильных или неправильных решений зависят судьбы целых стран и народов.

– И Голландии?

– Да. Я продолжу. После того как в четырнадцатом веке герцог Бургундии Филипп Смелый стал правителем Фландрии и Артуа, а его родственники присоединили к этим землям Голландию, герцоги Бургундские стали одними из самых могущественных правителей Европы. Их армии и дворцы по численности и великолепию соперничали с королевскими. В пятнадцатом веке Карл Смелый очень стремился создать самостоятельное королевство между Францией и Германией. Но его войска потерпели поражение, а сам он погиб, и тогда Нидерланды вновь обрели самостоятельность при его наследнице – герцогине Марии Бургундской. А после смерти Марии ее муж Максимилиан Австрийский из династии Габсбургов управлял страной как регент их несовершеннолетнего сына Филиппа…

Бот под ударами весел опытных гребцов двигался по каналу с приличной скоростью. Слушая графа, Анна Белль разглядывала архитектуру городских фасадов. Отсюда они выглядели по-другому – на воде терялось ощущение того, что ты все еще остаешься в городе.

– С таким положением согласились не все, – продолжал рассказ Шувалов, – и в знак протеста вспыхнули восстания. Представляете, у Максимилиана десять лет ушло на то, чтобы справиться с оппозицией. В одна тысяча четыреста девяносто третьем он стал преемником своего отца на троне императора Священной Римской империи. Так Нидерланды попали под власть Габсбургов.

Навстречу им попадались другие лодки. Многие суденышки везли товары или рыболовные снасти, оставляя за собой шлейф запахов рыбы и специй. Но вот из-за поворота канала выплыл маленький кораблик с гальюнной фигурой в виде голубой русалки с зелеными волосами. Точь-в-точь, как в кукольном спектакле, который недавно видела Анна Белль. На секунду девушка перестала слышать голос Шувалова, она словно провалилась в другое измерение. А русалка на носу корабля слегка повернула голову в ее сторону и моргнула… Это видение испугало Анну Белль.

– …Сын Марии Бургундской и Максимилиана Габсбурга Филипп Красивый женился на Хуане, принцессе Кастильской и Арагонской, – вновь зазвучал голос графа. – Их старший сын Карл, рожденный в Генте в тысяча пятисотом, унаследовал владения Габсбургов в Германии и Нидерландах. А через шесть лет после смерти Филиппа Красивого его сын стал не только правителем Нидерландов, но и королем Испании Карлосом Первым… Я вас не утомил? – осведомился Шувалов, обратив внимание на отсутствующий взгляд Анны Белль.

– Нет, это очень интересно, только я же ничего не запомню! – засмеялась девушка.

– И не нужно. История написана в книгах.

– А как же вы, граф, это помните?

– Так же, как и вы, например, никогда не забудете о творчестве Рембрандта.

– И что же было дальше?

– Ну, в тысяча пятьсот девятнадцатом году с помощью подкупа Карлос Первый стал императором Карлом Пятым. Он присоединил к своим землям путем мирных соглашений и захватов еще несколько провинций Нидерландов. Потом подавил восстание анабаптистов в Генте, а фламандские города лишил исторических привилегий и самоуправления. Тем не менее, дорогая Анна Белль, в его правление страна процветала, и Антверпен стал важнейшим центром европейской торговли. Защищенные акватории, такие как залив Зёйдер-Зе и рукава Рейна, Мааса и Шельды, привлекали рыбаков, которые строили там небольшие прибрежные города. Для защиты от наводнений в городах возводили прочные дамбы, а отвоеванные у моря земли отводили под пашни…

Теперь Анна Белль с некоторой тревогой вглядывалась в проплывавшие лодки и лица прохожих на набережных. И не напрасно. Между людьми попадались куклы из спектакля, которые стали большими и двигались самостоятельно среди живых. Их движения были отрывистыми, не человеческими, но никто этого почему-то не замечал…

– …Когда в тысяча пятьсот пятьдесят пятом году Карл Пятый отрекся от престола, он отдал семнадцать нидерландских провинций, а также Испанию с ее колониями своему старшему сыну Филиппу, а Священная Римская империя отошла его младшему сыну – Фердинанду. Нидерландская знать и горожане негодовали по поводу использования Филиппом Вторым финансовых запасов страны для оплаты военных действий Испании против Франции, возмущались попытками короля отстранить их от участия в правлении, а также тем, что он прислушивался к советам кардинала Гранвеллы, а не более рассудительной наместницы, сводной сестры Филиппа Второго Маргариты Пармской. Самые могущественные из дворян, кавалеры ордена Золотого руна потребовали отставки кардинала Гранвеллы.

– Бурная история, – кивнула Анна Белль графу, заметив, что тот смотрит на нее. – Я пытаюсь вас слушать, граф, продолжайте.

– Так вот, в тысяча пятьсот шестьдесят седьмом году Филипп Второй послал в Нидерланды герцога Альбу, который сменил Маргариту Пармскую на посту наместника, – охотно продолжил повествование Шувалов. – Герцог Альба получил приказ расправиться с мятежниками и искоренить инакомыслие. Он арестовал и казнил графов Эгмонта и Горна, возглавлявших дворянскую оппозицию. Самый видный представитель оппозиции, принц Вильгельм Оранский, впоследствии названный Вильгельмом Молчаливым, бежал в Германию, где возглавил сопротивление и организовывал военные походы против Альбы. Они не увенчались успехом, но принц Оранский не прекращал борьбу. Его попытки противостоять Альбе казались безнадежными, пока в тысяча пятьсот семьдесят втором году отряд «морских гёзов» не захватил порт Бриль. Вскоре Зеландия и Голландия, кроме Амстердама, оказались во власти «морских гёзов» и их сообщников – «лесных гёзов», в основном воинствующих кальвинистов. Представители зажиточных слоев населения этих провинций встретились в Дордрехте в том же году и признали Вильгельма Оранского своим правителем – статхаудером…

Канал влился в небольшой залив, окруженный домами. Среди домов на берегах возвышались традиционные мельницы. Залив одной из сторон соединялся с морем довольно глубокой протокой – это позволяло кораблям заходить сюда и бросать якорь у городских причалов. Сейчас там стояли несколько парусных судов, и Анне Белль почему-то захотелось увидеть их поближе.

– Простите, ваше сиятельство, мы можем подплыть ближе к тем кораблям?

– К тем? – удивленно переспросил граф.

– Да, пожалуйста!

Он тотчас велел матросам взять курс на причалы.

– Конечно же вы должны интересоваться кораблями, мадемуазель! – спохватился Шувалов. – Как же я об этом не подумал?..

– В нашем доме в России дедушка Рене устроил настоящий морской музей. Я выросла среди экспонатов. Они там повсюду… даже в пруду… – Анна Белль осеклась – что-то удержало ее от рассказа о событии в день их с матерью отъезда из поместья.

– Скажите мне, милая барышня, что это за корабль? – Шувалов указал на двухмачтовое судно, пришвартованное по правому борту.

– Это флейт! – легко определила Анна Белль. – Видно по бортам с развалом выше ватерлинии. Опять же корма с надстройкой. На фок– и грот-мачте стоят прямые паруса, а на бизань-мачте – бизань и топсель.

– Великолепно! – воскликнул граф – А там еще один флейт, да?

– Нет, – засмеялась Анна Белль, – это люгер. Сразу видна разница, граф. Обе мачты – с люгерными парусами, и выдвижной горизонтальный бушприт с кливером. Могу сказать еще: это наверняка английское или французское судно, в Голландии такие не строят.

– А вон тот корабль вы тоже можете назвать?

– Он, конечно, похож на флейт, но это все же пинас, – прищурилась Анна Белль. – Во-первых, у него менее вогнутые шпангоуты и более плоская корма. Так?

– Так, так, – подтвердил граф, не очень понимая морские термины. – Что еще?

– А еще на грот– и фок-мачте прямые паруса, на бизань-мачте – бизань, и над нею крюйсель, а на бушприте – блинд и бом-блинд.

– Вы просто чудо, Анна Белль! – восхитился Шувалов.

– Что тут удивительного, ваше сиятельство, я же внучка вице-адмирала. Зато я не вполне осведомлена о жизни Вильгельма Оранского!

Им было по-настоящему интересно и хорошо друг с другом.

При осмотре кораблей внимание Анны Белль привлек капитан, стоявший спиной к ним на мостике флейта. Скорее даже не он сам, а его костюм, будто из кукольного театра…

– Давайте подойдем поближе к флейту! – попросила Анна Белль графа.

Матросы дружно навалились на весла, и бот помчался в сторону корабля. Когда подошли на достаточно близкое расстояние, Анна Белль разглядела капитана. Он действительно казался большой куклой.

– Простите меня, граф, – с нарастающим волнением обратилась она к Шувалову. – Вы не могли бы посмотреть туда, вон, видите, стоит… человек. Что вы о нем скажете?

– Ничего. Наверное, капитан торгового судна. Голландец, судя по одежде. А почему он вас заинтересовал?

Анна Белль промолчала. Она продолжала вглядываться в спину капитана, пока тот не повернулся к ней лицом – деревянным лицом, будто вырезанным из желтого полена. Это длилось секунду, но девушка успела заметить. Граф в тот момент посмотрел в другую сторону.

– Мы можем причалить к берегу? – спросила Анна Белль. – Мне больше не хочется оставаться на лодке!

– Конечно, мадемуазель!

Сойдя на причал, граф отдал матросам распоряжение возвращаться к фрегату «Надежда». А они с Анной Белль вышли на площадь. Место было многолюдным. Здесь все смешалось: праздно гулявшие горожане, пассажиры с багажом, готовые к отплытию, торговцы всякой всячиной, моряки и безработные грузчики.

Анна Белль увидела двух маленьких девочек. Они были очень хорошенькими, с золотистыми волосами, в длинных белых туниках, с серебряными палочками в руках, увенчанными блестящими звездочками. Да, именно так! Они были одеты в костюмы ангелочков с прозрачными крылышками, прикрепленными на спинах… как в том спектакле. Ангелочки тоже заметили девушку и графа и подбежали к ним. Они попытались непременно схватить Шувалова за руки с двух сторон, но Анна Белль их опередила – взяла девочек за локти и отвела в сторону. Граф с любопытством наблюдал за этой сценой, не понимая, что происходит.

– Отпустите нас, фрау, пожалуйста. Мы хотим домой… – жалобно просили девочки.

– Где ваши родители? – строго спросила Анна Белль.

– Отпустите нас, пожалуйста!

– Я отпущу вас, как только увижу вашу маму или няньку. Где вы живете?

Девочки не отвечали, а только пытались вырваться. Граф не ожидал такого поведения от своей спутницы, но не решался вступиться за девочек.

– Это мои дочери, – вдруг раздался грубый голос позади.

Анна Белль резко повернулась и застыла в оцепенении. Перед ней стоял черт в красной одежде.

– Возвращаемся с маскарада, поэтому мы в таких костюмах. Девочки, идемте домой. Наша матушка сильно волнуется, куда же вы запропастились! Извините, любезная фрау, за беспокойство. – Он сделал паузу и добавил: – Я вам этого не забуду.

Последние слова черт произнес с особенным ударением, и в прорезях красной маски вспыхнули злые огоньки.

Он схватил девочек за плечи и развернул к себе. Анна Белль увидела их испуганные лица, но девочки молчали и не сопротивлялись, хотя осталось ощущение, что черт насильно уводит их за собой.

– Красивые костюмы, – вымолвил граф. – Странно только в это время года устраивать маскарады!

– Мне надо срочно домой, – торопливо произнесла Анна Белль.

– Что-то случилось?

– Нет, ваше сиятельство. Слава богу, ничего не случилось! Просто… уже много времени и дедушка меня ждет…

– Хорошо, Анна Белль, я вас провожу.

Они пересекли площадь и направились к дому Браамкампа. Шли молча. Чтобы развеять тягостное ощущение, Анна Белль обратилась к графу:

– Кажется, вы остановились на тысяча пятьсот семьдесят втором году, когда Вильгельма Оранского назначили правителем… каким-то вы его еще назвали словом…

– Статхаудер, – важно произнес граф.

– Пообещайте мне продолжить эту историю в следующий раз. Мы ведь должны еще встретиться, чтобы я сообщила, когда мы с дедушкой вас ждем?

Шувалов улыбнулся. Настроение мгновенно поднялось. Они подошли к цветочному магазину, у которого были выставлены многочисленные букеты из красивых цветов.

– Какие цветы вам подарить? У меня в этом деле нет никакого опыта, – посетовал Шувалов.

– А какие мне подходят? – улыбнулась Анна Белль, глядя на графа заискрившимися глазами.

Андрей Петрович внимательно смотрел на Анну Белль, его ладонь заскользила над цветами мимо тюльпанов, нарциссов, роз, он сделал несколько шагов… потом вернулся к розам… опять прошел мимо к гвоздикам – и остановилась около лилий.

– Hier, deze, gelieve, [27] – указал граф цветочнице.

Анна Белль со всей своей девичьей непосредственностью захлопала в ладоши.

– Угадал! – воскликнул Шувалов. – Прошу за это выдать мне награду! – добавил он серьезным тоном, вручая девушке букет.

– Ваше сиятельство просит нас о вознаграждении? Мы рассмотрим вашу петицию! – с наигранной напыщенностью ответила Анна Белль.

– О, достопочтенная госпожа Анна Белль, прошу наградить меня обещанием не обращаться ко мне впредь по моему титулу, званию или фамилии, а в качестве величайшей милости называть меня по имени.

Анна Белль, прежде чем ответить, выдержала паузу, улыбаясь. Граф с надеждой смотрел в ее прекрасное лицо.

– За ваш благородный поступок и редкую проницательность мы вас заслуженно награждаем. Отныне и впредь вы будете называться графом… ой, простите… просто Андреем Петровичем!

– Ура! – прокричал Шувалов. – Это событие требуется отметить в наилучшей кондитерской в мире у господина ван дер Вейля и выпить по чашечке горячего шоколада!

– Я согласна… Андрей Петрович!

Отказаться от такого предложения действительно было невозможно.

Кондитерская господина ван дер Вейля находилась на углу Калверстраат рядом с воротами Распхёйс. Это была одна из главных торговых улиц Амстердама, расположенная между площадью Дам и площадью Мюнтплейн параллельно улице Рокин. Молодые люди вошли в помещение и сели за маленький столик у витрины. Шоколад был замечательным, а пирожные – нежнейшее суфле и меренги – просто таяли во рту.

Казалось, что Анна Белль расцвела вместе с букетом лилий, поставленным в вазу. Ее щеки, слегка расцвеченные естественным румянцем, алые губы на белоснежном лице с огромными карими глазами, блестящие каштановые волосы, ниспадающие на плечи, – все очарование юности уже предвещало неземную красоту молодой женщины. Именно так и воспринимал ее облик граф Шувалов. Она же восторгалась появлением рядом с собой человека, который удивительным образом становился все более дорогим и близким. Анна Белль смутно чувствовала пробуждение в сердце томительной нежности.

После кондитерской они направились дальше по Калверстраат к знаменитой часовне, историческому месту Хелигевег…

– Можно задать вопрос? – нарушил молчание граф.

– Конечно!

– Почему вы так странно вели себя с теми девочками на площади?

Анна Белль смутилась. Она опустила голову, задумалась и загадочно произнесла:

– Позвольте мне ответить на этот вопрос позже. Обещаю когда-нибудь все рассказать. Можно?

– Безусловно, Анна Белль! – с некоторым удивлением согласился граф.

Они подошли к Хелигевег.

– Это замечательное место в Амстердаме. О нем столько написано, и наконец я сам его вижу, – сказал Шувалов.

– Вы знаете городскую легенду о явлении Святого Духа? – удивленно взглянула на него Анна Белль.

– Да, история чудесного исцеления известна далеко за пределами Голландии.

– Видите, сколько паломников собралось у часовни? Это как раз то самое место, где к больному человеку сошел Святой Дух! По свидетельствам, в небе появился огненный шар, он становился все больше и больше, затем опустился к земле, и было явление…

Рассказывая это, Анна Белль вспомнила о самом ярком впечатлении своего детства:

– Я тоже однажды видела огненный шар!

– Он спустился с неба?

– Да. Огромный, но совершенно не страшный.

– И что же произошло потом?

– Когда мои родные выглянули на улицу – он уже исчез! И все подумали, что это была детская фантазия!

– А из вашего шара не появлялся Святой Дух?

– Нет. Там внутри был только парусный корабль!

– Может быть, Святой Дух находился на борту?

– Теперь уже не узнать! – улыбнулась Анна Белль.

– Если я не ошибаюсь, – продолжал Шувалов, – в легенде сказано, что Святой Дух в Амстердаме явился в образе девочки-подростка, которая вышла из огненного шара, а потом вошла обратно и улетела в небо.

– Именно так.

Они поравнялись с часовней. У входа на камнях сидели нищие и паломники. Некоторые из них протягивали прохожим стаканчики для монет и просили милостыню, другие молились, припадая к мостовой…

– Войдем? – спросил граф Анну Белль.

– Конечно!

Сидевшая у дверей незрячая старуха как-то странно встрепенулась в тот момент, когда Анна Белль проходила мимо нее. Она повернула голову вслед за девушкой – будто проводила ее невидящим взглядом глаз, лишенных зрачков и затянутых мутной пленкой. Как только молодая пара скрылась в часовне, старушка принялась неистово креститься и кланяться до самой земли…

Внутри часовня Явления Святого Духа поражала своим великолепием. Анна Белль и Андрей Петрович прошли между рядами скамеек до самой кафедры, накрытой красным бархатным покрывалом с кружевными салфетками. Рядом стояли золотые канделябры со свечами, а над всем этим возвышалась статуя Святой Девы Марии с младенцем на руках.

Они немного постояли, вдыхая намоленный воздух, оглядывая величественные стены и витражи. На выходе омыли руки святой водой из мраморного фонтанчика, еще раз взглянули на узорчатые своды и вновь появились на улице.

И тут произошло неожиданное событие. Слепая старушка упала перед Анной Белль на колени, простерла к девушке руки и поползла к ней, неистово повторяя одну фразу:

– Gerechtigheid van God, red mij en red! [28]

Андрей Петрович растерянно смотрел на старуху, поэтому не заметил, как вокруг Анны Белль возникло свечение, которое длилось одно мгновение, а потом исчезло, как только девушка сделала шаг в сторону.

Они заторопились уйти.

– Dank u Heer, ik zie! Ik zie! [29] – кричала старушка им вслед срывающимся визгливым голосом.

Зрение возвращалось к ней постепенно. Сначала она едва разглядела мостовую перед собой, потом все показалось ей серо-белым, расплывчатым и нерезким, но вдруг пространство перед глазами наполнилось потрясающей гаммой красок! Картина мира отчетливо проступила перед ней из десятилетнего тумана полной слепоты…

Анна Белль шла очень быстро, граф едва поспевал за ней. Вскоре показался дом Геррита Браамкампа. Девушка, нервничая, говорила на ходу, обращаясь к Андрею Петровичу:

– Посторонние люди часто пугают меня своими действиями. Я не могу понять, почему это происходит именно со мной!

– Анна Белль, та нищенка сумасшедшая, ее нужно простить…

– Со мной что-то не так? – спросила девушка, резко остановившись и посмотрев на графа своими глубокими карими глазами.

– Да… что-то не так, – вдруг согласился с ней граф. – Простите мою нескромность, мадемуазель, но я буду с вами честным… Шувалов сделал паузу, которая холодом отозвалась в сердце Анны Белль. Она, не сходя с места, пронзительно глядя на Андрея Петровича, ожидала услышать что-то страшное. – Есть у вас одна особенность… – медленно продолжал граф, с трудом подбирая слова. – В первый раз в своей жизни я не могу налюбоваться, глядя на женщину… на вас, Анна Белль… не могу противостоять чувствам, которые охватывают меня каждую минуту, когда вы рядом… Вы правы. Определенно, здесь что-то не так. Это не выразить словами, разве что стихами… – А вы пишете стихи? – Иногда. – Пожалуйста, прочтите мне что-нибудь, ваше сиятельство… ой, Андрей Петрович! – взмолилась девушка. Граф задумался на мгновение и произнес несколько строк по-французски:

Cet invincible amour que je porte en mon sein,

Dont je ne parle pas, mais que tout Vous atteste,

Est un sentiment pur, une flamme céleste

Que je nourris, héla`s, mais c’est en vain.

De la séduction je ne suis pas l’apôtre:

Je serai fortuné possédant Vos appas,

Je vivrai malheureux, si Vous ne m’aimez pas,

Je mourrai de douleur, si Vous aimez un autre.

Непобедимую любовь несу в своей груди,

Не говорю я с ней, но чувствую всем телом.

Напрасных мук пожара между делом,

Огонь небесных грез, прошу, не разожги.

Я не апостол, чтобы долго устоять

Пред обольщением любви, греха и страсти.

Пусть я умру в печали и несчастьи,

Коль не судьба мне вами обладать. [30]

– Очень красиво, – сказала Анна Белль, чуть зардевшаяся от интимного смысла этих стихов.

Шувалов взял ее за руки. От этого прикосновения приятное чудодейственное тепло и спокойствие разлились по телу девушки. Она боялась поднять глаза, чтобы взглянуть на Андрея Петровича, хоть и понимала, как он ждет этого момента. Она чувствовала, что именно сейчас должна посмотреть ему в глаза и это будет не просто взгляд, это будет ее ответ на тайный вопрос, который был ей задан в стихах. Лицо девушки горело, руки стали ватными… Не поднимая головы, она сделала шаг вперед и прижалась щекой к его груди. Тут же, испугавшись такой вольности, отпрянула и побежала к дому…

– Завтра! На том же месте?! В то же время?! – прокричал граф ей вслед.

Анна Белль остановилась только у самых дверей, повернулась к Андрею Петровичу и весело крикнула в ответ:

– У цветочного магазина!

Шувалов в знак согласия прикоснулся к шляпе с легким поклоном.

3

Девушка вбежала в дом и чуть не столкнулась с Герритом Браамкампом, который выглядел вполне здоровым и, улыбаясь, встречал внучку.

– Het is nu goed aanvaard onder de huidige jeugd te benoemen bezoeken zo luid te horen de hele stad?1 [31] – лукаво поинтересовался он.

– Nou, opa!.. [32] – вспыхнула Анна Белль.

– Ik begrijp alles, Ik hevig verouderd! – Геррит с обожанием смотрел на девушку, блиставшую красотой и счастьем. Он был благодарен Анне Белль, которая под конец его жизни наполнила этот одинокий дом светлыми эмоциями и радостью. – Overdraagbare Shuvalov rij, zij het gaat om ons op elk tijdstip. Direct morgen. Bere zijn… een bloemenwinkel en heeft geleid tot de lunch. [33]

– Nou, opa! Dat is niet zo beleefd afluisteren! [34]

– Ha! Ja, ik vergat te trekken Staven van de oren en nog hoor je stem, Anna Bell. O morgen bij de datum kent de hele Amsterdam! Maar we leven in een vrije stad. [35]

Анна Белль действительно чувствовала себя счастливой. Ей было и боязно, и так интересно узнать в свои шестнадцать лет, что же таит в себе будущее отношений с Андреем Петровичем.

Девушка была готова повиноваться судьбе, безрассудно подчиниться интуиции и чувствам. Ей хотелось быть рядом с графом Шуваловым, прижаться щекой к его груди и прикоснуться губами к его губам. От этих дерзких желаний сердце билось учащенно и опять начинало пылать лицо. Она поднялась на второй этаж особняка и по дороге в свой будуар остановилась у картины, смотреть на которую раньше избегала. Теперь стыд прошел, картина выглядела привлекательной и волнующей. Анна Белль без тени смущения рассматривала детали полотна и почти физически ощущала эмоции изображенных на нем мужчин, женщин и сатира. Это была работа французского живописца XVII века Никола Пуссена «Акис и Галатея». Конечно же Анна Белль знала все и об этой картине, и о Никола Пуссене. Но раньше, проходя мимо, она всегда отводила глаза от обнаженных тел Акиса – сына римского бога Фавна – и его возлюбленной нимфы Галатеи. Сейчас же она с трепетом рассматривала композицию и сама уже была готова перенестись туда, чтобы наблюдать за происходящим наяву. Только шаги деда отвлекли ее от этих мыслей. Девушка быстро проскользнула к себе в будуар, смутившись и покраснев. В спальне Анну Белль ждал странный сюрприз: знакомые картины на стенах были кем-то подменены – на их местах находились совершенно другие полотна… Там, где раньше висел «Загородный пейзаж» Адриана ван де Вельде, теперь красовалась картина немецкого художника Лукаса Кранаха «Аполлон и Диана». При взгляде на обнаженные фигуры молодой богини Дианы и статного Аполлона у Анны Белль появилось непривычное ощущение какой-то внутренней напряженности, томления и тяжести внизу живота.

Диана на картине была чем-то похожа на саму Анну Белль, а лицо Аполлона, изменившись прямо на глазах, вдруг приняло черты графа Шувалова. От этого девушка вдруг почувствовала себя обнаженной перед графом на месте сидящей богини.

Неизведанное ранее влечение к телесной близости охватило ее юное сознание и тело. Ей нравилось быть голой под взором Андрея Петровича, стыд куда-то испарился.

Другая картина из коллекции дедушки Геррита, написанная флорентийским живописцем Алессандро Аллори, тоже чудом переместилась в комнату к Анне Белль. На ней были изображены невинные Венера и Амур, но она тоже вызывала прилив фантазий, прибавляла трепета и волнения, уже завладевших Анной Белль. Девушка не могла противиться желанию рассмотреть Венеру и, не отдавая себе отчета в действиях, разделась сама.

Встав обнаженной перед картиной, она стала гладить себя руками, и от этих прикосновений ее сознание уносилось куда-то в вечность, сердце рвалось наружу, появилось сладострастное щемление между сомкнутых ног.

Анна Белль сравнивала свое тело с телом Венеры, разглядывая себя в зеркале напротив. Возникшая дрожь в коленках мешала твердо стоять на ногах. Девушка отступила к кровати и легла на покрывало. Она продолжала ласкать себя и рассматривать полотна.

Единственное, чего боялась Анна Белль, – всполоха света и порыва ветра, которые могли унести ее в таком состоянии внутрь картины. Но ощущение страха никак не уменьшало той силы возбуждения, которое овладело ее существом. Блуждая взглядом по картинам, она все время натыкалась на композиции, которых в ее комнате никогда не было.

Эти полотна висели совсем в других частях дома или стояли в рамах на полу, а то и вовсе были сложены стопкой. Раньше, проходя мимо таких картин, Анна Белль отворачивалась, как от «Акиса и Галатеи». Все они обладали внутренней силой, вызывая у девушки чувство неловкости. Она обходила их стороной, лишь украдкой бросая взгляды на сплетенные тела или на наготу запечатленных красавиц.

И вот теперь они были кем-то собраны в ее спальне со всех стен, из всех углов огромного особняка Геррита Браамкампа.

На том самом месте прямо перед кроватью, где висела любимая картина Анны Белль «Женщина с виолончелью» Габриэля Метсю, появилась еще одна работа Алессандро Аллори под названием «Сусанна и старцы».

Сюжет картины был основан на библейской истории о том, как пророк Даниил защитил невинную деву от вожделеющих старцев. Два старика, подкараулив во время купания прекрасную Сусанну, начали домогаться ее близости, а когда Сусанна отвергла их греховные посягательства, они обвинили ее в прелюбодеянии. Судьи вначале поверили старцам и вынесли Сусанне смертный приговор. Но мудрый пророк Даниил встал на защиту бедной женщины. Он допросил старцев по одному, и вскоре стало ясно, что их показания расходятся – они оба лгут. Сусанну оправдали, а лживых обвинителей покарали избиением камнями.

Глядя на руки старцев, скользящие по прекрасному обнаженному телу Сусанны, Анна Белль ощущала себя на ее месте. От этих фантазий по ее телу проносились тысячи импульсов, вызывавших сладостную дрожь и негу. Девушка физически осязала пальцы старцев, которые касались ее груди, внутренней части бедер и самых интимных мест. Каждое прикосновение распаляло ее еще сильнее.

Сознание Анны Белль снова стало удаляться куда-то в серую бесконечность, но в то же время она отчетливо представила рядом с собой Андрея Петровича. Девушка закрыла глаза, прислушиваясь к его дыханию, и почувствовала прикосновение горячих губ к своему телу. Он целовал ее всюду: в плечи, в шею – до самых кончиков пальцев ног. Ее волнение достигло предела, и она впервые в жизни испытала бесстыдную радость плоти, преодолевшей вершину страстного возбуждения… В блаженном изнеможении Анна Белль открыла глаза и увидела копию еще одной картины недавно умершего французского живописца Франсуа Буше – портрет Марии-Луизы О’Мёрфи де Буафейли, одной из фавориток короля Франции Людовика XV. Сама картина была написана с натуры в 1752 году – за три года до рождения Анны Белль, когда мадемуазель О’Мёрфи было всего четырнадцать лет. Этот портрет случайно увидел Людовик XV, воспылал к девочке страстью и добился того, что она стала его любовницей.

Алессандро Аллори. «Сусанна и старцы»

Франсуа Буше. «Портрет мадемуазель О’Мёрфи, или Светловолосая одалиска»

Анна Белль рассматривала это произведение искусства внимательно, как никогда раньше, чувствуя, что отзвуки угасающей страсти все еще пронизывают ее едва заметной дрожью, но уже ослабевают, покидая утомленное тело и улетая в портрет.

На мгновение ее отвлек странный звук. Анна Белль вздрогнула, увидев, как медальон, подаренный дедушкой, движется по каминной полке к самому краю, соскальзывает с нее и падает. Золотая цепочка некоторое время извивалась на каменном полу, как обезглавленная змея, а потом замерла.

Анна Белль поднялась с постели и взяла вещицу в руки. Медальон долго не открывался, а когда его створка откинулась, с миниатюры на девушку смотрело ее собственное, но какое-то незнакомое лицо. Вместо чистой, гладкой кожи и веселого взгляда карих глаз – морщины и измученные черты молодой женщины, запечатленной на почерневшем фоне бархатной гардины. Анна Белль положила медальон на тумбочку, вновь легла и потянулась в неге на шелковом белье.

Слегка прикрыв свою наготу одеялом, она засыпала под нежным дуновением ветра, залетавшего в распахнутое окно и шелестевшего занавесками. Едва различимый шепот прокрался в ее сознание, будто с улицы, откуда-то издалека:

– …Она как раз из коллекции Браамкампа… из спасенных… удивительная красота!.. что в свинцовом ящике… чудом ее довезли из Турку до Санкт-Петербурга…

Кто-то шептался по-русски. Анна Белль, освобожденная из рабства эмоций, еще раз взглянула на Марию-Луизу О’Мёрфи – и направила остатки затаившейся страсти, которая еще отзывалась в ней смутным любовным томлением, в сторону картины. Она передала Марие-Луизе излишки своей энергии, мысленно запечатав их в портрете на века.
Удовлетворенно вздохнув, Анна Белль закрыла глаза, засыпая и уже не пытаясь разобрать доносившиеся с ветром слова…

Глава шестая

Не вершите судеб, люди,

Грязной, пакостной молвой.

В какофонии прелюдий

Не расслышать Дух Святой!

1

У полотна Франсуа Буше в Эрмитаже рядом с Анной Томилиной стояла пожилая женщина-реставратор. Они разглядывали картину 1752 года и тихо, чтобы не привлекать внимания экскурсантов, разговаривали между собой. – Какая прелесть! Как тонко… – шептала Анна. – Эта работа доставлена в музей в октябре тысяча семьсот семьдесят первого года. Она как раз из коллекции Браамкампа. Корабль «Фрау Мария» тонул несколько дней, и за это время кое-что удалось спасти. В основном из трюма выносили золото и серебро. Но прихватили и несколько картин. Вот одна из спасенных. – Удивительная красота! – восхищенно произнесла Томилина. – Да! С борта тонущего судна ее вывез местный рыбак. Он, очевидно, подумал, что в свинцовом ящике, где хранилась картина, лежат настоящие – в его понимании – ценности: монеты, слитки… Поэтому, увидев картину, он сразу от нее избавился. Каким-то чудом ее довезли из Турку до Санкт-Петербурга…

– Одну минутку… простите… – Анна сжала голову руками. С ней что-то происходило, на лице застыло выражение изумления и страха. – У меня такое ощущение… как будто мы здесь не одни… – Она нервно огляделась, но экскурсионная группа уже перешла в другой зал и поблизости никого не было. – Нас кто-то подслушивает… идет волна… такая волна… от этой картины…

Реставратор с недоумением уставилась на нее.

– Ох, не обращайте внимания, – спохватилась Анна. – Простите. Это переутомление. Я должна встретить мужа…

Она резко повернулась и бросилась к выходу. Вихрем влетела в женский туалет, пересекла общее помещение, вбежала в кабинку и заперла дверцу. В ней вдруг проснулось дремавшее глубоко внутри животное начало и стало диктовать свои условия. Порыв сладострастия невиданной силы обрушился на Анну. Словно в той картине был запечатан вулкан чувств, которые выдерживались веками, бродили, как вино в бутылке с сургучовой пробкой, и вот теперь они вырвались наружу, захватив женщину врасплох. Она закрыла глаза, закусила губу до боли, чтобы не застонать, и прислушалась к себе, ощущая, как всепоглощающая первобытная страсть буквально пожирает ее изнутри. Вскоре сознание перестало фиксировать окружающее, исчезли ощущения меры, времени и контроля над собой. Страсть, брызнувшая из картины Буше, словно вирус, поразила ее организм. Анна прижалась спиной к стене кабинки, часто задышала, извиваясь и содрогаясь всем телом. Вырвавшийся стон перешел в короткий сдавленный крик, оборвавший действие яда вожделения, достигшее апогея. Женщина в изнеможении опустилась на пол.

В музее раздался звонок.

Такой же звонок в то же время терзал слух Рината. Продрав глаза, он хлопнул по будильнику, не попав с первого раза, и, покачиваясь, встал с кровати. Пристально осмотрел комнату, словно не узнавая собственной спальни, и, смутно вспоминая вчерашний вечер, побрел на кухню. Жены не было. На кухонном столе стояла аптекарская бутылочка, а под ней лежал лист бумаги – записка. Ринат, морщась, прочитал:

...

«Раствори меня в стакане воды и выпей. Целую. Алька Зельцер».

– Оч-чень ос… остроумно, – пробормотал он заикаясь. Но когда последовал указанию и выпил шипучий напиток – полегчало.

Вернувшись в комнату, Ринат обратил внимание на другую записку, приколотую кнопкой к книжной полке:

...

«Как проснешься, милый, и если будешь в состоянии, приезжай за мной в Эрмитаж. Заходи через служебный вход. Оттуда поедем на встречу с риелтором. Захвати паспорт. Буду рада, если твоя головная боль станет препятствием к дальнейшему употреблению алкоголя в таком количестве, как вчера. Твоя любимая Анна».

– Чего я не видел в Эрмитаже? С утра… с похмелья… – возмутился Ринат вслух. Он помотал головой, потянулся и прокомментировал: – А голова-то не болит! Значит, пить можно!

Вскоре Ринат вышел из подъезда, накинув на голову капюшон, наполовину скрывший опухшее лицо. Машины жены у дома не было. Придется ехать в Эрмитаж… Он сел за руль своего внедорожника, посмотрел на мобильник, но передумал: «Чего без толку ей звонить? Захочет – сама проявится… А вчера это просто какой-то улет был. Кому рассказать про покойника в кровати – сочтут законченным психом».

Пока джип Рината катил по Невскому проспекту, держа направление на Адмиралтейский шпиль, Анна, пошатываясь, выбралась на лестничную клетку служебного хода Эрмитажа, отошла подальше от проходной и нервно набрала номер телефона. Ответила женщина.

– Лина, это я, Аня… Что у меня с голосом? Знаешь, не только с голосом. Поэтому и звоню. У тебя есть секунда?.. Спасибо, Лина. Вопрос странный, но мне нужно знать ответ специалиста. Скажи, пожалуйста, может ли вдруг… неожиданно… у человека… ну, у женщины… поменяться половая ориентация? Представляешь, есть одна картина… Нет. Не кинокартина, а настоящая картина, написанная художником. Там нарисована голая девушка. Я только взглянула на нее, и это вызвало у меня – ты не поверишь – самый настоящий оргазм! Такие случаи известны в медицинской практике?

Последовала пауза. Психолог Лина, подруга Томилиной, пыталась что-то ей объяснить.

– Конечно, я успокоюсь и заеду как-нибудь, – вздохнула Анна. – Мне что, теперь лесбиянкой становиться?.. Нет! Не пойду я туда еще раз! Боюсь… Должен заехать Ринат, и мы отсюда сваливаем… Ты уверена? Вместе с ним?.. Показать ему картину?!.. Считаешь?.. В Эрмитаже я по делу. Консультируюсь по одной истории. Хотела встретиться с Пиатровским, но сама отменила. Если дело выгорит, будет просто взрыв ядерной бомбы! Все мысли об этом… Слушай, а ведь эта картина напрямую связана с той историей… Нет, по телефону не могу… Да не схожу я с ума, Лин! Наоборот, пытаюсь во всем трезво разобраться… Ладно, всего хорошего, подруга. Обнимаю. На связи!

Ринат запарковал джип у Зимнего дворца и вошел в служебный подъезд. Скучавший там вахтер тотчас подобрался и внимательно уставился на него.

– Я к гражданке Томилиной. Она должна… – начал Ринат.

– Проходите, – расслабился страж. – Вас ждут в восемнадцатом зале. На втором этаже.

– Ого, вы, значит, тоже ее знаете?

Вахтер кивнул.

– Кто бы сомневался! – хмыкнул Ринат. – Послушайте, сюда из городского архива подвезут скоро папку с документами. Для Томилиной. Пусть папка у вас полежит, а на выходе мы ее заберем, ладно?

Вахтер снова кивнул.

Ринат поднялся по лестнице, миновал несколько помещений, составивших анфиладу. В восемнадцатом зале на музейной скамеечке сидела Анна. Судя по нервным движениям ее рук, она очень волновалась и была не в своей тарелке – хорошо зная жену, Ринат сразу это определил. Он подошел к ней и встал напротив.

– Что с тобой? – произнес он после паузы.

– Мы сейчас посмотрим на одну картину, – заявила жена без предисловий. – Мне нужно знать твое мнение о ней.

– Конечно! Я всегда мечтал увидеть какую-нибудь картину, о которой у меня спросят мое мнение! – ответил Ринат с сарказмом.

Анна натянуто улыбнулась и потащила мужа к работе Франсуа Буше.

Ринат с видимым удовольствием разглядывал юное женское тело Марии-Луизы О’Мёрфи.

– Ну и что ты хочешь от меня услышать? – спросил он жену. – Я бы ее трахнул с большим удовольствием, когда ты была бы, к примеру, в командировке.

Анна все это время стояла рядом зажмурившись – боялась взглянуть на портрет. После слов мужа она медленно приоткрыла глаза и, увидев полотно, с облегчением выдохнула:

– Уф! Кажется, все в порядке! Слава богу, выровнялось! Лина права…

– Какая Лина? Это Лина на картине?

– Нет, Лина – моя подруга, – заулыбалась Анна, радуясь тому, что теперь, рядом с мужем, может спокойно воспринимать картину Буше. Потянувшись к Ринату, она романтично поцеловала его. – Трахнуть ее не получится, милый. Она умерла в восемнадцатом веке.

– В нашей спальне исторические мертвецы чувствуют себя нормально. Я не удивлюсь, если она тоже там появится… А зачем тебе понадобилось мое мнение?

– Фу, пронесло! – загадочно сказала Анна, не обратив внимания на вопрос мужа.

– Не понял! Но когда «проносит» – это приятно. Честно сказать, я бы, пожалуй, повесил эту картину в спальне. В ней что-то есть… Сила какая-то от нее исходит…

– Мы обязательно закажем копию один в один! – решила Анна. – Она мне тоже нравится. Кстати, это одна из картин, спасенных после крушения корабля «Фрау Мария». Представляешь?

– Класс! – воскликнул Ринат. – Если там все такие, я сам готов нырять в Балтийское море!

– Очень рада, что тебя так волнует настоящее искусство.

– До момента, пока твой призрак не сделает меня импотентом. Недолго осталось.

– Главное – не поменять сексуальную ориентацию, – серьезно произнесла жена.

– Не понял! – удивился Ринат, но расспрашивать не стал. – Если ты освободилась, мы можем ехать?

– Господи! Какое правильное слово – «освободилась»! Конечно, освободилась. Умница! – Анна снова поцеловала Рината, не обращая внимания на посетителей восемнадцатого зала.

– Слушай, нам сюда подвезут копии документов из архива. Помнишь, ты обещала перед встречей с риелтором с ними ознакомиться?

– Конечно, Ринат! Как скажешь, милый! – Она в последний раз посмотрела на «успокоившуюся» картину, переставшую излучать флюиды страсти, и они направились к выходу. – Мне сегодня опять придется тебя оставить на несколько дней… Я тебе говорила, что должна завтра быть в Москве? Ты бы мог позвонить Стасику, чтобы он меня встретил?

– Сто процентов!

– Я полечу самолетом, семичасовым рейсом. Пусть закажет номер в отеле «Ритц». Не надо люксов, обычный номер, только без вида на Тверскую. Там ее не столько видно, сколько слышно, особенно по ночам.

– Несправедливо! «Ритц Карлтон» пока самый лучший отель в России, там тройные оконные рамы!

Они пошли к выходу из Эрмитажа. В это время женщина-реставратор вновь появилась в восемнадцатом зале. Она никак не могла успокоиться после такого странного поведения госпожи Томилиной и ее реакции на картину, висевшую на стене. Реставратор вновь решила рассмотреть это полотно, вызвавшее столь сильное волнение у Анны Федоровны и ее бегство из зала. Она еще раз убедилась, что ничего необычного картина собой не представляла. Перед ней висел обычный для голландской живописи семнадцатого века деревенский пейзаж с коровами у реки, собакой и пастушком на крутом берегу. Исчезнувшая картина Буше «Портрет мадемуазель О’Мёрфи, или Светловолосая одалиска», которая привиделась Анне и Ринату, продолжала висеть на том же месте, где и провела последние двести лет, – в старой Пинакотеке Мюнхена и, разумеется, никогда не появлялась в Эрмитаже…

Анна и Ринат подошли к вахтеру, который протянул им увесистую папку с документами из архива.

– Давай посидим где-нибудь в скверике, – предложил жене Ринат. – Ты начни это читать, а я созвонюсь со Стасиком. Хорошо?

Супруги устроились на скамейке недалеко от памятника Петру Великому. Анна открыла папку и стала не спеша перелистывать страницы. Ринат, набирая номер своего московского приятеля Стасика, отошел в сторонку, чтобы не мешать. Он украдкой наблюдал за ней, но никакой видимой реакции на документы жена не проявляла. После разговора с Москвой Ринат вновь подошел к ней и робко поинтересовался:

– Ну как?

– Ты знаешь, очень интересно!

– И всё?!

– Да. Вот, например, фамилия зятя Рене Браамкампа – Ростовцев. А по материнской линии я как раз принадлежу к графскому роду Ростовцевых.

– И это самое интересное?

– Не только. Здесь есть документы о гибели графа Ростовцева в сражении под Берлином во время Прусской войны. Получается, речь идет о моем прапрадедушке!

– Ну да?!

– Если у дочери Рене Браамкампа были еще дети, кроме Анны Белль, то я, возможно, являюсь потомком той семьи. Во всяком случае я точно состою в каком-то родстве с зятем Рене Браамкампа.

– Здорово! Ну просто слов нет! А больше там ничего не написано, в основном все о прапрадедушке?

– Написано! Ты же сам все это читал, Ринат. Это такая захватывающая история, просто исторический роман!

– Мне показалось – книга ужасов…

– Какие ужасы? Где ты их увидел? Просто история семьи за несколько веков. История дома. Конечно, Рене Браамкамп покончил жизнь самоубийством – это грустно. Но остальная часть истории просто грандиозная!

– Дай-ка сюда! – Ринат выхватил папку из рук жены и стал рассматривать документы. Это была совершенно другая подборка! В ней действительно рассказывалось о жизни семьи Браамкамп, было много исторических фактов, описание усадьбы, интерьеров и экспонатов домашнего музея флота, даже списки книг из библиотеки вице-адмирала… Но документов о связанных с поместьем ужасных событиях, которые Ринат видел раньше, в папке не было.

– Раз уж так подробно написано об интерьерах комнат и о его любимых корабликах, мы сможем частично восстановить все в прежнем виде. Вот будет круто! Прекрасный материал, молодец, спасибо за инициативу! – подытожила Анна.

Ринат сидел растерянный, округлив глаза, потеряв на время дар речи. Его надежды избежать покупки усадьбы рушились.

– Поедем оформлять сделку? – спросила Анна.

Ринат неуверенно кивнул, встал и пошел к машине.

Риелторша встретила их с выражением явного удовольствия на лице. Они поздоровались, и Ринат, не проронивший до этого момента ни слова, вдруг спросил ее:

– Чему радуетесь?

– За вас! Радуюсь, что вы пришли оформлять покупку. А то знаете, как у нас бывает – тратим силы, время, деньги на то, чтобы показывать недвижимость, делать презентации, а клиенты в последний момент не приходят и даже не звонят, чтобы вежливо отказаться.

– Вы не спешите… Может быть, мы тоже передумаем… Я бы хотел узнать подробную историю этого дома.

– Так это я хотела у вас узнать! Вы же наверняка навели справки…

– Нет! – быстро сказал Ринат.

– Тогда о чем вы хотите услышать?

– Мы действительно получили очень интересные сведения в архиве, – вмешалась в разговор Анна, – мой муж скромничает. Он достал такие документы о поместье и о владельцах дома… просто замечательные!

– Ну и хорошо! Тем более вы уже там ночевали…

– Мы ночевали? – наигранно удивился Ринат. – А кто вам сказал?

– Случайно… узнала, – смутилась риелтор. – Там недалеко у меня тетка живет, в Углове… Значит, она перепутала вас с кем-то. Дом заброшен, мало ли кто мог туда на ночь завернуть…

– Мой муж шутит. – Анна сердито посмотрела на Рината. – Мы там правда ночевали, и знаете, у нас осталась масса впечатлений!

– Что вам сказали в Углове? – с подозрением спросил Ринат у риелтора.

– Вы о слухах? Ну, знаете, деревня есть деревня. Людям скучно жить, вот они и сочиняют всякие небылицы, – не моргнув глазом ответила агентша.

– Вы были в городском архиве Санкт-Петербурга? – не отставал Ринат.

– Что за допрос? – возмутилась Анна.

– Была. И не раз, – пожала плечами риелтор. – У нас часто возникают вопросы, особенно об исторических зданиях…

– И подменить документы можно, если потребуется, – кивнул Ринат. – Охрана символическая. Ведь правда?

– Не понимаю вашего вопроса, – уже зло сказала риелтор.

– Да вопрос-то простой: когда вы там были в последний раз и знакомы ли вы с Лидией Петровной, а может, с Евгением Максимовичем?

– Ринат! Кончай цирк устраивать, – вмешалась Анна и обратилась к риелтору: – Скажите, пожалуйста, у вас готов контракт?

– Контракт-то готов. А вопросы вашего мужа мне действительно непонятны… и неприятны. Как будто он меня в чем-то обвиняет! – Риелтор протянула бумаги Анне.

– Ринат, успокойся, пожалуйста, – посоветовала жена, взяв контракт.

– Понимаешь, документы из архива, которые ты должна была прочитать, кто-то подменил. Там действительно появились описания интерьера, списки книг из библиотеки – все это прекрасно, только исчезли отчеты об отвратительных событиях, которые происходили в поместье после смерти Браамкампа. Я не хотел это с тобой обсуждать без риелтора. А теперь хочу узнать ее мнение.

– Еще раз повторю: если вы о слухах, которые ходят вокруг этой усадьбы, то вопрос не ко мне, – отрезала агентша.

– Почему?

– Потому что я в такие вещи не верю!

– Однако сами признаетесь, что слышали про них? От тети из деревни Углово? Может быть, и от Лидии Петровны из архива? Или сегодняшние хозяева вам что-то такое рассказывали?

– Никакой Лидии Петровны я не знаю, в архиве не была уже несколько недель – работы слишком много, чтобы иметь свободное время просто так туда ездить.

– Доволен ответом? Хватит! – резко заявила мужу Анна, все больше и больше недоумевая, что с ним происходит.

– О прежних хозяевах я уже рассказывала, – продолжала оправдываться риелтор. – Они люди простые и без предрассудков. Просто решили найти другое место для строительства лесопилки. Например, рядом с железной дорогой, чтобы лес доставлять. А дом восстанавливать для себя, как помещики, они не собирались. У них и так дом хороший в поселке Ириновка. Вы сами видели!

– И это все?

– Все! – выпалила измученная женщина. – Абсолютно все. У вас есть еще вопросы? – жестким тоном поинтересовалась она.

Ринат обреченно пожал плечами.

– Вы хотели от меня еще что-нибудь услышать? – не унималась риелтор. – Что именно? Говорите теперь!

– Вы когда-нибудь видели черный «мерседес» с номером П 306 ЛО, 47-й регион? Может, он есть у вашей тети из Углова?

– Нет! Мою машину вы знаете… А тетя с дядей ездят на тракторе.

– Тогда больше вопросов нет, – сдался Ринат.

Анна тем временем дочитывала контракт.

– Будем подписывать! – сказала она мужу.

– Меня увольте. Подпиши сама, если хочешь.

– Хорошо, – спокойно согласилась Анна. – Это ведь прекрасно, когда в семье совет да любовь!

Она уверенно поставила свою подпись, а риелтор – свою. Подписи прежних хозяев вместе с ратификацией каждой страницы контракта уже находились на своем месте. Анна протянула риелтору конверт с авансом:

– Вот, сосчитайте. И выпишите мне квитанцию о получении.

– Квитанция готова. Поздравляю вас с покупкой! Прекрасно иметь дело с такими людьми, как вы!

– Если это все, мне срочно надо ехать на встречу, – заявил Ринат.

– Остались небольшие формальности, – сказала риелтор.

– Да ну?! – воскликнул Ринат – Может быть, я все же должен где-то расписаться кровью?

– Зачем? – не поняла сарказма агентша.

– Что, не должен? И отпечатков пальцев не потребуется? И дополнительного соглашения о продаже души тоже не надо?
– Это он так шутит, не обращайте внимания, – махнула рукой Анна. – Мы с ним давно не были в отпуске, – добавила она.
Когда они вышли из агентства на улицу, Анна спросила:

– Что сказал Стасик по поводу моего приезда в Москву?

– Он встретит вас в аэропорту и разместит в отеле «Ритц».

– Кого это «вас»?

– Тебя и твоего призрака. Дай бог, чтобы он поперся вместе с тобой. К сожалению, в другом отеле мест не было.

– В каком другом отеле?

– Рядом с кладбищем.

– Не смешно, – буркнула Анна. – Поздравляю нас с покупкой усадьбы! У меня уже полностью созрели планы, как мы все там обустроим. Будет просто сказка! – Она радостно улыбнулась: – Сказка о рыбаке и рыбке!

– Ага, – согласился Ринат, – и о ходячих мертвецах. – Он обнял жену.

– У тебя правда все в порядке? – забеспокоилась Анна.

– Если не считать того, что кто-то специально подменил архивные документы, машины-призрака, которая за нами следит, трупа в нашей постели и твоей роковой ошибки с покупкой поместья, которая может нам стоить… у-у-у!.. – вдруг протяжно взвыл Ринат.

– Не бери в голову всякие глупости! – засмеялась жена. – Сегодня за тобой никто не ездил?

– Сегодня нет.

– Ну вот, видишь! Я заеду в офис, потом домой за вещами – и в аэропорт. Относись ко всему спокойно, хорошо?

– Нет! Меня это все начинает заводить. А уж если я заведусь по-настоящему, мало никому не покажется! – произнес Ринат сквозь зубы. – Пока-пока! – Он сел за руль внедорожника и хлопнул дверцей.

Обе машины – его и Анны – разъехались в разные стороны.

Ринат поехал вдоль набережной Невы. Вырулил на мост, пересек его и сразу же свернул направо на другом берегу реки. Неожиданно с визгом покрышек его джип встал как вкопанный. Напротив находился реконструированный линейный парусный корабль – трехпалубный фрегат «Благодать» с рестораном на борту. Ринат выскочил из машины, оставив дверцу открытой, и стал в упор рассматривать корабль. Над ним кружились чайки, издававшие громкие крики и время от времени нырявшие вниз, к воде, чтобы схватить кусочек съестного в мусоре, проплывавшем по течению вдоль борта…

Эта картина почти не изменилась. Разве что корабль стал немного другим. Но такие же чайки продолжали кружиться в гавани порта Амстердам в 1771 году над русским трехмачтовым фрегатом «Надежда», готовящимся к возвращению в родной Санкт-Петербург.
2
На набережной в порту Амстердама Андрей Петрович и Анна Белль рассматривали фрегат «Надежда» у причала. Кадеты, составлявшие основную команду учебного корабля, суетились в последние дни перед отплытием. Матросы драили палубу и натирали металлические детали такелажа, мичман давал наставления, офицеры важно прохаживались, инспектируя работу курсантов по подготовке «Надежды» к скорому выходу в море.

Чуть раньше, когда они встретились перед цветочным магазином, Анна Белль передала графу приглашение дедушки. – Фрегат уходит через два дня, – сказал, не отрывая взгляда от «Надежды», Шувалов. – Мне надлежит выполнить несколько формальностей на борту и пообщаться с капитаном. А потом мы с вами пойдем к господину Браамкампу знакомиться с коллекцией картин. Вы подождете меня здесь, Анна Белль? – Конечно, ваше сиятельство. – Мы же договорились… – Ах да, простите! Андрей Петрович… Фрегат «Надежда» был по-настоящему красив. Он поражал строгостью линий, огромными полотнами парусов, свернутых на трех мачтах, и грациозностью осанки. Медные детали его такелажа, надраенные до золотого блеска, сияли в лучах полуденного солнца, свет отражался в иллюминаторах и разливался металлическим сиянием на дулах пушек. Казалось, что запахи парусины, нагретой меди и пропитанных солью канатов долетали к берегу с борта корабля. Анна Белль стояла на набережной, облокотившись на каменные перила. Чайки с гвалтом взлетали над парусами фрегата, проносились над другими судами и кружили над ее головой. Неожиданно большая чайка уселась на перила справа от Анны Белль, уставилась на девушку круглым глазом и стала бочком осторожно подходить все ближе и ближе. Девушка с любопытством смотрела на птицу. Когда между ними оставалось не более метра, чайка несколькими судорожными движениями отрыгнула что-то прямо на парапет. В комке слизи и полупереваренной рыбы сверкнул на солнце металлический предмет. Вытащив платочек из рукава и сложив его несколько раз, чтобы не промочить насквозь, Анна Белль брезгливо накрыла эту субстанцию из желудка чайки. Птица отошла подальше, наблюдая за происходящим. Потом взмахнула крыльями и с криком улетела в гавань.

Анна Белль спустилась по ступенькам к воде, присела на корточки и прополоскала платок. Морская вода смыла слизь, и в платке у девушки остались только рыбий хвост и колечко с голубым камнем. Анна Белль хорошенько выстирала свой батистовый платочек и выжала из него воду. А потом рассмотрела находку. Это было широкое золотое кольцо с большим сапфиром, который вошел в моду после того, как англичане стали привозить самоцветы в Европу из колонизированной Индии. По внутреннему контуру кольца была сделана гравировка, и Анна Белль прочла надпись на голландском языке:

«A.B. op het geheugen van A.SH.». [36]

Девушка завернула колечко в платок, встала и чуть не наткнулась на Андрея Петровича, который уже сошел с фрегата на берег.

От неожиданности она вздрогнула, спрятала платок и улыбнулась графу.

– Мы всё закончили, Анна Белль… Чем вы заняты?
– Я просто… обмакнула платок в море, чтобы… чтобы понять, какая у воды температура, – произнесла Анна Белль, словно оправдываясь перед Шуваловым.
Дедушка Геррит встретил их очень приветливо. Если бы не бледность его лица, трудно было бы заподозрить недавнюю болезнь. Он выглядел молодцом, статный для своих лет, одетый в парадный сюртук с белоснежной манишкой. Обменявшись любезностями с гостем в прихожей, Браамкамп пригласил графа подняться в зал и там еще раз подтвердил желание продать картины Екатерине II после своей смерти. Андрей Петрович вежливо усомнился в скорой кончине хозяина и пожелал ему долгих лет жизни. Он заверил Браамкампа в активной поддержке российского посла, который взял на себя труд известить ее величество о коллекции. Попросил осмотреть картины и с гордостью сообщил, что гида лучше, чем Анна Белль, в природе не существует. После этого Геррит удалился в свои покои, оставив молодых людей вдвоем.

Настал тот момент, которого так ждала Анна Белль. За прошедшие сутки она представляла его много раз и теперь с волнением осталась наедине с графом. Под влиянием чувств девушка предложила:

– Андрей Петрович, картотека коллекции находится в библиотеке. Мы можем начать осмотр с антресолей над читальным залом. Там есть одна картина, которую мне хочется вам показать первой.

– Я в вашем распоряжении, Анна Белль.

Они поднялись по лестнице и подошли к тому полотну. На нем были запечатлены еще совсем маленькая девочка, едва ли старше одиннадцати лет, и мальчик лет четырнадцати. Девочка одета в серебристое парчовое платье с корсетом и кринолином, на шее – жемчужное ожерелье. Ее ухоженные каштановые волосы, завитые буклями, подобраны черепаховым ободком, а на груди красуется брошь в виде ажурного цветка.

Одежда юноши тоже отличалась изысканностью. На нем был костюм из атласа шоколадного цвета и такая же накидка с кружевным воротником, под которой был виден камзол, расшитый орнаментальным узором, спускающимся по боковой стороне кюлотов до самых подвязок в верхней части шелковых светло-коричневых гетр. Слева на боку виднелся эфес шпаги, ножны которой закрывала его рука в перчатке, державшая широкополую голландскую шляпу. Он был обут в кожаные туфли на высоких каблуках с бантами на подъемах ступней. Волосы юноши спадали локонами на плечи, а в его взгляде ощущались недетская смелость и осознанное величие. Он нежно держал спутницу за пальцы левой руки, и это невинное прикосновение просто физически ощущалось всеми, кто смотрел на картину.

– Она вам нравится? – спросила Анна Белль.

– Весьма… симпатичные отроки… – медленно произнес граф в ответ.

– Как вы думаете, почему мы начали с этой картины? – еще раз спросила Анна Белль с хитрыми искорками в глазах.

– Не знаю… Действительно не знаю. Кто здесь изображен?

Анна Белль еще шире заулыбалась, видя неуверенность графа.

– Вы правильно мыслите. Вопрос и правда в том, кто здесь изображен.

– Ну не томите меня, Анна Белль! – воскликнул граф. – Это какие-то ваши родственники? Да?

Тут уж девушка просто расхохоталась. Ее звонкий смех нарушил извечную тишину библиотеки.

– Нет, это не родственники! Если не считать, что все люди братья и сестры! Ну хорошо, Андрей Петрович. Не буду вас дальше интриговать. Это портрет Вильгельма Оранского и его невесты Марии Стюарт, написанный знаменитым Антонисом Ван Дейком.

– Да что вы говорите?! – удивился граф Шувалов. – Вильгельмов Оранских было несколько. Это, очевидно, Вильгельм Второй Оранский. Я, признаться, представлял его другим!

– Вот вы и встретились! – заключила Анна Белль. – Позже вы мне расскажете о Вильгельмах Оранских, а сейчас я хочу сказать пару слов о художнике Ван Дейке! Это был великий фламандский живописец семнадцатого века, он умер в возрасте сорока двух лет в тысяча шестьсот сорок первом…

– Подождите, Анна Белль. Когда же он успел написать портрет Вильгельма Оранского, если умер так рано?

– В год своей смерти.

– Тогда Вильгельму Второму Оранскому должно быть не больше четырнадцати лет!

– Юный возраст виден на портрете, разве не так?

– Правильно. А знаете, сколько лет прожил сам Вильгельм Второй Оранский?

– Нет.

– Ему едва исполнилось двадцать четыре года, когда он погиб! Но он успел три года пробыть главнокомандующим голландскими войсками.

– Такая судьба…

– Простите, что я вас перебил! Вы говорили о Ван Дейке.

– Ну да. Ван Дейк начал рисовать очень рано: с десяти лет обучался живописи у Хендрика ван Балена, а с тысяча шестьсот семнадцатого работал в мастерской самого Петера Пауля Рубенса. Известны их серьезные разногласия, так как Ван Дейк с самого начала отходил от прямого подражания своему учителю, а Рубенсу нужны были ученики, которые могли дописывать его произведения в той же манере, что и он сам.

– Значит, великих картин Рубенса касалась кисть его учеников?

– Не удивительно! Это обычная история в живописи. Художники держали учеников не только для обучения, но и для помощи в создании картин… Кстати, помните, вы мне рассказывали об испанской наместнице Изабелле?

– Конечно! Эрцгерцогиня Изабелла Клара Евгения – штатгальтер испанских Нидерландов. Она получила испанские Нидерланды в качестве приданого, когда вышла замуж за Альбрехта Седьмого – пятого сына императора Священной Римской империи Максимилиана Второго.

– О! Та самая! Хотите с ней познакомиться?

– Она давно умерла…

– Я, конечно, имею в виду ее портреты, Андрей Петрович. Когда Изабелла отправила своего бывшего придворного художника Рубенса на дипломатическую работу, господин Ван Дейк фактически занял место своего учителя при дворе.

– Я знаю, что Рубенса отрядили в Гаагу для ведения переговоров между Испанией и Англией, которые, увы, впоследствии провалились. Так великий художник не стал великим дипломатом…

– У нас есть портрет наместницы Изабеллы. До сих пор идут споры, кто его автор – Рубенс или Ван Дейк! Но мне кажется, я знаю ответ. Пойдемте покажу! – Анна Белль загадочно улыбнулась.

Они прошли дальше по галерее к портрету эрцгерцогини. Изабелла смотрела с картины пронизывающим взглядом. В нем одновременно отражались и властность, и осуждение. В лице этой женщины запечатлелись мудрость прожитых лет, печаль утрат и уверенность в своей правоте. – Как же вы определили авторство? – поинтересовался Андрей Петрович. – Где-нибудь нашлась скрытая подпись? – Нет, как раз подпись отсутствует. Доподлинно известно, что Изабелла отказалась от светской жизни и приняла монашество после смерти мужа… как вы его назвали? – Альбрехт Седьмой. Скончался в тысяча шестьсот двадцать первом году. – И с тех пор вдова никогда не снимала траур. Рубенса назначили послом через два года, так? А портрет, который мы сейчас видим, был написан еще через два года. Значит, скорее всего его автор – Ван Дейк, который остался в Амстердаме! – Если бы у вас был портрет Изабеллы, исполненный Рубенсом, можно было бы сравнить манеру живописи. – Прекрасно мыслите, Андрей Петрович! Так и сделаем. Пойдемте теперь посмотрим на картину кисти великого Рубенса и сравним эти портреты. Причем Рубенс написал Изабеллу в тысяча шестьсот двадцать третьем, перед самым своим отъездом в Гаагу на дипломатическую работу. Эрцгерцогиня Изабелла на портрете Рубенса, конечно, была совсем другой. Она выглядела обычной женщиной пятидесяти семи лет, без величия властвующей особы, без глубоких мыслей, разве что с воспоминаниями, не оставлявшими ее одну. Вымученная улыбка на ее губах никак не вязалась с остановившимся взглядом темных глаз и казалась искусственной, специально для художника.

– Теперь все сразу видно. Несомненно, это рисовал другой человек, – заключил Шувалов.

– Есть еще одно предположение. Рубенс был придворным художником эрцгерцогини практически с момента ее вступления на престол, поэтому она держалась с ним более фривольно, ведь их знакомство длилось много лет. Видите, она даже приспустила черное покрывало с головы, исключительно для того, чтобы Рубенс мог нарисовать ее менее трагичный портрет. Такая вольность в присутствии Ван Дейка с ее стороны была бы недопустимой.

– Блестяще, Анна Белль! Теперь не требуются и подписи под этими портретами. Ваше исследование войдет в историю! Все будут отличать работы Рубенса и Ван Дейка.

Они спустились по винтовой лестнице в главный зал библиотеки. Анна Белль разложила перед графом свои тетрадки с классификацией произведений коллекции и поставила коробку с карточками, заведенными на каждую из картин.

– Вот моя основная работа, Андрей Петрович. Картины висят без всякого порядка, но картотека позволяет сразу найти любую из них. Можно искать по имени художника, по сюжету картины, по дате, по жанру…

Шувалов с любопытством листал каталоги Анны Белль.

– Сколько же у вас всего экспонатов? – спросил он.

– Если учитывать эскизы, наброски и зарисовки, получится две тысячи восемьсот пятьдесят шесть. Но оформленных картин – в рамах, готовых быть вывешенными в любой момент, – всего триста шестьдесят семь.

– А вы никогда не хотели перевесить полотна по вашей системе?

– Дедушка предлагал этим заняться, но мы решили оставить как есть. Когда их развешивали, тоже сортировали, если не по смыслу, то по декоративным свойствам или по времени приобретения. Они только иногда меняются местами…

Последняя фраза, сказанная Анной Белль вскользь, не произвела на графа Шувалова особенного впечатления. Она осталась незамеченной, или он просто не придал ей значения.

– Пойдемте теперь к работам второго учителя Ван Дейка, господина Хендрика ван Балена, а по дороге я о нем расскажу, хорошо?

– С удовольствием выслушаю, – согласился граф. – Только вот насчет каталогов… Вы дадите мне их для копирования, чтобы затем показать в Санкт-Петербурге?

– Берите, Андрей Петрович, конечно. Пусть они побудут здесь, а когда вы станете уходить, заберете их с собой.

Они направились на экскурсию по комнатам дома.

– Так вот, господин ван Бален Старший родился в тысяча пятьсот семьдесят пятом и умер в возрасте пятидесяти семи лет. При жизни мастер очень многих научил рисовать. Насколько мне известно, среди его учеников были двадцать шесть выдающихся живописцев. Он сам был деканом гильдии художников Антверпена, носившей имя Святого Луки. В тридцать лет ван Бален женился на Маргарете Бриес, и у них родились одиннадцать детей! Представляете?

– Интересно, и сколько же из них стали художниками?

– Только двое: Хендрик ван Бален Младший и Ян ван Бален. У нас тоже есть их картины.

Граф и Анна Белль шли по анфиладе комнат к залу, в котором висели картины Хендрика ван Балена, Яна Брейгеля, Петера Пауля Рубенса и Йоссе де Момпера.

– Господин Хендрик ван Бален Старший был очень общительным человеком. Ему удалось сплотить художников в гильдии настолько, что многие стали писать картины вместе. У самого ван Балена есть работы, созданные в соавторстве с Яном Брейгелем, с Йоссе де Момпером и даже с Петером Паулем Рубенсом. Вот эта, например!

Они остановились напротив очень яркой картины ван Балена и Брейгеля под названием «Четыре элемента».

Фигуры обнаженных женщин олицетворяли воздух, воду, огонь и землю. Аллегории стихий существовали на картине в полной гармонии среди бурной растительности, окруженные цветущим миром, где играли дети, расхаживали птицы, паслись домашние животные и пастухи безмятежно сидели вдалеке.

– Вот таким прекрасным и должен быть наш мир! – воскликнул граф Шувалов. – Не должно быть в нем места ни войнам, ни насилию!

– Хорошие картины вызывают у людей разные эмоции. Вы только что высказались о своих чувствах, Андрей Петрович.

– Так что же, ван Бален нарисовал эту картину не один?

– Да, вместе с Яном Брейгелем!

– Хендрик ван Бален Старший с Яном Брейгелем… каким? С Младшим или Старшим?

– С Яном Брейгелем Старшим… А вот тут, рядом, картина Яна Брейгеля Младшего.

– Он написал ее самостоятельно?

– Эту – да!

– Сразу чувствуется преемственность поколений – Брейгель Старший передал ему свое мастерство. Но, правда, птицы изображены по-другому и дикие животные тоже. Наверное, это уголок какой-то экзотической страны…

– Это же райский сад! – засмеялась Анна Белль.

– А! Теперь вижу! Яблоки! Они так высоко – понятно, почему понадобился змей-искуситель, чтобы сорвать яблоко для Евы. – Она бы сама не достала! – продолжала смеяться Анна Белль. Граф Шувалов невольно залюбовался ею… Ах! Как хороша была эта девушка, когда ее живые глаза вспыхивали яркими отблесками смеха, алые губы приоткрывались в улыбке и две ямочки на щеках создавали последние мазки портрета ее прекрасного лица. Шувалов наслаждался обществом Анны Белль гораздо больше, чем картинами. Он все дальше уплывал к горизонту по морю своего увлечения, без мыслей о возвращении назад и об опасностях, поджидающих впереди… – Здесь у нас картина Петера Пауля Рубенса, написанная совместно с Яном Брейгелем Младшим, – продолжала экскурсию девушка. – Рубенс даже предложил Брейгелю расписаться на полотне рядом с ним как соавтору – значит, воспользовался его помощью не только в прорисовке деталей, но и в разработке сюжета. Это библейская история. Иисус Христос в своих странствиях однажды остановился в доме Марфы и Марии. Марфа засуетилась, бросилась кормить путника, а ее сестра Мария ничего не делала, просто слушала слова Иисуса… Вы знаете эту притчу?

– Нет, не припоминаю, продолжайте, – слукавил граф.

– Марфа возмутилась и сказала Иисусу: «Почему это я одна хлопочу, скажи моей сестре, чтобы она помогла мне накрыть на стол». А Иисус ответил: «Марфа! Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом, а нужно только одно. Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее».

– Тогда Марфа, наверное, та, которая стоит… Точно, на ней фартук, а Мария в золотистом платье сидит рядом с Иисусом.

– Хотите узнать их дальнейшую судьбу?

– Да.

– Они поверили Иисусу. Он воскресил их родного брата Лазаря, а потом, по одной из католических легенд, Лазарь с сестрами отправился проповедовать христианство в Галлию. Марию нарекли Магдалиной, она прожила там тридцать лет и скончалась в отшельничестве… Ой! У нас есть еще одна потрясающая картина на эту тему! Идемте, я вам покажу!

Анна Белль заспешила в соседнюю комнату, граф последовал за ней. Там висела картина с тем же библейским сюжетом, но совсем не похожая на предыдущую.

– Прекрасная живопись! Кто ее автор? – восторженно спросил Андрей Петрович.

– Это картина Яна Вермеера. Я очень люблю его работы. И дедушка Геррит называет господина Вермеера одним из трех самых загадочных и великих голландских живописцев всех времен.

– Действительно, какая-то удивительная манера, ее ни с чем не спутаешь… Вы мне расскажете о нем, Анна Белль? – Совсем немногое. Господин Вермеер жил очень скромно, о нем почти ничего не известно. Сторонился публики, был хозяином постоялого двора в городе Делфт. Его уговорили вступить в гильдию Святого Луки, но только в качестве торговца предметами искусства, а не как художника. Дедушка Геррит рассказывал, что он практически не общался с другими членами гильдии. Есть непроверенные сведения, что Вермеер учился у Герарда Борха и Карела Фабрициуса – ученика самого Рембрандта. Но, безусловно, на его творчество сильно повлиял художник Питер де Хох, тоже из Делфта. Известно также, что семья у Вермеера была еще больше, чем у Балена. Представляете – пятнадцать детей! Однако никто из них не стал художником.

Граф внимательно выслушал девушку и спросил:

– У вас есть еще его работы?

– Есть еще одна, слава богу! Только она в другой части дома. Пойдемте туда!.. Знаете, почему я так сказала: «слава богу»?

– Почему?

– Потому что господин Вермеер писал только по две картины в год! За всю жизнь он создал не больше сорока. Живопись не была для него источником заработка, поэтому свои картины он продавал очень редко – в основном украшал ими свой постоялый двор или дарил родственникам. Дедушка Геррит был счастлив, когда мы купили еще одну картину, совсем недавно. Мы вместе ездили за ней в Делфт и еле-еле уговорили хозяина трактира продать ее нам.

– Трактирщик был ценителем искусства?

– Если бы! Ему нравилось то, что на картине была видна крыша его дома, рядом с каменным мостом, слева от церкви. Это, видите ли, тешило его самолюбие. Он долго не соглашался, и я уже просто не знала, что делать. Однако дедушка Геррит предвидел такое поведение трактирщика и взял в дорогу несколько современных натюрмортов, которые специально купил накануне на воскресной распродаже. Когда он предложил хозяину повесить на место одной картины целых три – с изображением вкусной пищи, вина и фруктов, трактирщик тут же сдался. А через минуту уже был полностью со мной согласен в том, что картина Вермеера никак не сочетается с интерьером его закусочного и питейного залов, а натюрморты гораздо больше для этого подходят.

Анна Белль счастливо улыбалась. Они подошли к следующей картине Вермеера.

– Вот это настоящее чудо! – воскликнула девушка.

Ян Вермеер написал вид своего города Делфта. Воду в гавани он изобразил так, что казалось, она обладает текучестью. Городская набережная на другом берегу окружена средневековыми постройками из серого камня. От залива начинается городской канал и уходит под каменный мост через арочные проемы. Несколько рыбацких шхун стоят у причала. За городской стеной виднеются красные черепичные крыши зданий. На первом плане у кромки воды стоят две горожанки в белых платках, чуть поодаль еще люди, приплывшие сюда на пассажирской лодке, – состоятельные мужчины в широкополых шляпах, их спутница и служанка с маленьким ребенком на руках.

Постояв у шедевра Вермеера, Анна Белль вопросительно посмотрела на Шувалова:

– Что вам еще показать?

«Я же не могу пригласить его в свой будуар, – подумала она. – Не знаю, какие там картины могут сегодня оказаться. Не показывать же ему… разврат… Да мне и самой не выдержать его присутствия там. А как хорошо было бы попросить виолончелистку сыграть какой-нибудь модный менуэт! Но кто знает, висит ли она на своем месте или там опять только срам…»

– Хорошо, давайте я покажу вам картину еще одного великого художника прошлого века. Она всегда вызывает у меня радость своей невинностью. Идемте, Андрей Петрович, к господину Франсу Хальсу. Они перешли в бальный зал особняка и остановились перед веселой картиной. На ней были изображены улыбающиеся дети с козой. На шее животного красовался хомут-венок, сплетенный из веток, украшенных цветами. Козу запрягли в маленькую повозку, в которой разместились две круглолицые румяные девочки в кружевных воротничках и накрахмаленных чепчиках по моде того времени. Дети выглядели такими счастливыми от своей проделки… Рядом с девочками – несомненно, сестрами – стоял мальчик, очевидно, их старший брат, такой же круглолицый и улыбающийся, как они. На нем был взрослый бархатный костюм с рядом пуговиц и с воротником-жабо, а на голове – широкополая коричневая шляпа с загнутыми полями.

– Великий голландец Франс Хальс родился в тысяча пятьсот восемьдесят втором году, в семье бедного портного. Семья сначала жила во Фландрии, позже вернулась в Голландию и поселилась в городке Харлеме. Там же Франс начал рисовать и брать уроки живописи у Карела ван Мандера в тысяча шестисотом. Его имя оставалось почти никому не известным, пока художнику не исполнилось тридцать лет! Он был принят в гильдию Святого Луки в двадцативосьмилетнем возрасте, а много позже избран ее деканом. Всю свою жизнь Хальс прожил в маленьком Харлеме и выезжал оттуда всего несколько раз.

– При этом, судя по его картине, он был очень жизнерадостным человеком, – заметил Андрей Петрович.

– Так было до тысяча шестьсот сорокового года. К тому времени Хальс заслужил признание и интерес к своему творчеству, слыл даже очень модным художником, которому заказывали много работ. Но неожиданно он резко поменял манеру письма, персонажи его картин утратили веселость, краски стали блеклыми и тяжелыми. Что случилось с ним в этот период, не известно. Клиенты перестали заказывать ему портреты, и он быстро потерял свою известность. Я покажу вам его позднюю работу, Андрей Петрович, и вы сами во всем убедитесь.

– А что известно о его личной жизни, Анна Белль?

– Он был очень порядочным человеком, дважды женат, содержал детей от обоих браков. Несмотря на нужду, отдавал им все деньги. Детей от обоих браков у него тоже было немало: десять. И он очень любил их рисовать… но только, пока ему не исполнилось пятьдесят восемь лет. А потом он стал очень мрачным художником и умер в полной нищете и забвении…

– Может быть, Хальса настигла какая-то внезапная болезнь и он поэтому так сильно изменился?..

– Все могло быть.

– Вы говорите, что с тысяча шестьсот сорокового года его манера письма резко изменилась. А когда он умер? Вскоре после этого?

– Нет. Он умер в тысяча шестьсот шестьдесят шестом году, в весьма почтенном возрасте – в восемьдесят четыре года! Вот, взгляните на позднюю работу того же, только позднего Франса Хальса, мы пришли.

Эта картина производила какое-то жуткое впечатление. Казалось, что женщины в черных нарядах на групповом портрете… мертвы. В их остановившихся взглядах отсутствовала жизнь! Будто кто-то нарядил в строгие одежды и усадил позировать художнику трупы. Неестественно раскрытая ладонь дамы на первом плане и отсутствующий глаз, запавший внутрь глазницы, у старухи, сидящей по левую руку от нее, заставляли поеживаться от этой страшной догадки… – Ужасный портрет, – сказал Андрей Петрович. – Я бы назвал его «Последний взгляд перед смертью». Да, сама Смерть присутствует где-то рядом с этими женщинами, словно она дала им отсрочку на последнее в их жизни позирование… – Картина называется «Регентши харлемского приюта для престарелых»… Давайте от них отвлечемся. Что бы вы хотели еще посмотреть?

– Не считая раннего Хальса, мне бы хотелось увидеть картины, на которых нарисованы корабли, лодки, море. Я люблю странствия, и хотя не сделал военной карьеры, в душе я определенно морской офицер.

– Это очень хорошее предложение! Нам придется подняться в зимний сад – там мы непременно найдем то, что вам понравится. Я тоже люблю пейзажи с водой и кораблями. Наследственность, знаете ли!

Глава седьмая

Счастье – скверная подруга

С долговечностью «на ВЫ»,

И предательство в потугах

Рядом с ним всегда, увы.

1

В зимнем саду, сооруженном в застекленной галерее на третьем этаже, висели полотна Яна ван Гойена. Этот художник был, несомненно, большим романтиком, которого наверняка манили морские просторы. Возможно, он родился моряком, а стал маринистом с нерастраченной мечтой к путешествиям по морям и океанам. – Он вырос в бедной семье сапожника и умер в долгах в тысяча шестьсот пятьдесят шестом, – рассказывала Анна Белль. – Гойену временами было не на что жить, он голодал. Часть из этих картин дедушка Геррит купил у потомков его современников, которым художник их просто дарил в благодарность за обед или расплачивался за долги. Чтобы найти средства, Гойен пытался заниматься всякими коммерческими делами, даже торговал тюльпанами… Я люблю его работы. В них очень мало цвета, но именно это придает его картинам такую глубину, драматизм и очарование. Ведь правда? Действительно, на полотнах Гойена, в его речных и морских пейзажах, вместе с парусными судами была нарисована… печаль. Так он выражал гнет своего тяжелого существования на земле в скупой и безрадостной, но в гениальной и неповторимой манере живописи. – Все нарисовано в сумерках, в пасмурную погоду. Это климат нашей Северной Европы. Мне тоже нравятся эти картины, – подтвердил граф Шувалов.

Здесь же, на стенах зимнего сада, под прозрачным куполом бельведера находились еще несколько работ Абрахама Виллартса, Яна Парселиса, Абрахама Сторка и Симона де Флигера.

– Потрясающая живопись! – выразил свое впечатление граф. – Я сам ощущаю себя в море.

– Вы не боитесь штормов? – вдруг спросила Анна Белль.

Андрей Петрович задумался над ответом.

– Неверно будет сказать, что это не страшно, – сознался граф. – В моей жизни был очень неприятный момент, когда я стоял на мостике в шторм, привязавшись канатом, чтобы не свалиться за борт. Паруса рвались в порывах ветра, все гудело и трещало так, будто вот-вот сломается. Мачты раскачивались в разные стороны. А главное – волны. Когда они накатывали прямо на нос корабля, создавалось впечатление, что он улетает куда-то в пропасть, опускается под огромную массу воды, которая падает сверху, норовя раздавить палубу… Но в следующую секунду нос вновь поднимается вертикально вверх, чтобы опять провалиться с брызгами и стоном в морскую бездну…

– Пойдемте, я покажу вам еще одну картину. Мне, кажется, она передает ваши ощущения, Андрей Петрович.

Они подошли к грандиозному полотну художника Питера Мюлира Старшего.

Картина называлась «Голландский корабль в сильный ветер у скалистого берега (1640 год)». Желтое вспенившееся море взбудоражено налетевшим с берега ураганным ветром, обреченный флейт накренился к самой воде под беспощадным натиском стихии, рискуя в любую минуту разбиться о скалы и затонуть…

– Ему надо срочно разворачиваться и уходить в море! – с тревогой в голосе сказал граф. – Самое печальное, если у корабля поломан руль, который мог зацепиться о скалы… Похоже, что так. Иначе он не стал бы поворачиваться боком к ветру! Несомненно сломан руль… Очень тревожно смотреть на эту картину. Надо запомнить имя художника…

Питер Мюлир Старший. «Голландский корабль в сильный ветер у скалистого берега»

– Питер Мюлир Старший, – повторила Анна Белль.

Шедевр Мюлира произвел на обоих странное впечатление. Раньше, когда Анна Белль сама разглядывала это полотно, ничего, кроме восторга от мастерства художника, оно не вызывало. Теперь же, после реплики Шувалова, появилось давящее ощущение страха и тревожного ожидания какой-то неминуемой беды.

Они вернулись в библиотеку, но все эти эмоции, словно морская волна, хлынули за ними. В библиотеке Андрей Петрович посмотрел в глаза Анне Белль и понял, что они все еще думают об одном и том же… Об этой картине или о несчастной судьбе?..

– Какая-то сила исходит от нее, вам не кажется, Анна Белль?

– Честно сказать, я это ощутила только сегодня. Не могу понять, в чем дело. До вашего рассказа о том, что кораблю на картине не выбраться из шторма и он обязательно утонет, картина ничего не излучала. А теперь вдруг это началось… Я постараюсь во всем разобраться, и если найду объяснение, обязательно поделюсь.

– Анна Белль, это уже второе обещание, – напомнил граф. – Помните, вы собирались рассказать о тех девочках-ангелочках и красном черте на площади?

– Можете мне сейчас не верить, но все эти истории и картина связаны между собой! – загадочно произнесла Анна Белль. – Я разберусь, обещаю вам.

Шувалов недоумевающе посмотрел на девушку, но больше вопросов не задавал.

Обстановку разрядило появление Геррита Браамкампа. Он пригласил гостя в столовую, где накрыли сладкий стол.

– У вас удивительная коллекция! – похвалил граф Шувалов, когда все расселись. – Я просто сражен увиденным!

– Спасибо. Мне всегда приятно, когда так отзываются о моих детях. У меня их больше двух тысяч! – заулыбался Геррит.

– Но еще сильнее я восхищен вашей внучатой племянницей, господин Браамкамп! Это была самая лучшая экскурсия в моей жизни. Вы передали Анне Белль свои знания и любовь к искусству.

– Возможно, в этом была моя миссия на Земле… – произнес Геррит, и слезы навернулись ему на глаза. Чувствовалось, что болезнь прочно сидела у него внутри, отчего коллекционер стал особенно сентиментальным.

– Чем могу служить, граф? – спросил Шувалов.

– О моем желании, ваше сиятельство, Анна Белль уже рассказала.

– Да! На днях фрегат «Надежда» уходит из Амстердама… Я еще не поведал вам, Анна Белль, что капитан возьмет меня на борт и я поплыву в Россию. Срочные дела в Санкт-Петербурге. Надеюсь их быстро уладить и возвратиться.

Анна Белль вздрогнула от этой новости. Она растерялась окончательно и не знала, как реагировать на это заявление. Тем временем Андрей Петрович продолжал:

– Несомненно, у меня состоится личная аудиенция у ее величества по прибытии в столицу. Императрица любит рассказы о путешествиях и всегда принимала меня. Надеюсь обратно привезти ее личное послание, адресованное вам, уважаемый господин Браамкамп.

Герриту Браамкампу понравились слова Шувалова.

– Мы договорились с Анной Белль, я постараюсь срочно изготовить копии с чудесных каталогов, чтобы предметно говорить с ее величеством о картинах, – добавил граф.

– Прекрасно! Мне известно, что российская императрица очень хорошо разбирается в живописи. Подборка имен художников и описание их картин должны вызвать у ее величества большой интерес. Мне рассказывали о коллекции Эрмитажа, где я, к моему большому сожалению, так и не побывал…

Анна Белль почувствовала себя маленькой девочкой, которой разрешили присутствовать при взрослых разговорах без позволения вмешиваться. Граф Шувалов неожиданно повзрослел в ее глазах, превратился из простого и близкого знакомого, к которому так расположилось ее сердце, в недоступного камергера.

Страшное разочарование в себе самой охватило Анну Белль. Она пыталась отыскать свою вину в том, что, говоря эти слова, граф Шувалов, ее Андрей Петрович, унесся далеко в Россию и перестал в одно мгновение находиться рядом.

– Искренне благодарю, ваше сиятельство, – в заключение сказал Геррит Браамкамп. Он не спеша вытер рот и руки салфеткой. Видимо, после нескольких тяжелых дней постельного режима ему было нелегко изображать выздоровевшего человека. – Мне бы хотелось попросить вас еще об одном одолжении, граф…

– Я весь внимание.

– Дело в том, что в течение нескольких лет я старался приобрести одну картину. Она сейчас принадлежит владельцу питейного заведения в Делфте. Нет, он не ценитель искусства. Хранит ее как память, поскольку художник, ее написавший, подарил картину близкому родственнику хозяина.

– Речь идет о «Дворике в делфтийском доме» господина Питера де Хоха, – произнесла Анна Белль.

– Вот видите, граф, как моя внучка понимает меня с полуслова! Именно эту картину я имею в виду! – Глаза Геррита Браамкампа загорелись внутренним огоньком счастья, надежды и огромного желания коллекционера совершить, возможно, последнее в его жизни приобретение. – Так вот, любезный граф, не могли бы вы помочь Анне Белль с организацией поездки в Делфт с целью привезти оттуда желанную картину? Мне нужно, чтобы мою внучку надежно сопровождали в пути.

– Ах господи, если бы не обстоятельства с отъездом, я бы сам сопроводил Анну Белль! Теперь на меня возложена историческая миссия, но я во всем готов вам помогать.

– Расстояние от Амстердама до Делфта едва ли тридцать пять верст, поэтому путешествие туда и обратно займет не больше двух дней. Сама картина тоже небольшая: двадцать восемь на двадцать четыре дюйма. Ее легко перевезти.

– Конечно, я помогу с организацией этой поездки. Но, господин Браамкамп, может быть, дело подождет до моего возвращения?

– Нет, господин Шувалов. Нет. Я не думаю. Я хотел бы поспешить…

– Хорошо. Тогда я все устрою через нашу миссию. Экипаж, размещение и охрана Анне Белль будут обеспечены как дипломатической персоне.

– Когда уходит фрегат? – спросил Браамкамп.

– Дня через три или четыре. Вы позволите Анне Белль меня проводить, а потом уже поехать в Делфт?

– Разумеется, ваше сиятельство. Мы очень рады такому знакомству. Я слышал многое о вашем славном отце. Не сочтите это за пустой комплимент, но для нас большая честь принимать вас в гостях. Не правда ли, Анна Белль?

Девушка вздрогнула от этого неожиданного обращения к ней, так как была погружена в свои мысли и сомнения.

– Да, дедушка. Мы очень благодарны вам, ваше сиятельство, за посещение нашего дома, – ответила она достаточно сухо.

– Я польщен вашим вниманием и гостеприимством, – поклонился в ответ Шувалов.

Он засобирался уходить. Анна Белль проводила его до порога и отдала картотеку. Оба почувствовали некоторую неловкость.

– Анна Белль, простите меня, что я тотчас не поставил вас в известность о своем отъезде. Я вижу, что сделал ошибку, – тихо произнес граф. – Эта новость вам так же неприятна, как и мне самому.

– Андрей Петрович, что-то важное стряслось в Санкт-Петербурге?

– Действительно так. Если бы я не встретил вас, Анна Белль, я бы давно был в пути. Дольше мне задерживаться никак нельзя. Тут как раз подвернулся наш фрегат… Капитан согласился взять меня на борт – это позволит мне быстро добраться в Санкт-Петербург.

– Что же там случилось? – не сдержавшись, повторила девушка.

Граф задумался на некоторое время и покачал головой:

– Своим вопросом вы ставите меня в сложное положение, мадемуазель. Я не знаю, как поступить. Если бы вы позволили мне рассказать обо всем после моего возвращения в Амстердам, это очень облегчило бы мою участь.

– Конечно, Андрей Петрович! – устыдилась Анна Белль. – Простите меня… Все так неожиданно…

– Если честно, я не знаю, как вам обо всем поведать. Мне требуется время, чтобы понять и обдумать. Вы же попросили меня подождать с вопросами о картине Питера Мюлира и о том происшествии на площади? Вот и я прошу того же.

– Но я пообещала обязательно все рассказать!

– Я тоже… обещаю.

– Простите меня, Андрей Петрович, за любопытство! Я прекрасно сознаю, как выгляжу в ваших глазах.

– Как же?

– Словно маленькая капризная девчонка, вообразившая о себе невесть что!

– Неправильно. Вы само очарование, Анна Белль. Вы ангел, чудом сошедший с небес. Ваши красота и ум создают редчайшее сочетание, какое мне еще не доводилось встречать!

От этих слов Анна Белль расцвела на глазах, вновь приобрела уверенность в себе и в мире.

– Мне все понравилось у вас, Анна Белль, за исключением одного… – вдруг сказал граф Шувалов.

– Чего же?

– Настроения графа Браамкампа.

– Меня это тоже волнует. Он как будто смирился с роковой участью и ожидает своей смерти в этом году. Я не знаю, что делать…

– Давайте попробуем его воодушевить.

– Как?

– Со своей стороны, я обязательно привезу письмо императрицы на его имя. Надеюсь, что они вступят в долгую переписку об искусстве, в котором ее величество действительно великолепно разбирается.

– Но это когда вернетесь!

– Пока же сделаем ему подарок. В финансовом смысле я достаточно свободен. Знаете ли вы еще какую-нибудь картину, которую он хотел бы приобрести в Амстердаме? Мы ее купим и подарим!

– Надо подумать… Он часто делился со мной своими планами, но…

– Тогда договорились! Мы встретимся завтра и принесем ему картину, о которой он мечтает. А до вечера я подготовлю вашу поездку в Делфт за шедевром Питера де Хоха!

– Спасибо, Андрей Петрович.

– Это вам спасибо за прекрасный день, Анна Белль. Давайте встретимся…

– На нашем месте, у цветочного магазина, – продолжила его фразу Анна Белль и наконец улыбнулась.

Граф, уходя, сделал несколько шагов назад, нехотя выпустив ее руку из своих ладоней. Заметив его нежелание расставаться, девушка покраснела и быстро поднялась к себе в будуар. Там она вспомнила о колечке и бросилась открывать сумочку, чтобы рассмотреть находку.

Анна Белль трепетно развернула платок, но на столик трельяжа вместо заветного кольца с сапфиром из платка выпал простой круглый камешек – морская галька. Девушка пришла в замешательство. Она рассматривала камень и не могла понять, как же такое могло произойти.

Если бы это случилось с кем-нибудь еще, такое событие могло вызвать у человека не просто удивление, но даже шок. Однако Анна Белль привыкла к неожиданностям, хотя всегда пыталась обязательно объяснить все, что с ней случалось, даже если это не удавалось. Она научилась воспринимать странные явления и события как знаки, посланные свыше. Иногда их надо было просто принимать. Порой они, несомненно, предупреждали о чем-то важном, оставаясь непонятными, пока это важное не наступало. Она привыкла к таким вещам и поэтому довольно быстро успокоилась. Подошла к окну и выбросила камешек.

Тот сначала падал вертикально, а потом, самостоятельно изменив траекторию, полетел с нарастающей скоростью параллельно земле, пронесся над площадью, как выпущенный из пращи снаряд, развернулся и исчез за горизонтом над гладью залива…
2
Ринат снова сел за руль своего внедорожника на набережной, напротив фрегата «Благодать», известного в Санкт-Петербурге плавучего ресторана. Не успел он проехать и нескольких метров вдоль Невы, как в лобовое стекло автомобиля со свистом влетел камень. Стекло не разбилось, но в обе стороны от места удара по нему протянулась извилистая трещина.

Чертыхаясь, Ринат остановился у тротуара, выбежал из машины и потряс кулаком в сторону удалявшегося грузовика. Видимо, галька вылетела из-под его колес. Камень удивительным образом застрял прямо в том месте, куда пришелся удар. Он оказался маленьким и круглым. Ринат вытащил его из стекла лезвием перочинного ножа и теперь рассматривал на ладони. Удивительно, с какой же силой должен был лететь этот камушек, чтобы застрять в лобовом стекле! Им словно выстрелили из мощной рогатки.
Ринат провел рукой по трещине. В том месте, откуда он вынул камень, зияла круглая дырка, как от пули. Кроме основной трещины, от пробоины расходилась паутина тонких царапин…
Анна в своем офисе вместе с сотрудниками проводила оперативное совещание.

– Итак, у нас теперь есть то, что мы искали, – сумасшедшая тема, которая потребует всеобщей мобилизации сотрудников, – говорила она. – Давайте проведем мозговой штурм. Предлагаю такой вариант работы… Поскольку я на сегодняшний момент обладаю самой полной информацией о предмете, начнем с ваших вопросов ко мне. В результате появится ясная картина того, что мы имеем, и того, что мы не имеем. Это даст нам возможность наметить путь дальнейших действий. Согласны?

Сотрудники дружно закивали.

– Тогда давайте ваши вопросы. По кругу… – Анна повернулась вправо и посмотрела на своего заместителя.

– Насколько я понимаю, – начал тот, – корабль «Фрау Мария» затонул в финских территориальных водах…
– Нет! Неправильно! – перебила его Анна – Когда «Фрау Мария» ушла на дно в тысяча семьсот семьдесят первом году, еще не существовало такого понятия, как «территориальные воды». Все произошло у берегов, принадлежавших тогда Швеции. Если я не ошибаюсь, какое-то время эта территория даже была российской. Финская зона возникла с появлением собственно Финляндии как самостоятельного государства. Кто помнит, как и когда это произошло?

– Я могу рассказать, – вызвалась молодая сотрудница, недавно окончившая исторический факультет университета и счастливая оттого, что устроилась на работу в «Имидж Холдинг» Анны Томилиной. – Во-первых, надо вспомнить тысяча восемьсот девятый год, когда по Фридрихсгамскому мирному договору Финляндия перешла под власть Российской империи.

– Очень хорошо, – сказала Анна. – Все слушаем Настю и фиксируем все, что она расскажет. – «А мне еще говорили: зачем брать на работу человека с историческим образованием!» – подумала она и многозначительно посмотрела на своего заместителя. – Продолжайте, Настя!

– Тогда в России правил Александр Первый. Это он произнес историческую речь на французском языке с обещанием сохранить финский уклад жизни и финские коренные законы. Члены финского сейма приняли присягу в том, что признают своим государем императора и самодержца всероссийского, Великого князя Финляндского, Александра Первого. Во время революции семнадцатого года радикально настроенные финские социалисты во главе с Отто Куусиненом организовали Красную гвардию и провозгласили в январе восемнадцатого Финляндскую социалистическую рабочую республику, которая уже в марте была официально признана Россией. Тогда же были установлены дипломатические отношения между нашими странами и подписан договор о дружбе и сотрудничестве…

– Прекрасно! – прервала Настю Анна. – Год образования Финляндии – тысяча девятьсот восемнадцатый! По финскому законодательству клад, пролежавший в земле или в территориальных водах страны пятьдесят лет непрерывно в течение столетнего периода, является собственностью Финляндии. Я сама этот закон не видела, но если это так, тогда корабль «Фрау Мария» становится собственностью Финляндии только в две тысячи восемнадцатом году, когда их государству исполнится сто лет.

– Значит, финны будут тянуть время? – сделала вывод Настя.

– Возможно. Поэтому надо спешить, если мы хотим на что-то претендовать. Но давайте вернемся к теме. Еще вопросы.

– Когда затонул корабль?

– Это случилось пятого—девятого октября тысяча семьсот семьдесят первого года.

– Так какого же точно числа? – не понял заместитель.

– Если я что-то говорю, значит, отвечаю за свои слова, в отличие от некоторых! – отрезала Анна. – Корабль не сразу пошел ко дну, как, например, «Титаник», а медленно погружался в течение нескольких дней. И все это время моряки спасали ценный груз!

Анна, конечно, была еще той стервой, и так сложилось, что больше всего доставалось ее заместителю, который терпел все ее выходки от страха быть уволенным и потерять высокую заработную плату. Заместитель понимал, что его начальнице нравится над ним издеваться – таким образом она снимала стресс, – поэтому иногда он намеренно искал повод, чтобы попасть под ее горячую руку или на острый язык. В конце концов, ей ведь все это было необходимо для здоровья…

– Анна Федоровна, известно, как это происходило? – спросила Лидочка, любимая сотрудница Томилиной.

– «Фрау Мария» попала в шторм среди многочисленных островов, Лидочка, в одиннадцати милях от берега Швеции. Корабль маневрировал между скалами, ударился днищем о камни, и от этого сломался руль. Парусник остался фактически без управления. Его развернуло боком к ветру, сильно накренило, море хлынуло в кормовую часть. Матросы установили помпы и непрерывно качали воду. Трудились днем, а ночью им приходилось уплывать на лодках и высаживаться на скалистом острове неподалеку. То, что могли, доставали из трюма, увозили с собой и сгружали на острове. Через несколько дней, утром, они обнаружили, что «Фрау Марии» больше нет на поверхности моря.

– Если все это происходило пять дней, значит, из команды никто не утонул?

– Во всяком случае время спастись у них было. Мне не попадалась информация, что кто-то погиб вместе с кораблем.

– Какие ценности удалось спасти?

– Нас интересуют в первую очередь, конечно, картины великих голландцев шестнадцатого-семнадцатого веков. Так вот. Из картин спасли только три или четыре. Другие остались в трюме, их просто не смогли оттуда достать. Они были упакованы в тяжелые свинцовые ящики – вытащить такие контейнеры из трюма оказалось невозможно. И вообще моряки спасали то, что казалось ценным: золото, серебро, утварь…

– Имеется ли список спасенных вещей?

– Хороший вопрос. Нам необходимо провести поиск. Если он и сохранился, то в архивах Санкт-Петербурга. Даже в Финляндии его искать бессмысленно. Дело в том, что груз для Екатерины Второй был освобожден от декларирования и таможенных проверок. Когда парусник останавливался в портах по маршруту, его не досматривали. Такой список мог находиться только в переписке между послом в Швеции и министром иностранных дел России графом Никитой Паниным, после того как он получил известие о гибели корабля. Кто этим займется? – Томилина оглядела сотрудников. – Настя! Вот вам как раз историческая работа, которая потянет на кандидатскую диссертацию! Документы могли сохраниться в архивах. Ищите. Есть еще вопросы?

– Может быть, следует поискать опись, которую составили при погрузке в порту Амстердама?

– Хорошая идея. Такой список наверняка был… В Амстердаме еще находится наша сотрудница – Катя из Хельсинки. Надо ей это немедленно поручить. – Анна по селектору связалась с помощником. – Соедините меня с Катей Валтонен… Да, из Хельсинки, но поскольку она не там, звоните ей на мобильный… – Анна обратилась к остальным подчиненным: – Пока ее ищут, хочу вас проинформировать о моей поездке в Амстердам в прошлое воскресенье. Нам с Катей удалось найти архив аукциона, на котором закупались картины для Екатерины. Запомните дату: аукцион состоялся тридцать первого июля тысяча семьсот семьдесят первого года. Так вот, мы с Катей обнаружили несколько специально нанятых дилеров, которые выполняли заказ императрицы.

– Как же это удалось? – с ухмылкой спросил заместитель.

– А вот представьте себе! Когда очень захочешь что-либо сделать – непременно получится. Некоторые дилеры отмечали в своих записях: «Куплено для ее величества» или проставляли специальные пометки. Так мы вычислили четырех человек, которые скупили в общей сложности двадцать восемь картин. Сколько всего было приобретено картин для Эрмитажа – неизвестно. Аукцион – дело анонимное.

– Наверняка есть информация, сколько всего картин было продано на аукционе? – покрутив завиток светлых волос, поинтересовалась Лидочка.

– Больше трехсот. Но в нашем перечне – двадцать восемь, которые дилеры точно купили для императрицы. Потом я обращалась к экспертам в Рейксмюсеум. Там подтвердили, что действительно эти картины никогда и нигде в мире больше не появлялись с момента аукциона. Значит, скорее всего они остались на борту «Фрау Марии». Как я уже говорила, было несколько спасенных картин. Одну из них я видела сегодня в Эрмитаже. Это полотно восемнадцатого века французского художника Франсуа Буше – портрет любовницы короля Франции Людовика Пятнадцатого Марии-Луизы О’Мёрфи. Удивительной силы произведение, надо вам сказать! – Анна почувствовала, что при этих словах ее дыхание опять участилось. – Будет возможность, обязательно сходите на нее посмотреть. Кстати, нужна профессиональная фотография этой картины для будущего каталога. Полное название: «Портрет Марии-Луизы О’Мёрфи де Буафейли».

– Простите, Анна Федоровна, по вашему поручению я уже навела справки. Такой картины в Эрмитаже нет. «Портрет мадемуазель О’Мёрфи, или Светловолосая одалиска» висит в Пинакотеке Мюнхена! – сказала Настя.

– Откуда вы это узнали?

– Из Интернета.

– Странно. Может быть, в Эрмитаже висит ее копия? Я же видела своими глазами…

Зазвонил телефон.

– Да, Катюша, здравствуй, ты в Амстердаме?.. Ой, как хорошо! Задержись там еще на денек-другой… Мы передадим распоряжение Салонену, пусть он подтвердит все твоему финскому мужу. Надо, чтобы ты поискала опись груза «Фрау Марии», сделанную в порту Амстердама… Воспользуйся нашей корпоративной карточкой. Считай, что я согласовала твои расходы… Да. Хорошо… Высылай мне отчеты по Интернету и курьерской доставкой… Сейчас не могу. Позже… Я на встрече. – Томилина повесила трубку. – Так, на чем мы остановились?

– На любовнице короля, – напомнил ей заместитель.

– Ну конечно, это как раз то самое место, где вам и хотелось остановиться, – съязвила Томилина. Все заулыбались. – Что же, проверьте еще раз. Если картины нет в Эрмитаже – это какая-то мистика! Хотя ничего удивительного. Вокруг этой истории очень много загадок.

– А что еще может быть на борту судна? – поинтересовался один из сотрудников.

– Я в Хельсинки встречалась с адвокатами ныряльщиков, которые обнаружили «Фрау Марию». По их предположениям, на борту должны находиться целая бочка золотых монет, не потраченных на аукционе, чудесный делфтский фарфор, статуэтки из бронзы и серебра, антикварная мебель. Кроме того, там обнаружили несколько тысяч терракотовых курительных трубок – их в трюме просто навалом.

– Есть какая-нибудь оценка, сколько может стоить этот груз сейчас? – спросил тот же сотрудник.

– Если картины уцелели, то они бесценны, – благоговейно ответила Анна. – Но если считать по сегодняшней аукционной стоимости, плюс цена других вещей и антиквариата – тогда это хозяйство потянет на два миллиарда евро.

Заместитель недоверчиво покряхтел.

– Да, не удивляйтесь, – покосилась на него Анна. – Статуэтки семнадцатого века из обычного металла продаются на аукционах по несколько сотен тысяч долларов за штуку, а из золота и серебра – за миллионы. Уникальный делфтский фарфор тоже стоит бешеных денег, и он скорее всего сохранился. Даже терракотовые курительные трубки, одну из которых достали ныряльщики, оцениваются по тысяче евро каждая.

– На какой глубине находится «Фрау Мария»? – последовал новый вопрос.

– Ну что же вы спрашиваете? – пристыдила Анна сотрудника. – Это надо было самим прочитать в Интернете. Разве вас не поставили в известность, что мы начали заниматься этой темой? Такие данные о «Фрау Марии» есть на сайтах. Судно залегает на глубине в сорок один метр. Еще вопросы? Только по существу.

Подчиненные молчали. Они боялись спросить о том, что, по мнению начальницы, окажется не совсем по существу.

– Вопросов нет, все понятно, – подытожила Анна. – Тогда давайте распределим между собой направления работы. Подготовьте ваши предложения к моему возвращению. Я сегодня улетаю в Москву подключать к этому делу правительство и агитировать спонсоров на поддержку проекта. Вернусь – и рассмотрим все ваши предложения.

Сотрудники стали собирать бумаги и вставать из-за стола.

– Поскольку уж так получилось, что мужчинам я с детства не доверяю, Лидочка, вы будете координировать работу в мое отсутствие, – в довершение всего заявила Томилина.

Любимая сотрудница – блондинка Лидочка – с важным видом оглядела коллег и расплылась в безмятежной улыбке, не омраченной глубиной знаний или даже средним объемом мыслей.

Томилина остановила ее в коридоре и тихо сказала:

– Лидочка, расскажите эту историю папе. Нам придется к этому делу его подключать вместе с Военно-морским флотом.

– Папа очень любит такие истории! Конечно же мы используем все его возможности.

– Ну и хорошо! Теперь надо только правительство немного растрясти – и мы в дамках!

Томилина спустилась по лестнице, ведущей к выходу из особняка, и, пройдя расстояние в несколько десятков метров своей пружинистой агрессивной походкой, исчезла за массивными дверями, которые бесшумно закрылись за ее спиной…

Похожие, будто те же самые двери в этот момент открылись, и в городской архив вошел Ринат. Он был явно на взводе. Секретарша узнала его и сообщила шефу, что к нему опять пожаловал господин Ганев.

Ринат вошел в знакомый кабинет.

– Здравствуйте, Евгений Максимович, – поздоровался он с архивариусом.

– Рад вас видеть. Садитесь.

– Как это все понимать?

– Что именно, голубчик?

– В прошлый раз я заказал копии материалов об усадьбе, которую мы покупаем, оплатил заказ. В итоге получил совсем не те документы, которые я видел в читальном зале.

– Очень странно… Может быть, напутали при изготовлении? Сейчас узнаем. Пригласите Лидию Петровну, пожалуйста. Разберемся, голубчик.

– Да уж, пожалуйста… Хотя разбираться поздно. Мы уже купили усадьбу. Отсутствие тех документов сыграло решающую роль.

– Как это?

– Понимаете, я хотел показать их жене в качестве аргументов, чтобы не покупать имение. А получилось так, что у вас в архиве их подменили и я не смог ей ничего доказать.

– Этого не может быть. У нас специальное учреждение, в котором ничего не пропадает и никто ничего не станет подменять. Здесь какая-то ошибка.

Вошла и поздоровалась Лидия Петровна.

– Вот, Лидия Петровна, к вам претензии со стороны господина Ганева.

– Почему?

– Это я вас хочу спросить, – взвился Ринат, – почему вы заказали для меня копии не тех документов, которые я отобрал!

– Не может быть. Вот, я взяла папку с собой. Пожалуйста, проверяйте.

– Откуда вы узнали, что я здесь?

– Мне секретарша сказала, что вы пришли к Евгению Максимовичу. Что, собственно, случилось?

– А случилось то, что мы купили усадьбу! И подвергли свои жизни риску. И все потому, что мне нечем было доказать жене опасность покупки.

– Я-то при чем? – удивилась Лидия Петровна. – Это ваши дела, семейные. Можете сами посмотреть, что никто документы не прятал и не подменял.

Ринат взял папку и действительно убедился, что все документы на месте.

– Сделайте мне еще одну копию. Только срочно. Я подожду здесь, в приемной, пока она будет готова, и заберу ее с собой.

– Нет проблем, если Евгений Максимович не против…

– Нет, не против, – подтвердил Полетаев, – это не секретные сведения. Грифа на них нет. Пожалуйста, копируйте на здоровье. Инцидент исчерпан?

– Скажите, Лидия Петровна, после моего вчерашнего ухода к вам никто не обращался с просьбой показать эту папку? – спросил Ринат.

– Нет.

– И вы не встречались с представителями риелторского агентства?

– Это допрос, что ли? Ни с кем я не встречалась по поводу вашей усадьбы! – Лидия Петровна развернулась и вышла.

За ней последовал Ринат.

Как только двери кабинета Полетаева затворились, они тут же открылись с другой стороны. Это Анна Томилина входила в свою квартиру, чтобы приступить к сборам в связи с отъездом в Москву.
Она пристроила чемодан на кровати и складывала туда вещи. Собрала в ванной косметику в специальную сумку; в спальне перебрала десяток нарядов в гардеробе, достала красивое коктейльное платье и еще одно, попроще, на всякий случай. Аккуратно сложила все в чемодан, открыла стенной шкаф и принялась выбирать аксессуары и туфли. Там на полках находились ряды обуви, которая была настоящей страстью Анны. Она вертела туфли в руках, представляя их на себе в сочетании с разной одеждой, и наконец отобрала три пары, которые и уложила в чемодан. Открыв пару флаконов духов, стоявших на трельяже, Анна выбрала один из них под настроение. По комнате разнесся аромат французского парфюмерного искусства. В чемодан отправились комплекты нижнего белья, колготки в нераспечатанной пачке, две блузки, брюки, джинсы, домашние тапочки и т. д. Когда он заполнился, Анна захлопнула крышку…
Тут же резко откинулась крышка багажника. Ринат порылся в его чреве и достал папку с копиями документов. Закрыл багажник и с папкой в руках вошел в незнакомое учреждение. На фасаде красовалась вывеска «Школа Эзотерики и Магии». В зале, оборудованном магической атрибутикой и завораживающем экстравагантностью интерьера, Ринат опустился в кресло, покрытое медвежьей шкурой, и в пара́х сандаловых благовоний стал ждать владельца помещения. Его внимание привлек огромный голубой шар на подставке у стены. Ринат от нечего делать принялся его рассматривать и вскоре ему отчетливо увиделось, как шар засветился изнутри и стал медленно крутиться вокруг своей оси. Обстановка зала начала расплываться и вращаться вместе с шаром, увлекаемая за ним неведомой силой. А потом куда-то исчезла. Как растворилась в воздухе! Перед Ринатом остался только шар – и ничего вокруг…

Огромный голубой шар вращался… на столбе в амстердамском порту. Это была инсталляция модного европейского художника. По всему городу расставили странные композиции модернистского искусства, которые привлекали сотни любопытных глаз. На шар можно было посмотреть через маленькое отверстие в белой ширме, выставленной перед ним. Толпа выстраивалась в очередь, чтобы взглянуть на этот шедевр через «замочную скважину».

Действительно, сквозь это отверстие был виден только шар на столбе, а городской пейзаж исчезал, лишь купол собора попадал в поле зрения. Удивительно, но инсталляция вызывала положительные эмоции, спокойствие и умиротворение.

Катя и Маартен, шагая по набережной, не преминули полюбоваться творчеством художника. Катя с радостной улыбкой оторвалась от «замочной скважины», чтобы отправиться дальше. За прошедшие дни молодые люди окончательно подружились. К этому привели схожесть характеров и общая задача – воссоздание истории «Фрау Марии». И сейчас они направлялись к морскому архиву, чтобы там приступить к поиску старинных документов.

В ясном голландском небе кружили чайки. Мимо промчался черный автомобиль, обдав Катю и Маартена порывом ветра, распугивая голубей и велосипедистов. Он свернул в переулок и выехал на трассу…

Анна Томилина в своем черном седане направлялась в сторону аэропорта Пулково. Машину в этот раз вел водитель, четко соблюдая все правила дорожного движения. Это раздражало Томилину, которая и так была до предела взвинчена мыслями о проекте, захватившем ее целиком.

– Ну обгоняйте же его! Какой-то больной впереди! Нельзя же так плестись, в самом деле! – восклицала она.

– Мы едем с разрешенной скоростью, Анна Федоровна, – отвечал водитель, – почти сто километров в час!

Они въехали на территорию аэропорта, подрулили к VIP-стоянке на пандусе терминала. Анна шустро выскочила из машины и, не оборачиваясь, пошла в здание вокзала. Следом за ней с чемоданом в руке поспешил водитель. Он догнал ее только у стойки регистрации.

– Когда вас встречать? – робко поинтересовался водитель у начальницы.

– Тогда, когда я вернусь, – с ноткой раздражения ответила она.

– Кто-нибудь в вашем офисе это знает?

– Это известно только Богу!

Чемодан скрылся на транспортере, а Анна прошла в зал ожидания.

В VIP-зоне народу оказалось немного. Это были пассажиры, предпочитавшие летать первым классом на любые расстояния. Среди них выделялся человек в черном балахоне, повернувшийся к окну, за которым находилась взлетная полоса аэродрома. Анна смотрела на него несколько мгновений, но он оставался неподвижным. Его грузная фигура в странной одежде выглядела одновременно нелепой и интригующей среди остальных путешественников в зале.

Томилина устроилась в кресле за спиной незнакомца и, налив чашечку кофе, стала ждать объявления посадки. По истечении некоторого времени незнакомец медленно повернулся…

…Это был человек с широким желтым монголоидным лицом, редкой черной бороденкой и глазами навыкате. Он только что оторвался от просматривания папки с документами и уставился на Рината, сидевшего напротив.

– Очень любопытная история, – произнес незнакомец с неопределенным восточным акцентом.

– Что вы решили? – спросил Ринат, уже привыкший к обстановке в комнате экстрасенса.

– Пожалуй, возьмусь за это дело. Хотелось бы сразу получить аванс.

– Конечно! – Ринат протянул ему конверт с заранее оговоренной суммой.

– Спасибо.

– Завтра поедем на место?

Незнакомец кивнул:

– Все, что я могу вам пообещать, – это определить активные точки на местности вокруг усадьбы и, возможно, само пристанище духа. Попробую блокировать его там, чтобы он вас больше не беспокоил. Потом уже будем решать, что делать дальше.

– Вы меня обнадежили. Мне нужен ваш совет… – Ринат задумался и через несколько секунд продолжил: – Понимаете, мне очень неприятно одному находиться в квартире. Жена улетела в Москву, а ночевать там, после того что произошло прошлой ночью, никакого желания не возникает. Это не страх. Скорее брезгливость. Что мне делать?

– Ситуации, когда духи следуют за людьми без специального приглашения, бывают крайне редко. Обычно они остаются там, где их естественное пристанище… если их никто не вызывает. Но поскольку дух уже появлялся у вас в квартире, решение правильное. Я бы не советовал рисковать.

– Отлично! Предлагаете сменить квартиру?

– Заночуйте сегодня у друзей. Не объясняйте им ничего. Придумайте причину.

– Точно! Я у Вадима останусь, – согласился Ринат. – У него жена с детьми уехала к матери. До завтра!

Он пожал руку человеку в черной мантии и, выйдя на улицу, зашагал к автомобилю.
Навстречу ему попалась группа подростков-эмо. Их лица были выбелены, губы намазаны белой светящейся помадой, а глаза обведены черными кругами. На щеках красовались туманные разводы, словно от недавних слез, а у некоторых даже были нарисованы черным карандашом слезинки. Черным был и лак на ногтях у девиц и у парней. Волосы подростков, выкрашенные черной краской, были ровно подрезаны, чтобы перекрывать половину лба, взлохмачены и торчали во все стороны. Они были в черно-розовой одежде с полосатыми рукавами, в полосатых чулках или в зауженных к низу черных джинсах, которые упирались в кроссовки с розовыми шнурками…
…Миновав Рината, компания проследовала дальше и как-то неожиданно вышла прямо навстречу Кате и Маартену – в Амстердаме. На руках у девиц были перчатки без пальцев и браслеты с черепами. Огромные бусы висели на тонких белых шеях, опускаясь на маленькие, в обтяжку, детские майки почти до самых двойных ремней вокруг бедер. Их губы, уши, щеки и брови были просто обсыпаны пирсингом – кольца и металлические шарики отблескивали на солнце вместе с заклепками на одежде и огромными значками на груди.

– Тебе никогда не хотелось так выглядеть? – спросила Катя у Маартена.

– В наше время была другая мода – панки, красные «ирокезы»!

– И что?

– Не поверишь, но я таким и был. Теперь жизнь заставила влезть в костюм и с этим покончить.

– Наверное, трудно отказаться от своих увлечений?

– Не знаю. Но я бы так еще походил.

– Мне кажется, что самое трудное в стиле эмо – не переборщить с одеждой и внешним видом. Может получиться клоунада. Эти ребята как раз внутри нормы.

Катя и Маартен вошли в здание морского архива.

Они встретились там с экспертом, которому предварительно заказали провести поиск нужных сведений.

– Для вас есть кое-что, – сказал эксперт по-английски. – Вы интересовались родственниками владельца флейта «Фрау Мария», капитана Лоренца? К сожалению, таких нет.

– То есть наследников с правом собственности на затонувший корабль «Фрау Мария» не существует? – уточнила Катя.

– Да.

– А зачем это нам? – спросил Маартен.

– Анна хотела выкупить у них «Фрау Марию» на дне моря. Думаю, что за незначительную сумму. Тогда наша фирма стала бы владельцем затонувшего корабля и могла официально требовать от Финляндии разрешения на его подъем.

– К сожалению, род Лоренца прервался на третьем поколении от капитана, – продолжал эксперт. – У него самого были два сына и одна дочь. Один из сыновей остался холостяком, и наследников не было. От браков второго сына и дочери родились трое детей: две девочки и мальчик. Одна из внучек капитана умерла в подростковом возрасте. Вторая вышла замуж, но ее собственные дети погибли вместе с ней в результате несчастного случая – во время наводнения тысяча семьсот девяносто восьмого года. Внук же, по примеру дяди, никогда не женился, так и умер холостяком. Вот все документы по этому поводу… – Эксперт протянул им папку. – Второе исследование для вас я провел с целью обнаружить информацию о страховании груза и названии страховой компании восемнадцатого века в Амстердаме, которая это произвела.

– Нашли?

– Увы, у меня по этому вопросу тоже отрицательный результат. Такой компании нигде не удалось обнаружить. На тот момент, безусловно, груз был застрахован, но документы не сохранились. Тогда в порту действовало много страховых компаний. Если бы выплаты страховки после гибели корабля были произведены, они были бы настолько велики, что информация об этом обязательно осталась бы в архивах. Скорее всего, после случившегося страховая компания просто объявила себя банкротом и исчезла. Такие истории в то время бывали часто…

– В наше время тоже случаются. Плохие исторические примеры заразительны, – прокомментировал Маартен.

– Мы хотели бы заказать еще одно исследование, – сказала Катя. – Требуется отыскать список предметов, составленный в момент погрузки флейта «Фрау Мария» осенью тысяча семьсот семьдесят первого года. Это реально?

– Сложно сказать. Возможно, такая информация где-то осталась в архивах.

– Будем надеяться.
3
Катя и Маартен прошли вдоль канала к бульвару Дамрак и свернули на оживленную пешеходную улицу – Калверстраат, изобилующую магазинами, кафе и бистро. Маартен увлек Катю еще дальше, к пересечению с улицей Спау. Они миновали статую Гавроша и вошли в знаменитое кафе «Хоуп» – излюбленное место встречи художников.
Когда они сели за столик, Катя достала мобильный телефон и набрала номер Анны Томилиной.
Анна выходила из зоны прилета аэропорта Шереметьево-1.

– Привет, Катюша, – ответила она на звонок. – Какие новости?.. Ну, знаешь, отрицательный результат – тоже результат. Я только что прилетела в Москву. Катя, обязательно дождись ответа эксперта. Можешь еще побыть в Амстердаме?.. Ну и прекрасно!

В зале аэровокзала навстречу Томилиной направился Стасик – друг семьи, который должен был ее забрать из аэропорта.

Анна обнялась с ним. Стасик вежливо взял из ее рук чемодан, и они пошли к припаркованной машине.

– Как живете? – спросил по дороге Стасик.

– Прекрасно живем, просто замечательно. Тебе огромный привет от Рината и большое общесемейное спасибо за то, что ты меня встретил.

– Пожалуйста. С удовольствием всегда это делаю. Одного понять не могу, Анна, – у твоей фирмы столько зарубежных филиалов, всяких представительств, офисов, почему не откроешься в Москве?

– Хочу казаться оригинальной. Все, что нужно, решается в течение одного дополнительного часа полета из Санкт-Петербурга в Москву. Разве это расстояние? Получается, что мы и так работаем в одном городе, но в разных районах. А зачем в одном городе два офиса?

– Ты, конечно, не обижайся. Но вы, петербуржцы, никогда не станете настоящими москвичами.

– Ха! А нам это надо?! Это вам следует подтягиваться к культурной столице государства. Куда вы денетесь!

– Конечно, мы подтягиваемся – добровольно-принудительно и из последних сил! – с сарказмом ответил Стасик, который был отъявленным москвичом и очень переживал из-за того, что его любимый друг детства Ринат Ганев покинул столицу и переехал в Санкт-Петербург.

– Стасик, расскажи, сам как живешь?

– Как в гареме: знаю, что меня обязательно поимеют, только неизвестно, когда это случится.

– Тему слышал, по которой я прилетела? Ринат рассказал тебе что-нибудь?

– Нет, а зачем ему рассказывать, коли ты сама здесь? Вот по дороге и просветишь меня. Разве нет?

– Обязательно!

– Ринат упомянул, что вы покупаете какую-то развалившуюся хибару, выбрав экстравагантный способ покончить жизнь самоубийством.

– Он так и сказал?

– Угу.

– Ты же его знаешь. Он великий консерватор. Ему хотелось обычную дачу на берегу озера, полного рыбы. А наша усадьба, которую мы, кстати, уже купили, потребует усилий для восстановления.

– И он согласился на дом вдали от озера и рыбы?

– Там есть пруд с карпами. С этим все в порядке.

– Неужели Ринат испугался ремонта?

– Почему ты спрашиваешь?

– Я хорошо знаю твоего мужа. Ринат говорил по телефону очень… испуганно. Он не шутил.

– Ну, есть один момент… накручено вокруг этой усадьбы всякой всячины. Не совсем объяснимые события. Но благодаря всему появилась тема, которую я собираюсь усиленно разрабатывать следующие несколько лет. Это стоит денег, как ты понимаешь. Можно считать, что усадьба окупилась.

– Ладно. Поехали в гостиницу. Излагай все по порядку. Ваша история меня начинает цеплять.

Они сели в машину Стасика и выехали на трассу…

Анна набрала номер мужа.

– Привет, милый! Я долетела, Стасик рядом, едем в гостиницу. Как твои дела?.. Прекрасно… Нет, я не успела еще рассказать. Как ты пережил нашу покупку?

Стасик замахал рукой, давая понять Анне, что не стоит затрагивать этот болезненный вопрос и затевать какую-то интригу по телефону с его расстроенным другом.

– Не в том смысле, милый… Понимаю, сложное восстановление… Конечно, волнует…

В Санкт-Петербурге Ринат говорил с Анной из чужой квартиры:

– Ты прекрасно знаешь, что именно меня волнует! «Хвоста» за вами нет?.. Посмотрите внимательно!..

Анна на московском шоссе обернулась и осмотрела дорогу. Хотя транспорт шел потоком, подозрительных машин сзади не было видно.

– Все нормально. Вчера это было какое-то недоразумение, милый. Никто за нами не следует. Никакого Амелина на черном «мерседесе» сзади нет.

Ринат в Санкт-Петербурге с трубкой в руке:

– Анна, дай со Стасиком поговорить!.. Привет, друг! Спасибо за встречу. Ты куда ее разместил?

Стасик в своей машине по дороге из Шереметьево-1:

– В «Ритц», как и договаривались. Дали скидку. Проблем нет. Чего вы там творите? Лучше бы купили дом в Подмосковье. Слушай, про какого Амелина вы говорили?

– Ты что, знаешь Амелина? Может, его зовут Владимир Петрович?

– Моего приятеля зовут Всеволод Петрович. А его брат как раз Владимир Петрович. Он проживает в Ленинградской области, в деревне под названием Углово, если не ошибаюсь. Я почему так среагировал? Знаешь, у Всеволода позавчера «мерседес» угнали. Весь день занимались поиском.

– Его брат ездит на «Жигулях» восьмой модели с номерным знаком П 306 ЛО. Правильно? – спросил, замирая от волнения, Ринат из Санкт-Петербурга.

– Да я понятия не имею, какой номер у машины его брата!

– Кто такие эти Амелины, Стас?

– Нормальные ребята. Владимира знаю плохо. Он там, в области, кажется, фермерское хозяйство завел и еще какой-то бизнес небольшой. А с Севой мы в одной тусовке. Он свободный художник. Что, собственно, произошло?

Ринат понял, что объяснять Стасику по телефону нет смысла.

– Спроси у Анны. Она же собирается тебе все рассказать. А Севе Амелину передай, что его «мерседес», скорее всего, находится в деревне Углово под Питером. Пусть братика расспросит о машине и о том, как она туда попала. Желаю удачи. Дай, пожалуйста, Анну на минутку!

Анна взяла у Стасика свой мобильник и сказала:

– Ринат! Знаешь, сколько Амелиных проживают в России? Эти твои догадки не имеют под собой никакой почвы!
– Ну конечно, – язвительно согласился Ринат из Санкт-Петербурга, – простое совпадение. И «мерседес», который украли, наверняка был черного цвета, шестисотой модели. И номер машины у здешнего Амелина – тоже совпадение, и деревня Углово – совпадение… Не много ли их на один квадратный сантиметр? Знаешь, была такая шутка: «Новости культуры. В мире совпадений. Мальчик Петя по фамилии Бетховен, проживающий в городе Крыжополе, независимо от Людвига ван Бетховена сочинил „Лунную сонату“!

Анна улыбнулась шутке мужа, несмотря на излишнюю нервозность в интонации, с которой ее преподнес Ринат.

– Хорошо, милый. Созвонимся завтра. У меня будет тяжелый день, и мне надо собраться с мыслями, как его эффективно построить. У тебя есть что-нибудь еще мне сообщить?

Ринат покачал головой:

– По известной тебе причине я сегодня дома ночевать не буду. Останусь у Вадима, тем более что завтра с раннего утра мы едем на рыбалку в Голландскую усадьбу. Соберемся там всей компанией и посмотрим, что получится. Может, еще совпадений прибавится…

Анна удивленно вскинула брови:

– Хорошо, милый. Правильное решение. Удачной рыбалки. До завтра. Не разломайте до конца наши развалины!

Она положила мобильник в сумочку и повернулась к Стасику:

– Скажи, пожалуйста, а «мерседес» какой модели угнали у Амелина?

– Черный шестисотый. Тонированные стекла. Новая машина, только недавно пригнали из Германии. А что?

– Нет, ничего, просто так поинтересовалась…

Ринат тоже отключил мобильный телефон и пошел на кухню к другу Вадиму. Там на столе были разложены всевозможные снасти. Вадим сосредоточенно готовился к завтрашней рыбалке.

Он выбрал два вида донок: со скользящим и закрепленным наглухо грузилом. В первом случае можно было поймать некрупную рыбу, так как чувствительность удочки оставалась высокой. Леска свободно проходила по кольцу, на котором крепился груз, и когда рыба клевала – получалось, что ее рывок передавался прямо по леске, не сдвигая грузило с места на дне. Он достигал кончика удилища, и сразу была видна поклевка. Обычно к скользящему грузу не ставят крупных крючков, поэтому Вадим сделал оснастку с крючками номер восемь фирмы «Фокс».

Для охоты на крупную рыбу – вариант с закрепленным грузом – Вадим припас самое убойное рыболовное оружие: поводок с крючком четвертого номера японской фирмы «Камасан» с лазерной заточкой жала.

– В пруду с лета наверняка много травы, тины и всякого мусора на дне, – прокомментировал Ринат. – Надо применить механизм отторжения грузила при зацепе. Если ты этим не пользуешься, я тебе дам несколько штук. Действительно полезная вещь. Груз отскакивает от лески, как только подсекаешь рыбу, и ты вываживаешь ее без зацепа за коряги или водоросли.

– Спасибо, Ринат. Давай, я попробую.

– Вадим, ты что, четвертый номер крючков ставишь?! Меняй. Нужен как минимум второй, а еще лучше первый.

– Да ладно, мы что, акул собираемся ловить, Ринат?

– А чешую видел?

Вадим недоверчиво взглянул на Рината и вытащил из коробки поводки с огромными крючками, которые он действительно покупал для ловли акул в море.

– Такие, что ли?

– Вполне подойдут.

Для их присоединения к антизакручивателю Вадим решил использовать вертлюжки из легированной стали для морской ловли рыбы, способные выдержать марлина весом в двести килограммов, а к ним приспособил такие же мощные застежки. Вынул из ящика стола три безинерционных катушки с плетеной леской, выдерживающей тест на разрыв до шестидесяти килограммов.

Ринат, удовлетворенный приготовлениями друга, занялся прикормкой. Он встал у плиты, на которой варилась специальная каша, и, помешивая ее, добавил туда пахучей смеси из бутылочки с ягодной привадой для карпа.

– Сколько всего народу поедет? – спросил Ринат по ходу дела у Вадима.

– Пока набралось четыре с половиной человека.

– Как это?

– Гоша опять в своем амплуа, берет с собой телку, которая ловить не будет, но будет украшать своим видом окружающую среду. Так он и сказал.

– Зря. Женщина там не нужна… Все знают о том, что будет сюрприз?

– Предупредил. Команда в напряжении и сгорает от любопытства. Ринат, а мне расскажешь, в чем он заключается?

– Нет. Не могу. Завтра узнаете. На месте.

– Нескромный вопрос… ты что, с женой поругался?

– Почему?

– Так, предположение. Вот заночевать у меня решил!

– Нет. Анна улетела в Москву. Ты же не против, чтобы я здесь ночевал? Твоя половина тоже в отъезде. Я решил, что это нормально – у тебя остаться.

Возникшая пауза вынуждала Рината придумать более убедительную версию в оправдание того, что он остается на ночь у друга.

– Вадим, мы же с тобой главная ударная сила. Мне хотелось согласовать с тобой все рыболовные приготовления. Выбрать правильные снасти. Кашу сварить по всем правилам для прикормки. Чтобы никто не мешал…

– Объявим завтра рыболовное соревнование? – Вопрос Вадима означал, что он принял доводы.

– Заметано! На ящик коньяка для победителя. А то у меня запасы дома заканчиваются.

– Здо́рово! Как в лучшие годы! Только ты не спеши примеряться к коньяку. Это мы еще посмотрим… Ну что, по койкам?

– Ага. Заведи будильник на пять утра, – попросил Ринат.

Он пошел в гостиную и начал стелить себе постель. Взбил квадратную подушку, заправил края простыни в щели между спинкой и подлокотниками дивана. Раскрыл сложенный пододеяльник, просунул руку в его прорезь и поводил там ладонью, разделяя слипшиеся накрахмаленные внутренности. Потом вдел туда два конца одеяла и протолкнул его к внутренним углам. То же проделал и с другой стороной одеяла. Схватил пододеяльник за два угла и резко встряхнул, чтобы расправить одеяло внутри окончательно…

Одеяло взмыло в воздух, и, когда оно опустилось на кровать, оказалось, что его за углы держит Анна, в этот же момент в своем номере гостиницы. Она терпеть не могла спать в пятизвездочных гостиницах, где горничные вечно заправляли одеяло под матрас. Когда ложишься в такую кровать, одеяло обтягивает тело, не давая возможности комфортно его подвернуть. Поэтому Анна всегда выдергивала его концы из-под матраса, для того чтобы, свернувшись в постели, подогнуть края одеяла под себя и тогда уже, словно в коконе, безмятежно заснуть.

Номер был выдержан в английском стиле. На стенах висели картины, написанные маслом, освещенные маленькими золочеными бра, расположенными под каждой рамой. Торшер на тонкой деревянной ножке тускло светил из-под желтого абажура. Интерьер дополняли мягкая мебель с журнальным столиком и трельяж для выполнения утреннего и вечернего макияжа.

Анна, подготовив кровать, присела у зеркала и начала наносить ночной крем на лицо.
Какой-то шум донесся из ванной комнаты, она прервала на секунду свое занятие, прислушалась, но потом продолжила процедуру.
За дверью ванной комнаты полилась вода…

Там за непрозрачной занавеской кто-то принимал душ. Можно было разглядеть только мужской силуэт.

Мужчина напевал себе под нос, моя голову шампунем. Его песня была странной, не на русском языке. На голландском, что ли? Вот он смыл шампунь с волос, потом растер в руках некоторое количество эмульсии, провел по голове ладонями, втирая кондиционер, и продолжил смывать мыльную воду с тела.

Наконец занавеска была отдернута, и за ней появился обнаженный Маартен. Он вытерся гостиничным полотенцем, а после этого влез в махровый халат, сняв его с крючка на двери, и надел белые матерчатые тапочки.

Маартен появился в гостиничном номере, где под одеялом лежала раскрасневшаяся и разморенная после продолжительного секса Катя.

Девушка подняла на него томный взгляд. Маартен улыбался во весь рот, просто светился от счастья и осознания своей мужской победы.

– Ой, что же я наделала! – спохватилась вдруг Катя. – Как я могла изменить мужу?! Это ужасно стыдно…

– Катя! Но я тебя люблю. Я не мог бороться со своими чувствами. Они сильнее рассудка. Не надо себя осуждать. – Маартен лег рядом на кровать и обнял девушку.

В уголках глаз у Кати появились маленькие слезинки и нехотя покатились по щекам.

– Это все мартини, который мы пили… Как же я могла!

– Тебе было хорошо со мной?

– Да. Очень… Маартен, ты не виноват. Это все я.

Переживая случившееся, мысленно извиняясь перед финским мужем Кати, они вновь поцеловались. Маартен судорожно отдернул край одеяла и начал пролезать под него, развязывая пояс своего халата. Он стал ласкать девушку наполненными страстью руками, она прерывисто задышала, прильнув к нему разгоряченным телом. Ее губы еще нашептывали непроизвольно: «Что же я делаю?», но организм уже не сопротивлялся, а наоборот, начинал активно принимать участие в происходящем.
Вскоре одеяло было отброшено на пол и два обнаженных тела слились воедино в порыве эмоций и желаний. Акт длился еще дольше, чем в первый раз, пока не наступил обоюдный и почти одновременный оргазм. Они оба застонали, выплескивая в космическое пространство радость греха и бурю восторженных ощущений… К их стонам прибавился еще один посторонний крик…

Глава восьмая

В одиночестве застигнут,

Как слепой, среди толпы?

Бросишь кость – они затихнут,

Не меняй своей тропы!

1

Не понятно, что именно приснилось Ринату, но он проснулся с диким воплем и резко вскочил на диване. Оглядевшись вокруг очумелыми глазами, не осознав сразу, где находится, Ринат в состоянии сильного полового возбуждения поднялся с дивана и, держась обеими руками за пах, засеменил в туалет, вспоминая на ходу, что это за квартира и почему он здесь. Охая и ахая за дверью туалета, Ринат все никак не мог прийти в себя. Наконец вышел оттуда и вернулся в гостиную. В этот момент зазвонил будильник на столе. Было пять часов утра: запланированное с вечера время подъема на рыбалку. Будильник был прошлого века, железный, с большим сияющим звонком наверху, произведенный капитально на советском часовом заводе. Он звонил так неистово, поскольку изготовлен был для того, чтобы разбудить, например, все рабочее общежитие и мобилизовать товарищей на ударный труд. Вадим появился в гостиной через несколько мгновений.

– Придави его, гада, пожалуйста! – попросил он Рината. – Каждое утро собираюсь выбросить этого урода, но всё руки не доходят.

Ринат, дотянувшись до столика, несколько раз надавил на кнопку будильника. Тот замолчал только с третьей попытки. Стало тихо.

– А чего ты сам так орал? – поинтересовался Вадим.

– Приснилось…

– Что-то ужасное?

– Наоборот.

– Что?

– Ну-у… – протянул Ринат, стараясь придумать какой-нибудь образ, понятный для Вадима. – Анджелина Джоли, обнаженная…

– Ого! Поздравляю!

– С чем?

– С поллюциями!

– Ладно, умник. Давай собираться…

В другой квартире мелодично ожил китайский будильник. Там тоже с постели от полной женщины поднялся мужчина, потер глаза руками и пошел одеваться. Это был один из друзей Рината – Сёма, для которого рыбалка была главным занятием в перерывах между другими видами отдыха.

Сёма был рантье и зарабатывал деньги, сдавая офисы и квартиры, которые когда-то с умом и по дешевке смог приобрести. Это нельзя было назвать работой. Скорее – везением. Вместо того чтобы вкалывать с утра до ночи, Сёма занимался превращением своего везения в финансовое благосостояние семьи.

Следом за Сёмой встала и его жена Сара в просторной ночной рубашке, которая висела на ее огромной груди, прикрывая и всю квадратную фигуру, как ниспадающая на пол занавеска.

В этот же момент третий будильник сработал в мобильном телефоне, лежащем на прикроватной тумбочке. Гоша, четвертый заядлый рыбак, открыл глаза и тут же стал расталкивать блондинку, спавшую рядом.

– Ну, Гоша, так рано… Может быть, я не поеду? – заныла она.

– Давай, давай, вставай! Потом сама мне скажешь спасибо. Выезжаем через двадцать минут…

Он сразу включился в активный ритм жизни, рывком вскочил с кровати, по дороге нажал на клавишу музыкального центра и под звуки рэпа побежал собираться, натягивая на себя джинсы прямо на ходу.

Ринат с Вадимом вышли во двор и грузили вещи в машины: удочки в чехлах, сумки, огромные сачки для крупного карпа, садки для мелкой рыбы, маскировочной раскраски куртки, складные стулья и большие зонтики на случай дождя.

– Вадик, я должен по дороге заехать еще за одним человеком, поэтому встретимся у поворота на Токсово. Там будет указатель прямо на шоссе. Немного представляешь, где это место?

– Да.

– Обзвони остальных по дороге и скажи, что встречаемся именно там. Дальше поедете за мной, чтобы не потеряться.

– Ринат! Кого ты еще с нами тащишь?

– Увидишь… Это и есть мой сюрприз, – уклончиво ответил Ринат и сел в джип.
Он рванул с места, а Вадим повернулся к забитому до отказа багажнику своей машины: теперь его надо было как-то закрыть…
В очень похожем багажнике рылся Сёма. Сара в накинутом поверх ночной рубашки атласном халате с китайскими драконами, вышитыми золотыми нитками, вышла проводить мужа и протянула ему огромную авоську с продуктами.

– Зачем это, Сара?!

– Сёма, ну как ты не понимаешь! Свежий воздух, природа, вода опять же рядом – захотите перекусить. Я положила совсем немного: рибка фаршированная, огурчики, курочка зажаренная, как ты любишь. Сам поешь и угостишь других. Ты меня извини за мнение, но их женщины понятия не имеют, как надо мужа провожать на рибалку.

– Хорошо, Сара! Клади это все поверх вещей. Спасибо.

– Сёма, так ты привези уже карпа. Я прекрасно его сделаю в духовке, как мама учила. Вообще пригласи всех твоих друзей к нам на обед. Устроим рибный день высокого качества!

– Хорошо, Сара! Обязательно.
Он поцеловал жену и сел за руль, а верная одесская спутница жизни помахала ему вслед платочком. Сара развернулась, как танк, на месте, чтобы войти в подъезд дома, и в тот же миг, будто ей навстречу, из очень похожего подъезда выбежал Гоша.
Следом за Гошей, шатаясь и еще окончательно не проснувшись, брела блондинка с сонным лицом и не до конца расчесанными волосами.

– Природа, рассвет, пруд и огромная рыба! Ты только представь, что нас ждет. Вырваться из душного города – это же счастье! – восторженно убеждал Гоша свою девицу.

– Да-да, конечно, природа и все такое… Могли бы попозже поехать…

– А-а-а! – махнул он рукой в сторону блондинки и стал засовывать в машину свои снасти и сумки, а девушка, прислонившись к дверцам внедорожника, закрыла глаза, пытаясь задержать из последних сил остаток улетающего сна.

Гоша с силой захлопнул дверцу. Блондинка вздрогнула. Подумала немного и стала усаживаться на заднее сиденье машины.

– Не-ет! Вперед! – закричал Гоша. – Садись вперед! С переднего сиденья гораздо лучше видно. Ты будешь наслаждаться красотами природы!

Она повиновалась, села на переднее сиденье, взялась за ручку над окном и устроилась так, чтобы еще немного поспать в дороге.
Гоша с радостной улыбкой нажал на газ и, пронесшись по пустому двору, вырулил на улицу.
У поворота на Токсово все машины встретились и поджидали Рината. Он вскоре появился, помигал приятелям фарами и, не останавливаясь, свернул с главной дороги. Все потянулись следом.

Когда группа из четырех автомобилей подъехала к повороту на Голландскую усадьбу, Ринат, возглавлявший колонну, вырулил направо и остановился. Весь кортеж выстроился на обочине. Мужчины собрались вокруг Рината. В машине Гоши осталась только его спящая подруга.

– Дорогие мои друзья, – начал с пафосом свою речь Ринат. – Вот, хочу вам представить: господин Файтыкалин, потомственный колдун и бурятский шаман. Он любезно согласился поехать с нами.

Еще на трассе все обратили внимание на странного человека в волчьей шапке, который расположился на переднем сиденье в джипе Рината. Теперь он вышел вместе с ним, и оказалось, что на нем чудной, расшитый узорами балахон с золотистой каймой по бокам. Он разглядывал собравшихся приятелей Рината, те таращились на него. На груди у Файтыкалина висела толстенная цепь с круглым амулетом, а в руке он держал посох, у которого вместо рукояти была кабанья нога с копытом.

– Я не хотел вас ни во что посвящать в Питере, чтобы не настраивать заранее или не расстраивать, если хотите… – говорил Ринат. – Но сейчас, прежде чем мы поедем к усадьбе, я должен вам кое-что рассказать.

– Нас ожидает еще один сюрприз? – поинтересовался Гоша, косясь на Файтыкалина.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил Ринат.

– Скажи главное: рыба там действительно есть? – забеспокоился Сёма, помня наказ жены.

– Конечно, есть, но не только рыба.

– Судя по тону, там водятся еще и русалки! – сострил Гоша.

– Не исключено, – вдруг серьезно произнес Ринат. – Пожалуйста, больше не перебивайте. Поместье, куда мы сейчас поедем, или точнее, то, что от него осталось, контролируется… нечистой силой. Обычно она проявляется по ночам. Поэтому ночью мы ни в коем случае там не останемся.

– Прямо сила и прямо уж такая нечистая? То есть ты имеешь в виду грязную силу, которая вся в дерьме и поэтому нас тоже всех вымажет? – с иронией прокомментировал Гоша.

– Гоша, я серьезно. Ты же знаешь, как я ко всему такому отношусь… относился. Неужели бы я стал вам лапшу на уши вешать, если бы не увидел всё собственными глазами? – покачал головой Ринат. – Вот господин Файтыкалин проведет экспертизу на участке.

Колдун закивал и от этого волчий хвост на его шапке запрыгал из стороны в сторону.

– Интересно, эту историю ты сам придумал или вместе с бурятским колдуном? – недоверчиво спросил Вадим.

– Повторяю: все очень серьезно, ребята.

– Хорошо. А выпить и закусить нам твоя нечистая сила не помешает? Или все продукты лучше сразу выбросить прямо здесь? – вздохнул Сёма, думая о хлопотах Сары.

– С ума сошел! – вмешался Гоша. – А чем ты будешь упырей и вурдалаков ублажать? Они что предпочитают, Ринат, «Смирновскую»? Или пьют только «Абсолют»?

– О’кей! – поднял руки Ринат. – Все, что мог, сделал – предупредил. Чтобы не возникло паники, держаться нам лучше всем вместе. Когда поймаем рыбу, советую ее тут же глушить, чтобы не дергалась. Тогда будет шанс забрать ее с собой. Иначе шансов нет.

Ребята уставились на Рината – по его тону и виду стало ясно, что он действительно не шутит.

– Господа, – вмешался в разговор Файтыкалин, – как бы вы ко всему этому ни относились… дело в том, что я занимаюсь, скажем, аномальными явлениями с самого детства. Мне господин Ганев показал архивные документы, которым трудно не поверить. После этого я согласился выполнить… некоторую работу. Поэтому не подумайте, что я вас просто развожу ради заработка. Случай очень тяжелый, он меня заинтересовал с профессиональной точки зрения.

– Хорошо, мы поверим, – произнес Вадим.

– Вот это главное. От вас требуется одно: верить в то, что все действия, которые я буду производить, необходимы, и не препятствовать. Мне еще понадобится конкретная помощь на месте. У меня с собой разное оборудование – поможете его установить. Потом отдыхайте и не мешайте работать.

– Вообще-то мы едем рыбу ловить… – осторожно сказал Сёма, не любивший незапланированных приключений.

– На здоровье. Просто не лезьте ко мне со всякими вопросами на месте. И еще… – Колдун сделал паузу, подготавливая всех к восприятию важной информации. – Очень большая просьба… Скорее всего, мы сильно разозлим духов своим появлением. Чем это нам грозит, не знаю. Могут быть любые проявления с их стороны… и любые последствия. Поэтому прошу: никаких устных комментариев, и боже вас упаси произносить такие слова, как «призрак», «привидение», вот это ваше «упыри» и так далее – молчите, что бы ни случилось, что бы вы ни увидели. Духи не выносят, когда к ним так обращаются.

– Ребята, на полном серьезе: если кто-то не хочет рисковать и в этом участвовать, лучше пусть прямо отсюда возвращается в Петербург, – подхватил Ринат. – Поскольку здесь собрались мои друзья, вы не обидитесь на меня за то, что я вас сюда притащил. Я тоже не обижусь, если вы уедете обратно. – Он говорил с волнением, которое не могло не передаться остальным.

– Ладно, Ринат, конечно, мы тебя одного не оставим! – ответил Гоша за всех. – Ты только расскажи, что все-таки происходило в том месте?

– Происходило разное. Люди погибали при невыясненных обстоятельствах. Но это всегда было либо ночью, либо после шести часов вечера. Я думаю, что мы не будем искушать судьбу и уедем раньше.

Ребята немного стушевались, глядя на взволнованного Рината. Они замолчали, не зная, что еще спросить.

– Кстати, запомните на всякий случай этот поворот. Если что-то случится или кто-то не вернется, все будем знать, где потом искать пропавших…

– Так, Ринат. Я вижу, что ты не шутишь. Давай конкретно: кого здесь убили в последний раз и когда это случилось? – серьезным тоном сказал Вадим.

– По документам, которые я нашел с твоей помощью, Вадим, последними здесь погибли охранники, чуть позже еще и гастарбайтеры, которые пытались ремонтировать усадьбу два года назад. Людей нашли под завалами стен, а одного, совершенно обгоревшего, – недалеко от усадьбы, перед фонтаном. Охранники до этого утонули в пруду…

– Говоришь, это было два года назад? – уточнил Вадим. – А в тех документах не содержится информации, сколько эти гастарбайтеры выпили накануне смерти? Понятно, почему стены рухнули! И загореться они могли как нечего делать! А люди у нас тонут в основном вместе со своим алкогольным синдромом.

– Знаете, я сам один раз столько выпил, что чуть не воспламенился от паров спиртного, которые сам же и выдыхал, – поддержал разговор Гоша.

– Ну чего мы тут долго будем рассуждать! Поехали и сами на все посмотрим, – подытожил Вадим.

Они обратили внимание на Файтыкалина, который отошел в это время в сторону и, достав металлические рамки, исследовал магнитные аномалии у поворота на усадьбу. Он делал какие-то пометки в маленькой записной книжке с изображением черепа на обложке и о чем-то размышлял.

– Ты много ему откатил, Ринат? – тихо спросил Гоша.

– По таксе, в официальном порядке. Нормально. Я действительно хочу разобраться.

Они подошли к экстрасенсу.

– Господин колдун! – отвлек его от размышлений Вадим. – Можно вам задать один вопрос: вы с подобными явлениями когда-нибудь сталкивались?

– Это моя профессия. Но ваш случай не совсем типичный. Во-первых, история тянется с начала восемнадцатого века и до наших дней. Во-вторых, проявления духов очень сильные. И конечно, о таких последствиях, какие описаны в документах, я никогда раньше не слышал…

– И что вы собираетесь делать? – спросил Сёма.

– Сначала надо будет провести кое-какие измерения. Надо понять, где находится центр, из которого возникает возбуждение пространства. Если мы это определим…

– Если вы это определите… – поправил колдуна Вадим.

– Ну да. Тогда можно попробовать почистить немного эту территорию… Мы не доехали до места несколько километров, а тут уже присутствует напряжение. Кто-нибудь из вас его чувствует?

Все прислушались к своим организмам.

– Ну, есть в воздухе какая-то гадость! Может быть, этот дискомфорт от пурги, которую вы на нас нагнали своими рассказами? – хмыкнул Гоша.

– Посмотрите, что делается с рамками, – предложил Файтыкалин.

Действительно, рамки в его руках вели себя очень странно. Они поворачивались синхронно то в одну, то в другую сторону, неожиданно замирали, а потом вновь раскручивались до приличной скорости.

– По коням! – скомандовал Вадим, и все поплелись садиться в свои автомобили.

Кортеж тронулся по направлению к Голландской усадьбе. Друзья проехали по аллее из вековых деревьев, вырулили во двор имения и припарковались один за другим полукругом перед когда-то главным входом в особняк.

Колдун вышел первым и тяжело задышал. Повертел во все стороны посохом, развернулся, устремился к саду, но, сделав несколько десятков шагов, возвратился к остальным. На его лбу блестели крупные капли пота.

– Сразу хочу сказать: здесь вокруг масса трупов. Все люди умирали смертью преждевременной, насильственной и неожиданной. Источник зла там… – Файтыкалин указал посохом в сторону сада. – Вы поможете мне установить оборудование?

Ребята согласились.

Из машины Рината достали ящики – в них находились штативы, колья, обмотанные медной проволокой, к которым были привязаны перья и мех каких-то зверей… Колдун стал раскладывать штативы и крепить на них металлическими болтами круглые тарелки, обтянутые шкурой и тоже отороченные цветными перьями.

Когда приготовления были закончены, под руководством Файтыкалина колья и штативы расставили по периметру двора и развалин усадьбы на расстоянии десятка метров один от другого.

– Где вы возьмете энергию для подключения ваших приборов? – поинтересовался Вадим.

– Она мне не нужна, – ответил колдун. – Эти устройства сами излучают энергию, причем на разных частотах. Внутри них находится металл под статическим напряжением и сильным сжатием. Поэтому напряженные атомные решетки этого металла создают мощное излучение в пространство. Это в общих чертах, конечно.

– А вы знаете, что ваш заказчик и мой друг Ринат Ганев – кандидат физико-математических наук? Он не поверит в излучатели, работающие без источников тока.

– Вы же обещали верить, – не смущаясь, ответил Файтыкалин.

– И что будет дальше?

– Дальше я буду измерять сопротивление этой излучаемой энергии в разных местах, что позволит мне определить вектор, по которому надо искать центр возмущений.

Он вынул из футляра прибор, напоминавший обыкновенный электрический тестер, со стрелкой на панели измерения, кнопками и индикаторами. Отличие заключалось только в том, что в стороны от прибора выдвигались две штанги с дырками, куда Файтыкалин вставил рукоятки двух металлических рамок, которыми обычно определяют магнитные аномалии земли. Как только колдун щелкнул тумблером включения, стрелка прибора запрыгала на циферблате, а рамки неистово завертелись. Файтыкалин начал медленно передвигаться по двору, изредка останавливаясь, чтобы записать в блокнот какие-то данные…
2
Стало очевидно, что колдун больше не нуждается в помощи. Ребята недоверчиво понаблюдали за ним некоторое время и принялись распаковывать снасти.

Они рассредоточились по берегу пруда, установили специальные подставки под удочки, достали из чехлов прочные карповые удилища, закрепили на них катушки с плетеной леской и взялись сосредоточенно настраивать донки.

Продев лески через кольца удилищ, привязали к ним вертлюжки с антизакручивателями, на которых находились застежки для грузил. Судя по стоячей воде в пруду, тяжелые грузила не требовались, так как отсутствие течения обеспечивало неподвижное положение насадки у дна даже с легким грузом. Главное, чтобы ее не сносило в сторону.

На концы антизакручивателей прикрепили поводки с крючками, снабженные специальными приспособлениями – «волосом» и стопором для крепления бойлов в качестве насадок.

Бойлы представляли собой шарики разного цвета и диаметра, изготовленные из специального теста с примесями различных пахучих веществ, от запаха которых рыба должна была просто очуметь и тут же проглотить насадку. Бойлы пахли клубникой, медом, ванилью, распаренной кукурузой и даже анисом. Их прокалывали специальным шилом, надевали на «волос» и закрепляли на крючке стопором. Шарики обладают плавучестью и, поднимаясь вверх на поводках, тянут за собой крючок от самого грузила, остающегося на дне. Таким образом насадка висит в нескольких сантиметрах над поверхностью ила, становится заметной и очень привлекательной для проплывающей рыбы. При этом прикрытый зависшим шариком крючок поворачивается жалом вниз, так что карп не может его разглядеть даже в чистой воде. Когда рыба натыкается на такую приманку, она всасывает бойл вместе с крючком, и в тот момент, когда, ощутив посторонний предмет, пытается его выплюнуть, крючок впивается ей в нижнюю губу. Рыба дергается от неожиданности – жало крючка сильнее вонзается под тяжестью грузила, засекая карпа на донке.

Подготовив удочки к забросам, рыболовы занялись прикормкой. Они замешивали самодельную кашу с фабричными порошками съедобных смесей из пакетов, добавляли туда жмых, комбикорм, рубленые кусочки червей и мотыля. Когда эта масса в ведре принимала вид пластилина, из нее лепили шарики, которые дополнительно поливали пахучими присадками с запахами ягод, фруктов и других приятных для карпа секретных отдушек.

Наконец в пруд улетели первые забросы донок. Удилища положили на подставки, а плетеные лески протянули сквозь звуковые сигнализаторы поклевок и повесили на них пластмассовые утяжелители с флуоресцентными коробочками. Эти датчики не издают никаких звуков, пока рыба не клюнет и протянутая через них леска остается в покое. Во время поклевки леска дергается – и тут же раздаются звуковые сигналы, сообщая, что рыба взяла насадку.

Рядом со своим снаряжением рыбаки поставили складные стульчики, положили сбоку приготовленные «к бою» подсачеки, опустили в воду кольца садков для будущей пойманной рыбы, прикрепив их к специальным колышкам, забитым в землю. Вроде бы все было готово.

Как по команде, рыбаки начали процесс обильной прикормки мест ужения. Шарики полетели с берега в пруд. Каждый из присутствующих действовал своим собственным способом.

Гоша привез специальное приспособление. Оно представляло собой бамбуковую палку, на конце которой была закреплена круглая металлическая пластинка. Он клал мягкий шар прикормки на пластинку и слегка приминал его сверху, а потом делал изящный взмах палкой над головой. Шар как из пращи улетал на самый центр пруда. Как раз туда и были заброшены Гошины донки.

Вадим достал большую рогатку и стрелял из нее в центр пруда небольшими шариками со своими секретными добавками и отдельными ароматизированными бойлами.

Ринат просто бросал шары рукой. Он укладывал очередной шар на ладонь, отводил ее далеко назад и швырял прикормку снизу вверх, сгибая руку в локте, точно попадая туда, где на дне лежал его груз и висела насадка.

Сёма вообще пользовался автоматическим прикормочным устройством, которое Сара привезла ему из Израиля. Это была плавающая кормушка, которую он закидывал коротким спиннингом на центр пруда, а потом сильным рывком на себя открывал застежку. Снизу распахивалась крышка, и из отверстия в кормушке прикормка высыпалась в нужном месте. Для водоема без течения такой способ был очень эффективным.

Даже незнакомые с рыбной ловлей граждане могли бы убедиться по экипировке и действиям каждого в том, что люди собрались не случайные, вполне знающие толк в рыбалке и обладающие навыками в ловле карпов.

Прикормив свои места, все замерли и стали ждать счастья в жизни и поклевок…

Минут через десять первый шар прикормки вылетел из воды, со свистом пронесся над прудом и угодил прямо в лоб Гоше. Прикормка, размокшая в воде, залила его лицо, заляпала рубашку и куртку, проникла под воротник и растеклась по животу.

Следом за первым из пруда на берег со свистом полетели остальные шары. Они то ударяли прямо по рыболовам, то падали рядом с ними, обдавая пахучими брызгами, если кому-то удавалось увернуться от прямого попадания. Такого не случалось никогда. Зрелище было скоротечное, но и нескольких секунд вполне хватило, чтобы привести друзей в замешательство.
Когда бомбардировка прикормочными шарами окончилась, после небольшой паузы из водоема вылетело что-то очень большое, черное и тяжелое. Буквально в сантиметрах от Рината на землю упал корабельный якорь с остатком толстенной чугунной цепи, чудом его не задев. При ударе якоря о землю, как при взрыве, в воздух взметнулись комья глины и пласты дерна.

Мужчины отступили от берега, нервно разглядывая поверхность пруда в ожидании чего-то худшего…

И действительно, через пару мгновений из водоема в них плотной завесой полетел разный мусор. Это были ржавые банки из-под консервов, треснутые бутылки из-под пива и кефира, мокрые тряпки, обломки каких-то металлических и деревянных конструкций…

Гошину подругу настиг целлофановый пакет, наполненный грязной водой, окатив девушку с головы до ног. Будто диски для метания, из воды вылетали оловянные миски с осколками сервизов, а потом «выстрелил» ботинок, обросший водорослями, ударив Сёму по ногам. Остов от старого зонтика, покрытый зеленой плесенью, пронесся над ухом Вадима и как пика воткнулся в землю…

Преодолев минутную растерянность, рыболовы отбежали от берега еще дальше…

Тем временем бомбардировка стала серьезнее: из пруда со свистом повалили чугунные пушечные ядра. Причем «огонь» велся прицельно: траектория падения ядер приближалась к обалдевшим мужчинам и блондинке. Пятясь, они отступали к своим машинам, и когда уже были готовы прыгнуть в них, чтобы срочно уехать, бомбардировка прекратилась.

Друзья встревоженно переглядывались, не забывая наблюдать за поверхностью пруда, которая успокоилась и теперь оставалась гладкой и безмятежной.

– Чешем отсюда по-быстрому, – полушепотом предложил Гоша, странно вращая глазами.

– Спасибо, Ринат, за рыбалку. Порадовал нас… – выдавил из себя Вадим.

– Да при чем тут я?! Меня самого чуть не убило якорем! – раздосадованно сказал Ринат.

– Снасти будем забирать или оставим? – робко поинтересовался Сёма.

– Вы поезжайте, а я остаюсь… – твердо заявил Ринат. – Не могу же я бросить Файтыкалина! Где он, кстати? Куда делся?

Ребята осмотрелись по сторонам, но колдуна нигде не было видно.

– Я же предлагал вам уехать еще у поворота… – оправдывался Ринат, разглядывая окрестности. – Надо теперь искать колдуна.

– Или его труп, – добавил Гоша.

Ринат осторожно пошел к берегу, останавливаясь и снова делая несколько маленьких шагов вперед. Он был готов в любую секунду отскочить, если из воды что-нибудь вылетит. За ним последовали остальные, кроме хлюпающей и плачущей девицы, которая спряталась за внедорожник и боялась оттуда появиться в таком мокром и грязном виде.

– Вот бы динамиту сейчас килограмма два. Я бы этому… – Гоша запнулся, вспомнив просьбу Файтыкалина не произносить вслух определенных слов. – Ну, я бы этому пруду устроил!

Они подобрались к берегу. Все было спокойно. Начали укладывать снаряжение. Ничего сверхъестественного не происходило. И вдруг клюнуло! Причем сразу на все удочки! Одновременно зазвенели индикаторы поклевок, плетеные лески задергались вместе с концами удилищ и тормоза катушек затрещали от огромной силы натяжения, потащившей лески с барабанов. У всех сработал инстинкт рыболова. Они бросились к своим удочкам и, похватав их, сделали подсечки. Судя по сопротивлению, которое они почувствовали, держа в руках изогнутые удилища, у всех попалось на крючок что-то невообразимо большое и сильное. Вываживание такого количества засевших на крючки монстров превратилось в настоящее шоу. У каждого было закинуто по две или по три удочки, все они дергались и сгибались, катушки трещали, плетенка звенела от натяжения, а концы удилищ мотались из стороны в сторону.

Гоша держал двумя руками сразу две свои удочки и пятился с ними от берега. Ринат плюнул на другие снасти и схватил только одно удилище. Остальные два тут же запутались между собой, но продолжали дергаться и рваться в пруд. Ринат отошел от них и пытался выводить рыбу подальше от остальных снастей, уменьшая риск потери улова.

У Сёмы одна удочка оторвалась от подставки, уплыла в пруд и там неистово носилась по воде, то ныряя, то вновь появляясь на поверхности. Другую он успел схватить.

Вадим поступил хитрее. Он умудрился отрезать лески на двух брошенных удочках ножом и теперь беспрепятственно выводил свою рыбу к берегу на единственном спиннинге, не пугаясь зацепов. Над водой уже появился черный плавник, и по пруду разошлись огромные круги, будто от погружения или всплытия небольшой подводной лодки. Круги приближались к берегу, Вадим отчаянно тянул чудовище на себя. Да, это был карп. Огромный, с черной горбатой спиной и с шаровидным, метрового диаметра пузом. На поверхности появилась сначала рыбья голова – она широко раскрывала рот, куда свободно мог уместиться мужской кулак.

Вадим ловко схватил подсачек и начал заводить в него рыбу. Через несколько минут отчаянной борьбы карп оказался в сетке. Вадим бросил удочку и, взявшись обеими руками за рукоятку сачка, стал пятясь выволакивать гиганта на берег. И это ему удалось! Оттащив добычу на несколько метров от кромки, Вадим бросился помогать Гоше, который, увлекаемый двумя согнутыми в дугу удилищами, уже вошел в воду по колено.

Вадим с усилием вырвал из судорожно сжатой Гошиной руки одну удочку с рыбой, они выбрались из воды и разошлись в разные стороны по берегу, чтобы обеспечить себе простор для вываживания.

Гоша с выпученными глазами был похож на охотничью собаку, которая делает стойку, увидев в кустах вальдшнепа. Он тянул удилище на себя, и рыбина стала поддаваться его усилиям, приближаясь к берегу…

Вадиму удалось загнать второго карпа в сачок. Рыба была еще больше той, которую он выудил первой. Она ворочалась в сачке и никак не хотела вылезать на сушу. Но Вадим упорно тащил ее и наконец выволок из воды, но при этом сам не удержался и сел на задницу в холодную жижу на берегу.

Сёма взвизгивал после каждого рывка. Пот заливал его глаза; он смахивал соленые капли рукавом и продолжал упорно тянуть. Отливающая сталью рыба была наконец поднята к поверхности пруда и вдруг принялась колотить по воде огромным хвостом. В стороны полетели брызги. Руки у Семы дрожали, и в жизни у него осталась единственная цель: вытащить монстра на берег. Это был не карп. Тварь напоминала лосося или какую-то чешуйчатую морскую рыбу, например, огромного сибаса или лобана. От нервного напряжения Сёма забыл все на свете. Его сердце рвалось из груди. Он задыхался и дергался всем телом, издавая разные нечеловеческие звуки…

Раздался победный крик Гоши – его улов забился на берегу. Ему попался гигантский зеркальный карп – бронзового цвета, покрытый слизью и почти без чешуи. Огромные, будто коровьи, глаза навыкате уставились на Гошу с удивлением от того, что произошло с их хозяином… Сёма наконец тоже вытащил свою добычу. Ему на крючок попался огромный черный амур. Рыба выглядела как живая торпеда: вытянутое на полтора метра тело в сверкающей на солнце сталью чешуе и обтекаемая голова. Она хлюпала огромной пастью. А Сёма выглядел счастливым, как ребенок, которому на день рождения подарили именно то, о чем он мечтал.

Теперь на берегу находились четыре огромные водяные твари. Каждая приближалась по весу килограммам к двадцати. Ринат один продолжал бороться. Гоша и Вадим бросились к нему на помощь. Только Сёма, находясь в эйфории и в заторможенном состоянии, все никак не мог прийти в себя от счастья и опьяняющего восторга. Он присел над амуром и гладил его бок трясущимися руками, восхищаясь своей доблестью и красотой рыбы.

Все, что могли сделать подбежавшие к Ринату друзья, это топтаться на берегу и давать ему советы, в то время как Ринат, сам того не замечая, все глубже и глубже заходил в воду.

Гоша сообразил, что происходит, когда Ринат был уже по пояс в пруду.

– Стой на месте! – заорал он.

Ребята бросились в воду и стали вдвоем тащить Рината, не выпускавшего удочку из рук, на берег. На катушке почти не осталось плетеной лески – она вся была вытянута сидевшей на крючке добычей. И когда они выбрались из пруда, толстенная плетенка, рассчитанная на вес в шестьдесят килограммов, лопнула, как обычная нитка. Рыба ушла, но Рината удалось спасти.

Переведя дыхание, они пошли к трофеям. Сёма поднял на них сияющие глаза.

– Только посмотрите, что я поймал, мама родная! – бормотал он, переполненный впечатлениями и гордостью.

Ринат достал безмен и расстелил на берегу брезент, к которому были привязаны нейлоновые веревки. Первым уложили на брезент и взвесили карпа, пойманного Вадимом. Карп потянул на двадцать два килограмма семьсот граммов. Черный амур Сёмы весил девятнадцать килограммов, но был на несколько десятков сантиметров длиннее всех карпов и казался настоящим гигантом. Зеркальный карп Гоши выжал из весов двадцать шесть килограммов и пятьдесят граммов, а поскольку второй карп Вадима потянул только на двадцать пять килограммов, абсолютным чемпионом по весу пойманной рыбы был признан Гоша.

– Ну как вам рыбалка? – спросил Ринат. – Претензий не будет?

Ребята занялись уцелевшими удочками и складыванием других своих снастей. После таких ярких впечатлений ловить рыбу дальше не хотелось. Все понимали, что этого вполне достаточно.

Сзади к ним бесшумно подошел Файтыкалин.

– Улов придется отпустить! – громко сказал он за спинами ребят.

– Почему?! – воскликнули они почти хором, не веря своим ушам.

– Чтобы всем отсюда уехать живыми, – вполне серьезно ответил колдун.

– Откуда у вас такое мнение? – осведомился Сёма.

– А вот посмотрите. Вы такое можете себе представить?

Файтыкалин показал им свой прибор и рамку для измерения аномалий. Корпус прибора был оплавлен и превратился в бесформенный кусок пластмассы, как будто его специально держали над пламенем костра. Металлические проволочки тоже претерпели удивительную метаморфозу: одна из них была волнообразно изогнута и представляла собой подобие кривой с графика изменения курса валют, а другая и вовсе была закручена в спираль.

– Хоть сфотографироваться с рыбой можно? – обреченно спросил Вадим, соглашаясь с мнением Файтыкалина.

– Не знаю! – отрезал Файтыкалин. – Я свою работу выполнил и нашел центр энергии. Выпускайте рыбу, и я покажу вам это место.

Вадим достал мобильный телефон с цифровой камерой и протянул Ринату. Каждый снялся со своей рыбой в руках. Фотографии повторили на других мобильниках. Потом сделали групповой снимок с рыбой, разложенной на траве. А затем в гробовом молчании рыбаки потащили свою добычу к пруду – выпускать. Рыбы, словно не сомневаясь, что с ними поступят именно таким образом, спокойно и с достоинством покинули берег и скрылись в темно-зеленой воде, подняв столбы мути.

Сложив оборудование и нагрузившись им, все поплелись за Файтыкалиным посмотреть на то, что нашел колдун. Тот повел их в самый дальний уголок сада. Поняв, что идти далеко, ребята сбросили сумки и удочки на землю, чтобы забрать их на обратном пути.

У остатков ржавой садовой ограды рядом с кучей мусора, грязи и опавших листьев лежала мраморная плита, которую раскопал колдун и очистил от посторонних предметов. На ней была выбита эпитафия на двух языках – на голландском и русском:

...

«Здесь покоится раб Божий граф Рене Браамкамп, который наложил на себя руки в ночь с 27 ноября месяца 1771 года. Да простит Бог его грешную душу и упокоится он с миром».

В воздухе стоял терпкий запах перегноя и прокисших еще с прошлой осени листьев.

Мужчины постояли у могильной плиты, и Ринат спросил:

– Что теперь нужно сделать?

– Надо подумать, – сказал Файтыкалин. – Самым правильным было бы найти причину самоубийства графа и каким-то способом успокоить его дух. Попробуйте покопаться в истории и выяснить мотивы.

– А если взорвать это все к чертовой матери? – предложил Гоша.

– Тише! Что вы такое говорите! Я же предупреждал! Вы с ума сошли – такое здесь произносить! – Файтыкалин весь передернулся от Гошиных слов. Он с трудом успокоился и продолжал: – Все, что я смогу сделать, – это попытаться на какое-то время локализовать энергию в этом месте. Чтобы она не распространялась дальше из поместья и не доставала вас в городе. – Колдун говорил тихо, глядя в глаза Ринату. – Сейчас мы соберем мои отражатели и выставим их вокруг плиты. Будем надеяться, это поможет…

Друзья разбрелись по территории, собрали штативы и колья, принесли их к могиле и под руководством колдуна расставили вокруг плиты по окружностям в три ряда. Файтыкалин прошелся мимо них, выравнивая тарелки и расправляя перья на кольях.

Потом все вернулись к автомобилям, забрав по дороге снаряжение.

Неожиданно от Гошиного джипа раздался душераздирающий крик. Все кинулись к машине посмотреть, что же произошло. Там на земле сидела его девушка. Сначала бросилось в глаза, что цвет ее светлых волос изменился. Теперь они были снежно-белые – абсолютно седые! – и свисали нерасчесанными патлами, закрывая лицо, обращенное к дверце машины.

Все окружили встревоженного Гошу и его пассию. Девушка медленно повернула голову в их сторону: из-под седых волос на ребят смотрела уродливая старуха! На вид ей было не меньше девяноста лет. Морщинистая кожа сползала со щек и с подбородка, переходя в дряблые складки на шее, глаза запали глубоко в глазницы, а за приоткрытыми губами виднелись розовые беззубые десны…

Через секунду оцепенения Файтыкалин пришел в себя и закричал:

– Надо ее спасать! Сажайте в машину, срочно увозите отсюда! Ищите ближайший госпиталь!..

Преодолевая омерзение, Гоша поднял старуху на руки и затолкал на заднее сиденье джипа. Он сел за руль, дал газу, вылетел с территории поместья и скрылся в клубах пыли.

– Видели? Дух выбрал себе жертву, – произнес колдун, явно перепуганный случившимся. – Это надо понимать как расплату за то, что мы сегодня сюда приехали. Бедная девушка! Жизнь утекает из нее, как струя воды из дырявого ведра…

– Что можно сделать? – взволнованно перебил Ринат.

– Не знаю, нужна еще жертва.

– У меня есть продукты, – робко сказал Сёма. – Может, отнести на могилу?..

– Попробуем. В этом есть смысл, – одобрил Файтыкалин.

– Что еще? – спросил Вадим, видя растерянность колдуна.

– Духа надо как-то отвлечь, чтобы процесс затормозился, не пошел дальше. Он перестанет пить ее жизнь, тогда у девушки появится шанс восстановиться…

– Я знаю, что делать! – вдруг уверенно воскликнул Ринат.

Он подскочил к своей машине, порылся в багажнике и достал баллончики с краской. В прошлом Ринат баловался граффити, и эти причиндалы не выбрасывал. Взболтав два баллончика, он осмотрелся и подбежал к полуразрушенной стене усадьбы. Там, примерившись к поверхности стены и помахав баллончиком в воздухе, начал выписывать белой краской буквы, обводя их черным контуром.

Вскоре на старой кладке образовались четыре слова, которые выделялись на фоне кирпичей и за счет нарисованной тени казались выпуклыми, будто наклеенными на нее.

Первая надпись гласила: VROUW MARIA

А вторая: ANNA BELLE

Сбоку от этих надписей Ринат мастерски изобразил двухмачтовый парусный корабль с надутыми ветром парусами…

Это неожиданно сработало. Едва он отошел от стены, как та под воздействием неведомой энергии стала потрескивать и извиваться, будто была сделана из толстой резины. По стене от земли вверх шли волны, она выгибалась то внутрь, то наружу, куски старинной штукатурки с треском разлетались веером.

Все замерли, разглядывая стену и не веря своим глазам…

Это продолжалось около минуты, потом надписи стали почему-то бледнеть и исчезли на глазах. А контур нарисованного корабля отделился от кирпичной кладки, поплыл по воздуху в сторону сада и вскоре скрылся за ветками кустов.

– Давайте продукты! – сказал колдун Сёме.

Тот достал авоську, и колдун поспешно унес ее к могиле.

Когда Файтыкалин возвратился, потрясенные событиями этого дня, все молча расселись по машинам и, сделав круг по двору усадьбы, благополучно выехали за ее пределы. Ринат мельком взглянул на часы: было половина шестого вечера. Они уложились. Машины быстро удалялись от поворота в направлении автострады.

В это время года сумерки наступают рано. Серое небо темнело на глазах. В нем появилась первая, самая яркая точка – планета Венера, пробивающая своим сиянием тучи. А за ней – бледная луна у горизонта. В поместье осталась покинутая всеми напряженная тишина. Не было слышно ни сумеречных криков птиц, ни звона насекомых, ни даже легкого дуновения ветра. Тяжелый запах болота и влажной земли пронизывал воздух, окутывая развалины усадьбы.

У могилы в дальнем углу сада колья и штативы первого круга стали один за другим вылетать из земли. Они взвивались со свистом к небу на десятки метров и падали. Штативы с тарелками разрывались в воздухе на части, а отделившиеся от них детали разлетались в разные стороны, вонзаясь в деревья и в почву.

Следом взмыли другие ряды защитного ограждения, причем скорость, с которой они поочередно возносились, увеличивалась. В потемневшем небе предметы стали взрываться снопами искр, деревянные колья загорались, еще не долетев до земли, и рассыпались искрящимися углями. Этот странный фейерверк, устроенный неведомой энергией, бередил умиротворенную тишину угасающего небосвода…
3
Над гаванью Амстердама взрывались огни фейерверка. Фрегат «Надежда» отшвартовался от причала и медленно шел на веслах к большой воде, чтобы поставить там паруса и отправиться в долгое плавание к Санкт-Петербургу. Половина городского населения высыпала на набережную проводить корабль.

Торжество началось с построения команды. Офицеры в парадных мундирах выслушали напутственную речь представителя российской морской миссии, который, пожав руку капитану, под дружное «ура» покинул борт. Строй гардемаринов и кадетов Морского корпуса после команд «Вольно!» и «Отдать концы!» рассредоточился по кораблю на свои дежурства, а шестнадцать матросов под свистки боцмана налегли на весла.

Раздался залп холостыми зарядами из всех десяти пушек фрегата. В небо взмыли одиночные салюты и «римские свечи», озаряя набережную разноцветными бликами. По обоим бортам зажгли фейерверки «фонтаны», вскинувшие снопы искр на двухметровую высоту. Взрывы петард «корсаров» выбрасывали снопы дыма и рассылали громкие хлопки разрядов по сторонам.

Анна Белль проводила графа Шувалова в путь.

Девушка стояла в толпе зевак на городской набережной и махала ему платком. А он находился на палубе фрегата «Надежда», уходившего в опасное плавание в сумерках прошедшего дня…

Несколько суток перед отплытием были заняты суматохой и приготовлением к походу. Чтобы скопировать полученные от Анны Белль записи, Шувалов посадил за работу трех человек. Они оформляли списки картин с краткими пояснениями, историей и фамилиями художников. Для Екатерины II записи выполняли сразу на двух языках: на русском и французском.

Впрочем, несмотря на занятость, Андрей Петрович виделся с Анной Белль каждый день. Они встречались у цветочного магазина. Торговка их узнавала, сразу предлагала букет лилий, улыбаясь старым знакомым. Вдыхая аромат уличных цветочных клумб, они гуляли по Амстердаму, говорили о разном, посещали музеи, картинные галереи, антикварные магазинчики, заходили в маленькие кондитерские и кормили чаек на набережной…

В беседах оба старались избегать обсуждения только двух тем: скорого отплытия Андрея Петровича и причины, которая заставляла его немедленно покинуть Амстердам.

Анна Белль стеснялась расспрашивать графа о его семье и о жизни в Санкт-Петербурге. Сам же Андрей Петрович ничего об этом не рассказывал. Анна Белль всякий раз находила в себе силы победить любопытство и воздержаться от прямых вопросов в тот момент, когда ей очень хотелось разузнать у графа обо всем.

«Ну, если не рассказывает мне Андрей Петрович ничего о своей жизни в Санкт-Петербурге, значит, считает это неуместным или невозможным по ряду веских причин! К примеру, из-за государственной тайны или специальных поручений императрицы, о которых нельзя знать никому другому. Ну и что из этого?» – так мысленно объясняла себе Анна Белль происходящее.

Андрей Петрович выполнил обещание Герриту Браамкампу и подготовил поездку девушки в Делфт. Она могла выехать следующим утром.

С этого дня в распоряжении Анны Белль был оплаченный экипаж с кучером и провожатым. Они поджидали девушку у набережной, чтобы отвезти домой после проводов корабля. Тем временем фейерверк закончился, на гавань быстро опускалась ночь. Фрегат «Надежда» превращался в черный силуэт на фоне темно-серого неба. Андрей Петрович зажег фонарь и стоял на корме, держа его в руке. Анна Белль знала, что это был именно граф Шувалов – мерцающий свет, удалявшийся в море, посылал ей тепло прощальных лучей, одолевавших сумеречное пространство бухты.

Если бы Анна Белль ощущала приближение беды, непременно отговорила бы графа от этого путешествия. Однако гнетущего предчувствия не возникало – душа и сердце лишь переполнялись тоской от предстоящих месяцев ожидания. В том, что они обязательно свидятся, Анна Белль не сомневалась. Волнение, которое раньше мучило ее перед каждой встречей с Андреем Петровичем, давно рассеялось. Или она привыкла его не замечать?..

Когда граф поцеловал руки Анны Белль, прощаясь у входа на пирс, он передал ей маленький сверток, перевязанный шелковой лентой.

– Обещайте посмотреть, что в нем, после возвращения домой, хорошо?

– Хорошо! А что же там, Андрей Петрович? – не удержавшись, полюбопытствовала Анна Белль.

– Сюрприз, приятный сюрприз! И еще один ждет вас в экипаже. Там лежат три упакованных натюрморта, которые я сегодня утром приобрел в художественной мастерской. Они вам понадобятся для обмена на «Дворик в делфтийском доме». Мне очень понравился способ, придуманный господином Браамкампом для того, чтобы приобретать нужные картины со скидкой. Предложите натюрморты кабатчику за картину Питера де Хоха.

– Ой! Спасибо! Это сильно облегчит задачу. Послезавтра я испробую этот способ в действии. А вы… будете далеко в море. Сколько дней пути до Санкт-Петербурга?

– Три недели, возможно месяц. В это время года море спокойное. Капитан заверил, что мы не будем останавливаться подолгу ни в одном порту – только для пополнения запасов пресной воды и ради таможенных формальностей. Если представится возможность, я отошлю вам депеши из городов, куда мы будем заходить.

– Спасибо, Андрей Петрович! Спасибо вам за то, что вы есть!

– Мне пора.

Он еще раз поцеловал руки Анны Белль, а она едва удержалась, чтобы не коснуться его склоненной головы своими губами. Потом граф резко повернулся и зашагал по причалу к трапу фрегата. Анна Белль поднялась по ступенькам на набережную и там, среди зевак, приготовилась наблюдать за отплытием корабля…

В ее памяти возник позавчерашний день – они встретились у цветочного магазинчика.

– Сегодня у нас важное дело. Мы пойдем покупать подарок вашему дедушке, – твердо заявил граф Шувалов.

– Вы знаете, Андрей Петрович, я обдумала это предложение, и мне кажется, это будет… неудобно.

– Что вы, Анна Белль! Вы поставите меня в сложное положение. Я самостоятельно куплю ему что-нибудь, наверняка ошибусь, и господин Браамкамп примет подарок только из вежливости…

– Ему и вовсе не понравится, если вы купите для него картину.

– Почему, Анна Белль?

– Потому что он говорит о закате голландской школы. Сегодня вы едва ли найдете в Амстердаме художника, который может стать в один ряд с великими живописцами семнадцатого века.

– Тем более, Анна Белль, помогите мне сделать правильный выбор. Поставьте себя на место дедушки. Если бы он сам решил что-нибудь приобрести для своей коллекции, как бы он поступил?

– Купил бы работу современного французского художника. Сейчас во Франции расцвет изобразительного искусства. Правда, купить хорошую французскую картину в Голландии почти невозможно…

– Тогда мы найдем ему картину голландского художника семнадцатого века!

– Это еще труднее, Андрей Петрович! И ужасно дорого…

– Итак, граф Браамкамп пребывает в раздумьях. Допустим, деньги у него есть, истратить их совсем не жалко, но он не знает, куда же пойти, и…

– Решает пойти в мастерскую к одному портретисту, которого считает преемником великих голландцев, продолжателем славных традиций живописи, – закончила фразу графа Анна Белль и уточнила: – К господину Франсу ван дер Мину.

– Граф Браамкамп принял верное решение! Мы прямо сейчас пойдем к господину ван дер Мину!

– Честно сказать, мне все равно надо было к нему зайти…

Франс ван дер Мин был одним из шести одаренных детей известного голландского художника начала восемнадцатого века Хермана ван дер Мина. Его отец женился в 1706 году, жил сначала в Амстердаме, но потом семья переехала в Антверпен, далее в Дюссельдорф, где он работал в должности слуги народно избранного пфальцграфа – судьи Джона Вильяма. После смерти пфальцграфа ван дер Мины вернулись в Антверпен, и там родился Франс. Позже Херман ван дер Мин перебрался жить в Лондон, где также стал работать в английском суде. В этот период он снискал славу талантливого портретиста. Херман сам обучал всех своих детей живописи, но особым дарованием отличались Франс, его младший брат Георг и сестры Агата и Корнелия.

После смерти отца Франс немедленно покинул Лондон и возвратился в Амстердам. Его тянула к себе не только Голландия, но и традиции голландской живописи, которые он жадно постигал на родине. Геррит Браамкамп с первых дней помогал художнику. Во-первых, он высоко ценил творчество отца, а во-вторых, поверил в будущее сына.

Постепенно Франсу ван дер Мину стали заказывать портреты самые богатые вельможи и изысканные франты амстердамской «элиты». Это произошло во многом благодаря рекомендациям Геррита Браамкампа, чей авторитет ценителя живописи был неоспорим.

– …Так он стал очень важным художником. Теперь заказать у него портрет стоит безумных денег, – рассказывала по пути Анна Белль. – Однако для дедушки, который сыграл в его жизни решающую роль, он всегда делает скидки.

– Чудесно, Анна Белль! Это провидение! Простите меня за дерзость, но я хочу заказать у него ваш портрет. Если бы я сам был художником, только обязательно величайшим, я бы непременно вас написал.

– И подарили бы портрет моему дедушке! – засмеялась Анна Белль.

– Так вы согласны?

– Господин ван дер Мин предлагал мне и дедушке позировать, но когда дедушка наотрез отказался, я постеснялась согласиться.

– А теперь дадите согласие! Решено! – возликовал граф. – Если Франс ван дер Мин – последний голландский живописец, чье творчество в расцвете, надо же этим воспользоваться? Для истории, Анна Белль, просто для истории и для потомков.

– Вы, может быть, сомневаетесь, но это действительно так. Дедушка выкупает у него почти все картины, которые господин ван дер Мин предлагает к продаже. Правда, в последнее время они не сходятся в цене…

– Это значит, что сегодня у него в мастерской есть уже написанные картины, которые граф Браамкамп хотел и не смог купить?

– Да. Только он никогда об этом не говорил господину ван дер Мину. Коллекционер не должен показывать художнику свою заинтересованность. Иначе художник этим воспользуется и выставит немыслимую цену.

– Давайте тогда и мы будем вести себя разумно. Скажем господину ван дер Мину, что я просто проводил вас к нему в мастерскую. Там я увижу одну из тех дорогих картин и как бы невзначай спрошу, можно ли ее купить…

– Нет, Андрей Петрович, если вы действительно решили, надо прямо ему сказать о подарке для дедушки. Думаю, что господин ван дер Мин будет рад этому и постарается сделать все, чтобы вы сошлись в цене…

В мастерскую художника через большие витринные окна лился яркий дневной свет, пахло олифой и масляной краской. Им повезло: Франс ван дер Мин только закончил рисовать очередную натурщицу и освободился. Он был искренне рад видеть Анну Белль и первым делом справился о здоровье господина Браамкампа. Граф Шувалов представился ему как друг семьи.

Узнав, что Герриту Браамкампу значительно лучше, Франс завел разговор о трудностях жизни художников в Амстердаме, поинтересовался, знает ли Анна Белль мнение господина Браамкампа на сей счет, посетовал на неустроенность своего быта и неожиданно сказал, что собирается вскоре покинуть Голландию навсегда.

Это была новость. Ван дер Мин вознамерился переехать в Лондон, где так же, как и в Париже, наступал период расцвета живописи. Там осталась большая часть его семьи, с которой он хотел воссоединиться.

Во время разговора художника с Анной Белль граф рассматривал его произведения в мастерской. Несмотря на творческий беспорядок, нагромождение станков для рисования, полок с красками и кистями, холстов с заготовками для портретов, несколько законченных картин в рамах висели на стенах и некоторые очень понравились Шувалову.

– Скопить бы немного денег на обустройство в Лондоне – сразу туда подамся, – продолжал Франс ван дер Мин. – Только это меня удерживает. Господин Браамкамп ничего не передавал насчет возможных заказов? Может быть, он направит мне клиентов…

– Это одна из причин того, что я здесь, – вмешался в разговор до этого молчавший граф. – Мне бы хотелось заказать портрет.

Художник внимательно и придирчиво оглядел графа с ног до головы. Шувалов поспешно добавил:

– Нет, нет, меня рисовать не надо. Я говорю о портрете вот этой прекрасной юной леди.

– Анны Белль? Замечательно! – обрадовался художник. – С огромным удовольствием соглашусь. Если мы сойдемся в цене… – добавил он менее восторженным тоном.

– Обязательно сойдемся! – заверил Шувалов.

– Тогда можно приступать прямо сейчас!

– Наверное, сейчас это будет не очень удобно. Пусть Анна Белль сама выберет подходящее время.

– Конечно, ваше сиятельство. Мы непременно столкуемся.

Чуть раньше граф уловил знак, который подала ему Анна Белль – она указала взглядом на портрет девушки, висевший справа от окна.

– И еще одна просьба, – произнес Шувалов. – Мне хочется купить подарок господину Браамкампу. – И указал на тот самый портрет. Покосившись на Анну Белль, граф убедился, что выбор верный – та украдкой кивнула. – Зная, как к вашему творчеству относится господин Геррит Браамкамп, я хочу внести свой вклад в его замечательную коллекцию.

– Этот портрет не продается, – твердо заявил ван дер Мин.

– А если подумать? – широко улыбнулся граф.

– Это такое… такое неожиданное предложение…

– Ну, раз сделка невозможна… – Шувалов пожал плечами. – Тогда мы, пожалуй, пойдем…

– Что вы, что вы, возможна! – торопливо заверил художник. – Все возможно. Это портрет одной натурщицы. Я написал его еще в тысяча семьсот пятьдесят шестом году. Еще в Англии, в мастерской отца в Лондоне…

– Там, куда вы так хотите вернуться? – с намеком уточнил Шувалов.

– Если мы договоримся о цене, он ваш, – тут же сказал ван дер Мин, снова оценив аристократический вид графа. Он понял, что перед ним солидный заказчик, и решил максимально подправить свое финансовое положение.
На портрете была изображена совсем юная девушка в модной широкополой шляпе. Судя по чертам ее лица и наряду, она не принадлежала к знатному роду по происхождению. Для того чтобы придать ей более благородный вид, на портрете явно были дорисованы ожерелье и дорогие серьги из двух огромных каплевидных жемчужин.

Портрет не был ярким. То, что художник сделал его именно таким, добавляло ему привлекательности. Большие, черные, слегка навыкате глаза натурщицы придавали ее лицу выражение задумчивости. А во взгляде читались озабоченность девушки своей жизнью и затаенная печаль.

– Я думаю, нам нужно кое-что обсудить, – сказал граф.

– Прекрасная идея, – согласился хозяин мастерской, поглядывая на Анну Белль.

Она осталась одна, пока мужчины заключали сделку в соседней комнате. Это заняло несколько минут, но для Анны Белль время тянулось очень долго. Любопытство ее не мучило – она прекрасно знала господина ван дер Мина, привыкла к его вечному нытью о тяжелой жизни и высоких ценах. Хотя по городским меркам жил он весьма хорошо. Мог позволить себе даже отказывать вельможам. Особенно непримирим был с теми клиентами, которым не нравился конечный результат. Он всегда категорически отвергал просьбы что-либо поменять или подправить в готовой работе – просто оставлял портреты себе, возвращая залог. При этом ван дер Мин понимал, что рядом есть коллекционеры, которые ценят его творчество, так что особых трудностей со сбытом не оплаченных заказчиками картин у него не возникнет. Так и попадали портреты весьма известных персон в коллекции.

Франс ван дер Мин. « Портрет неизвестной »

В случае с девушкой в жемчужном ожерелье была одна сложность. Она имела к Франсу иное отношение, была для него не только натурщицей, когда он в возрасте тридцати семи лет жил в Лондоне. Поэтому, продавая ее портрет, ван дер Мин прощался с кусочком своей памяти и прошлой жизни. Эти светлые и далекие чувства вступали в противоречие с чувствами темными и греховными: с финансовыми потребностями сегодняшнего дня.

Анна Белль не сомневалась, что ван дер Мин не устоит перед соблазном. Он мог на самом деле успокоиться мыслью, что способен написать портрет еще раз, тем более существовала его копия – гравюра и художник навсегда запомнил черты лица девушки, которую он когда-то лишил девственности в своей мастерской.

Граф Шувалов возвратился в студию, улыбаясь. Следом вошел Франс ван дер Мин и тут же принялся снимать портрет со стены. Он завернул его в мешковину и перевязал шпагатом.

Андрей Петрович взял картину, Анна Белль встала, и они направились к выходу.

– Одну минуточку, господин… ваше сиятельство! – остановил их ван дер Мин. – Вы забыли аванс. Мне положено заплатить аванс за будущий портрет Анны Белль!

– Ах да, простите. Давайте так. Я заплачу всю сумму вперед. Только портрет должен быть готов к моему возвращению в Амстердам через два месяца, – заявил Шувалов.

– Безусловно! Обязательно!.. А вдруг вам не понравится моя работа?

– Ну что вы, разве может такой мастер испортить оригинал?

Франс еще раз отвел графа в сторону и что-то шепнул ему на ухо. Шувалов достал кошелек и отсыпал художнику в руку золотых монет.

Они с Анной Белль наконец-то вышли на свежий воздух из душной мастерской.

– Анна Белль, будьте осторожны с этим господином, когда станете ему позировать, – предупредил граф. – У меня остались не очень приятные впечатления от переговоров.

– Спасибо, Андрей Петрович… Вы, конечно, не скажете мне, сколько заплатили за картину, которую он никому не продавал десять лет, и сколько стоил мой портрет?

– Я не могу нарушить тайну Франса ван дер Мина! Он же специально шептался со мной, чтобы вы и господин Браамкамп не узнали о цене. Это будет неблагородно с моей стороны – его выдавать. Вы согласны со мной, Анна Белль? – Граф Шувалов, будучи профессиональным дипломатом, умел отвечать на любые сложные вопросы. Он продолжал улыбаться, глядя на смущенное личико девушки. – Могу высказать только свое мнение: господин ван дер Мин сильно продешевил. Я был готов заплатить в три раза больше! – После этих слов Шувалов рассмеялся.

– Вот, теперь я знаю вашу тайну, – улыбнулась Анна Белль, – и просто не имею права разгласить ее господину ван дер Мину!

– Это было бы опасно! Художник так расстроится, что дрожащей рукой напишет самый неудачный портрет в своей жизни!

Им стало очень весело. Анна Белль звонко смеялась, запрокидывая голову, а граф не переставал любоваться красотой этой девочки, которая была умна не по годам. Он ощущал какую-то внутреннюю тайну в юной Анне Белль, притягивающей его, как новая загадка увлеченного мыслителя.

«Вот бы когда-нибудь познакомить ее с Вольтером», – подумал Андрей Петрович.

– Однажды мы обязательно посетим с вами Францию, – тут же сказала Анна Белль. – Там много выдающихся художников, и даже господин Вольтер сам прекрасно рисует.

После этой фразы Андрей Петрович еще с большим интересом взглянул на нее. «Это простое совпадение», – мысленно объяснил он для себя слова девушки, чтобы успокоиться…

Они вручили приобретенную картину Герриту Браамкампу. Тот был в восторге от подарка и обеспокоен сообщением о переезде Франса ван дер Мина в Лондон.

– Неужели мы потеряем последнего выдающегося художника Голландии?!.. Вы сказочно порадовали меня подарком. Но, ваше сиятельство, Франс отказывал в продаже этого портрета несколько раз. Я предлагал ему сто гульденов, а он даже не хотел об этом слышать. Как вам удалось его уговорить и сколько вы заплатили?

– Возможно, сыграли роль его новые планы по поводу скорого отъезда, – уклончиво ответил граф. – Скажите, по вашей оценке, сколько может стоить этот портрет?

– Для меня его цена сто гульденов. Первый раз в жизни я не пытался купить картину дешевле, чем она стоит. Но для Анны Белль эта картина будет стоить триста гульденов – так вырастет ее цена в течение ближайших десяти лет, которые я не проживу. Для детей Анны Белль эта картина будет стоить уже тысячу гульденов, а для внуков – все десять тысяч, ваше сиятельство.

– Все понятно, тогда я потрясен, как дешево мне удалось ее купить! – воскликнул граф, давая понять, что больше он ничего не скажет…
…Анна Белль улыбалась, вспоминая позавчерашний день. Фрегат «Надежда» уже скрылся за горизонтом, она направилась к ожидавшему ее экипажу. Ей хотелось плакать, и она спасалась только тем, что отгоняла мысли о разлуке с Андреем Петровичем. И еще сгорала от нетерпения взглянуть, что за сюрприз скрывается под глянцевой бумагой, перевязанной лентой. Любопытство отвлекало ее от всего остального, даже от готовых пролиться слез…

Глава девятая

Пленник страсти, раб желаний,

Проживающий в грехе,

Не найдешь ты оправданий

В шумном, пошлом кабаке.

1

Дорожная карета быстро доехала к особняку Браамкампа. Кучер и сопровождающий – лейтенант из российской миссии – подтвердили завтрашний ранний отъезд в Делфт. Анна Белль поднялась к себе в будуар. Сумерки за окном придавали таинственность знакомым вещам и картинам на стенах. Девушка зажгла три свечи в подсвечнике на трельяже и в мерцающем свете языков пламени, нетерпеливо развязав ленту, развернула полученный от графа сверток. Там оказалась маленькая коробочка, обшитая бархатом. В волнении Анна Белль открыла ее и увидела кольцо с темно-голубым сапфиром. На внутренней стороне кольца была уже знакомая ей надпись: A.B op het geheugen van A.SH.

…Андрей Петрович Шувалов вошел в свою каюту – ему как персоне высочайшего статуса, действительному камергеру и приближенному Екатерины II выделили адмиральскую, – сел на койку и закрыл лицо ладонями. Затем лег на спину и в глубокой задумчивости принялся безучастно блуждать взглядом по сторонам. Взгляд скользил по низкому потолку каюты, по деревянной обшивке стен, иллюминаторам, гамаку, подвешенному к потолку на случай шторма. В середине каюты находился огромный глобус, а рядом с ним на низком столе лежали свернутые географические карты, по бокам размещались стенные шкафы, полки, стояли обитый медью сундук и тумба с моделью фрегата «Надежда»…

…В левой руке Анна Белль держала свой медальон. Она с волнением откинула его крышечку и увидела, что ее изображение посветлело – вновь заиграло красками в неустойчивом пламени свечи.

В последнее время украшение, подаренное дедушкой Рене в России, стало для нее своеобразным ориентиром. Она сверялась с ним, когда хотела определить, что означает то или иное событие в ее жизни, и медальон точно угадывал положение вещей, темнея или светлея на глазах.

В правой руке у Анны Белль было колечко графа Шувалова, через которое девушка взглянула на свечу. Ей привиделось незнакомое помещение. Она даже вздрогнула от неожиданности. В серой полупрозрачной мгле можно было различить кресло-качалку, покрытое шкурой, на полках – несколько морских приборов: секстант, подзорную трубу, медный компас. Анна Белль увидела макет фрегата «Надежда» на подставке, рядом стол, заваленный какими-то свернутыми в рулоны бумагами, и огромный глобус. Дверь в это помещение отворилась, и вошел морской офицер. Он шевелил губами, что-то беззвучно ей говорил. Потом отдал честь и вышел. Картинка в кольце ожила, все сдвинулось с места. Потолок приблизился, кресло-качалка начала раскачиваться, будто кто-то его случайно задел. Дверь, которую только что закрыл офицер, стала приближаться – и вновь открылась. У Анны Белль создалось впечатление, будто она, оставаясь на месте, в то же время двигается по незнакомому помещению и, глядя сквозь кольцо, выходит через эту дверь…

…Андрей Петрович оказался на палубе. Встречный морской ветер обдавал его приятной прохладой. Только что мичман позвал графа в кают-компанию, где капитан собирал офицерский состав для обсуждения морского путешествия. Шувалов был рад, что примет деятельное участие в плавании, вместо того чтобы скучать на борту в роли пассажира.

«Вот бы мне побольше знаний о морском деле, хотя бы на уровне Анны Белль», – думал граф, шагая по палубе фрегата в кают-компанию.

…Анна Белль смотрела через кольцо на проплывающий под ней дощатый пол, напоминающий палубу корабля. Точно, это была палуба: справа тянулся сплошной фальшборт с леерным ограждением. Девушка видела швартовые утки, погоны стаксель-шкотов, лебедки, стопоры, грот-фал, съемные рундуки, тиковое покрытие банок на кокпите…

Анна Белль прекрасно разбиралась в стоячем и бегучем такелаже парусного судна. Она поняла, что перемещается по палубе парусного корабля, и старалась определить, что это за корабль. Девушка внимательно рассматривала нижние ванты и фордуны, стеньги и брам-стеньги, увидела мельком кливер, топенаты, ватер-багштаги, но никак не могла рассмотреть достаточно хорошо весь рангоут, по которому можно было бы точно узнать, какой это был корабль. Сама Анна Белль не могла выбирать направление взгляда и видела только то, что появлялось в кольце. И движения от нее не зависели. Казалось, кто-то другой идет по палубе, а она просто смотрит его глазами…

…Граф распахнул дверь кают-компании. Капитан встал из-за стола, приветствуя гостя, за ним поднялись собравшиеся офицеры. Он представил действительному камергеру весь командный состав корабля. Им вместе надлежало провести недели в плавании, и граф Шувалов изъявил желание присоединиться к работе команды – нести вахтенные дежурства, преодолевать любые трудности пути, не ожидая поблажек…

…Анна Белль рассматривала незнакомых морских офицеров, которые странно шевелили губами, будто представляясь ей сквозь кольцо. И вдруг увидела среди них знакомое лицо. Она не сразу вспомнила этого человека, но наконец ее память прояснилась, и девушка узнала того капитана, который любезно направил ее в морскую миссию в Амстердаме. Конечно же! Теперь она поняла, что незримо находится на борту фрегата «Надежда»!

«Боже мой! А где же тогда Андрей Петрович?» – промелькнуло в ее сознании, и ошеломляющая догадка всё прояснила. Анна Белль не сомневалась: она видела корабль его глазами. Поэтому и не могла никак увидеть его самого…

В этот момент они с Андреем Петровичем рассматривали карту с проложенным курсом. Сначала фрегату надлежало пройти по длинному заливу от Амстердама к островам Боркум, Юист и Нордерней, миновать их и выйти в Северное море, а после этого двигаться вдоль гряды Северо-Фризских островов и достичь острова Вестерленд, где намечалась первая остановка. Потом держать курс вдоль побережья Дании к острову Фанё, где тоже нужно было остановиться на рейде у города Эсбьерг для пополнения запасов пресной воды и провианта.

Дальше в одном переходе постараться обогнуть самый северный мыс Дании и выйти к городку Скаген уже с другой стороны полуострова. Если же ветер не будет способствовать этому маневру, потребуется сделать еще одну остановку у рыбацкой деревни Хиртсхальс, дождаться погоды, а затем уже огибать полуостров.

Далее их путь пролегал мимо островов Лесё и Анхольт к проливу, отделявшему Данию от Швеции. Следом планировался заход в форпост Хельсингер для таможенного досмотра, затем проход по проливу Эресунн и, возможно, короткая остановка в порту Копенгаген – в порядке политического визита и для непродолжительного отдыха.

За проливом уже начиналось Балтийское море, и фрегат должен был идти к острову Борнхольм, затем на восток к острову Готланд. Это был очень рискованный участок пути.

Обычно торговые корабли продолжали свое плавание в коварном Балтийском море вдоль побережья Германии и Польши или держались берегов Швеции, проходя в непосредственной близости от острова Эланд по направлению к Стокгольму.

Фрегат «Надежда» должен был пройти по самой середине Балтийского моря с обходом острова Готланд с правой стороны и далее взять курс на Аландские острова в направлении шведского города Або. В случае успеха команда могла сэкономить около пяти суток. В случае неудачи… но об этом лучше было не думать.

По прибытии в Або намеревались сделать достаточно продолжительную остановку с проверкой состояния корабля и с отдыхом для команды. Ну а дальше оставалось только завершить долгую экспедицию коротким заходом в Гельсингфорс и выходом к устью Невы – к родному Санкт-Петербургу.

Обсуждение маршрута в кают-компании закончилось. Анна Белль не слышала высказываний офицеров, но с интересом наблюдала все движения маленькой фигурки трехмачтового фрегата, которую с остановками передвигали по карте, обсуждая начавшееся плавание.

Все разошлись по каютам. Вместе с графом Анна Белль зрительно проделала обратный путь по палубе корабля и окончательно убедилась в верности своей догадки: Шувалов, войдя в каюту, посмотрел на себя в зеркало! И Анна Белль в мерцании корабельной лампы четко разглядела его лицо.

Это было так замечательно! Девушка захлопала в ладоши и радостно засмеялась. Поскольку Анна Белль всегда старалась находить объяснения разным удивительным вещам, происходившим в ее жизни, когда радость прошла, она задумалась о том, как же все это могло случиться.

«Бесспорно, люди способны иногда передавать друг другу мысли и образы на расстоянии. Сколько этому доказательств в жизни! Значит, для такого „общения“ в мире существуют все необходимые приспособления. Мозг человека иногда может улавливать видения и мысли других людей. А среда вокруг нас мгновенно передает сообщения на любое расстояние. Люди просто не могут научиться управлять этими возможностями по своему желанию. Вот и всё. Может быть, кольцо служит как раз для того, чтобы, пробегая через него, взгляд концентрировался, набирал силу и легко преодолевал километры пути? – рассуждала про себя Анна Белль, продолжая смотреть в колечко. – Нет, одного кольца недостаточно. Еще требуется внутренняя связь между людьми, которые мысленно соединяются друг с другом. Ведь нужно обязательно настроиться на человека, чтобы безошибочно послать сообщение по его адресу или получить ответ».

Анна Белль понимала, что чаще всего такие моменты возникают у людей, тесно связанных родственными узами. Вспомнилась кончина матери, когда Джейн передала ей ужасную весть из Италии, прощаясь навсегда…

А как же Андрей Петрович?.. Девушка чувствовала и осознавала, что влюбилась в графа Шувалова. Ей постоянно хотелось быть рядом с ним. Только в его присутствии ей становилось легко и радостно, а любые мысли о нем на удалении приносили тоску и боль.

«Неужели и он… тоже меня любит? Разве просто так дарят барышням кольца? Тогда почему такая странная надпись: „А.Б. на память от А.Ш.“?»

Граф будто попрощался с ней навсегда. Как это объяснить? Что бы она написала на его месте? Нельзя же написать слово «люблю», пока не представился случай в этом признаться? И вообще, прошло так мало времени с их знакомства… Он человек взрослый, рассудительный, безусловно контролирующий свои эмоции. Конечно же она понравилась ему! Стал бы он тратить столько времени на встречи с ней при его-то занятости…

Думая так, Анна Белль умылась перед сном, разделась и легла в постель. Она решила не надевать колечко на палец, чтобы не объяснять дедушке его происхождение. Но боязнь еще раз лишиться кольца заставила Анну Белль положить его в коробочку и запереть в секретере.

Девушка пришла к выводу, что ничего другого граф Шувалов написать просто не мог. Ведь он на государственной службе, порученец ее императорского величества! Возможно, он постоянно в опасности, поэтому написал «на память» – вдруг что-нибудь произойдет? Само плавание по такому маршруту и с такой неимоверной скоростью могло оказаться роковым. У него не было той уверенности в успехе морского путешествия, которой обладала Анна Белль. Этим все и объясняется…

Невыясненным в истории с кольцом оставалось только одно: как оно могло оказаться в желудке чайки? Кто послал Анне Белль этот знак и что он означал? Пусть эта загадка пока оставалась неразгаданной, но девушка обещала Андрею Петровичу разобраться во всем. Она верила, что обязательно узнает ответ!
Необъяснимые события начинали выстраиваться в одну цепочку: кукольный театр и ожившие куклы, преследовавший Анну Белль черт в красной одежде и навязчивые ангелочки, сцена кораблекрушения, вызвавшая у нее такие сильные эмоции, и наконец, исчезновение, а потом появление кольца. Анна Белль чувствовала, что все это как-то связано между собой, что, разгадав этот ребус, она получит все ответы. А может быть, и предсказание будущего.
Андрей Петрович засыпа́л под мерное покачивание корабля на волнах и шелест морского ветра, залетавшего в приоткрытый корабельный люк. Иодистый запах моря проникал в каюту. Граф видел внутренним взором улыбающееся лицо Анны Белль с замечательными ямочками на щеках, пока оно не стало расплываться в тумане приближающегося сна.

Утром фрегат «Надежда» на полных парусах с попутным ветром шел к выходу в Северное море. На палубе раздавались свистки боцмана, послушные командам матросы и кадеты спешили выполнять его поручения. Накануне, готовясь к плаванию, Шувалов прочитал устав морского дела, где были описаны основные правила и порядок поведения на корабле, а также функции и задачи для всех офицеров и членов команды.

Он вспомнил, что боцман – старший строевой унтер-офицер на корабле – имеет главенство над всеми нижними чинами, как строевыми, так и нестроевыми. Формулировка из морского устава гласила: «Боцман поименно обязан знать всех матросов и унтер-офицеров; проверять их познания в морском деле на практике; наблюдать за их поведением, а также производством такелажных работ: от подъема тяжестей, постановки и спуска рангоута, уборки якорей до состояния вооружения на корабле, управления рулем и парусами при всяких обстоятельствах».
Граф вышел на палубу и поглядел на боцмана, занятого выполнением своих обязанностей. Он находился там, где ему и было положено: на баке фрегата.
В это время Анна Белль в дорожном костюме садилась в карету, чтобы отправиться по дедушкиному поручению в Делфт. Как всякая шестнадцатилетняя девушка, она была любопытна, и мысли о предстоящей поездке вызывали у нее восторженное предвкушение приключений.

Кучер хлестнул кнутом лошадей. Анна Белль высунулась в окошко и помахала улыбающемуся дедушке Герриту, провожавшему ее у дверей. Как хорошо, что он так быстро восстановился после сердечного приступа! Дедушка выглядел бодрым, даже изъявил желание отправиться в дорогу вместе с Анной Белль, но в последний момент его удалось отговорить.

Граф Шувалов позаботился обо всем. Он отправил вперед порученца, чтобы тот заказал для Анны Белль приличную и безопасную комнату на постоялом дворе в Делфте. Тот же порученец должен был встретить экипаж и разместить путешественников на ночлег. Они намеревались добраться в город поздним вечером того же дня.

Анна Белль не знала, что графскому посланнику было также приказано оплатить все ее расходы по пребыванию в Делфте и саму покупку картины, сколько бы ни пришлось за нее отдать. Шувалов был щедрым и благородным человеком, который, впрочем, совсем не нуждался в средствах – он унаследовал огромное состояние и множество крепостных душ после смерти отца в 1762 году.

За окном кареты сначала мелькали дома еще не вполне проснувшегося города, а потом потянулись зеленые просторы Голландии – залитые восходящим солнцем поля, редкие деревья на ровной поверхности земли, словно игрушечные ветряные мельницы и небольшие деревеньки. В окно влетали запахи цветущих голландских лугов, даря Анне Белль воздушные поцелуи лета. Лейтенант сидел рядом с кучером на козлах, а девушка в экипаже ехала одна.

Кольцо Анна Белль оставила дома из страха потерять его в пути. Она представила, что Андрей Петрович находится в карете вместе с ней и указывала ему в окно на самые красивые сельские уголки. В ее мыслях он был рядом каждую минуту, поэтому второе место в карете было занято и печали о его отъезде просто негде было разместиться. Может быть, печаль и гналась следом за экипажем, но безнадежно отстала и затерялась где-то на проезжей дороге позади.

Жители городка Делфта когда-то снискали славу знатных пивоваров, однако в последние столетия загрязнение окружающей среды повлияло на чистоту воды в делфтских реках и каналах. Пиво перестало выходить таким же качественным и вкусным, как раньше, поэтому с начала XVII века пивоварни стали закрываться одна за другой. Делфтийцы рисковали остаться без работы. К счастью, местное население отличалось практичностью, и свободной рабочей силе вскоре нашлось применение. Голландия в то время занимала ведущее место в Европе по развитию торговли с зарубежными странами. Из Китая «через четыре моря» торговый флот доставлял чудесные образцы фарфоровых изделий, а с Шельды и Рейна в Делфт по каналам начали завозить отличную глину. Китайский фарфор стал модным во всей Европе. Вначале, не очень заботясь о качестве, делфтские мастера просто копировали восточные орнаменты, пользуясь местными красками. Особенно хорошо им удавалась роспись синей кобальтовой краской на белом фоне. Ремесло стало процветать и приносить значительные доходы.

Но истинную славу Делфту как столице фарфора принесло появление на вазах и тарелках милых голландскому сердцу мельниц, кораблей с синими парусами, голубых коров, щиплющих синюю травку на пастбищах. И конечно, удивительно красивых тюльпанов с синими лепестками.

Постепенно ремесленники стали рисовать портреты именитых горожан, обращаться к мифологическим и библейским сюжетам. Новые изделия покрывались уже разноцветными красками, тонкость росписи поражала даже китайцев. Делфтских мастеров, расписывающих фарфор и фаянс, почитали в Европе и ставили в один ряд с именитыми художниками, приглашая вступать в гильдии наравне с иконописцами.

Качество самого фарфора, которое сначала сильно уступало китайскому, удалось повысить, когда в 1709 году известный в Европе алхимик Бётгер, работавший при дворе курфюрста Августа Сильного, разгадал китайский секрет производства. Шедевры голландских мастеров из городка Делфт ценились в Европе настолько высоко, что керамисты из других стран даже именовали свои наиболее удачные фарфоровые изделия словом «делфт».

И вдруг по процветавшему ремесленному искусству был нанесен жесточайший удар. Причиной этого несчастья стал англичанин по имени Джон Сэдлер, который в 1749 году изобрел способ печатного нанесения узора. Штамповки практически не отличались по качеству от расписанных вручную изделий, и доверчивые покупатели приобретали их по цене настоящего делфтского фарфора.

Бедные делфтские художники, для которых ручная роспись была делом чести и гордости, понесли огромный урон. Повсюду в ремесленных мастерских останавливались гончарные круги и остывали печи для обжига. Избежали горькой участи лишь те мастерские, которые перешли на печатные рисунки, чтобы выдержать конкуренцию с остальной Европой.

Анна Белль, не вдаваясь в такие тонкости, решила обязательно купить в подарок Андрею Петровичу какое-нибудь фарфоровое изделие с росписью, намереваясь выбрать его по своему вкусу. Поэтому, когда карета наконец въехала на брусчатую мостовую города, девушка принялась разглядывать вывески по сторонам, чтобы запомнить расположение посудных лавок, а назавтра обязательно их посетить.

Экипаж миновал здание ратуши, построенной в стиле ренессанса на средневековом фундаменте, с сохранившейся готической башней, старинные дома, обращенные фронтонами на канал Ауде-Делфт и резиденцию герцогов Оранских. И тут Анна Белль поняла, что подарить графу Шувалову. Конечно же блюдо с портретом Вильгельма Оранского, ведь их наверняка продают на всех прилавках Делфта!

Постоялый двор, где путешественников встретил порученец графа, отрекомендовавшийся капитан-поручиком в отставке Антоном Рябцевым, находился недалеко от центральной площади. Безусловно, он был самым комфортабельным и дорогим пристанищем для гостей Делфта.

Анне Белль достались красивые апартаменты с картинами на стенах и фаянсовой ванной, расписанной кобальтовой синей краской. На стенах ванной комнаты, выложенных кафелем, красовались композиции на тему купания и нарисованная голубая вода лилась из античных амфор в руках синих красавиц. Такими же расписными были раковина и биде с фарфоровыми трубами водопровода, подававшими холодную и горячую воду.

Утомившись от многочасового переезда, Анна Белль не стала заказывать ужин, быстро приготовилась ко сну и с блаженством легла на атласные простыни широченной кровати, благоухавшие свежим запахом лепестков роз.
2
Первый день плавания прошел на фрегате «Надежда» штатно, без неожиданностей и приключений. Андрей Петрович вникал в премудрости морской службы и, сам того не замечая, путался под ногами команды, появляясь то в кубрике, то на капитанском мостике, то за спиной рулевого – всегда с требованием различных объяснений.

Он расспрашивал о том, зачем нужен апсель и какими досками обшит корпус фрегата, как работают снасти и за какие фалы нужно тянуть, чтобы управлять парусами, где находится форштевень – слово, которое он случайно услышал в разговорах, – и почему паруса разной формы: прямоугольные и трапециевидные? Вскоре активность графа порядком надоела офицерам. Кто-то из них черкнул записку и приказал юнге передать ее пассажиру.
В ней было написано:

...

«Прошу вас срочно зайти ко мне на клотик. Капитан».

Граф, ознакомившись с ее содержанием, приступил к поиску капитана. Он выпытывал у офицеров и кадетов, где находится клотик, куда ему надлежит срочно явиться, в то время как капитан отдыхал в своей каюте. Этими вопросами Шувалов вызывал у моряков с трудом скрываемую улыбку, все таинственно переглядывались, но толком никто не мог объяснить графу, куда надо идти. Когда же он отходил в сторону, все начинали откровенно хохотать.

Наконец Шувалов показал записку боцману, тот внимательно ее прочитал и без тени улыбки сообщил:

– Клотик, ваше превосходительство, – это реечка на самом верху грот-мачты. Не понимаю, как капитан может вас там ожидать… Я проведу расследование. Кто-то решил над вами поиздеваться.

Тут до графа дошла морская шутка, и он, вместо того чтобы рассердиться, громко рассмеялся. Его смех только усиливался, когда он смотрел на серьезное и озабоченное лицо боцмана, которому, похоже, не повезло родиться остроумцем…

Непонятно по какой причине, в этот момент Анна Белль тоже улыбнулась. С утра девушка проснулась в великолепном настроении, отдохнув от вчерашнего монотонного пути. После легкого завтрака они втроем, с лейтенантом и графским порученцем, направились за картиной.

Кабак находился на набережной Делфта, в местечке бойком и многолюдном. Несмотря на невысокое качество пива, заведение имело успех не только у приезжих негоциантов, но и среди местных работных людей. Оно приносило немалую выгоду хозяину, отчего тот был счастлив и не желал для себя иной участи.

Увидев три натюрморта, присланных графом, а также увесистый кошелек сопровождающего даму господина в штатском, владелец кабака раздумывал совсем недолго. После похвалы, вознесенной господином очередной пинте местного пива, он окончательно сдался.

– Мне очень дорога эта картина, – произнес кабатчик, еще раз с удовольствием оглядев привезенные натюрморты с рыбой и пивом. – Вполне вероятно, что там изображена моя прабабушка! Видите ту женщину, стоящую к нам спиной?

Отвалив изрядную сумму золотыми российскими червонцами за «прабабушку», порученец не взял у Анны Белль ни единого гульдена, выданного Герритом Браамкампом на покупку. Девушка пыталась убедить его принять деньги, но Рябцев был офицером в отставке и с честью выполнял приказ действительного камергера. Он поставил картину в карету и, узнав о желании Анны Белль посетить лавку с делфтским фарфором, повез ее в сторону торговых рядов, находившихся, кстати, на пути в Амстердам. Картина Питера де Хоха «Дворик в делфтийском доме» была просто замечательной. Анна Белль слышала о ней из уст дедушки Геррита, но не представляла, что полотно, написанное более ста лет назад, может выглядеть таким свежим и так блистать своими красками! Как будто разноцветный свет выливался из картины, поражая своей яркостью и почти физически ощутимым теплом.

Питер де Хох. «Дворик в делфтийском доме»
На ней была изображена служанка со своей малолетней дочерью, которая держала в подоле фартучка фрукты или ягоды. Мать с пустым блюдом в руке, видимо, направлялась вместе с дочкой к источнику воды, чтобы помыть купленные вкусности и потом разложить их на блюде. В семье, похоже, ожидали пополнения месяца через три-четыре – мать девочки снова была беременна. Под аркой, у выхода из дворика на улицу, стояла, вероятно, хозяйка дома, возможно и вправду прабабушка бывшего владельца картины. Персонажи и не подозревали, что им предстоит переезд в другой город после целого столетия, проведенного в пивнушке. За картиной, когда ее сняли, на стене обнаружилось большое пятно белесой поверхности, которое кабатчик тут же закрыл большим натюрмортом. Как и предполагалось, в посудной лавке можно было купить тарелки и вазы с синими росписями. Анна Белль с удивлением заметила, что многие сюжеты скопированы с известных голландских полотен. Она не знала, как на это реагировать: негодовать или радоваться. Рассматривая бесконечные полки фарфоровых изделий с одинаковыми картинками, Анна Белль понимала, что растиражированное искусство тоже имеет право на жизнь. Ведь не в каждый дом можно повесить подлинное произведение великого художника, а ваза за несколько гульденов с картиной Рембрандта вполне по карману любому горожанину.

Среди сотен разных предметов Анна Белль наконец увидела то, что искала: большое расписное блюдо с копией картины Герарда ван Хонторста. В дедушкиной коллекции не было его работ, однако Анна Белль слышала о нем как о востребованном художнике своего времени, ставшем придворным живописцем принцессы Оранской на юге Франции.

Этот портрет Вильгельма II Оранского с женой Марией Стюарт был написан незадолго до скоропостижной кончины принца от оспы. На портрете Вильгельм II был запечатлен в возрасте двадцати одного года.

Из рассказа графа Шувалова Анна Белль помнила, что принц скончался через три года, не дожив недели до рождения долгожданного сына, которого тоже назвали Вильгельмом и который стал первым конституционным монархом Англии, Ирландии и Шотландии. Мария Стюарт, принцесса Оранская, умерла через десять лет после похорон мужа от той же неизлечимой болезни – оспы – в возрасте двадцати девяти лет.

Купленное Анной Белль блюдо выглядело торжественно и роскошно. Торговец уверял, что это настоящий «делфт», а не какая-нибудь дешевая штамповка. Он определил благополучие и покупательную способность девушки по ее красивому платью, а также по двум сопровождающим и назначил самую большую цену, которую только смог в тот момент придумать.

Рябцев потянулся было к кошельку, но тут уж Анна Белль его строго остановила: подарок графу она намеревалась купить сама.

По дороге к экипажу, когда они уже далеко отошли от лавки, в которой сделали покупку, их внимание привлекло другое блюдо на лотке уличного торговца. Оно отличалось по цветовой гамме от купленного, но сюжет был тем же. Анна Белль с демонстративным отсутствием интереса спросила продавца о цене. И тот назвал половину от только что заплаченной суммы.

– Да, да, – улыбнулась девушка, – теперь я все поняла. Это настоящий «делфт»!

Шувалов засел за изучение морского дела и прочел все о строительстве и вождении кораблей в книгах, которые ему любезно предоставил капитан. Это было весьма занятное и полезное времяпрепровождение. Полезное прежде всего для окружающих: граф практически не показывался на палубе и перестал докучать команде вопросами и проявлением своего любопытства.

Исследование конструкции корабля Шувалов естественным образом начал с рангоута – так называются все деревянные детали для несения парусов, флагов и подъема сигналов, вместе с тем самым клотиком на вершине грот-мачты, куда посылали графа.

Далее на очереди был стоячий такелаж рангоута: особые снасти, с помощью которых на парусном судне закрепляются бушприт, мачты и стеньги. Стоячий такелаж изготавливают из толстого растительного троса, которым один раз скрепляют детали рангоута, и он навсегда остается неподвижным. «Поэтому он и называется стоячим!» – подытожил граф. И приступил к ознакомлению с бегучим такелажем – подвижными снастями для выполнения работ, связанных с подъемом, выбиранием, травлением и поворачиванием рангоутных деревьев – реев, гафелей, выстрелов и т. п.

Представив себе достаточно ясно конструкцию корабля, граф подошел к одному из самых главных разделов учения о парусах – «Парусному вооружению».

Медленно постигая морскую науку, Шувалов усваивал, что к бегучему такелажу управления парусами относятся фалы, шкоты, галсы, гордени, гитовы и булини. Фалами называли снасти, при помощи которых поднимают и опускают паруса (кливера и стаксели), флаги и сигналы. Шкоты служили для управления прямыми (нижними) и косыми парусами. Кливера и стаксели имели по два шкота. У косых парусов с гиком, где шкотовый угол паруса крепился к ноку гика, для управления служил гик-шкот, прикрепленный к гику…

Поначалу огромное количество новых слов и понятий с трудом запоминалось. Шувалов мысленно представлял себе корабль, все эти названия согласовывались со зрительной информацией и укладывались в памяти. Только так дело продвигалось. Будучи разносторонне одаренным от природы, Андрей Петрович постепенно стал усваивать материал все быстрее.

Он уже знал, что шкотовые углы фока и грота тянут, помимо шкота, галсами, которые предназначены для тяги углов нижних парусов к носу, противоположно шкотам. Галсы бывают двойные (и тогда их проводят подобно шкотам) или одинарные и в этом случае коренной конец галса крепят в шкотовом углу.

«Интересно, а какие у нас галсы на фрегате, двойные или одинарные?» Шувалов, мысленно задавая себе подобные вопросы, выходил из каюты, осматривал такелаж и делал пометки в блокноте. Это его новое занятие привлекало внимание некоторых офицеров, находивших поведение действительного камергера странным. Рассмотрев оснастку, найдя ответ и записав его в блокнот, Шувалов всякий раз испытывал настоящую радость, вновь уходил в каюту и продолжал самообразование.

Начитавшись вполне теории, он наконец почувствовал себя достаточно подготовленным, чтобы приобщиться к управлению фрегатом и без колебаний пошел на капитанский мостик. Там как раз собрались офицеры, сверявшие курс.

– Как только минуем Юист и Нордерней, надо выйти на курс бейдевинд, – робко вступил в разговор граф.

– Правильно, – согласился капитан. – Вы подскажете, как это сделать?

– Просто, капитан. Нужно выбрать гика-шкоты так, чтобы заработал грот. При этом стаксель-шкот должен быть выбран с подветра втугую, чтобы передняя шкаторина стакселя видимо заиграла.

Это заявление графа произвело на офицеров ошеломляющее впечатление. После истории с клотиком, которая мгновенно разнеслась по всему кораблю, за пассажиром закрепилось звание полного профана в морском деле. А тут вполне здравое рассуждение…

– И как же мы поймем, что стаксель поймал ветер? – спросил капитан.

– О хорошей работе стакселя можно будет судить по трепетанию верхней его части у фалового угла. Если же поток воздуха, стекающий у хорошо работающего стакселя, будет задувать в грот, надо подобрать гика-шкот или переставить кипу стаксель-шкота к корме, дабы ослабить натяжение задней шкаторины стакселя.

После небольшой паузы, связанной с преодолением сильного удивления, вызванного у офицеров словами графа, капитан предложил продолжить обсуждение курса фрегата. На Шувалова все посмотрели другими глазами и чуть расступились, пропуская его к столу.

Помощник капитана сделал последнюю попытку разобраться в чудесном перевоплощении графа:

– Пока мы идем с прямой видимостью берегов, нам легко ориентироваться и держать правильный курс. Что же мы будем делать, ваше сиятельство, когда выйдем в открытое море?

– Надеюсь, вы сами это знаете, – усмехнулся Андрей Петрович. – Но для тех, кто не уверен, могу сообщить, что в крейсерском плавании вне видимости берегов нужно учитывать угол дрейфа в виде поправки к курсу корабля. Эту поправку вычитают при ветре левого галса и прибавляют при ветре правого галса. Тогда мы получим путь действительного перемещения корабля относительно воды.

Эти слова окончательно реабилитировали графа в глазах офицерского состава. Капитан, довольный смышленым учеником, загадочно улыбался.

Дождавшись, когда офицеры в очередной раз справятся с удивлением, граф заявил:

– Господа офицеры! Прошу вас с этого момента привлекать меня к работам на фрегате. Я не обладаю навыками в управлении кораблем, но это восполняется моей готовностью с примерным рвением служить во благо общему делу.

Офицеры отдали честь.

Задержаться в Делфте на некоторое время Анну Белль заставило еще одно обстоятельство. Она знала, что здесь жил знаменитый изобретатель Антони ван Левенгук. Этот ученый-натуралист был известен во всем мире как изобретатель микроскопа.

Еще в молодости Антони научился изготавливать увеличительные стекла, очень увлекался этим занятием и достиг высочайшего мастерства. С помощью своего изобретения он мог видеть, как кровь струится в мельчайших кровеносных сосудах, а в семенной жидкости быка впервые разглядел маленькие клетки с хвостиками (сперматозоиды), которые самостоятельно двигались, внедрялись в яйцеклетку и от этого появлялся новый организм. Левенгук первым из людей в 1673 году своими глазами увидел микробов.

Портрет Антони ван Левенгука, выполненный неизвестным мастером, хранился в коллекции Браамкампа.

Дедушка Геррит рассказывал Анне Белль об этом выдающемся ученом-самоучке всякий раз, когда разговор заходил о знаменитых жителях Делфта, и даже зачитывал фрагменты из трудов господина ван Левенгука, опубликованных в научных журналах Лондонского королевского общества.

Анна Белль хорошо запомнила, как естествоиспытатель описывал свое впечатление от изученного под микроскопом обыкновенного зубного налета: «…С величайшим удивлением я увидел невероятное количество мельчайших животных и притом в таком крошечном кусочке вышеуказанного вещества, что этому почти невозможно было поверить, если не убедиться собственными глазами».

Левенгука избрали действительным членом Лондонского королевского общества по развитию знаний о природе, а в 1698 году сам государь император Петр I специально заплывал в Делфт на своей яхте, чтобы увидеться с великим естествоиспытателем.

Анна Белль давно хотела посмотреть через микроскоп на краски, которыми рисовали великие художники. Она поняла, что секреты мастерства живописцев, их индивидуальность во многом зависели от смешения красок и их состава. Раз уж она в Делфте, ей обязательно нужно посетить дом, где жил Антони ван Левенгук и, если повезет, выкупить у его наследников один микроскоп.

Антони ван Левенгук родился в семье небогатого ремесленника, неспособного дать сыну образование. Все, что отец смог для него сделать, – отдать в ученики к суконщику. Вскоре Антони стал самостоятельно торговать мануфактурой и, меняя профессии от сторожа до дворника, всю свою жизнь провел в Делфте. Поэтому его дом с покосившимися от времени, покрытыми зеленой плесенью стенами не отличался изысканностью и стоял в отдаленном месте у канала.

Вначале долго не открывали – Анне Белль пришлось несколько раз ударить кованым кольцом о дверь. Наконец дверь отворилась, в проеме показалось небритое лицо какого-то родственника натуралиста. Он выслушал просьбу Анны Белль и повел ее в комнату, которая когда-то была научной лабораторией Антони ван Левенгука. Теперь здесь все пришло в запустение, пахло затхлостью и пылью. Приборы, инструменты и стеклянная посуда на столах были покрыты толстым слоем серого налета. С потолка таинственно свисали клочья паутины, в углах помещения расползлась светло-серая плесень.

– Выбирайте себе все, что захотите… Только, что бы вы ни выбрали, все обойдется вам в два гульдена, – сказал родственник на голландском языке.

Анна Белль понятия не имела, как должен выглядеть микроскоп, и совсем растерялась. Она несколько раз обошла вокруг стола, заваленного ржавыми железками и химической посудой, разглядывая предметы, пытаясь успокоиться и не удариться в панику.

«Прежде всего у микроскопа должно быть увеличительное стекло. Иначе как можно было разглядеть „мельчайших животных“?» – рассуждала Анна Белль. Она взяла со стола лупу с деревянной ручкой, протерла ее от пыли и с интересом осмотрела. Нет, увеличительное стекло было обыкновенным. Оно сильно увеличивало предметы, но не настолько, чтобы использовать его для изучения «мельчайших животных». Тем не менее Анна Белль выбрала эту лупу и, держа ее в руке, продолжила поиски.

– Вы, наверное, ищите микроскоп? – спросил наконец родственник. – Мой прадед рассказывал, как он работает, моему дедушке, а тот уже развлекал меня этим занятием в детстве. Я сейчас вам покажу. После смерти прадеда их осталось больше двухсот семидесяти штук. Есть даже два из чистого золота и один из серебра. Только на них цена, сами понимаете, другая…

Правнук Левенгука подошел к столу, сдул пыль с небольшого металлического предмета и протянул его Анне Белль:

– Вот это, барышня, и есть микроскоп!

Анна Белль с любопытством рассмотрела металлическую пластинку на небольшой подставке. Сбоку через отверстие в железной скобе был просунут металлический штырь с резьбой. Он упирался в брусок, подвижно закрепленный на своей оси. Каждый раз, поворачивая штырь, можно было слегка сдвигать брусок то вправо, то влево, и при этом менялось положение иглы, прикрепленной к нему с другой стороны. Сама же линза размещалась на подставке и была крошечной. Понятно, почему Анна Белль вначале ее не заметила. Через линзу, сощурив один глаз, можно было увидеть в сотни раз увеличенный конец металлической иглы. – На этой иголке, барышня, можно закрепить то, что вы захотите рассмотреть. Советую поместить туда голову мухи. Когда увидите ее глаза, поймете, что они – кто бы мог подумать! – состоят из тысяч маленьких глазков. Занятие очень развлекает.

От этой крошечной линзы Антони ван Левенгук добился возможности трехсоткратного увеличения предметов. Секрет ее изготовления смогли разгадать только через двести пятьдесят лет после его смерти.

Довольная своим приобретением, с лупой и микроскопом в руках, Анна Белль устроилась в карете напротив Рябцева и приготовилась к дальнему пути домой. Она подумала об Андрее Петровиче. О том, что он уже вторые сутки в плавании и скоро ей удастся снова его увидеть через заветное колечко, как через замечательный микроскоп господина Левенгука…

Глава десятая

На вершине достижений,

Куда вынесла волна,

С договором отношений

Встретит лично Сатана.

1

Карета с задрапированными окнами остановилась у входа в дом Геррита Браамкампа. Из нее вышел человек в длинном черном плаще с поднятым воротником, в надвинутой на лоб шляпе. В своей мрачной одежде он неуместно смотрелся под теплым солнцем летнего дня. Прикрывая от посторонних взглядов лицо, человек приблизился к дверям особняка и несколько раз дернул за рукоятку звонка. Через мгновение ему отворили. Дворецкий вопросительно уставился на незнакомца. – У меня письмо к графу Браамкампу. Я хотел бы подождать ответа. – Человек протянул конверт с большими сургучовыми печатями. – Хорошо, господин, – произнес слуга и, взяв конверт, скрылся за дверью. Незнакомец быстро возвратился в карету. Геррит Браамкамп встал в приподнятом настроении духа. С утра у него почти ничего не болело, он с удовольствием позавтракал, потом ушел в библиотеку и, устроившись в любимом кресле, перелистывал старинную книгу об итальянской скульптуре эпохи Возрождения.

Дворецкий протянул ему конверт:

– Мужчина передал это письмо и ожидает вашего ответа на улице, ваше сиятельство.

Браамкамп повертел конверт в руке, взломал печати и начал читать. Когда он пробежал глазами текст послания до конца, его лицо озарилось довольной улыбкой:

– Это письмо от месье Клоделя, вы должны его помнить, он бывал у нас несколько раз. Известный коллекционер из Франции!

– Да, господин.

– Он старался у меня выманить портрет немецкого художника шестнадцатого века Кристофа Амбергера, но я не продал. Предложил в обмен на какого-нибудь ценного голландца. С тем месье Клодель и уехал в последний раз.

– Да, господин.

– А сейчас он направляет ко мне… э-э-э… – Геррит еще раз посмотрел в письмо, чтобы найти имя, – вот, барона Анатаса Рефицюля, у которого, как пишет Клодель, с собой еще один портрет кисти Амбергера. Он просит меня определить его подлинность.

– Понятно, господин.

Браамкамп поднялся из кресла и подошел к подставке, на которой находился пейзаж на подрамнике. Он снял картину, поставил ее на пол и, повернувшись к дворецкому, продолжал комментировать письмо:

– Клодель извиняется за спешку, но дело в том, что от моего решения зависит, отвезут ли ему этот портрет в Париж или нет.

– Да, господин.

«Действительно, не тащить же во Францию бог знает что, если это не портрет кисти Кристофа Амбергера! Как вообще он оказался в Амстердаме? И если это действительно так, почему Клодель, а не я успел его купить?» – размышлял Геррит.

– Ну что же, пригласите этого барона… – он опять посмотрел в письмо, – Рефицюля с картиной.

– Да, господин.

Дворецкий удалился, а Геррит достал справочник и, освежая память, быстро прочитал: «…В 1530 году Кристоф Амбергер был принят в цех художников Аугсбурга, где трудился вплоть до своей смерти, специализируясь на портретах…» Так… Изучал живопись у Л. Бека в Аугсбурге… считается выдающимся немецким портретистом наравне с Дюрером и Бургкмайром… В этом же году… получил звание мастера, необходимое, чтобы стать гражданином Аугсбурга и пользоваться всеми гражданскими правами… Так… Известны его портреты патрициев Аугсбурга и их жен, а также портреты Карла Пятого, Георга фон Фрундсберга, Конрада Пейтингера, Фуггеров и Вельзеров, космографа Себастиана Мюнстера… В 1548 году Амбергер познакомился с Тицианом… Ничего себе!.. Самым значительным произведением Амбергера считается панель главного алтаря аугсбургского кафедрального собора, созданная в 1554 году, после того как был уничтожен алтарь работы Ганса Гольбейна Старшего…»

– Интересно, очень интересно, – произнес он вслух. – У меня только одна его работа… Как мне нужна помощь Анны Белль!

В это время в библиотеку вошел незнакомец, следом за ним дворецкий, который нес картину. Ее водрузили на освобожденную подставку. Человек в черном представился Браамкампу как барон Анатас Рефицюль проездом из княжества Андорра. После официальных взаимных приветствий Геррит Браамкамп предложил его сиятельству Рефицюлю присесть.

Барон выглядел весьма экстравагантно. Он вылез из своего плаща, оставшись в красном бархатном камзоле с золотыми пуговицами и с толстой золотой цепью поверх одежды. Темный парик, заплетенный сзади в косичку, с завитыми буклями по обеим сторонам, сообщал его лицу строгость и выражение уверенности в себе. Горбатый нос и смуглая кожа выдавали в нем южанина.

На портрете, привезенном бароном, был изображен мужчина лет тридцати пяти в меховой накидке и странной черной шляпе, которая совершенно сливалась с темным фоном картины. Даже на самом близком расстоянии эту шляпу едва можно было рассмотреть. Издалека казалось, что часть головы мужчины просто срезана по диагонали, а кусок черепа вместе с мозгом удален.

Подписи художника на холсте не было. Но, несомненно, картина была написана в стиле немецких портретистов XVI века.

Кристоф Амбергер. Мужской портрет

Одним из способов определения подлинности картин всегда было сравнение манеры письма и красок с другими полотнами того же художника. Этим методом пользовались все коллекционеры.

– Как мне сообщил господин Клодель, во всей Голландии только у вас найдется еще одна работа Кристофа Амбергера, дабы произвести сравнение, – подтвердил гость.

– Вы правы, барон. Только знаете, в последние годы я передоверил заниматься коллекцией внучатой племяннице. И сам перестал даже задумываться, где размещены картины в доме. К сожалению, ее сейчас нет, и я никак не припомню, где находится портрет кисти Амбергера, – развел руками Геррит Браамкамп.

– Картина, которую вы видите, – моя собственность, и я абсолютно уверен в том, что это подлинник.

– У меня тоже не вызывает сомнения, что это работа шестнадцатого века.

– Картина хранилась в нашем фамильном замке в Андорре более двухсот лет. Ваше мнение потребовалось покупателю не потому, что он испытывает недоверие. Просто месье Клодель еще не видел этого портрета, мы обо всем договаривались в переписке. Когда он узнал, что я заеду по дороге в Амстердам, попросил обязательно показать портрет вам.

– Да-да, он как раз об этом написал мне.

– Жаль, что вашей внучатой племянницы не оказалось дома, – посетовал барон.

– Она вернется уже сегодня к вечеру.

– Замечательно! Я отбываю во Францию послезавтра. С вашего позволения, ваше сиятельство, могу я оставить портрет у вас? Когда приедет ваша внучатая племянница, вы сравните портреты между собой. И если не трудно, черкните о результатах месье Клоделю. А завтра к вечеру я заберу картину и ваше письмо. Мне будет неудобно держать ее в комнате на постоялом дворе.

Браамкамп согласился. Портрет действительно ему понравился. Когда барон ушел, он стал рассматривать холст детально, все больше убеждаясь в том, что это подлинник творения настоящего мастера. Особенно искусно был выписан мех на воротнике – от него как будто исходило тепло. Геррит даже пожалел о том, что картину нельзя оставить в доме навсегда. По законам этики он не мог себе позволить начать прямую торговлю с бароном, чтобы перекупить портрет у Клоделя. Некоторые коллекционеры так поступали, но Геррит понимал, что Серж Клодель ему доверился, и потому не мог обмануть его ожиданий.

Он разглядывал портрет вблизи, когда почувствовал легкое головокружение. Стеллажи с книгами стали медленно передвигаться. Геррит, опершись одной рукой на угол стола, с удивлением смотрел на убыстряющееся вращение предметов и стен. Вскоре это движение превратилось в водоворот, и граф, не устояв, рухнул на ковер библиотеки…

…В этот момент Анна Белль вздрогнула и выглянула в окно кареты. Прямо перед ее глазами всадник на лошади, засмотревшись, сбил с ног женщину с корзинкой, переходившую улицу. Прохожие вскрикнули от неожиданного зрелища. Анна Белль, словно по наитию заставшая момент трагедии, очень испугалась. Карета покатила дальше.

Эпизод отложился в сознании девушки, и в течение всего оставшегося времени пути волнение только нарастало. Когда она думала об Андрее Петровиче, становилось легче. Однако при мысли о дедушке Геррите к горлу почему-то подступал ком и начинали трястись руки. Она несколько раз просила кучера прибавить ходу. Тихонько ерзала на сиденье и не могла ни на минуту задремать. Рябцев же, разместившийся напротив, заснул еще на первой сотне метров обратной дороги, да так и не просыпался до самого Амстердама.

…Дворецкий обнаружил лежащего в библиотеке Геррита Браамкампа только через два часа. Он закричал, призывая на помощь, и вместе с двумя служанками оттащил хозяина на большом пледе в спальню, перевалил на кровать его грузное тело.
Геррит Браамкамп совершенно обмяк и не подавал признаков жизни. Послали за доктором, и через короткое время тот уже входил в спальню. Он прощупал пульс, приложил пальцы к шейной артерии графа, оттянул нижние веки закрытых глаз и, увы, констатировал смерть.
На подъезде к Амстердаму волнение Анны Белль значительно спа́ло. Это могло быть следствием усталости от дороги, но девушка надеялась, что была какая-то другая причина: опасность, которую она ощущала в течение пути, скорее всего миновала…

Вот наконец появились знакомые очертания особняка. Анна Белль открыла двери своим ключом и вбежала внутрь. Следом вошел отпустивший лейтенанта Рябцев с шедевром Питера де Хоха в руках.

Девушка столкнулась с дворецким и, не дожидаясь приветствий, взволнованно спросила:

– Как он? Что с ним?

– Примите мои соболезнования, госпожа Браамкамп. Лекарь сказал, что этот удар стал для нашего господина роковым.

– Что?! Дедушка умер?..

– Мы привели тело в порядок, подвязали руки полотенцем, чтобы они заняли правильное положение в гробу… Сейчас рядом с ним Изольда.

– Как это случилось? Когда?

– Сегодня утром. В библиотеке. Мы нашли его на полу.

– Но дедушка выздоравливал… Это не могло случиться само по себе… Должна быть причина, – с трудом произнесла Анна Белль, борясь с подступившими слезами.

– Нет, – покачал головой дворецкий. – Никаких причин я не заметил. Это случилось вскоре после того, как дом покинул тот господин…

– Какой господин?

– Барон… с очень странной фамилией. Мы можем зайти в библиотеку. Там письмо, в котором упомянуто его имя.

– Зачем он приходил?

– Он принес картину, чтобы хозяин ее осмотрел. С письмом от французского коллекционера… этого, как его… месье Клоделя, по-моему.

– От какого Клоделя?! – выпалила Анна Белль. – Месье Серж Клодель умер в прошлом году в Париже. Я скрывала это событие от дедушки, чтобы он не переживал…

Они спешно проследовали в библиотеку. Туда же с картиной де Хоха в руках направился сопровождавший Анну Белль отставной офицер. Столкнувшись с трагедией, он был готов помогать во всем.

– Вам же было известно: графу Браамкампу нельзя волноваться. Зачем вы впустили в дом незнакомого господина? – говорила Анна Белль.

– Сначала он передал письмо, а потом хозяин сам приказал его привести, – оправдывался дворецкий.

Горничная зажгла в библиотеке свечи. В их трепещущем свете Анна Белль увидела портрет на подставке.

– Спасибо вам за участие, – поблагодарила она Рябцева. – Поставьте де Хоха вон там, рядом со столом.

– Может быть, вам нужна помощь, мадемуазель? Я мог бы задержаться…

– Нет. Пока мне ничего больше не надо. Примите мою искреннюю благодарность.

– Тогда вот мой адрес в Амстердаме. – Отставной офицер протянул ей лист бумаги. – В любую минуту, днем или ночью, если потребуется, сразу же посылайте за мной. Я отвечаю за вас перед его сиятельством графом Шуваловым и почту за честь служить внучке героя Гангутского сражения! – торжественно произнес он и откланялся.

– Вот имя человека, который приходил, – сказал после небольшой паузы дворецкий, – его зовут барон Анатас Рефицюль. Хозяин вполне мирно беседовал с ним в течение получаса. Насколько я слышал, они договорились, что господин барон вернется за картиной завтра к вечеру.

Анна Белль неотрывно смотрела на портрет.

– Хорошо. Теперь оставьте меня одну и ложитесь спать. Ужинать я не буду.

Слуги подчинились твердому приказу девушки. Вначале Анна Белль ничего особенного в портрете не заметила. Однако, присмотревшись, неожиданно обратила внимание на правый глаз изображенного человека. Левый был обычным, но сквозь правый как будто кто-то смотрел на Анну Белль из холста. Чем больше девушка концентрировала на этом внимание, тем яснее ощущала присутствие внутри картины того, кто все пристальнее разглядывал ее в ответ.

Анна Белль взяла письмо покойного Сержа Клоделя и убедилась, что рядом с подписью стоит недавняя дата. Конечно, бумажка была фальшивкой! Но сам портрет казался подлинником. Анна Белль знала, что в их коллекции есть еще одна работа Кристофа Амбергера – она, не вывешенная, находилась в стопке картин в гостиной на втором этаже.

Анна Белль внимательно прочитала имя и фамилию барона, приходившего к дедушке Герриту несколько раз. И вдруг поняла, что произошло! С омерзением отбросив письмо, она резко подняла взгляд на портрет мужчины с разными глазами и, набравшись духу, жестко приказала:

– Хватит этого маскарада! Я узнала тебя. Я тебя не боюсь! А ну-ка проявись, трус!

И разноглазый на картине будто нехотя зашевелился… Изображение вначале затряслось мелкой дрожью, задергалось, потом краски стали расползаться, словно грим, смываемый теплой водой с лица, а голова нарисованного человека развернулась в профиль.

На холсте проступило изображение совсем другого существа…

Анна Белль узнала работу великого Сандро Боттичелли – это был бы портрет Данте Алигьери, если бы не одна дополнительная деталь: из головы, выше виска, у существа торчал безобразный черный рог.

Чуть раньше девушка догадалась прочесть имя и фамилию барона из Андорры наоборот:

АНАТАС РЕФИЦЮЛЬ – САТАНА ЛЮЦИФЕР!
2
Через секунду оцепенения Анна Белль бросилась к просвету между полками библиотеки и сорвала со стены старинный гобелен. Схватив тяжелую расшитую ткань в охапку, подбежала к портрету, накрыла его вместе с подставкой… Ей показалось, что под гобеленом началась возня. Какая-то сила пыталась скинуть покров на пол, подбрасывала гобелен ударами снизу, но через несколько мгновений попытки сопротивления прекратились.

Теперь Анна Белль поспешила в спальню к дедушке. Изольда – дочь горничной Марты, срочно вызванная на подмогу, – дремала на стуле у постели Геррита. Он лежал на спине с перекрещенными и подвязанными руками, его грудь оставалась неподвижной под одеялом, признаков дыхания не было. Лицо, на котором разгладились морщины, обрело восковую бледность, оно выглядело умиротворенным и торжественным.

Анна Белль рассматривала его, как скульптурный портрет, – она искала один страшный знак. Еще в детстве мама говорила ей, что у человека, который недавно умер, на лбу можно разглядеть крест. Преодолевая тягостное ощущение, девушка наклонилась над Герритом и в рассеянном свете свечей увидела маленький крестик на его челе.

– Ой, как же я заснула! – вскрикнула в этот момент Изольда. – Простите, пожалуйста, госпожа!

– Ничего, Изольда. Главное, ты рядом. – Анна Белль пристально посмотрела на служанку и медленно произнесла: – Ему уже гораздо лучше. Сегодняшней ночью с господином Браамкампом ничего не должно случиться. Но если что-то будет происходить, ради бога, буди меня в ту же минуту! Договорились?

– Конечно, госпожа, даже если я засыпаю, то моментально просыпаюсь от любого шороха… А вы уверены, что он… жив?

– Посмотри сама.

Изольда уставилась на Геррита Браамкампа и увидела, что его грудь вместе с подвязанными руками начала слегка вздыматься и опускаться, синие губы приоткрылись, и прошелестел выдох.

– Не волнуйся, – сказала девушке Анна Белль. – Сегодняшняя ночь пройдет спокойно. Нас всех защитит средневековый гобелен…
Она ушла к себе, а последние слова молодой хозяйки никак не укладывались в голове у Изольды и всё звучали в сознании, пока она в очередной раз не задремала.
Поднявшись в спальню, Анна Белль первым делом достала коробочку с кольцом из секретера. Она не осмелилась сразу ее открыть, сначала тихонько потрясла около уха. Во всяком случае коробочка не оказалась пустой – внутри что-то стучало.

Анна Белль открыла ее и облегченно вздохнула. Колечко было на месте в полной сохранности.

– Ну, ничего, – задумчиво пробормотала девушка, – завтра я верну тебе твой портрет, барон-комедиант!
Она решила хорошенько выспаться, отбросив в сторону все мысли и сомнения. Надев колечко на палец, Анна Белль замяла подушку под щекой и моментально заснула.
Утренний туман скользил над каналами Амстердама, когда горничная Марта из дома Геррита Браамкампа постучалась в двери незнакомого особняка. На пороге появился тот самый отставной морской офицер, который сопровождал Анну Белль в Делфте.

– Простите, господин Рябцев, что я так рано. Барышня просила немедленно передать вам эту записку. Вы сами сказали, что готовы во всем ей помогать, – проговорила Марта.

– Конечно. – Он тут же открыл послание, прочитал два раза и удивленно посмотрел на горничную: – Скажите, зачем все это нужно?

– Не знаю, о чем вы спрашиваете. Я записку не читала. Барышня просила вас поторопить.

– Хорошо, я все сделаю, как она просит.

– Барышня сказала, чтобы вы непременно выполнили ее просьбы, даже если они вызовут у вас удивление.

– Хорошо-хорошо, это не сложно. Передайте Анне Белль, что я буду у вас через несколько часов.
– Спасибо, господин Рябцев, – поблагодарила Марта и направилась обратно к дому Браамкампа.
Анна Белль давно уже была на ногах. Она осмотрела дедушку, который так и не приходил в себя со вчерашнего вечера, но дышал ровно и находился где-то между смертью и жизнью. Доктора ждали с минуты на минуту. Анна Белль распорядилась перенести картину де Хоха в дедушкину спальню и поставить ее напротив больного на стуле. Если дедушка Геррит откроет глаза, он сразу увидит «Дворик в делфтийском доме» перед собой – Анна Белль была уверена, что это вызовет у него улыбку и ощущение счастья. Только бы он открыл глаза!

– Изольда, иди отдохни, – обратилась Анна Белль к дочери горничной, – но возвращайся сюда не позднее трех часов. Ты мне понадобишься сегодня.

– Хорошо, госпожа.

– Только непременно приходи. Вечером случится важное событие. Я щедро тебя отблагодарю за помощь!

– Что вы, госпожа, я и без этого готова помочь! Господин Браамкамп был всегда… простите… он всегда добр ко мне и нам помогал… простите… помогает мне и нашей семье. – Изольда покраснела от слов, произнесенных в прошедшем времени. Они прозвучали страшно рядом с еще дышавшим человеком.

– Все хорошо. Не волнуйся так, – улыбнулась Анна Белль смутившейся девушке. – Только ровно в три часа обязательно будь здесь. Теперь с вами, – продолжила она, повернувшись к дворецкому. – Сейчас дождемся доктора, и вы займетесь моими поручениями. Вам понятно, что надо сделать?

– Да, госпожа.

– Как только приедет господин Рябцев, начнем приготовления на улице, перед домом.

Дворецкий смотрел на молодую хозяйку каким-то странным взглядом, и, заметив это, Анна Белль вздохнула:

– Не считайте меня сумасшедшей. Вы можете мне не верить, но все равно сделайте так, как я прошу. В данном случае у меня нет выхода – одна я не справлюсь, только поэтому обратилась к вам…

– Я служу в доме господина Браамкампа уже двадцать лет. Вы его внучатая племянница и для меня такая же госпожа, как мой хозяин. Ваши просьбы и приказания для меня закон. – Дворецкий поклонился и, поколебавшись, добавил: – Какими бы они мне ни казались…

– Какими же они вам кажутся?

– Странными, госпожа.

– Я сама не в восторге! – развела руками Анна Белль. – Если я ошиблась, это тут же станет ясно и ничего страшного, кроме некоторого неудобства, не последует. Если же я права, тогда это спасет жизнь дедушке и нам с вами заодно!

– Возможно, – с неуверенностью в голосе проговорил дворецкий.

Анна Белль вернулась в будуар. Она взяла в руки миниатюру «Мадонна с младенцем», подаренную матерью, прижала к груди, поцеловала образ, поставила на место и три раза перекрестилась. Затем подошла к окну, сняла с пальца колечко и поднесла его к глазам…

Она увидела залитый солнцем горизонт моря, палубу, по которой бегали матросы и кадеты. Девушка поняла, что смотрит на все это с капитанского мостика. Значит, ее Андрей Петрович находился именно там. Вот появился капитан фрегата «Надежда», и взгляд Анны Белль резко сместился в его сторону.

Капитан беззвучно проговорил какие-то фразы. Тотчас Анна Белль вместе с Шуваловым вновь повернулась в сторону палубы и команды, все матросы обратили на нее внимание, а потом быстро стали выполнять приказы по работе с парусами.

Анна Белль ясно поняла, что она управляет кораблем! Неужели Андрей Петрович не просто стоит на мостике, а командует фрегатом? Да, она все больше убеждалась: это было именно так.

В тот момент граф Шувалов, ее любимый Андрей Петрович, вел фрегат, отдавая приказы матросам и офицерам, прокладывая курс бейдевинд.

Она видела его глазами, как четко выполняют распоряжения матросы, как паруса ловят ветер, обеспечивая предельную скорость кораблю. Как только девушка разгадала суть происходящего, она стала чувствовать и азарт, и трепет от повиновения команды. Анну Белль настигло неповторимое ощущение гордости и уверенности в своих силах, которое, очевидно, испытывает капитан, ведущий парусный корабль по бескрайним морским просторам…

Девушку отвлек стук в дверь и озабоченный голос дворецкого:

– Госпожа, у вас все в порядке?

Она опустила колечко и ответила:

– Да-да, сейчас открою.

Заглянув в будуар, дворецкий напряженно посмотрел на Анну Белль и заявил:

– Мы уже начали беспокоиться. С вами что-то случилось, госпожа?

– Почему вы так решили?

– Вы закрылись в комнате и столько времени не выходили…

– Сколько времени?

– Я думаю, часов шесть, не меньше.

– Вы говорите, минуло шесть часов, с тех пор как я ушла в будуар?! – не поверила Анна Белль.

– Да, госпожа, если не больше. Изольда уже час как вас ожидает. Вы просили ее прибыть к трем.

– Что еще произошло?

– Ничего особенного. Господин Браамкамп изволит почивать. Лекарь приходил, осмотрел его и сказал, чтобы его не беспокоили и не старались будить. Самочувствие хозяина не вызывает тревоги. Господин Рябцев сидит в гостиной уже несколько часов. Он привез все, что вы заказали, и теперь мы ждем дальнейших поручений.

– Не может быть! – схватилась за голову Анна Белль. – Мне показалось, прошло всего несколько минут…

– Такое случается, если сильно понервничать… – с сомнением произнес дворецкий.

– Господи! Спасибо, что вы достучались. Мне надо быть осторожней. Но у нас есть еще немного времени. Господин Рефицюль не появлялся?

– Нет.

Анна Белль схватила из шкафа синее платье, накидку и поспешно выбежала из комнаты.

Увидев Изольду у кровати дедушки Геррита, она бросила ей платье и приказала срочно переодеться. Изольда без лишних вопросов исполнила приказание хозяйки.

Девушку в синем платье Анна Белль усадила на стул и накрыла накидкой.

– Кто бы сюда ни вошел, Изольда, ты – это я! Здесь, возможно, появится посторонний господин и будет задавать тебе вопросы. Не убирай накидку с лица, не отвечай, что бы он ни говорил, о чем бы ни спрашивал.

– Я поняла, госпожа.

– Если он попробует приблизиться к постели больного, ты должна его остановить. Для этого у тебя в руках будет одна вещь. Она поможет тебе это сделать… Я скоро вернусь. Сядь ровно. Чуть отвернись от двери…

Изольда повиновалась. Анна Белль полила девушку своими духами из флакона, обошла ее, отступила на шаг, оценивая работу. «Чудесно, со спины ее просто не отличить», – подумала Анна Белль.

– Надо убрать из этой комнаты все картины. Прошу вас, займитесь этим делом, – обратилась она к дворецкому, выйдя из спальни Геррита. Сама же с горничной Мартой, матерью Изольды, направилась в гостиную, где Рябцев тотчас встал с кресла и поприветствовал девушку. Он находился там в обществе двоих мужчин: кучера, возившего Анну Белль в Делфт, и высокого, полноватого незнакомца из российской миссии. Последний представился Василием Андреевичем. На полу перед креслом стояла солидная бочка с прозрачной жидкостью, часть которой Анна Белль с помощью Марты тут же нетерпеливо перелила в широкогорлый кувшин, взятый с полки серванта.

Мужчины вместе с ними молча проследовали в опочивальню к Герриту Браамкампу, взяли на руки и общими усилиями перенесли его в комнату дворецкого, уложили на кровать и вернулись в хозяйские покои. Марта расправила постель, и туда, не раздеваясь, улегся Василий Андреевич. Он вытянулся на спине, его лицо припудрили для придания бледности, а Анна Белль собственноручно нанесла на его губы голубоватую краску. В этом гриме мужчина стал походить на мертвеца.

– Вы будете лежать, не открывая глаз, что бы ни случилось, – сказала ему Анна Белль. – Изольда, возьми этот кувшин. Если незнакомый господин подойдет к кровати, ты плеснешь из кувшина ему в лицо. А вы, Василий Андреевич, если почувствуете угрозу со стороны незнакомца, можете вскочить с постели и оказать ему сопротивление.

Рядом с мнимым покойником положили обнаженную шпагу, накрыли его вместе с ней одеялом и опустили полог балдахина.

– Будем надеяться, что ничего страшного не случится, – попыталась всех приободрить Анна Белль. – Мы делаем это просто на всякий случай. Я прошу вас всех поверить в то, что у меня есть причины так думать. Сегодня может произойти нападение на графа Браамкампа, и мы должны быть к этому готовы, только и всего.

Спустя некоторое время из особняка показался кучер с несколько опустевшей бочкой, завернул за угол дома и там остановился, прислонившись к стене. На крыльце с двумя полными ведрами появилась Анна Белль, переодетая в платье Изольды, отошла от дома на несколько шагов, поставила ведра на мостовую и села прямо на камни. Рябцев со своим ведром жидкости спрятался у крыльца за кустом сирени. Приготовления закончились. Оставалось только ждать…

В той записке к Рябцеву, которую Анна Белль передала ранним утром с Мартой, содержались необычные просьбы. Она просила его вызвать карету со вчерашним кучером, взять с собой друга внушительной комплекции, захватить пустые ведра и бочку. Потом съездить на Калверстраат к священному для паломников месту Хелигевег и там, в часовне Явления Святого Духа, наполнить бочку святой водой. Эту воду привезти в особняк графа Браамкампа и быть готовым остаться в доме до вечера, чтобы в любую минуту оказать помощь. Помимо этого девушка, памятуя о том, что Рябцев был отставным морским офицером, просила его захватить с собой оружие.

Анна Белль понимала, что своими просьбами и действиями наверняка вызвала у этих добропорядочных господ большое удивление. Возможно, ее нелепые поступки можно было истолковать как временное помешательство. Только ей ничего не оставалось делать – девушка готовилась к бою с самим Люцифером.

Ждать пришлось совсем не долго. Минут через двадцать показалась запряженная двумя вороными жеребцами карета, на которой приехал Анатас Рефицюль. Она остановилась у входа в особняк, из нее вышел барон и, не обращая внимания на переодетую Анну Белль, резко дернул за рукоятку звонка.

Дворецкий отворил двери и впустил гостя в дом.

– Могу ли я забрать свою картину? – с порога спросил барон.

– Конечно, ваша милость, – скрывая волнение, поклонился дворецкий. – Только есть одно печальное обстоятельство. Дело в том, что наш хозяин внезапно заболел.

– Да что вы говорите?! – театрально ужаснулся барон. – Как неприятно! Я бы наведался в другое время, но завтра мне нужно уезжать во Францию, поэтому я обязательно должен забрать картину. Ах, как же все некстати! Можно сказать вашему хозяину несколько слов благодарности? Я не сильно его потревожу?

– Боюсь, что нельзя, ваша милость. Граф Браамкамп почивает.

– Может быть, тогда я поговорю с его внучатой племянницей? Она, надеюсь, вчера благополучно вернулась и сможет что-нибудь сказать о портрете?

– Это возможно. Только барышня тоже чувствует себя дурно. Она не отходит от кровати его сиятельства со вчерашнего вечера, с тех пор как произошел сердечный приступ. Но я о вас доложу.

Дворецкий поднялся по лестнице, а барон, оставшись один, стал расхаживать в нетерпении и даже насвистывать какую-то мелодию.

– Сердечный приступ! Сердечный приступ! – два раза повторил он вслух. – Какая досада! – И добавил чуть слышно: – Почему он еще жив?

Дворецкий вернулся и жестом пригласил барона пройти в покои хозяина.

– Большое спасибо! Я буквально на минутку! – заверил Анатас Рефицюль, шустро поднимаясь по лестнице.

Наверху барон остановился, и дворецкий увидел, как ноздри у него расширились и он, будто охотничий пес, начал втягивать носом воздух, улавливая запахи. Не дожидаясь сопровождения, барон развернулся и сам, будто знал верное направление, устремился в сторону спальни Браамкампа, странно склонив голову набок и задрав подбородок. Он подошел к дверям, принюхался еще раз и решительно их отворил.

Первое, что увидел барон, войдя в комнату, была девушка, сидевшая на стуле спиной к нему. Ее голову скрывала накидка, но она была в синем платье Анны Белль, знакомом барону, и пахла ее духами. В центре спальни стояла огромная дубовая кровать с массивными спинками, по углам которых размещались деревянные шары. Через щель в балдахине виднелся грузный человек, лежавший на спине. Его тяжелое дыхание было отчетливо слышно в комнате, погруженной в тишину.

– Его сиятельство барон… – дворецкий запнулся, представляя вошедшего.

– Анатас Рефицюль, – любезно подсказал тот.

– Я схожу за картиной в библиотеку, – поклонился дворецкий и к неописуемой радости барона вышел из комнаты.

– Вот это славненько! Никаких лишних свидетелей! – произнес Рефицюль изменившимся тоном, как только дворецкий скрылся за дверями. – Ну, что ты молчишь? Ты, конечно, не узнала меня в этом моем облике. Мне и самому в этой скорлупе ужасно неудобно.

Девушка даже не повернулась в его сторону.

– Я никому и ничего в этой жизни не прощаю – такой принцип! – продолжал он зловеще. – Ты посмела вмешаться в естественный ход событий там, на площади, помнишь?

Девушка сгорбилась под накидкой и молчала.

– Ты решила помешать мне – мне! – выполнить важную миссию. Ой-ой-ой! Вы, земные твари, не имеете права это делать. Такое преступление карается… смертью!

С этими словами барон подскочил к девушке и грубо сдернул с нее накидку. Изольда обратила к нему бледное лицо.

– Это… не ты-ы-ы!!! – завопил ошеломленный барон, и в эту секунду девушка плеснула в него водой из кувшина!

Барон схватился обеими руками за голову и сквозь его пальцы повалил едкий дым. Моментально запахло паленым мясом. Он оторвал руки от лица – Изольда в ужасе увидела, как части его щек, надбровий и лба отделяются и падают, обнажая под собой совершенно другие черты. На ладонях барона остались прилипшие ломти кожи. От боли и ужаса он завизжал противным голосом. Его плоть то отваливалась кусками, то расплавленным воском сползала с поверхности желтой маски.

Визг барона все нарастал и перешел в оглушительный свист. Он закрутился на месте и кинулся к кровати. В этот момент мнимый больной вскочил и, вытянув руку со шпагой, ткнул острием в грудь нападавшего.

Удар получился двойной мощности, так как Рефицюль двигался навстречу клинку. Шпага изогнулась, но, не войдя и на миллиметр в твердое, как металл, тело, сломалась пополам.

В спальню ворвался дворецкий, остававшийся все это время за дверью, и бросился на барона сзади, обхватив его руками и навалившись всем весом. Люцифер понял, что его надули. В порыве нечеловеческой злости он вскинул руки в стороны, от чего дворецкий взмыл в воздух, с силой ударился о потолок и рухнул к основанию стены. Барон разинул огромную красную пасть, чуть не разорвавшую его лицо на две половины, а из его глазниц вырвались два ярких испепеляющих луча, пронзивших стену. Он стал вращать руками – от этих круговых движений в помещении возник вихрь, закрутил все вокруг в дьявольском смерче, подхватив Изольду, дворецкого, Василия Андреевича, стулья, кресло, подсвечники и канделябры, а вслед за ними дубовую кровать Браамкампа. Люди и предметы перемещались по кругу, ударяясь друг о друга, отчего вазы и посуда разлетались на мелкие осколки, а круглые деревянные шары со спинок кровати били с размаху о стены, оставляя заметные впадины. Кровать, перевернувшись, рассыпалась, простыни и шторы, сорванные со всех карнизов, извивались, будто воздушные змеи…

Тем временем на улице, как только Рефицюль скрылся в доме, Анна Белль подошла с двумя ведрами святой воды к его экипажу и, поставив их на землю, открыла дверцу. В карете, обитой изнутри красным бархатом, сидели две маленькие девочки – «ангелочки» в кружевных платьицах.

При виде Анны Белль они зашипели, как змеи, и протянули ей навстречу свои белые детские ручки с растопыренными пальчиками, на концах которых вдруг стали стремительно расти изогнутые когти. Девушка сначала отпрянула, а потом схватила одно ведро со святой водой и выплеснула его в карету.

Когда Анна Белль вновь заглянула внутрь, она увидела ужасную метаморфозу: обе девочки на глазах превращались в уродцев. Их верхние челюсти вытянулись вперед, зубы, удлинившись, торчали наружу, лица сузились, а глаза сошлись к самой переносице. Уродцы вертелись на месте и корчились от боли, издавая звериные звуки. Платья на них расползались, обнажая желтые тела, которые приникли друг к другу и неожиданно стали сливаться в один шевелящийся комок. Сначала они напоминали сиамских близнецов, а вскоре в карете образовалась глыба бесформенной плоти.

Анна Белль с омерзением захлопнула дверцу, и в этот момент подоспел кучер с бочкой. Они вдвоем взялись выплескивать святую воду прямо на экипаж. Каждая порция вызывала ответную реакцию: карета вздрагивала всем корпусом, шипела и плавилась, ее металлические детали потекли, растворяясь от попавшей на них жидкости, как под действием концентрированной серной кислоты.

Кони рвались вперед. Вода, казалось, на них не действовала, но животные испытывали ужас оттого, что не могли сдвинуться с места. Они бились в упряжи, вставали на дыбы, высекали копытами искры из камней и отчаянно ржали, однако карета будто намертво приросла к мостовой. Возница от первых же брызг святой воды скукожился под длинным плащом, из рукавов появились раздвоенные копыта, а над воротником сюртука – безобразная морда огромного борова. Свинья завизжала, пытаясь освободиться от одежды, но ткань крепко ее опутала и словно привязала к маленькой скамейке кучера…

Люцифер развернулся в спальне Браамкампа, и двери комнаты вылетели вместе с косяком. Он прошел через пролом, спустился по лестнице. Под его взглядом входные двери сами собой распахнулись, но едва он переступил порог, как притаившийся за кустом сирени Рябцев подскочил в два прыжка и окатил его святой водой с головы до ног.

На плаще Сатаны расползлась огромная дыра с обуглившимися краями. Черный дым повалил из его ушей, но, не обращая на это внимания, он рванулся к тому, что осталось от его экипажа.

Кучер и Анна Белль, поднятые незримой силой, отлетели в разные стороны и повалились на мостовую. Девушка привстала и закричала, срывая голос:

– Стреляйте, стреляйте же!

Опомнившись, Рябцев выхватил револьвер, но, провозившись с запалом, так и не смог выстрелить в сторону барона, который в эту секунду, огромным прыжком пролетев параллельно земле, заскочил в карету.

Кони сорвались с места, и экипаж понесся по улице, теряя на ходу отваливающиеся детали. Отскочило колесо, но, перекосившись, карета продолжала мчаться в снопах искр.

Последнее, что увидели провожавшие ее взглядами люди, – это как с вороных жеребцов сползли шкуры вместе с мясом, и скелеты, увеличившись в размерах, унесли Люцифера прочь…

Анна Белль и кучер, встав с мостовой, вместе с Рябцевым вошли в дом и сразу же поднялись в покои Геррита Браамкампа. Там, в перевернутой вверх дном спальне, отряхивались и потирали ушибленные места Василий Андреевич, дворецкий и Изольда. Все остались живы.

Анна Белль побежала в спальню дворецкого, чтобы проверить состояние дедушки. Рябцев бросился помогать Изольде и своему перепуганному другу. А дворецкий, приведя себя в порядок, вместе с кучером направился в библиотеку, захватив с собой толстый витой шнур от оборванной гардины. Там они в точности исполнили поручение, которое успела дать Анна Белль: перетянули шнуром картину Амбергера поверх гобелена вместе с подставкой и завязали несколько тугих узлов. Под гобеленом вновь заворочалась какая-то тварь, стараясь сбросить покров. Мужчины вынесли дергающуюся на подставке картину во внутренний двор, где все уже было готово для разжигания костра. Через мгновение сухие ветки и поленья схватились пламенем, и кучер с дворецким бросили на них сверток. Некоторое время он еще трепыхался в огне, но потом затих, постепенно превращаясь в груду золы.

В спальне дворецкого Анна Белль держала руку дедушки Геррита в своих ладонях. Наконец он глубоко вздохнул и открыл глаза. Первое, что увидел Геррит Браамкамп, была картина де Хоха «Дворик в делфтийском доме», стоявшая рядом с Анной Белль на стуле. Он перевел взгляд на внучатую племянницу и улыбнулся.

За окном вечернее небо затянулось черными тучами, зачастил в июне по-осеннему холодный дождь…

Продолжение следует…

Примечания

1

Извините, ребята! (англ.)

2

– Прошу прощения, господа. Поверьте, я сделала все, чтобы не заставлять вас ждать слишком долго. В итоге пришлось отнять у вас ровно 37 минут, если кто-нибудь подсчитал.

3

– Надеюсь, юная барышня Анна Белль, вы не дадите повода за вас краснеть перед братом? Оставите все свои штучки дома и будете себя вести в Амстердаме как и подобает внучке Рене Браамкампа?

4

– Не сочтите меня сентиментальным. Таких вещиц я заказал две. Одна останется здесь, со мной, а другую я хочу отдать вам.

5

Простите за беспокойство, не могли бы вы перевести эту пометку на английский? (англ.)

6

Конечно, мадам. Это значит «Куплено для H.H.». А вот кто такой H.H. – понятия не имею (англ.).

7

– А это может означать «ее величество»?

– Да! По-голландски «ее величество» – «Haar Hoogheid», или H.H.!

– Ой, спасибо огромное! Именно это мы и ищем ( англ .).

8

Это может означать «для Russische Keizerin» – «русской императрицы» (англ.).

9

Да!.. Спасибо! (англ.)

10

Маартен… Буду рад помочь в ваших изысканиях (англ.).

11

– Спасибо за предложение! Я Анна, а эта леди – моя помощница Катя. Мы пытаемся найти сведения о покупателях, которые приобрели картины для Екатерины Великой на аукционе в 1771 году.

12

– Вы на верном пути, дамы. Но вот еще что… в те времена только российская императрица располагала казной, достаточно богатой для того, чтобы иметь возможность тратить деньги на живопись. Стало быть, все самые дорогие картины, без сомнения, куплены ею. Вы можете посмотреть на цены: самые крупные суммы будут стоять против лотов, отошедших Екатерине Второй.

13

Маартен, если вы не против, мы можем предложить вам официально заняться исследованиями и конечно же оплатим вашу работу (англ.).

14

Для меня это очень интересный исторический материал. Буду счастлив поучаствовать вместе с вами в исследованиях. Даже бесплатно! (англ.)

15

У вас сегодня найдется время? (англ.)

16

Конечно! (англ.)

17

Вот, пожалуйста, картина из коллекции Браамкампа (англ.).

18

Если не ошибаюсь, я уже видела это лицо раньше… (англ.)

19

Джейн! Мой бог! Джейн! Анна Белль! С приездом! (голландск.)

20

На голландском языке восторженные возгласы Геррита Браамкампа звучали особенно эмоционально.

21

Боже мой! Какая ты большая! Внученька моя! Я так счастлив, что вы приехали!.. Спасибо вам, дорогой друг, за то, что вы проводили их до Амстердама!.. Даже не думайте сегодня где-то остановиться в другом месте. Мы закатим пир! Джейн! Не верю своим глазам! (голландск.)

22

Как вам Амстердам? (голландск.)

23

Замечательный город! Я так по нему скучала в России! (голландск.)

24

Джейн, в Неаполе тебя встретит Леопольд. Я отправил ему сообщение месяц назад… Передай ему вот это! (голландск.).

25

Уважаемый господин! Я хочу сделать вам одно предложение (голландск.).

26

Разрешите представиться: граф Андрей Петрович Шувалов. Чем могу вам помочь? (голландск.)

27

Вот эти, пожалуйста (голландск.).

28

Боже праведный, спаси меня и сохрани! (голландск.)

29

Спасибо тебе, Господи, я вижу! Вижу! (голландск.)

30

Подлинное, не публиковавшееся ранее сочинение графа Андрея Петровича Шувалова в переводе Артема Тарасова (фр.).

31

Теперь так принято у современной молодежи – назначать свидания громко, чтобы услышал весь город? (голландск.)

32

Ну дедушка!.. (голландск.)

33

Понимаю, мои представления о мире сильно устарели!.. Передай графу Шувалову, пусть заходит к нам в любое удобное для него время. Хоть завтра! Встреть его… у цветочного магазина и приводи к обеду (голландск.).

34

Ну дедушка! Это невежливо – так подслушивать! (голландск.)

35

Ха! Да я забыл вытащить затычки из ушей и все равно услышал твой голос, Анна Белль. О твоем завтрашнем свидании знает весь Амстердам! Но мы живем в свободном городе (голландск.).

36

«А.Б. на память от А.Ш.» (голландск.).

Content

Тарасов Артем Тайны «Фрау Марии». Мнимый барон Рефицюль

Артем Тарасов Тайны «Фрау Марии». Мнимый барон Рефицюль

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая