Изидор Окпевхо

Последний долг

Моему отцу и моей матери

Но из глубин твоей крови без мук

в срок человеческой жизни

мы возродимся.

Сальваторе Квазимодо

Вся эта история — сплошной вымысел.

Часть первая

Дыхание жжет, как сера,

И кровь превращается в камни,

И брат швыряет их в брата.

Джон Пеппер Кларк

Али

— Али! Али! Али! — Мой «остин-минимок» с трудом пробирается сквозь восторженную толпу; люди кричат:

— Али! Али! Али!

Солдаты стараются расчистить дорогу, но что мы можем поделать со всеобщим изъявлением признательности и доброй воли? Вчера вечером несколько самолетов мятежников пыталось бомбить город. Мы помешали налету, сбив один из них. Остальные сразу же повернули обратно. Сейчас, утром, я объезжаю город и смотрю, нет ли где разрушений, и благодарное население встречает меня оглушительными приветствиями.

Для солдата это час славы. Война еще продолжается, каждая минута чревата опасностью. Впрочем, я должен признаться, что счастлив в эту минуту, когда все население по всему городу поднимает в знак солидарности сжатые кулаки, кричит, пляшет и всеми возможными способами показывает, как высоко ценит наше присутствие и боевую готовность.

— Али! Али! Али!

Около двух лет назад, вступая в должность командира бригады, я сознавал, какую огромную работу мне предстоит проделать. С самого начала я понимал, что не могу рассчитывать на поддержку всех жителей. Через город проходит граница племен: с одной стороны — игабо, с другой — мятежные симба. Ясно, что, исполняя служебный долг, мы должны быть весьма осмотрительны. Когда три с лишним года назад федеральная армия освободила город, многие симба бежали с мятежниками, боясь за свою жизнь. Время давным-давно породнило судьбы обоих племен, но я был уверен, что страсти могут вспыхнуть в любое мгновение. Поэтому я постоянно старался поддерживать атмосферу спокойствия, понимания и взаимного уважения. Откуда мне знать, каковы скрытые чувства людей?

В эту минуту, я полагаю, мне удалось продемонстрировать населению нашу военную мощь. Но быть может, сейчас больше, чем когда-либо, я ощущаю бремя ответственности как командир Пятнадцатой федеральной бригады. Мой долг — пресечь все попытки мятежников вернуть утраченные позиции и самому наступать в глубь вражеской территории; при этом я неустанно должен заботиться о безопасности гражданского населения и защищать гражданские права всех горожан, независимо от племенной принадлежности.

Наконец мой «минимок» выбирается из толпы и поворачивает к казармам; я слышу последние прерывистые звуки моего имени, замирающие за спиной.

Тодже

В каждом городе найдется несколько человек, чьи имена внушают к нему уважение. Это должны быть передовые граждане, люди выдающихся достоинств. Отнюдь не те, кто идет в армию первым, когда между городом и соседями возникает война, — нет, так было в давнюю пору. В наши дни, когда городу выдают ссуды и ассигнования, размер их зависит только от громких имен, то есть назовут какой-нибудь город и тут же спросят:

— А кто там?

И ничто тот город, где нет громких имен для привлечения ссуд и ассигнований. Я — одно из тех очень немногих имен, которые здесь, в Урукпе, значат все. Люди это знают — или обязаны знать.

Когда три с лишним года назад федеральная армия освободила наш город, командир первым делом захотел познакомиться со старейшинами. Разумеется, мое имя не могло не стоять вторым после ототы, большого вождя Урукпе. Когда теперешний командир вступил в должность около двух лет назад, он сделал то же самое. Оба они знали, что их успех зависит от одобрения их действий такими людьми, как я, людьми, без которых город — ничто. Я большой человек — никто с этим спорить не станет. Не так уж важно, что мне каждый день приходится напоминать о своем значении. Я — резиновый босс города и всего штата. Только благодаря таким людям, как я, город достиг своей сегодняшней славы, и для любого командира, понимающего, что полезно для него и его армии, самое разумное — хорошенько прислушиваться ко мне. Признание должно быть отдано тем, кто его заслуживает, — это не подлежит сомнению.

Поэтому нет такой жертвы, на какую городу не стоило бы пойти для упрочения высокого положения такого человека, как я, если это высокое положение под угрозой. Каждый горожанин обязан внести свой вклад, даже армейский командир должен признать, что он обязан всемерно упрочивать то основание, на котором покоится самый его успех. Громких имен мало, большими людьми не бросаются.

По этой причине я не колеблясь посоветовал арестовать одного горожанина за сотрудничество с мятежниками и склонил другого горожанина к подготовке подробных обвинений против первого. Ибо я видел, что первый — Мукоро Ошевире — стал мне поперек дороги. И по той же причине я не колеблясь ищу плотских радостей с женой арестованного, ибо в силе моей изъян и мужественность под вопросом. Мне кажется, я поступаю естественно и разумно: если город желает сохранить нынешнюю драгоценную славу, которая добыта такими людьми, как я, следует сделать все, что возможно, для утверждения моей мужественности и высокого положения. Ибо что ожидает город, если всюду станет известно, что один из передовых его граждан лишился мужественности?

Я искренне убежден в том, что изредка, в чрезвычайных обстоятельствах, для достижения важной цели, мы просто обязаны отбрасывать прочь наивные представления о справедливости и признавать право сильного. А в этом городе сильный, большой человек — я.

Одибо

Я знаю, что я никто. Я знаю, что у меня нет ничего. Почему же он так меня унижает?

— Ты передал ей коробку с одеждой? — говорит Тодже.

— Да, передал, — говорю я.

При этом у него такой вид, будто он мне не верит. Будто он ни в чем мне не доверяет.

— Ты точно передал? — говорит он.

— Клянусь богом, — говорю я. — Там был ее сын, и если бы…

— Ладно! Ладно! — кричит он. — Я не прошу тебя приводить свидетелей. Я только хотел узнать, передал ли ты ей коробку с одеждой. По такому поводу незачем клясться.

Он отворачивается от меня и смотрит в открытую дверь. Кажется, он рассержен. Он встает и начинает ходить взад-вперед по моему дому. Интересно, что еще он мне скажет.

— Она точно сказала, что придет?

— Да… Она… она…

— Говори же, наконец! Перестань запинаться, как болван! Ты и есть болван! — кричит он.

— Да, она сказала, что придет. Когда я сказал, что вы просили ее прийти, она сказала, что придет.

— Так где она?

— Она сказала, что скоро придет. Вот все, что она сказала.

— Ты хочешь сказать, что она не понимает, что, когда я зову ее, она должна сразу прийти, — или ты такой идиот, что не можешь ей втолковать, что, когда я зову, надо прийти сразу?

Что я могу ответить? Я молчу и смотрю в пол. Ибо почем мне знать, какие слова не приведут его в бешенство?

— Слушай, — говорит он. — Как ты выполнил мое поручение? Ты не просто оставил ей…

Он умолкает. Он снова смотрит в открытую дверь. Интересно, о чем он сейчас думает? Он подходит к самой двери. Он приподнимает пальцем шляпу со лба и всматривается. По направлению к дому жены Ошевире важно шагает солдат. Тодже стоит в дверях и не сводит с солдата глаз. Он перестает всматриваться, только когда понимает, что солдат направляется куда-то еще. Затем он опять поворачивается ко мне:

— Ты что, просто оставил у нее коробку и сказал: «Тодже сказал, чтобы вы пришли к нему в мой дом»? Это все, что ты сделал?

— Ну, я немного подождал…

— Ты немного подождал! — взрывается он. — Разве я тебе не говорил, что, когда ты скажешь, чтобы она шла ко мне, ты должен остаться в ее доме и играть с ее сыном?

— Вы говорили.

— Так отчего же ты здесь?

— Простите меня, — говорю я. Кажется, он так сердит, что способен на все. Может быть, он меня ударит.

— Слушай, Одибо, — говорит он. — Ты что, не понимаешь, что эта женщина в беде?

— Я понимаю.

— Ты понимаешь? И ты что, не видишь, что я стараюсь помочь ей?

— Я вижу.

— Нет, я думаю, ты не видишь, — говорит он. — Потому что ты слишком туп, чтобы это понять. Ты просто дурацкая безмозглая туша. Ты такой идиот, что, даже когда понял, что женщина боится за себя и свое дитя, не можешь сообразить, что, если ей надо уйти, кто-то должен остаться в доме и побыть с ее сыном, чтобы мать не волновалась.

— Простите меня, — говорю я.

Кажется, он не хочет слушать мои извинения. Он смотрит в упор на меня, а я смотрю в пол, чтобы не смотреть на него.

— Слушай, ты, болван, — говорит он. — Как только эта женщина войдет сюда, ты побежишь в ее дом так быстро, как только позволит твоя бесполезная туша, и будешь сидеть с ее сыном, пока эта женщина не возвратится домой. Это ты понял?

— Да.

— Смотри у меня! И поменьше мозоль мне глаза своей бесполезной тушей.

Он умолкает. Я привык к его раздражительности. Но я не могу понять, почему он все время меня унижает. Сколько раз он прямо говорил мне, что моя отсутствующая рука повлияла на мой ум, что мое тело ни на что не годится. Наверно, он прав. Что мне ему возразить? Я бы только хотел, чтобы он поменьше напоминал о моем несчастье. В конце концов, не моя вина, что я пришел в этот мир с одной здоровой рукой.

Он поворачивается ко мне, подвигает поближе свою скамейку.

— Скажи, — говорит он, — как она там? Как… как она тебе показалась? Я хочу сказать, что ты в ней заметил?

Я бросаю на него взгляд. Потому что я не вполне понимаю, что он имеет в виду и что я должен ответить. Прежде чем что-то сказать, я прочищаю горло. Один бог знает, что ему от меня нужно.

— Ну-ну! — Он нетерпелив. — Расскажи, что ты заметил в этой женщине.

— Она была с сыном, — говорю я. — Они лузгали дынные семечки. Она… она сидела на низкой скамеечке…

— Как она была одета? — перебивает он. — Что на ней было?

Его любопытство готово меня пожрать.

— На ней был только лифчик и повязка на бедрах.

Я останавливаюсь и смотрю, угодил ли ему ответом.

— Ну-ну! — говорит он. — Расскажи мне, как она выглядела.

Я думаю, что он хочет услышать что-нибудь сладкое. Поэтому я продолжаю так:

— Лифчик на ней был не слишком тугой. Если посмотреть хорошенько, можно много чего увидеть, и все такое прекрасное. И повязка прилегает неплотно, так что видно, какие крутые у нее бедра. И будто с каждым движением они делаются все круглее. А все остальное ее тело — нагое и очень гладкое.

Я останавливаюсь. Потому что вижу, что челюсть его отвисает — не от восторженного любопытства, а от изумления.

— Ты… ты хочешь сказать, что все это видел? — говорит он, и в голосе его я слышу угрозу. — Ты действительно все это видел?

— Но…

— Заткнись, безмозглая скотина! — кричит он.

— Но вы просили меня…

— О чем я тебя просил? Да я просто сказал, чтобы ты отнес коробку с одеждой этой женщине и сказал ей, чтобы она пришла ко мне в твой дом. А ты там торчал и глазел на ее груди и бедра.

— Я не глазел…

— Если ты не глазел, как же ты ухитрился столько увидеть?

— Вы просили меня рассказать, что я увидел.

— Верно. Но мне в голову не могло прийти, что ты будешь рассматривать эту женщину. Может быть, я и об этом тебя просил?

— Простите меня, — говорю я.

Он вздыхает и покачивает головой.

— Одибо.

В ответ я поднимаю глаза.

— Я хочу, чтобы ты усвоил раз и навсегда. И слушай меня внимательно. Когда я прошу тебя за чем-либо сходить в дом этой женщины, делай только то, о чем я тебя прошу, и ничего более. Понял?

— Да, — говорю я.

— Если я прошу тебя отнести ей что-нибудь, отнеси и возвращайся назад, и не предпринимай ничего, что не входит в мое поручение. Слышишь?

— Да.

— Ты же не вообразил, что должен делать в ее доме что-то кроме того, о чем я тебя просил, — ведь так?

— Да.

— Так хорошенько запомни это. Потому что, если ты когда-либо возомнишь, что волен делать, что тебе вздумается, я без раздумий лишу тебя работы и жалованья и отдам их тому, кто будет с радостью повиноваться моим словам. Тогда тебе придется самому заботиться о себе — и бог в помощь тебе, однорукому!

Он встает и опять ходит по моему дому к двери и обратно. Лицо у него очень мрачное.

— Простите меня, — говорю я.

Он не отвечает. Я не знаю, что делать. Я не могу представить, что бы такое сказать, чтобы он не гневался.

Аку

Я вижу, как мой мальчик вертит в руках рубашку, которую купил ему Тодже. Что я могу поделать? Лишь покачать головой. Как может он, маленький, знать, что за мысли в эту минуту опустошают мой ум, но я даже рада. Бедствия, выпавшие мою долю с тех пор, как забрали его отца, слишком огромны даже для меня. Было бы непереносимо узнать, что эти бедствия обрушатся и на сына.

— Мама, — зовет он.

— Что, сынок? — говорю я.

— Как надевается эта рубашка?

— Так же, как всякая другая. Чтобы пуговицы были спереди, а карманы не вывернуты наизнанку.

Он пытается натянуть ее. Он в восторге, я не хочу портить ему настроения и ухожу. Я собираюсь к Тодже…

Я напрасно стараюсь не думать о наших бедах. Чем еще может питаться ум, обреченный на одиночество, которому, кажется, нет конца? Когда три с лишним года назад федеральная армия освободила город и все люди моего племени бежали с мятежниками, потому что это казалось единственно верным, я осталась дома в гордой уверенности, что поступаю правильно. Как я тогда дрожала в кустах, прижимая к груди моего годовалого! Я не покинула мужа, ибо знала, что жизнь без него — не жизнь. Разумеется, очень скоро блеск моего решения поблек в моих же глазах, ибо я открыла, с какой грубой действительностью мне придется иметь дело. И все же меня утешала мысль, что муж мой со мной, и, что бы со мной ни случилось, считала я, все не страшно, пока муж мой со мной. Но вот уже три года прошло с тех пор, как они забрали его в тюрьму, и я больше не чувствую себя в безопасности, и, как ни горько признать, я порой сомневаюсь в мудрости моего решения остаться в городе. По что теперь я могу поделать?

— Мама, — зовет мой сын из гостиной.

— Что, сынок?

— Я надел и рубашку и шорты.

— Молодец. Подожди минутку. Я сейчас приду и как следует посмотрю на тебя. Ты вычесал песок из головы?

Он знает, что провинился, и потому молчит.

— Быстро, — говорю я. — Иди и приведи голову в порядок.

— Хорошо, мама.

Я заканчиваю туалет. Стоит взглянуть в зеркало, как всегдашние мысли наваливаются на меня. Из зеркала на меня смотрит не слишком привлекательное лицо. Интересно, сколько еще мы можем продержаться в таком положении — я и мой сын. В последний год наш город постоянно подвергается нападениям симбийских войск на земле и с воздуха. Время от времени происходит налет, и люди считают убитых. На несколько дней в городе воцаряется страх. И мне невозможно выйти на улицу, невозможно пойти на базар за едой для себя и сына, потому что со всех сторон люди глядят на меня с ненавистью и только что не вырывают из моей груди сердце.

Куда мне бежать, что мне делать? И что бы стало со мной, если бы не доброта командира федеральных войск, который сразу же предостерег жителей от самосуда? Если мне нельзя пойти на базар за едой для себя и сына, как сможем мы выжить? А ведь однажды меня спросили, не закупаю ли я еду для моего племени! Моего племени? Моего племени… Мало кто в этом городе теперь заходит в мою лавку — никто не хочет у меня покупать. Только солдаты. Сколько еще я могу выдержать в этом городе, когда от меня отвернулись все люди, за исключением нескольких солдат, которые иногда заглядывают в мою лавку?

А теперь предо мной опасность, опасность иного рода. Уже несколько месяцев Тодже оказывает нам внимание. Все это время он покупает для нас одежду, еду и всякие необходимые вещи, а иногда прямо дает мне деньги. Если бы не его дары, я и мой сын, без сомнения, по смогли бы выдержать пашей отверженности. Но здесь и таится опасность. Кажется, настало время расплачиваться за поддержку — и какою ценой! Сомнений тут быть не может. Я не дитя и не стану себя обманывать.

Мой муж — первый и единственный человек, знавший меня, — клянусь! Я знаю, к чему идет дело. Вижу, что происходит в уме мужчины, который пристально разглядывает женщину. По глазам я легко читаю мысли Тодже и, когда он стоит близко, чувствую, что означает его дыхание. Больше того, он часто говорит со мной таким языком, от которого женщина может лишиться рассудка. Пока что он не дотрагивался до меня пальцем — не пойму, что его удерживает, — но его глаза и дыхание открывают больше, чем я хотела бы знать. И если б я не дала себе слово никогда не идти ни на что, что могло бы навлечь позор на мужа, который так далеко, я бы давно покорилась невысказанным желаниям Тодже и без оглядки раскрыла бы перед ним свою дверь.

И все же сейчас я должна идти к нему, потому что какой у меня выбор? Пока он действительно не положит руку свою на меня и не докажет, что за видимой добротой таятся бесчестные поползновения, я готова притворяться сколько угодно времени и делать вид, что верю в его бескорыстие…

Я медленно выхожу в гостиную. Передо мной, в новой рубашке, гордый, важный, нарядный, стоит Огеново. Он радостно мне улыбается, его ясные глаза сияют и требуют моего одобрения. Я стараюсь улыбнуться ему, по улыбка быстро сходит с лица. С минуту мы молча глядим друг другу в глаза, в его взгляде мольба: Мама, скажи, что я очень красивый! — а я думаю: — Бедный мальчик, если бы ты знал… Ибо каждый раз, когда я получаю подарки от Тодже, я говорю сыну, что это прислал отец, который уехал по делу в Идду!

Он опускает глаза и осматривает себя. Он, наверно, решил, что улыбка сошла с моего лица потому, что у него грязные ноги. Но когда он опять поднимает глаза, я улыбаюсь, ибо зачем разрушать его счастье? Он не выдерживает, бросается ко мне и прячет голову у меня на груди. Я прижимаю его к себе, глажу по голове — это удобный миг для того, чтобы сдержать слезы, подкатывающиеся к глазам. Когда наконец он отрывается от меня, на моем лице снова улыбка.

— Ну-ка повернись, дай я погляжу на тебя со всех сторон, — говорю я.

Он тотчас же повинуется. Я поворачиваю и прихорашиваю его. Пусть еще немного порадуется своей дивной обновке.

— Вот теперь все прекрасно, — говорю я. — Можешь переодеться. А мне надо сходить по делу.

Он смотрит на меня, я радость в глазах его сразу гаснет.

— Ты куда, мама? — говорит он.

— По делу. Я скоро вернусь. — Я подталкиваю его в комнату. — Переоденься.

— Мама, можно я пойду с тобой?

— Нет, — говорю я решительно, потому что время не терпит. — Тебе со мной ходить незачем. Ну-ка, живо переодеваться.

Он уныло плетется в комнату. Он еще не вошел в нее, как где-то поблизости раздаются выстрелы. Я бросаюсь за ним, и, согласно инструкциям гражданской обороны, мы с Огеново ныряем под кровать и ложимся ничком. Тут я вдруг вспоминаю, что окна и двери в доме распахнуты. Я выскальзываю из-под кровати и быстро все закрываю.

Стрельба уже прекратилась, с улицы доносится бешеный рев машин. Окна и двери закрыты, и я опять заползаю под кровать к сыну. Безумие за окном продолжается, и я сильней прижимаю к себе мальчика. Так мы лежим, пока я не убеждаюсь, что опасность от нас отдалилась. Медленно я выползаю из-под кровати и подхожу к окну. Я держусь за железные прутья и сквозь щель в ставнях стараюсь рассмотреть, что происходит.

Слава богу, наш дом внимания не привлекает. По улице бегут и бегут вооруженные солдаты. Часть из них уже окружает дом в некотором отдалении от нашего — кажется, дом Фегадже Омомаро. Неожиданно мимо нас к тому дому на бешеной скорости пролетает «джип», и из него выскакивают новые вооруженные солдаты. Офицер без оружия в красной фуражке торопливо выкрикивает приказы. С автоматами наизготовку все вооруженные солдаты вбегают в окруженный дом. Через мгновение двое из них под руки выволакивают оттуда какого-то солдата и вталкивают его в «джип». Еще несколько солдат впрыгивают в машину вслед за ними. «Джип» оживает, внезапным рывком трогается с места и исчезает из виду. Офицер в красной фуражке и несколько вооруженных солдат еще находятся в доме…

Порядок, кажется, восстановлен. Но я остаюсь у окна, чтобы увидеть, чем кончится дело. Мое сердце бешено бьется, вспотевшие пальцы вцепились в железные прутья. Откуда мне знать, что принесет это происшествие мне и моему сыну?

Огеново

когда мама заснула после обеда, я вышел из дома на цыпочках и побежал к ономе, и я похвалился рубашкой, которую папа прислал оттуда, куда уехал, а ономе спросил, кто купил мне рубашку, и я сказал, папа, который уехал в идду, а он сказал, что это неправда, что папа ничего мне не может купить, потому что сидит в тюрьме, и что солдаты посадили его в тюрьму за то, что он что-то украл у солдат, и я сказал ему, что он врет, потому что рубашку купил мне папа, и это сказала сама мама, и что папа скоро вернется оттуда, куда уехал, а он сказал, что это неправда, что мой пана вор, и мы долго дрались, и я побил его и набросал ему в глаза песку, и он плакал и плакал, а я убежал… а когда я пришел домой, мама спросила, где я был, и я сказал, что ходил показывать рубашку ономе, а ономе сказал, что мой папа вор и ничего мне не может купить, потому что сидит в тюрьме, и что солдаты посадили его в тюрьму за то, что он что-то украл у солдат, и мама сказала мне: глупый мальчишка, не смей уходить из дому без позволения, и она долго била и била меня, и я плакал, и плакал, и плакал, а когда я уже не плакал, она сказала: если ономе скажет, что твой папа вор, ты тоже скажи, что его папа вор, и она сказала: твой папа не крал ничего, она сказала: твой папа честный человек и скоро вернется оттуда, куда уехал, я непременно скажу ономе, что мой папа честный

Али

Человек должен делать то, что ему следует делать. При этом кто-то может и пострадать, по главной основой решений всегда должны быть законность и целенаправленность.

Сегодня утром в городе была первая публичная казнь. Разумеется, я не хочу сказать, что мрачное зрелище смерти — что-то невиданное в этих краях. Вовсе нет. Преступников, приговоренных к повешению, всегда вешали. Убийства здесь тоже бывали. Преступные шайки нередко расправлялись со своими изменниками и вешали их на деревьях. Но никогда за всю памятную старикам историю этой страны и, уж конечно, ни разу с начала войны не собиралось толпы посмотреть, как за сведение личных счетов будет публично расстрелян военнослужащий.

То, что случилось две недели назад, — обычная история любви и ревности. Однако она внесла в атмосферу страх и тревогу — чувства, с которыми я стараюсь бороться с тех пор, как вступил в должность.

За прошлый год город привык к частым воздушным налетам и нападениям симбийских партизан, от которых эту часть штата еще предстоит очистить. В начале войны по всей стране были обнародованы инструкции по гражданской обороне. Поэтому люди теперь знают, что делать во время воздушной тревоги, когда надают бомбы и зенитная артиллерия бьет по самолетам противника. Люди ищут убежища в подвале, под деревом, у подножия стены, под кроватью — всюду, где можно найти хоть какое-нибудь укрытие. В течение нескольких дней после налета свобода передвижения ограничена. Люди теперь ко всему привыкли и различают на слух автоматы мятежников и федеральных войск. И все же сами звуки стрельбы всегда признак опасности. Поэтому, когда две недели назад послышалась одинокая очередь из автомата федерального образца, мгновенно пронесся безумный слух, что противник в городе, и люди по раздумывая повсеместно поддались панике. Страх. Простой древний страх. Ибо даже когда стало известно, что случившееся — результат обычной любовной распри, люди некоторое время старались не выходить из домов в уверенности, что стрельба даже в спокойное время среди дня — дурное предзнаменование, особенно если она уносит хотя бы одну беззащитную жизнь.

Дело было простое и мелкое, и военный трибунал менее чем за неделю составил о нем суждение — не отличавшееся от того, какое жители города составили для себя, — и вынес свой приговор. Убийца ничуть не раскаивался в содеянном, он так смело, спокойно и красочно поведал свою историю трибуналу, так смаковал каждую незначительную подробность, словно был счастлив, что у него есть возможность высказаться.

Короче говоря, рядовой и сержант ухаживали за одной и той же девушкой. Или, вернее, у рядового была девушка, а сержант постарался ее отбить. Так уж водится. Рядовой быстро понял, что звание дает сержанту бесспорное преимущество. Он молча переживал неудачу, пока злоба не одержала в нем верх над рассудком. Он разузнал, когда сержант отправится на свидание. И в тот ужасный день, увидев, что «лендроувер» выезжает из гаража, солдат взял заряженный автомат и неспешно направился к дому девушки.

Когда он пришел туда, «лендроувер» стоял перед домом. Солдат не спешил. Он взял автомат наизготовку, сильным ударом ноги распахнул дверь. В гостиной никого не было, и он направился в спальню. Там, как бы проснувшись от дремы, на кровати лежала девушка во всей наготе бесстыдства. На спинке соседнего стула висели ремень и рубашка защитного цвета. Девушка вскрикнула, приподнялась и хотела прикрыться. Но автомат был на взводе, и она это знала. Она назвала солдата по имени и умоляла ее выслушать. Но одного взгляда на ее развратную позу было достаточно, чтобы понять, что здесь происходит, и он решил положить конец мерзости. Его злость нашла только одно слово: «шлюха». Он прищурился, стиснул зубы, нажал на спуск — и та-та-та-та-та! Девушка корчилась несколько секунд и рухнула на окровавленные простыни.

В это мгновение из уборной, поддерживая незастегнутые штаны, в спальню вбежал сержант.

— Что?.. — вскрикнул он и оцепенел, и челюсть его отвисла.

Рядовой нацелил ствол сержанту в живот и перевел автомат на длинную очередь.

— Суле, что ты наделал? — От страха и изумления глаза сержанта были широко раскрыты.

Но прищуренные глаза рядового горели безумной решимостью. Он не сказал ни слова.

— Отдай автомат! — закричал сержант и протянул руку. — Приказываю тебе, сейчас же отдай автомат!

Рядовой медленно и решительно покачал головой, не сводя с сержанта безумных, но настороженных глаз, и так же медленно и решительно начал надавливать на спуск. Он задышал чаще, и капельки пота выступили у него на лбу.

— Отдай автомат, говорю тебе!

Глаза и ствол были направлены на сержанта. Глядя солдату в глаза, с протянутой правой рукой, сержант осторожно шагнул вперед. Солдат отступил на шаг, ствол автомата по-прежнему был направлен сержанту в живот.

— Отдай автомат!

Внезапным рывком сержант схватил автомат за ствол и отвел его от своего живота. В этот миг рядовой надавил на спуск, автомат разразился нескончаемой очередью, а соперники начали бой за оружие. При этом сержанту мешали сваливавшиеся штаны, а рядовому содействовали гнев и юность. Автомат продолжал яростно палить неизвестно куда, пока рядовой не заехал коленом сержанту в пах. Сержант дико взвыл и выпустил ствол из рук. Тотчас же рядовой направил огонь в лицо сопернику и превратил его в кровавое месиво. Сержант вскинул руки и рухнул на пол. Рядовой поставил автомат на предохранитель и бросил его на пол. Он стоял над убитым и тяжело дышал от усталости и возбуждения. Он не раскаивался и ничего не боялся. Он слишком много раз был лицом к лицу со смертью, и еще один ее вид не мог его испугать. Кроме того, он давно знал, что успокоится только тогда, когда прикончит сержанта: он слишком долго терпел, а терпению всегда приходит конец. Задыхаясь от ненависти, он наградил сержанта словом «ублюдок» и с размаху пнул недвижную руку, оказавшуюся под его ногой. Он отер пот со лба. Не спеша — ибо прекрасно знал, что его ждет, — он поднял с пола свой автомат и пошел сдаваться. Стрельба продолжалась достаточно долго, и военная полиция успела поднять тревогу, окружить дом и арестовать несопротивлявшегося убийцу.

Как бы там ни было, к утру казни население города обрело достаточное спокойствие и собралось на зрелище. Я говорю «достаточное», ибо, хотя убийцу призвали к ответу, сам факт стрельбы средь бела дня породил в городе долгий период тревоги и страха за жизнь любого и каждого. На фронте мы постоянно испытывали нажим войск противника, и мне было всегда нелегко удерживать город. Тем не менее я считаю своим долгом установить и упрочить дружественные отношения между моими солдатами и гражданским населением Урукпе. Разумеется, без происшествий не обходилось. То на базаре девчонка боится или не хочет продать свой товар человеку в форме, у которого нет времени на объяснения. То — и это довольно часто — вспыхивает перепалка между нахальным солдатом и водителем грузовика, который уверен, что не обязан возить кого-либо за так и что никто не имеет права заставлять его делать что-либо вопреки ого выгоде и мужской гордости. Время от времени такое случается. Но я твердо стою на том, что дисциплина и атмосфера благожелательности должны всемерно поддерживаться не только в интересах мира и единства, но также и в интересах ведения войны — по крайней мере настолько, насколько это касается моей бригады.

Всякий, кто хоть сколько-нибудь разбирается в местной обстановке, ясно видит, каково политическое положение, а следовательно, и стратегический риск в этом городе. Урукпе принадлежит к числу «пограничных» городов, населенных племенем игабо (игабо здесь большинство, и весь город обычно относится к территории игабо) и кланом квеке мятежного племени симба. Три с лишним года назад население приветствовало федеральные войска, освободившие город от симбийской оккупации; люди демонстрировали лояльность и солидарность, помогая федеральным солдатам вылавливать вражеских снайперов, отставших солдат и даже выявлять те элементы в городе; которые, как считалось, симпатизируют сепаратистам. Но это было три года назад. Откуда мне теперь знать — мне, вступившему в должность через целый год после освобождения, — откуда мне теперь знать, во что со временем могла выродиться та минутная вспышка ликования и солидарности? Кто знает, сколько сердец теперь жаждет возрождения тех тесных уз, которыми века и обычаи породнили два племени?

Мой предшественник майор Акуйя Белло был освобожден от своих обязанностей за пьянство и развал воинской дисциплины. Он не сумел поддержать хрупкое политическое равновесие в неустойчивом городе и этим подверг излишнему риску усилия федеральных войск на целом участке фронта. По этой причине с тех пор, как около двух лет назад я вступил в должность, я исполнен решимости сделать все, что в моих силах, для поддержания политического равновесия, чтобы не подвергать опасности работу всей федеральной военной машины. Кроме того, мне ясно: если наша страна действительно хочет осуществить свой лозунг «Зонда должна быть едина — это необходимо!», мы, все и каждый, обязаны претворить наш лозунг в конкретные действия, и это касается не только военных успехов в борьбе с мятежниками, по также и прав и свобод каждого отдельного гражданина пашей страны — мужчины, женщины или ребенка, мирного жителя или солдата — независимо от происхождения и примет племени на лице. Аллах! Во имя этого я готов на любые жертвы.

Два года назад отота, большой вождь города, и члены городского совета (он был его председателем в мирное время) устроили прием в мою честь, приветствуя меня как нового командира, и я дал им ясно понять, каковы намерения федерального правительства. Я подчеркнул, что в случае необходимости эти намерения будут проведены в жизнь силой, невзирая на личные интересы и предрассудки. Жаль, если мои слова кого-то обидели. С тех пор в двух-трех случаях мне пришлось строго предупреждать гражданское население против недопустимого провоцирования солдат на враждебные действия. По той же самой причине я без колебаний прибегаю к соответствующим дисциплинарным мерам по отношению к любому солдату, который пытается воспользоваться своим положением или силой оружия. Я готов уважать традиционный порядок вещей и позволяю людям жить так, как они привыкли, хотя, естественно, некоторые ограничения свобод неизбежны ввиду чрезвычайного положения. Глава государства провозгласил его в самом начале кризиса. Разумеется, я понимаю, что некоторые жители города могут по-своему расценивать и истолковывать задачи и смысл федерации, но ни в коем случае я не позволю действовать против нее. Именно по моему ходатайству начальник федерального генштаба позволил мне провести публичную казнь — первую в этом штате. Я хотел, чтобы она послужила не только острасткой тем недисциплинпрованным солдатам, которые думают, что могут обращать оружие против кого угодно, но также всеобщим предостережением против нездорового интереса к беззащитным женщинам города.

Казнь состоялась на городской площади. Я хотел, чтобы присутствие старших военных чинов подчеркнуло важность события. Но ни начальник генштаба, ни губернатор штата Черное Золото не приехали. С одной стороны, гражданская война еще продолжается, и, хотя нам удалось отодвинуть линию фронта на несколько миль от города, мы до сих пор находимся в пределах досягаемости вражеских сил. Мы по-прежнему отбиваем нападения партизан, а теперь, когда мятежники получили из Европы новые самолеты, мы стали объектом регулярных воздушных налетов — вроде того, который имел место на днях. Поэтому генеральный штаб не хотел подвергать опасности никого из старших чинов, а при таком стечении народа опасность весьма вероятна. С другой стороны, начальник генштаба предоставил мне и моим офицерам всю полноту власти для поддержания дисциплины на месте и склонен расценивать эту казнь как дело, входящее в компетенцию одной Пятнадцатой бригады.

Таким образом, в это утро высшими чинами при исполнении смертного приговора были офицеры моей бригады. Также на площади присутствовал и отота, вождь Онагволор Овуэде. С тех пор как в Урукпе пришла война, ототе пришлось отказаться от административных функций и предоставить поле действия военным властям, так как он не мог даже делать вид, что способен обеспечить своим горожанам защиту, необходимую при сложившихся обстоятельствах. Но он явился на площадь с теми членами городского совета, которым удалось пережить превратности гражданской войны. Я убежден, что они пришли лишь потому, что считали своей прямой обязанностью отозваться на приглашение. Мой друг вождь Тодже также пришел как член совета. Многие из горожан остались сидеть по домам, ибо боятся всего, что имеет касательство к оружию и стрельбе. Тем не менее очень многие присутствовали на казни из непобедимого любопытства лицезреть то, что случается раз в жизни, — или, может быть, из желания видеть торжество справедливости.

Место расстрела находилось на значительном удалении от толпы. Десять рядов мешков с песком, каждый ряд высотой в четыре мешка, стенкою защищали окрестность от пуль, которые не попадут в цель. У стенки стоял столб для осужденного.

Перед казнью я произнес краткую речь. Я напомнил собравшимся, что нация до сих пор находится в состоянии войны и что чрезвычайное положение, провозглашенное главой государства и верховным главнокомандующим, по-прежнему требует от каждого гражданина максимальной бдительности и дисциплины. Я подчеркнул, что, несмотря на это, законы страны остаются законами и что каждый гражданин — военный пли штатский — обязан во всем руководствоваться этими законами. Личные нрава и свободы следует неукоснительно соблюдать, никто не имеет права на самосуд, тем более на убийство ближнего. Я повторил свои прежние предупреждения против конфронтации солдат и жителей города и особо указал на то, что без колебаний резко пресеку все проявления недисциплинированности как со стороны солдат, так и гражданского населения. Я закончил речь специальным предостережением от покушений на честь женщин города, так как нечистоплотные люди в условиях постоянной тревоги и страха могут решить, что теперь самое время воспользоваться женской природной слабостью. Сказав все, что я хотел сказать, я сел на свое место. Повсюду царило спокойствие.

Осужденный солдат, как и прежде, не проявлял признаков раскаяния и держал себя вызывающе. Позднее мне рассказали, что он потребовал, чтобы к месту казни его отвезли в «мерседес-бенце». Поэтому в «лендроувер» его усадили силой. На месте казни он отказался стоять на ногах, и командовавший расстрелом офицер приказал сразу же привязать его к столбу. Офицер прочитал обвинения, выдвинутые против солдата, и приговор трибунала. Во время чтения солдат смеялся. Не то чтобы он смеялся, как люди, — он сухо и мрачно хихикал, как, наверное, хихикают мертвецы в полночь на кладбище. Когда его спросили, не хочет ли он что сказать перед казнью, он потребовал сигарету. Я велел исполнить его просьбу. Толпа затаила дыхание. Не докурив сигарету, он потребовал бутылку «Белой лошади».

«Никто не засмеялся. На этот раз его просьбу не удовлетворили. Офицер приказал закрыть ему лицо черным капюшоном. В эту минуту солдат осознал безвыходность своего положения. Когда к нему поднесли капюшон, он яростно замотал головой. Но как мог он вырваться из объятий закона, когда веревки намертво привязали его к столбу?! Он бросил последний взгляд на мир, и голова его скрылась под капюшоном. Шесть солдат образовали шеренгу в десяти ярдах от осужденного. Офицер отдал команду. Автоматы вскинулись, и в мгновение ока слитный залп покончил с убийцей.

На гражданское население это подействовало как шок. Старики поднялись с мест и качали головой, прибавляя еще одну жертву к общему списку несчастий. О аллах, какие у них были лица! Женщины и дети завизжали от ужаса. Матери, обнимая детей, побежали домой. Когда мрачные солдаты отвязывали своего расстрелянного товарища, над ними тенью в белесом небе полудня нависло звено стервятников.

Но дороге к казармам в машине я размышлял об отталкивающем величии правосудия и тяжком бремени долга. О аллах!

Тодже

Я думаю — я убежден, — что все ото из-за того, что я слишком много об этом думаю. Наверно, если бы я перестал думать, я по крайней мере не чувствовал бы себя так скверно. И все же — как я могу перестать думать? Как сказать, как открыть людям, что я не могу быть с женщиной? Какие-то куры, собаки, козы забавляются прямо на улице, на виду у всего глазеющего мира. А я лишен даже утешительного привычного утреннего возбуждения, с которым просыпаются маленькие мальчишки! Из-за проклятой слабости у меня нет того, за что мужчину считают мужчиной. Кроме того, с тех пор я ни разу не пробовал, а я думаю, что попробовать надо, хотя бы затем, чтобы доказать самому себе, что достоин той мощи, которой, уверен, я обладаю.

И всегда человек непременно стремится узнать, в чем корень несчастья, которое мучает ум и оскверняет тело. Я до сих пор не узнал, кто виноват, моя жена или грязная потаскушка в Идду. С одной стороны, это чистое безумие для человека моего ранга и положения — выискивать в большом городе шлюху ради того, чтобы ткнуть в нее пальцем и заявить под присягой, что она меня заразила. Это было бы глупо, в лучшем случае — бесполезно. Ибо разве подобные развлечения не предполагают риска? И какой мужчина встанет и побожится, что он не знал, какими опасностями чревата подобная вылазка? Кроме того, дело было ночью. Кроме того, говорят, эти твари постоянно меняют места, — так куда я пойду искать девку, которую видел чуть не полгода назад и теперь не узнал бы, даже если бы она подошла ко мне и назвала бы меня по имени?

И еще я слышал, что эти твари прекрасно знают опасности своего ремесла и тщательно берегутся, так что возможность заразиться от них меньше, чем от обычной женщины, которая в повседневной, спокон веков заведенной жизни даже не заподозрит, что в нее проникло нечто неладное.

Я долго думал об этом, долго мучил свои ум. О боже, чего это мне стоило! Именно это привело меня к страшной ссоре с женой, ибо я полагал, что муж имеет право избавить свой ум от сомнений. В конце концов, это мой дом, я построил его, я им владею, я женился на этой женщине и родил этих детей, и если я не могу осуществить мое право на власть и истину, то кого же призвать к ответу, когда разражается бедствие? А ведь в дом пришло бедствие, и оно до сих пор бедствие. Да и как примириться мужчине с мыслью, что он утратил, что он окончательно потерял — как это дико звучит для нормального слуха! — ту силу, которая и дает право именоваться мужчиной?

Итак, я призвал жену, решив, что настало время нам с ней обсудить происшедшее. Я подошел к делу весьма осмотрительно — бог свидетель, и сам я могу поклясться. Как я был осторожен! Я ни в коем случае не хотел, чтобы мои слова прозвучали как обвинение в том, что она меня опозорила, погубила мою мужественность. Она прекрасно знает, что я ни в чем не обвинял ее, и сейчас не посмела бы утверждать противное. Я призвал ее, как всякий муж призвал бы свою подругу жизни — ибо она мне все же подруга жизни, — для того, чтобы разрешить задачу, стоящую перед семьей. И она явилась и села передо мной, нимало не подозревая, зачем я призвал ее, при этом она пришла тотчас же, как должна приходить жена, когда ее призывает муж. Я изложил ей суть дела так деликатно и осмотрительно, как и должен был человек, попавший в мое положение. Я не сказал слишком много. Я не сказал ничего, кроме: жена, вот что случилось со мной, как ты думаешь, не может ли это каким-нибудь образом быть по твоей вине?

— Что ты сказал? — Ее глаза засверкали так, как будто она готова разбить мой череп и разбрызгать мозги по стенам. — Тодже, что ты сказал?

— Успокойся, женщина, незачем громко кричать. Все это между нами. Я только спрашиваю, мало ли что может быть, какой-нибудь случай…

— Случай? — Она вскочила, глядя на меня — на меня — как взбесившаяся змея. — Случай? Какой такой случай?

— Я говорю, успокойся!

— А я говорю, какой такой случай? Двадцать пять лет, десять детей — семь здоровых сыновей, три здоровые дочери, — и ты хочешь меня обвинить…

— Да ладно, ладно…

Фу-фу! Надо показать, кто здесь хозяин. Надо тотчас спровадить жену и хотя бы на время прекратить ссору. Иначе кто знает, чем это может кончиться? Каково бы ни было положение, что бы ни заставляло мужа дойти до обсуждения дел с женой вместо того, чтобы самому все решить и затем поступать по своему разумению, муж не может позволить жене возвышаться над ним, лить изо рта помои и выражать недовольство, как будто этот дом — ее собственность. Такого мне не снести. Я слишком велик. Я на самом деле слишком велик для подобного унижения, — я, вождь Тодже Оновуакпо, человек весьма уважаемый в своем кругу и по всему Урукпе, да что там — во всей этой части страны, великий резиновый босс, один из прославленных тружеников той резиновой нивы, на которой покоится ныне благополучие штата Черное Золото. Да и то сказать, я мог бы преуспевать куда больше, если бы не разразилась война и вместе с ней не пришла угроза самому бизнесу, ибо откуда теперь знать, какого рода опасности таятся на наших плантациях? Послушайте, да я мог бы разорвать свою жену пополам, и, ей-богу, никто бы мне не сказал ни слова, потому что возвел этот дом я, владею им я и мне в этом доме решать, что делать, мне одному кричать, если нужно кричать.

Но что было, то было. Я дал ей уйти. И поэтому до сего дня не могу сказать, кто наградил меня скверной болезнью. Не знаю, верно ли я поступил, позволив этой скотине уйти с моих глаз, не следовало ли заставить ее признаться, успокоить мой ум хотя бы насчет нее и тем самым избавиться от значительной части моих подозрений. Но по крайней мере тогда я спасся от своего же гнева — ибо только богу известно, что бы я мог сделать со злоязычной женщиной, которая бесстыдно ставит под сомнение мою власть.

Как бы там ни было, я думаю, одной неудачной ночи с ней мне достаточно. В ту ужасную ночь я припал к жене и вдруг понял, что мужественность меня покинула. По идти же к ней снова, чтобы срамиться еще раз! Думаю, что уважение к себе — пусть его осталось не много, — думаю, что уважение к себе надо хранить при любых обстоятельствах.

Я всегда говорил себе: жена постоянно должна ощущать твою занесенную руку, даже когда рука бессильно висит ниже пояса. Дай ей раз осознать ее превосходство, и ты до конца дней своих будешь жалеть, что на ней женился. Шуо! Но я еще Тодже Оповуакпо. Я еще помню, каким молодцом я был в юные дни. Я еще помню, как все красивые и здоровые девушки плясали вокруг меня; как, когда пришло время жениться, единственная задача была — кого выбрать. Может ли такая сила уйти за одну минуту? Но ладно. Если теперь я уже недостаточно привлекателен, если у меня кое-где появились морщины, кое-где завелась седина и походка уже не прежней упругости, то по крайней мере у меня есть весьма хорошие деньги. И если это недостаточно привлекательно, то, черт возьми, что же тогда привлекательно?! Резиновый бизнес теперь не так процветает, что правда, то правда. Машины давно уснули, а здоровые молодые мужчины, сборщики млечного сока, или бежали при приближении федеральных войск, или попали в армию. Но благодаря уму и находчивости я заключил подряд на снабжение войск провиантом по всему сектору фронта. Никто не будет отрицать, что доход мой велик. Могу даже похвастаться, что, если бы кто сегодня сравнил мое богатство с богатством других, весь город во главе со злосчастным ототой лежал бы у моих ног. Если это недостаточно привлекательно, что же тогда привлекательно? Что еще могло бы вызвать то уважение, которым меня в изобилии награждает город? Что еще могло бы заставить лицемерного и бестолкового майора, вроде Али, заискивать передо мной и намекать, что я для него важнее, чем эти его так называемые интересы федерации? Что еще могло бы понудить прекрасную женщину, вроде Аку, перестать сохнуть по арестованному супругу, оставить в доме единственное дитя и спешить на встречу со мной в дом моего тупого и безмозглого племянника?

Вот так. Это власть. Это счастье. Счастье сознавать, что люди по-прежнему глядят на тебя снизу вверх, хотя такая страшная вещь, как война, пришибла весь город. Сознавать, что у тебя достает власти слегка поманить — и женщина с радостью мчится к тебе, ибо не может противиться, ибо знает, что у тебя есть то самое, что решает, жить или нет ей и ее сыну.

Это деньги. I! я намерен с их помощью возвратить все, что на время утратил. Моя жена еще поклоняется и поползает передо мной на коленях, проклиная тот день, когда я дрогнул и усомнился, я ли хозяин того, что, как мне известно, я сам возвел в поте лица и породил силою чресел. А сейчас, пока бессмысленные понятия о правосудии не заставили власть в Идду освободить Мукоро Ошевире, я исполнен решимости телом его жены доказать себе, что я еще обладаю той силой, которая, я знаю, во мне есть. Я еще Тодже Оповуакпо…

Но будь что будет. Уже совсем рассвело. Окно закрыто, но копья света проникал во все трещины и пазы. У меня нет желания вылезать из постели, потому что мне надо избавить ум от кое-каких сомнений. Я не вполне понимаю, что замышляет этот мальчик Али. Кажется, он решил подчинить своей воле весь город. Ему недостаточно, что солдаты боятся его, и мятежники страшатся его солдат, и даже обычные люди в городе обожают его. И я ничего не имею против этих его интересов федерации. Я всей душой с ним, когда он дрессирует своих солдат концом штыка, когда он будит их по утрам взрывом гранаты или приговаривает попавшегося повесу к расстрелу. Но я не на шутку тревожусь, когда мелкая безмозглая обезьяна — только из-за того, что она в военной форме и при пистолете, — взбирается на ходули и предписывает нормы поведения всем горожанам, людям, которые здесь жили тогда, когда он не мог и мечтать, что вдохнет здешний воздух. Хо! Он все время твердит: „солдаты и гражданские лица“, „солдаты, равно как гражданские лица“, как будто у солдат и нас есть что-то общее. Я не знаю — и мне все равно, — как люди в городе воспринимают его болтовню. Старый вождь слишком запуган и вообще глуп. У него недостанет мужества встать и сказать зазнавшемуся паршивцу, что тот никогда не добьется доброй воли людей, если не признает их право на свободу действий — пусть для этого даже придется малость приструнить недовольных свиней, которыми он командует. Мне действительно нее равно, что весь город думает о речи, которую он вчера произнес. Я твердо намерен защищать свою деятельность. Я знаю, как обойти его…

Что-то шумят в моем доме, больше всего — на кухне… У жены в последнее время хватает сообразительности не будить меня, пока я сам не проснусь. Дети уже ушли в школу, все остальные заняты своим делом. Утро стареет, и, хотя окно закрыто, я вижу, как копья спета проникают во все трещины и пазы в раме и ставнях.

Я жду газетчика. Чертов мальчишка и последнее время опаздывает. Его ли в этом вина? С тех пор как война пришла в город, знатность и уважение покинули те места, где им надлежит быть. Теперь, когда машина с газетами прибывает сюда и оставляет тюки на почте, разносчики первым делом мчатся к казармам. О нас они больше не помнят. Хотел бы я знать, о чем они думают. Понимают они, что у военных меньше образования и мудрости, чем у таких людей, как я? Сознают они, что мнения по важнейшим вопросам губернатор штата — даже глава государства — спрашивает у таких людей, как я? И все же они забыли о нас и отдают предпочтение грубым солдатам. Они слишком быстро забыли, что своей славой город обязан таким людям, как я, и что, если бы к нам не пришла война, такие люди, как я, управляли бы судьбами города.

Таких людей, как я, здесь очень немного. И из немногих, без сомнения, я — наиболее выдающийся. Об этом они тоже забыли. Они забыли, как я достиг вершины. Как я, едва научившись ходить, шел за отцом на ферму, как старик с трудом гнал меня с поля в школу. А когда резиновые деревья на пашей огромной плантации достигли зрелости, а отец от старости разучился по сбиваясь считать деньги, я перенял, у него бизнес и довел его до теперешнего величия. Забыли, как я добился невиданного успеха. Забыли, что правительство — какое бы оно ни было — не может подумать или заговорить о резине и при этом не вспомнить моего имени. Они забыли все это так быстро и теперь ползают перед посторонними, которым образования и мудрости хватает только на то, чтобы чуять врага на войне.

Иногда я спрашиваю себя, что это, страх людской пли я начинаю терять уважение? Кто может знать, что случилось со мной? Могла ли моя жена раскрыть рот? Не думаю. Конечно, в таких делах доверять женщинам невозможно. Двадцать пять лет и десять детей — как быстро она припомнила! Но слабость их разума равна слабости их сердец, и достаточно одного легонького удара — вроде того, что случилось со мной, — чтобы двадцать пять лет обратились в ничто. И все же лучше оставит!» ее в покое, чем еще раз позволить ей усомниться в моей власти. Ибо я дошел до того, что сам не знаю, что сделаю! И все же…

Наконец мальчишка кричит о газете. Я встаю с кровати и стираю вчерашний день с глаз. Хорошо бы стереть его и из памяти… Я выхожу из комнаты, все меня приветствуют, даже прохожие кланяются так, как должно кланяться лицу моего ранга. Боже, день уже стар: на моих часах десять. Но кто сказал, что я обязан вставать раньше? Паршивец убежал, но служанка протягивает мне оставленную им газету. Шезлонг ждет меня. Я достаю очки, сажусь и просматриваю новости с той проницательностью, какой в этом городе могут похвастать не многие.

Первым делом я принимаюсь за передовицу, ибо, скорее всего, она будет посвящена судебному разбирательству в Идду, где расследуют зверства мятежников в нашем штате, а также деятельность лиц, в той или иной мере сотрудничавших с противником. Всерьез я никогда не верил газетчикам. Слишком часто они делают вид, что знают больше, чем знают, и важно пытаются судить о делах, не доступных их разумению, — не будем говорить о том, что никто не давал им права судить. Несколько педель назад они бушевали против того, что они окрестили преступным укрывательство провианта поставщиками, возмущались влиянием, которое это укрывательство якобы оказывает на рост рыночных цен. Так вот, что они в этом смыслят? Почему бы им для начала не спросить нашего мнения? Ибо в конце концов, даже если они правы, неужели они не могут взять в толк, что в нашей власти также и понижение цен? Только на той неделе газетчики требовали, чтобы федеральное правительство согласилось встретиться с вождями сепаратистов где угодно, если бы мятежники проявили искреннюю готовность к переговорам. Переговорам! Каким еще переговорам? Если упрямство доводит кого-то до мятежа, разве не должен он быть мужчиной и испить чашу до дна? Дурацкая болтовня — вот что это, по-моему. Я думаю, что война должна идти до конца. Я думаю, что этим ублюдкам надо предоставить возможность получить хорошую встряску, чтобы в следующий раз, заслышав разговоры о выходе из федерации, они бы бежали от них десятимильными шагами, забывая поддерживать сваливающиеся штаны. Посмотрите, что они натворили с моим резиновым бизнесом! Не будь этой дурацкой войны, я, наверно, мог бы один оплачивать все расходы целого штата. А теперь — кто сравнит мой источник дохода с прежним, но крайней мере с точки зрения престижа! Ибо я — я, Тодже Оновуакпо, — так низко пал, что вынужден поставлять провиант армии и подвергаться унизительному контролю здоровенной шайки мошенников. А эти болваны хотят усадить мятежников за стол переговоров, где мятежники наверняка постараются победить хитроумными доводами. Нет, я не осуждаю газетных мальчишек. Гнусное искажение фактов и потуги на широкие обобщения — вот чем они зарабатывают на хлеб насущный. И откуда им знать, каков риск, когда один бизнес меняешь на другой?!

Но не это больше всего меня беспокоит. Разбирательство в Идду, где среди обвиняемых — Мукоро Ошевире… Так и есть. ПУСТЬ НА РАЗБИРАТЕЛЬСТВЕ ВОСТОРЖЕСТВУЕТ СПРАВЕДЛИВОСТЬ. Несчастья, выпавшие на долю нашего великого народа, требуют от всех и каждого… Как нам стало известно, некоторые лица пытаются использовать разбирательство для сведения старых счетов и совершения новых беззаконий, что препятствует успешному ведению борьбы за единство нации, борьбы, которая была навязана нашему правительству. Каковы бы… Поэтому достопочтенным членам комиссии по разбирательству надлежит отвергать все клеветнические и необоснованные… Равным образом недопустимое высокомерие… Итак, цель разбирательства предельно ясна. Граждане нашей страны, являющиеся жертвой антипатриотических доносов или сведения счетов, — все граждане, независимо от их происхождения или племенной принадлежности, должны быть немедленно освобождены. Слова губернатора послужили своевременным предупреждением…

Так вот чего добиваются эти мерзавцы! Стало быть, вот он, их новый умысел! Они теперь желают освобождения заключенных. Они хотят выпустить их из тюрьмы. Им бы хотелось, чтобы Мукоро Ошевире с важным видом вышел на свободу, до срока явился в наш город и посмеялся надо мной и моей упрямой страстью. И все из-за ничтожного, невинного заявления губернатора два дня назад. Я помню, что он говорил, у меня сохранилась газета. Ничего особенного он не сказал: просто что на разбирательстве надо проявлять сдержанность и руководствоваться целесообразностью, чтобы ускорить процесс выяснения истины. Такое можно истолковать в любую сторону. А эти парни требуют, чтобы всех арестованных отпустили! Против волн честных граждан, которые помогли властям обнаружить тех самых преступников, которые там под судом! Против воли таких почтенных людей, как я, которым хватило мужества встать и указать на прячущихся среди нас изменников, лезших из кожи вон, чтобы помочь мятежникам! Ладно, допустим, я не сделал это в открытую. Я тайно пошел к майору Акуйе Белло и по секрету сказал ему про Ошевире то, о чем знал весь город, — и это лишь для того, чтобы имя мое не было вовлечено в шумное дело. Майор прекрасно понял меня. Он правильно рассудил, что человек моего положения не станет выдвигать легкомысленных обвинений против соседа. Он понял меня и послал властям в Идду доклад, после чего Ошевире выставили из города и посадили в тюрьму. Иначе и быть не могло. Ибо неужели Ошевире спасал чертова мятежника только из-за того, что его жена от рождения говорит на языке мятежников? Разумеется, в обвинении нет ни слова о том, что он спасал мятежника от разъяренной толпы — это я предусмотрел, — суть не в этом. Спасал чертова мятежника или сотрудничал с оккупантами, не все ли равно?

Итак, газетная шайка хочет, чтобы его выпустили! Думаю, это опасное направление мыслей, которое надо пресечь, К счастью, майор Акуйя Белло — член комиссии по’ разбирательству, и, если у него достанет здравого смысла, он не даст властям повода усомниться в правдивости своего доклада. В противном случае в опасности будут его офицерская честь и карьера. Но вряд ли это моя забота. Если он дурак и испортит дело, пусть сам винит себя за последствия. Моя забота — только о том, чтобы Мукоро Ошевире оставался в тюрьме. Достаточно долго, до полного окончания войны. Достаточно долго, до возврата к нормальной жизни, когда я сумею так укрепиться в резиновом бизнесе, что он никогда не сможет меня догнать.

Достаточно долго, чтобы я с помощью его жены доказал, что я еще обладаю той силой, какая, я убежден, сохранилась во мне. Полагаю, она уже поняла, чего я хочу. Полагаю, она сознает, что я не бросаю деньги на ветер, что конкурент ее мужа не будет так долго и безвозмездно присылать еду и одежду ей и ее сыну. Она знает, что весь город против нее и хотел бы ее изгнать. А я всего-навсего горожанин, только почтенный и выдающийся горожанин, и мое важное положение дает мне возможность решать, кому быть в тюрьме, кому на свободе, да что там, думать решительно обо всех и каждом: мужчине, женщине и ребенке. Я еще вождь Тодже Оновуакпо…

Я поднимаюсь с шезлонга и ухожу в дом. У девчонки хватает сообразительности сложить шезлонг и поставить его на место. Мне некогда принимать ванну и завтракать. Дело не терпит отлагательства. Я должен съездить к этому мальчишке Али и попробовать разузнать, что у него на уме, ибо кто по его речам и делам может сказать, что он думает и замышляет? Я обязан защитить мое положение и оградить мое желание…

Я умываюсь, полощу рот, собираю ведомости о закупке провианта, набрасываю на себя одежду и отправляюсь в казармы. Я должен увидеть Али и узнать, что он думает. Убегающий день не будет ждать даже такого важного человека, как я.

Ошевире

Я до сих нор не знаю, зачем я здесь. По мне все равно. В испытании важно выстоять и не унизиться, вести себя как подобает мужчине. Доказать врагу, что неправым бременем он не заставит согнуться твою прямую правду и честность. Защитить справедливость и, даже если тебя убьют, дать убийцам увидеть, что победа их — не победа, ибо твоя честность превыше всего, прямая и крепкая, словно дикая пальма.

Их затея кажется мне смешной, хотя, несомненно, они считают, что это серьезное дело. Оторвали меня от семьи, увезли и бросили за решетку. По какому обвинению? Они говорят, я сотрудничал с мятежниками. Верно. Отрицать не могу. Да и незачем отрицать. Да, я сотрудничал с мятежниками. Очевидно, судьям лучше, чем мне, известно, что это значит, и куда лучше, чем я, они отыщут слова, чтобы рассказать о моем преступлении. Поэтому сразу же следует согласиться с ними и не оспаривать обвинения — ведь они обо всем знают лучше. Если спасти жизнь человеку означает сотрудничать с мятежниками, тогда, конечно, я с ними сотрудничал. Когда, обезумев от беззащитности, на последнем дыхании мальчишка убегает от дикой толпы, которая хочет его, беззащитного, растерзать, тогда указать ему путь к спасению — мой долг, и, если указать человеку, собрату, путь к спасению — значит сотрудничать с мятежниками, тогда, разумеется, я виновен. И я горжусь, что виновен.

Ибо что бы я ныне ответил богу, если бы я отказал в помощи отчаявшемуся мальчишке? И мог бы я сейчас жить спокойно, счастливо, в глубине души зная, что я сознательно, с открытыми глазами, позволил мальчишке погибнуть от рук озверевшей толпы, будучи в силах предотвратить злодеяние? Боже, да этот мальчишка мог бы быть моим сыном! Я так и не знаю, кто он, и, если бы передо мной сегодня поставили его и его сверстника, я не узнал бы его. Я на него тогда как следует не взглянул. Не в этом же дело! В тот пылающий миг мне в голову не пришло спросить, чей он сын. Безумная, отчаянная мольба в глазах и разорванные шорты слишком ясно доказывали, что он вряд ли мог рассчитывать на милость преследователей.

Он был слишком юн и не мог заслужить такую судьбу. За мгновение встречи с этой живой смертью я увидел, что ему никак не больше тринадцати. Чем мог тринадцатилетний мальчик вызвать бешеную погоню? Конечно, я знал о том, что происходит по всему городу.

Разъяренные толпы гонялись по улицам за своими соседями симба, которые, к несчастью, не успели бежать вместе с единоплеменниками после победы федералистов. Некоторые из них попали в руки гонителей, и одному богу известно, что с ними стало. Даже их родственники и друзья, даже отдаленнейшие знакомые оказались в опасности. И хотя моя жена, но рождению симба, к тому времени была неотъемлемой частью меня самого и потому, как я думал, полноправной жительницей нашего города, ей не надо было рассказывать, что в городе воцарилось дикое самоуправство. Она спряталась в зарослях неподалеку от дома вместе с моим годовалым сыном. Боже, о чем я только не думал, когда вернулся с плантации и обнаружил, что ни жены, ни сына нет нигде в доме! Но затем федеральное правительство несколько раз передало по радио обращение к населению. Оно призывало к спокойствию, предостерегало от самосудов и обещало сурово покарать всех участников бесчинств и погромов. Кто тогда не подумал, что мир возвращается в город! Мог ли я предположить, что на собственной плантации столкнусь с тем самым ужасом, который, казалось бы, устранили призывы по радио?! И, положа руку на сердце, кто бы на моем месте поступил иначе, оказавшись лицом к лицу с ужасающим вызовом человечности?

Толпа по пятам преследовала мальчишку. Хотя до тех пор ничего подобного я не видел, я нимало не усомнился, что он в отчаянном положении. Он так припал к моим ногам, что я почувствовал себя ответственным за его жизнь. Я бы никогда не простил себе преступной трусости, если бы вдруг позволил обезумевшим людям лишить его жизни.

Кажется, теперь эта погоня — за мной. Прошли месяцы, и началась охота за ведьмами. И вот сегодня я в Идду, столице штата, арестованный по обвинению в «сотрудничестве с мятежниками-оккупантами». Гм-гм-гм! Обвинение кажется мне смешным. Но видит бог, что тут не до смеха.

И я снова спрашиваю себя, преступно ли, что я поддался вполне оправданному движению души, что поверил в человечное заявление федеральных властей и спас жизнь, находившуюся в опасности? Если судьи скажут — преступно, значит, это преступно. Но тогда помоги им, боже! Помоги и мне. Потому что, даже рискуя утратить жизнь и сделать вдовой жену и сиротой сына — а только мысль об их любви и преданности спасает меня в этом ужасном месте, — я собираюсь настаивать на справедливости моего поступка и постыдности обвинения.

Я умру только в борьбе. Стой прямо, говорю я себе, и прими судьбу, как мужчина. Только этим я и держусь.

Слушание вот-вот начнется. Сегодня они вызывают сразу троих. Кажется, они решили ускорить дело. Чтобы возиться день или несколько дней с одним человеком, надо слишком много времени и терпения. Ибо им следует запастись терпением для таких людей, как я, которые не боятся. Если кто-то подходит к тебе и говорит, что ты сделал что-то, чего — видит бог — ты не делал, ты скажешь нет столько раз, сколько он повторит свое обвинение. — Ты это сделал! — Нет! — Нет, сделал! — Нет, не сделал! — Сделал! — Не сделал! — Нет, да! — Нет, нет! — Да! — Нет! — И пусть на это уйдет целая вечность. Вовсе не потому, что я не уважаю закон, правительство и тому подобное. Никто ни в чем никогда меня не обвинял. Бог свидетель, я ли не законопослушный гражданин! Я никогда не брал ничего, что мне не принадлежит. Никогда не ходил к чужим женам. И в резиновом деле — клянусь богом! — всегда изо всех сил старался следовать правительственным инструкциям и никогда ничего не подмешивал в млечный сок. Прямота, искренность, честность — вот к чему я стремился всю жизнь. По крайней мере я старался как мог. Не могу сказать, что безгрешен, но я старался как мог. Потому, когда кто-то тычет в меня неправым перстом, ему чересчур не по нутру моя улыбка, мое к нему обращение: честнейший сын божий. Нет, чтобы я покорился, меня надо убить. Вовсе не потому, что я не уважаю закон и его представителей. Потому, что я против неправды, против несправедливости. Да, им следует запастись терпением для таких людей, как я…

Меня и моих товарищей по заключению привезли на разбирательство в «черной Марии». Здесь нас посадили на скамью под конвоем двух вооруженных солдат и полицейского, у которого даже нельзя попросить сигарету. Как и каждый день, сегодня народу много. Мы превратились в некое зрелище. Наверно, если бы установить плату за вход, люди охотно давали бы деньги. По кажется, власти считают излишним брать деньги за показ предателя, который сам ничего не стоит.

Вскоре появились председатель и члены комиссии по разбирательству, и весь зал — и мы трое — встал в знак уважения. Они поднялись на сцену к своим местам — шестеро, включая майора Белло. Они долго усаживались и шептались. Улыбались и хмурились. Удивлялись и хохотали. Затем они стали передавать друг другу бумаги и тыкать в них пальцами. Они изрядно поговорили — один бог знает о чем. Ничего не имею против. Держись до конца как мужчина! Мою решимость ничем не поколебать. Я знаю, они очень большие люди, я допускаю, что все они очень честные, очень умные и благородные, люди, которых незачем отвлекать на возню с деревенщиной вроде меня. И здесь они обладают возможностью показать, какие они. Вот он, случай доказать, что они были правы, три года назад надев на меня оковы. Возможность объяснить миру, почему простой плантатор из захолустья, мало чем отличающийся от наемных собирателей млечного сока, был внезапно оторван от семьи и брошен в тюрьму, обвинен в сотрудничестве с мятежниками, тогда как он всего-навсего спас жизнь мальчишке, который годится ему в сыновья. Я верю, что среди многих бумаг на столе перед ними есть и те, в которых написана правда. Им же надо прийти к тому или другому решению, дать ответ на большой вопрос. Или, будучи умными людьми, они докажут свою правоту, или же окажутся на высоте своей честности и благородства и тогда разоблачат беззаконие и вернут меня туда, откуда забрали.

Шепот, шепот со всех сторон. На сцене, где заседает всемогущая комиссия, и в зале, в толпе, собравшейся поглядеть на нашу игру. Не знаю, о чем думают мои товарищи по несчастью. От меня слева совсем молодой человек, надо полагать, лет двадцати пяти. Я не вполне понимаю, откуда они взяли, что он с кем-то сотрудничал. Я знаю, что с тех пор, как началось дело, его вызывали на заседания раз или два, но мне немногое удалось понять. И сам он не говорит ничего, что могло бы дать ключ к пониманию. Это довольно беспокойный молодой человек. Кажется, он ходил в университет, и в голове его много книжной премудрости. В редких случаях, когда ему давали возможность высказаться, он всего лишь выкрикивал лозунги и большие слова, которые для меня лишены смысла. Может быть, он из тех беспокойных образованных молодых людей, которые постоянно о чем-нибудь пишут в газетах. Так и есть. Он говорил о газетных статьях и тому подобном. Но при этом он так спешил, что слова его не наполнялись смыслом. Я боюсь за него — он может здесь встать и начать обвинять всех на свете, и только сделает хуже себе. Или он может здесь, как в тюрьме, разразиться лозунгами и большими словами или даже будет доказывать, что он умнее судей, доведет их до бешенства и лишит того терпения и справедливости, какие у них еще сохранились. Говоря, он сам приходит в сильное возбуждение — это здесь не слишком ему поможет.

Справа от меня человек примерно моих лет, наверное, ему около сорока. Он был правительственным чиновником, и поз его рассказов следует, что его обвиняют в активном содействии оккупации нашего штата мятежниками. В его душе хорошо обдуманное спокойствие. Большую часть времени он сидит, подперев кулаком заросшую щеку, и смотрит прямо перед собой, не моргая. Как-то в камере он сказал нам, что не собирается бриться, пока не закончится вся эта история. Я ему верю. Он кажется мне человеком упорным в своих убеждениях. Он проходит мимо того, кто бреется, как вы проходите мимо того, кто мочится на улице: сами вы так не поступаете, но это ни в коей мере не отвлекает вас от привычного образа жизни и мыслей. И еще я думаю, он очень умный — я сужу по его поведению, — он постоянно словно что-то старается для себя уяснить. В нем нет юношеского задора нашего беспокойного сотоварища, но я думаю, что он знает очень немало. Я никогда не слышал, как он дает свидетельские показания, но уверен, что он из тех, кто на клевету отвечает правдой и на довод — обдуманным доводом. Он из себя не выйдет, даже голоса не повысит, но сказанное им не истолкуешь превратно. Упрямый взгляд его глаз хорошо согласуется с его упорной решимостью. Приятно иметь сотоварища, с которым, правда, ты вряд ли разделишь одну и ту же судьбу, по с которым ты связан братством волн и веры в себя. Без сомнения, он, как и я, разлучен с женой и детьми, и это еще теснее сближает нас. Его имя Обанье, и он по происхождению симба. Не знаю, из какого племени наш беспокойный сосед. Если я верно понял, он как-то назвал себя гражданином мира и говорил о всемирном братстве людей и тому подобном. Гм-гм-гм-гм-гм!

Заседание, кажется, начинается. Я оглядываюсь и вижу, что зрителей поприбавилось. Адвокат нашего сердитого молодого собрата торопливо пересекает зал и направляется к маленькому столику у стены. По пути он бросает нам ободряющую улыбку, и мой сосед слева сияет от радости. Не от той радости, которую чувствуешь при появлении твоего избавителя. Наш молодой человек, я думаю, не нуждается в избавителе, ибо вряд ли считает свое несчастье несчастьем. Он так зол, что все время наскакивает на судей, он кипит от желания выбить мозги из всех сидящих на сцене. Хотя он нанял себе адвоката, чтобы тот был его законным защитником, несомненно, он полагает, что завербовал сторонника для наступления, чтобы совместными усилиями наголову разгромить комиссию, да что там, само правительство! Я почти слышу, как стучит его сердце, — так полон он нетерпения перед атакой.

Адвокат подходит к своему столику и с виноватой улыбкой кланяется комиссии. Кажется, заседание не начиналось отчасти из-за него. Он садится лицом к комиссии, по левую руку от секретаря, улыбается судьям, с каждым здоровается. Затем он бегло проглядывает бумаги.

Трудно сказать, что на уме у прокурора. На лице его благодушие, я уверен, что по природе он незлой человек. Но когда он задает вопросы, он преображается, ощетинивается, жилы его набухают.

Секретарь и прокурор обмениваются бумагами и переговариваются. Они настолько заодно, что у нас, заключенных, есть все основания для беспокойства.

Но я разучился жалеть себя. Ибо жалеть себя иногда то же, что признать себя виноватым. А что я сделал, чтобы считать себя виноватым? Какое зло кому я принес? Меня могут приговорить к пожизненному заключению, больше того — повесить или поставить к стенке; по чего они этим добьются? Ибо я готов ко всему.

— Кхе-кхе, — откашливается председатель; это начало. — Сегодня семьдесят шестой день работы Комиссии по разбирательству преступлений мятежников — оккупантов в штате Черное Золото. Объявляю заседание открытым.

Тишина. Мертвая тишина, ее подчеркивает тихий шелест бумаг, пугливое шарканье ног, осторожное покашливание и скрип окон. Прокурор поднимается.

— Первым свидетелем сегодня выступает господин Самсон Аджиджала Этувеве, — говорит он. — Самсон Аджиджала Этувеве, прошу вас занять место для дачи показаний. Благодарю вас.

Человек лет тридцати, в очках, идет по проходу между рядами зрителей. Он одет в агбаду и аккуратно ее на ходу придерживает.

— Ближе! — требует прокурор, — Быстрее. Прошу сесть.

Неожиданно наш молодой сотоварищ слева приходит в волнение и вскакивает с места.

— Посмотрите на него! — кричит он, указывая на свидетеля. — Смотрите все на него! Ему не стыдно себя!

— Прошу замолчать! — кричит ему председатель.

— Это он должен молчать, если только…

Солдат сзади опускает руку на плечо нашего сотоварища и сажает его на скамью.

— Слушайте, ему не стыдно себя? — Молодой человек вскакивает опять, ощетинясь, как разъяренный пес.

— Послушайте, — говорит председатель, — если вы будете нарушать порядок, я приму против вас самые строгие меры. Поэтому соблюдайте спокойствие, а не то…

— Вздор! Вы собрались, чтобы слушать, как эта свинья будет про нас врать. По-вашему, это правосудие! Что же…

Приклад автомата опускается на плечо моего соседа и заставляет сесть.

На лбу председателя проступают морщины гнева, губы поджаты, глаза готовы прожечь стекла очков; его ярость может на нас обрушиться в любую минуту.

Зал замер. Адвокат в отчаянии проводит рукой по лбу и неодобрительно покачивает головой.

— Господин Аболодже, — обращается к нему председатель, — я собираюсь наказать вашего клиента…

— Чем скорее, тем лучше! — Наш молодой человек снова вскочил и старается уклониться от угрожающего ему приклада. — Вы все — реакционные элементы, революция вас сметет! Я твердо верю…

На сей раз направленный опытной твердой рукой приклад с силой обрушивается на него, и наш сотоварищ падает на скамью, корчась от боли и прикрывая рукой расшибленное плечо. Его адвокат встревожен, он встает и хочет к нему подойти.

— Ничего, господин Аболодже, — говорит ему председатель. — Он придет в себя через минуту и, быть может, станет немного благоразумней…

— Ложь! — Наш сотоварищ вновь на ногах, несломленный и рвущийся в бой. — Революция не за горами. Всех вас, реакционеров, ждет…

Солдат опять усмиряет жертву, с той же мерой вышколенного бессердечия опуская приклад автомата на то же плечо. На этот раз публику пробирает ужас, и шепот волнами катится по рядам. Наш собрат пострадал всерьез, даже его юность такого больше не вынесет. Адвокат тотчас встает и смотрит на председателя. О боже, боже!

— Ваша честь, — говорит он, — со всем уважением к суду я прошу, чтобы с моим клиентом обращались более деликатно. Я полагаю, что, если мужественный солдат, стоящий сзади него, будет и дальше применять те же меры воздействия, мой клиент окажется в таком физическом состоянии, что не сможет ничем помочь высокому разбирательству.

— Хорошо, господни Аболодже, — отвечает председатель. — Ваша просьба удовлетворена. Просьба к охране не так энергично призывать к порядку свидетелей. Полагаю, что в интересах правосудия…

— Вздор! — снова кричит мой сосед, презирая боль, — Вы что, хотите сделать добрым тот строй, который сами установили? И вам не стыдно…

— Прошу сесть!

— Не сяду!

— Требую сесть! — Председатель бьет кулаком по столу.

Молодой человек хочет выпрыгнуть за барьер. Солдат, не зная, как выполнять долг, глядит на судью, на арестанта и наконец, решаясь, ловит молодого человека за шиворот.

— Хорошо, — говорит председатель. — Пора положить конец безобразию. — Он снимает очки и моргая решает: — Охрана, отвезите его в тюрьму. Господин Аболодже, сопроводите вашего клиента до машины и сделайте ему надлежащее внушение. Разбирательство дела откладывается до тех пор, пока задержанный не начнет сотрудничать с пашей комиссией. Благодарю вас.

К «черной Марии» молодого человека уводят солдат и полицейский, их лица непроницаемы, как ритуальные маски. Они держат его за обе руки. Адвокат собирает бумаги, на лице его написано то же, что на лице клиента. Он уходит за ним.

Громкий шепот прокатывается по залу.

— Требую молчания, — говорит председатель. — Пользуюсь случаем, чтобы сказать несколько слов в предупреждение. Мы не должны забывать, что наше разбирательство — не судилище, и я надеюсь, что разница всем понятна. Здесь нет подсудимых — только свидетели. Никто не обвиняется ни в каких преступлениях, как на обычном суде. Всякий, кого мы допрашиваем, — всего лишь вызванный государством свидетель, чей долг помочь разбирательству в установлении некоторых фактов и в устранении некоторых сомнений государства относительно конкретной рассматриваемой ситуации. Поэтому каждый обязан всецело сотрудничать с пашей комиссией, и я призываю всех свидетелей обратить особое внимание на это обстоятельство. Мы должны закончить расследование и подвести черту в сжатые сроки. Полагаю, что растягивать нашу работу на неопределенное время не в интересах присутствующих, поэтому всем нам надлежит вести себя соответственно. Комиссия будет самым серьезным образом реагировать на поведение, подобное тому, какое вы только что видели. Надеюсь, что это ясно.

Он с минуту сосредоточенно смотрит в зал. Затем он вновь надевает очки и вздыхает.

— Ладно, — говорит он. — Позовите следующего свидетеля.

Мы с Обанье смотрим друг на друга и улыбаемся. Если он испытывает то же, что я, — а я уверен, что это так, — тогда мы глядим друг на друга не от бессилия и покорности року, но потому, что ищем друг у друга поддержки в решимости сохранить свое мужество, сохранить во что бы то ни стало. За окнами день ясен, как истина. Одно может дать мне удовлетворение, об одном я забочусь — чтобы бог сохранил мою совесть чистой. А потому мне незачем чувствовать или делать что-то, что не согласуется с требованиями чистой совести и мужского достоинства.

Али

Я не буду прикидываться, что понимаю мысли и поступки людей вообще, в особенности народа, который мне мало знаком. Уверен, что военному в форме, при знаках отличия, трудно вызвать доверие у народа, привыкшего к более мирной жизни, чем та, которая утвердилась сейчас. Как я ни старался, я все же не мог угадать скрытые мысли почтенного горожанина, вождя Тодже, когда два дня назад здесь, в моем штабе, он заговорил со мной языком, который в моем представлении плохо подходит человеку доброй воли. И это меня беспокоит.

Было десять или одиннадцать утра. Я собирался в инспекционную поездку на передовую и зашнуровывал ботинки. Неожиданно я услыхал велосипедный звонок. В окно я увидел, что вождь Тодже едет ко мне. Он при полном параде: в шапке с бусинами и перьями, в белой рубахе без воротника, но с длинными рукавами, клетчатом расшитом халате и коричневых кожаных туфлях, роскошный посох из слоновой кости висит на велосипедном руле. Он все время звонит, хотя на его пути ни души. Он миновал проходную. Так как он поставляет нам провиант и приезжает сюда очень часто, я дал указание не требовать у него каждый раз документы и без задержки пропускать его прямо к казармам. И вот он трезвонит без умолку, хотя уже миновал часовых, и я начинаю думать: что он, чересчур осторожен или старается изо всех сил заявить о своем приближении? Вот он уже здесь, со всеми атрибутами своего ранга. Осанка его величественна.

— Привет, майор, — говорит он, слезая с велосипеда, и широко и благожелательно улыбается. — Доброе утро.

— Доброе утро, вождь, — отвечаю я и с должным почтением на лице спешу навстречу, несмотря на болтающиеся шнурки, и обеими руками беру его протянутую руку, — Мигво, сэр. — По местному обычаю я преклоняю колени.

— Брендо, — отвечает он и по-отечески похлопывает меня по голове.

Я подвожу его к креслу. Он садится, снимает шапку и кладет ее на пол вместе с посохом, по-прежнему благожелательно улыбаясь.

— Знаешь, майор, — говорит он, — каждый раз, когда я прихожу в ваши казармы, я испытываю глубокое удовлетворение.

— Вождь, — говорю я, — вы здесь всегда желанный гость.

— Дай мне договорить. — Он поднимает руку. — Ты еще не знаешь, что я хочу сказать. Ты здесь ведешь справедливую войну, стараешься силой научить уму-разуму шайку разбойников, делаешь все, чтобы выполнить свой благородный долг, а я здесь из кожи вон лезу, чтобы ты и твои солдаты были сыты и постоянно готовы выполнить свой долг. Поэтому я ощущаю, что нас объединяют узы братства. — Я киваю. — Ты можешь сказать, что за поставки мне платят, но ты же не станешь отрицать, что дела пошли бы куда хуже, если бы я не вкладывал в них всю душу. Ты понимаешь мои слова?

— Конечно, сэр. Хорошо понимаю.

— Нет, слушай дальше. Я хочу, чтобы ты понял меня до конца, ибо ты можешь потом подумать: что за несносный старик! Позволь мне кое-что рассказать. Тебя не было здесь, когда три с лишним года назад федеральная армия освободила город. А я был. Это мы помогли ей войти сюда, ибо мы организовали в городе сопротивление этим проклятым мятежникам, мы помогли их разгрому. Но это особый рассказ. Так вот, когда федеральная армия вошла в город, некоторые стали утверждать, что их грабят и унижают. Никого здесь не грабили, никого здесь по унижали. Эти некоторые говорили так, потому что им не давала покоя их собственная нечистая совесть. По этой причине кое-кто из пик находится сейчас там, где он есть, схваченный сильной рукой правительства. Никто их не унижал — мы лишь помогли федеральным войскам укрепиться в городе, и некоторые из нас постарались изгнать дурных людей из пашей среды. Отсюда и пошли слухи, что мирное население грабят it даже убивают. Из-за этих слухов в городе воцарились всеобщий страх и волнение. Дошло до того, что почти никто не хотел более помогать федеральным войскам. Ты можешь представить себе такое? Тогда мы, несколько передовых граждан, встали и заявили: «Нет, такого быть не должно. Как ты можешь позвать гостя к себе в дом и не позволить ему сесть? Это же недостойно». Мы приступили к действиям. Как только объявили о необходимости снабжать армию, я подал заявку на подряд. Тогдашний командир, майор Белло, по достоинству оценил мою добрую волю. В одну минуту я сделался поставщиком провианта для всей бригады, — надеюсь, я не отвлекаю тебя от дела? Я вижу, ты куда-то собрался.

— Нет, нет, вождь, — говорю я. — Я не тороплюсь. Вы ведь ко мне по делу. Я же вижу.

— Конечно же, я по делу.

На его рубахе два кармана. Из одного он извлекает очечник. На лице его мудрость и величие, он протирает очки уголком халата и почтительно сажает их себе на нос. Это не может не произвести впечатления. Из другого кармана он достает и разворачивает какие-то документы и прокашливается.

— Извините, вождь, — говорю я. — Не хотите ли виски?

— Чудно. Чудно, — говорит он. — За беседой приятно промыть глотку.

Я приказываю денщику, и он ставит на стол виски и два стакана и наливает нам. Вождь молниеносно опрокидывает свой и энергично моргает.

— Славное виски, — выносит он приговор. — Славное виски. Какая марка? — Он глядит на меня сквозь очки.

— «Блэк энд уайт», — отвечаю я.

— Славное виски. — Он чмокает губами и одобрительно кивает. — Гм, да.

Он возится с документами, а я пользуюсь возможностью и завязываю шнурки.

— Итак, вождь, — заключаю я, — у вас какие-то трудности? — Ибо я вижу, что он листает бумаги нахмурившись.

— Да. — Он снимает очки. — Мне надо с тобой посоветоваться. Я бы не хотел беспокоить тебя по такому поводу, ибо о поставках должен договариваться непосредственно с интендантом. Но мне что-то не правится, как он последнее время со мной обращается. Я ведь не мальчик, ты понимаешь?

— Конечно, вождь, я понимаю.

— Но он-то не понимает! Так вот, одному мне известно, сколько сил уходит на то, чтобы достать ямс, бананы и остальной провиант. — Речь его томительна и угрюма, как и его взгляд. — Алао этого не понимает. Это мне известно, как война и бронемашины разбили и изуродовали дороги. Тебе это тоже известно. Ты также знаешь, как мало люди теперь работают на земле. Да и людей осталось немного. Сколько ушло в армию. Сколько бежало с мятежниками. А большинство оставшихся боятся выйти из деревни, чтобы не попасть в засаду и не наткнуться на что-нибудь смертоносное. Ты сам видел, как третьего дня из джунглей принесли несчастного — он наступил на гранату, его так изуродовало, что не узнать. Если кто-то сейчас идет на плантацию, то лишь потому, что другим путем от голодной смерти не спастись. Ты меня понимаешь?

Я киваю.

— Хорошо. Поэтому я был так неприятно поражен необдуманным, даже грубым отношением интенданта — он, видишь ли, недоволен скверным, как он считает, качеством провианта. Смотри. — Он разложил перед собой бумаги, и мне пришлось наклониться. — Ты видишь, как он обращается со счетами? Ты видишь? — Я снова кивнул. — Взгляни сюда. Ты видишь, как он вычеркнул две тысячи и вписал одна тысяча пятьсот? Он заявил, что ямс был мелкий и вялый, побитый, даже подгнивший. Ну, во-первых, сейчас не сезон ямса — когда поспел ямс? — так где же найти свежий? Кроме того, когда ямс ссыпают в кузов грузовика и везут по нашим дорогам, не может ямс не побиться. Наверно, Алао хочет, чтобы я перекладывал ямс ватой или цыплячьим пухом.

Я улыбаюсь и сочувственно киваю головой.

— Прекрасно. Теперь посмотри сюда. — Слова мне пришлось наклониться. — Видишь? То же самое он сделал с бананами. Видишь: одна тысяча семьсот вместо две тысячи. А что он сказал? Часть бананов — гнилые, часть — ломаные и побитые. Послушай, майор. Ты знаешь, как обстоят дела. — Он вытер вспотевшее лицо полон просторного халата. — Отсюда до Идду двенадцать-пятнадцать контрольно-пропускных пунктов — я уверен, их много больше. Я дважды сопровождал свои грузовики и поклялся больше с ними не ездить. На каждом контрольном пункте солдаты нас останавливали и приказывали разгружаться для досмотра. Ты можешь себе представить, сколько времени нужно, чтобы осторожно разгрузить и вновь нагрузить машину ямса, чтобы ямс не был ломаный и побитый, как выражается этот Алао. Я уже не говорю о долгих часах допросов и объяснений на каждом пункте. Иногда солдаты даже грозят конфисковать весь груз из-за того, что в накладной указана тысяча штук, а они насчитали тысячу две, и из-за того, что мы обсчитали самих себя на две штуки, обвиняют нас в жульничестве и обмане. Короче говоря, каждый рейс из Идду теперь занимает два дня. А когда грузовик выходит из строя на полпути — даже больше. Так вот, майор, разве трудно понять, что в таких условиях несколько бананов могут подгнить — в конце концов, мы не снимаем их с веток, а покупаем партиями у торговцев. Ты понимаешь?

— Да, вождь.

— Прекрасно. Тогда я сказал Алао: посылай с моими грузовиками одного-двух солдат, чтобы избежать бесконечных задержек у контрольных пунктов. Или, еще лучше, дай мне для перевозок всего два военных грузовика. Я готов обсудить понижение цен на поставки. Он сказал, что не может, потому что все грузовики заняты перевозками войск и боеприпасов, и он не может выделить целых два грузовика под ямс, лук и подобное. Так как же меня обвинять в задержках и их последствиях, если я нисколько не виноват! И за все труды я несу сплошные убытки — представляешь, когда все твои цифры уменьшают почти в два раза? Я считаю, что это наглость.

— Хорошо, вождь, я во всем разберусь, — сказал я и, подняв руку, взглянул на часы.

— Это наглость! Я не потерплю, чтобы меня унижал мальчишка вроде сержанта Алао. Никто в этом городе так со мной не обращается — никто не посмеет.

— Хорошо, вождь. Простите, я…

— Я — вождь Тодже Оновуакпо, и, если Алао об этом не знает, пусть опросит весь город. Даже отота не посмел бы так со мной разговаривать. Это наглость!

— Простите, вождь. Обещаю, что я во всем разберусь, — говорю я. — Согласен, что поставлять сюда провиант непросто. Я с ним поговорю. Мы также обсудим вопрос о солдатах для сопровождения грузов. Что-нибудь мы придумаем. В конце концов, речь о том, что мы сами едим. Не сердитесь на нас.

Он шипит и снова вытирает лицо. Он складывает бумаги и засовывает их в карман.

— Еще стаканчик виски, вождь, — Предлагаю я. — Бутылка почти непочатая!

Я наполняю оба стакана, он берет свой и быстро глотает. В его глазах до сих пор обида, от виски она становится еще глубже. Я сам пригубливаю стакан и бросаю взгляд на вождя. Мне, пожалуй, жалко его, и я думаю про себя: такой человек достоин лучшего обращения. В этой войне я виноват не больше, чем он; но он, очевидно, привык ко всеобщему уважению. И если я собираюсь всерьез упрочить мое положение, если при наступлении на фронте я надеюсь иметь за собой надежный тыл, тогда для собственного успеха я должен быть реалистом и заслужить расположение тех, кто, если захочет, может вгрызться мне в пятки.

Именно эта мысль приходит в голову, когда я бросаю взгляд на вождя Тодже. Силы мои, кажется, значительны и надежны. Притом, без сомнения, к военным часто приходит обостренное чувство опасности. Только безумный путник не даст верблюду напиться.

Вождь делает новый глоток. Затем он прокашливается и глядит на меня. В его глазах зажигается узенький луч улыбки, показываются окрашенные зубы.

— Забудь об этом, майор, — говорит он. — Прости, что с утра я пришел к тебе с жалобами.

— Что вы, вождь!

— Нет, нет, нет, нет, нет! — Он поднимает руку. — Я знаю, ты только стараешься быть учтивым. Забудем об этом — договорились? Разве можно допустить, чтобы сержант Алао разрушил пашу дружбу! Можешь быть уверен, что я питаю к тебе величайшее уважение.

— Благодарю вас, вождь.

— Я говорю серьезно. Я не шучу. Я питаю величайшее уважение к человеку, который стоит на своем и приказывает расстрелять солдата перед лицом целого города, чтобы этот солдат не марал имя всей армии.

— Ну, вождь…

— Нет, нет, нет! Я знаю, что говорю. У нашего народа есть пословица: «Капелька боли портит здоровую голову». Знаешь, когда я был маленьким сорванцом, после драки с ребятами мать натирала мне задницу перцем. В результате, если ровесник меня обижал, прежде чем дать ему сдачи, я вспоминал о перце. Это я и зову дисциплиной.

— Ну, я думаю…

— Ты думаешь верно, майор. Я восхищаюсь твоей речью перед расстрелом солдата. Она была великолепна.

— Благодарю вас, сэр.

— Да.

Он сидит прямо, словно судья, голова вскинута, ноги расставлены широко.

— Я знаю, что говорю. Необходимо вдолбить как солдатам, так и гражданскому населению, что людей следует уважать, что никто не имеет права возвыситься над законом. Думаю, тебе надо попристальнее следить за городом. Не мне напоминать тебе о твоем долге.

— Большое спасибо, вождь.

Я уже начинаю ерзать. Но с утра же обмениваться любезностями.

Он снова прокашливается и вытирает лоб.

— Иначе, знаешь ли, — продолжает он, — люди быстро забудут о войне и чрезвычайном положении. Кроме того, когда люди ведут себя хорошо, им надо напоминать, что ты стоишь на страже их интересов. И необходимо защищать слабых.

— Верно, вождь.

Я начинаю думать, что виски оказывает воздействие на моего достопочтенного гостя.

— Послушай, майор. Что бы ты ни задумал в этом городе, я всегда на твоей стороне. И можешь быть спокоен, моя поддержка — не просто поддержка. Можешь спросить обо мне у всего города. — В подтверждение он сверкает глазами.

— Я знаю, сэр. В этом я убедился.

— Хорошо. Особенно важно то, что ты говорил о слабых и беззащитных. — Он пронзительно вглядывается в меня. — Ты, наверно, не знаешь, но в городе есть одна слабая и беззащитная женщина, которой я стараюсь помочь.

— Неужели! — Я искренне удивлен.

Он кивает. В его взгляде появляется что-то жуткое.

— Три года назад, когда федеральные войска взяли город, одного из горожан увезли в заключение в Идду за сотрудничество с мятежниками.

— Господина Ошевире?

— Верно. Ты о нем знаешь?

— Да.

— Хорошо. Так что ты думаешь про него, майор?

— Дело в том, что лично я с ним незнаком. Его ведь арестовали до того, как я вступил в должность. Так что я вряд ли знаю больше того, что читал в газетах, да еще какие-то слухи.

Он пристально на меня смотрит.

— Послушай, майор, — говорит он тихо, — не давай себя одурачивать слухами. В нашем городе слишком много болтают.

Я киваю, не столько из согласия, сколько из вежливости. Он по-прежнему так глядит на меня, что я начинаю чувствовать, что в его взгляде больше значения, чем в словах, слетающих с языка.

— В общем, о нем и речь. — Он расслабляется в кресле. — Ты, должно быть, знаешь, что его жена и сын в городе?

— Нет. Как раз этого я не слышал. Разумеется, я должен был сообразить, что у местного уроженца здесь остались родные.

— Ну, их не так уж много. — Он качает головой. — Его родители давно умерли. Мало с кем из родных он поддерживает отношения. Одних он разгневал, отказавшись участвовать в давней семейной распре, — он человек очень упрямый. Других он оттолкнул от себя, женившись на мятежнице.

— Как вы сказали, сэр? — Кажется, я ослышался.

— На мятежнице. — Он кивком подтверждает свои слова, в его взгляде по-прежнему что-то жуткое. — Его жена — симба.

— Понятно.

Я опять смотрю на часы.

— О ней я тебе и толкую. Она и ее сын теперь совсем одиноки. Весь город их избегает: одни в ужасе от того, что сделал ее муж, другие от страха, что их заподозрят в сообщничестве. Ее покинули даже друзья. И после каждой воздушной тревоги или партизанской атаки она опасается, что люди придут и выместят злобу на ней и ее сыне. Она целыми днями сидит дома, потому что на улице на нее могут напасть. Можешь себе представить, как ей живется. Она не может ни торговать, чтобы заработать на пропитание, ни пойти на базар, чтобы купить еду. Как-то она мне даже сказала, что боится, что ей продадут отравленное.

— Неужели?

— О да. — Он снова уставился на меня. — Ее родной город пока что не освободили, и уехать ей некуда.

Я растроган. Аллах! Я растроган.

— Что же, тогда, наверно, надо взять ее под охрану.

— О нет, нет, нет! — Он возражает с нажимом. — Ты не должен делать такого, майор. Люди станут тебя бояться: они могут подумать, что ты арестовываешь ни в чем не повинных.

— Но это же не арест, сэр.

— Я знаю. По они не поймут. Я знаю моих людей. Кроме того, времена нелегкие, и люди не доверяют военным, даже когда военные делают что-то для их же блага. В городе страха достаточно. Не следует ухудшать положение. Я уверен, ты меня понимаешь.

Я медленно киваю. В его словах, кажется, есть здравый смысл.

— Кроме того, — продолжает вождь, — я же тебе сказал, я делаю то немногое, что могу, чтобы облегчить их страдания. Мы с Ошевире оба были в резиновом бизнесе, хотя не партнеры, — вот я и решил помочь в беде ближнему. Поэтому я время от времени посылаю ей деньги, еду, одежду, — широкими жестами он показывает размеры подарков, — и все, что необходимо. Раньше я сам ходил в их дом, но теперь перестал. Ты по можешь себе представить, какие люди у нас в городе. Сплетни, сплетни, все время сплетни. Если они приметят, что такой большой человек, как я, часто заходит к женщине, — ну, тогда разговоров хватит на много недель! А у меня ведь собственная семья. Так что теперь все необходимое ей относит мой племянник. А когда я чувствую, что она нуждается в словах поддержки и утешения, я приглашаю ее в дом племянника. Кажется, так оно безопасней.

Опять я киваю.

— Так что, майор, за нее ты не беспокойся, — говорит он. — О ней неплохо заботятся.

— Что же, — говорю я с сомнением в голосе, — раз вы так говорите, сэр, — Я разрываюсь между сознанием долга и почтением к благородному сердцу.

— Все будет в порядке. — В голосе его звучит власть.

Я озадачен и на мгновение ухожу в свои мысли.

— Ладно, майор. — Он поднимает с пола шапку и посох, — Прости, что отнял у тебя столько времени.

— Что вы, сэр! День еще молод.

— Куда это ты собрался?

— Инспекция войск на передовой. Вы знаете, положение до сих пор напряженное.

— Совершенно верно. Но на твоей стороне мое сочувствие, а это совсем не пустяк, если хочешь удержать завоеванное да еще продвинуться вперед. И вот что я тебе скажу. — Со зловещим видом он кладет посох назад, на пол. — Вам, военным, грозят не одни мятежники на передовой, но и предатели здесь, в тылу.

В тусклых белках его глаз мерцает значительность.

— Наверно, вы правы, вождь.

— Ты читал сегодняшние газеты?

— Да. — Я испытываю неловкость. Я не вполне понимаю, к чему он клонит.

— Хорошо. Читал ты передовую?

— Ах, да. Эту, про разбирательство?

— Эту самую. Вот об этой угрозе я и хочу напомнить.

Он гипнотизирует меня, его взгляд требует, чтобы я что-то сказал, повелительный взгляд. Я отвечаю уклончивым взглядом, всего-навсего подтверждаю, что я слушаю и хочу быть любезным.

— Да, сэр. Эти газетчики — большие смутьяны.

— О да, — говорит он с чувством. — Объясни мне, майор. Если говорить по правде, какое им дело до разбирательства? Они ведь подняли визг только из-за того, что военный губернатор сделал маленькое заявление. Должно быть, они решили, что арестованных держат в тюрьме без причины. Если хотите знать мое мнение, то, по-моему, майор, вы, солдаты, в наших краях недостаточно употребляете свою власть. Все думают, что могут безнаказанно болтать что угодно.

— Да, иногда кажется, так оно и есть. — Теперь я сам пристально гляжу на собеседника. Постепенно улыбка сходит с моего лица. — А почему вы это мне говорите?

Кажется, пора занять твердую позицию.

— Слушай, майор, слушай. — Теперь он кладет на пол шапку. — Тебя здесь не было во время оккупации. А я был. Я могу рассказать тебе обо всем, что здесь происходило. — Опять в его тоне угроза. — Я могу рассказать тебе, что вытворяли изменники, те, которые были здесь, в городе. Большинству из них надо благодарить бога за то, что при приближении федеральных войск им удалось бежать с мятежниками. Иначе разгневанные люди, требовавшие возмездия, пролили бы в этом городе много крови. Послушай, — он наклоняется ко мне, — однажды моя жена продавала на базаре свой гарри. Один из этих изменников взял очень много и отказался платить. Когда моя жена стала настаивать, он кликнул симбийского солдата, и солдат сказал, чтобы она замолчала и радовалась, что жива. Как тебе это правится?

Я неопределенно киваю. Я хочу слушать дальше.

— А эти газетчики требуют, чтобы арестованных освободили, ни больше ни меньше. Разве это законно?

— Да, — говорю я. — Я много слышал о том, что здесь происходило… Думаю, это было ужасно.

— Ужасно! — Он плюет на пол. — Ты хочешь сказать, чудовищно!

Он по-прежнему не сводит с меня глаз. По я уже привык. Он откидывается и покачивает головой.

— Нет, майор, ты чересчур добрый. Кажется, ты не понимаешь, что тут они вытворяли. Да ты и не мог видеть всего своими глазами.

— Да, сэр. Я думаю, что понимаю ваши слова. Я ужо говорил, что немало слышал о том, что было во время оккупации штата. Я сам солдат и знаю, на что способны солдаты.

— Ну да. Но их солдаты были чудовища. Чудовища.

Он всматривается в меня.

— И я могу назвать тебе каждого, кто сотрудничал с ними в нашем городе. Я знаю всех. Большинство бежали с мятежниками, когда почуяли, что их ждет. Здесь застряло лишь несколько неудачников.

Я продолжаю кивать, он продолжает меня гипнотизировать.

— Например, Ошевире — из тех, что сейчас в Идду.

— Да. — Мне становится интересно.

— Гм… — Он умолкает. — Я не хочу ничего говорить. Знал бы ты, что он тут делал!

— Что же он делал?

— Майор, я по хочу ничего говорить. Но он был из самых главных друзей мятежников. Как он с ними братался, какие у них были тайные сборища, как он… Гм, знаешь, майор, я не хочу ничего говорить.

Теперь уже я упорно гляжу на него, а он избегает моего взгляда. Очевидно, ему здорово не по себе, он все время сжимает и разжимает кулаки и с трудом ухитряется не сказать того, что хочет сказать.

— Это интересно. — Я подбиваю его на рассказ.

— Ты знаешь про разбирательство в Идду? — Я киваю. — Надеюсь, после него они перейдут к настоящему следствию. И я думаю, им надо бы задать еще много вопросов, собрать все данные и… я не хочу ничего говорить. Но скажи, майор, разве ты не помогаешь им установить правду?

— Гм, нет, сэр. — Я не знаю, что отвечать, ибо не понимаю, чего он хочет.

— Ты хочешь сказать, что, если бы комиссия попросила тебя как командира войск в городе, но сути дела командира всего города — почти, — если бы комиссия попросила тебя сообщить ей дополнительные данные, ты бы ей ничего не сказал?

— О чем, сэр?

— Например, о том, как некоторые из арестованных сотрудничали с мятежниками — новые данные.

— Но, сэр, я ничего не знаю. — Разговор начинает меня забавлять.

— Да, но ты мог бы задать кое-какие вопросы, и я убежден, не все в городе отказались бы отвечать.

— Но комиссия меня не просит. И вообще это не мое дело. Я солдат, мой долг воевать, отстаивать мой участок фронта. Я не имею никакого отношения к разбирательству. Они знают, что я только солдат.

Он качает головой, и мне кажется, что на его лице разочарование.

— И все же я думаю, газетчики заблуждаются, — говорит он. — Уверен, что этих людей нельзя выпускать, пока вся правда об их поступках не выйдет наружу.

— Согласен, сэр, — уступаю я. Он так огорчен, что я должен с ним согласиться.

— Ладно, майор, — Он снова берет в руки шайку и посох и поднимается. — Не буду тебя задерживать. День быстро стареет, а у нас еще столько дел.

Он берет стакан и допивает виски.

— Большое спасибо за посещение, вождь, — говорю я, тоже вставая. — Надеюсь, мы скоро увидимся.

— Да-да. Очень скоро, майор, очень скоро.

Он важно и неторопливо выходит из дома. Я следую за ним на почтительном расстоянии.

— Думаю, что попозже я к вам заеду, — говорю я. — Тогда мы сможем поговорить обо всем. К сожалению, сегодня утром я немного спешу.

— Что ты, что ты, что ты! Не беспокойся. Заезжай, когда освободишься. Такое время, что есть о чем поговорить.

— Совершенно верно, вождь.

— Ладно. До свидания, майор.

— До свидания, вождь.

Он вытягивает велосипед из стойки и поднимает педаль. Я стою поодаль как хозяин, провожающий гостя, Он вешает посох на руль и заносит над рамой правую ногу, однако халат цепляется за багажник. Он шипит, бранится, ставит ногу на землю и подбирает полы. Мне послышалось, он сказал: «Только посмей» — или что-то вроде того. Точно не помню. Итак, он снова твердой рукой устанавливает велосипед, заносит ногу, садится на седло и трогается.

— До свидания, вождь, — кричу я вслед.

Он не откликается. Только машет рукой и уезжает. И на велосипеде он сидит величественно, как человек, у которого нешуточное богатство. Снова он трезвонит без умолку на свободной дороге и у ворот, где часовые уже почтительно подняли перед ним бамбуковый шлагбаум. Аллах, этот человек — нечто!

Я возвращаюсь к себе. Сажусь за стол — такой разговор надо обдумать. Возможно, за ним ничего не скрывается. Я уверен, что вождь — порядочный человек. Конечно, когда у человека много накапливается на душе, ему иногда надо дать выход чувствам. Если это порядочный человек, как вождь Тодже, подобное излияние не умаляет его достоинства и величия.

И все же меня не покидает ощущение, что я сильно рискую. Что, если за этим что-то скрывается? Я постарался продумать весь утренний разговор с вождем. Эта несчастная женщина не выходит у меня из головы. Может ли вождь испытывать к ней добрые чувства, если он с такой злобой говорит о деятельности ее мужа во время оккупации и даже одобряет его арест? Как яростно он осуждал его предательство! Может быть, это лишь справедливо. Но почему он возражал против того, чтобы я взял ее под охрану, — если бы он действительно заботился о ее безопасности, он не придумал бы для нее лучшей защиты от горожан, жаждущих мести.

Поэтому я принимаю решение. Я готов должным образом оказывать вождю уважение, но не больше того. Уважение уважением — но на мне лежит обязанность защитить жену Ошевире и установления федеральных властей. У этой женщины такое же право свободно жить в городе, как и у всех остальных горожан, и я никому не позволю лишить ее этого права. Если она погибнет, позор надет на меня.

Я зову денщика. Он тотчас является и становится смирно.

— Вольно, Домбрае, — говорю я.

— Слушаюсь, сэр. — Он становится вольно.

— Скажи, откуда родом капрал Акпотерабо?

Он глядит в потолок и пытается вспомнить.

— Он не местный? — спрашиваю я.

— Не думаю, сэр. — Он неуверенно качает головой.

— Ладно, ты знаешь кого-нибудь из наших солдат, кто родом из этого города?

— Да, сэр.

— Кто?

— Рядовой Окумагба, сэр. Из роты «Б».

— Из моей собственной роты?. Прекрасно. Сейчас же пришли его ко мне.

— Слушаюсь, сэр. — Он отдает честь и убегает. Что-то надо немедленно предпринять. Иначе совесть меня замучит.

Денщик возвращается с Окумагбой, тот вытягивается, лицо его злей, чем у дьявола.

— Ты свободен, Домбрае.

— Слушаюсь, сэр!

Я поворачиваюсь к Окумагбе:

— Вольно.

Он становится вольно.

— Ты родом из этого города?

— Да, сэр. — Он отвечает с готовностью и гордо улыбается.

— Прекрасно, — говорю я, потирая пальцем пос. — Ты знаешь человека по имени Ошевире — того, который сейчас под арестом в Идду?

Лицо его тотчас хмурится.

— Да, сэр. — Он отвечает сквозь зубы.

Я гляжу на него в упор:

— Что ты о нем знаешь?

Он откашливается и глядит под ноги.

— Он поддерживал мятежников, сэр.

— Это верно?

— Да, сэр.

— А откуда ты это знаешь?

— Все в нашем городе знают, сэр. — Он переминается с ноги на ногу.

— Я это слышал. Мне интересно, откуда люди об этом знают?

Он глотает раз или два и продолжает переминаться.

— Мятежники… они всегда были в его доме, сэр… и… и он был всегда с ними. Он их поддерживал, сэр. Он их сторонник.

— Понятно, — говорю я, помолчав.

Ему здорово не по себе. У меня нет желания его мучить. Он имеет право на предубеждения, да в них он здесь и не одинок.

— Гм… Ты знаешь его жену?

— Да, сэр.

— Я слышал, она одинока. Как по-твоему, может кто-нибудь в городе причинить ей зло?

Он смотрит под ноги. Брови его снова хмурятся.

— Не знаю, сэр. Не могу сказать, сэр. Ничего не известно, сэр. Может быть, да, может быть, нет. Не могу сказать, сэр. Она ведь мятежница, и… не могу знать, сэр.

Я вздыхаю. Картина слишком ясна. Надо что-то предпринимать.

— Окумагба!

— Сэр, — он становится смирно.

— Приказываю тебе охранять эту женщину.

— Сэр?

— Я сказал, что приказываю тебе охранять госпожу Ошевире. — Я повышаю голос и гляжу на него в упор.

— Слушаюсь, сэр.

— Где она живет?

— В своем доме, сэр.

— Я знаю. Где ее дом?

— В самом центре, сэр. Близко от городского совета.

— Как близко?

— Ну… шагах в пятидесяти, сэр.

— Ее дом видно от городского совета — или там между ними другие дома?

— Видно, сэр.

— Прекрасно. Слушай внимательно. — Он весь внимание. — Все хорошенько запомни — это твой наряд отныне до тех пор, пока я не отменю. В шесть утра каждый день ты с заряженным автоматом занимаешь пост у городского совета — так, чтобы тебе хорошо было видно дом Ошевире. Ты будешь делать вид, что охраняешь совет, и так ответишь, если кто-то тебя спросит. Но со своего поста ты должен пристально наблюдать за домом госпожи Ошевире. Веди себя так, чтобы она ничего не подозревала, иначе она может испугаться, что к ней приставлен солдат. Но наблюдай за домом очень внимательно. Не беспокой ничем ни ее, ни ее сына. И не допрашивай никого, кто направляется к ее дому. Я слыхал, к ней никто не ходит, но иногда ты будешь видеть вождя Тодже или его племянника. Ты знаешь вождя Тодже?

— Да, сэр.

— А его племянника?

— Кажется, знаю, сэр. Он калека, однорукий. Работает у вождя, сэр.

— Как его имя?

— Одибо, сэр.

— Прекрасно. Никому из них не препятствуй. Кажется, они стараются ей помочь. Тебе все ясно?

— Да, сэр.

— Прекрасно. Ты должен быть на посту с шести утра до двадцати четырех ноль-ноль. Завтрак, обед и ужин тебе доставят в положенное время. Если после девятнадцати тридцати, с наступлением комендантского часа, кто-то появится у ее дома, доставь сюда. Угрожай применить оружие. Но стреляй, только если задержанный станет сопротивляться. И как я сказал, никто не должен знать настоящую цель твоего наряда. Все понятно?

— Да, сэр!

— Прекрасно. И помни: то, что случится с этой женщиной, случится с тобой. Ясно?

— Да, сэр!

— Можешь идти.

— Слушаюсь, сэр! — Он торопливо отдает честь и уходит.

Итак, дело сделано. Я уверен, что поступил правильно — по крайней мере попытался сделать, что мог. Нельзя угодить всем, но надо пытаться делать все, что возможно. К вождю Тодже я сохраняю уважение по-прежнему. Но эта женщина для меня не просто жена арестованного. Она — некий показатель правопорядка в городе. Кроме того, я имел достаточно неприятностей, и с меня хватит. Разумеется, преобладающее значение имеют мои обязанности военачальника, а все остальное — второстепенно. Но я не позволю, чтобы люди — каково бы ни было их влияние в городе — делали меня орудием своих предрассудков. Если бы я не принял того решения, которое принял в конце концов, все могли бы подумать, что могут делать все, что им заблагорассудится, лишь потому, что я веду себя так, словно жизнь течет по нормальному руслу. Аллах, помоги!

Одибо

Что толку в твоей неуклюжей туше, — сказал он, — если ты сам не можешь себе помочь? У тебя нет ума. Нет чувств. Ничего нет. Ничего, кроме твоей здоровенной туши. А она никому не нужна. Не нужна даже тебе самому. Ни на что не годна…

Я знаю, что стою немного. Может быть, ничего. Я знаю, что не могу помочь ни себе, ни другим. Я не умею думать, не умею ничего делать. Разве в этом я виноват? У меня только одна рука. А что человек может делать одной рукой? Говорят, что это несчастье мне передалось от одного давно умершего предка. Не знаю. Все время, пока я рос, я видел, что на место левой руки у меня культя. И дело даже не в том, отчего вместо двух рук, как у всех, у меня одна, — очень может быть, что судьба не только лишила меня руки, но и помутила мой ум.

Не знаю. Может быть, никогда не узнаю. Может быть, мне не суждено знать. Я только хотел бы, чтобы Тодже поменьше глумился над моей бедой. Я согласен когда угодно сопровождать грузовики в Идду и привозить еду для солдат. Когда был мир, я работал на его резиновых плантациях. Потом началась война, и мы перестали делать резину. Я был доволен и счастлив. Я не жаловался. Я и теперь не жалуюсь. Мне не трудно ездить с грузовиками в Идду за едой для солдат.

Но все изменилось. С тех пор, как Тодже связался с женой Ошевире. Обзывает меня при ней. Говорит, что от меня никакого толку, так, чтобы я слышал. Тычет в мою культю и говорит: кому нужен такой однорукий? Что я обуза, что без него я давно бы умер, потому что не могу постоять за себя. Неприлично срамить меня при посторонних, особенно при женщине. Я сам знаю, что толку от меня мало, но надо же мне иметь хоть какую-то гордость. Незачем унижать меня. Может быть, я когда-нибудь чего-то добьюсь и стану на ноги. Тогда мне не надо будет оскорблять его зрение. И ему не придется срамить меня, особенно в присутствии женщины.

А пока я, как повелось, иду к ней. Мне невыносимо ходить к ней. Ибо каждый раз, когда я вижу ее, я вспоминаю, что Тодже всегда говорит мне в ее присутствии. Не знаю, зачем он делает это. Мне горько каждый раз, когда я вижу ее. Быть может, когда-нибудь она тоже скажет мне, что от меня никакого толку, что я гожусь только на то, чтобы носить ей еду и одежду и звать ее к Тодже в мой дом.

Эта история мне неприятна. Я знаю, выбора у меня нет. Я не могу отказаться от этих странных поручений, ибо одно слово — и Тодже отнимет у меня все, что мне перепадает от его щедрот: еду, старую одежду, саму славу, что я нахожусь на службе у Тодже и под его началом. Но ох как неприятна мне эта история! Раньше я приглашал женщину и уходил, пока Тодже принимал в моем доме ее и ее сына Огеново. Теперь она приходит одна. Ибо Тодже сказал, что я должен быть в ее доме и присматривать за ее сыном, пока он принимает ее одну в моем доме. Мне это неприятно. Но что я могу поделать!

И все-таки говоря по правде, что он там делает с ней, наедине, в моем доме? Точно не помню, по, кажется, Тодже незачем было часто ходить к Ошевире, пока тот был на свободе, пока солдаты не пришли и не увезли его. А теперь Тодже приказывает мне носить много оды и одежды жене Ошевире в ее дом. Это очень странно: тайные встречи с чужой женой в моей лачуге, куда неприлично звать достойных людей.

Все это мне неприятно. И мне неприятна сама женщина. Я не понимаю, что они там друг с другом делают. Должно быть, мне не дано понять. Но пока эта женщина рядом со мной, я знаю, что не перестану быть целью его насмешек. И быть может, когда-нибудь она тоже начнет надо мной смеяться. Женщины все такие. И поэтому, сколько живу, я сторонюсь их. Мне достаточно плохо с мужчинами. А женщины… я бы убил себя.

Иногда мне спится великие сны. Мне спится, что я полноценный человек, у меня есть все, включая две большие здоровые руки. Я управляю всем городом и твердо сижу на горе несметных богатств, и мой дом вымощен золотом. Я просыпаюсь и проклинаю бога за такой тяжелый, мучительный сон. Ибо я знаю, что даже крохотной крупице этого дикого сна не дано сделаться явью. Я даже не смею мечтать об этом. Но когда я даю волю своим мыслям, мне часто приходит в голову то, что мой покойный отец сказал мне давным-давно: Бог не бросает дело на середине…

День медленно подходит к концу. Молюсь только, чтобы они поскорее закончили то, зачем я опять зову эту женщину. И чтобы скорее пришел комендантский час, и я снова бы стал хозяином моей жалкой лачуги. Мне неприятна эта история. Но что я могу поделать?!

Аку

Я все принимаю за добрые намерения. Как иначе назвать то, что человек приходит к тебе с едой, когда голод грозит жизни твоей и твоего сына, приносит тебе одежду, когда у тебя нет ни денег, ни свободы, чтобы избавиться от обносков, вселяет в тебя бодрость, разгоняет тоску одиночества и облегчает бремя тяжелых мыслей!

И все же я знаю, я вижу, что час настает. Больше я не в силах себя обманывать. Я еще молодая женщина. Кожа у меня гладкая, груди тугие, и только один ребенок вышел из моего чрева. Поэтому, говоря по правде, я допускаю, что мужчина может меня желать. Но пока Тодже не положит на меня руку, пока дыхание его страсти не обожжет мое тело, я буду из последних сил сомневаться и не видеть в его поступках ничего, кроме добрых намерений.

Я была дома. Огеново прыгал во дворе через жердочку и разбил голень. Я промыла болячку и стала втирать в нее пальмовое масло. И тут я увидела, что к нашему дому идет Одибо. На лице его, как всегда, мрачное, недовольное выражение, чем ближе, тем ниже он опускает голову и тем больше ноги его заплетаются. Кажется, он идет сюда против воли. Если бы я не знала его, то сказала бы, что лицо у него такое из-за кричащего зноя полудня. Но мне все равно. Если я предоставлена на их милость — а я знаю, что так и есть, — тогда я должна примиряться с любыми их настроениями. Собаке какая разница, бросают ей мясо наземь или дают на чистой тарелке?

— Надеюсь, ничего не случилось? — спрашиваю я.

Ибо он уже вошел в дом, но не взглянул на меня, но пожелал доброго дня и нервно рыщет глазами, точно собака, выискивающая блох.

Нога Огеново лежит на моем колене, моя правая рука в пальмовом масле прикрывает болячку. Одибо переминается с ноги на ногу, потом за моей спиной упирается в степу плечом без руки. Он глядит в дверь мимо меня и моего сына, как всегда, жалкий и недовольный. Я вздыхаю и продолжаю втирать масло в болячку. Наконец я не выдерживаю.

— В чем дело? — Мне не нравится это молчание и человек, зловеще возвышающийся надо мной и моим сыном. — Вы мне что-то должны сказать?

— Он сказал, приходите.

Я поднимаю глаза.

— Сейчас?

— Угу.

Я вздыхаю и снимаю с колена ногу Огеново. Я слышу, как человек за моей спиной садится на пол.

— Наверно, я должна запереть дом и взять Огеново с собой? — говорю я.

— Он сказал, чтобы я остался здесь с мальчиком.

Он по-прежнему не глядит на меня или, может, изредка бросает взгляды украдкой, ибо я почти ощущаю прикосновение его глаз. Мне становится стыдно. Солнце уходит, но свет дня еще очень ярок, и, конечно, еще не пришла пора людям садиться за ужин. Я могу выбрать одно из двух или трех. Если я собираюсь откликнуться на срочное приглашение Тодже, я должна идти немедля и поручить Одибо накормить моего сына, когда придет время ужина. Но я не могу оставлять сына на попечение этого человека, я не знаю, какой едой он его накормит. Поэтому мне придется отложить ужин до возвращения от Тодже. Но к тому времени он будет слишком голодным…

Я гляжу, что у нас есть на кухне. Ничего приготовленного, что мой мальчик мог бы съесть в положенный час. Поэтому я решаюсь. Все время, что готовлю сыну еду, я чувствую на спине обжигающий взгляд безумца. Пусть. Я согласна им подчиниться, я вижу, что теперь у меня нет выхода. Если они перестанут нам помогать — по любой причине, — нам останется только сидеть и ждать голодной смерти. Выйти к разъяренной толпе на базар или протянуть ноги от голода дома — одно и то же…

Суп мы доели — я могу быстро состряпать эбу, чтобы у Огеново был настоящий ужин. К счастью, на полке над очагом осталось немного сушеной рыбы. Я отламываю от нее приличный кусок. Это — как божий дар. Ибо, если бы мне пришлось варить все от начала до конца, могло бы пройти столько времени, что у меня появилось бы две опасности — неудовольствие моего нового господина и покровителя и приближение комендантского часа. Поэтому я спешно кладу рыбу на стол, бросаю в тарелку две полные пригоршни гарри и заливаю водой. Затем я сливаю всплывающий сор, добавляю воды и бросаю в гарри щепотку соли. В мгновение ока мой мальчик сидит за наскоро приготовленным ужином, а я в это время торопливо моюсь в тазу.

Я возвращаюсь в комнату, когда Огеново закончил ужин. Моя торопливость говорит ему, что я собираюсь уйти из дома. Он глядит на меня, затем на Одибо, сидящего на полу, который с тех пор не сказал ни слова. Собираясь, я бегаю из комнаты в комнату. Огеново следует за мной по пятам. Он оставил тарелки на полу.

— Ты забыл, что тарелки надо отнести на кухню? — говорю я.

Он поднимает и уносит их, чтобы они не мешали мне видеть его вопрошающий взгляд.

— Мама, — говорит он наконец.

— Что?

— Куда ты?

— По делу. И перестань ходить за мной, как полицейский, слышишь?

Он останавливается. Одного взгляда на усевшегося Одибо ему достаточно, чтобы понять, что я действительно ухожу из дома. Он сам опускается на пол, на лице уныние. Я так уходила и раньше, он знает, что ничем не остановит меня. Даже слезами.

Вскоре я одета и готова. Я бросаю последний взгляд на сына — клянусь, я осталась бы, если бы могла. Ужасно быть на милости посторонних людей, рабой принуждения, против которого не можешь бороться. Мальчик — единственная причина, по которой я еще сопротивляюсь. Может быть, не единственная. Ибо мне следовало бы остаться дома, чтобы доказать, что я верю в своего мужа, что, даже если они с ним сделают что-то ужасное, долг жены — вынести все до конца. Но и мальчик — достаточная причина. В нем я всегда вижу перед собой моего мужа, в нем всегда напоминание о моем долге любить и оберегать память о том, кому я обязана всем. Я подхожу к нему и глажу по голове, едва сдерживая слезы отчаяния.

— Я скоро вернусь, сынок, — хочу я его утешить.

— Почему ты меня не берешь с собой?

— С тобой здесь побудет Одибо. — Ответ мой жалок. — Так что ничего не бойся, понял?

Он неуверенно глядит на Одибо, кивает и крутит полу рубашки, губы надуты.

Я смотрю на Одибо. Я знаю, что вряд ли могу рассчитывать на добрую волю того, кто вошел в мои дом и не поздоровался — даже не взглянул на меня, — как будто он пришел получить долг. Но я убеждена: если Тодже прислал его покараулить моего сына, пока меня нет дома, он выполнит приказ Тодже. Это я понимаю. Под кажущейся враждебностью в этом человеке — нерассуждающая покорность собаки. Или, может, виной всему однорукость. Ибо, когда он уселся на пол, я заметила, как он пытается скрыть уродство, как бросает опасливые взгляды, словно думает, что все обязаны глазеть на его культю.

— Пожалуйста, присмотрите за Огеново, — говорю я. — Чтобы он не убежал из дому.

Он ерзает, мычит и кивает в ответ — как всегда, не глядя. Если бы было мирное время, — думаю я. Я знаю, что могла бы ни о чем не просить. Я уверена в этом. Но если я нахожусь лицом к лицу с возможным убийцей моего сына, я по крайней мере имею право на ответное слово. Если бы было мирное время…

По дороге я слышу вечернего петуха и понимаю, что до комендантского часа времени мало. Никто со мной не здоровается. Я ни с кем не здороваюсь. К этому я привыкла. За то, что я до сих пор жива, я должна быть благодарна майору. Если бы он в открытую не объявил, что будет защищать жизнь и свободу передвижения таких, как я, как могла бы я идти по улице, когда вечерний петух призывает к покою, а я на каждом шагу встречаю злобные лица людей, которые не только делают вид, что меня не замечают, по даже желали бы, чтобы я сгинула, — как я могла бы идти на свидание с добротой, которой я не могу сказать: нет!

А еще спасибо комендантскому часу. Без него могло бы произойти что угодно. Они бы могли схватить моего сына и меня в полночь и без шума прикончить. Или могли бы тайно поджечь наш дом. Или сейчас, когда смертоносные орудия войны валяются в джунглях и на тропинках, как обыкновенные камни, они могли бы бросить одну такую штучку в окно и разнести на части меня и моего сына. Но слава богу, они сами берегут свои жизни и не переступят своих порогов, когда военный приказ запрещает хождение после половины восьмого. Кроме того, сейчас через дорогу от нас, у городского совета, поставлен солдат, он там весь день и, наверно, всю ночь. Если бы что-то нам угрожало, мой отчаянный крик призвал бы его на помощь, хотя его долг — сражаться с мятежниками, а не защищать жизнь мятежницы.

Я подхожу к дому Одибо и понимаю, что Тодже уже там. Его велосипед стоит у дерева перед входом. Дверь приоткрыта. Я подхожу и тихонько стучусь. Ответа не слышно. Я озираюсь. Никого из взрослых поблизости нет. Только голая маленькая девочка какает в углу двора. Она так упорно глядит на меня, что во мне просыпается чувство вины: то ли потому, что я мешаю ее уединению, то ли потому, что торчу у чужого порога и озираюсь, как осмотрительный вор.

Я отворачиваюсь и осторожно открываю дверь. На постели справа лежит мой большой благодетель. Я не могу поверить своим глазам. Большой старый щеголь, разодетый и величественно уснувший! Волосы торжественно напомажены и тщательно расчесаны на пробор от виска до плеши. На лице — пудра, на шее — щедрый слой талька, тонкие кольца пота подчеркивают морщины. Его рубаха без ворота, с длинными рукавами — безукоризненно белая и для спящего человека чересчур аккуратно расправлена на коленях. Его халат — восемь ярдов жоржета в ярко-красную клетку — тоже свисает чересчур аккуратными складками. На его ногах — до блеска вычищенные черные ботинки на толстой подошве. Одна нога покоится на полу, другая, правая, во всю длину лежит на краю постели. Из-под халата виднеется толстая волосатая ляжка. Стыдно признаться, но неожиданное столкновение с приметами мужественности пробудило во мне женщину, столько времени продремавшую в страхе и пренебрежении. Я быстро отвожу глаза, но успеваю заметить блестящий белый платок у его правой руки на постели. Постель, простая бамбуковая кушетка, которую я видела в прошлый раз, преобразилась в нечто роскошное. Бесконечные складки полосатого синего покрывала и две подушки. Великолепие, полная противоположность всему остальному в доме.

Все это время он крепко и с храпом спит. Он не знает, что я здесь. Но у меня мало времени, и я должна сообщить ему, что пришла.

— Простите, что заставила себя ждать, — говорю я.

— А? Что? — Старик ворочается, трет рукой зевающий рот и моргает глазами, стараясь проснуться. — Прости. Что ты сказала?

— Я прошу прощения, что заставила себя ждать так долго.

— Нет, нет, ничего. Я чуть-чуть…

— Мигво. — Я преклоняю колени.

— Брендо, — отвечает он. — Я тебя ждал и надумал немного соснуть. У меня был очень тяжелый день.

Садись. — Он указывает на постель рядом с собой.

Я делаю вид, что не замечаю указания, и иду к скамеечке у окна. Он меня окликает.

— Нет, садись сюда.

— Благодарю вас, сэр. Мне и здесь хорошо. — Я улыбаюсь, чтобы предупредить его возможное недовольство.

— Нет, нет. Садись сюда. — Усталой улыбкой он старается скрыть раздражение. — Здесь будет удобней. Иди сюда.

Я колеблюсь, ибо сомнение во мне растет, хотя о чем говорить — я взрослая женщина и знаю уловки мужчин. Но тут у меня мелькает мысль: Что я теряю, если послушаюсь? Что я не потеряю, если не послушаюсь? — и я позволяю благоразумию взять верх над измученной совестью.

Итак, я подхожу к нему и сажусь, куда он указывает, рядом с ним. Бамбуковая кушетка скрипит под тяжестью наших тел. Тодже подвигается ближе, кажется, он презирает бедность дома, в котором мы с ним встречаемся. Между нами еще сохраняется некоторое расстояние, но — боже! — я чувствую всем существом, что рядом мужчина. Причиной тому, наверно, не его тяжкое дыхание, не запах духов, которые он, надо думать, щедрой рукой проливал на свою особу. Скорее всего, я просто ошеломлена необычной и непростой встречей с человеком, чью власть мне приходится признавать даже на расстоянии. Все это я теперь чувствую. В конце концов, я взрослая женщина и не думаю, что теперешнее мое положение уже лишило меня рассудка. Посмотрим, что я могу позволить и чему осторожно сопротивляться, не теряя ни чувства стыда, ни его благорасположения. Я готова вверяться сомнению, пока не нарушилось хрупкое равновесие. Все возможности надо обдумать. Что я на этом теряю? Если мое неблагоразумие погубит меня и моего сына, надо мной будет смеяться тот же мир, который обзовет меня разнузданной шлюхой, если я уступлю доводам благоразумия. В любом случае я могу потерять все.

Он кладет голову на подушку. С беспокойством я жду, что будет дальше. Хрупкое равновесие, кажется, под угрозой; если он забудется, я готова кричать, бежать вон. Я слышу его дыхание. В комнате очень тихо, почти пугающе тихо — так что, когда геккон хлопает хвостиком по потолку, я вздрагиваю от страха. Да, я слышу старческое дыхание, оно доносится такими удушливыми порывами, словно на меня дышит не человек, а аллигатор. Он не шевелится, но я настороже.

— Как твой сын, здоров? — Он придвигается к моему плечу — дыханием и телом.

— Здоров, — говорю я. — Он разбил ногу, я натирала ее пальмовым маслом, но тут…

— Как это разбил ногу, где?

— Он прыгал во дворе через жердочку — вы знаете, какие дети непослушные. Я ему всегда говорила, что он упадет и разобьется. Но он не слушался. Вот и разбил йогу. И он мне ничего не сказал, пока не появилась болячка и он не смог больше терпеть. Честное слово, я от него устала.

— О, не волнуйся. Маленькие дети. Они всегда играют и никогда не берегутся.

Я сердито шиплю.

Он подвигается все ближе и кладет руку мне на колени. Я, естественно, вздрагиваю. Но не говорю ни слова. По моей реакции on должен понять, что я колеблюсь между согласием против воли и молчаливым отказом. И я замечаю, что он сам в себе далеко не уверен.

— Как твой сын, то есть как твои дела? Ты здорова? — Он снимает руку с колен и кладет мне на плечи.

— Да. — Я отвечаю как можно суше, чтобы произвести должное впечатление. — Пока я жива. Могу ли я в паше время ждать большего?

— Ты ни о чем не беспокойся. Все будет прекрасно.

— Мне только и остается, что надеяться и молиться. Что бы со мной теперь ни случилось, мне остается принять это как должное.

— Ничего не случится. Предоставь это мне.

— Но мой муж под арестом уже три года, и я о нем ничего не знаю.

— Ничего они с ним не сделают — или я больше не Тодже.

— Да, но у них автоматы.

— Я знаю. Но они еще слушают таких людей, как я.

— Все в руках божьих.

— Не беспокойся. Я не ослабляю усилий. Ты знаешь, что я сейчас предпринял?

— Что? — Я поднимаю глаза.

— Я связался с некоторыми армейскими офицерами. Они меня уверяют, что против него нет никаких улик и власти не выпускают его только потому, что их раздражают нападения самолетов и партизан на наш город. Иначе, — он поднимает руку и вновь кладет мне на колени, — твой муж пришел бы домой очень скоро.

— О боже. — Я качаю головой, в моем сердце опять привычная схватка между надеждой и страхом. В эту минуту мне не кажется чересчур важным, что чужая рука все увереннее лежит на моих коленях.

Ему тоже не по себе. Я это чувствую. Но я знаю, что говорить, что делать. Я бы очень хотела отвлечь его внимание от себя, но не вижу, как к этому подступиться. Поведение этого человека меня весьма удивляет. Его рука по-прежнему на моих коленях. Он начинает гладить меня по бедру, я поднимаю глаза и ловлю на его лице неестественную улыбку — как будто ему не хочется улыбаться и он заставляет себя. Да, капли пота выступили у него на носу и на лбу. Не знаю, как это получается, слова сами слетают с моих губ.

— Прошу вас, — говорю я. — Прошу вас, не надо.

— Почему?

Что на это ответить?

— Гм… Почему? — повторяет он, его рука забирается все дальше.

— Прошу вас.

— Ну-ну. — Как и мой, его голос дрожит, — Почему ты не хочешь? Почему?

— Вы знаете, каково мне. На сердце неспокойно.

— Я знаю, — говорит он. — Но нельзя же всю жизнь тревожиться.

— Прошу вас. Подумайте, что…

Слова опять сами слетают с губ. Я не обдумываю, что говорю, и у меня нет слов договорить до конца.

— Гм… не надо… тебе… не надо всю жизнь тосковать. Надо немного отвлечься.

— Прошу вас, — молю я снова.

Но он меня не отпускает. Наоборот. Он зашел много дальше, чем допустимо. Ибо я уже чувствую, что медленно уступаю. Мне стыдно признаться, но желание скопилось во мне, как гной в язве. Как бы я ни старалась противостоять грубым поползновениям этого человека, я знаю: легчайшего прикосновения достаточно, чтобы пробудить во мне сдерживаемое чувство. А он не теряет времени даром и старается сполна воспользоваться моей беззащитностью, укладывает меня рядом с собой и шарит по мне незрячими пальцами ребенка, разворачивающего драгоценный подарок. Боже, до чего податливы женщины…

Неожиданно что-то меня поражает. Я раскрываю глаза и смотрю ему в лицо. Он истекает потом, за полуоткрытыми губами зубы стиснуты и выбивают дробь; дыхание его тяжело, как у животного, и глаза закрыты от дикой животной страсти или от страшного напряжения. И тут он резко отпускает меня. Он трясет головой, шипит, приподнимается на обеих руках. Я гляжу на него с испуганным изумлением, а он все трясет и трясет головой и шипит. Он бессильно садится на край постели, тяжело дышит, на его лице смятение, очевидно, что-то заставило его отказаться от своих посягательств.

— Я, должно быть, устал, — говорит он, отирая лицо и шею трясущимися руками. — У меня был такой трудный день.

— Я понимаю. — В таких обстоятельствах я обязана выразить ему сочувствие.

— Да. И потом — этот разговор о твоем муже… Не надо тебе было о нем вспоминать. Это меня отвлекло. — Он глотнул. — И все же, — он вздыхает и вновь отирает лицо и шею, — я думаю, это скорей от усталости. Я чересчур устал. Когда мужчина устал, он не должен… но должен пытаться, совсем не должен — особенно такой занятой человек, как я.

— Да. Вы, я уверена, правы.

Я начинаю приводить себя в порядок. Медленно сажусь, расправляю ткань на коленях. Он нисколько не против. Кажется, он меня не замечает.

И я начинаю себя ненавидеть. Я гляжу на себя, и во мне поднимается ярость. Смотри, какая ты дура! Что бы ты потеряла, если бы сказала этому человеку: «нет»? Он совсем не дурак и должен хорошо понимать, — что, если женщина не желает иметь дела с мужчиной, следует уважать ее честь, не говоря уже о гордости. Приходи ко мне туда-то и туда-то — и ты приходишь. Ложись — и ты ложишься с ним на постель. Ты подчиняешься, как больной врачу, без споров. И все это время ты не делаешь ничего, что можно назвать сопротивлением. Тебе не хватает смелости сказать ему пряма в лицо, что то, что он делает, дурно и несправедливо. И не можешь спросить его, как бы он себя чувствовал, если бы просидел три года в тюрьме и, вернувшись, узнал, что все это время его жена продавала себя кому-то за еду и одежду. Боже, как я себя ненавижу! Он вываливает меня в грязи, как ребенок — лепешку, и затем бросает на постели растревоженную неутоленным желанием, на полдороге, как вытащенную наполовину улитку, другая половина которой страдает в раковине. Я ненавижу весь мир и больше всего — себя…

Я шиплю, мотаю головой, и слезинка скатывается по щеке. Я поднимаю глаза и вдруг замечаю: темнеет. Уже запели цикады, и в воздухе запахи ужина от соседских печей.

— Я ухожу. — Я поднимаюсь с постели. — Мне пора.

— Ах, да. — Он спохватывается и тяжело вздыхает. — Иди. Встретимся в другой раз. Я за тобой пошлю, — Он сует руки в карманы халата, достает кошелек и протягивает мне деньги. — Возьми. — Он не глядит мне в глаза. — Ты на них ничего не купишь, по все равно пригодятся.

— Мигво, — говорю я задушенным голосом и преклоняю колени.

— Ничего, ничего. Это пустяки.

Он открывает передо мной дверь — ему явно не терпится выпроводить меня. А я не могу больше видеть его лицо.

— Спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи. — Он захлопывает за мной дверь.

На миг я задерживаюсь на пороге и осматриваю себя, нет ли на мне следов моего позора. Я делаю шаг вперед. Инстинктивно я гляжу в угол двора, где какала маленькая девочка. Ее уже нет. Зато какая-то старуха пытается затащить в ворота упрямящуюся козу. Она занята своим делом, и я, незамеченная, выхожу на улицу и быстро шагаю домой.

Мне трудно бороться с чувством стыда, к нему примешивается чувство страха, ибо на улице я одна, без защиты. По дороге я вглядываюсь в лица встречных. Быть может, теперь их злоба улеглась? Замечают они мой позор? Уже смеркается. Поток людей превратился в прерывистую струю, а на середине улицы грохочут военные грузовики.

Я подхожу к моему дому — дверь закрыта. Внутри ни света, ни звука. Я останавливаюсь как вкопанная. Мысли, одна страшнее другой, ударяют мне в голову.

К счастью, окно открыто, к счастью, достаточно светло, я могу увидеть, что там произошло. Я заглядываю в дом — о радость! Мое сердце подпрыгивает и становится на свое место. Они в комнате, оба спят. Я обхожу угол и открываю дверь. На кухне я зажигаю керосиновую лампу и вношу ее в комнату. Они не шевелятся, и у меня есть время посмотреть хорошенько на это странное братство. Я бесконечно растрогана. Моего сына нежно прижал к себе человек, во враждебности которого я была так уверена.

А какой он красивый мужчина! В беспечном сне обнажилась культя, которую он нервно старался скрыть, когда вошел в дом. Но его тело — тело истинного мужчины, он счастливо спит, он неспособен напускать на себя хмурый вид и открыт моему тайному взгляду…

Я быстро оглядываюсь. Внутренний голос мне говорит, что так нельзя. Мое сердце достаточно обременено одной позорной встречей с мужественностью, не хватает новых печалей.

— Проснитесь! — Я хлопаю в ладоши. — Я дома.

Он не слышит. Он храпит, приоткрыв рот. Тогда я беру стул и тащу по полу. Медленно он просыпается, я вижу дикое изумление в глазах, старающихся освоиться с непривычной обстановкой. Он закрывает рот и глотает. Он садится и, когда замечает, что я на него смотрю, торопливо прикрывает культю одеждой. В его глазах досада. Я отворачиваюсь — не виновато, но так, чтобы он понял, что на его недостаток я не обратила внимания.

— Когда вы вернулись? — Он говорит запинающимся сонным голосом. И я рада, что он первым заговорил со мной.

— Только что пришла. Вы оба, наверно, давно заснули.

Он поднимается на ноги, придерживая рукой мальчика, чтобы не разбудить. Я вижу, ему нелегко, и спешу на помощь.

— Отойдите. — В голосе его почти угроза.

Я отступаю. Мне сразу понятно, что надо предоставить ему самому управиться с мальчиком, ибо помощь — напоминание о его бесполезности. Мне стыдно. И за короткий миг я понимаю, что за природной грубостью скрывается воля, а не безволие.

— Спасибо вам, — говорю я.

Он что-то ворчит в ответ.

— Надеюсь, мой безобразник не слишком вам надоел. — Я стараюсь разрядить атмосферу.

Зевая, он покачивает головой и стирает с глаз коросту сна.

— Я пойду, — говорит он.

— А не хотите у нас поесть?

— Нет. Спасибо. Уже темно.

— Это верно. — Я гляжу в окно. — Почти комендантский час.

Он смотрит на Огеново и поправляет неловко лежащую ногу мальчика.

— Спасибо. — Я тронута, даже обрадована.

Он кивает:

— Я пошел. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Я вкладываю в слова душу. — Осторожнее в темноте.

Он не отвечает, даже не оборачивается. Я стою в дверях и гляжу ему вслед, темнота быстро глотает его. Какое-то время я всматриваюсь в пустой мрак, куда он ушел, в моей голове бесцельно кружатся неясные размышления. Резкий звук в доме — кажется, это кашлянул Огеново, — и я возвращаюсь к действительности. Я запираю дверь и вхожу в комнату.

Я переношу сына с пола на постель и ставлю рядом лампу. Сажусь на край постели и снова задумываюсь. Теперь мне ясно, в какой я ловушке. Роль моя определилась: потаскуха, любовница Тодже, продающаяся за еду и одежду, может быть, за покровительство и необязательные слова утешения. Но я должна оставаться в этом городе, в этом доме; меня удерживает военное положение и — гораздо больше — желание помочь мужу выстоять, доказать ему, что он не все потерял. Но боже, какой ценой приходится мне платить, какой ценой! Я по выдерживаю и рыдаю.

Мукоро, прошлой ночью ты ко мне приходил во сне. Я сказала, что устала и проголодалась. Ты сказал, чтобы я ни о чем не тревожилась, сказал, что скоро у нас будет все хорошо. Откуда-то ты принес самую мягкую постель в мире, с периной и подушками, набитыми душистой пеной, ватой и орлиным пухом, и сказал, что мастера не пожелали сделать такую самой королеве Англии. Ты ласково положил меня на эту постель, и мое безвольное тело утонуло в нежных тканях, и ты погладил меня и утешил своим поцелуем. Затем ты помчался на кухню и через минуту поставил передо мной огромный дымящийся котелок укодо. В нем так много рыбы и мяса, что почти не было видно бульона. Я сказала, что перед едой хочу помыться, и ты сказал, что нет ничего проще. Не успела я дважды моргнуть, как ты положил меня в большую ванну с теплой душистой водой, намылил меня самым благоуханным мылом на свете и вытер меня полотенцем, достойным принцесс. Ты посадил меня за стол и начал кормить с ложечки. Я съела все, ибо рука твоя была ласковая, а еда очень вкусная. Затем ты снова перенес меня на руках на постель и в один миг спрятал в объятиях, жарких и таких осторожных, как будто я хрупкая, точно птичье яйцо.

Мне было невыносимо тоскливо утром, когда я проснулась и вновь увидела грубую действительность дня. Как бы хотела я спрятаться в нежные ткани сладкого сна! Милый, как мне тебя не хватает! Ты мне нужен, как никогда. Что бы Тодже ни старался для меня сделать, я знаю: это насмешка над тем утешением, которое мне принесло бы одно твое присутствие. Но если то, что он говорит о тебе, верно, значит, мой сон вещий и сбудется и скоро мою жизнь снова благословит твоя забота, твоя любовь. Да, я могу представить себе счастье, когда жизнь возвратится ко мне! Но не заставляй жизнь ждать слишком долго, мой принц! Три года — мучительно долгий срок. Сколько еще я смогу продержаться, если превращусь в игрушку Тодже, если все, что у меня осталось, — бесконечные воспоминания о тебе?

Ошевире

— Послушайте, господин Рукеме, — говорит прокурор. — Я не могу вас понять. Несколько минут назад вы утверждали, что господин Ошевире постоянно ходил в казармы мятежников в вашем городе. Теперь же вы говорите нам, что он старался скрывать свои связи с мятежниками и поэтому все время тайно принимал их у себя дома. Итак, что вы имеете в виду: он постоянно ходил к ним или они постоянно ходили к нему?

— Он всегда ходил к ним.

— Надеюсь, это ваше окончательное заявление?

— Да… нет… да, сэр!

В зале смех. Прокурор бросает холодный взгляд на съежившегося Рукеме. Бессовестному всегда неловко.

— А теперь, господин Рукеме, — говорит прокурор, — вы помните день 11 апреля 1968 года?

— Да, сэр, — отвечает Рукеме, подумав.

— Расскажите нам, что тогда произошло.

Мой обвинитель надолго уставился в потолок. Потом он глядит в пол долго и пристально, он кусает губы и трет лоб.

Прокурор вздыхает и снова глядит на него.

— Позвольте освежить вашу память. В своем письменном заявлении вы утверждаете, что господин Ошевире помогал солдатам мятежников при налете на базар в Урукпе.

Мои глаза чуть не выскочили из орбит!

— Ах, да. — Рукеме оживляется. — Это было в воскресенье, во второй половине дня… что? В понедельник утром?

— В вашем заявлении сказано, что в среду во второй половине дня!

— Да… В среду во второй половине дня. Это было в среду, во второй половине дня. Базар был полон народу, люди покупали, люди продавали. Неожиданно на дороге возле базара остановился армейский «лендроувер». Господин Ошевире и человека три солдат выскочили из него и быстро пошли на базар. Они остановились в бобовом ряду и спросили цену. Торговка сказала, шесть пенсов стакан. Тогда они сказали, что дают за стакан по два пенса, а если она недовольна, то пусть пойдет и повесится. Когда торговка не согласилась, господин Ошевире приказал ей замолчать, не то они изобьют ее до смерти. Один из солдат ударил ее по щеке, а господин Ошевире толкнул ее так, что она упала в таз, полный риса. Они швырнули ей бумажку в десять шиллингов и начали отмерять себе чашками рис, пока…

— Рис? — спросил прокурор.

— Что, сэр?

— Вы говорите, рис?

— Да, сэр.

— А мне показалось, что вы упоминали бобы.

— Да… ах, да. Простите. Бобы.

Мы с Обанье глядим друг на друга и качаем головами.

— Слушайте, — говорит прокурор, — постарайтесь быть последовательным.

— Хорошо, сэр, — Рукеме глотнул и устроился поудобнее. — Они унесли у торговки бобы. Когда они подошли к «лендроуверу», господин Ошевире вылез из кабины и помог им уставить кувшины с бобами в кузов машины.

— Господин Ошевире?

— Да, сэр.

— Где же он все это время был?

— Он сидел в «лендроувере», сэр.

— М-да! Стало быть, он не сопровождал солдат на базар?

— Нет, сэр. Не сопровождал. Он был в «лендроувере».

Прокурор на этом взрывается:

— Послушайте, да вы отдаете себе отчет в том, что говорите? Вы рассказываете, что господин Ошевире сопровождал солдат мятежников на базар и даже помог им расправиться с торговкой. И тут же вы рассказываете, что все время, пока солдаты были на базаре, он ждал в машине. Что вы хотите этим сказать?

— Я думаю, он ждал в машине, сэр.

— Вам не надо думать, вы обязаны представить комиссии точные данные, — говорит председатель, откладывая в сторону очки. — Вы осознаете, какое значение для господина Ошевире имеют ваши показания, или, может быть, вам все равно?

Рукеме молчит.

— Продолжайте допрос, господин прокурор, — говорит председатель, он откидывается в кресле и надевает очки.

Прокурор что-то ищет в бумагах, затем бросает на Рукеме полунасмешливый взгляд:

— Далее, господин Рукеме, вы сказали, что господин Ошевире имел обыкновение принимать мятежников в своем доме, — это верно?

— Да, сэр.

— Вы могли бы рассказать комиссии подробнее, скажем, об одной такой встрече?

— Однажды они…

— Когда это было?

— Гм-м. — Свидетель откашливается. — Я думаю, в мае, сэр.

— Вы думаете — или вы уверены?

— Уверен, сэр.

— Хорошо. Какого числа мая и в котором году?

— Двадцать третьего мая 1968 года, сэр.

— Прекрасно. Так что же произошло двадцать третьего мая 1968 года?

— Я сам видел все, что произошло. Они…

— Вы хотите сказать, что сами присутствовали на встрече?

— Нет, сэр! — Рукеме в ужасе.

Зал стонет от хохота.

— Я находился возле его дома. Это было в воскресенье вечером, часов в шесть. Там стояло пять или шесть военных машин, главным образом «лендроуверы». Думаю, еще два «мерседес-бенца», каждый с флажком мятежников. Дом господина Ошевире — напротив городского совета, — окрестные дома и весь район были оцеплены, и никого даже близко не подпускали. Они начали свое сборище пением боевой песни своего племени — слов я не мог разобрать. Потом сделалось тихо. Они стали планировать и замышлять. Ясно, они что-то планировали и что-то замышляли.

— Откуда вам это известно?

— Весь город знает, что они всегда что-то планировали и замышляли. Одно время поговаривали, что они собираются перебить всех молодых людей в городе, чтобы мы не могли оказывать им сопротивление. В другой раз, когда они увидели, что у них чересчур большие потери в войне с федеральными войсками, они решили призвать всех молодых людей в свою армию. Во время того воскресного сборища у Ошевире они как раз планировали эту операцию.

— Вы в этом уверены?

— Ходили такие слухи.

— Понятно. В каком часу было описанное вами воскресное сборище?

— Примерно… в восемь часов вечера.

— Вы говорите: «в восемь часов»?

— Да, сэр.

— Понятно.

Прокурор вздыхает и качает головой, потом поворачивается к председателю комиссии.

— У меня больше нет вопросов, ваша честь, — говорит он. — Я хотел бы вызвать господина Мукоро Ошевире для перекрестного допроса свидетеля.

Только не меня. Только не меня. Ни слова от меня не услышите. Разве истина светит вам недостаточно ярко?

— Господин Мукоро Ошевире! — кричит мне секретарь. — Прошу вас занять место свидетеля!

Полицейский толкает меня в спицу гораздо грубее, чем нужно. Не твоя вина…

Я встаю и направляюсь к прокурору. Я встаю перед ним, подчиняясь его царской прихоти.

— Итак, господин Ошевире, — говорит мне председатель, — у вас нет вопросов к господину Рукеме?

— Нет. — Я отрицательно качаю головой и отворачиваюсь.

Мне не о чем говорить с Рукеме. Что бы я ни сказал, разве это изменит предопределенный ход событий?

— Вы уверены, что у вас нет вопросов к нему?

— Уверен. Шуо!

— Хорошо, — говорит председатель. — Вернитесь на свое место.

Я сажусь на скамью. В зале безмолвие. На лицах солдата и полицейского написано, что при первой возможности они забили бы меня насмерть. Быть может, у них еще будет эта возможность!

Председатель смотрит на членов комиссии, предлагая продолжить допрос свидетеля. Я бросаю взгляд на него — на Рукеме. Свои чувства к нему я не умею выразить. Это не злоба. Даже если в моих чувствах и есть злоба, в них еще много другого — главное, я не в силах всерьез отнестись к его обвинениям.

Ибо это тяжкие обвинения. Тяжкие не потому, что могут отправить меня в могилу — это теперь почти неизбежно. После трех лет лишения истинных радостей жизни, без надежды на освобождение, разве ты далеко от неминуемой смерти? Больше того. С тех пор как мы предстали перед комиссией, я выслушал слишком много смертоносных свидетельств против моих товарищей по заключению, видел слишком много бесстыдных лиц людей, убежденно высказывавших чудовищные обвинения. И только теперь до меня начала доходить серьезность нашего положения. Ибо, если большинство заключенных так же ни в чем не виновны, как я, и все же могут лишиться свободы и даже — кто знает? — жизни, лишь потому, что несколько человек по наглости и бесстыдству вышли вперед и показали змеиную гибкость языка, тогда всей нашей стране есть чего опасаться. Я простой крестьянин, мне гораздо лучше в грязи плантации возиться с резиновыми деревьями, нежели сидеть в этом зале перед чисто одетыми, уважаемыми людьми и обсуждать то, чего никогда не было. Если Рукеме их убедит, расстрела мне не избежать. Но пусть получат свою победу…

Теперь я понимаю, что в моем положении — много людей. Если общая политика такова, никто не может чувствовать себя в безопасности. Это значит лишь, что любого могут внезапно сюда привезти, чтобы он защищал свою жизнь потому, что кто-то поставил ее под вопрос. Так какая может быть безопасность, какая надежда хоть у кого-нибудь? Мои мысли неожиданно перескакивают на жену и маленького сына. Кто знает, что им сейчас грозит…

— Господин Рукеме, — это говорит один из членов комиссии, — кто вы по роду занятий?

— Я учитель.

— Где вы преподаете?

— В миссионерской школе святого Мартина, в Урукпе.

— Давно вы там преподаете?

— Я… — голос его напрягается, — в течение пяти лет.

— И вы преподавали в Урукпе до оккупации штата мятежниками?

— Да, сэр. Ах, нет, сэр. Я преподавал в Офузе.

Член комиссии сердится:

— Вы знакомы с господином Ошевире?

— Да, сэр.

— Хорошо знакомы?

— Очень хорошо, сэр. Я очень часто его видел.

— Понятно. Вы его часто видели — а дома вы у него бывали?

— Нет, сэр.

— Тогда, очевидно, вы не слишком хорошо с ним знакомы — так?

Рукеме опускает глаза:

— Да, сэр.

— Как же вы можете с такой уверенностью говорить о его связях и действиях?

— Об этом все в городе знают.

— Включая вас?

— Да, сэр.

— Знают по слухам или как очевидцы?

Рукеме молча смотрит перед собой в пустоту.

— Я вам задал вопрос: по слухам или как очевидцы?

— Гм… Мы все знали, чем он занимается.

— Вы не ответили на мой вопрос. Я спрашиваю: было ли это знание основано на слухах или на личном опыте?

— По всему городу ходили слухи, что он помогает мятежникам.

— Стало быть, слухи? — Во взгляде допрашивающего подвох.

— Да, сэр.

— Господин Рукеме, вам никогда не приходило в голову, что некоторые из этих слухов могут быть недостоверны?

— Я… я не знаю. Не думаю.

— Вы не думаете! — В голосе члена комиссии издевка и возмущение. — Если вы так уверены в том, что содержится в вашем письменном заявлении, зачем вы сами себе противоречите и отнимаете у нас время?

Рукеме опять уставился в пустоту, мрачный и озадаченный. Его ладони соскальзывают с колен, руки болтаются.

— Послушайте, — говорит член комиссии. — Я хочу, чтобы вы это ясно поняли. Мы не обязаны верить всему, что вы говорите. К тому же вы излагаете факты так, будто сами не очень уверены в некоторых подробностях. Это, конечно, естественно. Вы меня поняли? Хорошо. В противном случае, если бы мы были обязаны верить всему, что вы говорите, возникла бы опасность выдвижения против господина Ошевире многих несправедливых обвинений. А наша комиссия должна быть справедливой. Вы поняли? Прекрасно. Что касается вас лично, мы хотели бы, чтобы вы не волновались.

Рукеме вскакивает и становится смирно. В зале хохот.

Член комиссии качает головой.

— Постарайтесь не волноваться. Иначе вы не сможете рассказать нам правду. Мы никого не судим. Мы только стараемся узнать правду о том, что происходило в штате во время оккупации. Не волнуйтесь же! Итак, — взгляд его суров, стиснутые руки лежат на столе, — скажите, господин Рукеме, у вас есть личная неприязнь к господину Ошевире?

— Нет, сэр.

— Прекрасно. Вы нам уже сказали, что не слишком близко с ним знакомы, чтобы день за днем наблюдать за его деятельностью. Это верно?

Рукеме колеблется.

— Отвечайте, это верно или неверно?

— Да, сэр.

— Что значит это «да, сэр»? Это верно или неверно?

— Верно, сэр.

— Очень хорошо. А теперь, господин Рукеме, скажите, как относились в Урукпе к господину Ошевире? В общем, люди любили его или ненавидели?

— Ненавидели, сэр.

— Это относится и к вам лично?

Рукеме молчит.

— Я вас спрашиваю, вы ненавидите господина Ошевире?

— Нет, сэр.

— Прекрасно. Допустим, что вы отличались от всех остальных горожан. Они его ненавидели, а вы против него ничего не имели. Это так?

Рукеме опять мрачно молчит. Ну сказал бы хоть что-нибудь! Конечно, меня он не осчастливит, если заявит, что обожает меня, — ибо как он может ко мне хорошо относиться, когда старается поставить меня к стенке?

— Хорошо, скажите, когда в Урукпе возненавидели господина Ошевире: до симбийской оккупации, во время оккупации или после того, как федеральные войска освободили город?

— После того, как федеральные войска освободили город.

— Как вы полагаете, почему люди возненавидели его именно тогда?

— Гм… он… его жена — мятежница.

— Мятежница?

— Да, сэр.

— Ясно. Я понимаю вас так, что его жена родом из племени симба. Кажется, он женился на ней до того, как войска мятежников оккупировали Урукпе, — это так?

Хороший вопрос. Хороший вопрос. Он снова в смятении!

— Это так? — кричит член комиссии.

— Я думаю, так, сэр.

— Вы думаете или вы знаете?

— Я знаю.

— Тогда очевидно, что, если бы люди ненавидели его за то, что его жена из племени симба, они бы возненавидели его до симбийской оккупации, то есть задолго до того, как федеральные войска вступили в Урукпе. Это верно?

— Да, сэр.

— А из этого следует, что ваше первое утверждение не соответствует действительности, по второе совершенно правдиво.

— Сэр?

— Все, что вы нам сообщили, сводится к тому, что население Урукпе ненавидит господина Ошевире потому, что он женился на женщине из племени симба. Это верно?

После молчания:

— Да, сэр.

— Прекрасно. Но, господин Рукеме, вы сами верите своему утверждению? Хотите ли вы сказать, что каждого горожанина, чья жена из племени симба, по этой причине и равным образом ненавидит все остальное население?

Рукеме молчит.

— Послушайте, — говорит член комиссии, — насколько я понимаю, через Урукпе проходит граница племен игабо и симба, а большинство жителей города принадлежит к игабо. Это так?

— Да, сэр.

— Хорошо. Вполне понятно поэтому, что в результате совместного проживания между людьми обоих племен установились прочные связи. Это верно?

— Да, сэр.

— Не логично ли поэтому предположить, что в городе заключалось немало смешанных браков: мужчины игабо женились на женщинах симба, а мужчины симба женились на женщинах игабо?

Рукеме колеблется:

— Да…

— Вы женаты?

— Да, сэр.

— Какого происхождения ваша жена?

— Она из моего родного города.

— Из Урукпе?

— Да, сэр.

— Она игабо или симба?

— Игабо.

— У вас есть какой-нибудь родственник — брат, двоюродный брат, дядя, который женат на женщине симба?

Рукеме не отвечает. Он избегает взгляда допрашивающего и глядит в пол.

— Я вам задал вопрос, господин Рукеме. У вас есть родственник, женатый на женщине симба?

— Мой старший брат женат на женщине симба.

— Понятно. — Член комиссии с облегчением откидывается на спинку кресла. — А где она находится в настоящее время?

— Она… она убежала, когда федеральные войска вошли в город.

— Хорошо — сейчас это несущественно. Скажите мне вот что: ненавидит ли весь город вашего брата за то, что он женат на женщине симба?

— Нет, сэр. — Кажется, Рукеме хочет произвести впечатление уверенностью ответа.

— А можете ли вы сказать то же самое об остальных? Ненавидит ли весь город всякого, кто женат на женщине симба?

— Нет, сэр, — Он колеблется. Кажется, он боится провала.

— Тогда что особенное выделяет господина Ошевире? Почему именно его возненавидели за то, что он женат на женщине симба?

Никто не может подчинить себе правду. Как ни старайся, она всплывает, точно тамтам из тыквы, который сунули в воду.

— Отвечайте на вопрос, господин Рукеме. Почему одного господина Ошевире возненавидели за то, что он женат на женщине симба? Или, быть может, по той же причине в городе ненавидели и других?

— Я не знаю.

— Хорошо. Почему по этой причине ненавидели его?

— Он помогал мятежникам.

— И поэтому его ненавидели?

— Да.

— М-да… Стало быть, его ненавидели не за то, что он женат на женщине симба, а за то, что он помогал мятежникам. Это верно?

— Да, сэр.

— Выходит, ваше утверждение, что господина Ошевире возненавидели задолго до того, как федеральные войска освободили ваш город, не соответствует действительности?

Снова молчание.

— Это так?

— Да, сэр.

— Можем ли мы тогда, господин Рукеме, прийти к следующему выводу: население Урукпе возненавидело господина Ошевире во время симбийской оккупации — не до и не после?

Рукеме тяжело дышит. От потуг бессовестности по лицу его катятся бусины пота. Его глаза прикованы к полу, ноги дрожат.

— Господин Рукеме, вы слышали мой вопрос?

— Да.

— Прекрасно. По крайней мере по одному вопросу мы пришли к соглашению. Меня это очень радует, поскольку, следовательно, мы можем сотрудничать и в дальнейшем. Итак, господин Рукеме, были ли в вашем городе другие лица, по слухам сотрудничавшие с войсками мятежников?

— Да, сэр.

Где они в настоящее время?

— Большинство их бежало с мятежниками, когда федеральные войска подошли к городу.

— Как вы думаете, почему они бежали?

Ну… они знали, что с ними будет, если они останутся.

— Вы сказали «большинство их бежало» — я правильно вас расслышал?

— Да, сэр.

— Где же теперь остальные?

Они были… Я не знаю.

Прекрасно. Что произошло бы, по вашему мнению, с теми остальными, если бы они остались?

Им бы пришлось за все расплатиться.

Каким образом, господин Рукеме?

— Я… Я не знаю.

— Хорошо. Как вы думаете, господин Ошевире знал, что люди его так ненавидят?

Я не знаю. Спросите его. — Жест в мою сторону.

А я спрашиваю вас, господин Рукеме! — Член комиссии сердится.

Думаю, что да, сэр. — Рукеме призвали к порядку, и он отвечает покорно.

— Вы так думаете?

— Да, сэр. Он знал. Он не мог не заметить, что все его избегают.

— Хорошо, если он знал, что все его ненавидят, почему при подходе федеральных войск он не бежал из города, как большинство сотрудничавших с мятежниками?

Рукеме молчит.

— Хорошо. Если люди на самом деле так его ненавидели, а он был у всех на виду, когда федеральная армия заняла город, почему же люди не заставили его, как вы говорите, «за все расплатиться»?

Рукеме сказать нечего, он смотрит себе под ноги.

С нечистой совестью — как поднять глаза, как взглянуть в лицо истине? Никто не может подчинить себе правду, как бы он ни старался.

Ну? Давайте попробуем разобраться, почему он не бежал с большинством сотрудничавших с оккупантами. Надо думать, по одной из двух причин: или он был уверен в своей невиновности, пли он очень упрямый человек. Какая из этих причин, по-вашему, истинна?

— Он очень упрямый человек.

— Но, господин Рукеме, откуда это может быть вам известно — вы ведь только что утверждали, что не знакомы с господином Ошевире!

Снова Рукеме лишается дара речи.

Член комиссии качает головой. Он поворачивается к председателю и дает знать, что кончил допрос, и откидывается на спинку кресла.

В зале воцаряется напряженная тишина. Тихий настойчивый шепот бродит по рядам. Председатель неслышно переговаривается с членами комиссии. Рукеме, воспользовавшись передышкой, вытирает с лица пот. Я поворачиваюсь к моему соседу Обанье и вижу, что он погружен в себя: немигающие глаза уставились в пол, — человека в таком состоянии тревожить нельзя. Может быть, он, как и я, озадачен безумием происходящего. Тем, что правде все время бросают бесстыдный вызов. Что человек оставляет свой дом более чем в ста милях отсюда, чтобы взваливать на другого человека обвинения — и эти обвинения он не может подкрепить самой малой крупицей собственной в них уверенности. И еще — что сама жизнь человека, по-видимому, зависит от столь возмутительного бесстыдства.

— Итак, — говорит председатель и ждет, пока шепот замолкнет. — Думаю, этого нам пока что достаточно. Но прежде, чем мы закончим сегодняшнее заседание, я хотел бы напомнить всем то, что недавно сказал его превосходительство губернатор штата Черное Золото. Дословно: «Не подвергая сомнению деятельность Комиссии по разбирательству, я считаю своим долгом лишний раз напомнить, что ложное доносительство на сограждан — чем бы оно ни было вызвано — является антипатриотической деятельностью, ибо мы стремимся построить общество, которым правили бы истина и справедливость и в котором ни один человек не мог бы угнетать другого лишь потому, что владеет какими-то преимуществами». Приводя эти слова, господин Рукеме, я не пытаюсь влиять на исход разбирательства данного дела. Однако не остается сомнений, что вы не позаботились о ясном изложении своих мыслей. Ваши утверждения необдуманны, нм не хватает последовательности. Я не утверждаю, что вы лжете; я лишь хочу сказать, что если вы говорите правду, то вы никоим образом не позаботились о подборе доказательств. Мне думается, вы слегка недопоняли цель данного разбирательства. Видимо, вы решили, что выступаете перед судом. Если это так, мне понятно, почему вам не хватает той собранности, без которой невозможно ясное, упорядоченное и логичное изложение вашей точки зрения. Именно этого мы и старались добиться от вас. У нас нет оснований сомневаться в вашем желании помочь разбирательству, по вы должны согласиться с тем, что противоречия в ваших утверждениях могут привести нас к мысли, что вами руководит несомненное недоброжелательство, а следовательно, вы как свидетель не соответствуете целям Данного разбирательства. Мы благодарим вас за желание помочь разбирательству, по опасаюсь, не сможем принять к сведению ваши показания. Объявляю перерыв. Рассматриваемое дело откладывается на неопределенный срок. По возобновлении заседаний, о чем будет объявлено особо, мы начнем слушание свидетельских показаний господина Мукоро Ошевире.

Мы все встаем. Председатель и члены комиссии удаляются, и все уходят за ними. Нас с Обанье выводят из зала к «черной Марии». У выхода — толпа желающих на нас поглазеть. Я ни на кого не смотрю. На сегодня мне хватит злой волн чужих людей, и я не желаю видеть ненависть и осуждение на лицах праздных зевак. Да, я лишен счастья рассматривать их лица, ибо полицейский крепко держит меня за правую руку и тащит к «черной Марии». Он решительно вталкивает меня в кузов словно заявляя, что там мне не место. Должен честно признаться, что в благодатном полумраке машины мы с Обанье по крайней мере чувствуем себя защищенными от возможных бесчинств толпы.

И все же я ни на миг не могу считать себя в безопасности. Ибо кто знает, что сейчас происходит с моей женой и моим сыном? Если Рукеме не лгал, если весь Урукпе меня ненавидит, как может спастись моя семья? Даже если никто не причинил им вреда, а на это теперь трудно рассчитывать, ясно, что без участия, без утешения и любви они не продержатся слишком долго.

Но будь что будет. Все, что с ними случится, — мое вечное горе, ибо, если мне суждено пострадать за спасение человеческой жизни, я бы хотел пострадать один, не навлекая беды на тех единственных, из-за которых жизнь стоит того, чтобы жить. Но ничто — ничто в целом мире — не заставит меня свернуть с пути веры и истины. Я мужчина и до конца буду стоять прямо.

Часть вторая

Чтобы добыть ямс,

надо вырвать его из земли.

Кристофер Окигбо

Али

Налет был ужасный. На этот раз мятежники не шутили. Гулкая, напряженная тишина до сих пор висит в воздухе — как после страшного урагана или слитного артиллерийского залпа. Чего же еще ожидать? Разумеется, город бомбили не первый раз. Но может ли у людей выработаться привычка к таким нападениям? И все же — время военное, и мы обязаны приспосабливаться к условиям и в любой момент быть готовыми к самому скверному.

Мне слегка полегчало от мысли, что худшие опасения не подтверждаются. За три дня после налета положение почти нормализовалось. Я предпочел бы, чтобы люди какое-то время не выходили из дому: кто знает, сколько подобных визитов нанесут нам мятежники — сейчас они непрестанно получают из Европы самолеты и прочее вооружение. Для горожан комендантский час остается как был, никаких новых ограничений. Зато я усиливаю боевую готовность, дислоцирую зенитную артиллерию в нескольких новых стратегических точках в городе и вокруг города и выдвигаю дополнительные войска для отражения возможных партизанских вылазок.

Мы солдаты, и, конечно, понимаем, что в любой момент может произойти непредвиденное. Но мирные жители, естественно, не могут привыкнуть к устрашающим неожиданностям, они не в силах освоиться с мыслью об ужасах воздушного нападения. Аллах, на этот раз мятежники не шутили.

Они прилетели в сумерки. Мы с капитаном Олаинкой и капитаном Усманом решали, как разместить новобранцев. За окнами было мира не больше, чем должно быть в военном лагере, где грохочут грузовики и сержанты выкрикивают обычные приказания. Неожиданно мы услышали слабое гудение небольших самолетов. По звуку мы сразу определили, что самолеты не паши. Мы выбежали на улицу, чтобы удостовериться. Так и есть. С востока, почти касаясь макушек деревьев, почти срезая листву, приближались строем три «мини-кона». Для точного бомбометания этим ночным мотылькам надо летать низко.

Раздумывать не приходилось. Мы быстро разошлись по местам, и через мгновение лагерь охватила знакомая лихорадка. Раздавались приказы. Трещали винтовки. На позициях бухали зенитные орудия. Вскоре мы услышали отдаленные взрывы сброшенных бомб. Думаю, цель налета была вполне определенной, ибо они сбросили много бомб. Димм! Кпой! Той! Димм! Кпой! Кпой! Зенитные орудия не умолкали, это говорит о нашей боеготовности. Как обычно, налет был краток. Самолеты скрылись за деревьями на востоке, довольные причиненными разрушениями.

Я не изучал сообщений о налете, ни наших, ни неприятельских, — все это время я был слишком занят. Кажется, никто ничего не слыхал по федеральному радио, но сегодня утром капитан Олаинка сообщил мне, что мятежники передавали, будто сожгли весь город и обратили меня в бегство. Шеге! Кажется, это уже слишком. С другой стороны, идет война, и все превратилось в оружие. Надо думать, и наши сообщения не чересчур правдивы.

Здешняя правда заключается в том, что мы явно и несомненно находимся в городе. Сейчас, в десять часов утра, я с денщиком еду по улицам, чтобы осмотреть разрушения и выразить соболезнования, и у меня нет никаких иллюзий: миру и благополучию в городе нанесен огромный урон. Во время налета погибло шесть несчастных; четырнадцать ранено, большинство — серьезно; четыре дома разрушены до основания, руины их уничтожил пожар; население вновь на грани отчаяния и безумия. Налет возродил те самые чувства, которые я постоянно пытался сдерживать, ибо какое обещание, какую надежду ты можешь дать женщине, только что потерявшей мужа и, может быть, также детей? Но ведь их защита и благосостояние касаются меня не меньше, чем непосредственно боевые действия.

Я с денщиком еду безлюдной улицей, она была бы полностью и безнадежно пустынной, но по ней бродят куры и пасется несколько коз. Не обращая внимания на мой «минимок», собака задирает ногу у самой обочины…

Мы спешим к местному отделению Красного Креста. Не сомневаюсь, что Красный Крест сумел помочь всем раненым и осиротевшим — у этой организации хватает еды, лекарств, одежды, может быть, даже доброй воли и человеческого сострадания. Считается, что в Урукпе Красному Кресту помогают правительственный Комитет по реконструкции и Центр гражданской обороны. Но в сущности, это пустые слова. Чиновники из Комитета по реконструкции ни разу не приезжали в город — надо думать, они говорят, что от штатной столицы до города путь слишком дальний и небезопасный. А с тех пор, как гражданская оборона научила людей, как и куда прятаться, никто не видал ее за работой. Но этот город — не просто прифронтовой город. Это пограничный город, в нем собраны люди двух разных племен и, быть может, противоположных воззрений. И я, солдат, вооруженный знанием обстановки, военной выучкой, равно как и чувством опасности, могу ли я заручиться доброй волей местного населения исключительно с помощью гражданских организаций? Нет, мой тыл оказался бы под угрозой. Я сам должен заботиться обо всем.

Я вылезаю из «минимока», и мне навстречу спешит господин Эзирегбе, глава местного отделения Красного Креста, прекрасный человек.

— Доброе утро, майор. — Он, как всегда, улыбается.

— Доброе утро, господин Эзирегбе. — Мы обмениваемся рукопожатием. — Что сегодня нового? — Мы входим в его кабинет.

— Ну, мы стараемся делать все, что возможно. Садитесь, пожалуйста.

— Я знаю. Положение трудное. Но вы делаете великое дело.

— Благодарю вас, майор. Должен сказать, я все время получаю поддержку. Англиканская школа позволила мне разместить в одном здании приют для беженцев и бездомных.

— Кто директор школы — господин Эгбоге?

— Да. Он очень добрый человек.

— Я знаю. Он очень добрый.

— Я бы только хотел, чтобы мне поменьше мешали.

— Что случилось?

— Вы знаете старую женщину, у которой в бомбежку сгорел дом и убило сына?

— Госпожу Дафе?

— Да. Каждый вечер она часами оплакивает свои беды, и каждое утро она приходит и требует, чтобы мы воскресили ей сына.

— Несчастная. Представляю себе, каково ей.

— Конечно, майор. Но представьте себе, как это затрудняет пашу работу. Просто невозможно ничего делать.

— Понятно. Понятно. Я вам очень сочувствую. Думаю, мне надо лично поговорить с ней.

— Это было бы великолепно.

Он вызывает сотрудника и передает ему конверт.

— Как раненые? — спрашиваю я.

— Ах, да. Конечно, вы знаете, что легкораненые получили амбулаторную помощь и были отправлены по домам. А сегодня утром мне сообщили, что двое тяжелораненых скончались по дороге в госпиталь в Окере.

— Скверно, — говорю я. — Родственникам уже сообщили?

— Нет. Я собираюсь сделать это к концу дня.

— Ужасная обязанность. Что за жизнь! — В моем голосе появляется сентиментальность. — С вашего позволения, господин Эзирегбе, я отправляюсь дальше, — объявляю я, поднимаюсь и, чтобы избавиться от сентиментальности, хлещу себя по ладони стеком. — Если вам понадобится моя помощь, обращайтесь в любое время. Всегда буду счастлив помочь.

— Большое спасибо, майор.

— Берегите себя: когда услышите непонятный звук, не забудьте лечь на живот!

— Что вы, майор, не забуду! — принимает он шутку.

— До свидания.

— До свидания, майор.

Мы обмениваемся рукопожатием, и я иду к «минимоку». Включаю зажигание, и мы с денщиком едем в англиканскую школу к беженцам и бездомным — это неподалеку. Ничей приказ не заставляет меня посещать кого бы то ни было — я не обязан тратить время на утешение раненых и осиротевших. Но мне кажется, в этом городе люди особенно нуждаются в заверениях, что армия, федеральная армия, на их стороне. Они сталкиваются с вооруженными силами, как федеральными, так и симбийскими — скажем прямо, в нормальное время ни тех ни других никто не назвал бы желанными или приятными гостями, — так как наше присутствие более ощутимо, они вправе требовать от нас всей возможной защиты своей безопасности, равно как и простого человеческого сочувствия. Иначе мы в их глазах — враги, и не дай им аллах взглянуть на нас такими глазами!

Большинство людей в приюте — не местные. Эти люди сошлись из деревень, прилегающих к линии фронта, там они подвергались бесконечным партизанским атакам и попадали под перекрестный огонь пашей и вражеской артиллерии. Таких в приюте больше всего. Остальные — уроженцы Урукпе, лишившиеся во время воздушных налетов жилища или кормильца. Видели бы вы лица этих людей. О аллах!

Мы подъезжаем к зданию англиканской школы; в дверях нас встречает заместитель господина Эзирегбе, Джонсон Овире, жизнерадостный молодой человек с приятным лицом.

— Доброе утро, майор. — Он вытягивается и отдает честь.

— Доброе утро, Джонсон, — отвечаю я. — Как жизнь?

— Стараюсь не унывать, сэр.

— Ну, это мы все стараемся, так ведь?

Он смеется и застенчиво потирает левое предплечье.

— Как ваши подопечные? — Мы входим в здание.

— Как сказать… — Он уже не такой жизнерадостный, лицо помрачнело, во взгляде серьезность. — Они тоже стараются. Утром мы их кормили. После завтрака несколько человек с вещами ушли насовсем — пригласили родственники: люди считают позором, что их ближние в приюте для беженцев. Несколько человек пошли, я думаю, прогуляться, хоть на час спастись от здешней скуки. Кое-кто спит. Дети, конечно, играют на заднем дворе — слава богу. Главная трудность — эта старая женщина.

— Госпожа Дафе?

— Да, сэр. Утром она не съела ни крошки. И как обычно, она не спала всю ночь, без конца оплакивала свои беды. Когда мы ей дали еду, она едва взглянула, зашипела и покачала головой. И залилась слезами.

— М-да. Она что, хочет уморить себя голодом?

— Говоря честно, не знаю. Я много раз старался утешить ее — даже другие беженцы пытались помочь, хотя всем хватает своих несчастий. Но никакого толку.

— Ужасно. — Я вздыхаю. — Сейчас она здесь?

— Да, сэр.

Мы направляемся к ней. Все так и есть. Госпожа Дафе забилась в угол и смотрит в низенькое окошко; скорбь отделяет ее от остальных людей, находящихся тут же: многие лежат на циновках, кое-кто спит. Я не очень знаю, что нужно сказать, чтобы она меня услышала. Между тем мое присутствие в длинном здании уже привлекло внимание множества беженцев: дети и взрослые ходят за нами, толпятся вокруг нас, в их глазах разрушенные надежды. Кажется, именно эта толпа, а не что-то иное наконец выводит старую женщину из оцепенения, она поворачивается и останавливает на мне тусклый, усталый от горя взгляд.

— Мама, — зову я. Я пытаюсь с ней заговорить.

Она не отвечает. Опускает глаза, охватывает ладонью лоб и качает головой. Из-под руки видно, как лицо ее переполняется чувствами, и я начинаю бояться того взрыва скорби, о котором мне говорили господин Эзирегбе и Джонсон.

— Мама. — Я слегка касаюсь ее плеча в надежде, что немного тепла и ласки хоть слегка облегчит ее ношу.

Но она разражается громкими рыданиями, ладонь падает со лба, и я вижу, как по ее щекам струятся обильные слезы. Она издает долгий мучительный вопль и вновь начинает стенать. Я не понимаю ни слова из ее причитаний: они на ее родном игабо — и смотрю на Джонсона.

— О чем она?

— Она говорит, что мир должен оставить ее в покое и не мешать ей оплакивать горькую судьбу… ибо что от нее самой останется, когда… когда ее единственный сын, смысл ее жизни, погиб…

Новые причитания. Джонсон слушает их почти раздраженно. Кажется, эта обязанность ему не по душе. А мне по душе? Кай!

— О чем она? — спрашиваю я опять.

— …что лучше бы ее саму убили… что ей больше незачем оставаться на свете. Майор, это самое она твердит каждый день. Мы ничем не можем ее успокоить.

Женщина переходит на тихое заунывное пение. Жалобы ее негромки, но непреклонны.

— Скажите ей, что все будет хорошо, — говорю я Джонсону, — что ей не следует больше плакать.

Джонсон переводит мои слова женщине, она продолжает приглушено причитать, не удостоив нас взглядом.

— Скажите ей, что слезы вредят здоровью.

Джонсон говорит.

— …что мы сделаем для нее все, что сможем.

Джонсон говорит, но она, как и прежде, не слушает.

— …что мы сочувствуем ее горю… что мы не можем воскресить ее сына и поэтому должны помогать тем, кто жив.

Джонсон переводит, она не обращает внимания на его слова.

— Передайте ей, что я тоже оплакиваю гибель ее сына… но что, если мы будем думать о наших бедах каждый день, беды нас никогда не покинут.

Джонсон передает.

— …что я весьма огорчен ее нежеланием принимать пищу… Пусть она попытается есть и помнит, что мы о ней не забудем.

Кажется, наконец подействовало. Джонсон еще переводит мое последнее увещание, а госпожа Дафе уже утирает слезы уголком платья. Причитания прекратились, она только покачивает головой и сморкается.

— Мама. — Кажется, я улучил подходящий момент. — Не надо плакать. Все будет хорошо. Я вам очень сочувствую. Ни о чем не тревожьтесь. Я вам очень сочувствую. — И я поглаживаю ее по плечу.

Беженцы стоят вокруг нас кольцом. Какие слова утешения я скажу им? Да им они не нужны. По моим глазам они сами видят, что я желаю им благополучия, и я стараюсь подтвердить свою добрую волю улыбкой. Я отхожу от госпожи Дафе, и толпа передо мной расступается.

— Большое вам спасибо, майор, — говорит Джонсон.

— О чем вы? Вы каждый день делаете все, чтобы помочь несчастным, и мой долг быть с вами.

— А что можем мы сделать? Мы только стараемся.

— Ладно. Скажите, Джонсон, у нее есть родные, которые взяли бы ее к себе в дом?

— В том-то и вся беда, майор, — говорит Джонсон. — Они приходили за ней несколько раз, но она наотрез отказывается сойти с места. Знали бы вы, чего нам стоило увести ее от развалин дома. Когда ее сына похоронили там во дворе, она отказывалась уйти, хотя жить в этих развалинах решительно невозможно. Она твердила, что останется там до тех пор, пока ее не постигнет та же судьба, что отняла у нее сына.

Я вижу врожденное упрямство в ее немигающих глазах и заостренном подбородке. Но ведь у горя столько обличий, оно легко преображает веселье и красоту в отчаяние и уродливость.

— Надеюсь, через какое-то время она придет в себя. Утешайте ее, когда она будет плакать, и скоро она обо всем забудет.

— Надеюсь, майор.

— Прекрасно. Нам пора.

— Большое спасибо, майор. Я вам так благодарен!

Я прохожу сквозь хмурую толпу и, насколько возможно, стараюсь утешить и подбодрить людей, говорю им: «Не унывайте, не унывайте» — и глажу по головам детей, высунувшихся из-под материнских юбок.

На улице мне немного легчает. Я еще раз обмениваюсь любезностями с Джонсоном, и мы с денщиком едем дальше, в дом ототы, большого вождя Урукпе.

Улицы города так же безрадостны, как лица его обитателей — мрачные, блеклые, таящие свои чувства. Листья и травы уныло колышутся под ветерком, словно превозмогая дремоту. Мы едем почти вымершими кварталами, в передних дворах домов редко кого увидишь. Кое-где на воротах красуются хвастливые вывески: «Радиотехнический центр Идигу»… «Германское медицинское общество (гарантированное излечение от болезней)»… «Вас стрижет Франко (международная парикмахерская)»… «Массажная клиника Дельта (облегчает спинную боль, помогает беременным женщинам, приходите и убедитесь)»…

Мимо этой вывески я не проеду: «Дом Трав Богвнебе Ониемораме — лечим эпилепсию, паралич, одержимых водяным духом и колдовством, евнухов, защищаем от пуль; также предсказание будущего и помощь неуспевающим в школе. (Регистрационный номер 227/69, Центральный союз травников штата Черное Золото.) Приходи — погляди».

Богвнебе забавный тип. О нем есть даже легенда. Дело было до того, как меня назначили в этот город, когда командиром еще был майор Акуйя Белло. Увидав «защищаем от пуль», многие солдаты успели сходить к колдуну и выложить хорошие деньги за амулеты, от которых, по словам Богвнебе, пули, коснувшись их тел, превратятся в воду. По некоему стечению обстоятельств в военных действиях против мятежников наступило затишье, так что не было случая испытать силу заклятий Богвнебе. И вдруг в один прекрасный день один из «защищенных» солдат поспорил с товарищем, который не вполне уверовал в действенность амулета. Они начали выхваляться друг перед другом, и «защищенный» солдат предложил неверующему выстрелить ему в бедро. Ему надо было благодарить своего бога за то, что он выбрал бедро: пуля легко прошла через беззащитную мякоть и, больше того, взрыла землю за спиною у спорщика.

Никаких доказательств больше не требовалось. Однако Богвнебе и не думал отказываться от притязаний на защиту от пуль, только теперь он втолковывал всем желающим слушать, что его амулеты нельзя испытывать всуе и вообще одни дураки хвалятся тем, что у них есть! Он сильно боялся впасть у властей в немилость и тотчас же побежал с пространными извинениями к майору Белло. Когда я вступил в должность, он одним из первых приветствовал меня бутылками местного джина, и по сей день он не жалеет усилий, чтобы выказать свою солидарность с армией.

И его вывеска тоже стала жертвой воздушного нападения. Бомба мятежников упала всего в нескольких ярдах от нее, на голой дороге, и взрывной волной из-под вывески вырвало одну из двух деревянных опор. И пот она стоит на одной ноге и глядит в землю. Занятое зрелище! Я хмыкаю и готов отправиться дальше, по тут из дома, радостно размахивая руками, выскакивает Богвнебе:

— Хэлло, майор!

— Богвнебе! — Я выключаю зажигание.

— И на земле мир! — Это его обычный ответ.

— Как жизнь?

— Да никак. Пока жив.

— Это я вижу. Стало быть, мятежники не поделились и разбомбили вашу вывеску.

Я вылезаю из машины. Он пожилой и очень маленький, этот Богвнебе. В его фигурке есть что-то смешное и трогательное. Он протягивает мне жилистую руку и обнажает крашеные зубы в широкой улыбке.

— Доброе утро, майор.

— Доброе утро, сэр. Удивляюсь, неужели мятежники не нашли себе лучшей цели, чем ваша безвредная вывеска!

— Чудно, правда? — Он запахивает тяжелый халат, закрывая обнажившуюся на миг наготу. — Когда прилетели их самолеты, мы всей семьей сделали, как велела гражданская оборона: заползли на животах под кровати. И тут мы услышали взрывы. Когда они улетели, мы все вышли на улицу, и я сразу увидел разбомбленную вывеску. И я подумал: какой дурацкий налет!

— Да-да, конечно. Как ваша семья?

— Все здоровы, надеемся, молимся.

— Ну, беспокоиться особенно не о чем. Скажите еще раз, чтобы были поосторожней и держались подальше от опасных мест. И пусть никто не дотрагивается до незнакомых предметов.

— Уж я постараюсь, чтобы они не наделали глупостей. Не в моем доме такое начнется!

— Прекрасно. Прекрасно. Но я никак не ожидал, что налет коснется такого лица, как Богвнебе!

О, как он хорошо понимает мои шутки!

— М-да… м-да, — в притворном замешательстве он почесывает затылок, обдумывая ответ, — видите ли, к кое-каким неприятностям нельзя быть готовым заранее. Но я могу вас заверить, больше этого не повторится — наверняка, обещаю.

— Но вы разве не рады, что они ограничились одной вывеской?

— Это верно, — говорит он, — это верно. Но если они прилетят снова, они больше не потревожат мою вывеску. Все будет иначе — честное слово!

— Вот и хорошо, Богвнебе! — Я дружески похлопываю его по спине.

— И на земле мир!

— До свидания. И берегите себя.

— Большое спасибо, майор. Вы — тоже.

Я влезаю в машину, мы удаляемся от всемогущей траволечебницы Богвнебе, едем мимо базарных навесов, мимо домов, перед которыми стоят люди, и я машу им рукой в знак сочувствия и поддержки.

Мне надо посетить еще несколько семей, где в результате налета были раненые и убитые. Но это ближе к вечеру, когда я разделаюсь с собственно военными обязанностями. Нельзя забывать, что они — главная цель моего пребывания здесь. А сейчас мы спешим выразить свое почтение ототе, традиционному опекуну города, которому в настоящих обстоятельствах пришлось порядком поступиться своей былой властью. Мой визит по необходимости будет кратким — по причине более важных дел, да к тому же я не могу общаться со старым неграмотным вождем без помощи переводчика…

Мое предчувствие подтверждается. Мы подъезжаем к дому ототы, и я вижу в переднем дворе несколько велосипедов, прислоненных к деревьям. Несомненно, вождь собрал своих людей на совет; у меня нет желания проходить через традиционные церемонии и убивать время, которое я могу употребить с пользой. И этот визит я откладываю на вечер. Поэтому, стараясь, чтобы никто не обратил внимания на непочтительную перемену моих намерений, я решительно разворачиваю «минимок». У меня еще есть немного времени, и я, пожалуй, заеду на минутку к своему самому достопочтенному другу, вождю Тодже.

Я отдаю себе отчет в том, на сколько может растянуться эта минутка — привычки вождя мне известны! — но я как-нибудь выкручусь и не оскорблю чувств выдающегося горожанина.

— Хэлло, мадам, — говорю я жене вождя, которая что-то делает во дворе. — Доброе утро.

— Доброе утро, майор.

— Вождь дома?

— Кажется, да.

— Какой это дуре «кажется»? — ревет в бешенстве вождь Тодже, он выскакивает из дверей, и халат его широко распахивается; он спешно прикрывает полой седеющую наготу.

— Не волнуйтесь, вождь. — Я стараюсь его успокоить. — Мадам, вероятно, не знала, точно ли вы дома.

— Как это «не знала» — в моем собственном доме?

— Ну…

— Вот так обманывают людей, которые приходят ко мне; говорят, что меня нет дома, когда всякому ясно, дома или не дома такой человек, как я. Скотоложство! — Он в ярости сплевывает. — Погодите, я вас всех проучу! Заходи, майор.

— Не стоило так сердиться, сэр. Мадам просто ошиблась.

— Что-то слишком часто она ошибается, и я не намерен допускать этого впредь в доме, который добыт моим потом.

— Не волнуйтесь, сэр. Доброе утро.

— Доброе утро, сынок. Присаживайся. Я сейчас.

Этот человек просто удивителен!

В гостиной почти ничего не переменилось. Над входной дверью склонилась огромная выцветшая фотография вождя при полном параде: на голове шапка с перьями, на шее несколько ниток бус, белая рубаха без ворота с длинными рукавами, гнутый посох искусной резьбы и широчайший халат, из-под которого выглядывают носки ботинок. На лице выражение «со мной шутки плохи», в могучих плечах угроза. В углу фотографии достаточно крупными буквами чернильная надпись: «Вождь Лондон Тодже Оновуакпо из города Урукпе»…

Единственная новая вещь в комнате — продолговатый альманах под шапкой «Союз за прогресс игабо», называется он «Великие сыновья и дочери страны игабо». Я беру его в руки, смотрю на портреты и имена, и тут вновь появляется вождь.

— Добро пожаловать, сынок. — Теперь под халатом рубаха.

— Благодарю за гостеприимство, сэр. Неужели вашего портрета здесь нет?

— Не обращай внимания на глупцов. Понятия не имею, откуда они набрали своих великих людей. И меня нет среди них — только подумать! Кто большие люди в стране игабо, если не такие, как я? Наверно, у них там неладно с соображением. Когда мне принесли альманах, я чуть не разорвал его в клочья, но меня твердо заверили, что в следующем издании мой портрет будет на первой странице. Еще бы, я большой резиновый босс, меня одного достаточно, чтобы прославить весь этот город, а они меня даже не упоминают и перечисляют мелких ничтожных мошенников, которые громкий звук издать и то не могут.

Я смеюсь в знак согласия.

— Присаживайся, майор.

— Я бы рад, вождь, но сегодня утром у меня гора неотложных дел.

— Таких неотложных, что ты не можешь присесть на минутку и выпить со мной стаканчик? Ну, майор!

— Нет, сэр, правда, я только хотел…

— Нет, нет, нет, нет! Послушай, майор, ты не можешь прийти в дом такого человека, как я, и отказаться от угощения. Мой народ такого не любит. Робинзон! — кличет он маленького сынишку.

— Но, сэр, я действительно тороплюсь…

— Робинзон! — Он не обращает внимания на мои слова и выглядывает за дверь. — Эй, Робинзон! Где этот паршивец? Не успеешь оглянуться, как они… Робинзон!

— Что?

— Иди сюда, быстро! — Тодже садится рядом со мной. — Это минутное дело, майор. Надо же чем-то поприветствовать день.

Робинзон в дверях, лет шести, голый, со всеми следами уличных игр на коже.

— Принеси джин и два бокала — живо!

Мальчишка убегает, и через мгновение перед нами бутылка местного джина. Он настоян на корешках и потому желтовато-бурый. Мальчишка уносится за бокалами.

— Вот я и говорю, майор, что это позор, когда значение человека не признают должным образом. Потому что всегда происходит что-то такое, в чем слово обойденного человека могло бы пойти на пользу делу, и тогда те, кто его обошел, начинают кусать пальцы в досаде на свою дурацкую неразумность. Ты меня понимаешь?

Я киваю, не в силах предугадать, куда клонит изреченная мудрость. Мальчишка разливает джин.

— Не так давно мы все собрались на совет к ототе, и я поставил такой вопрос: сейчас правят военные, и Дом вождей ничего больше не значит, поэтому нам надо установить связь с правительством, чтобы правительство время от времени могло спрашивать нашего совета. Я предложил, чтобы отота избрал, скажем, двух представителей, допустим, меня и кого-нибудь вроде вождя Джей Джей Си Уколи — короче говоря, тех, кто мог бы наверняка попасть на прием к военному губернатору и достаточно веско говорить от имени города. Я предложил, чтобы отота послал нас к губернатору с таким предложением… Твое здоровье, майор.

— Ваше здоровье, сэр.

— По-моему, местный джип особенно хорош по утрам — правда?

— Совершенно верно. — И мы оба хохочем.

— Но эти тупицы не согласились. Они бы высмеяли саму идею, если бы я был не я и они бы не знали, что никто еще не смеялся надо мной безнаказанно. Но посмотри, что происходит. Наш город — постоянная цель налетов мятежников, а никаких серьезных мер до сих пор не принято. Ты понимаешь, что я хочу сказать, майор?

Я снова киваю, на этот раз еле-еле, у меня пропадает желание подыгрывать. Моя рука все сильнее стискивает бокал, поднесенный к губам. И дело не в том, что его слова, по сути дела, осуждение моей деятельности военачальника. Это достаточно скверно, но я готов пропустить подобное заявление мимо ушей как следствие раздражения и озабоченности. Что действительно возмущает меня — аллах, это ведь оскорбление! — старик зашел так далеко, что вообразил, будто постоянные совещания военного губернатора в Идду с местными гражданскими властями непременно поведут нас к победам. Несколько глотков виски или джина, несколько кивков, несколько смешков — и мятежники разгромлены наголову, война окончена, и мы все разъезжаемся по домам и мирно спим в наших постелях! Шеге! Этот человек — единственный в своем роде. Но спорить с ним смысла нет. Это была бы пустая трата времени. И я с нескрываемой торопливостью допиваю свой джип, так чтобы мой хозяин понял, что я ухожу. Незачем подливать в мой стакан.

— И сегодня отота снова созвал совет.

— Да, по дороге сюда я видел перед его домом несколько велосипедов.

— Не обращай на него внимания. Скотоложство! Я не желаю тратить на него драгоценные утренние часы. Какой прок разговаривать с дураками, которые ничего не смыслят? Выпей еще, майор.

— Нет, вождь. К сожалению, мне пора, — кажется, действительно пора уходить.

Я думаю, он достаточно озадачен. Теперь он понял, что меня ему больше не удержать. Я беру свою фуражку и стек и поднимаюсь, в его глазах растерянность, он ищет соломинку, за которую можно уцепиться. Он не поднимается вместе со мной.

— Должно быть, у тебя трудное время, майор.

— Да, сэр. Я только что ездил в Красный Крест, в англиканскую школу к беженцам. И я решил на минутку наведаться к вам, узнать, как дела. Рад, что дома у вас все в порядке.

— Ты очень добрый, майор. Очень добрый, — говорит он. — А ведь страшный налет был, правда? Такого страшного никогда не было.

— Да. Страшный. — Я стараюсь подавить разъедающее меня подозрение, что в его словах снова звучит осуждение. — Очень страшный.

Разумеется, я вижу, как он следит за мной уголком глаза. Я направляюсь к выходу, надеваю фуражку и собираюсь уйти решительным шагом, так чтобы в самой походке была угроза. Тодже по-прежнему не поднимается с места.

— Скажи, майор, что ты все-таки собираешься делать?

— С чем, сэр?

Его вопрос заставляет меня остановиться, я поворачиваюсь к нему. Он избегает прямого взгляда:

— Ну, ты знаешь… с этими налетами. Мы что, будем терпеть их до бесконечности?

— Мы делаем все, что можем. Вы знаете, что у симбийцев хорошая армия. У них хорошее вооружение, мы не можем им запретить его применять. Мы стараемся отразить их атаки и перейти в наступление, чтобы загнать их в угол и вынудить сдаться. Это непросто. Они прекрасно вооружены.

— Я знаю. Я знаю. Ты меня не так понял. Видишь ли, я хочу сказать: что-то не слышно, чтобы они делали такие страшные налеты на окрестные города. Наверняка это не без причины!

— То есть, сэр?

— Ты помнишь, в прошлый раз мы говорили об изменниках, которые помогали врагу?

— Да, сэр.

— Так вот, мне кажется, мы начинаем испытывать на своей шкуре плоды их предательства.

— Я что-то не понимаю.

— Попробуй взглянуть таким образом. Каждый раз, когда самолеты поднимаются с мятежной базы в джунглях и летят в нашу сторону, они непременно прилетают к нашему городу. Они всегда бросают, бросают бомбы и всегда попадают, куда хотят. Отчего это они такие меткие?

— У них очень хорошее оборудование. Они знают, что война идет не на жизнь, а на смерть, и шутить не намерены. Им известны все наши позиции. У них есть подробная карта, и они точно знают, что надо бомбить.

— Ты сказал «точно»! Кто же говорит им, что именно надо бомбить? Ведь кто-нибудь говорит!

— Разумеется, у них есть шпионы. Это война, сэр, и они, конечно, идут на все. И время от времени они засылают шпионов, чтобы уточнить дислокацию наших войск и выведать наши планы.

— То-то и оно, майор. Ты сам говоришь то, что я имею в виду. Шпионы. И предатели. Послушай, майор, я хочу, чтобы ты понял одну вещь. — Теперь поднимается он. — Не беспокойся, я не меньше твоего заинтересован в том, чтобы положить конец угрозе, угрозе со стороны мятежников. Поэтому мы не можем подвергать наше дело риску. Это значит, что мы должны принять решительные меры, невзирая на то, что в результате могут пострадать даже те, кого мы обязаны любить и защищать. Ты помнишь, майор? О таких делах не говорят, стоя на пороге. Пожалуйста, присядь на минутку.

Неохотно я снимаю фуражку и со вздохом присаживаюсь.

— Ты помнишь, майор, когда в прошлый раз я заговорил о тех, кто сотрудничал с мятежниками, я не хотел называть имен, чтобы ты не подумал, будто я собираюсь намеренно оговорить кого-то? Но дело такое, что откладывать больше нельзя. И я думаю, что в интересах нашей общей безопасности, да и для твоих военных успехов, пора взять быка за рога. У нашего народа есть пословица: если боишься продрать больное место мочалкой, вскочит большой нарыв. Ты меня понял?

Снова киваю, гляжу в пол и поглаживаю усы.

— Я имею в виду Ошевире, который сейчас в тюрьме в Идду.

Он на миг умолкает, решив, что я что-то скажу. Однако я даже не пошевельнул головой.

— Я думаю, что такие, как он, могли бы объяснить причину всего этого: воздушных налетов, партизанских атак, — иначе с чего бы мятежникам нападать на наш город, да еще так успешно? Думаю, если бы ему задали правильные вопросы и применили правильные методы, он бы непременно признался в своих преступлениях, больше того, ему бы пришлось назвать имена таких, как он, которые в этом городе прячут свое истинное лицо под маской лояльности. Если вражеские нападения не доставляют тебе, майор, удовольствия, по-моему, это единственно верный образ действий в существующих обстоятельствах.

Я явственно вижу, как господин Ошевире указывает пальцем на самого вождя: вот мой сообщник! Аллах свидетель, хотел бы я видеть лицо вождя, если бы это произошло! Но я до сих пор не могу понять, что замышляет мой собеседник.

— Я понимаю вас, вождь. Думаю, в ваших словах есть смысл. Но я хочу, чтобы вы кое-что усвоили. Во-первых, я никоим образом не могу воздействовать на ход разбирательства в Идду; кроме того, нет ни малейшей возможности сделать так, чтобы меня вызвали как свидетеля по делу Ошевире.

— Но допустим, уважаемый житель этого города снабдил бы тебя нужными сведениями — неужели бы они отказались их выслушать?

— Ну, в этом случае уважаемому жителю пришлось бы подать комиссии письменное заявление и затем получить вызов для дачи свидетельских показаний. Откровенно говоря, вождь, мне кажется, если у вас лично есть какие-то факты, изобличающие господина Ошевире, вы должны сообщить об этом комиссии — конечно, если на данном этапе новые факты еще учитываются. Это была бы, я уверен, реальная помощь делу.

— М-да… ладно, майор. — Он явно отступает. — Ты знаешь, какие здесь люди. Они сразу начнут болтать, что я свожу счеты, что он мой конкурент в резиновом бизнесе и всякое такое.

— Тогда очень жаль. Если вы действительно собираетесь помочь нашей общей безопасности и готовы, не обращая внимания на болтунов, сообщить что-то важное, тогда, я думаю, вам не следует упускать этой возможности. И еще одна вещь, вождь. Чтобы бомбить нас, мятежникам не нужны никакие изменники. Просто мы слишком близко от них — если бы у них были соответствующие самолеты, они бомбили бы федеральную столицу. И как я уже сказал, во всех случаях мы, солдаты, делаем все, чтобы противостоять вражеским нападениям. Это отнюдь не просто, но смею заверить вас, мы действовали и действуем весьма эффективно. Именно для этого мы и пришли сюда. А теперь, с вашего позволения, я должен идти.

Я опять надеваю фуражку и поднимаюсь. Он нехотя поднимается вслед за мной, потирает шею, молчит, несомненно, он недоволен таким резким окончанием разговора. Этот человек неукротим, он отнимает у меня время бессмысленной болтовней.

— Что ж, майор, — в голосе его сомнение, — оставим все как есть. Не будем больше об этом.

— Хорошо, вождь. — Я уже в дверях. — Ах да. — Я оборачиваюсь.

— Что? — Он застигнут врасплох.

— Как поживает миссис Ошевире?

— С ней все в порядке. — В его глазах что-то вроде испуганного недоумения.

— Надеюсь, с ней ничего не случилось?

— Нет-нет, ничего. Совсем ничего, майор. Она… она жива и здорова.

— Я просто поинтересовался, вождь. Вы сами мне говорили, что она не чувствует себя в безопасности каждый раз, когда происходит что-то подобное. Вот я и подумал, не ужасно ли, что она и впредь будет находиться в таком положении? Мы же не можем сделать так, чтобы мятежники больше нас не бомбили. Поэтому, я полагаю, бесчеловечно бросать ее на произвол судьбы, мы же можем обеспечить ей настоящую защиту; а когда ее родной город будет освобожден, отправим ее туда под охраной, если она захочет.

— М-да…

— Сначала я предполагал поместить ее к беженцам, но потом решил, что, наверно, там ей не будет спокойнее. И тогда я всерьез подумал, что мы обязаны взять ее под охрану, тогда за ее безопасность можно будет не волноваться.

— Нет, нет, нет, майор. В этом нет необходимости. Не надо тебе этого делать.

— Вы так полагаете, вождь? — Мои сомнения разрастаются.

— Да, с ней все в порядке. Уверяю тебя, майор, с ней все в порядке. Я же говорил, что о ней забочусь, я и забочусь. Я и ее муж… мы оба были в резиновом бизнесе, поэтому… Уверяю тебя, майор, с ней все в порядке. Я за ней присматриваю. Обещаю… ничего с ней не случится. Ничего-ничего-ничего.

Теперь он выглядит довольно убого. Картина существенно переменилась: великий большой вождь, выдающийся гражданин и представитель своего народа по-детски умоляет меня не брать под охрану женщину, к мужу которой, скажем так, не испытывает особой симпатии.

— Ладно, вождь. — Я вздыхаю и поворачиваюсь. — Если я вам понадоблюсь, дайте знать.

— Большое спасибо, майор. — Он говорит с чувством и поэтому вовсе по-детски. — У нас с тобой одна забота. Я хочу сказать, что меня, как тебя, тревожит судьба беззащитных людей вроде этой женщины. Поэтому я и считаю, что обязан делать все, что могу. В конце концов, она имеет полное право жить в городе, ведь она замужем за одним из нас.

Одним из нас? Вот как? Я могу вновь обернуться и оспорить эти слова. Но зачем?

— Благодарю, вождь, — говорю я. — До скорого. Спасибо за угощение. Выпивка поднимает дух.

— Ха-ха-ха! Я же говорил! — Он взрывается от восторга. — Что я тебе говорил? Ха-ха-ха! Ничто так не бодрит по утрам, как джин на корешках, ха-ха-ха!

— Верно, вождь. Верно.

— Вот и прекрасно.

— До свидания, сэр. Скажите своим, чтобы были поосторожней.

— Непременно, майор. Непременно.

— До свидания.

— До свидания, майор.

Мы отъезжаем, дом его в боковом зеркальце уменьшается, но я вижу, что хозяин все время стоит в дверях, может быть желая удостовериться, что мы наконец уехали.

Что-то подсказывает мне, что тут не все в порядке. Честно говоря, история отношений вождя с этой женщиной кажется мне подозрительной. Как может порядочный человек следовать двум противоположным склонностям? Ты убежден, что муж — предатель, сотрудничавший с мятежниками, ты даже готов предоставить разбирательству данные, которые определят его участь, и все же ты необыкновенно озабочен спокойствием и благополучием его жены. Конечно, я никоим образом не могу поручиться за Ошевире. Если будет убедительно доказано, что он сотрудничал с мятежниками во время оккупации, — тогда помогай ему бог! Хотя газеты, кажется, утверждают, что обвинения против него ни на чем не основаны, все же, если в конце концов окажется, что он помогал оккупантам, тогда во имя правосудия ему придется смириться со всем, что правительство сочтет нужным с ним сделать.

Но этим должна заниматься Комиссия по разбирательству, и никакое давление со стороны вождя не заставит меня оказывать непрошеную услугу гражданским властям в Идду, когда суровая действительность войны предстает предо мной непосредственно здесь, в Урукпе. О аллах!

Да, мне не нравится подозрительная дружба вождя Тодже и госпожи Ошевире. Может быть, намерения его искренни. Если он порядочный человек — а таким я его всегда считал, — тогда, может быть, он победит все искушения; в конце концов, на самом деле нет ничего противоестественного в том, что он ненавидит Ошевире за сотрудничество с мятежниками (если он и впрямь убежден и этом) и в то же самое время испытывает простое человеческое сочувствие к семье соседа. Наверно, он прав, что у нас с ним одна забота. Но я не хочу быть ни в чем чересчур уверенным. Для начала мне надо точно установить, где она живет, — просто на всякий случай…

Огеново

большой солдат подошел очень близко к маленькому солдату, он много выше, чем маленький солдат, и его красная фуражка наклоняется вниз, когда он смотрит на маленького солдата, маленький солдат стоит прямо и смотрит прямо, только не на большого солдата, и прижимает свой автомат к боку, большой солдат ему говорит и похлопывает хлыстиком по своей собственной ноге, а маленький солдат все на него не смотрит, я думаю, он боится большого солдата. я хочу быть, как большой солдат, чтобы хорошенько побить ономе. он назвал моего папу вором, сказал, что солдаты забрали папу, потому что он что-то украл, а солдаты не любят, когда воруют, потому что солдаты. хотят забрать все себе, но мама сказала, что мой папа честный, она говорит, что папа ничего не украл. теперь большой солдат шагает по площади, он отходит от маленького солдата, который стоит с автоматом, он шагает по площади и смотрит вокруг, он остановился у входа в большой дом и опять смотрит вокруг, он сходит с крыльца и опять шагает по площади, он идет туда, где стоит маленькая машина и рядом с ней еще один маленький солдат, этот солдат приехал с большим солдатом, он говорит маленькому солдату, который приехал с ним. солдат тоже стоит прямо, тогда большой солдат качает головой и отходит от маленького солдата, который приехал с ним, и опять похлопывает хлыстиком по своей собственной ноге, потом большой солдат подходит к другому маленькому солдату, тому, который с ним не приехал, который стоит прямо с автоматом. теперь маленький солдат боится большого, почему он не застрелит его из автомата, я думаю, он боится большого солдата, большой солдат опять подходит к маленькому солдату, он говорит ему. а теперь они оба глядят в мою сторону, они показывают на наш дом. маленький солдат показывает большому солдату на наш дом. и большой солдат тоже показывает. тогда маленький солдат… огеново! большой солдат опускает руку, по все равно смотрит прямо на наш дом, под козырьком красной фуражки его глаза очень темные и ни разу… огеново! кричит мама, ма, отвечаю я. куда ты девался, колдунчик, говорит она. я здесь, ма, говорю я. живо сюда, пока я не успела моргнуть, говорит она. и мама выходит из двери и за шиворот тащит меня в дом. что большой солдат сделает маленькому… что ты там делал, а, говорит мама, это большой солдат, говорю я. какой еще большой солдат, говорит она. тот, который в красивой открытой машине, говорю я. тот, который… так что он, говорит мама. он здесь, мама, говорю я. он на улице с маленьким солдатом. каким маленьким солдатом, говорит она. тем, который… чертенок, мало нам наших бед, тебе нужны еще новые, говорит мама, ты не видишь, что у нас происходит, но я только… замолчи и слушай меня, говорит она. ты хочешь выйти из дому и позвать в дом погибель, которая и так вот-вот придет к тебе в гости. ма, я был у самой двери, говорю я, я не выходил из дому. если ты будешь сидеть дома, где тебе и полагается быть, тебе не придется думать о больших солдатах и маленьких солдатах, пока они сами не придут за тобой. и она молчит, она не глядит на меня, она смотрит на зерна риса, которые ее рука перебирает в тыквенной чашке, она рассердилась, мама на меня рассердилась и не хочет на меня смотреть, она сказала, что мой папа честный, значит, оном? врет, я хочу быть, как тот большой солдат, чтобы побить ономе. ма, а они к нам придут, спрашиваю я. когда захотят, говорит она. ма, а когда они захотят, говорю я. когда им надоест, что ты на них глазеешь, говорит мама. может, они придут сейчас, говорю я. может, говорит она. по — моему, они говорят про нас, говорю я. да, говорит мама, они говорят, что заберут тебя за то, что ты не даешь им покоя, ты хочешь, чтобы они забрали тебя. я трясу головой, маленький солдат боится большого, почему он не застрелит его из автомата. ма, говорю я, я видел, как они смотрели на наш дом и указывали рукой. что, говорит мама и глядит на меня, я видел, как маленький солдат показал на наш дом, говорю я. показал на наш дом большому солдату, а потом большой солдат сам стал показывать рукой на наш дом. ма, ты думаешь, они хотят меня забрать. мама не отвечает, она встает и ставит чашку с рисом на пол. потом она быстро подходит к двери, приоткрывает ее и выглядывает, я подбегаю к ней и тоже смотрю в щелку. уходи, говорит мама и отталкивает меня задом, иди в комнату, живо. я ухожу, а она стоит у приоткрытой двери и смотрит на улицу в длинную щелку света, я подбегаю к окну и гляжу в большой квадрат света, я вижу, маленький солдат ходит теперь взад-вперед, большой солдат и другой маленький солдат, который приехал с ним, идут к маленькой открытой машине, они влезают в нее и уезжают. мама отходит от двери, но я уже отбежал от окна, и она не узнает, что я тоже все видел. ма, они придут и заберут меня, спрашиваю я. она мне не отвечает, она медленно идет от двери, медленно приближается к чашке с рисом, на меня она не глядит, кажется, она хочет плакать, она прижимает руку к груди, ее неулыбающиеся, неразговорчивые глаза уставились в тыквенную чашку на полу рядом со стулом, она берет в руки чашку и начинает снова перебирать рис, и ничего мне не отвечает, может, она тоже боится большого солдата. ма, они что, придут и заберут меня, спрашиваю я. может быть, говорит она. если ты будешь высовываться на улицу. ма, а что большой солдат сказал маленькому солдату, говорю я. что он говорил про нас. не знаю, говорит мама. вдруг большой солдат и маленький солдат говорили про папу, вдруг ономе сказал им, что папа у них украл, но мама сказала, что мой папа честный. они говорили про папу, говорю я. вряд ли, говорит она. зачем им говорить про папу, они не знают твоего папу, говорит она. но ономе сказал, что они забрали моего папу, говорю я. они не забрали его, говорят она. он сам поехал с ними, только не с этими, скажи это ономе. а с какими, говорю я. тех здесь больше нет, говорит она. а где они, говорю я. не знаю, говорит она. только не с этими, тогда кто привезет его домой, спрашиваю я. не те, с которыми он уехал. не знаю, говорит она. только не с этими. мама сказала, что папа ничего не украл, потому что он честный, ономе врет, я хочу быть, как большой солдат. чтобы побить его. когда папа вернется, спрашиваю я. не знаю, говорит мама, очень скоро, ономе говорит, что он никогда не вернется, говорю я. он говорит, что солдаты его никогда не отпустят за то, что он у них украл, а если кто-нибудь украдет, то… перестань повторять чепуху, кричит мама, ономе говорит то, ономе говорит это, что ономе знает про твоего папу, какое мне дело до того, что болтает ономе. если ономе назовет твоего папу вором, ты сам назови его папу вором и перестань докладывать мне о том, что болтает ономе. если ты не будешь высовываться на улицу, ономе не сможет сказать тебе, что твой папа вор. мама очень сердится на меня, она наклоняется и продолжает перебирать рис. она на меня по смотрит, я не хочу, чтобы мама опять на меня сердилась. папа ономе вор папа ономе вор папа ономе вор папа ономе вор папа ономе… ступай в комнату и ложись, говорит мама, когда еда будет готова, я тебя позову. мама шипит и что-то бормочет, потом ее губы перестают шевелиться, ее неулыбающиеся, неразговорчивые глаза уставились в чашку с рисом, мой папа честный, а папа ономе вор. я ложусь на мамину кровать и смотрю, как на степе играют беспокойные тени пальмовых листьев, по стене к дальнему нижнему углу медленно крадется геккон. то он ползет, то бросается на муху, как молния, муха взлетает, геккон замирает и ждет, чтобы она снова села, и опять геккон медленно, медленно подкрадывается к ней, на его спине дробятся пятна света и дрожащие тени листьев, но муха не ждет, пока он ее поймает. мама сказала, что, если я засну, она меня разбудит, когда кончит готовить еду, а когда я поем, я спрячусь и тайком пойду к маленькому солдату, который стоит с автоматом, и спрошу его, когда вернется мой папа, и я спрошу его, кто увез моего папу, и я скажу ему, что ономе говорит, что мой папа что-то украл… и поэтому… солдаты… молчать, говорит большой-большой солдат с толстой палкой в руке, вор боится подняться с земли и просит, чтобы солдат отпустил его домой, и большой солдат снова бьет его по голове толстой палкой, а ономе сидит на макушке высокого-высокого дерева и громко смеется, когда вор на земле начинает плакать, и я тоже начинаю плакать, мне жалко вора, и большой-большой огромный солдат говорит: поймать мальчишку, и десять маленьких-маленьких солдат берут автоматы и бегут ко мне, и я хочу бежать, но не могу, потому что мои ноги вросли в землю, и небо начинает кружиться, и вдруг начинается дождик, вместе с водой с неба падает рис, и большому-большому огромному солдату больше некогда смотреть на лежащего вора, потому что он хочет проглотить весь рис и не оставить мне ни зернышка, а я все никак не могу убежать, мои ноги вросли в землю, и я плачу, плачу, плачу…

Тодже

Я так и знал. Мелкие люди думают мелко и действуют мелко, что бы они ни делали. Ты даешь человеку хорошие деньги, чтобы он поехал в Идду и дал показания перед комиссией, ты сам снабжаешь его сильными, убедительными доводами — и вот: стоит судье разинуть рот для зевка, как твой мелкий мошенник от страха плюхается на задницу.

Не могу сказать, что я не искал в городе человека с нутром покрепче — такого, который бы смог исполнить мое поручение, — просто я никого не нашел. Да и зачем находить — за деньги хоть кто явится в суд и, глядя в глаза председателю, заявит, где точно родился отец его отца. А что натворил этот подонок на разбирательстве! Самое страшное не то, что он выставил себя на посмешище, — кажется, он погубил все дело. Ибо то, что сказал ему председатель, по сути значит, что его показания бесполезны и не могут быть приняты во внимание. Что ж, теперь самому мне ехать туда и давать хорошо продуманные, убедительные показания так, как должен бы сделать любой здравомыслящий человек? Быть мелким человеком — проклятие.

Кто бы мог выступить против Мукоро Ошевире лучше, чем Омониго Рукеме, — он лучше всех знает, что это его счастливый, больше того, единственный случай отомстить за позор, который навлек на его отца Ошевире.

Дело было незадолго до того, как в наш штат пришла война. Этот случай у всех в памяти. Ошевире давно уже сообщали, что кто-то крадет млечный сок с его резиновой плантации. Все знали, что плантации Удуэфе Рукеме и Ошевире граничат друг с другом. И все также знали, что Рукеме обычно отправлялся на свою плантацию раньше соседей. И конечно, как всякий бедный, несчастный крестьянин, у которого жалкий клочок земли, он ходил на плантацию или один, или с сыном. У нас не слишком много таких, как я, кто может позволить себе нанимать работников. И вот однажды Рукеме попался! Оставленный сторожить работник застиг его в ту минуту, когда он переливал млечный сок из ведерка на дереве Ошевире в свое ведро. Ну, Рукеме постарался запугать и задобрить работника, но тот доложил Ошевире, а Ошевире прямо пошел к ототе, и дело чуть-чуть не дошло до суда. Когда кражу разбирали вечером на совете, что бы, вы думали, вытворил хитрый старый лис? Он поклялся сединой своей головы и всех частей тела, своим давно скончавшимся праотцем, даже утробой своей матери, что не прожить ему до первого петуха, если он близко подходил к млечному соку из деревьев Ошевире! Конечно, все знали, что Удуэфе Рукеме — вор. Но совет учел истовость и убежденность, с которыми он произнес свою клятву. Мы даже свалили вину на слабое зрение работника и по просьбе Рукеме попросили его представить вещественные доказательства.

Одного прошлого Рукеме было достаточно, чтобы люди вынесли ему свой приговор. Не прошло и педели, как повсюду распевали новую песенку о десяти старых и вороватых пальцах, липких от млечного сока!

Да, мне не стыдно в этом признаться. Я не буду кричать на ветер или шептать в чьи-то уши, но себе я признаюсь: я призвал Омониго Рукеме в мой дом и тайно заручился его согласием дать показания против Мукоро Ошевире. Да, когда мятежников изгнали из Урукпе, во всем городе воцарились недоверие и подозрительность, и даже военные власти и сам командир федеральных войск майор Акуйя Белло были готовы и рады слушать слова таких выдающихся граждан Урукпе, как я. Всякий, кто видел, что в дом Ошевире входило хоть сколько-нибудь солдат мятежников, был готов поверить любой сказке о сотрудничестве Ошевире с оккупантами, особенно если сообщение исходило из уст такого уважаемого человека, как я. Да, я воспользовался обстановкой и тайно донес на Ошевире майору Белло, после чего Ошевире отправили в тюрьму в Идду. Да, я собрал некоторое количество вымышленных обвинений и подготовил сына старого врага Ошевире к даче свидетельских показаний против того, кто всего несколько лет назад опозорил его отца. Да, я все это сделал, и, хотя я об этом никому не скажу ни слова, по крайней мере перед собой я готов защищать мой поступок — называйте его как хотите, вероломством или здравым смыслом.

Почему же я так поступил? По многим причинам — уж если быть честным, не только из чувства гражданского долга, по и для защиты доброго имени города и из простого и вечного стремления уцелеть самому. Ибо, когда федеральные войска освободили наш город — в значительной мере благодаря незаметным усилиям честных граждан, вроде меня, — военные власти решили в целях безопасности выявить и изолировать все подозрительные элементы. Поэтому они начали задавать вопросы или по крайней мере проявили готовность выслушать всякий полезный совет. Кто во всем городе мог скорее всего вызвать доверие властей, как не я и подобные мне? По этой причине, не дожидаясь приглашения, я пришел к майору Белло с сообщением, хотя он сам мог бы позвать меня и спросить о том же самом, но почему-то упустил это из виду. Но, делая то, что я делал, я действовал, как подобает честному и влиятельному гражданину — кто посмеет оспорить мое чувство гражданственности, не говоря уже о моем месте в обществе?

Да, я донес на Ошевире, или исполнил мой гражданский долг, — как там ни поворачивай, это одно и то же. Весь город видел — кто не знает, что солдаты мятежников заходили в его дом, пусть даже только напиться! Если Ошевире уверен, что он ни в чем не повинен и солдаты ходили в его дом только напиться, пусть он докажет комиссии, что во всем Урукпе для солдат мятежников не нашлось другой чашки чистой воды. Шуо! Если они сумеют ему поверить, что ж, значит, он свободен, и мы можем выстроиться вдоль улиц и приветствовать его пением и плясками.

Доброе имя города, мое собственное благополучие — таким я шутить не стану. Я был в резиновом бизнесе задолго до Ошевире. Назови мое имя в любом резиновом кругу этого города, наших мест, целого штата, всей страны — и, если кто-то скажет, что он никогда не слыхал моего имени, значит, или он не в резине, или я не Тодже Оновуакпо! И тут заявляется этот Ошевире. До его прихода я вел дела спокойно, ни о чем не заботясь, никто не бросал мне вызова. Я отнюдь не против того, чтобы молодые люди занимались резиной. В конце концов, это они возьмут дела в свои руки, когда старшие уйдут на покой. Но он, наверное, считал иначе. Дела мои шли прекрасно, очень успешно. Рукеме до сих пор ничего не добился — когда говорят о резине, его имя не вспомнят. У вождя Уколи неплохая плантация, но он не умеет вести дела. Вождь Дафииопе Аригбе — пьяница, он мог бы весьма преуспеть, если бы пореже брал в руки стакан со спиртным. Акпотобо Оноге, когда не отсуживает земельные участки в дальнем Окере, занимается только политикой — ему некогда ухаживать за деревьями. Вряд ли стоит упоминать еще кого-нибудь.

В общем, я мог бы долгое время считать себя вне конкуренции, если бы не этот выскочка Ошевире. Конечно, он получил в наследство плантацию не многим меньше моей — по дело не в этом. Не успел я моргнуть, как он стал переманивать у меня работников, потому что он больше платил или нм так казалось. Шуо! Немного погодя правительство понесло чепуху о чистоте млечного сока, и в ту же минуту заготовители начали от меня отворачиваться. А когда я сам отвез сгущенный сок в Торговую корпорацию в Идду, оценщики швырнули его мне назад, как коровью лепешку.

— Слишком много песку. Слишком много примесей. Слишком много грязи.

И все чаще они стали смотреть в сторону Ошевире. Заготовители обходили мой дом, как зачумленный, и ехали, ехали прямо к нему. Ошевире начал набирать силу и даже стал задирать пос. Однажды я, не подумав, спросил, дешево ли он покупает кислоту для сгущения сока, он ответил мне так, что я горько раскаялся в своей глупости.

— Ну… ну… — он презрительно растягивал слова, и на лице его было написано снисхождение, — все, знаете ли, зависит от того, какая вам нужна кислота. Кислота ведь бывает разная, разной концентрации. О какой концентрации вы говорите?

Тьфу!

Короче говоря, я решил не сидеть сложа руки и ноги и не дожидаться, пока меня выпрут с моего законного почетного места. Воображаю, что бы подумали люди, услыхав, что Тодже Оновуакпо больше не сводит концы с концами! Воображаю, что было бы, если бы люди рассказывали, что у Тодже Оновуакпо нет ничего и сам on никто! Воображаю, что стало бы, если бы на совете больше не прислушивались к моему слову или начали бы надо мной смеяться — в то время, как еще совсем недавно город Урукпе не называли, не прибавив к нему таких имен, как мое!

Отсутствие Мукоро Ошевире поэтому дает мне возможность выправить положение. Оно дает мне возможность вернуть былое значение, власть и то уважение, которое обязан оказывать мне весь город.

И только подумать, что натворил проклятый Рукеме своим дурацким выступлением на разбирательстве! Я с трудом заставил себя поверить, что напечатанное в газете имеет отношение к двуногому с мозгами в голове.

Воздушный налет на время прекратил связи города с миром, так что мы несколько дней не получали газеты. Перед самым налетом я смутно слышал по радио, как председатель комиссии подводил итог свидетельским показаниям Рукеме, и с нетерпением ждал газет, чтобы прочесть отчет полностью. Но тут случился налет. Поэтому после того, как через два дня меня посетил майор, я отправился в Идду, чтобы узнать обо всем на месте. Приехав в Идду, я зашел в дом знакомого и прочитал «Зонда обсервер» с подробным изложением заседания. Боже, какой болван этот Рукеме! Все было напечатано черным по белому.

Я не засиживался у приятеля. Я сразу начал искать Рукеме и довольно скоро нашел его в пивном баре — мне сказали, что обычно он там торчит. Когда он увидел меня в дверях бара, он задрожал, и я понял, как он хотел бы сбежать. Я подозвал его к уединенному столику — он не успел за него сесть, как ополоумел от страха.

— Я сделал, что мог, — забормотал он. — Честное слово, Тодже, я…

— Сначала сядь, — сказал я. — Не будем спешить. Что это ты пил? — Когда я увидел его в баре, перед ним стоял пустой стакан.

— Тодже, честно, мне было трудно…

— Я тебя спрашиваю, что это ты пил?

— Фанту.

Я посмотрел на него с удивлением:

— Ты приехал в такую даль для того, чтобы пить фанту? Ну-ну, приятель, что же ты будешь пить теперь?

— Пиво.

Я подозвал официанта.

— Пиво, один раз, — сказал я.

Рукеме ерзал на стуле, его руки нервно терли колени, в глазах были испуг и мольба.

— Что ж, Рукеме, расскажи мне, что произошло, — сказал я. — Нет, рассказывать, как прошло заседание, но нужно, это я узнал из газет. Я только хочу, чтобы ты рассказал мне, как это получилось, что на разбирательстве ты потерял голову.

— Я… вы… я… честное слово, Тодже, мне было трудно. Я старался…

— Что тебе было трудно?

— Знаете, полный зал. И комиссия. И все глядят. Я почти… Было так, как будто это меня судили. Они так на меня смотрели…

— Господи! А ты думал, они будут тебе улыбаться и пожимать руку за приятные известия?

— Клянусь… Мне было трудно… Трудно.

— Еще бы — а чего ты еще ожидал? Ты что, думал, что комиссия там развлекается? Правительство доверило ей свободу и, может быть, жизнь многих людей, и ты решил, что это очень веселое поручение?

Он все время смотрел в сторону, старательно избегая моего взгляда, но никак не мог успокоиться. Я не знал, что сказать такому круглому дураку, и от души пожалел, что доверил серьезное дело ничтожной твари.

— Хорошо, — сказал я. — Как ты думаешь, что теперь будет?

— Что? — Он на миг приподнял испуганные глаза.

— Как ты думаешь, что мы будем теперь делать? Конечно, тебе самому ясно, что твои показания комиссия полностью отвергла. Так что мы будем делать теперь, когда Ошевире достаточно сказать, что он невиновен, и его оправдают?

— Ну… Я думаю, ему надо это еще доказать.

— Да, сегодня голова твоя работает просто блистательно. Но ведь это было твое дело — доказать, что к чему. А посмотри, что ты наделал! Да мой маленький Робинзон не испугался бы и рассказал комиссии, какие пиры задавал Ошевире мятежным солдатам. И если бы его спросили, к чему это он клонит, он опять же не испугался бы и сказал бы комиссии, что никто в Урукпо так по угощал мятежников. И самой комиссии была бы дана возможность решить, какой стороне сочувствовал Ошевире. Неужели я требовал слишком многого, когда просил тебя выступить с показаниями, — тебя, у которого все причины на свете отомстить Ошевире, а кроме того, ты еще получил хорошие деньги — сколько я дал тебе?

— Сто пятьдесят фунтов.

— Сто пятьдесят фунтов! И ты не мог устоять на своих двоих перед этой тухлой толпой, не мог, глядя всем в глаза, прямо сказать, что хотел? Неужели тебя не поддерживали такие хорошие деньги, неужели ты позабыл, что тебя послал такой человек, как я? Так как ты думаешь, что теперь будет?

— Если… Я не знаю…

— Ты не знаешь? Я думаю, что за последние годы твоя семья слишком часто ничего не знала. Не так давно твоего отца поймали на месте преступления, и он тоже клялся, что ничего не знает, хотя млечный сок на его руках не просох.

— Это неправда, — сказал мерзавец. Так и сказал!

— Хоть мне-то не ври. Мы все про все знаем — просто иногда не раскрываем ртов из жалости к вам, ничтожным.

— Это неправда, — сказал он. — И вы это знаете. Вы там были сами, когда совет разбирал это дело.

— Да-да. Я там был. Конечно, был. Ну и что? Может, это я сочинил песенки про твоего отца?

— Это все ложь, Тодже, и вы это знаете.

— Хорошо же! — Я стукнул кулаком по столу так, что стакан с пивом, к которому он не притронулся, чуть не слетел на пол — подонок успел его подхватить. — Больше ни о чем я тебя не спрашиваю. Но это запомни как следует. Если его выпустят, значит, я не получил тех услуг, за которые заплатил сто пятьдесят фунтов. И я должен получить деньги назад. Иначе, обещаю тебе, кое-кто об этом горько пожалеет. Не забудь, что я еще вождь Тодже Оновуакпо из Урукпе. Можешь развлекаться в Идду, как хочешь, но не забывай каждое утро и каждый вечер молиться, чтобы Мукоро Ошевире не был оправдан.

Я резко встал и направился к выходу. Я видел, что на меня обращают внимание, — но какое мне дело?

Я был у самых дверей, когда официант подбежал ко мне:

— Ога, деньги за выпивку!

— Пошел прочь! — закричал я. — Получи вон с того выродка. Все деньги у него.

Я выбежал из проклятой пивной.

Даже за сто пятьдесят фунтов козла не заставишь сидеть на заднице! Господи, какое убожество! А его оправдания: видите ли, он чувствовал себя так, будто это его судили!

Я был слишком разгневан и возмущен, чтобы преодолеть досаду и хорошенько обдумать план действий. Но в конце концов, я приехал спасать положение. И я взял такси и направился в штаб Второй дивизии федеральной армии, где, несомненно, должен быть майор Акуйя Белло. Это ему я в свое время донес, что Ошевире сотрудничал с мятежниками. Он видел, какие чувства обуревали людей, когда федеральные войска вступили в наш город. Теперь он член Комиссии по разбирательству и, по-моему, должен смотреть на такие дела с большей серьезностью, чем когда он преследовал удиравших мятежников. И я рассудил, что если тогда он так меня уважал, что по первому указанию посадил Ошевире, то теперь он просто содрогнется от мысли, что такой почтенный человек, как я, приехал сюда из Урукпе только для того, чтобы напомнить о деле.

Шофер такси затормозил, он решил подвезти женщину с огромной корзиной. Собака!

— Ты это что? — спросил я.

— Как что — подвезти женщину.

— Езжай сейчас же! — закричал я.

— Вы что, заняли все сиденья? Раз так, платите до штаба пятнадцать шиллингов.

— Нет, — сказал я. — Десять шиллингов.

— Нет, сэр. — Он выключил мотор, снял фуражку и почесал голову. — Это очень далеко. Пятнадцать шиллингов, или я никуда не поеду.

Женщина дотащилась до машины, волоча за собой здоровенную корзину ямса. Шофер сидел развалясь.

— Ну, что скажете, сэр? — обернулся он.

От одного взгляда на женщину мне сделалось тошно. Терпеть не могу сидеть в машине рядом с простыми.

— Ладно. Договорились, — сказал я. — Езжай! И побыстрее!

Машина тронулась. Ночевать в Идду я не собирался. Я прибыл в город с грузовиком, который должен доставить ямс федеральным войскам и Урукпе, и предполагал вернуться с этим же, грузовиком. Кроме того, мои злоключения с потаскухой вызывают во мне отвращение ко всему Идду, и я дал себе слово никогда больше не поддаваться щекотке похоти и не делать опасных глупостей.

Таксист затормозил и выключил мотор, когда мы были ярдах в пятидесяти от ворот штаба. Я не мог понять, что случилось.

— Приехали, — заявил шофер.

— Куда? — спросил я. Я не мог понять этого негодяя.

— Вот же штаб. — Он оглянулся на меня. — Разве вам не сюда?

— Сюда, но только мы не доехали.

— Дальше я не поеду.

— Почему это?

— Не хочу неприятностей. — Он посмотрел на часовых у ворот.

Я взглянул на него. На этот раз я все понял, но не могу же я идти до ворот пешком, как паломник к святилищу! Кажется, я слишком велик для этого.

И все же я сокрушенно вздохнул и осторожно открыл дверцу. Осторожно я стал вылезать из такси — вперед посох, затем сам, придерживая на голове шапку с перьями, медленно, медленно я ступал небольшими шагами. Я приводил себя в порядок — а как же? Эти солдаты готовы нагрубить хоть кому, особенно если у человека нет царственной, великолепной осанки. Я расплатился с шофером — дурак, он от нетерпения уже включил мотор, — теперь предстояло самое главное.

Решетчатые ворота закрыты. Один солдат сидит к ним спиной, лицом к зданиям за оградой. Другой прислонился к столбу, автомат свисает с плеча, пилотка сдвинута на глаза. Еще двое в будке играют в карты. Я подхожу к воротам, никто не обращает на меня внимания, хотя я вижу, что они давно меня заметили. Я в некотором замешательстве. Если бы, скажем, к ним подошел нищий, у них было бы основание не замечать его.

Но я ведь явно не нищий, я не похож на нищего. И я кашлянул, чтобы привлечь их внимание, ибо его я заслуживаю. Не успел я откашляться, как один из игравших бросает не глядя:

— Чего тебе?

— Майор Белло здесь? — Я тоже спрашиваю.

— Чего тебе от него надо?

— У меня к нему неотложное дело, — говорю я.

Солдат, сидящий ко мне спиной, поворачивается, оглядывает меня с ног до головы и опять отворачивается. Стоящий у столба приподнимает пилотку, оглядывает меня с головы до ног налитыми кровью глазами и вновь опускает пилотку, так что больше меня не видит. Хо!

— Что за дело? — спрашивает картежник.

— Это дело касается только его и меня, — говорю я. — Если вы ему скажете, что я хочу его видеть, он все поймет.

Тут он откладывает карты и пронзительно глядит на меня.

— Послушай, старик, — говорит он, — ты не имеешь права являться сюда и по неизвестной причине требовать встречи с офицером. Чего тебе надо, какое у тебя к нему может быть неотложное дело?

Я ошарашен. Спрашивать, зачем пришел человек, — одно дело, но спрашивать с крикливой, унижающей грубостью — совсем другое. Носовым платком я вытираю вспотевшие пальцы.

— Гм-гм, — говорю я. — Я же сказал…

— Ты мне ничего не сказал. Кстати, твой пропуск!

— Пропуск?

— А ты что, не знаешь, что в такие места не пускают без пропуска?

— Я…

— Ладно, убирайся. — Он снова берет в руки карты. — Убирайся и не отнимай у меня время.

— Но майор Белло…

— Ты слышал, что тебе сказали? — с угрозой произносит сдвинутая на глаза пилотка. — Убирайся.

Я не хочу настаивать. Гляжу на здания за оградой. Всюду суровый военный дух. Я решаю избавить себя от новых унижений, а может быть, и чего похуже.

Я иду и ищу такси, и ярость душит меня. Достаточно скверно, что отчаянная попытка моя провалилась.

Но много хуже, что со мной нагло и неуважительно обошлись паршивые мальчишки, каких я мог бы прокормить десяток. Подумать, сколько и ради чего хлопотал я, человек моего положения!

И все же, может быть, лучше, что я не видал майора Белло. Эти военные очень странный народ. Взять, например, нашего Али в Урукпе. По какому бы делу я ни приходил, мне все кажется, что ему не хватает ума и здравого смысла. Ты постоянно опасаешься, что мятежники прорвут твой фронт и, быть может, убьют тебя самого, и ты отказываешься поддержать того, кто хочет помочь тебе выявить известных и определенных изменников — даже когда тебе предлагает свои услуги высокопоставленный горожанин, вроде меня, чье слово не подлежит сомнению. И твой единственный довод — что участие в разбирательстве помешает твоим солдатским делам в Урукпе!

Так смог бы я вытерпеть, если Акуйя Белло в припадке безумного самообмана стал бы читать мне лекцию о правосудии, о поисках истины, о недостоверности показаний и прочем вздоре, когда не так давно он беспрекословно подчинялся первому намеку; мне было достаточно ткнуть пальцем и сказать: «Он сотрудничал с оккупантами!» — и майор тотчас же нацеплял на того человека наручники и отправлял его за сто миль в заключение.

И тем не менее под грузом тяжелых чувств во мне все же таится уверенность, что моя цель будет достигнута. Ибо с самого начала я был убежден — и сейчас убежден, — что Ошевире выведет из себя членов комиссии и они быстро его осудят. Действительно, выходит человек, осыпает тебя обвинениями — пусть он не может их подтвердить, — а когда тебя спрашивают, есть ли у тебя вопросы к этому человеку, ты говоришь, что вопросов нет, — тоже мне смелость, напрашиваться на собачью смерть! И кроме того, я был уверен и сегодня уверен, что что-то должно случиться с Али. Еще один хороший удар мятежников вытряхнет из него дурь, и тогда уж я уломаю его выступить перед комиссией!

Итак, я глотаю злобу на мерзавцев у входа в штаб — ох, как это трудно! — и ищу такси в город. Пока машина грузится ямсом, все, что мне остается, — это купить кое-какие мелочи для жены Ошевире и ее сына…

Ибо надо добиться и этой победы. Для того чтобы вновь утвердиться в себе, она по менее необходима.

Окумагба

Только мысль о последствиях удерживает меня — а то я бы сунул ствол автомата в окно и выбил мозги из этой женщины и мальчишки. Ибо того они и заслуживают — как все мятежники. Но я хорошо знаю, какой полоумный у нас майор. Дотронься до волоска на теле того, кто не носит оружия, и он привяжет тебя к столбу и исхлещет свинцом. Возмездие, даже быстрое возмездие автомата, приводит его в исступление.

И вот я торчу на посту, солдат Федеративной Республики Зонда. Я сам пошел в армию, когда народ призвали к оружию, никто не присылал мне повестки. Согласен: солдату платят больше (а у меня ист других доходов), чем ученику портного (я был им до войны). Но все равно, я пошел добровольцем. Я стал солдатом, я присягнул до последней капли крови защищать целостность и независимость нашей страны. Я был во многих походах, глядел смерти в лицо в рукопашных боях, и, конечно, я счастлив, что участвовал в освобождении этого города, моего родного Урукпе. И вот что я получаю в награду. В одиночестве и без толку торчу на посту, выполняя не мой прямой долг, а бессмысленную задачу: охранять жизнь мятежницы и ее сына, больше того, не дать ни одному честному человеку нарушить ее покой!

Только подумать, какой дурацкий мне дали наряд!

— Дождь ли, солнце, — сказал майор, — стой на посту каждый день до двенадцати ночи и смотри, чтобы с этой женщиной и ее сыном ничего не случилось.

Что делать? Я солдат и не могу не выполнить приказ. Только подумать, до чего может меня довести дурацкое чувство долга!

Во-первых, вражеские налеты. Если что-то случится, у меня будет двойная задача: спастись самому и сделать так, чтобы жена и сын Ошевире остались целы. Именно так сказал мне майор. А если вечером произойдет серьезное партизанское нападение, враг будет настолько сильнее меня, что я не смогу оказать сопротивление, не говоря уж о том, что я не сумею спасти людей, к которым — бог свидетель — не испытываю ни малейшей симпатии.

Вот, например, третьего дня был воздушный налет. Я ходил вокруг городского управления — это стало моей новой, неприятной привычкой. День как день, солнце поднимается, светит, заходит, как обыкновенно, люди идут по своим делам, и в сердцах их страха не больше, чем нормально должно быть в это опасное время. Вдруг из сумерек на горизонте, из-за леса, смертоносным строем вылетают их самолеты. Я понимаю, что к чему, — такое бывало уже не однажды. Я беру автомат наизготовку и становлюсь под защиту дверного проема. Через несколько секунд одна за другой взрываются бомбы, и сквозь ошалелое бухание и треск зенитных пушек и пулеметов слышно, как по всему городу кричат и рыдают люди. Одна из бомб упала неподалеку от моего поста, и я принял вызов и дал длинную очередь по самолету. Эта бомба убила Омониго Дафе и разрушила маленький домик, в котором он жил с престарелой матерью (когда упала бомба, она возвращалась с реки). И до сих пор я жалею, что в тот ужасный момент главной моей заботой была безопасность проклятых тварей, которых я оберегаю по приказу майора, — их безопасность, а не истинная беда, угрожавшая жизни честных людей. Когда вражеская бомба унесла жизнь верного сына Урукпе, я сжимал в руках автомат, защищая жизнь людей, которые сотрудничали с мятежниками и показали этим, что желают городу зла!

И потом еще взад-вперед шастают друг к другу эта женщина и урод Одибо. За последние дни это случается так часто, что я начинаю думать, не скрывается ли за этим что-нибудь скверное. Урод проскальзывает в ее дом или без ничего, или с большой корзиной, или с пакетом. Через несколько минут появляется женщина, разодетая и разукрашенная, так что нельзя поверить, что она тоскует об арестованном муже, который, скорее всего, не вернется. Стоя в дверях, она прихорашивается, как утка, затягивает поясок платья или поправляет на голове платочек. Потом она удаляется. Много позже, перед комендантским часом, она возвращается — иногда о пустыми руками, иногда у нее под мышкой какой-нибудь узелок, по всегда по ней видно, что вряд ли она ходила по делу, которое можно назвать честным. Она входит в дом, и спустя несколько минут урод выскальзывает на улицу и крадется к себе домой.

— Оставь их в покое, — говорит майор. — Все в порядке, люди хотят ей помочь.

Беда в том, что у майора не все в порядке. Он ничего не знает. Кроме того, он чужеземец, с верховьев реки, и ничего не смыслит в здешних делах. Он дает мятежнице и жене известного предателя то благоволение и защиту, которые по праву принадлежат честным людям, и (что много хуже) ставит меня сюда потакать его сумасшествию! Он думает, что они помогают ей из доброты. Что это за доброта, которую нельзя показать при свете дня, что это за доброта к вечеру, когда все добрые люди стараются разойтись по домам, чтобы не подпасть под действие комендантского часа? О если бы я мог показать всем эту ложь, это безумие…

Но вот опять Одибо. Все можно было предугадать. Урод, он крадется к дому женщины с опущенной головой, он всегда смотрит в землю, точно свинья. И опять вечером. Нет, тут явно что-то не так. Только не доброта. О если бы… Он подходит к ее двери, стучит. По-прежнему смотрит в землю. Дверь отворяется, и он проскальзывает в дом…

— Оставь их в покое, — говорит майор. Что ж, я оставлю их в покое. Но в одни прекрасный день мое терпение лопнет. В один прекрасный день я не сумею сдержать свой гнев. О если бы вдруг представился благоприятный случай! Например, партизанская вылазка ночью, когда я еще на посту. Если меня не убьют и нашим удастся отразить нападение, я разряжу магазин-другой в этот проклятый дом и навсегда избавлюсь от унизительного наряда. Никто не узнает, что было на самом деле: у властей будет дел по горло, им некогда будет расследовать, чьи пули сделали дело, федеральные пли мятежные.

Мятежница — уже скверно. Но мятежница-шлюха! Гм…

Тодже

Это всего лишь честная сделка. Ей отчаянно необходимы еда, одежда, деньги, защита. Как она может просуществовать одна, беспомощная, когда ее муж так далеко и под стражей? Мне же нужно вновь утвердиться в себе. Мне отчаянно необходимо убедиться в том, что я еще обладаю тон природной мощью, без которой мужчина теряет право именоваться мужчиной.

Если подумать, в случае чего мне больше терять, чем ей. Ей нужен мужчина — может ли быть сомнение? Неутоленная страсть должна сжигать женщину, которая не знала мужчины более трех лет, а она чересчур молода, чтобы выдержать столь долгое испытание. Поэтому я окажу ей немалую услугу; и она должна быть благодарна тому обстоятельству, что если она по необходимости уступает, то не какому-нибудь простому подонку, а уважаемому и знаменитому гражданину Урукпе.

В то же время, если я не добьюсь намеченной цели, это будет большой трагедией. Ибо каково будет людским ушам слышать, что вождь Тодже Оповуакпо из Урукпе лишен мужской силы? Что подумают люди, узнав, что великий резиновый босс, чье имя и фирма одни способны прославить Урукпе как самый резиновый город в штате Черное Золото, — что я уже не мужчина? Разумеется, это будет огромным пятном на добром имени города. Я скрываю свою беду не только из опасения за свое громкое имя, но и из гражданского долга. Никто не должен узнать! И если для общего спасения мне приходится склонять к измене одинокую женщину — хотя она знает, что выигрывает на этом вдвое больше, чем я, — то я убежден, что нет такой жертвы, какую не следовало бы принести во избежание катастрофы.

И вот я здесь, в позорной трущобе Одибо, снова жду жену Ошевире и готов ждать сколько угодно для достижения благородной цели. На сей раз я хорошо подготовился. Слишком часто, покушаясь на эту женщину, я позволял своим горьким мыслям разрушать мою силу. Поэтому сегодня я взял с собою бутылку джина. До ее прихода я должен увидеть дно этой бутылки — и тогда моя мощь, не обремененная размышлениями, выльется в дикий животный порыв.

Одибо

Я видел. Я видел! Клянусь богом, я видел. И хотя я не должен — не смею — говорить это, я видел двумя моими глазами все, прямо с того места, на котором сейчас сижу. Я видел женскую наготу! Клянусь богом!

Я недавно пришел сюда и передал обычное приглашение.

— Он ждет вас в моем доме, — сказал я. — Он сказал, что вы должны прийти.

Когда я постучался и она открыла дверь и увидела меня, ее глаза сказали, что она знает, зачем я пришел. Кажется, ее это не удивило. Она только вздохнула, мне показалось, не тяжело, и, подняв руку, впустила меня в дом.

— Садитесь, — сказала она, — я сейчас соберусь.

Она пошла в свою спальню, и я услыхал, как она возится с тазом. Звенело ведро, когда она носила с заднего двора воду. Потом она снова прошла в спальню через гостиную. Я сидел у стены точно так, как сижу сейчас. Когда она проходила, я тайком поглядел на нее. Я в этом не виноват. Тодже до этого заставлял меня смотреть на нее, пока не подумал, что я смотрю на нее из моего собственного любопытства. Вот мои глаза и привыкли тайком поглядывать на нее, сам я в этом не виноват.

Я смотрел, как она идет в спальню. На ней было узкое и короткое платье, так что виднелась верхняя часть грудей и прекрасные стройные ноги. Она не заметила, что я гляжу на нее, по я глядел. И, увидев ее красоту, я сглотнул.

И тут ко мне подбежал ее сын, сел на корточки и стал рисовать на полу грязной палочкой.

— А я с вами сегодня пойду? — Он посмотрел на меня.

Я посмотрел на него. Меня давно беспокоило, что его так часто оставляют дома. Я только лишь посмотрел на него и ничего не сказал, показывая, что ничего не могу поделать. В этом деле не мне решать.

— Ну! Я пойду? — снова спросил он грустно, готовый расплакаться, если я скажу ему «нет».

— Я не знаю, — сказал я. — Спроси лучше маму.

— Мама меня с собой не возьмет, — сказал он.

— А ты попроси, — сказал я. — Может, сегодня для разнообразия и возьмет.

Он робко потупился и стал снова царапать пол.

— Ты испортишь пол, — сказал я.

Он перестал, замер — и вдруг сломал палочку и сердито швырнул ее в угол.

— Ты попроси ее, — сказал я.

— Она не возьмет, — сказал он. — Она на меня накричит.

— Может, сегодня и не накричит, — сказал я. — Пойди и попроси.

Он поднялся, медленно, робко, и пошел к спальне. Мне было больно смотреть на него.

Он распахнул дверь — и вот! Совершенно нагая женщина! Я увидел ее и не смог уже глаз оторвать от чуда, которое мне предстало: тело гладкое, как речная галька, сама сияющая женственность! Стоя возле кровати лицом к двери, она натягивала через голову платье. Услышав звук открывающейся двери, она быстро повернулась и, опустив руки, прикрылась платьем.

— Сейчас же закрой дверь! — закричала она на Огеново. — Чего тебе нужно?

Мальчик отпрянул от страха, попятился и закрыл за собой дверь. Я быстро отвернулся. Но сквозь меня прошло то, чего я никогда не испытывал…

И вот я сижу и жду, когда она выйдет, и не могу не переживать того, что увидел. Господи…

Звонят колокола в миссии. День постепенно подходит к концу. Не так далеко до комендантского часа. Если бы только еще раз…

— Я ухожу. — Она стоит в дверях спальни.

Она красиво одета. Но какая красота таится у нее под платьем, одному богу известно, как она хороша, когда раздевается догола перед сном, ведь она оке должна перед сном раздеваться, кто-нибудь видел ее голой, почему Тодже всегда меня спрашивал, как она выглядит, может, он иногда ее видит, может, она для него раздевается в моем доме, в моем доме, раздевается в моем доме…

— Я сказала, что я ухожу, — повторяет она.

— Хорошо, — говорю я. — Счастливо.

Она мне улыбается. Почему она улыбается? Может, она надо мной смеется? А зачем бы ей надо мной смеяться?

— Пожалуйста, ничего не давайте Огеново, — говорит она. — Он очень много съел за обедом, так что я не собираюсь кормить его до самого вечера.

— Хорошо, — говорю я и смотрю на нее.

Она смотрит на мальчика — он забился в угол, — но не подходит к нему и открывает дверь дома. Я отвожу глаза, только когда она скрывается из виду.

Я поворачиваюсь к Огеново: он плачет, слезы заливают ему глаза.

— Иди сюда, — говорю я.

Не я ему нужен. Он пожимает плечами и остается на месте.

— Иди сюда, — повторяю я. — Я тебе кое-что скажу.

Он вытирает слезы руками и медленно поднимается.

Я подзываю его рукой, и он подходит ко мне, не глядя, и еще сильней трет глаза.

— Она скоро придет, слышишь?

Он кивает.

Я глажу его по голове и пользуюсь случаем поглядеть на него хорошенько. Мальчик никогда не узнает, почему я так гляжу на него. Не могу сказать, что мои мысли полностью повинуются мне. Ибо в моем уме уже возникает связь между этим мальчиком и женской фигурой, которая несколько минут назад потрясла меня, о которой я никогда теперь не перестану думать.

— Покажи мне новую игру. — Лицо его проясняется.

Он чуть не поймал мой безумный взгляд.

— Во что ты хочешь играть? — говорю я.

Он в замешательстве. Засовывает палец в рот и глядит на меня.

— Можно я позову сюда Ономе и мы будем играть вместе? — просит он.

— Мама сказала, чтобы ты не выходил из дома, — говорю я. — Поэтому тебе нельзя пойти за Ономе.

— Но их дом совсем рядом.

— Ну и что? — говорю я. — Мама тебя побьет, если узнает, что ты выходил на улицу.

— Ты ей скажешь?

— Я не скажу, она сама увидит тебя, когда пойдет домой.

— Я бегом.

— Все равно она может тебя увидеть, — говорю я. — И тогда она тебя выпорет.

Этого достаточно, он покоряется. Он стоит потупясь и теребит пальцами воротник рубашки.

— Тогда я принесу горлышко, и мы будем играть с тобой, — говорит он.

— Давай.

Он бежит в спальню. Снова я в мыслях вижу его мать.

Через мгновение он появляется с игрушкой: горлышко бутылки просверлено поперек и через него продета веревка. Мы берем веревку за разные концы и натуго закручиваем, вращая горлышко влево. Потом мы начинаем ритмично потягивать каждый в свою сторону, и горлышко каждый раз яростно вращается, с жужжанием рассекая воздух.

Очень скоро игра надоедает — и ему, и мне. Кажется, он вспомнил о матери и загрустил. Он сползает спиной по степе и глядит в открытую дверь.

Сегодня я пытаюсь понять, что же все-таки происходит. Моя неприязнь к Тодже постепенно усиливается. Это несомненно. И причина не только в том, что он унижает меня и хочет уверить, что я недостоин имени человека. Гораздо важнее то, что меня начинает тошнить от его гнусных выходок, и мое отвращение к старику обостряется от растущей уверенности, что он глумится надо мной лишь потому, что затеял недоброе дело с женой Ошевире. Все очень просто. Больше ему меня не одурачить. Меня больше не убедить, что его показное благодеяние не имеет какой-то другой цели. Напомадился, разрядился, ботинки сверкают, лицо и шея густо напудрены, и убожество моей хижины прикрыто богатыми тканями. Чтобы не было стыдно. Нет, меня больше не одурачить. Может быть, я плохо могу думать и ничего не умею делать, по я все-таки не младенец и понимаю, что все это значит.

Пусть делают друг с другом что захотят. Мне незачем вмешиваться в дела людей, раз они решили вступить в особые отношения. Но я не хочу из-за этого сносить унижения, которых я не заслуживаю.

— Застели постель и исчезни, — часто говорит он, и еще: — Ты ворчишь или мне показалось? Да ты должен быть счастлив, что твою лачугу осчастливил посещением человек такого положения, как я, — А женщине он говорит: — Ах, он просто дурак. Здоровенная туша и безмозглая голова, — и все в том же духе. Раз у него такое положение, о котором он постоянно твердит, почему бы ему не пригласить эту женщину в дом к себе и таким образом подтвердить свое славное великое положение? Что, он боится оказывать ей милости в собственном доме?

Я знаю, какое несчастье, что я калека. Но когда-нибудь бог мне должен помочь! Когда-нибудь я смогу стоять на своих двух ногах и не буду нуждаться в подачках и терпеть унижение перед женщиной. Когда-нибудь я добуду себе работу и, может быть, стану себе самому полным хозяином. Мне не так уж плохо жилось до войны и до того, как начались мои хождения в дом к жене Ошевире. Тогда я безропотно сносил все оскорбления. Но теперь иначе, я не желаю, чтобы меня позорили перед женщиной. Всю жизнь я сторонился женщин, ибо знал, что нм ничего не стоит сказать мне: калека.

— Показать тебе мой автомат? — Мальчик, кажется, оживился.

— Автомат? — Я слегка удивлен.

— Да. Вчера я сделал себе автомат.

— Какой автомат?

— Я тебе сейчас покажу.

Он опять бежит в спальню. Он возвращается с толстой остроконечной палкой. К обоим концам ее привязана веревка, свободно болтающаяся, как ремень автомата. Я улыбаюсь мальчику. Он сияет от гордости и тут же садится рядом со мной, словно, кроме улыбки одобрения, ему ничего не нужно.

— Это я сделал вчера, — говорит он.

— Молодец, — говорю я. — Кто тебя научил?

— Никто. Я видал автомат у солдата.

— Какого солдата?

— Того, который стоит напротив. — Он указывает на солдата, охраняющего городской совет.

— Понятно. А зачем тебе автомат?

— Я хочу застрелить Ономе, — говорит он.

Я прячу улыбку:

— Почему? Что тебе сделал Ономе?

— Он говорит, что мой папа вор.

— Что?

— Он говорит… он говорит, что мой папа вор, что он что-то украл и солдаты его увезли и посадили за решетку, потому что солдаты не любят, чтобы кто-нибудь что-то крал, потому что они хотят все забрать себе, вот поэтому они и увезли моего папу и посадили его за решетку.

— Ты маме об этом сказал?

— Да.

— А что она тебе сказала?

— Она сказала, что мой папа ничего не украл, потому что мой папа честный.

Я долго смотрю на него. Бедный мальчик. Когда он поднимает глаза на меня, я отворачиваюсь, чтобы не растравлять рапы.

— Вот что, — говорю я. — Не стреляй в Ономе — слышишь?

Он кивает и, снова потупившись, трет живот.

— А если он будет опять говорить гадости про твоего папу, скажи мне, и я его за тебя побью, понял?

Он снова кивает.

— А твоя мама знает, что у тебя есть автомат?

— Нет, — говорит он. — Я его прячу.

— Правильно. Куда ты его прячешь?

— В одно место в нашей комнате. Пойдем покажу.

Он зовет меня за собой. Я встаю, он тянет меня за руку в их спальню. Я колеблюсь, я не хочу, чтобы она застала меня, когда я разглядываю ее тайны. Я знаю, какие женщины. Я не хочу, чтобы меня обзывали калекой.

— Ну, иди, — требует он.

Я вхожу за ним в спальню. В середине комнаты, ближе к окну, широкая металлическая кровать. Огеново подводит меня к изголовью и показывает под кровать.

— Вот здесь, — говорит он и показывает за большой ящик, который стоит под кроватью.

— Спрячь автомат, а я посмотрю.

Он осторожно засовывает палку за ящик.

— Очень хорошо. — Я глажу его по голове. — Она ни за что не найдет.

Радостный Огеново катается по кровати, а я стою и оглядываюсь. Комната большая. В глубине длинная вешалка, на ней висит много одежды, есть и мужская. Напротив вешалки груда больших коробок. В комнате еще очень много вещей. На столике рядом с кроватью — карточка Ошевире. Я подхожу к ней, беру в руки, разглядываю. Огеново подкатывается на кровати ко мне:

— Это мой папа.

— Ты его помнишь?

— Нет. Мне мама сказала.

Я смотрю на него, он смущается и откатывается прочь.

— Ты скучаешь по папе? — спрашиваю я.

Он качает головой. Бедный мальчик. Он еще не привык к отцу, когда того увезли.

— А мама по нем скучает?

— Я не знаю.

— По ночам она плачет?

Он задумывается, потом качает головой.

Может быть, она по нем не скучает. Может быть, она так увлечена отношениями с Тодже, что даже не помнит своего мужа, и эта карточка находится здесь, как всякая вещь, о которой просто забыли.

Я ставлю карточку на место.

— Значит, это комната твоей мамы?

— Да, — говорит он.

— И она здесь спит? — я касаюсь кровати.

Он кивает.

— А ты — где ты спишь? — спрашиваю я.

— Я сплю здесь, с ней рядом.

— Хорошая кровать, — говорю я, поглаживая покрывало, и сквозь меня снова проходит то, чего я никогда не испытывал. Наверно, она спит голая. Вот бы увидеть. Может, она когда-нибудь захочет, чтобы я был рядом?

Я присаживаюсь на край кровати. Что сейчас Тодже делает в моем доме с женой Ошевире? С каждой минутой моя ненависть к Тодже растет. О, если бы мне унизить его! О, как хотел бы я оскорбить его гордость! Тогда бы он узнал, каково мне чувствовать то, что я чувствую, когда он делает со мной то, что обычно делает.

Ошевире

Уже вечер, и постепенно темнеет. Все мы, заключенные, спокойно сидим, редко кто скажет слово. Мы находимся здесь давно и привыкли к обычному чередованию двух состояний: то мы уходим в себя и терзаемся тем, что касается нас до глубины души, то стараемся развеять скуку шутками и легкомысленной болтовней.

Сейчас вряд ли кому из нас хочется говорить. Стражи поблизости нет. Солдаты и полицейские развлекаются в другой части огромной тюрьмы. За этими стенами мы не знаем никакой жизни, кроме открытого неба, дали, смены света и тени, ночи и дня и слабых звуков, с трудом долетающих с воли. Все мы уже поужинали.

Все, кроме нашего сердитого молодого товарища, Агбейэгбе. Он почти не дотронулся до еды. Он взял свою миску — сегодня нам дали бобы и вареный ямс, — повертел ее так и сяк, не вынимая левой руки из кармана, изобразил на лице отвращение и зашипел. Потом он сел в угол, бросил себе в рот две щепотки еды и отпихнул миску, не дотронувшись до остального. Он не послушался добрых слов господина Огбе, старейшего среди нас, истинно старого человека, которого мы называем Отец.

— Послушай, сынок, — сказал ему Отец, — это тебя до добра не доведет. Какой смысл морить себя голодом? Еще может случиться, что комиссия не найдет обвинений против тебя и выпустит на свободу. Зачем тебе будет нужна свобода, если ты сейчас умрешь с голоду? Я знаю, каково тебе быть здесь. Нам всем тоже несладко. Посмотри на меня — разке я не слишком стар для того, чтобы сражаться на чьей-нибудь стороне? Я попал сюда лишь потому, что помог человеку. Но я не жалуюсь, потому что знаю: моя невиновность принесет мне вознаграждение, — так чего же добьюсь я, губя свой мир и здоровье духа из-за временной неудачи? Съешь свой ужин и предоставь остальное богу.

Отец истратил слова понапрасну. Агбейэгбе по-прежнему сидит у стены и молчит, и в юных глазах его беспокойный блеск.

Так он сидит уже довольно долго. И вдруг он вскакивает и начинает ходить по камере взад-вперед, руки в карманах, в опущенных глазах прежнее беспокойство. Так он ходит и ходит размеренными шагами, но поднимая глаз, не вынимая рук из карманов. И вдруг он останавливается, садится на корточки к нам лицом, морщит лоб и сжимает кулаки.

— Послушайте, джентльмены, — он устраивается поудобнее, подтягивает штаны. — Всем вам надо это понять. Я не надеюсь, что вы можете во всей полноте увидеть ту всемирную борьбу, которую некоторые из нас ведут на благо всего человечества. Вы все знаете, что в нашей стране в настоящее время происходят военные действия. Так вот, это пустая трата нашего времени. Война только отодвигает последний и решительный бой, ей не удастся его предотвратить. Ни в коем случае! — Он выбрасывает вперед сжатый кулак и слова вскакивает, на этот раз не сводя с нас взгляда. Из кармана рубашки он достает измятую пачку сигарет и закуривает.

— О какой борьбе я веду речь? — продолжает он. — О решительной борьбе за освобождение трудящихся и обездоленных масс от постыдной, бесчеловечной эксплуатации богатыми. — Теперь он ходит совсем медленно и пристально всматривается в паши лица. — Вы думаете, что бог создал человечество для того, чтобы одна его часть поработила и угнетала другую? Вы думаете, что богу угодно, чтобы некоторые утопали в лени и роскоши, в то время как другие обречены жить в нужде и страданиях, рубить господам дрова, и носить воду, и угождать их разнузданному распутству? Может, вы думаете, что некоторые люди рождаются, чтобы править, — как они безосновательно утверждают? Может, вы думаете, что другие рождаются, чтобы ими правили, чтобы их угнетали для блага эксплуататоров — без каких бы то ни было причин и обоснований? Нет, братья. Задумайтесь на минуту, и вы сами увидите, как все безумно и иррационально в сегодняшнем мире угнетения большинства меньшинством.

Он забыл о сигарете, она почти догорела, он подносит к губам жалкий окурок, затягивается и выпускает в воздух густую струю дыма. Вдруг он хмурится. В пашу сторону направляется солдат, поигрывая автоматом. Агбейэгбе умолкает и делает вид, что просто так ходит, одна рука в кармане, другая ласкает окурок. Наши непонимающие лица расслабляются. Но солдата зовет его сотоварищ, и он возвращается туда, откуда пришел. Презрительно взглянув на удаляющегося солдата, наш ученый оратор снова садится на корточки и обращается к нам:

— Как я вам говорил, джентльмены, проклятие современности — эксплуатация, эксплуатация низших классов. Они низшие не потому, что им это нравится, но потому, что угнетатели изо всех сил стараются помешать им подняться вверх.

Он умолкает. Некоторые из нас вздыхают и переглядываются. Никто не произносит ни слова. Мы снова готовы безропотно слушать его, на этот раз мы глядим на него уже не с удивлением, но желая узнать что-то новое или хотя бы избавиться от собственного непонимания. Он вновь начинает расхаживать.

— Взгляните на всех нас, запертых здесь. Есть среди нас богатые? Я спрашиваю, есть здесь богатые? Конечно, нет! Я уверен, что вы уже начинаете понимать, что я имею в виду, когда говорю о продолжающемся угнетении бедных богатыми.

Разберем на примерах. Отец, ты говорил нам, что ты крестьянин. Много ты заработал на своем поле? Ничего! Ничего, кроме жалких грошей, на которые мог прокормить семью, — разумеется, я не хочу сравнивать, как питаетесь вы и как обжираются наши большие боссы. И твои доходы всегда были ничтожны, потому что богатые в пашей стране постоянно занижали цены на твою продукцию — только для того, чтобы сам ты не стал богатым!

Господин Эмени, вы служили посыльным в суде, как вы говорите, тридцать два года. Тридцать два года — это не шутка! Может быть, вы считаете, что за все это время вы не заслужили повышения по службе? Ибо ясно, если бы вы не исполняли свои обязанности надлежащим образом, вас бы уволили. Но оставим это. Вы проводили в суде каждый день своей жизни, поэтому никто лучше вас не знает той несправедливости, которой ежедневно подвергаются менее привилегированные члены нашего общества.

Господин Ошевире, вы сказали, у вас была резиновая плантация. У вас была нешуточная возможность стать богатым, большим человеком. Но богатство вам не давалось, и вы жили немногим лучше, чем работники, собиравшие для вас млечный сок. Почему получалось именно так? Потому что эксплуататоры мира договорились между собой, чтобы цепа на каучук всегда колебалась в их пользу, — и поверьте мне, с этим вы ничего не поделаете.

Я уверен, что то же можно сказать про любого из нас. Но сколько это может продолжаться? — Он останавливается, воздевает взволнованные руки, как проповедник, глаза его от возбуждения расширены. — Сколько еще должны мы сносить бремя угнетения и эксплуатации? Сколько еще мы должны выносить тех, кто сел нам на шею и одновременно схватил за глотку?

И он опять ходит взад-вперед и по-прежнему напряженно глядит в паши лица.

— Вы сами должны видеть, что только решительная, жестокая борьба может положить конец вашему нестерпимому унижению. Оно было столь долгим и столь жестоким, что мы обманем себя, если подумаем, что можем о чем-то договориться с нашими угнетателями. Нет, нет — никаких переговоров! Да если бы они были склонны вести с нами переговоры, то все эти долгие годы они не посмели бы измываться над нами, не посмели бы и не смогли бы. Да, джентльмены. Настало время для революции. Сейчас не пора говорить с врагом. Пока мы не заставим его сполна заплатить за последствия его преступлений, он не согласится сесть с нами за стол переговоров.

Итак, джентльмены, — то есть товарищи. Ибо мы с вами все — товарищи по бесправию. Поэтому я позволю себе называть вас более верным словом. Товарищи, это наше кровное дело. И я его проповедовал в школе в Окрукпе, где был учителем. Я старался организовать там единый фронт трудящихся, я не прекращал своих усилий даже во время симбийской оккупации. Враг воспользовался этим и при первой возможности донес военным властям, что я сотрудничал с мятежниками! Понимаете?

— Простите, но… кто этот… враг? — Вопрос Эмени выводит молодого человека из себя.

— То есть как это кто этот враг? — кричит он, — Прошу, не сердитесь на мое тупоумие. В эти дни приходится слышать столько слов: враг, мятежник и так далее и тому подобное — мои уши сами стали растить слова.

Мне хочется рассмеяться, по я не уверен, что меня поддержат.

— Враг, естественно, это эксплуататор. О ком все время идет речь?

Эмени не вполне удовлетворен. Но не глупо ли спорить с ученым человеком?

Агбейэгбе ищет нашей поддержки, он строит из колючей щетины на своем лице что-то вроде улыбки. Кто-то из нас вздыхает и покачивает головой. Преобладающее в камере настроение говорит, что он может рассчитывать по крайности на какое-то понимание. Он снова резко присаживается на корточки и снова пронзает нас острым, вызывающим взглядом; его голос теперь приглушенный, сдержанный, но оттого не менее настоятельный.

— Итак, товарищи, — говорит он, — настало время и нам предпринять конкретные действия.

Кое-кто придвигается поближе, чтобы лучше слышать, — чувство особой близости, должно быть, делает нас похожими на заговорщиков. Ночь почти уже одолела день. Все готовы слушать каждое слово Агбейэгбе. В темноте вокруг его головы подобие ореола, и в слабом свете, умирающем свете дня его фигура кажется устрашающей тенью.

— Слушайте меня внимательно, — продолжает он. — Я уверен, что мы здесь, несмотря на нашу немногочисленность, все же можем внести свой вклад во всемирную борьбу за освобождение простых людей, бедняков, от дьявольской власти эксплуататоров. Не думайте, что в пашей борьбе мы останемся одиноки. Нет, товарищи, вовсе нет! В то время как мы находимся в заключении, беспощадная борьба за освобождение идет во всем мире — даже в нашей стране, даже сию минуту. Силы революции шествуют к неизбежной победе. Вы не видите этого, потому что заключены в этих стенах, — стенах, которые возвел вокруг нас наш общий враг. Сделайте один шаг на волю, и вы убедитесь, что мы здесь не одиноки в нашей готовности.

— Это что… значит, вокруг тюрьмы сейчас борьба? — осмеливается кто-то спросить — это Озегбо, — и все глаза поворачиваются к нему.

— Конечно, товарищ Озегбе, — отвечает Агбейэгбе.

— И люди друг другу головы там проламывают, и еще…

Дружный хохот прерывает его. Агбейэгбе поднимает руки, призывая к молчанию. Такого отклика он не ожидал.

— Тише, товарищи! Смеяться тут не над чем. Конфронтация с нашими угнетателями не тема для шуток, особенно если учесть, что враг располагает весьма опасным оружием. — Молодой человек спохватывается и добавляет: — Хотя, разумеется, враг наш не непобедим. Давайте же попытаемся дать серьезный ответ на вопрос товарища Озегбе, ибо ясно, что он не совсем в курсе дела. Да, за пределами этих степ идет борьба — решительная борьба. Она идет одновременно на нескольких фронтах. Один из них — доктринерский, иначе говоря, идеологический, народным массам надо помочь осознать необходимость революции, надо продемонстрировать им идеалы, во имя которых ведется борьба.

С этим фронтом тесно связан культурный фронт. Там наиболее образованные из нас бросают вызов защитникам эксплуататоров и ведут с ними непрекращающуюся полемику в газетах, с трибун, в брошюрах и книгах и всеми другими средствами, какие есть в распоряжении просвещенного человека. Мы обращаемся к словесной конфронтации, а не к позорному диалогу, ибо задача культурного фронта — опровергнуть безосновательную и аморальную аргументацию, которой наши эксплуататоры стремятся оправдать свою бесчеловечность.

В-третьих, существует стратегический фронт. На этом фронте пока что специальные организации готовят молодых, здоровых людей — здоровых телом и духом — к решающему сражению. В этих организациях молодых людей учат развертыванию революционной деятельности в определенных районах, пропаганде революционных идей, воздействию на общественное мнение. Их даже обучают искусству наступления и обороны, ибо это необходимо как подготовка к неизбежному физическому столкновению.

И последний, но отнюдь не менее важный фронт — фронт физический, борьба — проламывание голов, как образно выразился товарищ Озегбе. — Одобряющие взгляды обращены на Озегбе, он с важностью принимает признание и пьет чашу честно добытой гордости. — И это, товарищи, и есть та борьба, в которой каждый из вас призван сыграть свою роль. Мы не позволим топтать нас, как придорожную траву, и давить нас, как ежедневно на наших дорогах давят собак и коз. Да, товарищи, мы поднимемся все, как один. Мы возьмем инициативу в свои руки и принесем угнетателю смерть — ибо тем же самым он угрожает всем нам.

По для этого мы сначала должны бежать из заключения. Мы окажемся на свободе, и наш угнетатель будет поставлен в тупик и растерян. Ибо в нашей борьбе не на жизнь, а на смерть для победы необходимо, чтобы наш враг был растерян в каждый момент, на каждом этапе.

Он достает еще одну сигарету и закуривает, бросает спичку на пол и гасит ее босой ногой.

— Вы видите эти стены, какие они высокие, какими непреодолимыми они кажутся? Что ж, мы их преодолеем! Ибо это единственный способ выполнить нашу основную задачу. Мы должны бежать. И сегодня же! Я тщательно изучил обстановку и не думаю, что кто-нибудь знает эти стены лучше меня. Я знаю, где находятся слабые места. Мы должны воспользоваться ими сегодня же ночью, то есть завтра, в темные часы после полуночи, когда вооруженные охранники — марионетки угнетателей, людишки, не придумавшие для себя ничего лучшего, чем служение злу, — когда они с головой утонут в непробудном сне и будут совершенно неспособны помешать нашим хорошо продуманным действиям. И нам пригодится все, что будет у нас под рукой: одежда, доски, веревки, камни, — одним словом, все. Не спрашивайте, как мы это осуществим. Когда придет время, я дам вам исчерпывающие инструкции, и наше дело пройдет гладко и просто. Надо назначить несколько человек, которые пойдут первыми.

Тем не менее некоторые из нас могут содрогнуться при мысли, что все мы — все двадцать пять заключенных — покинем тюрьму в один прием. Что ж, я думаю, это серьезное обстоятельство. Помимо всего прочего, массовый побег ставит перед нами немало оперативных проблем. Я это прекрасно осознаю и учел это немаловажное обстоятельство в моем плане. Поэтому я могу предложить вам альтернативу. Она заключается в том, что все должны будут помочь бежать хотя бы одному из нас, хотя бы для того, чтобы передать нашим товарищам за стенами тюрьмы, что заключенные безоговорочно их поддерживают и изо всех сил приветствуют дело революции. Для выполнения этой задачи предлагаю мою скромную кандидатуру.

Агбейэгбе пыхтит сигаретой, должно быть ожидая, чтобы его мысль глубже проникла в слушателей. И эту мысль хорошо понимают все. Кто-то вздыхает, кто-то кряхтит. Кто-то чешет в затылке, потягивается и выразительно поглядывает на соседей. Кто-то громко зевает, кто-то многозначительно кашляет. Конечно, по ходу этой лекции многие из нас поняли, какого сорта новость нам преподнесут. Я, например, все время наблюдал, как на лице молодого человека отражалась драма его собственного избавления, и даже несколько усомнился в искренности его слов. Мне даже почудилось, что подозрения возникают не у меня одного. Но что меня удивило, особенно в конце его лихо закрученной речи, так это мысль, что такой маленький мальчик, намного моложе любого из нас, надеется одурачить нас всех и при этом уверен, что мы проглотим все, чем он нас угощает.

Воцарившееся молчание, кажется, подтверждает мои опасения. Такое чувство, как будто огромный глиняный кувшин, давно стоявший на недосягаемой высоте, под самой крышей, вдруг свалился, и все его тайное содержимое предстало на общее обозрение. Кто-то опять кашляет.

Зажигается электричество.

— Клещи — странные насекомые. — Это Эмени нарушает сдержанную тишину, он потягивается и широко зевает.

Мы громко хохочем. Агбейэгбе бросает на него пронзительный взгляд.

— Что вы сказали? — спрашивает он с угрозой.

— Я? Ах да, я говорил о клещах.

— Что вы говорили о клещах?

— Я говорил, что они очень странные твари. Их трудно понять.

— Какое отношение имеют клещи к нашему делу?

— Да я просто подумал… Понимаете, я работал в суде всю жизнь, и каждый день меня кусал по крайней мере одни клещ, потому что я ходил босиком. Вот я всегда и боялся клещей. И если сейчас подумать, то, наверно, я ни разу не получил повышение по службе потому, что в моих мыслях или в моих ногах всегда сидели клещи.

Агбейэгбе шипит и отворачивается. Новый взрыв хохота. Лицо Эмени изо всех сил скрывает насмешку.

— Я понимаю так, — говорит Агбейэгбе и выдерживает минуту молчания, — что некоторые люди не готовы к нашему делу. Но мы не позволим нм помешать нам. У нас нет лишнего времени, мы должны решить поставленную перед нами задачу — и быстро. Товарищ Окоро, ты согласен сегодня ночью устроить побег?

— Кто, я? — спрашивает Окоро.

— Да.

— Гм… ох… у меня что-то шея болит, не поворачивается, я что-то спать хочу…

Снова хохот.

— Спокойно, товарищи! — умоляет Агбейэгбе, уже стоя. — У нас нет причин для веселья. — Он поворачивается к Окоро. — Я сочувствую вам, товарищ Окоро, я уверен, что вы полностью преданы благородному делу революции.

— Да, я с вами, я с вами! — говорит Окоро. — Просто некоторые из нас физически пока не готовы к революции. Понимаете, вот шея болит и не поворачивается — по я думаю, в вашем плане вы учли и это немаловажное обстоятельство.

Он делает вид, что не может повернуть голову, и гримасничает, изображая страдание, стонет и укладывается поудобнее. Опять никто не может сдержать хохота.

Агбейэгбе вздыхает и качает головой.

— Ше! — восклицает Эбо.

— Что такое? — Агбейэгбе поворачивается к нему.

— Мне показалось, что я что-то услышал. Знаете, такой громкий звук — вы сами не слышали?

— Нет.

— Жаль. Мне послышалось, что один из солдат издал звук — так громко, что показалось, будто этот звук донесся из-за тюремных степ.

— Ну и что?

— Да вот я подумал… Если враг пли его марионетки решат оглушить нас, мы должны все, как один, подняться и ответить им тем же, да с удвоенной силой.

— Вы, кажется, пытаетесь шутить над серьезным делом, а я заявляю вам, что революция не терпит подобного отношения.

— Вы правы, товарищ.

На этот раз удержаться не может никто.

Агбейэгбе растеряй. Губы его поджаты. Глаза сверкают. Он опускает ладони на бедра и шумно вздыхает — вздох его похож на храп загнанного в угол барана.

— Послушайте, джентльмены…

— Товарищи. — Кто-то поправляет его среди общего хохота.

— Выслушайте меня! Почему вы смеетесь? Быть может, вы думаете, что я замышляю побег ради своего блага или для развлечения? Вы глубоко заблуждаетесь. Могу ли я, посвятивший всю жизнь всемирно-исторической миссии, просто дурачить людей? И все же я искренне убежден, что вы достаточно сознательны и понимаете, что мои слова глубоко затрагивают жизнь миллионов людей, которые влачат жалкое существование и заслуживают лучшей участи.

Он вздыхает и медленно ходит по камере. Мы не сводим с него глаз.

— Я знаю, как трудно всем нам в тюрьме. Нелегко человеку, надолго оторванному от нормальной жизни, сохранить нормальные умственные способности. Я сам знаю, как это непросто. Но мы все мужчины и обязаны по-мужски справиться с этой бедой, которая ничто по сравнению с ужасными страданиями обездоленных всей земли. Мы должны самоотверженно выполнить наш долг, и это все, о чем я прошу вас сегодня.

Хорошо. Я снимаю свою кандидатуру. Пусть кто-нибудь другой возьмет на себя ответственность. Но кто-то должен сегодня бежать. Я вызвался быть первым единственно потому, что считаю себя лучше подготовленным к передаче вестей из неволи, так как имею необходимые связи. Если сочтете нужным, можете возложить эту задачу на другого. Отец, что ты на это скажешь?

Старик вздрагивает.

— Я? — Он не верит своим ушам.

— Ты готов принять участие?

— В чем? Мне что… помогать пли бежать самому?

— Что ты сочтешь нужным.

Отец вздыхает и качает головой, на его морщинистом лице усталость.

— Послушай, сынок, — говорит он. — Чего ты хочешь от старой развалины, вроде меня? Ты что, воображаешь, у меня хватит сил, чтобы делать лестницу, я уж не говорю о том, чтобы перелезть через эти могучие стены? Сам подумай. Если я сорвусь, грохнусь на землю и мое одряхлевшее тело превратится в мешок с костями, какие вести я буду передавать в этих стенах — я уж не говорю о воле. Нет, сынок. Поищи более крепкого человека. Я уверен, что революция обойдется без немощных стариков, вроде меня. Да мы просто не выживем в той буре, которую ты нам сегодня изображал. Я не гожусь, сынок.

— Я полагаю, это уважительная причина. Вы, товарищ Ошевире?

Не могу сказать, что я этого не предвидел. С самого начала я понял, что дело дойдет до поименной переклички, и все время ждал своей очереди. Я сижу у стены, опершись головой на сомкнутые пальцы рук, и гляжу прямо ему в лицо, вернее, в рот — большую черную дыру посредине кустов щетины. Меня особенно оскорбляет его предположение, что он обладает властью назначать одного человека, извинять другого — только потому, что он угостил нас своей ученостью. И вот я сижу и прямо гляжу на него. До сих пор он избегал моего взгляда. Но теперь ему приходится посмотреть на меня в упор, а я продолжаю по-прежнему глядеть на него. Ему несколько не по себе, по я не отвожу глаз.

— Почему вы так на меня уставились?

В его словах звучит злоба. Всеобщее внимание теперь сосредоточено на нас двоих. Никто слова не проронит.

— Перестаньте глазеть на меня, скажите что-нибудь! — выкрикивает он. — Или вам нечего сказать?

Я вздыхаю и сажусь поудобнее.

— Агбейэгбе, сядьте, — спокойно говорю я ему.

— Что? — Злоба его нарастает.

— Я сказал вам, сядьте.

— Почему я должен садиться? Сначала ответьте на мой вопрос.

— Ладно, — говорю я. — Я отвечу на ваш вопрос. — Я выпрямляюсь и с еще большим вызовом гляжу на него. — Но сначала я сам задам вам несколько вопросов.

— Ну! — Он отступает на шаг и сжимает кулаки, как будто мы с ним собираемся драться. — Задавайте вопросы. Ну!

— Хорошо. Большинство из нас находится здесь по нескольку лет. Вы здесь всего несколько месяцев. Как вы думаете, нам нравится эта жизнь или мы были бы счастливее дома с родными? И справедливо ли, чтобы мы поставили себя в еще худшее положение ради дела, которое не вполне понимаем? Мы не хотим притворяться, что вложили в него наши чувства и веру, и не можем поэтому его защищать.

— Справедливо? — Он отвечает вопросом на вопрос. — Кто в подобных делах болтает о справедливости? Если мы мужчины, мы должны мужественно встретить опасность и не задавать вопросов…

— Мужественно! Я что-то не заметил, чтобы вы мужественно встретили опасность, когда несколько минут назад к нам подходил солдат.

— Я… я… я не испугался его. Вы думаете, я его испугался? Я его не испугался.

— Ну еще бы! Но оставим это. Допустим, мы по могли вам перелезть через стену, вы бежали на свободу и потом собрали своих приятелей и начали поднимать смуту и вас еще раз арестовали и вернули сюда — так что, вы думаете, власти окажут вам снисхождение?

— Настоящий революционер не должен дрожать за свою жизнь, — говорит он. — Решительная победа простых людей — единственная его забота и утешение.

— Агбейэгбе, я полагаю, вы по-настоящему благородный человек, и из ваших уст исходят по-настоящему благородные слова. По мне почему-то не кажется, что многие из нас склонны разделить ваши чувства, потому что у нас на уме совсем другое, за что мы так же охотно отдали бы свою жизнь, как, может быть, вы свою — за свое дело. Просто, отдавая свою жизнь, мы хотим быть уверены, что отдаем ее, как подобает настоящим мужчинам. Кроме того, может быть, обстоятельства паши не одинаковы. Скажите, Агбейэгбе, вы женаты?

Он не знает, как мне ответить, глядит на меня, его кулаки сжимаются и разжимаются.

— Я вам задал вопрос — вы женаты?

— Не понимаю, какое это имеет отношение к делу.

— Может быть, никакого — но вы женаты?

— Нет, не женат.

— То-то и оно. Вы не женаты, у вас нет собственной семьи, поэтому вряд ли вы поймете, почему большинство из нас старается сдерживать свое возмущение.

— Успокойтесь, дети мои, — говорит Отец. — Успокойтесь. Не надо ссориться.

— Но это вздор! — набрасывается на меня Агбейэгбе. — Послушать только, что он болтает о жене и семье! Какой прок вам сейчас от того, что у вас есть жена и семья? Вам что, от этого легче?

— Быть может, нет. Но по крайней мере мысль о них удерживает меня от опрометчивых поступков, на которые вы нас тут подбиваете.

— Но какой прок вам от того, что вы постоянно думаете о своей семье? Думаете вы о ней или нет, вы обречены сидеть в этих стенах только потому, что у вас не хватает мужества подняться и приступить к действиям. Так какой прок вам от этого?

— Конечно, не тот прок, какой вы мне предлагаете. Но слушайте меня внимательно. Допустим, я забрался на эту стену, часовой заметил меня и застрелил — каково после этого будет моей семье? Мои родные узнают, что глава семьи умер смертью труса, собачьей смертью. Даже представим себе, что я благополучно бежал и добрался до дому. Какая у меня после этого будет жизнь — я буду каждую минуту знать, что меня разыскивают, все время буду бояться второго ареста и заключения в гораздо худшую тюрьму. Разве это жизнь?

Вольте того, какой пример я подам моим близким? Мой сын будет расти в позоре, в тени недостойного отца, которому не хватило мужества вынести испытания, как подобает мужчине. Нет, Агбейэгбе. Я, кажется, умнее, чем вы полагаете. Кроме того, зачем вообще мне бежать? Разве попытка побега не верное доказательство той вины, которую на меня возлагают?

Он смотрит на меня долго и злобно, глотает, тяжело дышит, пальцы его судорожно сжимаются. Я откидываюсь к стене.

— Такие, как вы, недостойны жить! — объявляет он.

— Успокойтесь, дети мои. Успокойтесь, — говорит старик, и остальные поддерживают его увещания.

— А я говорю, такие, как вы, недостойны жить, — продолжает Агбейэгбе, хотя я уже не смотрю на него. — Послушайте, что он болтает о своей семье! Вы что воображаете, они там только о вас и думают? Неужели вы полагаете, что они хоть сколько-нибудь о вас беспокоятся? Почему-то никто ни разу не навестил вас, не спросил о вашей судьбе, не привез вам какого-нибудь гостинца.

— Это жестокие слова, — говорит Отец. — Успокойтесь, прошу вас. Вам незачем…

— Оставьте меня в покое! — взрывается Агбейэгбе. — Дайте мне показать ему то, чего он до сих пор не видит. Жена, дети, семья — вздор! Почему ваша жена ни разу вас не навестила? Вы что, не видели, как жены приезжают к другим заключенным?

— Это жестокие слова. Прошу вас…

— Нет, я ему скажу! Он, наверно, не знает. Или прикидывается. Жена! Вы думаете, они перед чем-нибудь остановятся — люди, которые посадили вас за решетку? Да они сделают что угодно с кем угодно — в том числе с вашей женой. Вот вы тут сидите и все про нее думаете, а она не то что не навестила вас, но даже не удосужилась передать вам привет.

— Это жестокие слова…

— Да, и пусть он их слышит. — Он вынимает платок и сморкается. — Сегодня на свете нет места для подобных ему, для тех, кто думает только о жене и детях, в то время как перед человечеством стоят серьезнейшие задачи.

В пашу сторону направляются двое охранников, солдаты с автоматами за спиной. Агбейэгбе опять начинает расхаживать по камере. Он достает еще одну сигарету и закуривает, он нервно глотает дым, левая рука в кармане сжата в кулак. Тишина удивляет солдат.

— Что у вас тут происходит? — спрашивает один солдат.

Несколько заключенных встают и разбредаются по своим местам, показывая, что они хотят спать.

Солдат смотрит на Агбейэгбе.

— Что случилось, господин Учебник?

Агбейэгбе презрительно отмахивается от вопроса и, не сказав ни слова, удаляется в свой закуток, по пути бросив недокуренную сигарету.

— Что это его заело? — Солдат оглядывает нас всех, — Его учебник его и заел, — отвечает Эмени. — Что же еще может заесть человека?

Солдаты смеются и направляются дальше, в обход тюрьмы. Отец извиняется и уходит спать. В камере снова молчание…

Мои мысли достаточно высоки, чтобы не принимать во внимание Агбейэгбе. Такие, как он, неспособны вызвать во мне сильные чувства. Он слишком молод, он жертва чрезмерных сил юности. Он нагородил достаточно для того, чтобы взбесить собеседника, но я не вижу причины говорить ему что-нибудь, кроме того, что могло бы отвратить его от пути безумия. У меня нет причин принимать всерьез его отвратительное злоязычие. Если бы он был поумней, он бы понимал, что бегство — признак трусости и именно трус недостоин жить.

Я думаю о моей семье. В нашей камере есть трансляция, и когда она не передает музыку, то говорит о войне. Каждое сообщение о воздушном налете или партизанском нападении на Урукпе всегда пронзает меня болью. Ибо, если на разбирательстве Рукеме не врал и меня действительно ненавидит весь город, какая может быть у меня надежда на безопасность жены и сына, лишенных мужа и отца, беззащитных перед враждебностью соседей?

Разумеется, если Агбейэгбе имел в виду, что Аку ведет себя недостойно, то он нес безмозглую чепуху. Я знаю, каковы женщины, но я также знаю мою женщину. Страшно одно — если кто-нибудь посягнет на ее честь, она может сделать что-нибудь самое отчаянное, даже покончить с собой. Все знакомые мне женщины племени симба бросили свои семьи и перед освобождением города федеральными войсками бежали, опасаясь за свою жизнь. Так станет ли женщина, вынесшая все ужасы того дня, когда обезумевшие от ненависти горожане вершили самосуд и лишали жизни невинных людей, — станет ли такая женщина подчинять свою честь низменному желанию в относительно мирное время? Но будь что будет…

Я поднимаюсь с пола и отряхиваю штаны. Я направляюсь в свой угол спать, и мысли мои заняты моим завтрашним появлением перед комиссией. Мне даже хочется, чтобы заседание началось поскорее, хотя бы для того, чтобы показать врагам, что им не легко будет победить меня. Ибо какой мужчина легко покорится, зная, что на его стороне истина и справедливость, — что бы ему ни грозило?

Аку

Уже почти утро, а я не могу заснуть. Веки мои в напряжении, а тело, кажется, неспособно пошевелиться. Но каждый раз, когда я закрываю глаза и молюсь, чтобы сон одолел меня, я чувствую, как возбуждается мой слух, упрямо ловя каждый звук, а мой ум пробивается сквозь туман сомнений и опасений. Нет, к этому я привыкла. Ибо больше трех лет назад забрали моего мужа, и мне одной приходится по мере сил справляться с затянувшейся неуверенностью, и мне не раз уже приходилось переживать времена бессонных ночей и страха, что в любую минуту может случиться самое худшее, хотя при этом я понимала прекрасно, что, если это случится, я все равно не буду готова встретить конец. Но на этот раз меня беспокоит иное волнение.

Оно началось вчера вечером. Я отправилась к Тодже, в обычное место, по обычной причине. И между нами не произошло ничего такого, что отличало бы эту встречу от всех предыдущих. Я была заранее готова безропотно подчиниться его требованиям. Но меня потрясло, когда я увидела перед собой совершенно другое животное. Ибо на этот раз перед моим приходом он утопил себя в спиртном. На полу возле кровати валялась бутылка, мужчина расслабленно привалился спиной к степе и еле сумел ответить на мое приветствие.

Но я была готова на все. И все пошло как обычно. Он сказал, чтобы я села рядом, и я села. Он начал меня обшаривать беспокойными пальцами. Ничего нового, разве что под влиянием излишка спиртного (бутылка на полу валялась пустая!) он хватал меня так бессмысленно резко, что мог разорвать платье в клочья. Я попросила разрешения раздеться, и он с тупым пьяным смехом закивал головой — но и пока я раздевалась, он не мог придержать свои руки. В постели он рухнул на меня всей своей разопревшей тушей и с трудом мог пошевелиться.

Ничего нового так и не произошло. Он пыхтел, как плюхнувшаяся оземь ящерица, и мне пришлось до отвращения напиться его проспиртованного дыхания и запаха старого тела — тщетно я отворачивалась и старалась задержать дыхание. Его руки терзали и дразнили меня с таким слепым исступлением, что под конец во мне не только проснулось разбуженное желание, по погибло немногое, что еще оставалось от воли к сопротивлению.

Как обычно, этим дело и ограничилось. Когда он перестал тискать меня, я села в постели и разрыдалась. Он не произнес ни слова сочувствия. Только отвернулся к стене и позволил мне выплакаться до конца. Даже когда я оделась и сказала, что ухожу, он не откликнулся.

Я открыла дверь, и неожиданный страх охватил меня — так темно было на улице, несомненно, уже наступил комендантский час. По дороге домой я не встретила ни души. Сердце выпрыгивало из груди, я бежала и униженно молилась, чтобы три года сомнительного везения не оборвала злосчастная встреча с солдатской нулей.

Страх стал сильнее меня. Страх осушил мои слезы и завладел моим сердцем, в котором минуту назад было горе. И все же, стоило мне ступить в дом, в спасительную тюрьму, где я прожила три года в легко попятной неуверенности, я внезапно почувствовала, что страх отступает перед отчаянной пустотой. О, как я хочу отдышаться, мне уже безразлично, что будет дальше…

И тут происходит странное дело. Я приваливаюсь спиной к двери и тяжело дышу. Неожиданно к двери подходит Одибо и ждет, чтобы я его пропустила.

— Погодите, — говорю я, все еще задыхаясь.

— Поздно, — говорит он, — мне надо идти.

— Погодите, — повторяю я.

Я машинально поднимаю руки и, ища опоры, кладу их ему на плечи и упираюсь головой ему в грудь. Он не шевелится. Без возражений он позволяет мне использовать его как опору. И вдруг меня пронзает забытое ощущение. Оно возникло и от того, как он позволил мне на себя опереться, и от запаха его тела. Ибо три с лишним года в минуту отчаяния мне было не на кого опереться, а запах его тела напомнил мне о временах, когда по вечерам мой муж возвращался с плантации, потный, грязный — и все же всегда желанный. Я долго стою, приникнув к Одибо, и жадно вдыхаю жаркий козлиный дух, возрождающий чувства, которых я не испытывала три года. На самом деле не очень долго, но и этого мне достаточно. Я заглядываю в лицо Одибо, но он отводит глаза и пытается освободиться.

— Мне правда надо идти, — говорит он.

— Но это невозможно. — Мои руки соскальзывают с его отстраняющегося тела. — Слишком поздно, они вас схватят.

Я, как прежде, стою спиной к двери. Я вижу, что мои слова застигли его врасплох, и он не знает, как быть.

— Мне надо идти. Что я тут буду делать?

— Простите меня, — говорю я, подумав. — Это моя вина. Я чересчур задержалась. И вам нельзя уходить.

Уже слишком поздно, и солдаты вас, несомненно, схватят.

— Так что мне, по-вашему, делать? — Его глаза опущены, он не хочет смотреть на меня.

— Очень просто, — говорю я, — вы можете остаться здесь на ночь.

— Остаться! Это невозможно. Я не могу.

— Но на улице любой солдат может застрелить вас за нарушение комендантского часа. Вы что, этого хотите?

Он по-прежнему не поднимает глаз. Но я вижу, что до него начинает доходить смысл моих слов. Я стараюсь не упустить возможности и для убедительности распахиваю дверь настежь.

— Смотрите сами, — говорю я. — Вы видите, как темно? Мне повезло, что меня никто не заметил, и даже если бы они меня поймали, то могли бы пощадить как женщину. Вам может не повезти. Вы знаете, они не задают лишних вопросов.

Он смущен, смотрит по сторонам — и по-прежнему избегает моего взгляда.

— Останьтесь на ночь здесь, — говорю я.

— Но…

— Но что?

— Что… как вы думаете, что скажет Тодже?

— А что он может сказать? Это он меня задержал, и вы прямо скажите ему, что, когда я вернулась, уже настал комендантский час и было опасно идти домой.

Он глубоко вздыхает и направляется к скамье у стены. Я не свожу с него глаз. К этому времени я уже отдышалась.

— Останьтесь на ночь у нас, — говорю я. — Есть свободная комната. Я вам сейчас приготовлю постель.

— Ладно. — On отвечает не сразу.

Я направляюсь в свою спальню, на миг задерживаюсь у двери. Оглянувшись, я вижу, что он на меня напряженно смотрит.

— Хотите есть?

— Я не голоден, — говорит он.

— Поешьте, пожалуйста. Вы же с тех пор, как сюда пришли, ничего не ели.

— Спасибо. — Он стоит на своем. — Я совсем не голоден. Я не привык много есть.

— Даже перед сном?

Он качает головой.

Я быстро вхожу в спальню и закрываю за собой дверь. Огеново, одетый, небрежно раскинулся на постели. Я его укладываю как следует, он не просыпается.

— Он что-нибудь ел перед сном? — Я выглядываю в гостиную.

— Он доел вареные бананы, что были на кухне, с постным маслом. Он сказал, что очень хочет есть.

— Понятно.

Я снимаю в спальне мешающую мне кофточку и стелю Одибо в свободной комнате. Само это действие придает мне бодрости. Давно мне не приходилось оказывать людям гостеприимство, а присутствие гостя в доме почти вселяет в меня ложное ощущение нормальной жизни.

Я выхожу и объявляю, что постель готова.

— Я могу спать здесь, — говорит он.

— Что? На голых досках, чтобы замерзнуть под утро? Нет, так не годится. Постель готова. Никогда не слыхала, чтобы кто-то лег на полу, когда ему предлагают место помягче и потеплей.

Он колеблется, по все же встает. Я провожаю его в комнату. Мы желаем друг другу спокойной ночи. Замка в двери нет, по он тщательно затворяет ее. Через несколько минут я слышу, как скрипит кровать под его большим телом.

Я моюсь с головы до ног, наскоро перекусываю и укладываюсь. Я заперла все двери и окна. Как обычно, я убавляю на ночь фитиль в керосиновой лампе, так что она едва освещает один столик возле кровати. Я догола раздеваюсь и ложусь, натягивая до грудей край простыни. Все тихо. Только стрекочут цикады, шуршат гекконы и ровно посапывает Огеново.

Я начинаю припоминать мучительную жизнь, которую мне приходилось вести с тех нор, как забрали моего мужа. Конечно, мне не повезло. Нескончаемое одиночество. Беззащитность. Томительное беспокойство. И ни малейшей отрады. И то, что мне приходится ползать на коленях — и много хуже — ради хлеба насущного. Позорное существование под боком у похотливого зверя, который мучительски пробуждает во мне желание и никогда не удовлетворяет мою страсть, которая готова захлестнуть меня с головой…

Мои мысли бредут дальше. Неужели Тодже хочет меня опозорить только для того, чтобы вдоволь натешиться моим несчастьем? Или у него нет настоящей мужской силы? Я слыхала, что некоторые мужчины теряют мужественность, не достигнув старости. Кажется, судьба поступает со мной чересчур жестоко, делая меня жертвой чужого бессилия и заставляя все время доходить до безумия страсти без надежды на удовлетворение. Если мне на роду написано стать подстилкой Тодже, я по крайней мере имею право на избавление от желания каждый раз, когда ему — пусть даже против моей воли — заблагорассудится, чтобы я предстала перед ним в этом качестве. У судьбы — я уверена — нет повода обращаться со мной с такой незаслуженной жестокостью, и — о позор мне! — я вдруг понимаю, что в глубине души я молюсь, чтобы бессилие Тодже было не вечно! Да-да, я вижу, что тайно желаю, чтобы в один прекрасный день ему достало силы угасить пламя, которое он неустанно разжигает во мне!

Нет, сон не приходит. А уже близка полночь. Голоса мелких ночных тварей слабеют, тишина почти полная. Дневной страх и волнение постепенно уступают дорогу преступному желанию, которое, кажется, прикончит меня. И в этот миг унижения вдруг я слышу скрип двери.

Я замираю. Мои глаза направлены в сторону шума, по телом я стараюсь не выдать напряженного внимания. Хотя я лежу на синие, глаза мои прикованы к двери. Медленно, плавно она открывается. Я жду. Вскоре показывается неясная тень Одибо. Осторожно, бесшумно он приближается. Он все ближе и ближе, я уже вижу, что он гол до пояса, что на нем одна набедренная повязка. Он совсем рядом со мной. Я вижу его всего. Культя вместо левой руки. Внушительная фигура. Широкие плечи, волны мускулов на правой руке. Узкая талия… Настоящий мужчина — его мужественности почти не умаляет злосчастная однорукость.

Он подходит к моим ногам и останавливается. Я прикрываю глаза, чтобы он не уловил моего взгляда. Я жду, что он будет делать. Он передвигается — медленно, медленно. Он подходит ко мне сбоку и останавливается. Я чувствую, как он меня разглядывает. Я совершенно голая. Моя нагота едва прикрыта уголком простыни. Медленно он склоняется надо мной и едва не касается носом моего тела — бедер, грудей, живота, снова бедер. Он поднимает руку и хочет меня погладить, но тут, подчиняясь какому-то внезапному внутреннему толчку, я переворачиваюсь. Он отдергивает руку и поднимается в полный рост. Я поворачиваюсь к нему боком и сама рассматриваю его, делая вид, что сплю и не подозреваю о его присутствии.

И в этот момент мой сын разражается кашлем. Я замираю. Но он кашляет все громче и громче, и я решительно поворачиваюсь, чтобы успокоить его. Мое движение, должно быть, сокрушает намерения посетителя. Он начинает отступать к двери, несколько быстрее, чем подходил ко мне. Я растираю грудь Огеново, а сама не свожу глаз с отступающего Одибо. Прежде чем я успеваю унять кашель сына, мой гость неслышно проскальзывает в дверной проем и закрывает дверь за собой.

Я жду и жду. Он так и не возвращается. По мне ясно, чего он хотел. Долгое время в его глазах я видела только забитость. Но то, что произошло со вчерашнего вечера, как бы пролило свет на другую его сторону, может быть, помогло увидеть то, что дотоле было скрыто под внешней его оболочкой: естественные человеческие желания, подавленные лишь его зависимостью от Тодже. Что же, выходит, моя вина, что меня тянет к мужчине, который, подобно мне, раб обстоятельств, что я ищу утешения в чувстве братства, которому, без сомнения, сопутствует разрастающееся влечение. Идут минуты, и я снова и снова переживаю недавнее явление мужественности: жаркий мужской запах, избыточная огромность мускулистого тела, в котором, конечно, таятся жадные силы…

Глаза мои напрягаются, а тело слабеет от вынужденной бессонницы. Иногда моя мысль задерживается, мне становится жалко себя, и я спрашиваю: куда заведет меня это желание? Я слышу крик петуха, возвещающий близость дня. Что бы день ни принес мне, я жду.

Эмуакпор

Это я сделал обрезание сыну черепахи!

Это я вычистил зад слону, чтобы избавить его от блохи!

Это я заставил бешеную собаку найти погибель — это я залил отравой все пахнущие мочой места, по которым она находила дорогу домой!

За сорок семь лет моей практики ни у кого не было ни причины, ни смелости усомниться в действенности моих лекарств. Искусство лечить я унаследовал от отца, до него врачеванием занимались его отец, его дед, его прадед и даже прапрадед. Это искусство нашей семьи. Никто еще не преуспел в нем больше, чем мы, — во всей стране игабо вплоть до соседних гнусавых племен, — и я готов отдать все мои врачебные познания и снадобья тому, кто докажет, что я неправ.

Поэтому, когда Тодже Оновуакпо подкатил к моему порогу и спросил, уверен ли я, что дал ему нужное средство от дурной болезни, которая погубила его мужественность, я воспринял его слова как оскорбление. Услышав, что человек говорит со мной в таком тоне, я онемел и с трудом удержал свой гнев. Но потом я его пожалел, ибо, посмотрев на него получше, я увидел, что он как петух, лишившийся гребешка.

Это было вчера. Я только что поужинал, уселся во дворе в кресло и раскурил трубку. Вдруг замечаю вдали, что кто-то едет к моему дому на велосипеде. Я вынимаю трубку изо рта, приподнимаю голову и прищуриваюсь, чтобы лучше видеть. Все в городе знают, что по вечерам я не принимаю. Кроме того, времена сейчас неспокойные. Так что, если кто-то на склоне дня едет к моему дому с несомненной поспешностью, у меня хватает причин постараться узнать заранее, кто это и что ему нужно. Когда он подъезжает достаточно близко и я понимаю, кто это, я снова откидываюсь в кресле и беру в рот трубку.

— Тодже Оновуакпо, — начинаю я приветствие, — сын Умуко, Нетупящегося Меча, который один срубил сто голов в бою между Урукпе и…

— Уйми пустословие, — обрывает он меня, тормозит и ставит велосипед у стены моего дома, — пойдем к тебе, мне нужно, чтобы ты ответил на несколько вопросов.

— И ты так спешишь, что не позволяешь мне даже перечислить доблести твоего прославленного отца?

— Тебе говорят, перестань болтать. Речь идет о серьезных делах.

— Как знаешь. Как знаешь.

Я поднимаюсь из кресла и выбиваю пепел из трубки. Лицо его недружелюбно, он поворачивается и первым входит в мою комнату. Судя по его речи, у него действительно срочное дело.

Мы уже в доме.

— Что же случилось? — спрашиваю я.

— Сядь, ничтожный злодей, и отвечай, как тебе достало наглости сыграть со мной гнусную шутку?

— Ну-ну-ну-ну! — в знак протеста я поднимаю руку. — У меня честная семья, и я занимаюсь честным делом. За все годы моей практики никто еще не оскорблял меня, и я не собираюсь выслушивать твою ругань. К тому же это мой дом, и приглашать садиться здесь мое право. Так что это ты сядь и скажи, из-за чего поднимаешь шум.

Он тяжело вздыхает, по все-таки садится и кладет на пол свой посох и шапку с перьями. Я сажусь на скамью напротив.

— В чем состоит твое дело? — Я спрашиваю опять и гляжу ему прямо в лицо.

Он смотрит в пол, но в его глазах видно бешенство.

— Послушай, Эмуакпор. — Он смотрит мне прямо в глаза, — Когда я плачу хорошие деньги, я ожидаю хорошей помощи.

— Да, — отвечаю я. — Когда человек платит мне за помощь, он получает то, за что платит. Ты до сих пор не сказал мне, в чем состоит твое дело.

По его глазам видно, что он не верит своим ушам. Тодже такой. Отступи перед ним на шаг, и он тотчас захочет, чтобы ты отдал ему весь свой долг. Я не свожу с него глаз.

— Несколько месяцев назад, — заключает он, — я пришел к тебе за помощью, и после того, что ты сделал, я подумал, что у меня снова все в порядке. Я не думал, что ты позволил себе…

— Придержи свой язык, мальчик, — перебиваю я. — Давай говорить попрямее и попонятней. Несколько месяцев назад ты пришел ко мне с нехорошей болезнью. Ты жаловался на ужасную боль, на гной, на сыпь, на опухоль. Я осмотрел тебя и понял, что ты в плохом состоянии. Ты был достаточно откровенен и на мой вопрос ответил мне, что развлекался со шлюхами в Идду. Я нашел для тебя способ лечения, и не прошло много времени, как ты снова стал здоровым человеком. Если у тебя опять та же самая болезнь, то это может быть лишь потому, что ты опять позабыл здравый смысл. Поэтому давай-ка изложи свою историю, насколько возможно, мирным и благопристойным языком.

— Послушай…

— Я тебя слушаю. Я только хочу, чтобы прежде, чем говорить, ты хорошенько взглянул на меня. Я старый человек, старше, чем был твой покойный отец перед смертью. Это я уврачевал рапу, которую он получил в страшной схватке с соседями возле Охуху, и твой отец никогда бы не позволил себе ворваться в мой дом и осыпать меня бранью. Поэтому будь осмотрителен в выборе слов, ибо, если ты веришь, что я сыграл с тобой гнусную шутку, ты можешь также поверить, что я способен на худшее. Короче, что у тебя стряслось?

Он снова вздыхает. Обстановка, кажется, мне благоприятствует. Я всегда говорю, что, пока ты не просишь у человека ни денег, ни чего другого, ты можешь заставить его уважать тебя.

— У меня ничего не получается, — хмуро говорит он.

— Как именно не получается? Что ты хочешь сказать, это происходит слишком быстро — быстрее, чем тебе нужно, — или это не может начаться совсем? Что именно?

— Не может начаться.

— Ого! Ты хочешь сказать, твоя ось сломалась?

— Ну… если ты хочешь так выразиться… да.

— Э-хен, — говорю я. — Теперь ты заговорил. Кажется, мы приближаемся к сути. Что ж, послушаем, как все это произошло.

Я набиваю трубку и подношу к ней зажженную спичку. Капли пота выступают на его лбу. Он вытаскивает из кармана рубашки носовой платок и вытирает лицо. Я гляжу на него не моргая. Он не решается поднять глаза.

— Ну… понимаешь, — начинает он, — я тогда обрадовался, что боль прошла. Пока я болел, я держался подальше от жены. Но как только мне полегчало, я позвал ее и постарался… Ну, ты знаешь, как это бывает…

— Нет, не знаю! — Я ставлю его на место. — Лучше расскажи все как следует. Слишком часто люди не расскажут всего и навлекут на себя беду — чья тогда вина, если они уйдут от меня с неверными предписаниями? Ты не маленький, поэтому перестань бормотать и расскажи мне все по порядку.

Он закашлялся и глотнул.

— Да… рассказывать особенно не о чем. Я лег с ней и попытался, но у меня ничего не получилось. Просто ничего не получилось. — Он снова отер пот с лица. — Через некоторое время я призвал ее к себе и… и спросил… я только хотел выяснить… я хочу сказать, я ни в чем ее не обвинял. Все, что я сделал, — это спросил, не имеет ли она к этому отношения — что она сама думает? Потому что… потому что такого со мной никогда не случалось. Я никогда не ложился с моей собственной женой лишь для того, чтобы почувствовать, что по непонятной причине лишен силы. Мне казалось, раз боль прошла, значит, все прошло. Я уже не чувствовал ни озноба, ни тяжести, как в предыдущие месяцы. Вот я и спросил ее. Но ты знаешь, какие женщины. Она взбесилась и стала ругать меня так и этак. Я до нее пальцем не дотронулся. Мне этого в голову не приходило, хотя я имел полное право задушить ее на месте, потому что ее брань унижала во мне мужчину… Потом я пытался с другими женщинами. И все то же самое.

— С какими это женщинами ты пытался?

— Забудь об этом, — взвизгивает он, — с тебя довольно моего слова, что я ходил к другим женщинам. Весьма порядочным женщинам. И было все то же самое. Был момент, когда я подумал, что вся беда в моей голове, и я даже напился спиртного, чтобы освободить голову от ненужных мыслей. Но и это не помогло. Ничего мне, кажется, не помогает. Послушай, Эмуакпор, ты не можешь считать свою работу законченной, пока не поможешь мне.

— Не занимайся вымогательством. — Я усаживаюсь поудобнее. — Не занимайся вымогательством. В первый раз ты пришел ко мне, пожаловался на болезнь, и я тебя хорошо вылечил. Сейчас ты жалуешься на совершенно другое, и это не имеет никакого отношения к первому делу. Тут требуется новое лечение и новая плата за лечение.

— Я так и знал! — Он почти кричит. — Предупреждаю, если ты будешь так обирать людей, обращающихся к тебе, у твоего дела незавидное будущее.

— Я занимаюсь своим делом именно так уже сорок семь лет, и, если мне понадобится твой совет, я тебе скажу! Так вот, если хочешь исцелиться, готовь деньги.

Если не хочешь — гуляй по городу, как холощеный лев, пока все не узнают. Что скажешь?

Он вздыхает и чешет затылок.

— Сколько ты хочешь?

— Это деловой разговор. Пять фунтов сейчас — мне надо кое-чего прикупить для лекарства. А попозже ты придешь ко мне с бараном, козлом и петухом — мне нужны их яички. Остальное предоставь мне.

Он засовывает обе руки в карман и на ощупь отсчитывает мне пять фунтов. Он торопится — или потому, что комендантский час на носу, или потому, что спешит убраться из моего дома. Как только он отдает деньги, он хватает посох и шапку и поднимается.

— Тодже, — говорю я, — дело есть дело. Но мы с тобой не чужие друг другу. Поэтому я не хочу, чтобы ты ушел с недобрыми чувствами. Сядь и выпей со мной стаканчик.

— В другой раз, в другой раз. Не думал, что у тебя есть выпивка.

— Как хочешь! — говорю я. — Всегда, когда понадобится, можешь рассчитывать на мое гостеприимство. Кланяйся от меня твоей семье.

— До свидания. — Он выходит.

— До свидания.

Он едет на велосипеде, я гляжу ему вслед и качаю головой. Неужели это когда-то был всемогущий великан? Мне становится его жалко. Во время нашего разговора был момент, когда я ясно видел — толкни его младенец прутиком, и он упадет!

Но за то, что случилось с ним, он должен винить только себя. Я всегда говорил, что деньги превращают мудреца в дурака. Если взглянуть вокруг, увидишь немало людей, которых никак не назвать образцами мудрости. Взять хотя бы того же Тодже. Ну да, деньги у него есть. Но неужели у него не хватает ума понять, что в его возрасте в Идду ездят отнюдь не затем, чтобы путаться с шлюхами? И вот он дошел до бессилия. Так что хорошего принесли ему деньги?

И все-таки в его возрасте он должен был ясно видеть, что вся беда — в его голове. Ему надо отвлечься. Но он так переполнен своим величием, что не в силах смириться с поражением. Я тут помочь не могу. Все, что я собираюсь сделать, — соберу немного тимьяна, крокодильего перца и лимонной травы. Добавлю щепотку соли и щепотку сухого навоза. Замешаю состав на пальмовом масле — и пусть он его втирает, — может, это его успокоит. А петух, баран и козел как нельзя более кстати в паше голодное время! И я с большей пользой распоряжусь частью тех денег, которые он готов выбрасывать шлюхам. Пусть это будет ему уроком.

Часть третья

Я знаю

Невидимые цветы

Струят блаженство рассвета

Но плевелы заглушают луга

Нашего лета

Воле Шойинка

Тодже

Когда я еду по городу и от меня разит, как от гузна стервятника, страдает мое имя. Я знаю, что не больному спрашивать, из чего лекарь составляет лекарство. Но все же мне отвратительна мысль, что я на своем теле ношу нестерпимый смрад. Ибо когда я сейчас еду на велосипеде, мне приходится подальше объезжать любого прохожего, чтобы до его носа ветром не донесло мой запах — чтобы он, оглянувшись, не фыркнул с презрением на самого Тодже!

Скудоумный Эмуакпор должен был понимать, что я не простой пациент. Если бы дела мои шли так, как должны идти, я бы заставил его самого прийти в мой дом и почтительно выслушать мои жалобы вместо того, чтобы такому лицу, как я, тащиться в его отвратительную лачугу, подвергать свое тело его низменному осмотру и выслушивать замечания, не относящиеся к делу.

Я беру пузырек, откупориваю, и мне сильно шибает в нос. Я тотчас же затыкаю его пробкой и еле отплевываюсь. Эмуакпор развалился в углу, курит трубку и безучастно глядит на меня.

— Черт возьми, что за дрянь в этом пузырьке? — спрашиваю я негодяя.

— Лекарство — что же еще? — отвечает он, не вынимая изо рта трубки.

— Сам знаю, что лекарство. — Я опять плюю на пол. — Но из чего ты его сделал?

— Из целебных средств — из чего же еще?

— Каких таких средств?

— Не могу сказать. Это против закона, сам знаешь.

— Черт бы побрал твой закон! Должны же быть исключения. Я желаю знать, чем, по-твоему, я обязан растирать свое тело. Так из чего?

Он не отвечает. Отворачивается от меня и равнодушно курит.

— Послушай…

— Это ты послушай меня, Тодже. — Он вынимает изо рта трубку. — Тебе что нужнее, приличие или здоровье?

— Но в этом дело…

— Для тебя именно в этом. Если ты так хочешь, чтобы от тебя прилично пахло, я с радостью верну тебе деньги и брошу лекарство в огонь. А если… если ты действительно так желаешь знать, из чего состоит лекарство, я могу сказать тебе только одно — в него входит навоз, овечий навоз.

— Овечий навоз!

— Да. Овечий навоз. Теперь ты доволен?

— Кто это будет доволен, если ему предложат натираться навозом?

— Ладно, давай пузырек, а я возвращаю деньги. — Он протягивает руку. — Давай сюда.

Естественно, я не отдаю. Я со вздохом сажусь в кресло. Уже почти вечер, в комнате сумерки. Спорить дальше я не хочу.

— Ладно, — говорю я, — как его употреблять?

Он встает и густо сплевывает в открытую дверь.

— С этого и надо было начать. — Он оглядывает меня. — Ты ведь пришел сюда не для того, чтобы со мной пререкаться — для этого я слишком стар.

— Хорошо, — говорю я, — перестань меня поучать и скажи, как пользоваться лекарством.

Он снова усаживается и прокашливается.

— Это несложно. Перед сном выпей побольше джина и хорошенько натрись мазью. Не изводи ее слишком много. Для начала намажь тонким слоем. И перед тем, как ложиться с женщиной, вотри туда же то же количество.

— Что? — вырывается у меня. — Ты хочешь, чтобы я пошел к женщине с такой вонью?

Он снова оглядывает меня, моргает, отворачивается и курит.

— Это твое дело, а не мое, — говорит он. — Это лекарство прекрасно вылечило немало людей, которые жаловались на то же, что ты, и, на мой взгляд, ты ничем от них не отличаешься. Если не хочешь остаться в дураках, ты должен верить в силу лекарства, а не предаваться тоске и глупым мечтам о благоухании. Кажется, у тебя должно бы хватить ума.

Он снова откашливается и снова сплевывает в дверь. Я молчу и смотрю то на него, то на пузырек.

— Но на твоем месте, — продолжает он, — я бы подождал, когда лекарство начнет действовать, и только тогда бы пошел к женщине.

Вот что он мне сказал. Подождать, когда лекарство начнет действовать. Но сколько я могу ждать? Сколько времени у меня осталось? Безмозглые чиновники в Идду ужо начинают выпускать заключенных. Как я могу быть уверен, что следующим на волю выйдет не Ошевире? Из-за идиотского выступления Рукеме перед комиссией теперь может произойти что угодно. Упрямство еще может погубить Ошевире, когда на разбирательстве ему начнут задавать вопросы, в этом можно не сомневаться. Но я не могу рисковать. До того, как его выпустят, я должен познать его жену. Иначе я зря трачу время и деньги и покрываюсь двойным позором: весь Урукпе увидит во мне бесстыдного разрушителя чужой семьи, а сам я буду жить с постоянным сознанием того, что самый прославленный человек в городе — не мужчина. Господи, время не терпит…

Я медленно подкатываю к трущобе Одибо. Ставлю велосипед у стены, толкаю дверь. Он спит, сидя на полу, спиной к стене.

— Проспись, — говорю я. — Какой мужчина спит в это время дня?

Он потягивается, протирает глаза. Он не спешит подняться, он поправляет халат. Подлец не говорит мне ни слова приветствия. Оскорбительно, что, едва взглянув на меня, он идет и распахивает окошечко. Неужели от меня так разит?

— Для чего ты открыл окно? — спрашиваю я.

— Для свежего воздуха.

— А зачем тебе свежий воздух?

Он не отвечает на мой вопрос. Больше того, он поворачивается ко мне спиной и уходит в глубь дома. Я замечаю, что он чересчур медлит, и меня охватывает нетерпение.

— Ты что, собираешься там проторчать весь вечер? — кричу я.

Он снова не отвечает. Но я слышу, он что-то бормочет. Я подхожу к дальней комнате, я хочу знать, чем он занят.

— Поторопись, болван, — говорю я. — Что с тобой?

— Ничего, — тянет он.

— Тогда отчего ты такой ленивый?

Я едва сдерживаю раздражение. Этот гнусный калека кормится из моих рук!

— Вчера у меня был тяжелый день, — говорит он.

— Чем это он был тяжелый? Ты всего-навсего ездил в Идду на грузовике и привез риса и ямса.

— Это не такая легкая поездка. У меня болит спина.

— Да пусть она переломится пополам! — Я ору на него. — А ну пошевеливайся! Живо — в дом Ошевире и зови его жену! И не трать попусту время. Я научу твою тушу быть попроворней.

Лениво волоча ноги, он выходит из дальней комнаты, проходит мимо меня в дверь — и все время в его походке и на его лице оскорбительная непочтительность. Шуо!

— Где ботинки, которые я приказал тебе купить для ее сына?

— Там, на скамье. — Он небрежно тычет рукой в сторону скамьи.

— Бери их и беги — так быстро, как только могут твои дурацкие ноги.

Он берет пакет с ботинками и выходит маленькими шагами. Что это? Одибо, последний человек, не спешит исполнить мои повеления. Он же знает, чего это может ему стоить! Если я так низко паду, что буду сносить оскорбления, то уж не от гнусного калеки, который кормится из моих рук!

Я сажусь на скамью и жду женщину. Запах лекарства уже начинает отягощать мой ум…

Огеново

одибо опять закрывает глаза, чтобы спать, его большой пос поднимается и опускается, поднимается и опускается, каждый раз, когда поднимается, ноздри становятся шире, и из них торчат волосы, как у большого черного козла, который всегда приходит на наш задний двор, вчера я надел на голову козлу наш большой горшок, так что под ним скрылись глаза, как под большим шлемом у маленького солдата, который стоит напротив нас. вот как во сне поднимается нос одибо. почему он не. хочет посмотреть на мои, ботинки. одибо, одибо, зову я его и трясу за ногу, он медленно открывает глаза и глядит на меня, он очень громко вздыхает и тут же зевает, рот у него черный и красный. что тебе, говорит он. не мешай мне, говорит он. я хочу спать. ну, посмотри на мои ботинки, говорю я. очень красивые, говорит он и опять закрывает глаза, ты же на них не взглянул, говорю я и снова трясу его за ногу. он опять открывает глаза. очень красивые, говорит он. погоди, ты их перепутал. он садится прямо и переобувает меня, чтобы левый ботинок был на левой ноге, а правый на правой, вот так, говорит он, а теперь не мешай мне спать. можно, я выйду в них и прогуляюсь, прошу я. куда, он поднимает голову и внимательно глядит на меня. я хочу показать их ономе, говорю я. зачем ты хочешь показать их ономе, говорит он. я хочу показать ему, что мой папа купил мне новые ботинки, говорю я. он всегда показывает мне все, что его папа ему покупает, и он говорит, что мой папа никогда ничего мне не купит, потому что мой пана в тюрьме, я хочу показать ему, что мой пана купил мне. кто сказал тебе, что твой папа купил тебе эти ботинки, говорит он. мама, говорю я. мама говорит, что папа покупает мне подарки и присылает их с тобой. одибо глядит на меня и ничего не говорит, потом он качает головой, опять прислоняется к стене и закрывает глаза. а разве не папа купил мне эти ботинки, спрашиваю я. если мама сказала, что папа, значит, так и есть, говорит он. он приоткрывает глаза, глядит на меня, качает головой и опять закрывает глаза. можно я покажу их ономе, прошу я. нет, говорит он, ты никуда не пойдешь, твоя мама сказала, чтобы ты не выходил из дома, если ты выйдешь, солдат, который стоит напротив, поймает тебя и забьет в ствол автомата, и ты больше не сможешь ни смотреть, ни дышать, ты там умрешь, и он тебя съест. я хочу показать ономе, что мой папа хороший и покупает мне хорошие вещи, мама всегда говорит, что мой папа хороший. одибо опять засыпает, каждый раз, когда поднимается его широкая грудь, поднимается его большой нос, и ноздри становятся шире, и потом снова они опускаются, медленно, медленно, наконец раскрывается его рот, я вижу черные зубы, красный язык и нёбо, он не просыпается, рот остается открытым, теперь я знаю, он уснул глубоко, медленно, медленно я ступаю, осторожно, чтобы не споткнуться об его ноги и не разбудить. я берусь за дверную ручку и тихонько ее поворачиваю. дверь резко скрипит, одибо сразу стряхивает с себя con. он открывает большие красные глаза и ищет меня. я выпускаю дверную ручку из рук. иди назад, кричит он. куда это ты собрался, я никуда не собрался, говорю я. тогда зачем ты стоишь там и открываешь дверь, говорит он, протирает глаза, отирает губы и выпрямляется, я только… ты хотел убежать, говорит он. иди сюда и садись рядом со мной и не вздумай снова сбежать. я иду назад и сажусь рядом с ним. уже темнеет, когда мама вернется, спрашиваю я одибо. очень скоро, говорит он. и если ты еще раз попытаешься убежать, я ей скажу. и он опять разваливается у стены и закрывает глаза. он кладет на меня одну ногу, когда он опять глубоко уснет, я тихонько сниму с себя его ногу, встану и выберусь через кухонную дверь, и я быстро побегу к дому ономе, позову его и покажу ему ботинки, которые мне купил мой папа, и я прибегу домой раньше, чем возвратится мама.

Одибо

Что нужно еще, чтобы быть мужчиной, — это знать, что кто-то добрым, здоровым взором заметил твою мужественность, выйти утром на улицу, подставить лицо прекрасному свежему ветру и не бояться, что кто-то за это тебя отругает! Слишком долго мое тело сидело в оковах страха. С тех пор как я вырос и понял свое уродство, я жил жизнью рабской предусмотрительности — говорил очень мало, молчанием отгораживался ото всех людей и, что хуже всего, избегал женщин из странного опасения, что они осмеют мою мужественность и меня самого. Мой покойный отец говорил, что бог не бросает дело на середине, и я вырос в тени этих слов и всегда обуздывал всякий порыв и верил, что ни в каком деле мне не видать удачи. Я жил ложной жизнью, как крадущаяся тень, пугливая, робкая, без голоса, без лица, без гордости.

Теперь это все кончено. Копчено! Теперь я знаю, что я мужчина, как всякий другой мужчина. У меня есть желания — их надо утолять, у меня есть порывы — нм надо давать волю. И мое большое сильное тело — нисколько не бесполезное, как Тодже всегда говорит мне в глаза. Ибо, когда эта женщина пустила меня к себе и я дал выход давно копившейся страсти, я ощутил, что все мое тело, все мое существо — свободны, и душа по мне возродилась. Теперь, когда Тодже назовет меня бесполезной тушей, я не обращу внимания на его слова, ибо я знаю, что мир предо мной широко раскрыт.

Вчера вечером, второй раз подряд, она пришла очень поздно. Я не возражал, когда она опять предложила мне ночевать в ее доме. Меня заставил остаться страх перед солдатами и стыдное упование на то, что в глубине ночи мне еще раз удастся увидеть ее обнаженное тело. Мне в голову не приходило, что я способен на что-то большее. Я, как прежде, слишком боялся!

И наконец мой час настал. Все в мире умолкло. Этого безмолвия я и ждал. И я встал, чтобы им воспользоваться.

На мне был только халат — да и тот затянут не слишком туго. Я подошел к двери и открыл ее осторожно — чтобы не скрипнула. Я взглянул в ее комнату и увидел, что рядом с ее кроватью по-прежнему стоит керосиновая лампа, прикрученный фитиль еле светит. Лампа меня обеспокоила, но не остановила. В конце концов, все оставляют на ночь маленький огонек. И я решился — но дверь за собой не закрыл, на случай если придется спешно идти назад.

И тогда медленно-медленно я начал двигаться к женщине, на носках, по степе, чтобы мою крадущуюся фигуру не осветил случайный луч лампы. По-прежнему не шевелились ни она, ни ее сын Огеново. Сегодня он даже не сопел во сне. Я шел и шел, тщательно выбирая, куда ставить ногу. Мне нужна была крайняя предусмотрительность, а предусмотрительность — это все, чему я научился в жизни.

Когда наконец я подошел к кровати, открывшееся мне зрелище ослепило мои глаза и одурманило душу. Свет от лампы был тускл, но достаточно ясно и четко обрисовывал очертания ее тела. Мой рот сам раскрылся! В прошлый раз она прикрывалась краем простыни. Теперь и этого не было. Я почувствовал, как страсть во мне разгорается, и все существо мое затрепетало. Жадными глазами я обследовал плавные линии, светящиеся выпуклости и притененные впадины ее несказанного великолепия. Лихорадочный жар сотрясал все мое тело. Я больше не мог стоять во весь рост. И я склонился над ней и уперся рукой в край кровати. Вдоль и поперек я окутал моим исступленным жарким дыханием все ее тело. Я допьяна упивался уже знакомым и дивно свежим благоуханием, и от благодатных грез голова моя пошла кругом. Но и этого мне не хватало. Склоненный над нею по-прежнему, я поднял руку и копчиками пальцев коснулся ее теплой кожи, светоносных грудей, гладких, точно речная галька, бедер. Мне почудилось, будто кожа ее приветствует мои взволнованные прикосновения. Кажется, я не ошибся. Ибо внезапно я услыхал, как тяжело она дышит, с каждым вдохом и выдохом все тяжелее. Я замер. Но не она. Я взглянул ей в глаза, они были полуоткрыты — как и ее губы. Я был готов подняться и убежать, но она вдруг вскинула руки и обняла меня.

— Пожалуйста! — Она задыхалась.

— Что? — Я содрогнулся.

— Не уходи! Иди ко мне.

— Нет. Нет. Я не могу…

— Скорей, — молила она. — Скорей.

— Но ваш сын…

— Скорей! — Она чуть не кричала.

Она крепко прижала меня к себе, но лихорадка била меня по-прежнему. Слишком долго сдерживавшийся природный порыв дошел во мне до предельного напряжения, еще колеблясь умом между страхом и жгучим желанием повиноваться, я упал на нее и узнал страсть.

Когда все кончилось, она глубоко вздохнула и выговорила: «Спасибо». Меня изумило и это слово, и много больше — улыбка на ее лице. Я сам вздохнул, по не мог еще освободиться от волшебства минуты. Я быстро поднялся и, сам не веря себе, ринулся в свою комнату, как собака, спущенная с поводка, и закрыл за собой дверь.

Я лежал на своей кровати и старался собраться с мыслями. Исход моей дерзости превзошел мои самые дикие мечты — да что, я об этом не смел и мечтать. Со мной случилось что-то такое, что даже в мечты не могло вместиться. На краткий миг меня охватил страх, что я ступил на опасный путь и что я обречен, если Тодже узнает о происшедшем.

Но нет!.. Я трясу головой. Постепенно я ощущаю, как мой ум, мои мысли освобождаются из привычной тюрьмы. Туман рассеивается, все становится ясно и очевидно. Сомнения быть не может, я совершенно уверен, что Тодже использовал мой дом для прелюбодеяний с женой Ошевире. Да, теперь это мне ясно. Иначе к чему ей духи и пестрые платья? Зачем требовать, чтобы женщина приходила одна, а не с сыном? Зачем проявлять доброту в моем доме, когда гораздо удобнее делать добро прямо в ее доме? И самое гнусное — зачем он застилает мою кровать такими богатыми тканями?

Как бы там ни было, я слишком долго терпел издевательства Тодже. Я слишком долго сносил битье, которого не заслужил. Это он не давал мне забыть о моем несчастном изъяне. Если бы не он, слова, что бог не бросает дело на середине, имели бы для меня совсем другой смысл. Это он заключил в тюрьму мой ум, все мое существо. Но теперь я сделался много умнее, чем был, и счастлив, что отомстил ему, — счастлив, что запечатлел свою личность там, где, казалось бы, таилось его устрашающее превосходство. Лежа на этой кровати, я принимаю решение. Я никогда не скажу Тодже о том, что произошло между мной и женой Ошевире, и она сама не так глупа и не станет об этом рассказывать. Но если он все же узнает — что же, тогда ничего не поделаешь. Что было, то было. Если ему достанет ума, он просто махнет рукой и забудет прошлое. А если он окажется дураком и захочет призвать меня к ответу, что ж, я не прочь — пусть весь Урукпе узнает, как он постыдно склонял к измене одинокую жену несчастного сына города. Ему больше терять, чем мне. Если он прогонит меня с работы, я найду способ просуществовать независимо от него. А ему придется искать для гнусных свиданий другое место. Да-да, мне становится ясно, что моя независимость лишена всякого смысла, пока я позволяю им встречаться у меня дома — как бы ни вынуждали к тому обстоятельства!

Война еще продолжается, я большинство мест, где можно найти работу, закрыто. Но стоит хорошенько задуматься, и кое-что приходит мне в голову. Отота ищет человека полоть огород и подметать двор. На городском базаре нужен уборщик. Для восстановления и реконструкции городского хозяйства требуются рабочие. Без сомнения, есть работа и еще кое-где — надо только узнать. Со временем у меня скопится достаточно денег, и я заведу ферму — маленькую, да свою. Я знаю, однорукому нелегко — но ведь не безнадежно! Когда-нибудь бог мне поможет. А с его помощью я смогу сам заработать себе на хлеб, как все остальные люди. Конечно же, бог никогда не бросает дело на середине!

Как только первые утренние лучи поползли в комнату, я быстро встал и оделся. Я тихонько отворил дверь и вышел из комнаты, стараясь ступать как можно бесшумней. Я крался мимо двери в ее спальню — и вдруг услышал ее нежный шепот:

— Ты уходишь?

— Да, — прошептал я и остановился, хотя совсем не хотел смотреть на нее.

— Ладно. Береги себя.

— Спасибо.

— Ты заходи еще — ладно?

— Да… да. — Я не знал, что ответить.

Да, настаивал мой рассудок, требуя от меня твердости и бесстрашной уверенности в себе. Да…

Я подхожу к моему дому и ощущаю лицом нежное прикосновение прохладного утреннего ветерка. Я чувствую, как на мою кожу садятся бессчетные крохотные росинки. Я вижу, как вольно и смело, не спрашивая ни у кого разрешения, носятся птицы в воздухе, который принадлежит нм, равно как и всем на свете. И я вижу, как независимо и на своем месте стоит мой маленький дом. Левая стена, кажется, может рухнуть. Сегодня же я размешаю глину, нарежу прутьев и подправлю ее как следует.

Аку

Могу я поклясться, что не предвидела этого? Напряжение довело меня до той точки, когда мысль о грехе страшней самого греха. Верность и преданность постоянно подвергались невыносимому искушению, так что ни ум мой, ни тело долее не могли бороться со всемогущим соблазном. Веление разума уже не подкрепляло вялого сопротивления тела, и защита моя рухнула, как глиняная стена под безжалостным низвержением ливня. Так могу я поклясться, что не предвидела этого?

Дорогой мой Мукоро, где бы ты ни был, я убеждена, что ты до сих пор любишь меня так, как я всегда любила тебя. Ничто, клянусь богом, ничто никогда не вырвет тебя из моего сердца, из моего ума. Ведь я осталась с тобой в самые тяжелые времена. Я была тебе неплохой помощницей на плантации, и все в городе хвалили меня и лишний раз вспоминали прославленное трудолюбие моего племени. Когда в наш город вошла федеральная армия и все мои соплеменники бежали от неслыханного разгула озверевших погромщиков, я отказалась последовать зову естественного, природного чувства самосохранения. Я скрывалась в джунглях, пока ты не вернулся домой, ибо даже в безумии того дня я не могла бы себе представить жизнь без тебя. Ибо ты — все, что привязывает меня к жизни.

Потому ты должен понять, что сила, заставившая меня изменить тебе на минуту, была так велика, что я не могла ее победить. Три с лишним года ожидания без малейшей надежды на то, что мои молитвы будут услышаны, мало-помалу съели мое терпение. Вечный страх, что твои враги в любую минуту могут обрушить свою злобу на то, что осталось от твоего дома, сделал меня пленницей одного-единственного непреклонного стремления поддержать тебя и все, что на свете твое. Несчастная повседневная зависимость от Тодже постепенно разрушила мою гордость, без которой это мое единственное стремление стало чахнуть. И что хуже всего — погибшая гордость и зачахшее стремление больше не помогали мне выдержать натиск на мое целомудрие, а этот натиск пробудил во мне желание, которое постепенно переросло из безвольного подчинения в страстную тягу утолить его. Скажи, любимый, кто мог бы выстоять перед таким искушением и выйти из испытаний, не замаравшись? И все же, если я бесстыдно могу привести хоть одно оправдание за минувшую ночь, так это то, что в Одибо есть нечто живо напомнившее тебя. Порыв прильнуть к этому нечто и обернулся моим бесконечным позором…

Но будь что будет. Мне не хочется признаваться, но я все же должна сказать, что мне полегчало. Не знаю, куда это все меня заведет, но я готова без ропота встретить любое будущее. День до конца пробудился. Я широко распахнула окно. Над далекой чертой горизонта встает ослепительный золотой шар, а между ним и моим окном в зеленых сетях листвы ликуют звонкие птицы.

Ошевире

— Послушайте, господин Ошевире, — вмешивается председатель. — Вы убеждены, что не нуждаетесь в адвокате? Во-первых, адвокат изложил бы ваши доказательства ясным и недвусмысленным языком и сосредоточился бы на самом главном. Во-вторых, адвокат помог бы нам не уклоняться в сторону, ибо с тех пор, как вчера мы начали вас допрашивать, вы постоянно делали заявления, не относящиеся к сути дела. Итак, вы уверены, что не нуждаетесь в адвокате?

— Зачем мне адвокат? — На его вопрос я отвечаю вопросом. — Зачем адвокат честному человеку? Если то, что я говорю, не доказывает, что я невиновен и арестован по ложному обвинению, тогда я готов согласиться с любым вашим истолкованием моего дела, равно как с любым приговором. Я не нуждаюсь в адвокате.

В зале — даже в самых дальних рядах — мертвая тишина.

— Тогда, господин Опубор, продолжайте, — обращается председатель к допрашивающему меня члену комиссии.

— Послушайте, господин Ошевире, — говорит тот. — Я понимаю ваши чувства. Но помогите мне и себе самому выяснить истину. Соберитесь с мыслями и отвечайте на вопросы спокойно и разумно.

— Я отвечаю спокойно и разумно, — говорю я ему. — У меня нет ни малейших сомнений в том, что я здесь показываю, и бог мне свидетель.

Он вздыхает и склоняет голову набок.

— Разумеется, бог вам свидетель. Вы это говорите нам с той минуты, как вчера возобновилось слушание вашего дела. Я знаю, что бог — ваш свидетель, по он может быть чьим угодно свидетелем, и…

— Бог не может быть свидетелем бесчестному человеку, — напоминаю я ему, ибо он, кажется, забылся. — Он может быть только свидетелем истины.

В задних рядах зала гул приглушенных голосов. Я чувствую одобрение публики.

— Отвечайте на вопросы, господин Ошевире, — кричит майор Белло, он привстал со стула. — Перестаньте отнимать у нас время шутками и пословицами. Мы здесь не для того, чтобы выслушивать вздор.

— Весьма благодарен вам, сэр, — отвечаю я могущественному солдату. — Во-первых, я нахожусь здесь благодаря вам. Когда вам донесли, что я сотрудничал с оккупантами, вы приказали, чтобы меня немедленно увезли из дома и посадили в тюрьму, и даже не позволили мне сказать «до свидания» жене и сыну.

— Хватит, — строго говорит председатель. — Довольно об этом. Давайте прямые ответы на вопросы и не вводите нас в заблуждение. Надеюсь, вы не вынудите меня применить к вам строгие меры. Продолжайте, господин Опубор.

Член комиссии прочищает горло. Бросает на меня взгляд. Но когда он видит, что я смотрю на него с прежней решимостью, он опускает глаза и глядит на свои сплетенные пальцы.

— Итак, господин Ошевире, — говорит он. — Я должен задать вам еще несколько вопросов. И я полагаю, что это достаточно простые вопросы. Во-первых, вы обвиняетесь в том, что солдаты мятежников имели привычку заходить в ваш дом. Что вы на это скажете?

— Я ничего не знаю об их привычках, — отвечаю я. — Но если обвинение предполагает, что в мой дом хотя бы один раз заходил более чем один солдат, тогда я скажу, что это обвинение — бесстыдная ложь. Тем не менее позвольте мне рассказать все, что я знаю и чувствую по этому поводу.

— Расскажите нам только то, что вы знаете. — Для выразительности член комиссии поднимает указательный палец. — Воображаю, в какие дебри вы заведете нас, если начнете рассказывать о том, что вы чувствуете, а мне не кажется, что у нас есть лишнее время. Расскажите нам, что вы знаете.

— Хорошо, — говорю я. — Я расскажу то, что знаю. Во-первых, я хочу заявить со всей ясностью, что в мой дом несколько раз заходил симбийский солдат. Всегда это был один солдат, один и тот же. Солдат — уроженец этого штата, точнее, он из родного города моей жены. Более того, они оба жили на одной улице.

— Какого города?

— Укпеке.

— А как зовут этого симбийского солдата?

— Очоного — по крайней мере мы с женой называли его этим именем.

— Продолжайте.

— Он был знаком с моей женой еще в их городе, он встретил ее на улице в Урукпе и тотчас узнал. После этого он несколько раз заходил к нам.

— Прекрасно. Почему вы позволяли ему так часто заходить в ваш дом?

— А что я мог сделать — приказать ему убираться вон, когда я знал, чего бы мне это стоило?

— Но не приходило ли вам тогда в голову, что, заходя к вам в дом, солдат бросает тень на ваше доброе имя? Как вы думаете, что чувствовали простые жители города, видя, с какой свободой в ваш дом заходит солдат мятежников?

— Простые жители города ничего не чувствовали; им было не до того. Я расскажу вам, что происходило в городе во время симбийской оккупации. Быть может, тогда вы поймете, почему я поступал так, а не иначе.

Я был у себя в тот день, когда они взяли город. Нам всем неожиданно объявили, что симбийская армия заняла весь штат и что всякий отказывающийся от сотрудничества с симбийцами будет расстрелян. Сначала мы не могли понять, как следует отнестись к новому положению. Наше положение было особенно затруднительно, потому что в городе жило много людей племени симба. Наши племена — соседи. Многие из горожан, подобно мне, женились на женщинах симба и имели от них детей. Поэтому нам было трудно в одно прекрасное утро резко отвернуться от тех, с кем всю жизнь прожили в дружбе. Если твой брат заболеет чумой, ты от него не откажешься. И вот несколько дней мы ждали и старались понять, что происходит, но ничего нового не происходило. Нам разрешалось, как прежде, ходить на плантации. Наши жены по-прежнему шли на базар. Мы ни разу не слышали, чтобы кого-нибудь расстреляли. Конечно, время от времени нам рассказывали о ссоре или драке солдата с горожанином. Но всерьез, кажется, ничего не переменилось.

Больше того, сами солдаты старались завоевать расположение горожан. Это истина — клянусь жизнью. Те, у которых были родные, друзья или просто знакомые в нашем городе, ходили к ним в гости — мой дом в этом смысле не исключение. Горожане, даже не племени симба, толпами гуляли по улицам с симбийскими солдатами — так что общение с оккупантами, в котором меня здесь обвиняют, не исключительная привилегия моя или моей семьи. Кроме того, за время оккупации некоторые наши девушки вышли замуж за симбийских солдат. Если кто-то мне скажет, что солдаты их вынудили, я спрошу, почему тогда этих девушек просто не увезли. Отцы некоторых из этих девушек устраивали веселые свадебные пиры. Если вам будет угодно, я готов назвать имена.

Но это не все. Я хочу рассказать об одном событии, которое, может быть, объясняет все, что думали и чувствовали жители моего города по поводу симбийской оккупации.

Симбийские военные власти достаточно ясно дали понять, что не собираются терпеть никакого сопротивления. Они заверяли нас, что пришли защитить наш город от правительства, которое о нас не заботилось. Они предлагали считать себя освободителями, по предупреждали, что без пощады расправятся со всяким, кто повысит на них голос или поднимет палец. Повторяю, когда они взяли город, мы не могли понять, как следует отнестись к новому положению. Мы не знали, что делать, что говорить. Раньше мы и представить себе не могли, что война может дойти до нашего города. Дорога в наш город — не асфальтированная и всегда была очень плохая. Редко к нам приезжали министры или правительственные чиновники из Идду. Мы не думали, что кто-то знает о самом нашем существовании, — как же мы могли вообразить, что окажемся в обстоятельствах, которые сами никак не могли на себя навлечь? Поэтому, если принять за правду, что нам угрожал тот, кто о нас никогда не заботился, то естественно предположить, что мы испытывали благодарность к тому, кто пришел защитить нас, — от нас нельзя требовать, чтобы мы глубоко вникли в дело, суть которого нам была малопонятна.

Требовалось, чтобы городской совет объяснил народу, что происходит. В ту пору я был членом совета и заявляю здесь, что принимал участие в обсуждении, о котором сейчас расскажу. Отота созвал всех нас и спросил, что мы собираемся делать в новых, неожиданно переменившихся обстоятельствах. Повторяю, тогда мы плохо разбирались в происходящем. Кроме того, с вооруженным человеком не спорят. Поэтому мы решили пригласить к себе командира симбийских войск в Урукпе. На той встрече — мы собрались в доме ототы, а не в городском совете — мы, весь совет, заверили командира в нашей решительной поддержке и обещали выдавать ему всякого, кто вздумает сеять смуту. Ибо об этом мы заботились больше всего. Мы не желали смуты, мы не желали, чтобы кто-то мешал нашему мирному существованию, поэтому всякий, кто выступил бы против военных властей — из каких бы то ни было побуждений, — в наших глазах был смутьяном, который хочет накликать на город беду. Таково было наше действительное отношение к оккупации.

Отота послал по улицам глашатая с предупреждением. Мы не желаем раздоров. Население должно сотрудничать с военными властями. Всякий, кто будет сеять смуту, будет задержан и выдан — и помогай ему бог. Город не протестовал.

Естественно, командир стал нашим другом. Он несколько раз посещал ототу и некоторых других членов совета. Меня он не посещал, по тогда я, конечно, считал бы высокой честью, если бы он нашел время зайти в мой дом. Так что же, из-за того, что военный командир заходил к ототе и другим членам совета, я должен выдвигать против mix обвинения? Я ведь знаю, что все в Урукпе приветствовали симбийцев — или не имели возможности им сопротивляться. Почему же тогда из всех людей в тюрьме оказываюсь именно я — за то, что простой солдат, даже не офицер, несколько раз заходил в мой дом?

— Но, господин Ошевире, разве вы не понимаете, что вы находитесь в несколько особом положении? Ваша жена принадлежит к племени симба, и, естественно, ваши соседи могли полагать, что вражеский солдат приходит в ваш дом с более серьезными намерениями, чем в любой другой дом.

— Разве в Урукпе я один женат на женщине симба?

— Да, по почему же вас одного обвинили в сотрудничестве с оккупантами?

— Этого я не знаю. Может быть, никогда не узнаю. — Меня самого озадачил этот вопрос. — Но я хочу сказать вам еще кое-что. Когда федеральные войска взяли город, все члены племени симба бежали, включая бесчисленных старых жен таких горожан, которых никоим образом не назовешь пособниками мятежников. Я повторяю: все жены симба бежали — не могу припомнить ни одной, которая бы осталась, — и многие из них захватили с собой детей. А моя жена осталась. Она не убежала. Так вот, если бы мы знали, что сделали что-то дурное, чем-то повредили нашему городу, разве бы мы осмелились остаться дома, когда орды бесчинствующих горожан учиняли погромы и избивали людей? Послушайте, если моя жена тогда не считала себя достаточно связанной с племенем симба и не бежала, как все остальные, если в те дни никто не думал о том, что она симба, — зачем и кому нужно думать об этом сейчас, вспоминать об этом лишь потому, что какой-то обыкновенный солдат несколько раз заходил в наш дом?

Член комиссии вздыхает и опускает глаза. Правду нельзя оспорить.

— Еще один вопрос, господин Ошевире, — говорит он, вытирая лицо платком. — Вы также обвиняетесь в том, что помогли группе вражеских солдат бежать из Урукпе уже после прихода федеральных войск. Что вы на это скажете?

— Я спас жизнь одному беззащитному маленькому мальчишке, — Я отчетливо выговариваю каждое слово. — И если я вновь окажусь в тех же обстоятельствах, я с радостью сделаю то же самое.

— Хорошо. Вы спасли жизнь беззащитному мальчишке. Расскажите нам, в каких именно обстоятельствах вы спасли жизнь этому… «беззащитному» мальчишке.

— Вы ехидничаете — напрасно. Но я вам все равно расскажу.

— Во-первых, какого числа это произошло?

— Этого я не помню. Да и зачем было запоминать — разве я знал, что кто-то когда-то притянет меня к ответу за то, что я поступил, как на моем месте поступил бы всякий мужчина?

— Ладно, не читайте нам проповедей и расскажите, как было дело.

Я прочищаю горло.

— Дело было под вечер. Федеральные войска вступили в город. Начались погромы. По всему городу толпы озверевших горожан преследовали оставшихся симба, творили бесчинства. Я весь день просидел дома с семьей. Но к вечеру страсти достаточно улеглись, и я решил, что уже безопасно выйти на улицу. Я что-то забыл на резиновой плантации — кажется, это был ключ. Я поспешил за ним. Я провел на ферме минут пять, когда вдруг услышал шум со стороны дороги. Я оглянулся и увидел, что ко мне, обезумев от страха, бежит мальчишка. Он бежал со всех ног и уже задыхался. Глаза у него были красные и лоб окровавлен. На нем не было ничего, кроме изорванных шортов. Он рухнул передо мной на колени, он не мог отдышаться и всхлипывал.

«Спасите меня, сэр, — взмолился он. — Они меня убьют».

Я почувствовал сострадание. Маленький мальчишка, лет двенадцати-тринадцати, не больше! По его лицу, слезам я понял, что в его гибели буду повинен я. Я обязан его спасти! У меня не было ни времени, ни духа спрашивать, почему за ним гонятся. К тому же я слишком хорошо помнил ужасы минувшего дня и не мог желать смерти мальчишке, который годился мне в сыновья. А толпа топотала и в любой миг могла появиться.

Возле моей фермы лежал полый ствол упавшего баобаба. Я показал на него мальчишке.

«Залезай внутрь — быстро!» — шепнул я.

Он спрятался, а на меня уже напирала толпа — с яростным ревом, дубинками и мачете.

«Где мятежник?» — Они чуть не сбили меня с ног.

«Мятежник? — Я внутренне содрогнулся. — Я видел, как вон туда в джунгли отчаянно мчался какой-то мальчишка».

Они больше не задавали вопросов. Они побежали туда, куда я показал, и через мгновение скрылись в джунглях. Тогда я позвал мальчишку и показал дорогу в противоположную сторону. Больше я его никогда не видел, но надеюсь, что бог помог ему скрыться от кипевшей ненавистью толпы. Господи, каждый раз, когда я вспоминаю этот случай, я не столько радуюсь, что сохранил жизнь мальчишке, сколько удивляюсь, насколько ожесточились людские сердца.

— Это липшее, господин Ошевире, — говорит член Комиссии. — Лучше скажите мне вот что. Утверждаете ли вы, что не знали, что солдаты мятежников еще скрываются в окрестностях города и федеральные войска стараются их обезвредить?

— В толпе, гнавшейся за мальчишкой, не было ни одного федерального солдата. Все это были гражданские — по крайней мере ни одного в военной форме.

— Вы уверены, что не ошибаетесь?

— Ну, человека в форме ни с кем не спутаешь. А я не видал ни одного в форме.

— Сколько, по-вашему, человек было в толпе?

— Не знаю, очень много. Наверно, двадцать или больше.

— И вы могли бы сказать, как был одет каждый из двадцати человек?

— Нет, не могу. Но, кажется, ясно, что, если бы за мальчишкой гнались федеральные войска, в толпе было бы больше солдат, чем гражданских.

— Хорошо. Но как, по-вашему, не является ли патриотическим долгом помочь федеральным войскам изловить остатки мятежников?

— Наверно. Наверно, так. Но этот мальчишка не мог быть солдатом.

— Почему вы так в этом уверены, господин Ошевире?

— Да на нем не было формы. Все симбийские солдаты, располагавшиеся в Урукпе, носили форму.

— Но вы нам только что сказали, что на нем не было ничего, кроме изорванных шортов.

— Да.

— Почему же вы так уверены, что это не остаток его военной формы?

— Ну… я…

— Кроме того, господин Ошевире, — перебивает он, — не пытаетесь ли вы нам сказать, будто не знали, что многие солдаты мятежников после взятия города федеральными войсками переодевались в гражданское платье и пытались таким образом скрыться?

— Я не думаю, что после взятия города федеральными войсками в нем осталось хоть сколько-нибудь симбийских солдат. Я уже сказал, дело было к вечеру. Федеральные войска полностью захватили Урукпе — а перед этим день или два шел артобстрел, — и я не думаю, что хоть сколько-нибудь симбийских солдат в здравом уме остались бы в городе.

Он пронзает меня взглядом и качает головой.

— Господин Ошевире, — говорит он, — ваше полное невежество в вопросах стратегии, разумеется, извинительно, но весьма прискорбно, что вы не отдаете себе отчета в том, что взятые с боем города приходилось неоднократно терять просто потому, что победа не была своевременно закреплена «прочесыванием», то есть очищением города от остатков вражеских войск и прочих опасностей. Повторяю, ваше невежество извинительно. Но, господин Ошевире, скажите мне вот что. Почему вы решили укрыть преследуемого человека, не узнав, за какие деяния его преследуют? Может быть, вы так же решили бы укрыть преследуемого вора только на том основании, что жизнь его находится в опасности?

— Стала бы толпа в двадцать или больше человек преследовать вора, размахивая дубинками и мачете? Нет, сэр. В нашем городе так не бывает. Мы не гонимся за вором с дубинками и мачете — мы хотим поймать вора и передать полиции, чтобы восторжествовала справедливость.

— И вы преследуете его без оружия, даже если он вооружен?

— Но тот маленький мальчишка не был вооружен — потому особенно непростительно, что толпа преследовала его с дубинками и мачете. Кроме того, я вам уже говорил, что время было жестокое. Я достаточно насмотрелся на то, что в нашем городе обезумевшие погромщики делали со своими соседями-симба, и не мог позволить, чтобы на моих глазах маленького мальчишку постигла такая же участь. Нет, сэр, этого я допустить не мог.

Член комиссии переводит дыхание и опять смотрит на меня с вызовом.

— Господин Ошевире, не разумно ли будет нам предположить, что вы спасли этого… мальчишку по той причине, что ваша жена сама принадлежит к племени симба?

— Я не стану оспаривать ваше предположение, но в тот момент такая мысль не приходила мне в голову.

— Что вы хотите сказать?

— То, что я видел в мальчишке живого человека и никаких других соображений у меня не было. У меня и сейчас нет никаких других соображений. Меня волновало то, что жизнь человека в опасности. Хотя лицо мальчишки было искажено, я ясно видел, что он очень мал, и я не мог равнодушно смотреть, как с ним расправится безжалостная толпа. Его могли бы убить на моих глазах. Меня всерьез беспокоило то, что многие люди в пашем городе полностью утратили разум, что нескольких беззащитных сограждан, которые никоим образом не могли быть солдатами, преследовали и безжалостно мучили безо всяких причин. Быть может, вы правы, и чувства мои объясняются тем, что моя жена — симба. Но я бы хотел думать, что сегодня еще существуют люди, у которых в голове разум, а в сердце бог, и что ни один из них не оправдает того ужасного беззакония, какое царило у нас в городе в те несчастные дни. Меня беспокоит то, что кто-то считает себя вправе судить меня лишь потому, что я пожалел двенадцатилетнего мальчишку, которого могла растерзать толпа — каково бы ни было его преступление. Я не стыжусь того, что я сделал, и ничего не боюсь. И я не отрекусь от своего поступка даже под страхом смерти, ибо поступил так, а не иначе исключительно по велению чистого сердца и не имел ни малейшего намерения мешать федеральной стратегии. Мой свидетель — один бог.

Член комиссии опять вздыхает и качает головой.

— Ваша честь, у меня больше нет вопросов, — говорит он председателю, опять вытирая лицо платком.

В задних рядах публики неразборчивый гулкий шепот. Председатель переговаривается с членами комиссии. Я не знаю, о чем они говорят, но не боюсь ничего. Невиновному человеку бояться не следует, даже если на него обрушится приговор, которого он не заслуживает. Стой твердо и неколебимо. Правда и честность восторжествуют всегда, чистое сердце в проигрыше не бывает.

— Гм, — прокашливается председатель, и во всем зале вновь воцаряется тишина. — Разбирательство данного дела закончено, объявляю слушание закрытым. В два часа пополудни состоится заседание комиссии, посвященное разбирательству следующего дела.

Председатель и комиссия поднимаются. Все остальные — мы в том числе — поднимаемся вслед за ними. Комиссия удаляется, и тут же публика с грохотом устремляется к выходу. Нас четверых — меня и моих сотоварищей — выводят из зала два вооруженных солдата и полицейский, которые привозили нас сюда утром. Поглазеть на нас на улице уже собралась большая толпа. Ее присутствие больше меня не смущает — я к ней привык. Не думаю, что на меня, небритого, в грязной одежде, так уж приятно смотреть. Мы бредем к «черной Марии», и вдруг я вижу, сквозь толпу ко мне протискивается молодой человек — да это не кто иной, как Рукеме, обвинявший меня на разбирательстве! Он отделяется от толпы и подходит ближе. Он дрожит, на лице его замешательство, в тусклых глазах — слезы. Я не знаю, с чем он идет ко мне, но на всякий случай приветливо улыбаюсь. Он не может выговорить ни слова, и я начинаю первый:

— Что случилось, Рукеме? Надеюсь, ты жив и здоров?

Он все время дрожит и глотает, пытаясь унять рыдания.

— Поверь мне, Мукоро. — Он запинается на каждом слове. — Я не виноват. Меня заставили. Прошу, прошу тебя, поверь мне.

— Ах, забудь об этом. — Я утешаю его. — Я прекрасно тебя понимаю и не сержусь. Только скажи мне, как там моя жена и сын? Ты их видел?

— Да. Да, — Он по-прежнему запинается. — Они живы-здоровы. У них все в порядке.

— Хорошо. Спасибо.

Солдат бьет меня в спину прикладом автомата и хрипло орет:

— Пошевеливайся!

Толчок такой сильный, что я чуть не падаю. Я оглядываюсь на солдата со спокойной улыбкой. Полегче, приятель. Иначе, когда дойдет до дела, тебе некого будет расстреливать. Нас вталкивают в «черную Марию».

Тодже

Не то чтобы я не слушал слов лекаря. Если не хочешь остаться в дураках, — сказал он, — ты должен верить в силу лекарства. Разумеется, я изо всех сил старался поверить, что лекарство меня исцелит. Я сделал все, что могу, учитывая, что времени остается немного, а ужасный запах лекарства губит мое я. И я потерпел неудачу. Я не сумел напрячься как следует. И причиной тому — неотвязная мысль, что мой отвратительный запах не может способствовать возбуждению страсти.

Я знал, что моим планам мешает мое телесное состояние, и был твердо уверен — и еще тверже уверен теперь, — что время мое отчаянно истекает. На твоем месте я бы подождал, — советовал Эмуакпор. Но могу ли я принять этот совет? Не знаю, сколько времени он имел в виду, по у меня нет охоты снова идти к мошеннику и дрожать, ожидая, что он предпишет мне воздержание, скажем, на три месяца! Ибо кто знает, что может произойти завтра? Утренняя газета сообщает, что дело Ошевире закрыто, и нам остается только ждать решения военного губернатора. Так что же, и мне ждать, что бессмысленный декрет из Идду объявит его невиновным, и он выйдет на свободу, и я потерплю окончательное поражение?

А теперь, кажется, у меня новый повод для опасений. На этот раз — сама жена Ошевире. Я всегда рассчитывал на ее безоговорочную поддержку и полное повиновение. Я всегда был уверен, что женщина, обязанная мне жизнью, никогда не даст мне повода опасаться еще одной неудачи. Но то, что было на пашем последнем свидании, поселило во мне страх. Я не только почувствовал, как отвратительна ей моя вонь; мне показалось — и это гораздо больней, — что она, внешне покорная, внутренне сжалась в комок, чтобы не отвечать на мои ласки.

Боже, я не могу позволить себе неудачи…

Одибо

Конечно, я понимаю, что не имею права вмешиваться в его отношения с женой Ошевире. Мне ведь хуже не станет, если оба они потеряют голову, сойдя с ума от распутства. Меня заботит исключительно то, что их связь — постоянная причина моего унижения. Думаю, всякий взбунтуется, если кто-то захочет все время стоять у него на голове. Несомненно, всякий взбунтуется, если у него требуют, чтобы он предоставлял свой дом для сомнительных встреч и при этом позволял, чтобы его в глаза называли болваном и дураком. Вся эта история стала мне невыносима. Невыносима!

— Ни слова, — говорит она, когда я вхожу в ее дом, — Я знаю, зачем ты пришел.

Я пристально смотрю на нее, и мне непонятно, что значат ее слова. Во всяком случае, звучат они как привет. Кажется, мы понимаем друг друга.

— Это верно, — говорю я. — Но зам:! нам туда ходить, если вы не хотите?

Я ставлю у дверей сумку ямса и галлон керосина и даю ей деньги, которые послал Тодже.

— Спасибо, — говорит она и рассеянно смотрит на новенькие фунтовые бумажки, которые я положил ей в руку. — Но что я могу поделать? У меня нет выбора.

— Одибо! — кричит ее сын и выбегает из спальни. — Я сделал новый автомат. Большой. Показать?

— Да. Покажи, — отвечаю я.

Он бежит в спальню за автоматом.

— Выбора? — переспрашиваю я. Я не знаю, что ей сказать, — Ну… наверно, можно сказать, что вы заболели или что-то вроде.

— Да, — говорит она и закрывает лицо рукой, наверно, от огорчения. — Я знаю. Но сколько можно ссылаться на болезнь?

— Одибо, вот автомат. — Огеново протягивает мне длинную толстую палку с заостренным концом.

— Убери свою палку и не мешайся, — кричит на него мать; она выхватывает палку из его рук и бросает ее назад в спальню. — Ступай в комнату и закрой дверь. И не смей выходить, пока тебя не позовут.

Мальчик покорно, медленными шагами уходит в комнату, зубами он закусил уголок рубашки. Он громко хлопает за собой дверью.

— Не сердитесь на него, — прошу я.

Она шипит:

— Надоедливый комар.

В дверь и окно влетает вечерний ветер. Такое чувство, как будто каждый из нас ждет, что первое слово скажет не он.

— Ты же сам знаешь, что я не хочу идти к нему, — говорит она.

— Тогда не ходи! — Во мне пробуждается раздражение.

— А что я тогда буду делать?

— Я не знаю. — Мне не хочется смотреть на нее, ибо раздражение — враг сочувствия. — Если ты не хочешь идти к мужчине и если тебе придется оправдываться, я уверен, ты найдешь несчетное число оправданий.

— Но ты же сам знаешь, как много он значит для самого нашего существования — моего и моего сына. Ты не можешь не знать.

— Ничего я не знаю. Зато я знаю, как много он значил для самого меня. Вряд ли хоть раз я проснулся утром без мысли, как я буду служить ему и как он будет осыпать меня бранью. Все это начинает…

Внезапно над крышей слышится долгое гудение. За ним раздается громоподобный взрыв, и в ответ ему по соседству, не переставая, начинают трещать пушки. Гадать не приходится: снова налет! Мы глядим друг на друга, и я бросаюсь в спальню.

— Быстро! Сюда! — кричит она и хватает за руку Огеново.

Все вместе мы ныряем под ее кровать и ложимся ничком. На улице продолжается гром и треск. Временами до нас доносятся крики и стоны и глухой стук падающих предметов. Жена Ошевире крепко прижимается ко мне, я — к ней. Случайно, не по дурному умыслу моя рука нежно гладит ее. Итак, мы оказались с ней вместе — пусть в минуту опасности, — и во мне растет уверенность, что это мое богатство я не намерен никому отдавать — даже делить с кем-то, кто не желает мне добра.

Окумагба

Я просто не мог этого сделать. Я оказался в таком ужасающем положении, что не сумел взять себя в руки и не вышиб мозги из богомерзкой шлюхи.

Согласованное воздушное и партизанское нападение было слишком внезапным и быстрым. Воздушное сразу сменилось партизанским, и я сделал все, что можно было сделать в сложившейся обстановке. Сначала произошел воздушный налет. Самолеты на этот раз были ревущей толпой, четыре большие машины, куда крупнее, чем прилетавшие в прошлый раз, и бомб они сбросили столько, что могли бы похоронить под землей весь город. Я был застигнут врасплох, растерян. Как только первый самолет пронесся над головой, я дал по нему длинную очередь из автомата. Я не думал, что попаду, я был доволен хотя бы тем, что исполняю свой долг. К концу налета я израсходовал больше половины моих магазинов.

Одна бомба упала шагах в десяти-двенадцати от меня. Ничего особенного она не разрушила — она упала на пустыре, — но воронка осталась такая, что в ней легко можно похоронить человек шестьдесят, и манговое дерево шагах в четырех от взрыва чуть не вывернуло с корнем, и оно вот-вот рухнет. Много бомб упало на город — о чем говорить: весь город в слезах!

Только улетели самолеты — наша зенитная артиллерия безуспешно била по ним долгих двадцать минут, — как по всему городу послышалось такум-такум чужих выстрелов. Мятежники атаковали наш восточный сектор. В мгновение ока партизаны проникли к центру города, уничтожая все и всех на пути. Это было отчаянное, самоубийственное нападение на растерянный, объятый паникой гарнизон. Они рассыпались по всему городу. Думаю, они, имели в виду обратить нас всех в бегство. Но они совершили ошибку. Они чересчур распылили свои силы. По одной улице бежал один мятежный солдат, по другой — другой, по третьей — еще два. Я видел, неподалеку одни из них застрелил козу и оттащил ее в темный угол. Но тут его подкосила автоматная очередь.

Когда он упал, я понял, что должен занять стратегическую позицию, наступательную и оборонительную. Быстро я вбежал в наш старый городской совет и запер дверь на засов. К моему великому счастью, все окна были закрыты ставнями. Я придвинул стол к одному окну и влез на него. В полукруглое окошко над ставнями я высунул ствол автомата. С этой позиции, оставаясь невидимым, я мог легко увидеть и поразить любого вражеского солдата, который окажется в моем поле зрения. Я не простоял там и двух минут, когда увидел двоих с маленькими автоматами, не больше игрушечных. Сразу же я выпустил несколько пуль из моего убийцы и подсек одного. Другой отпрянул. Если бы бой шел на равных, мне, должно быть, пришлось бы туго, потому что он был, наверно, прекрасный стрелок. Он мгновенно послал пулю в ставень, за которым скрывался я, и пуля прошла всего в нескольких дюймах от моего правого бока. Но естественно, видеть меня он не мог, и я дослал ему несколько зернышек из моего красавчика. Автомат выпал из его рук. Он взвыл, как бешеная собака, и грохнулся оземь в каком-нибудь шаге от своего убитого сотоварища.

За верную службу надо было бы расцеловать мой автомат, да только сейчас не время! Конечно, больше на площадь мятежники не высовывались. Должно быть, они издали учуяли, что тут убили двух их собратьев, — известно, у мятежников нюх острый. Но целых три часа меня оглушали выстрелы, отвечавшие рядом на выстрелы. Несчастный симбиец пробил мне ставень и сделал меня мишенью, поэтому я передвинул стол к другому окну. Все время боя я стоял на дрожащих ногах и ждал, что в каждую следующую минуту произойдет худшее. Прежде чем отгремели выстрелы, воцарилась ночь, и постепенно город замер в тревожном покое.

Слишком страшное было время, и я не решился покинуть убежище, чтобы прикончить эту мятежную шлюху. Может быть, если бы в конце нападения я почувствовал себя в достаточной безопасности, я бы вышел и сделал, что собирался — всего-то ткнуть автомат в окно или распахнуть дверь и перестрелять всех гнусных тварей. В доме были сама женщина, ее сын и мрачная туша, урод Одибо. Я видал, как под вечер он вошел в ее дом, и не думаю, что он отважился из него выйти за долгое время налета.

Теперь я совершенно уверен, что у них там дело нечисто. Калека провел в ее доме уже две или три ночи. Когда я вижу, как он входит туда, меня раздирает злоба. С каким восторгом я бы разделался с бестолковым уродом и навсегда бы избавился от унизительного наряда! С какой это стати днем и ночью, в жару и дождь должен я лицезреть их разврат?

Но я не приблизился к их дому не только из-за нападения. Я слишком хорошо представлял себе, что бы произошло, если бы я их перестрелял. Наш сумасшедший майор пойдет на все, чтобы установить причину их гибели. Если он такой сумасшедший, что заставил меня охранять мятежницу (то есть ее распутство), то, надо думать, он сейчас же прикажет тщательно обследовать пулю, которая убила мятежницу, — только для того, чтобы уверить свою сумасшедшую голову, что он сделал все для защиты богопротивной жизни, и — о ужас! — узнает, что жизнь эта оборвалась не от вражеской пули. Я убежден, что майор именно так и поступит — и тогда меня самого поставят к стенке.

Ну, погодите… погодите… Я не стану стрелять — зачем тратить драгоценные пули на тварь, которая ничего не стоит. Прикончить собаку можно тысячью способов! А я очень хочу, чтобы эта собака сдохла. Хочу вернуться к той службе, на которую шел добровольцем. И будь трижды проклят майор, если он еще раз даст мне такой позорный наряд — оберегать для него мятежников в том самом городе, который он должен оберегать от мятежников.

Али

Жертвы были слишком тяжелые, аллах свидетель! Слишком тяжелые. При воздушном налете погибло двадцать два солдата и пятьдесят семь гражданских. Целые семьи вместе с домами. Базар сгорел дотла. Бедный старый Богвнебе тоже получил свое — огонь с базара мгновенно перекинулся на окрестные дома. Старик сгорел со всей семьей. Верно он говорил, что при следующем налете все будет иначе! При партизанской вылазке погибло пятнадцать гражданских и сто тринадцать солдат. И бесчисленное количество раненых, как солдат, так и гражданских, многие из них — в критическом состоянии.

Я физически не могу выразить сочувствие всем пострадавшим. Хотя мы отбили воздушное и наземное нападение, мой гарнизон деморализован, и единственное, что я могу сделать, — это собрать офицеров, наметить ближайшие планы и подсчитать, какое подкрепление надо просить в штабе. Кроме того, я никак не могу привыкнуть к беспредельному горю, которое вижу на каждом шагу. И я думаю, у меня не хватит терпения слушать, если кто-нибудь, вроде вождя Тодже, начнет учить меня, что я должен был сделать и что я должен делать теперь. Я все больше и больше вижу, как на первое место выступает мой главный долг, долг воина, и если я не исполню его до конца — я погублю свою офицерскую честь.

Разумеется, мой долг — охранять жизнь граждан и гражданские свободы — остается в силе, по с этой минуты я максимум времени и внимания уделяю непосредственно военным вопросам и минимум — взаимопониманию с населением.

Аллах! Какое несчастье…

Тодже

Итак, они хотят все взвалить на воздушный налет и партизанское нападение! Они не сделали то, что обязаны были сделать, и ссылаются на обстоятельства. Обстоятельства помешали ей прийти ко мне в дом Одибо — но я же послал за ней этого выродка за целых сорок минут до налета и потом ждал, ждал и считал каждую минуту. Чем же это она столько времени занималась? Он тоже говорит, что обстоятельства заставили его остаться на ночь в ее доме. Он что, боялся рискнуть, боялся добежать до собственного лома во мраке ночи, когда налет и атака давно кончились? А я тут сидел в его конуре, как пленник, — нет, я не был в плену у обстоятельств, я просто не мог дождаться, когда он вернется.

Допустим, обстоятельства помешали ему ночью прийти домой — почему тогда он вернулся так поздно, когда совсем рассвело? Если еще взять в расчет, что в последнее время женщина относится ко мне с пренебрежением, а этот мерзавец не спешит исполнять мои приказания…

Картина получается невыносимая — невыносимая! Мне — мне перечат люди, обязанные мне своей жизнью! Невыносимо!

Я их поймаю в ловушку…

Одибо

Это рай! В моей постели лежит женщина — и она не просто терпит убожество моего дома, она любит каждую минуту, какую находится в нем, и называет меня такими именами, какие я никогда не мечтал услышать! Наверно, в раю так…

— Он сказал, что поедет в Идду? — спрашивает она.

— Да. — Я вздыхаю. — Так он сказал.

— А он не сказал, когда вернется?

— Нет, он только сказал, что не сегодня. — Я гляжу на нее. — Почему ты волнуешься?

Она с минуту смотрит на меня в упор.

— Нет… я не волнуюсь. На самом деле… я… — Она шипит. — Я не знаю. Ничего я по знаю.

Я вздыхаю и поворачиваюсь, отдаляя от нее тело и мысли.

— Ты на меня сердишься? — спрашивает она.

Я продолжаю молчать.

— Прости меня, — говорит она, — я не хотела тебя обидеть. Прости, пожалуйста.

Она снова зовет меня, прижимает к себе, жарко гладит. Снова мы обнимаем друг друга. Я обхватываю ее рукой, нежно щекочу по хребту. От щекотки она смеется коротко, глухо, страстно, жадно. Я продолжаю перебирать ее позвонки сверху вниз, как она меня научила, и она больше не может вынести, съеживается и, смеясь, кусает меня в грудь несмелыми зубами и зализывает языком.

Медленно моя рука скользит ниже и ниже. И вдруг она стряхивает ее.

— Ты понимаешь? — Ее глаза глядят мимо моего плеча.

— Что? — Неожиданные, непонятные слова меня даже пугают.

— Понимаешь, мы никогда больше не будем делать этого в моем доме.

— Понимаю. Но… Почему?

— Это как-то нехорошо. В первый раз это было прямо на кровати моего мужа, мне потом стало очень не по себе. В последний раз на другой кровати — и то после из головы у меня не выходило, что нехорошо это делать в доме моего мужа. Ты… ты понимаешь меня?

— М-да, — я вздыхаю, — должно быть, ты права. Так что же ты предлагаешь? — Я смотрю ей прямо в глаза.

Она утыкается мне в грудь лицом. Отвечает не сразу.

— По-моему, лучше здесь. — Она бормочет так тихо, как будто слова ее не для моих ушей.

— Вот и хорошо, — говорю я несколько неуверенно. Я не думаю, что здесь более подходящее место.

— Разве…

— Разве что?

— Разве…

Она умолкает на полуслове. На улице слышно, как у моей стены тормозят велосипед. Машинально мы оба вскакиваем и напряженно вслушиваемся.

— Это Тодже? — шепчет она.

— Кажется, да.

— Ты же сказал, он уехал в Идду?

— Это он мне сказал.

Быстро я встаю с кровати и накидываю халат.

— Боже, боже! — шепчет она в отчаянии.

Тодже пытается открыть дверь, но она заперта на засов. Жена Ошевире выбирается из постели.

— Не волнуйся, — говорю я спокойно. — Дверь заперта, он не может войти.

Тодже старается открыть дверь.

— Что мне делать? — громко шепчет она.

— Оденься и залезь под кровать.

— Одибо! Одибо! — орет Тодже и молотит кулаком по двери.

— Кто там? — спрашиваю я сонным голосом.

— Открой дверь, болван! — Снова такое слово.

— Сейчас, сейчас. — Я смотрю на женщину — она кое-как оделась. — Быстро! — шепчу я ей, и она бросается под кровать. Чтобы спрятать ее, я спускаю пониже ситцевое покрывало.

— Слышишь, открой дверь! — снова ревет Тодже.

— Иду. Надо же наготу прикрыть.

Я подхожу к двери и отодвигаю засов. Зевая, я приветственно помахиваю рукой, а потом протираю глаза.

— Что это ты делаешь в кровати днем, да еще в жару? — спрашивает он.

— Я что-то устал, вот и решил прилечь. Прилег и не заметил, как заснул.

Он не верит мне, смотрит прямо в глаза, сам старается не выдавать сомнения.

— Вы уже вернулись из Идду?

— Да. — Он оттесняет меня и старается бросить взгляд в открытую дверь моей комнаты. Но я стою прочно, и, как бы он ни старался, в дом ему не попасть. Этот дом мой, а не чей-нибудь.

— Ну, живо, — командует он, — Сбегай к жене Ошевире и позови ее сюда.

— Гм, ее нету дома. Я только что там был.

В его взгляде вызов.

— Ты только что там был? Кто тебя туда посылал?

— Ну… Я только хотел сказать, что вы уехали в Идду и не вернетесь сегодня. Она недавно мне говорила, что, когда вас нет в городе, она беспокоится и очень несчастна. Я просто хотел подбодрить ее, что я в городе и она не брошена на произвол судьбы.

Он не сводит с меня глаз. Убежден, что он мне не верит. Но я стою да месте и должен не дать ему сделать что-нибудь такое, что мне не нравится.

— Ты уверен, что так и было? — В его глазах разгораются недоверие и угроза.

— Конечно. Да, — говорю я. — А что… что-то случилось?

— Допустим, я схожу туда и узнаю, что ты врешь? Как ты думаешь, что я тогда с тобой сделаю?

— Что угодно, — говорю я. — Но… Тодже, что случилось? Какая-нибудь беда?

Я тщательно расправляю пояс халата. Я готов расправлять его до тех пор, пока Тодже толкнет меня сильней, чем я смогу вынести. Но пока что он осторожен и старается не выдавать сомнения, не унизить себя каким-нибудь опрометчивым словом.

— Хорошо, — говорит он. И, бросив еще один взгляд в комнату, он кидается к велосипеду.

Я стою в дверях и жду, чтобы он отъехал на безопасное расстояние. Я уже чувствую, что отвращение к этому человеку достигло во мне той точки, когда надо недвусмысленно показать, что я больше не позволю ему нагло распоряжаться моей жизнью. Смогу ли я звать себя мужчиной, если позволю, чтобы все вновь пошло по-прежнему?

— Одибо, — шепчет женщина, она вылезла из-под кровати.

Я подхожу к ней. Она дрожит от страха, и меня бесит мысль, что я не вполне мужчина и не могу принять вызов и защитить ее.

— Успокойся, — говорю я ей. — Отчего ты так волнуешься?

— Как ты думаешь, что теперь будет?

— Не знаю, — говорю я беспечно. — А что может быть? Успокойся и приведи себя в порядок. Даже если он тебя здесь увидит, неужели ты хочешь, чтобы он увидел тебя в таком виде?

Она быстро оглядывает себя и начинает поправлять платье.

— Он ведь вернется, правда? — спрашивает она.

— Конечно, вернется. Ну и что? — Я беззаботно разваливаюсь на кровати.

Она не может отдышаться.

— Скажи, что мне ему говорить?

— Ты разве должна что-то ему говорить?

— Одибо, прошу тебя, — молит она, ее искаженное страхом лицо бороздят морщины, — ну пойми, мы с тобой в очень большой опасности.

— Почему в опасности? Что он, убьет тебя? Да если он только об этом подумает, армия ему вправит мозги.

Я не гляжу на нее, по чувствую на себе ее пылающий от безумного напряжения взгляд.

— Сядь и успокойся, — говорю я.

— Как — сидеть и ждать, что он вернется?

— Чего же еще ты хочешь?

— Я хочу сразу уйти.

— И если он встретит тебя на дороге, ты сумеешь защититься лучше, чем здесь?

— А что я ему скажу, если он увидит меня здесь?

— Ну… мы можем сказать, что ты только что заглянула узнать, не вернулся ли он из Идду.

Мы глядим друг на друга, и нам обоим понятно, что мы оба не слишком верим в подобные отговорки. Но по крайней мере совместная неуверенность заполняет минуту, в которую одиночество было бы невыносимым мучением.

— Сядь и успокойся, — требую я.

Она подчиняется. Садится на самый край кровати, покачивает головой и бормочет:

— О господи…

— Или лучше вот что, — я встаю, — пошли в переднюю комнату и будем ждать там. Как только мы услышим, что он приближается, мы встанем и подойдем к двери. Тогда будет больше похоже, что ты только зашла.

Снова она подчиняется молча. Мы переходим в переднюю комнату. Она садится на скамью, а я хожу взад-вперед и стараюсь набраться мужества.

Ошевире

Как ни странно, то, что Рукеме сказал мне на улице, перед зданием суда, в значительной мере искупило его вину за данные против меня показания. Потоком на меня хлынула радость, и удовлетворение наполнило мое сердце. И когда солдат ударил меня прикладом, я уже находился в том состоянии душевного равновесия, что мог бы сказать ему, что моя судьба больше меня не тревожит, потому что самого худшего, что могло постигнуть меня, не произошло!

Дело не только в счастье услышать, что жена и сын живы-здоровы. Радостное успокоение родилось во мне от нового подтверждения, что жена моя — истинное сокровище. Рукеме говорил комиссии, что люди в Урукпе настроены против меня — вряд ли можно сомневаться в правде этих его слов: как быстро там на меня донесли, будто я сотрудничал с мятежниками, как бесстыдно лили грязь на меня тут, на разбирательстве. Поэтому каждый раз, когда в камере по трансляции передают о новом налете, я должен ждать, что те люди, которые написали донос на меня, постараются выместить свою злобу на том, что от меня осталось. И если моя жена сумела выжить, трудно предположить, что их ненависть превратится в любовь. Раз она не наложила на себя руки, я могу только верить, что она, несмотря на ужас положения, гордо и решительно стоит за честь своего мужа.

Недаром все это время, стараясь отвлечься от горестных размышлений, я воскрешал в себе гордость обладания этой женщиной — вспоминал, как трудно мне было ее завоевать, а когда я завоевал ее и женился на ней, с какой болью и гордостью в первую ночь она показала мне, что я первый, кто распахивает ее ворота; и какой образцовой женой она стала, как неутомимо помогала мне в моем деле; какую замечательную смелость она проявила, оставшись со мной в страшное время погромов после освобождения города федеральной армией, когда все из ее племени без колебаний бросили дом и семью и бежали…

Не жена, а сокровище. Смелость и благородство моей несравненной царицы требуют, чтобы я проявлял ту же силу духа, что и всегда, — нет, большую, чем всегда, ибо сейчас я жду решения комиссии, зная, что оно не может быть благоприятным.

Тодже

Лучше бы оказалось, что он Fie врет. Лучше бы оказалось, что этот проклятый выродок говорит правду. Ее нету дома. Куда она могла деться? Женщина прикована к дому столько месяцев, и вдруг она набирается храбрости и бросает свою тюрьму, когда после налета мятежников ей опасней всего появляться на улице. А у него хватает наглости по собственной воле отправиться к ней, не ожидая, что я пошлю его. Я, конечно, застиг выродка на месте преступления — иначе бы он так не запинался. Но я должен увидеть корень зла. Чтобы меня так дешево обманули! Это последнее, с чем я могу смириться. Чтобы меня так дешево обманули и оттолкнули две твари, обязанные мне жизнью…

Я ставлю велосипед у стены ее дома. В нем ни признака жизни. Я стучу в дверь.

— Аку! Аку!

Ни звука в ответ.

Я открываю дверь и вхожу. Ни души. Я обхожу комнаты. Ко мне она пойти не могла. Я только что из дому. Кроме того, у меня мы ни разу с ней не встречались…

— Аку! Аку!

Через кухонную дверь я попадаю на задний двор. Там я вижу Огеново, ее сына, и мальчишку, в котором смутно признаю сына Джигере Атаганы, соседа. Они ругаются и тычут друг в друга пальцем.

— Нет, твой папа.

— Нет, твой папа.

— Нет, твой папа.

— Нет, твой папа.

— Нет, твой папа.

— Нет, твой папа.

Я подхожу и разнимаю их.

— Перестаньте, — говорю я. — Что случилось?

— Это он виноват, — говорит один.

— Это он виноват, — говорит другой.

— Хорошо. А теперь прекратите. А ты, мальчик, ступай домой, — говорю я сыну Атаганы.

Он злобно глядит на Огеново, потом поворачивается и уходит.

— Где твоя мама? — спрашиваю я Огеново без промедления.

— Она ушла. — Он глядит под ноги, палец во рту.

— Она сказала тебе, куда ушла?

— Она сказала… она сказала, что идет к Одибо и очень скоро вернется.

— Понятно. — Разве этого я не знал? — А Одибо сегодня к вам приходил?

Он кивает.

— Когда он приходил?

— Утром.

— А мама тогда была дома?

Он долго думает, палец по-прежнему во рту, потом снова кивает.

— Одибо ушел вместе с мамой или она пошла к нему после того, как он ушел?

Он глядит в степу дома и молчит. Кажется, он не понял вопроса.

— Послушай, — говорю я очень тихо и медленно, — что, твоя мама ушла вместе с Одибо или Одибо ушел первый, а потом ушла мама?

Он кивает.

— Так что было? Сначала ушел Одибо, а мама потом?

Он колеблется, потом кивает.

Нужны ли еще доказательства?

Я тотчас же направляюсь к велосипеду. Чтобы меня обманули и оттолкнули твари, обязанные мне жизнью…

Одибо

Женщина, непрестанно всхлипывая, рыдает, не в силах остановиться. Иногда уголком платья она утирает глаза. Она ничего не может с собой поделать, хотя я все время уговариваю ее успокоиться.

— Боже, боже, — ее осипший голос дрожит от страдания, — что теперь будет, а?

— Ну, слезами горю не поможешь.

— Мне давно бы надо уйти…

— Ты выйдешь, а он встретит тебя на улице — разве так будет лучше?

Она продолжает всхлипывать, стонать и вздыхать. Ожесточение, ненависть к Тодже, решимость сопротивляться все время во мне возрастают. И вот в какой-то раз я дохожу до двери и вижу, что он едет ко мне, колеса его велосипеда вихляют по песчаной дороге в ослепительном послеполуденном свете.

— Вот он и пожаловал, — говорю я. — Вытри глаза и улыбайся, если не хочешь выдать себя.

Неожиданно она вскакивает и бежит в дальнюю комнату.

— Куда ты? — Я хватаю ее за руку.

— Пусти! — кричит она шепотом. — Я не могу его видеть.

— Послушай…

Но она вырывается и убегает. Даже забыла закрыть за собой дверь.

Я совершенно сбит с толку, все планы мои рухнули. Я возвращаюсь к входной двери, Тодже роняет велосипед на землю и злобно бросается на меня.

— Выродок! — Он трясется от ярости. — Где эта женщина?

— Она только что…

— Врешь! — ревет он и отталкивает меня. — Ее сын мне сказал, что она пошла к тебе. Где она?

Прежде чем я успеваю ответить, он шагает в дальнюю комнату. На уголке кровати женщина исступленно рыдает, закрыв руками лицо. Потрясенный Тодже останавливается как вкопанный, но не может поверить своим глазам. Я стою прямо за его спиной и туже затягиваю на себе пояс халата.

— Шлюха! — выплевывает он слова. — Дешевая потаскуха!

Он хочет ударить ее, поднимает руку. Но я хватаю его за руку.

— Тодже! — предупреждаю я и резко оттаскиваю его на себя.

Мы с ним лицом к лицу, глаза его налиты кровью, — Тодже, не трогай ее, — предупреждаю я.

— Как ты смеешь, скотина!

Он вырывает руку и больно бьет меня в зубы. Как ни кипят во мне чувства, я не хочу отвечать на удар ударом, я вынесу все, если он не перейдет границы. Он снова стремится ворваться к женщине — теперь она дико рыдает. И снова, уже со всей яростью, я хватаю его за шиворот. От моего рывка ноги его против воли идут назад, а от ворота рубахи отскакивает пуговица и катится по полу. Тут же вся злоба его переключается на меня, ослепляя, он обоими кулаками бьет меня по лицу, рычит, плюет, даже пинает. Больше я не могу вытерпеть. Единственной моей рукой я отвожу обе его руки от своего лица, он спотыкается и шмякается о стену. Женщина, громко рыдая, молит, чтобы мы перестали.

— Тодже, хватит! — предупреждаю я.

Дыша тяжело, как злобная ящерица, в ответ он изо всех сил бьет меня в лицо. Острая боль обжигает меня, и, не раздумывая, я посылаю один удар ему в зубы к еще один — в глаз. Он падает на пол. Поднимается на колени и утирает кровь, бегущую из угла губ. Не удерживается и грохается навзничь, он не в силах оправиться от удара, даже не пробует встать на ноги.

— Ты сам этого добивался, — говорю я ему.

В таком состоянии духа я готов снова уложить его, если он захочет подняться. Но пока что он и не пытается. В комнате женщина, она стонет, плачет и умоляет. Меня больше не сдерживает жалость к дураку, лежащему на полу. Я отступаю на шаг, по не свожу с него глаз — он может решиться на новую глупость.

Он не решается. Медленно, на дрожащих ногах он поднимается с пола. Его глаза еще больше налиты кровью. Он выплевывает на пол сгусток крови и утирает кровь, текущую из носу.

— Ты еще пожалеешь, — задыхаясь, грозит он. — Попомни мои слова. Ты еще пожалеешь.

Не считаю нужным ему отвечать. Без единого слова, шатаясь, он выходит из дому. На всякий случай и провожаю его до дверей. Он поднимает с земли велосипед. Пытается влезть на него, по грохается. Покачивая головой, он медленно поднимается и собирается с силами. На этот раз его попытка обдуманнее, и через мгновение он, вихляя, едет к своему дому.

Я подношу руку ко рту, на моих пальцах — загустевшая кровь… Полою я вытираю губы, сморкаюсь и иду к рыдающей женщине.

— Ну, теперь-то зачем плакать? Перестань. — В моем голосе нетерпение.

— Это я во всем виновата. — И она продолжает рыдать.

— Ладно. Это я уже слышал. Но в самом деле, перестань плакать. Я устал от твоих причитаний.

Она безуспешно пытается взять себя в руки. Тяжело дышит и всхлипывает. Я бесцельно расхаживаю по комнате, возбуждение, по сути дела, нисколько не улеглось. Чувства: мои в смятении, по я ни о чем не жалею. В конце концов, во всем виноват он. Если меня можно осудить за драку с пожилым человеком, Тодже надо первого отчитать за то, что он затеял драку в моем доме.

— Одибо, пожалуйста, — женщина вышла из дальней комнаты, волнение не покидает ее, — отпусти меня. Мне давно пора идти.

— Домой? — Я гляжу на нее с изумлением. — Да ты знаешь, что он сейчас сделает?

— Прошу тебя…

— Ради бога, сядь! Все это приключилось из-за тебя.

Она опять разражается рыданиями.

— Ну, успокойся. Слезами горю не поможешь.

— Мне надо идти, — молит она, рыдая, слезы текут по щекам. — Пожалуйста, отпусти меня.

— Послушай, я хорошо знаю этого человека. Теперь он выкинет что-нибудь вовсе отчаянное. Ты что, хочешь, чтобы он тебя прикончил в твоем доме?

— Но мой сын…

— Твоему сыну ничего не будет. Давай переждем здесь. Если Тодже надумал тебя убить, он пойдет сюда или к тебе домой. Если он пойдет к тебе, ему обязательно придется пройти мимо моего дома. И тогда я его увижу и остановлю. Поэтому сиди спокойно и не досаждай мне. А если он так и не покажется, я сам провожу тебя домой. Послушай, да сядь же.

Молча она повинуется. Я расхаживаю взад-вперед, к двери и назад, и жду, что произойдет. Я знаю, что отныне дела пойдут круто. Но есть граница, которую настоящий мужчина никому не позволит переступить.

Выродок!

Али

Ничего не могу понять. Решительно ничего не могу понять!

— Мадам, — повторяю я, — перестаньте плакать и расскажите, как было дело.

— Это я во всем виновата. — Больше она ничего не способна выговорить от безутешных рыданий, всклокоченная, обезумевшая, не способная даже вытереть подолом платья распухшее от слез лицо. — Это я во всем виновата.

Я ухожу, чтобы дать ей время выплакаться. На некотором расстоянии от моих окон собралась небольшая группа солдат. Гражданских не допустили во двор, и я слышу, как за воротами они ругаются, шлют проклятия и требуют, чтобы женщину расстреляли или выслали из города, потому что она «мятежница». Я зову рядового.

— Окумагба, передай солдатам приказ разогнать толпу. Гражданским здесь делать нечего.

— Слушаюсь, сэр!

— Если толпа не подчинится, пусть дадут несколько залпов в воздух.

— Слушаюсь, сэр!

Я возвращаюсь к женщине. Ее сынишка все время дрожит от страха. При моем появлении он начинает рыдать вместе с матерью, громче ее, и всем телом прижимается к ней. За воротами солдаты пытаются разогнать толпу, и она воет от возмущения. Только подумать, совсем недавно в порыве восторга они кричали: «Али! Али! Али!»

— Не плачь, малыш. — Я хочу успокоить его и глажу по голове. — Не надо плакать.

Вид плачущего сына, кажется, немного успокаивает женщину. Она перестает рыдать, протирает глаза и прижимает мальчика к груди. Временами она всхлипывает, откашливается, сморкается.

— Мадам, расскажите мне наконец, как случилось, что они изрубили друг друга мачете. В двух словах расскажите мне, как это случилось.

Она пытается говорить, но рыдания не позволяют.

— Перестаньте плакать! — говорю я тоном приказа. — Вы обязаны мне все рассказать. Это очень важно.

Она пытается взять себя в руки, пытается успокоить рыдающего мальчика.

— Я… я перестала. — И она снова разражается рыданиями.

— Так перестаньте, мадам!

— Простите. — Она успокаивается и успокаивает сына. Сморкается в подол. — Я просто заглянула к его племяннику Одибо. Он перед этим заходил к нам пожелать доброго утра и поболтать. Я была у него не… недолго, — она опять всхлипывает, — и тут ворвался Тодже и стал спрашивать, где я. А я… я… — Ее рыдания делаются неистовыми.

— Успокойтесь, — говорю я. — Успокойтесь.

— Я была там по делу. А Тодже понял все не так и стал обзывать меня распутницей и другими словами. Он хотел ударить меня, по Одибо схватил его за руку. А тогда… тогда Тодже рассердился и ударил Одибо — изо всех сил — и сбил его с ног. Он опять хотел ударить меня, и опять… — она сморкается и утирает слезы, — и опять Одибо его удержал. И он повернулся и стал бить Одибо, бить прямо в лицо — пока Одибо тоже не рассердился, и… и тогда началась драка. Я просила, молила, чтобы они перестали. Я плакала очень громко. Но они не обращали внимания. Они били и били друг друга. А потом Тодже побежал домой и принес мачете. Одибо все время не выпускал меня на улицу. Я просила, чтобы он отпустил меня домой, а он объяснил мне, что Тодже может прийти ко мне и сделать мне плохо. Вот я и осталась. Я была у Одибо, когда… — она снова сморкается, — я была у Одибо, когда Тодже вернулся с мачете. Увидев его, Одибо сразу захлопнул дверь и запер ее на засов. Но Тодже расколол дверь мачете. Я плакала изо всех сил и умоляла его… — она опять разражается рыданиями, — по… Но он разломал засов и распахнул дверь. Одибо пытался схватить его, но он размахивал мачете и разрубил левое плечо Одибо, над самой культей. Одибо пришел в ярость. Он отскочил, схватил скамью и швырнул ее в Тодже. Тодже так и рухнул на пол. Одибо бросился на него и попытался вырвать мачете. Но Тодже вывернулся, и Одибо упал… — Ее рыдания делаются еще более неистовыми.

— Успокойтесь. Продолжайте, — требую я.

— Когда Одибо упал, Тодже яростно накинулся на него и дважды ударил его мачете по спине, а когда Одибо с трудом перевернулся, Тодже глубоко рассек ему грудь. Тогда… тогда, собрав силы, Одибо ударил его по руке. Тодже выронил мачете. Они боролись за него, и Одибо удалось захватить мачете, и он из последних сил стал рубить Тодже — лицо, грудь, плечи, все, что мог. Тодже стонал и выл, он упал спиной на пол. Одибо еще раз сильно ударил его по животу. И тут мачете выпало из его руки, и он сам рухнул на пол. Я не могла больше вынести — два человека задыхаются, стонут, и лужа крови. И я побежала… побежала…

Слезы слова текут по ее лицу, на этот раз я даю ей выплакаться, даже не пытаюсь утешить маленького мальчика, который начинает плакать вместе с матерью. Я ухожу в свою спальню, чтобы обдумать случившееся.

Не надо было успокаивать женщину, не надо было сейчас требовать от нее объяснений. Пусть бы она пришла в себя и потом все мне рассказала. Но что-то подзуживало меня, и я не нашел бы покоя, пока не добился от нее хотя бы такого рассказа. И теперь, когда я узнал, что случилось, мой ум оказался в еще большем смятении, к которому прибавилось сознание полного краха. Едва рядовой Окумагба привел рыдающую женщину с мальчиком и рассказал о побоище, передо мной мгновенно возник вопрос: какова была ее роль в случившемся? Беспокойство терзало мой ум. Но когда я вернулся с места происшествия и начал расспрашивать женщину, я не отдавал себе отчета в том, что именно так меня беспокоило.

Теперь все стало ясно. Стремясь к одному, я добился полностью противоположного. Если бы я понимал, что все время своими руками готовлю почву для этой трагедии! Я просчитался ужасно, ужасно. Аллах свидетель! Откуда мне было знать, что, давая женщине свободу и охрану, я делал ее беззащитной перед совратителем, делал ее объектом самых гну оных поползновений? Как я мог догадаться, что, стараясь установить добрые отношения с населением города — поддерживая правопорядок и создавая сносные условия существования в рамках чрезвычайного положения, уважая местных вождей и давая им понять, что даже в военное время они должны, насколько возможно, исполнять свои обязанности, — как я мог догадаться, что человек такого ранга, как вождь Тодже, человек, которого, несмотря ни на что, я продолжал уважать, что такой человек использует к своей выгоде оказанные ему доверие и почет? Быть может, мне следовало бы понимать, что у женщины, мужа которой арестовали и которую весь город считает мятежницей, — быть может, мне следовало бы понимать, что у такой женщины было слишком мало возможностей жить нормальной жизнью, как бы я ни старался ее защитить и оградить от опасностей. Мне следовало бы понимать, что, слишком рьяно стремясь помочь ей, я не могу не нажить неприятностей. О, если бы я тогда понял, если бы я тогда мог хоть на миг увидеть, если бы я… Аллах!

Что же… Теперь все кончено. Наш военный врач сделал все, что возможно, и обоих пострадавших отправили в госпиталь в Окуджере, в пятнадцати милях отсюда.

Я возвращаюсь в гостиную к женщине и ее сыну. Слезы на их глазах высохли. Я вхожу, они глядят на меня, в их взглядах написаны страх и беспокойство.

— Мадам, полагаю, вам и вашему сыну следует отдохнуть, а потом поесть. Домбрае!

— Сэр?

— Отведи их в комнату для гостей — пусть отдохнут.

— Слушаюсь, сэр!

Я тяжело опускаюсь на стул и смотрю в окно. Солдат больше не видно. Весь лагерь молчит и ждет, что будет дальше. Надо сию же минуту превозмочь в себе растущее ощущение опустошенности…

— Домбрае! — Он появляется вновь.

— Сэр?

— Созови сюда капитанов. Скажи им, что я хочу их видеть немедленно.

— Слушаюсь, сэр!

— И сначала пришли сюда рядового Окумагбу, — кричу я вслед.

Я продолжаю бесцельно смотреть в окно, когда появляется Окумагба. Отдает мне честь, я к нему поворачиваюсь.

— Окумагба.

— Сэр?

— Я изменяю твой наряд. Ты будешь, как прежде, стоять на посту. Но теперь ты будешь охранять дом господина Ошевире. Ясно?

— Да, сэр!

— Запри дом и держи ключ у себя. Ты будешь стоять там те же часы, что у городского совета. Когда я увижу, что все успокоилось, ты получишь другой наряд. Понял?

— Да, сэр!

Я отпускаю его взмахом руки. Он отдает честь и уходит.

Огеново

большой солдат большим голосом просит маму замолчать и перестать плакать, а моя мама плачет, и плачет, и плачет, а большой солдат большим голосом опять просит маму замолчать, и я начинаю плакать и плакать. потому что боюсь большого солдата и думаю, что, если мама не перестанет плакать, он ее побьет и заставит плакать еще больше, а потом мама перестала плакать, и я тоже перестал плакать, и большой солдат сказал, чтобы мы с мамой пошли сюда спать, и другой, не тот, маленький солдат привел нас в эту комнату, и я долго спал, а мама меня разбудила и велела поесть. сейчас мама спит, а перед сном она тихонько заплакала, и я тоже заплакал, и она сказала мне, перестань плакать, и сама перестала плакать и вытерла глаза мне и себе, я не знаю, когда мама проснется, и мы с ней пойдем домой, ономе сказал, что, если я больше не буду его дразнить, он даст мне свою маску и маскарадный наряд, и мы с ним будем плясать маскарадный танец, когда мама проснется, и мы с ней пойдем домой. мама, мама, я трясу ее. м-м, м-м, что случилось, говорит она сквозь сон. когда мы пойдем домой, говорю я. не знаю, говорит она, оставь меня в покое, я хочу домой, говорю я. только попробуй, они убьют тебя прежде, чем ты выйдешь на улицу, говорит она. мы что, никогда не пойдем домой, говорю я. не знаю, говорит она, отстань от меня. не приставай ко мне, я хочу спать. и она закрывает глаза и отворачивается, я залезаю на кровать и ложусь рядом с ней и чувствую, как дыхание сна поднимает и опускает ее тело, я не хочу спать, я хочу домой, хочу плясать маскарадный танец с ономе. во дворе за окном кричит солдат, я слезаю с кровати, иду к окну и смотрю, во дворе солдат кричит команды двум другим солдатам, на этом солдате фуражка, на тех двух солдатах фуражек нет. те двое маршируют взад-вперед по приказу первого солдата, солдат в фуражке кричит, и два других солдата сразу же останавливаются. он опять кричит, и они поворачиваются и идут на него, потом он опять кричит, и два солдата без фуражек останавливаются перед ним. потом он говорит двум солдатам, которые стоят перед ним и ни чуточки не шевелятся, через какое-то время он снова кричит, теперь не так громко, и два солдата расходятся в разные стороны, во дворе еще много солдат, одни маршируют с автоматами на плече, другие с автоматами в руках. если бы у меня был автомат, я маршировал бы с этими солдатами, а потом пошел домой и показал бы ономе, как маршируют солдаты. а вот несколько человек едут на велосипедах от ворот к этому дому, их трое, они старые, в халатах, на голове шапки, они подъезжают к дому, слезают с велосипедов и ставят их к стене дома, может быть, они приехали к большому солдату, я бегу от окна и открываю дверь тихонько, чтобы мама не проснулась и не увидала, я иду в большую переднюю комнату, где живет большой солдат, я останавливаюсь у дверей, большой солдат приветствует их, и они приветствуют большого солдата и жмут друг другу руки, потом они все садятся и снимают тапки, они ни разу не улыбаются, а один из них говорит большому солдату. наш вождь прислал нас поговорить с вами о матери этого мальчика, он указывает на меня пальцем, понятно, говорит большой солдат, одну минуту, и большой солдат подходит ко мне и гладит меня по голове. иди в комнату к маме, говорит он. и я иду, а он закрывает за мной дверь, и я возвращаюсь в комнату, в которой спит мама, я трясу ее, чтобы разбудить. мама, мама, говорю я. проспись, что случилось, говорит она, чего тебе еще нужно. сюда пришли люди, они хотят нас забрать, говорю я. что, говорит она, поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза, у нее самой глаза красные и тяжелые после сна. сюда пришли люди, они хотят нас забрать, говорю я. где они, говорит она. они в передней комнате у большого солдата, говорю я. они говорят, что пришли поговорить с ним и забрать нас с собой. мама протирает глаза, быстро поднимается и прислушивается. мы пойдем с ними домой, говорю я. шш, говорит она. слушай. и мы с мамой слушаем, по я ничего не слышу, потому что большой солдат закрыл за мной дверь. я хочу домой, хочу плясать маскарадный танец с ономе и носить его маскарадную маску.

Али

В депеше из Главного штаба сказано: «Поименованные ниже офицеры принимают командование означенными против их фамилий частями:

1. Майор Саймион О. Атанда — XXVI бригада (вместо майора Филина С. Каланго).

2. Майор Айзек Н. Окутубо — XV бригада (вместо майора Али С. Идриса).

Даты вступления в должность будут объявлены дополнительно. Офицерам, оставляющим указанные выше посты, предлагается немедленно явиться в Главный штаб для получения новых назначений».

Новое назначение — так скоро после атаки мятежников на мой гарнизон! Аллах, я думаю, кто-то хочет меня образумить…

Ошевире

Должно быть, я так проспал больше часа. Путь далекий, дорога в ухабах, и тряска в «лендроувере», вероятно, расслабила мое тело. Но я счастлив. Такого сна не хватало мне долгое время, мирного сна, не отягощенного беспокойством. А беспокойства хватало довольно долго — очень долго. Хотя я был полон решимости не сдаваться до самого конца, все же меня оскорбляло то, что я, ни в чем не повинный человек, подвергаюсь незаслуженному гонению. И естественно, меня тревожила судьба моей жены и сына, пока заверения Рукеме не сняли с моей души часть бремени — хотя, должен сказать, я не успокоюсь, пока не увижу их своими глазами.

И потом еще эта история с беспокойным молодым человеком, Агбейэгбе. Бедный мальчик, его злоба его погубила. В последнее время я сидел в одной камере с ним и другими двумя заключенными. Почти каждую ночь он просиживал допоздна, чуть ли не до рассвета, читая книги и распевая, как он выражался, революционные песни. И он не гасил свет, сколько мы ни просили его, сколько ни говорили, что свет мешает нам спать. Злоба в нем нисколько не утихала, и, когда он пел свою песню, в нем зрела новая песня.

Две ночи назад он не выдержал. Мы все с облегчением увидели, что наш юный друг выключил свет и, по-видимому, собирается лечь спать. Мы и не предполагали, что всю ночь он готовится к осуществлению давней мечты — к побегу. И пока мы, трое, спали, он разрывал на ленты одежду, белье и связывал их в одну очень длинную полосу ткани.

Перед рассветом, когда он счел, что время настало, он в одном белье, босиком тихо выскользнул из нашей камеры. Солдаты у выхода спали, и он легко прошел мимо них к высокой тюремной стене. Хотя эта стена и вправду высокая, при достаточной решительности перелезть через нее можно. На вершине ее из бетона торчат металлические столбы длиной в руку и между ними в два или три ряда натянута колючая проволока. Вся стена в выбоинах, но которым можно забраться наверх, а там — только держись за столб и привязывай спасительную веревку. Всем этим и собирался воспользоваться Агбейэгбе. Но он упустил из виду одно решающее обстоятельство. Одна из тюремных овчарок, заметив его, начала яростно лаять. Спавшие солдаты проснулись, мгновенно стряхнули сон и подбежали к Агбейэгбе, когда он уже одолел половину стены. С автоматами наизготовку они яростно закричали, чтобы он слез — не то будет хуже. Медленно Агбейэгбе спустился и спрыгнул на землю. Как только он стал на земле, несколько солдат отбросили автоматы и накинулись на него. Они били его, и били, и — о, как они били мальчика!

Лай полицейской овчарки и крики разбудили нас. Как только раздался шум, мы втроем сразу вскочили. Я включил свет, и, когда оказалось, что нашего соседа нет с нами, мы поняли, что случилось. Мы выбежали во двор в ту минуту, когда Агбейэгбе под угрозы солдат стал спускаться вниз. В неловком молчании мы беспомощно наблюдали, как они избивают его, — если бы мы вмешались, нас могли бы счесть за сообщников, и тогда бы ему и нам было хуже. Они убедились, что Агбейэгбе не способен пошевелиться, и потащили его в глубину тюрьмы, в карцер для непокорных. Он называется «бокс».

Больше его мы не видели. Нам всем стало очень грустно. В первый раз я увидел, как плачет Отец. Кто-то сказал, что Агбейэгбе сам напрашивался на такой конец, и, по-моему, в этих словах не было ничего, кроме грустного осуждения той необузданной злобы, которой поддался наш юный товарищ…

Но теперь в моем сердце немного радости. Разумеется, с облегчением я узнал, что я снова свободный человек. И добрая воля, проявленная этим утром, была немалым искуплением трех с лишним лет незаслуженного заключения. Когда мне объявили, что я свободен и могу отправляться домой, я сказал, что у меня нет ни пенса на проезд, и тогда один стражник вынул из кармана и протянул мне фунтовую бумажку. Другой дал мне десять шиллингов. Они попрощались со мной за руку и пожелали мне всех удач на свободе. Это было прекрасно, и я от сердца поблагодарил их за доброту. Их прежние строгости полностью испарились из моей памяти, да и сами они в эту минуту показались мне обыкновенными людьми! Чиновник, объявивший о моем освобождении, вызвался узнать, нет ли попутной машины, и очень скоро меня посадили в этот военный «лендроувер», идущий в Охуху, всего в одной миле от моего Урукпе. Два добрых солдата обещали высадить меня на развилке, там, где дорога сворачивает налево, в Охуху…

Кажется, я приближаюсь к концу путешествия. Места здесь выглядят очень знакомыми. За эти три с лишним года они как будто не переменились. Деревья несутся мимо «лендроувера», как напуганные стада, но места, конечно, очень знакомые. Да, я опять дома!

— Ога, — говорит солдат за рулем, — вам ведь надо в Урукпе?

— Да, — отвечаю я.

— Так мы приехали.

— Да. Большое спасибо.

— Вы сойдете здесь, а мы поедем дальше. — Он тормозит у обочины перед развилкой.

— Большое спасибо. — Я вылезаю из машины. — Я обоим вам очень признателен.

Я вылез, и они тотчас двинулись дальше.

— Счастливо! — кричу я им вслед и машу рукой.

Но они уже далеко и не отвечают. Да поможет вам бог, добрые люди.

Уже вечер. С утра я не ел. Но радость возвращения превозмогает голод. С минуту я стою и оглядываю знакомую землю, потом бледно-голубое вечернее небо. Я хочу скорее домой, дом мой совсем близко.

Первый, кого я встречаю, — безумный Эсеогене. Это странно. Он был последним, кого я видел в тот несчастный день больше трех лет назад, когда меня повезли на «лендроувере» в Идду.

— Эсе! — Я окликаю его. — Ты еще жив?

Как всегда, он сидит под старой огромной вишней, сгорбился над угасающим костерком. Он хмуро глядит на меня, узнает, несмотря на бороду, и лицо его оживляется слабой улыбкой. До болезни он работал уборщиком в доме нашего городского вождя и, должно быть, что-то да помнит.

— А почему мне не быть живым? — Он внезапно мрачнеет, — Это ты почему живой? Тебе надо бы умереть. Тебе лучше бы умереть, чем жить.

— Почему, Эсе? — Я слегка озадачен. Наверно, Рукеме сказал правду, что все в этом городе против меня — даже безумный против меня!

— Почему мне лучше бы умереть? — спрашиваю я снова.

Но он отворачивается, ворошит угли, поправляет грязную тряпку на бедрах.

— Уходи отсюда, — шепчет он, — Об одном жалею, что сам там не поживился, ха-ха-ха! — Он смеется.

Я не понимаю ни слова. Мне надо бы умереть? Он там не поживился? Где? И чем? Эсеогене безумен, по меня слишком долго здесь не было. Конечно, здесь произошло слишком многое, я слышал свидетельские показания Рукеме и новости по радио, и я не могу с легким сердцем отмахиваться даже от слов Эсеогене. Он не поживился! Где? И чем?

В недоумении, в тяжких раздумьях я ухожу от безумного и направляюсь домой. Следующим на пути мне встречается портной Эсири на велосипеде.

— Как поживаешь, Эсири?

Он резко тормозит. Не сразу меня узнает. Как только, до него доходит, кто я, он раскрывает от изумления рот.

— Да, это я, Мукоро, — подтверждаю я.

— Мукоро!

— Да. Как поживаешь? Что тут происходит?

Он печально качает головой.

— Слишком много. Слишком много всякого происходит. Так ты снова свободен?

— Да, — Теперь я не на шутку встревожен. — Скажи, что тут происходит?

— Коро, брат мой. — Он кладет на плечо мне дрожащую руку. — Иди домой, отдохни и…

— Ладно, но ты мне скажи, что тут происходит.

Вместо ответа он смотрит вокруг себя и широким движением руки приглашает меня посмотреть.

— Неужели ты сам не видишь? Неужели ты сам не видишь, что в городе — трудное время. Посмотри хорошенько вокруг себя.

Да, я сам вижу, что тут происходит немало дурного. Передо мной два дома, разрушенных до неузнаваемости, надо всей окрестностью нависает давнее запустение.

— Кажется, это дом Опокпасы? — Я с трудом узнаю его по развалинам.

Эсири кивает. Но он не ответил на мой главный вопрос, и я не могу успокоиться.

— Печально. Ты в последнее время видел мою жену и сына?

Он вздыхает и качает головой.

— Коро, брат мой, прошу тебя, иди домой и…

— Почему ты мне не отвечаешь? — Я уже не могу победить в себе возбуждение. — Что случилось с моей семьей?

— Я… я… я не знаю, Мукоро. Не знаю. Прошу тебя, иди сначала домой.

Я не могу идти, как шел. Я бегу. Неужели Рукеме врал до конца, врал, что моя жена и сын целы и невредимы?

Я бегу и бегу и останавливаюсь лишь перед моим домом. Двери и окна закрыты, но, кажется, ничего не переменилось. Я протягиваю руку к дверной ручке и вдруг вижу автомат — он лежит на земле рядом с крыльцом. Я оглядываюсь и вижу — в углу двора мочится солдат. Что я могу сказать? Солдат поворачивается и видит меня у двери и тотчас же подбегает ко мне с угрожающим видом.

— Ты кто? Чего тебе здесь нужно? — Он быстро поднимает с земли автомат.

— Между прочим, это мой дом, — говорю я. Что еще я могу сказать?

— Ага. — На лице его облегчение, он, должно быть, поверил мне. — Значит, это вы, сэр? Мигво.

— Врен до, — отвечаю я на приветствие, хотя по-прежнему не могу понять, что происходит и что он здесь делает. — Кто ты, сынок?

— Я сын Рубена Окумагбы.

— Вот оно что. — Я хорошо знаю его отца. — Не слыхал, что ты стал солдатом. Что тут происходит? Где моя жена и сын?

— Они у нашего командира. Мне приказано охранять ваш дом. Идемте со мной — я отведу нас в казармы.

Неохотно я следую за ним. Всю дорогу он не говорит ни единого слова. Я в смятении. Теперь я уверен, что что-то действительно произошло. Мы идем по улицам, и я вижу новые и новые разрушения от налетов, о которых слышал в тюрьме по радио. Дом Болокора стерт с лица земли. Какое несчастье! И базар — он сгорел дотла. Дом Ониемораме трудно узнать. Но что же…

— Послушай, сынок, — говорю я своему провожатому, — скажи мне хотя бы, отчего моя жена и сын у вашего командира. Что, у них неприятности?

— Не беспокойтесь, — говорит он. — Вот мы и пришли. Сейчас вы их увидите.

Я молча глотаю набегающую слюну. Мы на окраине, так что казармы уже видны. Мы подходим к воротам, и часовой поднимает перед нами шлагбаум. Я всматриваюсь в лица солдат, они отвечают пустым, ничего не значащим взглядом. Отсутствие отклика в их глазах все больше и больше убеждает меня, что случилось что-то ужасное. Сын Окумагбы и я отошли на порядочное расстояние от солдат у ворот, и вдруг я слышу их хохот. Я быстро оглядываюсь, хочу знать, чем вызван их хохот. Да, они глядят на меня, их лица красноречивы. Что же…

— Вот мы и пришли, — говорит мой провожатый. Но мыслями я не здесь.

Солдат указывает мне на вход в дом, и тут я внезапно слышу женский голос. Женщина окликает меня по имени из маленького домика, пристроенного к тому, в который мы собирались войти.

— Мукоро!

Я смотрю на женщину и тотчас же узнаю Аку, мою жену.

— Аку! — кричу я ей.

Она подбегает ко мне и изо всех сил обнимает меня. Я в знакомых любимых объятьях, и бремя тревоги сваливается с моего сердца.

— Аку! — Я вновь выговариваю ее имя.

Она не отвечает. Я отрываю от своей груди ее голову и вижу, что она горько, неукротимо рыдает.

— Успокойся, милая. — Я глажу ее по голове, — Успокойся. Я вернулся, я жив и здоров.

Она не унимается. Она отстраняется от меня, садится на землю и рыдает еще безутешнее. При этом мои чувства постепенно сменяются изумлением.

— Успокойся же. — Я тщетно пытаюсь поднять ее с земли, — Теперь все позади. Плакать незачем.

Она не перестает рыдать, и я уже испытываю замешательство. Я поднимаю глаза и вижу, что маленький мальчик спешит к нам оттуда, откуда пришла жена. Мне не надо рассказывать, что это мой сын, — я уже вижу сходство и чувствую голос крови. Он подбегает к рыдающей матери и враждебно, с недоумением глядит на меня. Я улыбаюсь ему и протягиваю руку. Он отступает на шаг и смотрит то на меня, то на мать.

— Аку, перестань плакать, — говорю я нетерпеливо. — Здесь твой сын, возьми себя в руки.

Я сразу поднимаю ее с земли. Она легко поддается, по все еще всхлипывает, стонет, судорожно глотает. Она вытирает глаза уголком платья и сморкается.

— Это ведь наш сын? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Огеново, — зову я мальчика, который по-прежнему исподлобья глядит на меня. — Иди ко мне. — Я снова протягиваю ему руку.

Он готов сделать еще один шаг назад, по мать тащит его ко мне.

— Ну-ну, это же твой папа, — говорит она задыхаясь.

Против воли мальчик подходит ко мне, и я обнимаю его с теми чувствами, какие копились во мне три с лишним года. Я стараюсь держаться, как подобает мужчине, и не позволяю слезам брызнуть из глаз. По сердце мое наполнено грустью и радостью — грустью при воспоминании о трех с лишним годах, когда моя жена и маленький сын сполна вкусили беспомощного одиночества, радостью при мысли, что, кажется, мы сумели выдержать все испытания. Я обнимаю мою плоть и кровь, нежно прижимаюсь щекой к щеке сына, и в сердце моем укореняется радость от того, что все худшее позади.

Когда я поднимаю глаза, я вижу армейского офицера, он стоит у двери, руки сложены на груди. Должно быть, он не хотел мешать пашей встрече, а теперь он протягивает мне обе руки и на мой вопрошающий взгляд отвечает улыбкой.

— Добрый вечер, господин Ошевире, — говорит он.

— Добрый вечер, сэр, — отвечаю я, в моих глазах удивление. Кто это такой?

— Заходите, пожалуйста, — Офицер жестом приглашает меня в дом.

Я беру сына за руку, по он вырывает руку и прячется за мать. Прежде чем она успевает его упрекнуть, я удерживаю ее движением руки.

— Не надо, — говорю я. — Он маленький, он еще не привык ко мне. Пусть он пойдет с тобой.

Она берет его за руку, и мы все входим в дом.

— Окумагба, — зовет офицер.

— Сэр? — Солдат вытягивается смирно.

— Где ключ от дома господина Ошевире?

Окумагба достает из кармана ключ и отдает его офицеру.

— Хорошо, — говорит офицер, — Ты свободен. Можешь вернуться в свою часть.

— Слушаюсь, сэр!

Окумагба поспешно отдает честь и уходит.

— Садитесь, пожалуйста, — говорит нам офицер.

Мы все садимся. На сердце сделалось легче, по я до сих пор жду объяснения, почему мою жену с сыном взяли под военную охрану. Офицер прокашливается.

— Во-первых, господин Ошевире, — начинает он, — мне кажется, вы здорово проголодались. Не хотите ли сначала поесть — а после мы поговорим.

— Нет. — Я качаю головой. — Я совсем не хочу есть.

— Вы в этом уверены?

— Да, уверен. Я совсем не хочу есть.

— Может быть, тогда вы хотите чего-нибудь выпить? Дорога сюда долгая и тяжелая.

— Нет, большое спасибо.

— Хорошо. В первую очередь я рад, что вы снова свободный человек и вернулись к своей семье. Вы, вероятно, догадались, я командир здешнего гарнизона, и среди всего прочего в мои обязанности входит оборона города и поддержание в нем мира. Поэтому я хотел бы в нескольких словах рассказать вам, что заставило меня взять вашу семью под защиту армии. Но, мадам, — обращается он к моей жене, — я должен просить у вас прощения. Мне необходимо поговорить обо всем с вашим мужем с глазу на глаз. Пожалуйста, подождите его в вашей комнате — долго я его не задержу.

Шестом я прошу жену удалиться. Они с сыном встают и уходят. Прежде, чем начать говорить, офицер выжидает, чтобы они отошли подальше. В мое сердце снова входит тревога.

Окумагба

Слава богу, все кончено. Теперь я снова солдат, настоящий солдат. То, что было, кажется сном. Хочу одного — забыть это гнусное дело и снова быть обыкновенным солдатом.

Я шагаю к своей палатке — и все-таки не могу не думать об этой истории, по крайней мере о том, как она завершилась. Должен признаться, что теперь, когда все кончилось, во мне нет той злобы, что была вначале. Сам вид человека, который вернулся домой, подошел к дому в полном неведении того, что случилось, ожидая, что он войдет в свой дом и воссоединится с семьей, сам его вид бесконечно меня растрогал. Но я вспомнил, что я солдат, и постарался скрыть мои чувства.

А встреча с семьей — о боже, не дай мне увидеть такое вновь! Ибо, когда я увидел, как женщина упала на землю и неистово зарыдала, сердце во мне перевернулось — не столько от гнева на ее бесстыдство и неверность, сколько от внезапного понимания того, что ее муж так долго подвергался незаслуженному заключению. Ведь, помимо всего прочего, раз его освободили, значит, доказано, что он ни в чем не виновен. Боже, как я счастлив вернуться в часть…

— Быстрый Окумс, Черный Дьявол! — Один из соседей приветствует меня, когда я вхожу в палатку.

— Привет, Бобо. — Я машу ему рукой.

— Быстрый Окумс! — говорит мне другой сосед.

Но на сердце у меня тяжесть, и, войдя в палатку, я сразу распластываюсь на койке. Не успел я улечься, как еще два солдата вбегают в палатку. Я встречаю их мрачным, не очень дружелюбным взглядом.

— С возвращением, — говорит одни из них, Иса. — Все кончено?

Я молча киваю.

Иса садится рядом со мной, Ойеволе продолжает стоять.

— Ну, друг, расскажи, как было, — просит Ойеволе. — Ты похож на покойника.

— Да, — говорю я, — я и есть покойник. Все кончено.

— Ну, расскажи, — говорит Иса.

— О чем?

— Обо всем.

— О чем рассказывать? Я выполнял приказ, теперь все копчено, и я вернулся сюда.

Я гляжу на Ису в упор. Он беспомощно вздыхает.

— Наверно, тебе там трудно пришлось. — Он подначивает меня на рассказ.

— Да. Очень трудно. — Я смотрю в раскрытую дверь палатки.

— Особенно во время налетов.

— Да.

Я чувствую их немые вопросы. Но у меня нет настроения пускаться в рассказы — да и незачем забавлять их тем, что для меня было весьма неприятным опытом.

— Нам сказали, ее муж вернулся, — говорит Ойеволе.

— Да. Вернулся. — Я стараюсь ничего не добавлять ни словом, ни взглядом.

— Интересно, каково ему было узнать, что во время его отсутствия его борозду пахали другие. Хи-хи-хи! Хотел бы я на него взглянуть, когда ему рассказывали эту историю.

Мой взгляд останавливается на нем, и веселость его как рукой снимает.

— Ойеволе, — тихо, но строго говорю я ему, — если ты повторишь то, что сказал, нас с тобой отсюда вынесут мертвыми.

— Что?

— Если ты повторишь то, что сказал, нас с тобой из этой палатки вынесут мертвыми.

Он опешил и глядит на меня с разинутым ртом. Ибо он знает, что слов на ветер я не бросаю.

— Пошли, Ойе. — Иса встает с земли. — Пусть полежит один. Кажется, у него неважное настроение. Когда-нибудь он обо всем нам расскажет.

Выйдя из палатки, трусливый выродок Ойеволе кричит мне:

— В следующий раз тебя поставят охранять их, когда они будут…

Одна мысль говорит мне: пойди и сверни ему шею. Но другая мысль советует не обращать внимания на болвана, и пусть мои нынешние чувства перегорят во мне…

Если когда-нибудь я женюсь и мне придется поехать куда-нибудь без жены, я заткну ее ручной гранатой.

Огеново

мама больше не плачет, но слезы еще не высохли, и глаза у нее красные, и дышит она так, как когда плачет, я хочу спросить ее про человека в том доме, про которого она сказала, что он мой папа, но я боюсь спрашивать, потому что ее лицо — неулыбающееся лицо, и она не ответит мне, если я ее спрошу, я хочу домой, точу рассказать ономе, что мой папа вернулся оттуда, куда ездил, но почему мама плачет, когда он вернулся, мне не нравится этот человек, потому что из-за него мама плачет. мама, зову я. она мне не отвечает, только глядит на меня. тот человек мой папа, спрашиваю я. она не отвечает да. она только кивает головой, и это значит да. мне не правится этот человек, как он может быть моим папой, если из-за него мама плачет, а оттого она не хочет со мной говорить, и я не смогу рассказать ономе о нем ничего больше. мама, говорю я, большой солдат будет бить моего папу. нет, говорит она. он только разговаривает с папой, а что он говорит папе, спрашиваю я. не знаю, отвечает она. может быть, он ему рассказывает, какой ты хороший мальчик. мама говорит, что мой папа честный человек, я сказку ономе, что мой папа честный человек и вернулся. мама, говорю я, когда мы пойдем домой. скоро, говорит она, как только они кончат разговаривать. папа мне что-нибудь купил, спрашиваю я. нот, говорит она. он очень устал, он так устал, что не мог ничего нести. я вижу, большой солдат и мой папа выходят из дома. мама, они идут, говорю я. да, говорит она. мама встает и вытирает глаза. иди и надень ботинки, говорит она, сейчас мы пойдем домой.

Али

Все время, что я рассказывал, он сидел безучастно, ни разу на меня не взглянул. Я изложил ему обстановку, насколько знал, рассказал историю так подробно, как позволяли благопристойность и забота о его чувствах. Но он не сказал ни единого слова, лицо его оставалось бесстрастным. Я уверен, оно бы осталось бесстрастным, даже если бы я рассказал ему больше, чем должен был рассказать, больше, чем ему надлежит знать. Он спокойно сидел, слушал и смотрел в пол.

Я рассказал все, что считал нужным. Кажется, объяснил все подробности. Даже ребенок бы осознал, что пришлось пережить этой женщине. Даже ребенок догадался бы, что к драке двух взрослых мужчин на мачете могло привести лишь неблаговидное дело. И даже ребенок понял бы, что когда женщина так долго и безутешно рыдает на земле у ног мужа, то рыдает она не от радостной встречи, а от несмываемого позора. Сам муж тогда пришел в замешательство, по его лицу было ясно, что в рыданиях жены он видит не только радость встречи, по и что-то другое. С той минуты я понял — он начинает догадываться, в чем дело. Так что, когда я начал последовательно излагать ему происшедшее, он в целом уже понимал, что случилось. Но он не сказал ни единого слова, бесстрастность его лица осталась непоколебленной — и этим он завоевал мое уважение. Кай! — вот настоящий мужчина!

Тем не менее я выложил ему все. Я объяснил ему, в чем состоят мои обязанности в этих местах. Мне не зачем было говорить ему, что чрезмерная забота о гражданском населении стоила мне моей должности. Но я объяснил ему, что, пока новый майор не вступит в должность, я собираюсь исполнять свой долг и буду поступать так, как считаю нужным, что бы ни произошло и чьи бы чувства при этом ни пострадали. Я рассказал ему, что депутация от городского вождя требовала высылки его жены из города на том основании, что ее присутствие здесь угрожает благосостоянию и безопасности населения. Я сказал, что разъяснил депутации, что женщине необходимо оставаться на месте до судебного разбирательства двойного убийства, на котором она обязана быть свидетельницей, но что со временем я постараюсь найти способ удовлетворить их требование. Я сказал ему — что бы ни произошло, я несу ответственность за безопасность его и его семьи. Я предоставил ему выбор: добровольно уехать из города, известив нас о своем будущем местожительстве, пли остаться дома — это по крайней мере будет в глазах вождя оправданием того, что жена его остается в городе. И я заверил его, если он изберет последнее, но считает, что безопасность его дома и семьи находится под угрозой, я готов предоставить ему военную охрану. И тут он впервые заговорил.

— Нет, сэр, благодарю вас, — сказал он, — Я не думаю, что нуждаюсь в какой бы то ни было охране.

— Вы уверены в этом, господин Ошевире? — спросил я.

— Да, уверен, — ответил он.

— Значит, договорились.

Будь что будет. Но моя бдительность не притупится. Пока я здесь командир, я сурово расправлюсь с любым, кто решится вершить самосуд, — пусть даже это будет последним моим приказом перед отправкой в Главный штаб. Завтра я это как следует объясню ототе и его совету.

Ошевире

Может мужчина поступать не так, как диктует совесть, не так, как требуют убеждения, может ли он при этом раздумывать о последствиях? Поступать иначе — значит предавать свою честную мужественность. И я никогда не позволю себе согнуться под бременем страха.

Я прошел через худшее из того, что способен вынести мужчина. Три с лишним года я без вины провел в заключении. Хотя справедливость восторжествовала и я добился освобождения, все долгое время разбирательства я полностью сознавал все стоящие передо мной опасности. По я ни разу не позволил этим опасностям сбить меня с толку, помешать мне искренне и без страха защищать мою невиновность и чистоту. И если я прошел через судебное разбирательство, навязанное мне системой, которую мне никогда не понять, — то буду ли я бояться, если маленькие люди, которых я понимаю чересчур хорошо, здешние маленькие люди вздумают угрожать жизни моей семьи, когда я знаю, что смею рассчитывать на победу в борьбе, — пусть они попытаются осуществить угрозу!

Итак, они требуют, чтобы мою семью выслали из города? Ладно. Пусть приходят, пусть попытаются увезти нас. Я еще не освоился дома, я еще не узнал, кто уговорил Рукеме лгать на меня — без сомнения, это тот, кто три с лишним года назад донес военным властям, что я «сотрудничал с мятежниками». Но если соединить воедино все, что пока вышло наружу, не думаю, что ошибусь, если скажу, что в моей судьбе немалую роль сыграл Тодже Оповуакпо. Так или иначе, может быть, никогда не возникнет необходимости докапываться до истины. Важно то, что сейчас я там, где мне место, и здесь я намерен остаться с моей семьей. Мы будем жить, как все люди, которые свободно ходят по городу и не нуждаются в военной охране. Иначе это была бы по свобода. А без свободы — какая жизнь человеку и его семье? Я не причинил никому зла. Это мне причинили зло. С какой же стати тогда мне нужна охрана?

Нет, так живет только преступник и трус…

Аку

Боже, услышь мою молитву! Избавь меня от этого ужаса. Ты был моим единственным защитником три с лишним мучительных года. Охрани меня еще одну ночь!

Ошевире

Но… надо подумать и о другом. Если в этом городе есть еще честные люди, они должны знать, что мои жена — моя вся семья — ославлена несправедливо. Но пятно все равно остается! Вот она грязь, видная отовсюду, как петля на виселице — только просунь в нее голову! И что за жизнь в этом городе предстоит мне и моей семье, если каждый день здесь будет напоминать нам о несмываемом пашем позоре? Что за жизнь — понимать, что каждый палец, каждая шутка, каждый смешок направлены на тебя? Мне не хватает мужества спросить у жены, что случилось. Быть может, мне не под силу будет выслушать ее рассказ. Я еще ни разу внимательно не посмотрел на нее. О, если она позволила двум мужчинам так недостойно воспользоваться собой — никакие обстоятельства ее не оправдают; могу ли я думать о чем-либо, кроме того, что во чреве своем она, наверно, носит росток гнусной связи. А какой мужчина захочет жить, чтобы каждый день видеть перед собой зачатый в мерзости плод позора.

Аку

Господи, услышь мою молитву еще один раз! Ты видел, как три с лишним года я переносила худшее из того, что может случиться с женщиной. Слишком грустно и слишком позорно припоминать то, что я видела и испытала. Но по крайней мере ты сохранил мне жизнь, и теперь, к счастью, вернулся мой муж. Услышь мою молитву еще один раз, сейчас мне твоя помощь нужней, чем когда-либо. Все, о чем я прошу, — чтобы он нашел в себе силы понять и простить, я не прошу слишком много.

Если бы только он заговорил со мной. Если бы только он назвал меня по имени и попросил рассказать, что со мной было. Я сама понимаю, что подробности моего рассказа так жалки и недостойны, что выслушать их возможно, только стиснув зубы и набравшись терпения. Что до меня, я найду в себе силы рассказать все как было, со всеми подробностями, даже если придется проговорить до утра.

Я знаю, я верю, что добрый майор постарался утешить его как мог. Но майор не мог знать всего, что случилось. Я была в центре событий, и я лучше всех могу о них рассказать, как бы отвратительно ни звучали мои слова. И поэтому, боже милостивый, дай ему силы назвать меня по имели и попросить рассказать, что со мной было, а потом пусть он поступает со мной, как захочет.

Он не переоделся и не дотронулся до еды, которую я ему приготовила. Уже далеко за полночь, а он все сидит на стуле в гостиной. Я не смею заговорить с ним, ибо не знаю, что это навлечет на меня. С тех пор как мы вышли из армейских казарм, он не сказал ни единого слова. С вечера он сидит на стуле. Недавно он встал, запер все двери и окна в доме, сунул ключи в карман и залил углы дома целым галлоном керосина. И вот он снова сидит на стуле, бесстрастно глядит в темноту, и мне остается только лежать одной на кровати, мучиться, не надеясь заснуть, и в страхе считать каждую минуту.

Господи, если можешь, дай ему силы — только бы он назвал меня по имени, заговорил, попросил рассказать все, что было… Если потом он решит сжечь меня заживо, мне будет радостно умирать, облегчив душу. И если моя последняя радость придет раньше, чем смерть от рук моего мужа, я буду счастлива.

Огеново

…и папа очень сердится, и связывает мне руки и ноги, и подвешивает меня к потолку на веревке головой вниз, и точит очень большое мачете, и держит его над огнем, пока мачете не раскаляется, как огонь, и папа подносит мачете к моей висящей вниз голове и говорит, сегодня я отрублю тебе голову этим доскрасна раскаленным мачете, и я плачу, и плачу, и плачу, и я прошу пожалеть меня, но он говорит, нет, сегодня я отрублю тебе голову этим докрасна раскаленным мачете, и я спрашиваю, зачем ты хочешь ее отрубить, и он говорит, потому что, когда я вернулся, ты не улыбался мне и не носил меня на закорках, и я умоляю простить меня и говорю, завтра буду носить тебя на закорках и улыбаться, пока у меня рот не лопнет, а он говорит, нет, уже слишком поздно, я должен отрубить тебе голову сейчас, и я плачу, а он идет к маме, она тоже плачет, и он связывает ей руки и ноги и подвешивает ее к потолку на веревке головой вниз, и сам идет к огню и держит над огнем свою правую руку, пока рука не раскаляется, как огонь, и он подходит к маме и больно ударяет ее по щеке докрасна раскаленной рукой, и мама плачет, и плачет, и просит не трогать ее, и я тоже прошу за маму, но он нас не слушает и продолжает бить маму по щекам, и мама плачет, не умолкая, а он поднимает с земли докрасна раскаленное мачете и идет на меня, теперь у него четыре глаза и четыре ноги, каждая нога большая и толстая, как ствол дерева, и он широко раскрывает рот, и я вижу огонь на кончике языка, и докрасна раскаленная рука заносит надо мной докрасна раскаленное мачете…

Аку

Ты услышал меня, боже милостивый, но какой ценой я плачу за исполненное желание! Я довольна уже тем, что он назвал меня по имени и сказал мне несколько слов, хотя в этих словах был всего ужасный приказ.

— Огеново! Огеново!

— Ма.

— Ты еще не надел джемпер? А?

— Я надеваю.

— Если ты опять заснешь у стены, я зарою тебя в землю.

— Куда мы идем, ма?

— Молчи и не задавай мне вопросов. Если ты не оденешься, когда мы будем уходить, я потащу тебя голого.

Я довольна уже тем, что он наконец заговорил со мной, но какой жуткий выбор предложили его слова!

Огеново

наш дом сгорает в большом огне, я оглядываюсь, чтобы увидеть горящий дом, мама дает мне подзатыльник и говорит: не отставай, глупый мальчик, она держит меня за руку, и, чтобы поспевать, я все время бегу, папа не ждет нас и не оглядывается, я не люблю папу, потому что из-за него я не сплю, а мама плачет, и еще папа поджег наш дом. мама, говорю я, я забыл автомат, я хочу его взять, пока он не сгорел. замолчи, говорит она, а то сам с ним сгоришь, папа с нами не говорит, он идет очень быстро и не оглядывается. мой папа плохой человек, луна в небе очень большая и круглая, как очень большой сияющий мяч. я вижу, как на луне человек рубит дрова, мама когда-то давно рассказала мне, что лунный человек рубит дрова за то, что он не послушался бога и не пошел в воскресенье в церковь, поэтому бог наказал его и дал ему топор, чтобы он вечно рубил дрова, и тогда я спросил маму, почему бог такой злой человек, а она сказала, что бог не человек и не злой, он каждый день сидит на большом стуле, пьет дождь и наказывает всех, кто делает злые дела. наш горящий дом уже далеко позади, я хочу оглянуться в последний раз, но мама так дергает меня за руку, что я чуть не падаю, рядом кричит петух, потом слышит шаги и громко лает собака, мы идем в джунгли, много домов уже позади, по дороге мы не встречаем ни одного человека, но лупа светит так ярко, что я вижу все вокруг нас. мы уже почти в джунглях, на опушке джунглей речка, и лунный свет играет на ней, и она словно много-много блестящих рыбок, и они пляшут и выгибают спинки. а папа до сих пор не говорит с нами, и мама тянет меня за руку, и я быстро бегу, чтобы быть рядом с ней. город уже далеко позади, я никогда не увижу ономе, хорошо бы ономе пошел с нами. мама, говорю я, когда мы вернемся. тсс, говорит она, я не знаю, молчи. я не люблю папу, я думаю, он плохой человек. мы уже шагаем по джунглям, когда я поднимаю глаза, я не очень хорошо вижу луну, она светит сквозь ветви, и я слышу, как поет множество насекомых и лягушек. мама как-то объяснила, что они поют потому, что они спят, а пение их храпение, насекомые и лягушки поют громче и громче, а папа идет впереди, все дальше от нас, и я бегу вместе с мамой, которая крепко держит меня за руку, а лунный свет пляшет на многих-многих листочках в кустах, и мы бежим, и деревья бегут мимо нас. вдруг из чащи я слышу голос. стой! кричит он. стой! я озираюсь, но никого не вижу. стой! стой! он кричит еще что-то, чего я не понимаю. стой! мама еще крепче сжимает мне руку и останавливается. она дрожит и тяжело дышит, но папа не останавливается. он идет как шел и даже не оглядывается, когда мы останавливаемся, мама дрожит по-прежнему, я слышу, что кто-то выходит на нас из джунглей, мама хочет бежать. стой! кричит человек, мы его не видим, мама опять останавливается, она крепко держит меня за руку, дрожит и очень тяжело дышит, папа все равно не останавливается. стой же! издалека кричит другой голос, думаю, это он кричит папе. мукоро! вскрикивает мама, мукоро! и она вот-вот побежит к папе, но из-за куста выходит человек и кричит. не двигаться! я стараюсь его разглядеть. стой! снова слышен голос издалека, человек из-за куста подходит к нам и наводит автомат на нас с мамой, я прижимаюсь к маме, потому что мне страшно, и вдруг я слышу выстрелы там, где кричал другой голос. Кр-р-р-р, кр-р-р-р, две очереди, и что-то грохается о землю. мукоро! опять вскрикивает мама, и она выпускает мою руку, и падает на колени, и закрывает лицо руками, и начинает плакать. я гляжу на солдата, я боюсь его. лицо у него очень темное, и от листвы на нем страшные тени, и глаза его как глаза черной кошки…

Али

Айзек Окутубе — отличный солдат, солдат типа «не вздумайте делать глупости». Я уважаю его. Без сомнения, при нем гарнизон будет держаться прекрасно. Я сдаю ему командование и могу пожелать лишь одного: чтобы ему достало благоразумия понять, что сила солдата не только в оружии. И еще я хочу, чтобы ему повезло больше, чем мне. Но если бы мне представилась возможность опять получить назначение в этот проклятый гарнизон, аллах, я повторил бы свои ошибки!

Послесловие

Еще не раскрыта первая страница романа, а читатели уже уведомлены, что перед ними — «сплошной вымысел». Эту исходную позицию Изидор Окпевхо подкрепляет в дальнейшей деталями, которые на первый взгляд бесповоротно завлекают нас в дебри фантазии. Действие разворачивается в вымышленном штате «Черное Золото» — части вымышленного государства «Зонда», где обитают вымышленные народности «игабо» и «симба».

Бутафорский географический и этнический реквизит дополнен давно разработанными в литературе приемами композиции, которыми писатель устраняется из повествования. Нигде в романе не встретишь авторской ремарки. Вся драматургия построена исключительно на свидетельствах действующих лиц, чьи рассказы, подобно прутьям корзины, как бы «вплетаются» друг в друга. Подчас от этого возникает эффект «стоп-кадра»; воспроизведение отдельных эпизодов глазами их участников неизбежно замедляет развитие действия, зато суть каждого характера выступает отчетливо и непринужденно, а сам Окпевхо представляется нам своего рода «театральным осветителем», направляющим луч прожектора на того, кто в данный момент оказался на авансцене.

«Самоустранение» писателя, как известно, всегда обманчиво. Его гражданскую позицию не скроешь никакими маскировочными средствами. Не является в этом смысле исключением и роман Окпевхо, хотя, видимо, надо сразу предупредить, что в нем слышится известная недоговоренность.

В самом деле, конфликт книги от начала до конца порожден военной обстановкой. Более того, война, а точнее, междоусобная война является его главной пружиной. Ужасы ее открываются нам в бомбежках, в братоубийственной резне, в судьбе одного из главных персонажей. Мукоро Ошевире репрессирован по доносу, возможность которого возникла в результате временной оккупации городка Урукпе сепаратистами симба, поскольку национальная принадлежность его жены к «мятежному племени» создает повод возвести на далекого от политики фермера поклеп в «сотрудничестве с врагом». Другому персонажу война позволяет убрать с дороги ненавистного конкурента и удобно устроить свои дела и в плане коммерческом, и в личном.

Между тем участники военных действий — федеральное правительство и сепаратисты — не делятся автором на правых и виноватых. Из показании Ошевире на судебном разбирательство мы узнаем, например, что период симбийской оккупации не оставил у горожан тяжелых воспоминаний, что в жизни их ничего не изменилось.

С другой стороны, политику федеральных властей после изгнания мятежников из города далеко не сразу причислишь к лучшим образцам административной деятельности. Вспомним сцены погрома, учиненного в Урукпе осмелевшими «ура-патриотами» игабо над симбийским населением с молчаливого благословения тогдашнего начальника гарнизона майора Акуйя Белло, принявшего, видимо, эту резню за «восстановление единства». После прихода нового представителя власти обстановка резко меняется, по надолго ли? Ведь прежний командир, убранный из города за неспособность поддержать там «хрупкое политическое равновесие», за «пьянство и развал воинской дисциплины», не исчез с горизонта — он, оказывается, благополучно здравствует в роли члена правительственного трибунала по расследованию преступлений мятежников. Затем отзывают и майора Али Идриса — безупречного солдата и в высшей степени порядочного человека, — и нам неизвестно, как поведет себя его преемник.

Характерно, что у самого Ошевире — несчастной жертвы междоусобицы — торжество федералистов не вызывает оптимизма. Уже покидая тюрьму, он по-прежнему считает источником своих мытарств не войну, а «систему, которую ему никогда не понять»: И если он не проявляет к политике особой любознательности, то и автор явно не спешит помочь своему герою разобраться в происходящем.

В какой-то момент нам кажется, что это сделает Обанье, товарищ Мукоро по тюремной камере, внушающий уважение своими поступками и рассудительностью, но автор так и не дает ему высказаться. Не проясняет дела и беседа Ошевире с майором Идрисом. Определенные надежды внушает школьный учитель Агбейэгбе по прозвищу Учебник, и он действительно берет на себя смелость растолковать узникам причины их несчастий. Однако тут же выясняется, что доморощенный агитатор напичкан «книжной премудростью» и его «революционные фразы» — пустая абстракция. К тому же пылкий «борец за свободу» явно трусоват и не очень владеет искусством скрывать непомерно высокое мнение о своей особе.

Еще более запутывает суть обрушившейся на «Зонду» трагедии благополучие «почетного гражданина» Тодже Оповуакпо. Для него все складывается как нельзя лучше. Потери, связанные с временным застоем каучукового бизнеса, наверстаны поставками гнилого провианта действующей армии. Лозунг ликвидации мятежа и восстановления единства предоставляет желанный случай убрать с дороги конкурента, а «забота» об осиротевшей семье — потешить себя растлением беззащитной женщины. С издевкой воспринимая в душе «так называемые интересы федерации», Тодже с успехом корчит из себя ультрапатриота, и его двуличие как жизненный принцип неизменно оправдывает себя на практике: майор Белло охотно внемлет доносу, а его преемник наивен и слишком поздно понимает, что его обвели вокруг пальца.

Что же в таком случае хотел сказать своим романом Изидор Окпевхо? На первый взгляд это обычная для литературы проблема — война и простой человек. Именно так, например, трактуется замысел писателя рецензентом издающегося в Лондоне журнала «Уэст Африка». По его мнению, идея романа — «борьба человека за свое достоинство». В этом плане «последний долг», с точки зрения рецензента, предстает не как «долг гражданина перед своей страной или общим делом, а как верность до конца личным убеждениям и жизненным принципам». Что касается самой войны, то она, в его представлении, стоит за кадром, и мы видим лишь «влияние ее на отдельных индивидов», а не «трагедию, которая охватила все общество». Рецензент подчеркивает, что такой подход к роману диктуется «настойчивым требованием автора относиться к описанным событиям как к вымыслу, а не как к реальной истории».

Вдаваться в мотивы, побудившие Окпевхо высказать это требование, вряд ли целесообразно — это увлечет нас в область гипотез. Не есть ли это обычный прием писателя, обратившегося к временам «очень близким»? При всех недоговоренностях его никак не заподозришь в намерении увести читателя в мир фантазии, подальше от жизненных конфликтов. Вся фактура романа ясно обнаруживают нежелание автора играть в прятки. Скажем, географические координаты, которыми замаскировано подлинное место действия, продуманы с таким расчетом, чтобы читатель, так же, кстати, как и рецензент лондонского журнала, без труда узнал в вымышленной «Зонде» реальную Нигерию, а в штате «Черное Золото» — родину автора, штат Бендел, чья граница с восточными районами страны — очагом сепаратизма — проходит по роке Нигер. Пограничный городок Урукпе, о существовании которого, как замечает Ошевире, вряд ли кто-либо подозревал в мирное время, походит на любой из прибрежных населенных пунктов, бывших на протяжении многих месяцев междоусобной войны главной ареной военных операций.

И уж совсем конкретен автор, обозначая время событий. Точкой их отсчета названа историческая дата — апрель 1968 года, — как раз тот период, когда сепаратисты из так называемой Биафры предприняли вылазку на правый берег Нигера в надежде создать там укрепленный плацдарм, а потом, когда эта операция провалилась, еще долго совершали налеты и этот район, пытаясь сорвать наступление федеральной армии. Таким образом, вымышленная история семьи Ошевире помещена в конкретные исторические рамки и в реальную обстановку тогдашней Нигерии.

Реальность войны за единство и проблемы, поставленные этой войной, определяют жизненную правду происшествия, разыгравшегося в маленьком пограничном городке. Если сама по себе «семейная драма», изображенная в романе, и является вымыслом, то никак не назовешь абстракцией те силы, которые привели ее в движение и стали у Окпевхо предметом художественного исследования. Сгруппировав их по принципу отношения к долгу, писатель нашел внутреннюю «точку опоры», позволившую ому ненавязчиво высказать свои раздумья о судьбах родины.

Идея долга действительно цементирует сюжет романа. Одни персонажи всегда готовы порассуждать на этот предмет вслух и погромче; для других не видимое постороннему глазу, по постоянное соизмерение поступков с голосом совести составляет незыблемую основу характера; третьим чувство долга вроде бы не чуждо, по они оправдывают измены ему силой обстоятельств; четвертые — откровенные приспособленцы и т. д.

Автору все герои одинаково нужны. Каждый выписан отдельной кистью, для каждого найдены свои неповторимые краски.

Для Мукоро Ошевире весь смысл жизни — действовать в согласии с собственной совестью. В его представлении это значит честно и упорно трудиться, помогать беззащитным, отстаивать справедливость. Верность этим принципам даже в чрезвычайных обстоятельствах, когда живое движение души явно грозит тяжелыми неприятностями, часто побуждает его снова и снова анализировать свои поступки. Но, переплавив их в горниле сомнений, Ошевире предстает еще более окрепшим в собственной правоте. Его блестящая речь на судебном заседании, речь, в которой нет и тени приспособленчества, хотя оратор далеко не уверен в доброй воле членов трибунала, напорное, красноречивей всего показывает, как возмужал этот характер.

Возможно, читателю покажется странным, почему Ошевире с таким упорством не желает разобраться в том, что его ждет, чем кончится междоусобный конфликт. По исключено, что серьезную роль тут сыграло противоречие между призывами к единству по радио и сценой травли беспомощного мальчугана, которая произошла у него на глазах. К тому же изолированное тюремное существование лишает Ошевире и других узников возможности получать какую-либо достоверную информацию. Но мир этого человека — труд и семья, — как бы он ни был хрупок, остается единственным его достоянием. И Ошевире готов отстаивать свой образ жизни как настоящий мужчина — в борьбе.

Если Ошевире сдержан в выражениях своих чувств, ого скромность с лихвой компенсирует вождь Тодже Оновуакпо. Послушать его — перед нами ходячее олицетворение образцового гражданина. Он ли не лезет из кожи вон, чтобы солдаты гарнизона были сыты? Он ли не стоит горой за политику федерального правительства и всегда готов изобличить изменников и предателей? А отверженная семья Ошевире? Разве не погибли бы мать и ребенок без его «бескорыстной» поддержки? У Тодже хватает времени и на то, чтобы напомнить всем и каждому об их обязанностях, об уважении законов.

Всепоглощающая убежденность Тодже в том, что такие, как он, относятся к категории «избранных» и «возвышаются над толпой», раскрыта писателем до мельчайших деталей — жесты, манера одеваться, особенности домашнего быта, то, как он соизмеряет свою речь с положением собеседника на социальной лестнице, обращение с женщинами.

Не пожалев на Тодже красок, писатель в то же время показал эту фигуру во времени. По сравнению с ним остальные персонажи выступают на сцену как бы ниоткуда. Действие развивается, а мы так и не знаем их подноготную, не в состоянии с их помощью уловить связь между прошлым и настоящим. Что, скажем, можно выведать про майора Идриса вне сферы его текущих служебных обязанностей? Разве что принадлежность к мусульманской семье по фамилии и по привычке поминать аллаха. Совсем необязательным по замыслу романа представляется, видимо, автору и прошлое остальных действующих лиц.

С Тодже писатель обращается по-иному. Нити и пружины всех поступков и самого благополучия этого «сверхчеловечка», одержимого сознанием своей исключительности и вседозволенности, четко протянуты в довоенные времена. Да, «почетный гражданин» Урукпе очень точно разобрался, какие выгоды можно извлечь из междоусобного конфликта. Нам сообщают, что дела Тодже пошли в гору давным-давно — после того, как он ограбил родного отца; что качество млечного сока, который он сбывал скупщикам, выдавало мошеннические проделки при коагуляции и не будь воины — вообще неизвестно, сохранилась бы его монополия.

В отлично от Ошевире Тодже весьма интересуется политикой. Чтение газет — неизменный утренний ритуал, позволяющий ему мгновенно сориентироваться в том, как обратить себе на пользу лозунги дня. Ему, правда, не по душе газетные призывы уладить конфликт мирным путем (а как же поставки провианта?), вся эта кампания против беззаконии и в защиту справедливости, по он не видит пока особых оснований для беспокойства. Ведь с майором Белло он легко нашел общий язык, а майор Идрис выглядит в глазах Тодже наивным простаком.

Иными словами, принципы, на которых воздвигнуто благополучие Тодже, — двуличие и паразитизм — остаются в его представлении непоколебимыми, а в неожиданностях, оборвавших паутину его интриг, не очень-то заметны новые веяния. Тодже, например, имеет основания полагать, что провал лжесвидетеля на процессе связан не столько с добросовестностью членов комиссии, сколько с безмозглостью Рукеме.

В столкновении противоположных принципов, носителями которых являются Тодже и Ошевире, легко увидеть «извечный» конфликт порока и добродетели, как и воспринял роман рецензент журнала «Уэст Африка». Но для Окпевхо обе стороны этого конфликта — два полюса нигерийского общества, борьба двух социальных сил — трудящихся и капитализированной племенной верхушки, противоречие между лозунгами и реальной действительностью, которая не просто мирилась с существованием таких типов, как Тодже, по и утверждала правомерность их волчьей морали.

Беспощадное противопоставление этих начал — роман был создан вскоре после победы над биафрскими сепаратистами — совершенно определенно отразило атмосферу общественного подъема, охватившего Нигерию после воины.

Признаки подъема сказывались по псом. Помню, сколько внимания уделила нигерийская публицистика восстановлению моста через Нигер между Асабой и Оничей — главной транспортной артерии, соединяющей восток страны, бывшую Биафру, с остальными районами. История моста действительно насыщена символикой. Он был открыт в начале января 1966 года. На торжественной церемонии сэр Абубакар Балепа, тогдашний премьер-министр страны, произнес немало прочувствованных слов о «духе нигерийского единства», который воплощен в этом гигантском сооружении, о «процветании» и «экономическом прогрессе», которому мост призван споспешествовать, связывая между собой отдельные части федерации.

Спустя несколько дней после церемонии сэр Абубакар был убит во время поенного переворота, и случилось так, что мост разделил его судьбу. В 1968 году он был взорван сепаратистами, отступавшими под натиском федеральных войск. Клика Оджукву сжигала за собой мосты и в переносном, и в прямом смысле.

Мост отремонтировали очень скоро после окончания войны. Церемония открытия повторилась. Только на этот раз смысл комментариев был иной — границы, разделяющие различные народности Нигерии, проходят не только по водным преградам. Существуют иные барьеры, куда более труднопроходимые, — социальное расслоение, пропасть между богатством и бедностью. В основе «этнического конфликта», каким изображали на Западе историю отделения Биафры, лежала отнюдь не «национальная несовместимость». Вспышка сепаратизма стала кульминацией бесчисленных социальных противоречий, раздиравших довоенную Нигерию.

В полном соответствии с настроениями, которые царили в стране в период создания романа, Окпевхо не ищет козлов отпущения. Не берет он на себя и задачу четко определить социально-экономические проблемы Нигерии, а тем более наметить пути их решения. Он лишь предостерегает против попыток подменить поиски пустопорожним идеализмом, каким выглядят проповеди начетчика Агбейэгбе, или повторения прошлых ошибок, как это позволил себе майор Акуйя Белло.

Вместе с тем художественная правда произведения не оставляет у нас сомнений в том, каким видит писатель водораздел между довоенной Нигерией и Нигерией, усвоившей уроки пережитых испытаний. Противопоставляя «невидимые цветы» и «плевелы», как образно обозначил этот водораздел известный писатель Воле Шойинка, роман «Последний долг» всей сутью изображенного в нем конфликта требует оградить человека-труженика от произвола, алчности, высокомерия, надругательств. В создании условий, при которых это требование станет правилом общежития, Окпевхо видит залог подлинного единства страны.

Вместе с ним эту позицию разделяет майор Али Идрис — пожалуй, самый примечательный образ в портретной галерее произведения. Дело не только в том, что чуть ли не впервые в нигерийской литературе представитель власти выведен в качестве положительного героя — явление немыслимое, когда речь шла о политических нравах довоенного периода. Куда более знаменательно, какими качествами наделяет его создатель романа.

Долг в представлении майора — это прежде всего забота о людях. Он, правда, объявляет, что «дисциплина и атмосфера благожелательности должны всемерно поддерживаться» по двум причинам: и «в интересах мира и единства», и «в интересах ведения войны», однако первая представляется ему намного важнее второй. Зная мнение жителей Урукпе о прежнем правительстве, майор озабочен прежде всего тем, чтобы преодолеть хроническую отчужденность между властью и народом, которая стала одной из главных предпосылок междоусобицы. Ради этого он не колеблясь добивается публичной казни провинившегося солдата, хотя церемония эта наводит его на размышления «об отталкивающем величии правосудия и тяжком бремени долга». Ради этого он принимает меры с целью обезопасить семью Ошевире от самосуда пли утешает старую женщину после гибели ее единственного сына.

Мы уже говорили, что майор часто действовал в ущерб своим прямым военным обязанностям. И все же мы слышим ого последнее признание — если бы все началось заново, он повторил бы те же ошибки.

Бравада? Нет, сознание внутренней правоты. В той шкале ценностей, которой майор поверяет свои поступки, облеченность властью обязывает проявлять уважение и доверие к людям, облегчить, насколько это возможно, их страдания, ибо только добром и справедливостью можно, по его мнению, убедить всех граждан независимо от их этнической принадлежности в превосходстве идеи единства над лозунгами сепаратизма.

Майор с первого же знакомства с ним вызывает симпатию, и это чувство крепнет по мере того, как мы узнаем его ближе. Возможно, нет необходимости раскрывать все стороны его характера; привычка подвергать все сомнению соседствует в нем с доверчивостью, а «бремя власти» вовсе не означает для него ждать соответствующих инструкций. Но бесспорно, что с появлением таких людей на политическом небосклоне Нигерии Окпевхо связывает надежды на светлое будущее своей родины.

Чуть ли не первым в нигерийской литературе писатель взялся показать междоусобный конфликт — период, когда само существование Нигерии как единого государства было поставлено на карту. Разрабатывая эту тему, он обогатил всю проблематику нигерийской прозы.

Особенно плодотворной оказалась поставленная в романе идея «водораздела». С тех пор как «Последний долг» впервые увидел свет, о гражданской войне создано более десятка крупных произведений. Многие из них изображают жизнь в стане сепаратистов — «Бунтарь поневоле» Фола Ойеволе, «Закат на рассвете» Чуквумека Ике, «Больше никогда» Флоры Нвапо, причем первые два написаны людьми, которые прожили в Биафре всю недолгую историю этого государства, а Ойеволе даже принимал участие в налете сепаратистов на правый берег Нигера, описанном у Окпевхо. Его «Бунтарь поневоле» — это резкая критика богатой и привилегированной сепаратистской элиты, которая ввела в заблуждение простых людей, принадлежавших к народности ибо («симба» у Окпевхо), а потом бросила их на произвол судьбы. Тема «Заката на рассвете» — беспомощное положение бедноты ибо и ее стремление поскорей «спрятаться в укрытие и сбросить с себя эту ненужную биафрийскую кожу» после того, как раскрылось подлинное лицо сепаратизма. У Флоры Нвапо выведены обанкротившиеся политиканы времен «первой республики», которые нашли в сепаратизме новую точку опоры для махинаций и интриг. Тем самым идея «водораздела», то есть необходимости выбросить на помойку все то, что мешает строительству новой Нигерии, какой ее видят подлинные патриоты, обретает все более четкие контуры.

О самом Изидоре Окпевхо известно немного. Он родился в 1941 году в городе Абрака. Был первым студентом, окончившим с отличием гуманитарный факультет Ибаданского университета. В настоящее время преподает на родном факультете английский язык, а также является одним из редакторов литературного журнала «Окике», который основал после войны известный нигерийский писатель Чинуа Ачебе. «Последний долг» — второе крупное произведение Окпевхо, первым был роман «Жертвы». В печати промелькнуло сообщение, что на подходе — третий роман.

Л. Зенович

Content

Изидор Окпевхо
Последний долг

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Послесловие