Игорь Симонов

Уровень опасности

Глава 1

Виктор Петрович. Москва

Вечер того дня, когда все закончилось

С утра пошел дождь. Какой-то совсем не московский – сильный, упрямый, кажущийся бесконечным. Затуманил кабинетные окна и стекла машины, изливая на землю все, что накопилось за последние недели, и смывая все, что произошло за последние сутки. Об этом думал Виктор Петрович перед тем как погрузиться в сладкий расслабляющий сон, которому уже не было сил сопротивляться. Просто какой-то символический дождь, который смывает все следы. Был такой трогательный фильм с очень симпатичной девушкой, кажется, немецкий, в 70-е годы, когда Виктор Петрович служил в армии. Вроде бы та же девушка потом снималась у какого-то известного режиссера. Странно, что в те годы в армейском клубе показывали такой идеологически совсем не выдержанный фильм, и еще более странно, что воспоминания о нем приходят в голову именно сейчас, спустя тридцать лет, всплывая из каких-то самых потаенных уголков памяти, в один из редких моментов перехода в сон, когда почти полностью утрачен контроль над сознанием. Только бы не зазвонили телефоны. Точнее, один телефон, который он оставил включенным и по которому мог позвонить только один человек. Тот, с которым он говорил перед тем, как уехать. Но ему, наверное, тоже требуется отдых. Еще садясь в машину, Виктор Петрович попросил водителя не включать спецсигнал. Сейчас десять – двадцать минут уже не имели значения. Или, наоборот, имели, потому что могли быть дополнительными минутами сна. Как ни крепок был организм, но нагрузки последних дней были даже для него чрезмерными. И это не только обычное, знакомое всем профессионалам напряжение, когда готовится беспрецедентная по сложности операция, которая, судя по всему, удалась. Была еще непривычная тяжесть, связанная с мыслями об этом молодом человеке, труп которого сейчас уже в морге, и проведено опознание, и в ближайших новостях расскажут или уже рассказали, кто он такой, но никто никогда не расскажет, почему он такой. И его несчастные мать с младшим братом, нет, не с братом – с сестрой, которых будет допрашивать чешская полиция, а они, может быть, от полиции-то все и узнают, и не поверят, и еще будут надеяться, что ошибка, хотя материнское сердце не обманешь, – что с ними будет? И эта девчонка, совсем еще молодая, как ей теперь жить со всем этим грузом?

Забыть, стереть из памяти – вряд ли получится. Но он выдержит. У него есть Лена и лапуля Машуля – еще немного, и он увидит их…

– Виктор Петрович, – тихо сказал водитель, перед тем как последний раз повернуть налево, – Виктор Петрович, приехали.

– Да, Саша, спасибо, – он открыл глаза навстречу раздвигающимся воротам.

Дождь не умолкал, но от него зазеленеет к концу мая старый сад, охраняемый на въезде и по краям строгими стройными соснами и потому кажущийся отделенным от остального мира. «Хорошо бы не спали», – подумал Виктор Петрович и тут же увидел приближающуюся к машине Лену, без зонта, накрывшую голову ветровкой, в шортах, футболке и шлепанцах. Машина остановилась, он вышел и обнял ее – промокшую, все еще теплую, нежную, и по тому, как она обхватила его руками и прижалась, понял – слышала новости, все знает. У него никогда не было иллюзий в отношении своей красавицы жены, которую наверняка и красавицей многие не считали, а просто симпатичной или очень симпатичной, но уж точно очень везучей. Лена не обладала ни обширными познаниями, ни большим умом, но все, что касалось их двоих, а потом и троих, она чувствовала как никто. Она не просто каждый день благодарила Бога за то, что было ей дано, – она действительно умела это ценить.

Машина тихонько прошуршала задним ходом, они медленно шли к двери, за которой подпрыгивала от нетерпения четырехлетняя русоволосая Маша, огорченная, конечно, что запрещено выбежать на улицу вместе с мамой, но совсем чуть-чуть, потому что вот-вот сейчас дверь откроется и она подпрыгнет, зажмурив глаза, и не опустится на землю, подхваченная сильными добрыми руками: «Папочка, папочка, – прижаться, прижаться как можно крепче, пытаясь обхватить их обоих: – Мамочка, папочка», – и сразу начать что-то рассказывать про любимого щенка, зная, что мама остановит: «Машуля, иди ко мне, пусть папа переоденется и позавтракает, он тебя обязательно выслушает».

– Примешь душ? – спросила она, когда они поднялись в спальню.

– Нет, на работе принял, – ответил он, – чтобы приехать к тебе чистым и…

– …побритым, – закончила она фразу и провела рукой по его щеке, другой рукой помогая расстегивать рубашку.

– Есть хочешь?

– Тебя хочу, только тебя, поцелуй меня…

Однажды он сказал ей, что хотел бы умереть в ее объятиях, хотя понимает, насколько это эгоистично и несправедливо по отношению к ней. Это была его обычная полушутка, полуправда, полупроверка, хотя на этот раз больше правда, чем проверка.

– Хорошо, – ответила она тогда просто. Ему показалось, что она не поняла, и он попытался объяснить, но она сказала: да, да, поняла. Он приподнялся на локте, заглядывая ей в глаза – шутит, нет?

– И что же ты будешь делать с мертвым пожилым мужчиной, лежащим на тебе?

– То же, что делала бы, если бы ты лежал рядом или на другой кровати.

– И что же?

– Я плакала бы. Обнимала и плакала.

– И не испугалась бы? – Господи, ну зачем он затеял этот разговор?!

– Конечно, испугалась. Но по-другому, не так, как ты думаешь. Ты очень умный, умнее всех, но некоторых вещей все равно не знаешь, а я глупая и знаю только эти маленькие вещи, но объяснять не получается.

– Не надо объяснять, – сказал он тогда, – просто прижмись ко мне, и я почувствую…

– Не уходи, – сказал он сейчас, – прижмись ко мне.

– Из меня все вытекает…

– Ну и что? Не уходи.

– Хорошо. – Она подождала какое-то время и все-таки выскользнула в ванную, оставив дверь открытой. Он остался лежать, глядя, как под редкими порывами ветра прижимаются к окну ветви яблони, и заснул.

А проснулся от нежного поглаживания ее руки. Дотронулся губами, открыл глаза.

– Дождь кончился, – сказала Лена, – я попросила в саду ужин накрыть.

В знак согласия он прикрыл глаза, не желая слышать никаких других звуков, кроме звуков весеннего сада за открытой дверью балкона.

– Не надо было будить?

– Надо.

– Там Машка внизу ждет. Она тебе столько всего рассказать хочет. Послушаешь ее, ладно? А то она не заснет.

– Конечно.

– Тяжело было?

– Да.

– Я слышала новости. Это такой ужас… У тебя могут быть неприятности? – она задала единственный вопрос, ответ на который ее по-настоящему интересовал. Случайно оказавшись на этом правильно устроенном райском острове среди постоянно бушующего океана, она ни за что не хотела его покидать. И этот умный, сильный человек, окончательно уже проснувшийся, был единственным гарантом того, что ей никогда не придется садиться на качающуюся на волнах лодку и плыть неизвестно куда. Поэтому, какими бы ужасными ни были эти или другие телевизионные новости, главным в них было – могут ли они затронуть и изменить их жизнь – Виктора, ее и Машеньки. По большей части новости были «чужими» и безразличными, но, видя его напряжение и тревогу и понимая масштаб происшедшего, она чувствовала, что может и затронуть. Причем очень сильно. И не знала, как спросить, но все же спросила, зная, что он хоть и не ответит всю правду, но она почувствует, надо только не убирать руку, и потом, когда ответит, не убирать. Что бы ни сказал – не убирать, чтобы он не узнал, как ей страшно.

– У тебя могут быть неприятности?

– Не думаю, – он знал, как она мучилась все эти часы между новостями и его приездом, как пыталась выхватить хоть что-нибудь из его коротких телефонных звонков, и как трудно ей было не спросить сразу, там, под дождем. Они нашли друг друга лет шесть назад на промокшей осенней московской улице, и она почти не изменилась с тех пор, нет, даже лучше стала, превратившись из девушки в молодую женщину, отяжелевшую после родов, но быстро согнавшую эту тяжесть. Так и не прочитав, несмотря на обещания, ни одной книги Достоевского, не узнав, что такое постмодернизм, не полюбив классической музыки да и многого еще не узнав и не попробовав, она узнала и полюбила его и их дочь, их дом, их сад…

– Пойдем, – сказала она, – а то все остынет. Потом душ примешь. – Она знала все его простые мысли и желания.

– Я люблю тебя.

Глава 2

Катя. Лондон

Утро того дня, когда все закончилось

В стандартном двухкомнатном, очень просторном по лондонским меркам номере с видом на реку, где болтались на ветру недорогие яхты, на зеленого цвета диване в стиле 60-х годов сидела девушка. С экрана телевизора немолодая блондинка с лицом, знакомым со всеми достижениями современной косметической хирургии и терапии, рассказывала о том, что на протяжении последующих дней будет главной мировой новостью: о раскрытии в Москве заговора с целью покушения на президента России и об аресте его участников. Рассказывать ей особо было нечего – все ограничивалось скупой информацией пресс-центра ФСБ, но все равно сегодня был ее день. «Спасибо, Джулия, – прервала ее женщина-двойник из лондонской студии, – напоминаю, что сегодня в Москве было объявлено об аресте целого ряда лиц, причастных, по утверждению российских властей, к организации покушения на президента России. Среди задержанных, по информации наших источников, некто Ахмед Дугаев, – она все-таки посмотрела на бумажку, прежде чем произнести фамилию, – который уже несколько лет находится в международном розыске и является одним из старших офицеров “Аль-Каиды”, отвечающим за кавказское направление. Вне всякого сомнения, его арест, если он подтвердится, будет еще одним серьезным ударом по структуре всей сети международного терроризма. У нас на связи профессор истории и политологии Кембриджского университета доктор Брайан Стерн. Добрый день, Брайан!

– Добрый день, Лайза.

– Как вы можете прокомментировать последние новости из Москвы, Брайан?

– Что говорить, Лайза, новости действительно ошеломляющие. И особенно хочется выделить в этой связи арест господина Дугаева, заочно приговоренного в России к смертной казни. У него должны были быть веские основания оказаться в России. Будем надеяться, что объективное расследование прольет свет на обстоятельства этого более чем странного дела.

– Что вам кажется в нем особенно странным, Брайан?»

– Здесь русский канал должен быть, не могу больше эту херню слушать, давай переключим, – не поворачивая головы, сказал немолодой мужчина, сидевший в кресле в этой же комнате.

Потом он встал, загородив на мгновение своим плотным телом экран, и достал из мини-бара бутылку пива: «Ты будешь что-нибудь?»

– Я бы выпила, – послушно ответила девушка.

– Я понимаю. Я тебя спрашиваю, чего бы ты выпила, давай быстрее, тяжело так стоять раком.

– Кампари с апельсиновым соком.

– Тут вроде нет кампари, давай сама посмотри.

– Тогда джин с тоником, – быстро сказала девушка.

– Во, это по-нашему, – он встал с маленькими бутылочками и стаканом в руке.

Из русских каналов был Первый, и по нему строгий, с неподвижным лицом диктор рассказывал уже не новые новости… «Около пяти часов утра по московскому времени в результате тщательно спланированной операции пять боевиков были арестованы при выходе из домов, где они, по всей видимости, арендовали квартиры. Никто из террористов не успел оказать сопротивление. Часом ранее в результате короткого боя были уничтожены двое боевиков, арендовавших отдельно стоящий дом в Одинцовском районе Московской области. Они отказались сдаться и на требования сотрудников правоохранительных органов ответили огнем из автоматов. Следственным комитетом Генеральной прокуратуры Российской Федерации возбуждены уголовные дела по статьям… Прослушайте, пожалуйста, что сказал по этому поводу президент Российской Федерации, который находится сейчас в городе Сочи – столице зимних Олимпийских игр 2014 года, где знакомится с подготовкой города к этому крупнейшему спортивному форуму».

Ответ на вопрос корреспондента был коротким: «Мы поражены масштабом готовившегося теракта, в котором могли пострадать десятки и сотни ни в чем не повинных людей. Все случившееся – это еще одно напоминание о том, что борьба с терроризмом носит глобальный характер. Нам еще очень во многом предстоит разобраться, прежде всего для самих себя. Например, каким образом этот кровавый убийца Дугаев проник на территорию России, какие именно контакты у него были, а мы уже сейчас можем утверждать, что эти контакты были и носили регулярный характер, с окопавшимся в одной из европейских столиц бандитским подпольем. Какие связи у него были со спецслужбами страны, недавно выславшей наших дипломатов, но охотно дающей приют бандитам, у которых руки по локоть в крови. Как я уже сказал, на многие вопросы предстоит найти ответы. И мы их найдем. Генеральному прокурору поручено взять расследование дела под свой контроль. И конечно, огромная благодарность сотрудникам ФСБ и антитеррористических подразделений, которые предотвратили, и предотвратили без человеческих потерь, готовившийся масштабный теракт. Еще раз хочу подчеркнуть: у этого чудовищного плана были заказчики. И на этот раз они предстанут перед судом, где бы ни прятались…»

– Переключи канал, – сказал мужчина.

– Брайан, мы только что вместе прослушали часть интервью российского президента, в котором, как мне кажется, он впервые столь жестко отозвался о политике Соединенного Королевства. Как вы считаете, есть ли хоть какая-то вероятность того, что британские спецслужбы могли быть причастны к этому заговору?

– Прежде всего, Лайза, я хотел бы отметить, что страна не была названа, хотя сомнений в том, кого имел в виду российский президент, нет. Я полагаю, что прямое участие британских спецслужб, конечно же, исключено. Но с упомянутой группой политэмигрантов, конечно же, кто-то контактирует, и если будет доказано участие кого-либо из этих людей, выдачи которых Москва требует уже несколько лет, проблем не избежать…

– Спасибо, Брайан. Напоминаю, что у нас в студии…

– Все, зашевелились суки, выключай, теперь целый день будут одно и то же месить.

– Еще выпить можно? – спросила девушка.

– Не опьянеешь?

– А мне лучше опьянеть и спать лечь.

– Куда спать-то, еще рано.

– Есть другие предложения?

– Да нет, других предложений нет. Может, ты и права, выпить лучше.

– Он мертв? – спросила девушка.

– Думаю, что да. И так лучше для всех – для него, для тебя, да и для его семьи. Если фотографию покажут по телевизору, сразу лети в Москву – и к следователю. Рассказывай все, так, мол, и так, были знакомы…

– Все?

– Ну-ну, ты это без глупостей. Слушай внимательно. Мы помочь не сможем, а то уши так вырастут, что косой можно будет косить. Задержат тебя – это точно, но предъявить тебе нечего, адвокат там, все дела, через три дня отпустят – потерпи.

– А если не отпустят?

– Если бы у нас хоть один шанс был на то, что не отпустят, тебя бы к вечеру уже в живых не было; ты уж извини за откровенность – это так, чтобы понятнее было.

– А по-другому нельзя?

– Нельзя. Фотографии есть, свидетели. Будут искать – все равно найдут. Не в Колумбии же тебе прятаться. И чего прятаться-то? Ты ведь не знала ни о чем, так?

– Так.

– Ну и все тогда. Или не все?

Девушка встала с дивана, прошла в другую комнату и достала из сейфа плотный конверт. Отдала мужчине.

– Не читала?

– Нет, – она безразлично покачала головой.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал мужчина. – Так-то оно лучше. Не было у нас никаких писем. Не было у нас ничего. Ну не плачь, ты еще молодая. Вся жизнь еще у тебя впереди.

Глава 3

Виктор Петрович. Москва

Ночь, когда все должно было закончиться

Все дела последних месяцев с разных сторон лучами сходились к этой ночи. И какая бы броня ни выработалась за многие годы профессиональной деятельности, от этих лучей шел нестерпимый жар. Или ледяной холод. Как посмотреть.

Когда напряжение вокруг достигало предела да и пульс стучал как бешеный, мозг освобождался полностью от всей ненужной информации и устанавливался как бы прямой канал связи с органами, точное местоположение которых Виктор Петрович не мог бы определить, но именно в эти минуты или часы он принимал самые правильные и самые неординарные решения. И сейчас был именно такой момент. Последние минут десять он сидел в своем кабинете с выключенными, кроме одного, телефонами и пытался взвесить последствия только что принятого решения, не успевшего еще отлиться в четкие команды. И уже понимал, что все равно позвонит. Он решил предложить изменить план операции и настаивать на этом изменении, сколько хватит времени. Главное, чтобы Вадим Вадимович правильно доложил наверх. В этом всегда была главная проблема. Высоко ценимый профессионально, Виктор Петрович никогда не был принят в ближнем кругу, и поэтому его аргументы должны были учитывать не только суть вопроса, но и интересы всех сторон, которые по этому вопросу будут принимать решение.

Через сутки, а то и раньше в случае неудачи, все может измениться, может измениться его собственная жизнь. И для него это будет не потерей атрибутов власти – иногда удобных, но чаще обременительных. Он утратит возможность влиять на события в один из тех редких моментов, которые даются стране для того, чтобы совершить прорыв в будущее. В жизни Виктора Петровича, пожалуй, таких моментов еще не было. И вот он подошел к нему, и все дальнейшее зависело теперь от того, как пройдут эти сутки. Для кого-то, возможно, самым обидным было бы отдать все силы подготовке и не получить в результате всех положенных наград. Но Виктор Петрович знал, что, во-первых, так обычно и бывает. Во-вторых, всегда жил по принципу: если хочешь чего-то добиться, не жди, что тебя за это наградят – достижение результата и есть награда. И в-третьих, никогда ни на кого не обижайся. Он обычно понимал мотивы человеческих поступков, а если понимаешь, то какая уж тут обида. Обида как раз от непонимания. От понимания может быть злость, но это совсем другое.

Телефон зазвонил сам – за мгновение до того, как Виктор Петрович протянул к нему руку. И он услышал голос, который только и мог услышать по этому телефону.

– Как дела, не спрашиваю, – непривычно торопливо сказал Вадим Вадимович.

– Все в порядке.

– Надеюсь. Разговаривал с шефом. Только что. Привет тебе передавал.

– Спасибо. – Это уж точно не могло быть целью звонка. Ну, неужели?

– Как у тебя готовность групп захвата?

– Первой степени. Ждут приказа.

– Отдавай приказ.

Сердце тяжелым камнем ухнуло в груди. Теперь только не выдать чувств, сыграть роль до конца.

– Вадим Вадимович, я правильно вас понял?

– Правильно. Через час операция должна быть завершена. Если что, стреляйте на поражение. Но живые тоже должны быть. Нужно будет кого-то по телевизору показывать. Потому что задач, поставленных перед операцией, никто не отменял, – неожиданно резко сказал он, выдавая свое недовольство приказом единственного человека на этой планете, которого он не мог ослушаться. – Я тебя, Виктор Петрович, понимаю, но приказ есть приказ. Шеф сказал, что бойни на Успенском шоссе не допустит. Спросил, сколько может быть жертв среди мирного населения, и запретил. Сказал, выворачивайтесь, как хотите, так что задачи у тебя остаются те же. И решать их придется теперь уже с ограниченными возможностями.

– Разрешите отдать приказ, Вадим Вадимович, чтобы время не тратить?

– Да, действуй.

– А насчет задач не волнуйтесь. Решим. Более тонкими методами придется решать, вот заодно и проверим, насколько мы готовы решать более тонкими методами…

– Конечно, гора трупов в таком месте выглядит очень убедительно, – недовольным тоном продолжил Вадим Вадимович, – скорая, милиция, машины покореженные. По всем каналам покажут. Связанные с «Аль-Каидой» террористы и среди них находящийся в международном розыске Ахмед Дугаев. Совместная операция ФСБ и антитеррористического центра… Следы ведут к лондонскому эмигрантскому подполью, которое для властей Великобритании, к сожалению, является не подпольем, а вполне респектабельными деятелями, дающими интервью в прессе и на телевидении… и так далее. Но решение принято, и наше с тобой дело, Виктор Петрович, его выполнять. Кстати, о телевидении. Надо распорядиться подготовить новое заявление для прессы. И неплохо бы снять захват одной из групп террористов. Только никаких постановок. Увижу постановку, уволю всех…

Не будет постановок. Странно, что в такой момент приходится думать о том, как все это будет выглядеть на экране. Но такой стала жизнь – ничего не случилось, если это не показали по телевизору. Причем случилось именно так, как показали. И если у некоторых, от природы недоверчивых, есть сомнения, то после нескольких показов таких недоверчивых станет меньше, а тех, что останутся, можно считать статистической погрешностью. Но сейчас все-таки главное – не это. Главное – это как сработают Георгий Алексеевич и его люди. Предстоит часа два томительного ожидания, пока все будет закончено. Некоторые наверняка живут в многоквартирных домах, придется эвакуировать жильцов. Хорошо, что пятница – многие, наверное, уехали за город. Но главное – это то решение, которое хоть и было принято без его участия, но выстрадано им, и, может быть, малый заряд его энергии воздействовал на того, кто принимал это решение. С профессиональной точки зрения инсценировка покушения с многочисленными жертвами, в которой самый отъявленный скептик не заподозрил бы инсценировки, была самой выигрышной комбинацией. И любой профессионал, отвечавший в этой комбинации за свой участок работы, без труда доказал бы, что это не просто самая выигрышная, но и единственно верная комбинация. И если надо убить, то надо убить, и никогда по-другому вопрос не стоял. И если при достижении цели погибнут невинные, то так тому и быть. На то она и война с террором, что на ней гибнут невинные. Но по-человечески такая инсценировка была жестокой и циничной провокацией. Ведь чем тогда отличается то, что они делают, от того, что делают террористы? Разницей в целях? Но уже были люди в истории, которые целями оправдывали средства, и эти люди плохо закончили. Для Виктора Петровича вопрос ставился по-другому: если есть возможность достичь цели меньшими средствами, то всякую такую возможность нужно использовать. Он и лекции когда читал слушателям академии в качестве приглашенного, так сказать, лектора-практика, всегда приводил примеры наиболее успешных операций, проведенных с минимальными внешними потрясениями, а в идеале – и вовсе без них. И в качестве контрпримера использовал голливудские боевики, где есть все крайности: либо герой – спаситель мира – один, не только без поддержки, но и без напарника лезет в логово до зубов вооруженного главного врага, что категорически запрещено любыми видами инструкций (ФБР, например, вообще не имеет права атаковать вооруженного противника при отсутствии предположительно трехкратного перевеса в живой силе и огневой мощи), либо, когда все уже закончено и главный герой с перебинтованной рукой сидит, поглаживая спасенную страну, любимую дочку, кошку, вдруг приезжают двадцать бессмысленных полицейских машин с мигалками.

– Ни один работник американских спецслужб никогда не сделает того, что регулярно делают герои самых знаменитых боевиков. За одну сотую того, что они делают, он будет переведен в архивный отдел, а за одну десятую – уволен со службы без сохранения пенсии. Тщательно спланированная операция позволяет обойтись без разрушения не только половины города, но даже и одного дома, что всегда должно быть нашей целью. Наша работа – это не экскурсия слона в посудную лавку, а скорее, если угодно, появление в том же самом месте человека-невидимки.

«Если угодно» производило на слушателей впечатление не меньшее, чем все остальное. В первые пять минут Виктор Петрович безошибочно выделял в зале троих – пятерых человек, к которым, собственно, и обращался, понимая, что к остальным обращаться бесполезно: они запомнят из его рассказа два-три ярких примера без всякой связи с содержанием самого рассказа. Три – пять человек – это число, инвариантное относительно уровня ВВП, политической системы, приближения или отдаления дефолта. Эти слушали внимательно и, может быть, понимали не все, но хотя бы старались понять. Для них он и озвучивал свои кажущиеся парадоксальными идеи.

– Приказ начальства – закон для подчиненного, кто бы спорил. Но даже если в приказе начальства будет сказано: захватить Усаму бен Ладена живым любыми средствами, это означает лишь, что вам предоставляются все возможности при планировании и проведении операции, но ваша задача – использовать эти возможности оптимальным образом. Есть грань, отделяющая хирурга, выпивающего после неудачно закончившейся операции, от патологоанатома, бравирующего тем, что он способен разливать по стаканам рядом с еще не остывшим трупом. Не переходите эту грань. Не пытайтесь специально доказывать, что вы хуже, чем есть на самом деле. Старайтесь доказывать обратное. Поверьте, это намного сложнее. Супермен – это не тот, кто спасает половину города, разрушив другую половину. Это тот, кто спасает весь город, уничтожив нескольких человек, которые хотели этот город разрушить. Если же он спасет половину города, разрушив другую половину, тогда он отличается от злодеев наполовину, то есть он наполовину злодей. Вопросы, пожалуйста…

– Курсант Самарин. Разрешите вопрос? Скажите, пожалуйста, – это из тех троих, коротко стриженные волосы, хорошее лицо, худой, немного стесняется, – а что же делать, если нет другого выхода? Если спасти, используя ваш пример, одну половину города можно только за счет уничтожения другой?

– Тогда это плохо спланированная операция.

– Согласен, это плохо спланированная операция, но она уже плохо спланирована, пусть кем-то другим, а решение принимать надо. Что делать тогда?

– Хороший вопрос, молодой человек, правильный вопрос, потому что такие ситуации возникают нередко. В этом случае, конечно же, надо спасать вторую половину, но помнить при этом, что плохо спланированная кем-то другим операция не избавляет лично вас от ответственности за результаты ее проведения. От ответственности перед командованием и от ответственности перед собой. Есть люди, которые считают, что если банк обанкротился, то самое время выводить из него последние активы на подставные счета. Банкротство спишет все. Это глубоко ошибочная, хотя и очень распространенная точка зрения. Чужие ошибки не дают вам права совершать новые ошибки, раз их можно будет списать на счет предшественника. Напротив, они сводят к минимуму ваши возможности совершать дополнительные ошибки. И поверьте, курсант Самарин, в каком бы временном цейтноте вы ни находились, при правильной оценке событий всегда отыщется возможность спасти хоть четверть от уже обреченной половины города…

– Георгий Алексеевич, слушай меня внимательно. Решено идти по первому варианту. Люди на местах? Тогда с богом, – он положил телефон на письменный стол и попытался представить себе, что будет происходить в ближайшие два часа в разных точках огромного города.

Вызывавшие недавно восторг технические возможности киногероев стали реальностью, и он мог видеть на экране монитора дислокацию всех четырех мобильных групп. Спутниковая связь превращала людей в маленькие черные точки, замершие на экране в ожидании приказа. Потом они начнут медленно перемещаться. Дугаева нужно брать на выходе – там все подготовлено, и максимум, что он успеет, – подать сигнал остальным. Другое дело – его верный пес Иван. На нем столько крови, что он без боя не выйдет. Судя по донесениям, их там двое – в каком-то заброшенном доме: он и этот несчастный парень. Лучше взять живым, но можно и просто огнем подавить, а там – что получится. Иван точно не свидетель на суде, а парень может быть свидетелем, но больно у него история неправильная. Лучше эту историю никому не знать.

Труднее всего с боевиками, которых специально расселили в многоквартирных домах в спальных районах. Вот тот самый случай, когда на практике придется проверять теоретические рассуждения о правильно и неправильно подготовленных операциях и о количестве жертв, предельно допустимом при достижении праведной цели.

– Георгий Алексеевич, – он снова взял телефонную трубку.

– Слушаю, Виктор Петрович.

– Доложите обстановку.

– Все объекты на местах. В одной квартире свет и шум, соседи даже милицию вызывали. Сейчас пойдем посмотрим, что там. В другой квартире темно и тихо, может, спят, может, еще чего. По объекту номер два полная тишина, только в одной комнате горит свет и в одной, кажется, телевизор работает. По объекту номер один в окнах затемнение, похоже, готовятся к отъезду.

– Ваши действия?

– Виктор Петрович, всех брать надо на выходе. Дугаева в аэропорту. Он будет первым.

– Он может дать условный сигнал, предупредить.

– Так точно, может. По нашим расчетам, он выйдет первым, после этого квартиры все блокируем и, если он даст сигнал, переходим ко второму варианту, зато спокойно сможем эвакуировать всех.

– Есть приказ завершить операцию в течение двух часов, – в его голове рапидом прокрутилась сцена бойни на девятом этаже панельной многоэтажки.

– Это ваш приказ, Виктор Петрович?

– Это приказ.

– Разрешите выполнять? Вы поинтересуйтесь, Виктор Петрович, а вдруг в два часа не уложимся? Или за час пятьдесят – и людей не жалеть?

– Перестань, Георгий Алексеевич, я же с тобой нормально говорю. Я правильно понимаю твое мнение: при штурме не избежать серьезных потерь среди мирного населения?

– Так точно. И потом, Виктор Петрович, если уже один раз нормальное решение приняли – бойню на шоссе не устраивать, может, и второй раз прислушаются?

– Все. Я понял. Действуй по обстановке. Если все спокойно, докладываешь каждые полчаса.

– А вы – каждые десять минут?

– Я сказал «все». Конец связи.

Виктор Петрович встал, прошелся по полутемному кабинету, вернулся к столу и нажал кнопку вызова помощника: «Крепкий чай с лимоном, пожалуйста».

Чем выше ты находишься в пирамиде принятия решений, тем меньше ты можешь повлиять на их выполнение. И вся твоя работа заключается в том, чтобы не бояться убеждать вышестоящих, если чувствуешь, что прав. И правильно подбирать подчиненных, чтобы они не только точно выполняли твои приказы, но и не боялись убеждать тебя в их собственной правоте. Как сказал этот бывший американский генерал, заработавший кучу денег своими лекциями: «Лидерство – это искусство добиваться того, что наука управления считает недостижимым». И еще: «Лидер всегда одинок». Этот человек понимал, о чем говорит. На той высоте, где тяжело дышать от разряженного воздуха, но откуда только и можно разглядеть все вокруг, оказывается, не с кем поделиться увиденным. Жизнь внизу теперь покажется скучной, а наверх с тобой никто не смог подняться. Это и есть одиночество.

Глава 4

Алексей. Подмосковье

Последняя ночь

«Прости меня, моя любимая, моя дорогая мамочка. Прости меня и не старайся понять, потому что это невозможно, потому что я сам себе ничего не могу объяснить. Иногда мне кажется, что все это происходит не со мной. Но получается, что по-другому быть не могло. Нету больше папы, теперь нет и меня, но у тебя осталась Настя, помоги ей. Если не смогли мы выжить все вместе, то помоги выжить ей. Она умная и красивая. Когда все закончится и вас оставят в покое, уезжайте как можно дальше и начинайте там новую жизнь. И скажи ей, чтобы не винила себя, и ты себя не вини. Конечно, я думал о вас, когда шел на все это, но не из-за вас я сделал то, что сделал. Передо мной сейчас лежит та последняя фотография, когда я приехал к вам перед Новым годом. Сейчас я знаю, что папа тогда уже все знал, но все равно на фотографии мы все такие счастливые. Это был наш последний счастливый день вместе. Я уверен, что у тебя есть эта фотография. Я хочу остаться в твоей памяти таким, как на этой фотографии. Я не знаю, какому богу молиться, чтобы это была последняя беда, которая придет к вам. Прощай, моя любимая, моя родная мамочка. Прощай и прости…»

Алексей посмотрел на часы. Шел одиннадцатый час. Он и не заметил, как стемнело. В голове дурным боевиком мелькали сцены того, что должно будет произойти уже завтра. Мобильный телефон завибрирует сообщением. Сердце непривычно тяжело ухнет в груди, подтолкнув к голове избыток крови, и забьется быстрее обычного, так, что будет чувствоваться каждый удар. Он нажмет на клавишу и прочтет сообщение: «Время». Время умирать. Вот как это – умереть через полчаса в такой теплый солнечный день, в двадцать пять лет, посреди этой беззаботной толпы, когда твоя девушка не может дозвониться тебе из Лондона и, наверное, думает, что ты загулял и поэтому не отвечаешь на ее звонки. И мать с сестрой прочтут в газетах и увидят по телевизору и, может быть, еще не будут знать, что это он, но обязательно узнают потом, уже получив его письмо, что он – это не он, а совсем другой человек, только с тем же именем, а он – их сын и брат – погиб в автомобильной катастрофе, и это они будут говорить на допросах. Им придется трудно, но потом их оставят в покое, и Кате придется трудно, она ничего не сможет понять, даже письмо ей не разрешили написать, даже коротенькое сообщение, чтобы не подвергать риску. Так заканчивается жизнь. Внутри все хочет жить, и даже сердце бьется быстрее. Может быть, так и надо уходить из жизни, когда сердце бьется сильнее, чем обычно? И уж точно надо выходить из ресторана. Вот эта пара, которую он пропустит в дверях, красивая девчонка, меньше чем через полчаса может оказаться в кровавом месиве из человеческих тел и искореженных автомобилей. Не спеши, девочка, попроси его купить тебе цветы и выбирай подольше, щупай бутоны, не обращай внимания на его раздражение, потом он всю жизнь будет вспоминать, как спас тебе жизнь.

На площадке перед рестораном наряженная клоуном девушка играет с малышами. Они гоняются друг за другом по площадке и деруться воздушными шариками, вытянутыми в подобие мечей. Алексей выйдет за ограждение, повернет направо и остановится возле своей машины. Девушка на BMW притормозит, ожидая, что он уступит ей парковочное место. Почему так остро врезаются в память эти детали, ничего не значившие до сегодняшнего дня?! Потому что он увидит их в последний раз. Останется ли он сам в эти последние полчаса его жизни в памяти того, кто наблюдает за ним? Отъедет и освободит место девушке – она приветливо махнет рукой. На узкой дороге, где только-только разъехаться двум машинам, сразу образуется пробка. Но никто не будет сигналить, никто никого не будет торопить. Это другой мир и другие отношения. Ну как можно сердиться на эту девушку из BMW – вот она выйдет из машины, поправит солнечные очки, наклониться за сумкой, копна волос накроет плечо, гладкие, стройные загорелые ноги на мгновение покажутся и тут же скроются под цветастой шелковой юбкой.

Направо, еще раз направо, вот она – очередь на выезд на шоссе, которое только что перекрыли. До выезда будет машины на три больше, чем в идеальном сценарии, который десятки раз проигрывали на компьютере, но это все будет в пределах допустимых долей секунд. Алексей выйдет из машины, неторопливо откроет багажник и достанет большой кейс цилиндрической формы. На помощь гаишнику, перекрывавшему движение, лениво подкатит первая Audi охраны и загородит часть выезда на шоссе. Это будет обычный рублевский ритуал – никто не напрягается, местные жители давно изучили правила игры. Алексей положит кейс на сиденье пассажира, откроет и достанет оружие. «Теперь, наверное, не разрешат никому ездить с затемненными стеклами». Откроет деревянный ящик, достанет округлую, как литровая бутылка вина, ракету. Щелкнут зажимы пускового устройства. Еще две Audi так же лениво, как и первая, подопрут уже остановленные автомобильные очереди в обоих направлениях. Останется минут пять. Удары сердца будут отдаваться в голове. Ему бы дали больничный с таким давлением. Правая рука приростет к оружию. Он увидит, как метрах в двадцати из очереди станет медленно выползать черный Hummer. Как только он включит поворотник, делая вид, что разворачивается, а потом резко рванется вперед, надо будет начинать… Раз за разом он прокручивал эти сцены, пока пульс постепенно не стал приходить в норму.

Это была его последняя ночь, и эту последнюю ночь суждено было провести в глухом недостроенном доме на окраине какого-то дачного поселка. В доме с ним был только Иван. В комнате – письменный стол, диван, неподключенный к антенне телевизор, DVD-проигрыватель, на полу аккуратной стопкой сложены японские и южнокорейские боевики. Ахмед всегда все продумывал до мелочей. Час назад Иван спросил, хочет ли он чего-нибудь, ну там телок, или водки, или дури, чтобы поспать нормально. Он выглядел почти заботливым и разговаривал с ним как с равным, без своего обычного сержантского наезда. «Тебе надо расслабиться и выспаться, завтра рука должна быть твердой, давай телок вызову, отпетрушим по паре и расслабишься…» – ему явно не хотелось оставлять Алексея в эту последнюю ночь наедине с самим собой.

– А что, – спросил Алексей, – тебе тоже расслабиться надо? Я думал, ты профессионал, тебе все по херу…

– Ну профессионал, – без обиды ответил Иван, по привычке усаживаясь на корточки у недокрашенной стены, – так человек же, очко-то не каменное. Давай выпишем… Хочешь мулаток или азиаток, или и тех и тех, оттянемся, потом поспим…

– Иван, а ты много людей убил? – только сейчас Алексей понял, что вся эта забота была не о нем, а о себе, это Ивану хотелось водки и телок, чтобы не в одиночку продираться сквозь эту короткую майскую ночь, потому что и для него она могла оказаться последней – если не на белом свете, так на свободе.

– Ну тебя на хер, – беззлобно ответил Иван. – Если что надо, скажешь, – и вышел из комнаты, неплотно прикрыв дверь.

– Я на участок выйду, – крикнул ему вдогонку Алексей и, не услышав ответа, взял с дивана кожаную куртку и пошел мимо закрытых дверей, мимо кухни, лестницы, к выходу из дома.

– Фонарь возьми, – крикнул откуда-то сверху Иван, – около двери лежит. А то ноги в темноте переломаешь.

Это было справедливое замечание. Несколько часов назад, когда приехали, Алексей увидел, что участок соток в тридцать представляет собой поле битвы за журнальную красоту, и битва эта, судя по многочисленным признакам, шла с переменным успехом. Но при этом около недостроенной беседки все же был травяной покров и несколько нетронутых рукой ландшафтных дизайнеров старых деревьев. Алексей зашел в беседку, подсвечивая себе фонарем, и уселся на деревянную лавку. «Надо было чаю с собой взять», – подумал он – вдруг захотелось крепкого горячего чаю с сахаром. Но не хотелось возвращаться в дом и сталкиваться с Иваном.

В последний раз они с Катей тоже вот так сидели в беседке другого дома, ставшего на время его жилищем, недели три назад. Было намного прохладнее, она куталась в плед и плакала. А перед этим она сидела в комнате на диване, пристроив ноги на журнальном столике, а он, вместо того чтобы привычно любоваться каждым ее движением – тем, как внимательно разглядывает лак на ногтях, гладит коленку, ласкает щекой собственное плечо, – думал, как скажет эти ужасные слова, уже несколько дней перегнивающие внутри, и все не находил сил. В комнате повисла тяжелая тишина, он физически ощущал эту холодную тяжесть и, как в детстве, в который уже раз пытался досчитать до десяти, чтобы произнести первое слово.

– У тебя неприятности? – помогла ему Катя. – Если у тебя неприятности, скажи. Ты, конечно, самый-самый супермен, но у всех бывают неприятности, скажи…

– Да, – выдавил Алексей первое слово. Она сползла вниз по дивану, чтобы через стол ногой можно было коснуться его коленей.

– Эй, давай говори, что там у тебя – нефть в цене упала, ипотечный кризис, что еще, говори. Ты разорен, ты теперь бедный, мы будем жить в шалаше и кушать по утрам овсянку? Говори, не молчи.

– Боюсь, что хуже, Катюша.

– Это со здоровьем? – Теперь она, кажется, стала серьезной.

– Нет. На меня наехали. Причем очень жестко.

– Это опасно? – Он молча кивнул головой. – Кто?

– Тебе лучше не знать. И, самое главное, тебе лучше уехать.

– Леша, ты с ума сошел? При чем здесь я? Куда уехать? А как же ты? Я никуда не уеду без тебя. Давай уедем вместе.

– Катя, послушай меня внимательно.

Она убрала ноги со стола и прикрыла колени полами длинного халата. Она готова была возражать любому его слову, просто ждала, когда он закончит говорить.

– Послушай меня. Нет ничего на свете, чего бы я хотел больше, чем уехать с тобой. Куда угодно и на сколько угодно, но сейчас это невозможно. Меня никуда не выпустят. Я пропустил момент, когда можно было почти все отдать и выйти. Сейчас уже есть уголовное дело – меня не выпустят.

– Почему… – начала она и не закончила, увидев его таким, каким не видела никогда.

– Прости, я думал, что справлюсь, и не хотел тебя тревожить. Приходится говорить сейчас. Мой телефон давно прослушивается, значит, у них есть и твой номер и все данные на тебя. И они понимают, что ты – мое слабое место. Одна мысль о том, что с тобой может что-нибудь случиться… и я готов подписать любые бумаги. – Говорить это было легко, он не врал, Катя знала это, и оттого ей становилось по-настоящему страшно. – Пока ты здесь, у меня связаны руки. Я ничего не могу предпринять, потому что боюсь за тебя. Мне нужно разобраться со всем этим. Мне нужен примерно месяц. Поэтому я и хочу, чтобы ты уехала. Завтра.

– Месяц? Завтра? Куда? Леша, что ты говоришь?! – Она встала с дивана, села на ковер, обхватив руками его колени. – Почему вдруг? Ведь ты же не занимаешься ничем таким?

Что мог он сказать ей, кроме того, что уже сказал? Эта так похожая на правду ложь привычными словами слетала с его языка, привычными, потому что не о том же ли самом говорили за каждым третьим столиком любого дорогого московского ресторана, и бедная влюбленная Катя, так легко поверившая в сочиненную ею же самой сказку, ни разу всерьез не поинтересовалась, чем он там на самом деле занимается… Привычными стали эти слова, но каждый раз для человека, слушавшего или произносившего их, с этих слов начиналось разрушение окружающего мира, и редко какой домик мог выстоять под внезапными порывами ветра. При этом постепенно осознаваемая Катей беда была бесконечно дальше от беды настоящей, чем от вчерашней счастливой и беззаботной жизни. Только сейчас глубина пропасти, к краю которой он подвел ее и чуть не спихнул вниз, стала открываться ему. Так было жалко ее и так было стыдно самому. Ведь знал же, что все будет так, ведь по-другому и быть не могло! Нет, не знал, слабо оправдывался, гладя ее по вздрагивающей от всхлипываний голове, как можно заранее знать, что так полюбишь, и в какой же момент бросить все: пока просто хорошо и весело, или когда понял уже, что полюбил, но не знал, любит ли она, или когда знал уже да скрывал ответ? Другому целая жизнь дана на встречи, ошибки и исправления, а все люди ошибаются, снова и снова, и женятся, и разводятся, и чуть не до самой старости, а ему на все его большие ошибки меньше года и отвели, куда же успеть. Виноват, ох как виноват, и перед кем теперь оправдываться, что не со зла…

– Давай выпьем, – сказала Катя, – и поговорим нормально. Ты что будешь?

– Не знаю, – сказал Алексей, – что там есть покрепче?

– Водки?

– Да ну, нет. Водку закусывать надо.

– Хочешь текилу?

– Давай, здорово. Лимон порежешь?

– Порежу, – она шмыгнула носом и вытерла лицо рукавом халата. – Лед нужен?

– Нет, спасибо.

– А ты знаешь, кстати, что всю эту хрень с лаймом и солью придумали специально, чтобы лохов привлечь, когда текилу эту раскручивали? В Мексике ее просто так пьют и ни про какие «кусни-лизни» ничего не слышали!

– Ты была в Мексике? – Господи, только бы она успокоилась и не начала дальше допытываться.

– Да нет, просто знаю. За что пьем?

Он молча пожал плечами.

– Ладно, тогда я скажу. Ты очень сильный, Леша, пусть эта сила никогда не оставляет тебя.

– Спасибо. – Трудно было пожелать чего-то более нужного. Пусть оставшиеся силы не оставят. – За нашу любовь, и пусть сдохнут все, кто ей хочет помешать!

– Нет, давай за любовь отдельно и отдельно за то, чтоб сдохли.

– Ты не добрая.

– Я сейчас очень недобрая.

– Тогда за тебя, моя красавица. За добрую и за недобрую.

– За город Лондон, в котором я буду ждать тебя и в котором мы встретимся! И еще… за то, чтобы сюда больше никогда не возвращаться! Давай за это!

– Ты нормально, Катюша? – спросил он после пятой или шестой стопки, и это был совершенно лишний вопрос, потому что алкоголь дает полную анестезию только в результате последующего сна, а во всех других случаях анестезия получается местного характера, проходит быстро, и боль возвращается. Болит, может быть, и не сильнее, чем до первой рюмки, но пока пьешь, о боли забываешь, а потому по возвращении она кажется более сильной. – Пойдем на улицу, – сказал Алексей, помогая ей подняться со стула. – Тебе свежий воздух не помешает.

И вот они сидели в беседке, и Катя уже ничего не говорила, а только плакала. «Мне… надо… выплакаться, – с трудом разбирал он слова, – ты не думай… я потом смогу… разговаривать… мне только надо… все выплакать».

Обычно физические страдания одерживают победу над душевными, и то ли Катя окончательно замерзла, то ли холод заморозил слезы внутри и превратил их в льдинки, которые не скоро теперь и растопятся, но плакать она перестала. Они вернулись в дом и пили на кухне горячий чай с медом, и не было уже разговора: «Нет, почему, никогда», а был тоже очень грустный, но куда более простой разговор о том, «как».

– Ты улетаешь завтра днем, гостиницу я забронировал, ту самую, которую ты хвалила. На работе придумаешь что-нибудь. Я тебе дам кое-какие документы. Ты их отправишь по адресу, когда я тебе скажу. Ни о чем меня не спрашивай, просто делай, как я говорю, и все будет хорошо.

– Будет хорошо? – грустный недоверчивый взгляд.

– Будет хорошо, – не глядя в глаза, чтобы не выдать себя. Как невыносимо трудно лгать единственному любимому человеку в их последний вечер вместе. Когда-нибудь, когда его уже не будет, она вспомнит этот вечер и все, что говорили, и он уже никогда не сможет ей ничего объяснить. – О деньгах не беспокойся, я перевел тебе на счет в «Сити-банке» и еще на новый счет, который ты открыла. Хватит больше чем на месяц, точно.

– Ты же сказал, месяц – максимум, – вскинулась на эти слова Катя.

– Да, месяц – максимум. Это я просто так сказал, извини. Купи там себе сим-карту и перешли мне номер вот сюда. – Он протянул ей бумажку с номером мобильного телефона. Она взяла ее, взглянула на цифры и внимательно посмотрела ему в глаза.

– Я все сделаю, как ты говоришь. Но ты обещаешь, что через месяц мы увидимся – здесь или там?

– Обещаю.

– У меня очень красный нос? И, наверное, все лицо опухло. Пойду умоюсь.

Все, на сегодня самое тяжелое позади. Каждый следующий день до конца, сколько еще ему суждено до этого конца прожить, будет тяжелее предыдущего, но сегодня впереди еще осталась последняя ночь с Катей. Завтра будет завтра. И завтра он найдет силы, как нашел их сегодня.

Он вспомнил свой разговор с Ахмедом, когда тот узнал о Кате. Каждой встречей Ахмед пытался укрепить его решимость, какую бы тему он ни затрагивал – религию, политику, историю, литературу, – цель всегда была одна: поднять сознание Алексея на ту высоту, с которой все происходящее и то, что должно случиться, будет выглядеть совсем по-другому, где искалеченные трупы – и не трупы уже, а телевизионный репортаж, а пистолет – экспонат в музее, и сам ты – не отверженный обществом преступник, а надпись на камне под не успевшими увянуть цветами и строка в учебнике истории. В тот день тема его лекции была «Россия как родина терроризма».

– Об этом сейчас никто не говорит, но первые террористы появились в России, – терпеливо отвечал Ахмед на вопросы, которые никто не задавал. – Достоевского читал «Бесы»? Вот он первый все написал про это. Но его не поняли.

– Почему? – спросил Алексей, чтобы поддержать разговор. Он знал, что Ахмед все равно не остановится, пока не выскажет все, что приготовил на сегодня. – И до Достоевского убивали. Я по истории не очень, но во Французскую революцию сколько голов поотрубали, да и раньше. Цезаря вон когда убили – две тысячи лет назад, при чем здесь Достоевский?

– Вот ты и повторяешь то, что все говорят, а тебе, с твоей головой, надо свое понимание иметь, а не чужое.

– Свое, а не твое, – не удержался Алексей. Так хотелось иногда увидеть, что там, за этой маской мрачного горца, бесстрашного революционера.

– Свое, – Ахмед сделал вид, что не обратил внимания. – Слушай меня. Люди убивали других людей с тех пор, как появились на этом свете. Люди убивали других людей по политическим мотивам с тех пор, как появилась политика. Это правда. Так убили Цезаря, так убили Павла I, так убили Марата, других тоже… ты знаешь, кто такой Марат?

– Только Сафина знаю Марата.

– Понял. Марат был одним из лидеров Французской революции. Его заколола женщина в ванной. Это было заказное политическое убийство.

– Тогда при чем здесь Россия и Достоевский?

– А при том, что в России в середине девятнадцатого века группа людей в первый раз открыто заявила, что если для достижения цели, то есть убийства одного человека, придется убить еще десять или сто, то они на это пойдут, то есть, другими словами, они сказали, что цель оправдывает средства. И не раз это доказывали. Знаешь, сколько покушений было совершено на Александра II? Семь. Из них как минимум четыре с неизбежными жертвами среди мирного населения. Взрывали поезд – царь жив, люди погибли. Взрывали Зимний дворец – царь жив, люди погибли. И когда взрывали, то знали, что люди погибнут, потому что нельзя так взорвать поезд, чтобы одного царя убить. В этом и есть разница между убийством и террором. И с тех пор Россия уже не останавливалась. Сначала бомбы кидали – на единицы счет шел, а в революцию уже на тысячи, а потом на сотни тысяч. Антоновский мятеж знаешь?

– Нет.

– Целые деревни бомбили и газами травили. Дальше я уже не говорю. И никого никогда не осудили за то, что сотни и тысячи мирных людей погибли. Только ордена давали. Не было у вас своего Нюрнбергского процесса.

– И что? Ахмед, ты это к чему?

– Это я к тому, – Ахмед устало откинулся в кресле, – что русские и американцы – последние люди на свете, которые что-то кому-то могут предъявлять по поводу террора.

– А Америка-то при чем? – он спросил и подумал, что зря спросил, и стало стыдно за этот глупый вопрос. Ахмед это понял и не стал отвечать, но продолжил свою лекцию, которая, как и любая другая его лекция, должна была иметь вполне прагматическое завершение.

«От него исходит такая сила, – думал Алексей, – даже сейчас, когда он кажется таким усталым и безразличным, и сколько раз уже он повторял все эти проповеди, и такая сила убеждения – откуда это?»

– Я всегда говорил тебе, – продолжал Ахмед, будто читая его мысли, – люди, которые отдавали свою жизнь, верили, что могут изменить мир. Те, которые за ними шли, тоже верили. Потом тех, кто верил, что можно изменить мир, почти не осталось, потому что мир и сам по себе стремительно изменился, да только не в ту сторону. И тогда им на помощь пришел Аллах: или ты веришь в свое дело, или ты веришь в Аллаха. А я верю и в свое дело, и в Аллаха, поэтому я вдвое сильнее. Таких, как я, победить трудно.

– Ну объясни мне еще раз, в чем твое дело? В чем твоя миссия? Давай, объясни.

– Я готов объяснить, но готов ли ты принять? Мир болен, тяжело болен, думаю – неизлечимо болен. Люди разделились на тех, кто хочет только потреблять – все больше, больше, всё, до чего дотягиваются руки, все, что видят глаза. Поколение за тобой – это уже почти поколение роботов, за ними будет поколение роботов – у них не будет своих мыслей, своих желаний. Другая часть – хочет просто выжить, но как только выживет – захочет потреблять. Пока понятно?

– Пока понятно. Непонятно, чего хочешь ты.

– Я доктор, который хочет вылечить этот организм, если это еще возможно. Отрубить все зараженные члены, умертвить все зараженные клетки, сберечь то, что есть здорового.

– С организмом понятно, хотя он скорее всего в результате такой операции умрет. С миром не очень понятно. И с шестью миллиардами.

– Без операции точно умрет, а разрешение на операцию спрашивать не у кого. Про шесть миллиардов – вот что скажу. Это шесть миллиардов полуроботов, а скоро будет десять миллиардов роботов. Ты посмотри, что показывают по телевизору, что в газетах пишут, журналах. Это можно только взорвать и построить заново, это ремонтом не исправить. Я тебе сейчас простую теорию изложу. Умных людей на свете больше не становится, образованных – да, умных – нет. Сколько их было три тысячи лет назад – столько и сейчас. Тогда они встречаться могли, разговаривать, в гости друг к другу ходить, потому что их было мало, но и людей вообще – мало. Потом людей стало много, потом – очень много, а умных осталось столько же. Вот тебе сколько лет, двадцать пять? А ты за свою жизнь по-настоящему умных людей сколько видел? Думаю, я – не первый, но точно не больше, чем второй. А ты ведь в больших городах живешь, образованный, все твои знакомые – тоже образованные. Что, не так?

– Так, так, Ахмед, так, – раздраженно ответил Алексей, – связи не вижу. В чем твоя миссия? – и напоролся на холодный стальной взгляд.

– Моя миссия – уничтожить тех, кто установил этот миропорядок, и объединить тех, кто способен мыслить и в мыслях своих не остановится у проведенной черты.

– И как ты собирать их будешь? Через Интернет?

– Интернет – говно, – раздраженно сказал Ахмед. – Самое сильное средство по превращению людей в роботов. Люди соберутся вместе, потому что поймут, что нет другого выхода, если они хотят для своих детей мира людей, а не роботов.

– А если они не хотят? – на этот раз вполне серьезно спросил Алексей. – Тогда что? Найдешь детей четырнадцатилетних, разошлешь их по подземным переходам, нажмешь кнопку – на тебе, первая стадия очищения мира от роботов. Так, что ли? Что ты будешь делать, если люди хотят жить так, как хотят?

– Люди – это кто?

– Просто люди.

– Твои люди – Америка и Западная Европа, и то без эмигрантов, и Россия, пока цена на нефть хорошая. Это ты двадцати процентов не наберешь.

– Но проблема, Ахмед, в том, что остальные восемьдесят хотят жить, как эти двадцать, а не так, как хочешь ты.

– Ты умный, – сказал Ахмед, – ты очень умный, наверное, таким воспитал тебя отец. Но ты плохо знаешь историю. Побеждают те, кто больше хочет победы и готов всем пожертвовать ради победы. Так большевики победили у вас в семнадцатом. Их была кучка, а они взяли власть. Нас больше, мы сильнее. Если с нами такие люди, как ты, значит, они обречены. Такие, как ты, – их будущее, но ты с нами.

– Ты знаешь, почему я с вами, и в другой ситуации…

– Знаю, Алексей, знаю. Все знаю. Но ты сейчас со мной, а не против меня, и если твоя история станет известна миру, таких, как ты, будет много. Их сердца сейчас сжигает бессильная злоба – они найдут ей выход.

Всегда было одно и то же: чем больше слушаешь его, тем меньше желания спорить, тем меньше сил опровергать. Это не было похоже на гипноз, он не подавлял твою энергию, он умелыми тонкими лазерными лучиками выжигал новый канал ее движения, чувствовал, когда надо остановиться, и назначал дату следующего сеанса. Наверное, у него были разные методы для массового и индивидуального лечения. И, наверное, на Алексея он тратил больше времени и сил, чем на кого-либо.

– Я ждал, что ты скажешь сам, но ты не говоришь. Что с твоей девушкой?

Это должно было случиться. Он знал, что этот разговор неизбежен, но все равно не был к нему готов, потому что не представлял себе, как будет обсуждать свои отношения с Катей с этим человеком.

– Ты сделал ошибку, – сказал Ахмед, не дождавшись ответа. – Ты сделал ошибку, о которой потом будешь жалеть, но я понимаю тебя. Ты не можешь жить одной ненавистью, тебе нужна любовь, чтобы ненависть не сожгла тебя раньше времени.

– Я не знаю, – ответил Алексей, который совсем не ожидал такого поворота разговора. – Мы просто встречаемся, она мне нравится…

– Ты можешь врать мне, хотя я очень не хотел бы этого, но не ври себе. Она тебе не просто нравится. Хорошо, это твое личное, у тебя не много осталось личного, хватит об этом. Ты говорил Ивану, что познакомился с ней случайно?

– Случайней не может быть. Чтобы все это так подстроить, за мной нужно было долго следить. А если за мной так долго следили и следят сейчас, тогда это все не имеет смысла.

– Во всем есть смысл, – тихо сказал Ахмед, постепенно переключаясь уже на другой разговор, с самим собой. Алексей почувствовал вдруг, как благодарен Ахмеду за его понимание, ум, деликатность, которых совсем нельзя было ожидать от этого мрачного безжалостного убийцы, на совести которого… «Но ведь я тоже скоро стану убийцей, – подумал Алексей, – и я могу любить и страдать, тогда почему я удивляюсь, что он может? Ведь он тоже человек из плоти и крови, и я никогда не узнаю, что выстрадал он, прежде чем стать вот этим Ахмедом?»

– Хорошо, – продолжил разговор Ахмед, – я не буду тебе мешать, хотя должен был бы. Но иногда неправильное оказывается более правильным, чем правильное. Просто будь осторожнее и помни: чем раньше ты с ней расстанешься, тем меньше боли она испытает. До свидания, брат.

Он пожал руку Ахмеда и почувствовал, что теперь их объединяет нечто большее. Он сказал: «Спасибо, Ахмед». И Ахмед сказал: «Иди».

Потом еще было много всего. Первый и единственный раз они поехали с Катей за границу, в Рим. Она все время спрашивала, почему они никуда не ездят вдвоем. Алексей не знал, что придумать, и рассказывал нелепые истории про просроченный паспорт, которым нет времени заняться, и подальше прятал этот паспорт, чтобы он не попался Кате на глаза. Он боялся отказа, но ему разрешили, Иван передал ему ответ со своей обычной ухмылкой, но какое это имело значение, если впереди было четыре дня счастья. Катя маленькой девочкой прыгала от радости. Он ревновал ее к тому, что все это так ей знакомо по другой жизни, по жизни до него, все эти покупки, аэропорты, гостиницы, рестораны, магазины. Он даже спросил: «Сколько раз ты здесь была?» Она ответила так, как только и можно было ответить: «Не знаю, не помню». Он помнил каждое мгновение всех этих четырех дней – вдруг выходом в другие измерения открывшуюся свободу и непрерывное наслаждение друг другом, каждым прикосновением, выбором еды, и конечно же, самой едой и вином, хотя он, к своему удивлению, не почувствовал разницы с московскими ресторанами, удивительную гостиницу на холме со сбегающими вниз ступенями, облепленными туристами. Катины попытки заставить его купить ей еще и еще одежды и чувство, которое далеко не всякий мужчина испытывает, когда твоя девушка выходит из примерочной и те немногие, кто есть в магазине, а среди них, конечно, половина русских, замирают на мгновение. «Ну как, здесь не слишком обтягивает?» – она поворачивает голову перед зеркалом, пытаясь разом охватить всю себя, но спрашивает-то его, и продавец с трудом, но уже подбирая русские слова, говорит, что все “belissimo” и тоже смотрит на него, Алексея, одобряя покупку: «Извините, что я говорю это, но очень редко можно увидеть такую красивую пару. В России много красивых девушек, но обычно, вы сами знаете… Нет, сеньорина, здесь завязывается вот так, спереди, так будет намного красивее. Куда прикажете доставить? Да, конечно, не волнуйтесь». «Леша, я подумала, мне все-таки нужна на лето белая сумка. Ну не смейся надо мной, а то я вообще больше ничего не куплю, буду в халате гостиничном ходить», – и потом в номере, прямо в гостиной, заставленной пакетами, первым же движением вместе с щелчком закрывающейся двери, губами, руками, всем телом почувствовать это наполняющееся силой тепло ее тела, и передать свое, и потом в изнеможении лежать в джакузи, покрывая друг друга толстым слоем быстро исчезающей пены. «А ты не хотел ехать, дурачок, будешь теперь со мной ездить, скажи, будешь?»

Нет, моя любимая, оказывается, не буду. Я не буду ездить с тобой, сидеть напротив тебя в ресторане и слушать твою веселую болтовню, засыпать вместе с тобой, обнимая тебя, уже спящую, и вдыхая теплый аромат твоего тела, смотреть, как ты причесываешься, одеваешься, раздеваешься, чистишь зубы, будто каждый по отдельности, долго разглядываешь в зеркале невесть откуда выскочивший прыщик, сосредоточенно стоишь на весах, писаешь, натягивая загорелыми ногами полоску кружевной материи. Я не буду целовать твои губы, плечи, шею, облизывать твои сосочки и нежную круглую грудку, зарываться лицом между твоих гладких сильных ног… Все. Не стоит доводить себя до состояния жалости. Это так легко и так бессмысленно. Все передумано десятки раз. Нельзя положить на две чаши весов то, что было в его жизни, и то, что было бы, если бы когда-то он сделал другой выбор. Никто не знает, что было бы. Да и то, что было, под большим вопросом. И уж точно такая девушка, как Катя, никогда не обратила бы внимания на скромного начинающего менеджера по продажам.

Жалеет ли он о своем выборе? Ведь всякий раз решение принимал он сам. Конечно, теперь видно, как его подводили к этим решениям, но решения все равно принимал он. Начало – первый разговор с Ахмедом, после него все равно убили бы, если бы отказался. Чуть больше полугода прошло с тех пор, и они вместили в себя больше, чем вся предыдущая жизнь, а может, и больше, чем у других целая жизнь. Значит, такое ему время отмерено, и добавки просить не у кого. И последние часы жизни пройдут в этом заброшенном доме под бдительным оком Ивана, который затих где-то там, на втором этаже, но уж точно не спит. Иван – как сторожевой пес, свою службу знает, надо будет – в клочья порвет.

И все-таки надо себя чем-то занять, прежде чем на пару часов одолеет короткий предрассветный сон. Алексей подошел к телевизору без антенны, сел на корточки и стал перебирать коробки с DVD. Подбирали не случайно. Одни боевики и фильмы ужасов и вдруг что-то странное, не похожее хотя бы по названию. Последний подарок от заботливого Ахмеда, который не упускает ни одной мелочи, – «Сочувствие господину Месть».

Глава 5

Ахмед. Подмосковье

За две недели до этой ночи

Дни сгорали, как сухой хворост в горах, и, как сухой хворост, не давали тепла. В отличие от многих своих товарищей по оружию, Ахмед не курил и не пил, тем более не нюхал и не кололся. И не потому, что все это было грехом, – такие грехи легко отпустили бы ему, как отпускали другим, – уж очень уважительными были причины. Велик был страх оказаться зависимым. Еще большим был страх потерять контроль над главным оружием – разумом и интуицией. Но у этой прагматичной нравственности была и обратная сторона – расслабляться становилось все тяжелее. И теперь, когда, не давая тепла, сгорали последние дни, не помогали уже обычные средства – медитация и животный, на грани садизма секс с двумя-тремя телками. Входил к ним в комнату или бассейн, снимал халат и видел выражение сначала изумления, а затем ужаса в тупых глазах. А потом крики и вопли, пока нанизывал их сочные молодые тела, как куски мяса на шампур. Еле уползали, суки. Платили им хорошо, можно было и потерпеть. Потом расслабляющий массаж и сон. Но массаж больше не расслаблял, а сон становился все короче и тревожнее. Сколько нужно было успеть и сколько за всеми проверить! Усилием своей воли и разума Ахмед разгонял операцию, над которой целому штабу впору было работать, и это в условиях конспирации, зная, что телефоны твои слушают или пытаются слушать, что двадцать четыре часа за тобой следят или пытаются следить.

Прожив после долгого отсутствия несколько месяцев в России, Ахмед вынужден был признать, что совершил ошибку, которую многие допускали до него. Как армейские генералы всегда готовятся к прошлой войне, и война новая застает их врасплох, как люди вообще в силу дискретности своего мышления не способны в текущем времени формировать происходящие вокруг изменения, так и Ахмед планировал свою операцию в России конца 90-х годов. Он подсознательно не допускал мысли, что ненавистная ему страна перешла в новый век – криво-косо, наследив на дороге и переломав все, что можно переломать, но переползла. Конечно, он знал о ценах на нефть и о власти силовиков, но это все были огромные фрагменты, которые складывались в совсем другую, привычную картину. То, что он увидел, было непривычным и не всегда понятным. Раньше всех можно было купить, кастинг можно было проводить среди претендентов на десять тысяч зеленых, а теперь майор презрительно морду воротил, старший лейтенант еще задумывался, не слишком ли за эту десятку париться придется и что будет, если начальство узнает. Раньше достаточно было одного звонка и произнесенной фамилии, а то и имени-отчества, чтобы по всей воде рябь пошла, а теперь даже в условиях пресловутой вертикали могли и ослушаться – нет письменного распоряжения, значит, не так уж и надо. И постепенно Ахмед вынужден был признать, что он не знает эту Россию так хорошо, как знал прежнюю, и не чувствует себя в ней так же уверенно, как в прежней. Все было новым, и стройке не видно было конца. Это не умаляло его решимости, но добавляло злости, которая, как Ахмед неоднократно убеждался на своем и чужом опыте, была очень плохим советчиком в делах.

Напрямую он не общался здесь ни с кем, кроме трех-четырех человек. Но обратной связи от этих доверенных людей, особенно от Ивана, было достаточно, чтобы понять: если быстро не перестроишься – об успехе и не мечтай. И тогда Ахмед сказал себе: ты думал, это будет трудная задача, а оказывается – невыполнимая. Ты всегда считал, что никто из смертных не может сравниться с тобой, значит, нельзя отступать. Отступишь – будешь такой, как и все. И тогда он стал решать нерешаемую задачу, понимая, что никто никогда не оценит того, что ему предстоит совершить.

С самого начала Ахмед понимал, что русские спецслужбы его используют. Более того, они знали, что он это понимает. Теракту, может быть, дадут произойти, если жертвы входят в их план, но они исключат даже малейшую вероятность того, что первое лицо может пострадать. Отсюда следовало два варианта: или всех возьмут еще до теракта, или все-таки дадут ему свершиться, но президента в машине не будет. Потом расскажут, как он геройски себя вел, как, перехватив автомат у раненого телохранителя, лично убил двух террористов. Потом появятся документы, связывающие теракт с Асланом, и вся партия будет сыграна. Размах, конечно, вызывает уважение, но не более.

Итак, они понимают, что он понимает, и если он все-таки соглашается на это безумие, значит, у него есть свой план. И конечно, они понимают, в чем этот план состоит: он обсуждает с ними и прорабатывает детали одной операции и параллельно готовит другую. Чего они не могут знать, так это того, в чем заключается другая операция, но даже если они не знают этого, то должны хоть как-то этим озаботиться, и эта озабоченность должна хоть в чем-то проявиться.

Между тем вокруг него было тихо. Малейший шорох, малейшее движение – хвостом ящерица по траве – он учуял бы. Вот почему от последних дней веяло холодом. Иван чист, люди Ивана – простые исполнители, каждый знает только свою роль, остается только Алексей, которого он сам же и нашел. Алексея ему подставить не могли, значит, если их источник – Алексей, то он сам вывел их на него. Если его не вели до города, то в городе его найти не могли – такой вариант он предусмотрел. Значит, в одну из последующих встреч вычислили Алексея, подставили ему эту девчонку. Если они так работают – тогда беда. Алексей чист, в этом Ахмед был уверен. Девчонку проверяли… Неужели они так научились работать? С этой мыслью он оказался один в темной спальне чужого холодного дома в чужой ненавистной стране. И понял, что так все и есть. Ахмед встал, взял с тумбочки бутылку с водой, сделал несколько глотков. Подошел к окну и отдернул штору. Предрассветная тишина. Сколько раз он лежал, укрытый такой же тишиной, в снежных горах, в густой траве среди развалин дома, поджидая свою добычу. Теперь добычей является он сам и кто-то другой лежит в чистой траве, а кто-то сидит в наушниках, ожидая щелчка телефонного разговора. И кто-то не спит в кабинете за толстыми кирпичными стенами, пытаясь предугадать его следующий шаг.

Никогда в зеркале так не отражается правда, как в четыре утра. Все, что было налеплено на лице для украшения, смыто, и слишком короток и тревожен был сон, чтобы хоть чуть-чуть восстановиться. Жуткая, клыкастая правда: все проиграно. Все усилия напрасны, все жертвы бессмысленны. Русские разыграют свой вариант и возьмут за жопу Аслана в Лондоне и всех остальных, а потом, как собаке кость, отдадут кого-нибудь англичанам. И остается только один вопрос: что делать ему? Бежать и все отменять? Или ничего не отменять, поехать и вместо того русского парня спустить курок, принять бессмысленный бой и погибнуть, как подобает воину? Гордыня привела его сюда, затащила в капкан, который вот-вот захлопнется. Гордыня – страшный грех, и если дать капкану захлопнуться – это значит и дальше идти на поводу у гордыни. Кому будет польза, если его убьют? Только русским. А если ранят – то двойная польза. Неужели и это они рассчитали? Что он все поймет и останется, чтобы не бросить своих. Хитрые шакалы. Нет, это не конец, мы еще повоюем. Пусть все будет так, как планировалось. Шум все равно будет на весь мир, ему не стыдно будет вернуться к своим. Аслана не жалко, остальных тем более. Ивана надо вывести из игры, остальные – отработанный материал. Русский парень знал, на что шел, он и не узнает ничего – кто там был в машине, кого не было. Его дело – нажать на курок. Все. Сон прошел вместе с короткой майской ночью. Ахмед вышел на веранду и улегся на диван, накрывшись тонким пледом. В уходящей ночи растворилась жуть происходящего, и первые лучи еще невидимого солнца, блуждая в густых ветвях старого сада, вели за собой новый день, в котором нужно было принимать новые решения. Ему нужно связаться с Иваном так, чтобы никого не всполошить. И готовить выезд через Украину, проще всего через Одессу. Там самолетом до Львова. Дальше все просто. Это тот вариант, который они рассматривали как запасной. Но теперь он становится основным и именно поэтому наиболее рискованным.

Нужен был еще один вариант. Если рассматривать худший сценарий, то за ним следят даже сейчас. Через него вышли на Алексея или через Алексея на него – уже не имело значения. Он принял решение жить и бороться дальше. Еще много жертв будет в этой борьбе, и не пришло время отдавать свою жизнь.

Может быть, это последний день в этом чужом доме, в чужом саду, в котором уже без него созреют яблоки. Из многих капканов он уходил, оставляя на острых зубьях только клочки одежды. Просто надо собрать все силы. Пульс ровный, не стучит кровь в висках. Те, кто говорят, что неудачи закаляют, самые большие неудачники. От неудач дрожат руки, делаются дряблыми мышцы, теряется концентрация. Ты опаздываешь на ту долю секунды, которая отделяет победителя от побежденного. И если он знает их план сегодня, значит, он еще ничего не проиграл, значит, у него есть время исчезнуть из этого сада, этого дома, этого города, этой проклятой страны, исчезнуть из их плана, не дать им использовать его в своей игре. А без Ахмеда Дугаева – это уже другая игра. Пусть они выиграют ту игру, в которой не будет его и не будет Аслана, а будет этот несчастный русский мальчик. И им нечего будет предъявить миру, кроме стрельбы, трупов и сожженных машин на правительственной трассе. Вот доля секунды, которая отделяет поражение от победы, опередив на нее, можно поражение превратить в победу. Он и так уже засиделся здесь, думая, что его присутствие является гарантией успеха. Теперь, когда поменялось само определение успеха, гарантией может быть только его отсутствие. Но операция должна быть доведена до конца, пусть и с другим результатом. Значит, Иван должен оставаться здесь. Иван не будет задавать вопросов, он просто выполнит приказ. И именно ему нужно обеспечить отход по запасному варианту, который стал теперь основным. Если Ивана возьмут и он расколется, то у них будет возможность предъявить показания, которые связывают его с Ахмедом. Иван очень крепкий, но на нем столько висит и давить на него будут так, что надо закладываться на худшее. Поэтому надо сделать все, чтобы Иван ушел. С его бритой наголо славянской рожей это будет сделать легче. Это значит, что какую-то правду ему сказать придется. Сегодня. Дальше тянуть нечего. Сегодня они встретятся, Иван узнает то, что должен знать, и они продумают вариант отхода. Или наоборот. Если все получится, и у них останется только Иван с горой трупов, и все будут знать, что он человек Ахмеда, но самого Ахмеда не будет, это и будет самое большое их поражение.

Как в суете земной бывает трудно постичь замыслы Аллаха. И какое блаженство наступает, когда они открываются перед тобой.

Он вам Свои знамения являет

И шлет вам с неба все для ваших нужд,

Но это увещание лишь те приемлют,

Кто обращается к нему.

Так воззовите же Аллаха

И в этой вере искренность блюдите,

И пусть неверные досадуют на это.[1]

Ахмед встал с дивана и прошелся по террасе. Еще раз Всевышний простил его гордыню. Это еще один знак того, что он все делает правильно. «И пусть неверные досадуют на это». Пусть неверные досадуют на это. Через спальню он прошел в ванную и включил душ. День начинался. День, который превратит поражение в победу. Победу во имя Аллаха.

Глава 6

Дмитрий Сергеевич. Москва

За месяц до ночи, когда все случилось

«А кто сейчас не работает на спецслужбы?» – задавал Дмитрий Сергеевич вопрос в споре с воображаемым оппонентом. И давал ответ: «Только тот, кто этим спецслужбам не нужен». Это, знаете, как разговор такой обывательский: я никогда не брал взяток. А вы спросите этого бессребреника, кто ему когда взятки давал. И выяснится в десяти случаях из десяти, что никто. Взятки – ведь они всякие бывают. Вот лекарство нужное тебе человек достает, так что, ты ему не поможешь чуть-чуть в обход? Оставишь близкого своего страдать, но не поможешь, не ускоришь, не поставишь нужную подпись? Вот прямо слышу возмущенные крики: «Так это и не взятка вовсе!» Хорошо, пусть будет не взятка. Отнесешь опять же деньги на лечение и все такое. Пусть это все будут не взятки. А обучение детей – кому в гимназию, кому в Кембридж за небольшую услугу? Тоже не взятки? Не буду спорить. Рассмотрим более сложный случай. Два документа, абсолютно одинаковые условия, одна и та же цена, но выбрать нужно один – и что, по какому признаку выбирать будете? Конечно же, по самому-самому честному признаку. Выбрали. И приходит к вам человек, ну и сами понимаете. Не возьмете? Понимаю принципиальную вашу позицию, но вот начальник у вас не такой принципиальный, и совсем другие у него ожидания, которые вы в конкретно выбранной ситуации не оправдаете. Один раз не оправдаете, другой раз. Конечно, всегда есть выбор. Можно уйти, а можно с начальником борьбу устроить, типа – очищение наших рядов от всякой скверны. И какой же выбор вы сделаете? Правильно. У вас уже готово альтернативное решение: взять. Взять и расслабиться. Купить жене сапоги, сумку, шубу, машину – в зависимости от занимаемой должности и от степени компромисса. И не о том разговор, правильный это поступок или неправильный, потому что он, конечно же, неправильный. А о том, совершите вы его или не совершите. Не торопитесь с ответом.

А со спецслужбами все куда проще на первый взгляд получается. Потому что поставлены они защищать государство от внутреннего и внешнего врага, а раз мы в этом государстве живем, то и поддержку им должны оказывать всемерную. Но это только на первый взгляд проще. Потому что вдруг там оборотень какой завелся, двойной агент, личной корысти ради подрывающий основы, – тогда что? Будешь думать, что всемерную поддержку оказываешь, и орден тебе дадут, а вместо этого ты и есть главный подрывальщик основ в составе преступной группы, и вместо ордена тебе – пятнадцать лет. Так что на второй взгляд получается все очень непросто. И вот поступило тебе предложение, от которого, положим, и трудно, но все-таки можно отказаться, и времени на размышление дано немного, и посоветоваться не с кем… Конечно, моралист скажет, что надо со своей совестью советоваться, что для этого в конечном счете она нам и дана в ощущениях. Но на это есть следующее возражение. Во-первых, факт наличия этой субстанции не доказан, четкого определения ее функций никем не дано, а во-вторых, что не менее важно, уже немало совершено было поступков, не принимающих во внимание ее наличие, так чего же теперь вдруг спохватились? Да и у самих этих моралистов, если копнуть поглубже… Так что оставим их лучше в покое.

У некоторых место совести на вполне законных основаниях занимает интуиция, которую иногда упрощенно называют жопой – в том смысле, что если что не так, то жопой сразу это чувствуешь, потому что очко сразу начинает судорожно сжиматься, передавая соответствующие сигналы в головной мозг. Насколько мозг способен оформить эти сигналы в соответствующие законченные рекомендации, зависит от конкретного индивида. Кто-то сразу по поступлении сигнала начинает пить водку и таким образом теряет возможность проанализировать ситуацию на основе поступающих из жопы сигналов. Таких, кстати, большинство. И Дмитрий Сергеевич точно к этому большинству не относился. То есть не то чтобы он не любил пить водку – совсем наоборот и на фоне повального увлечения хорошими красными винами водку отнюдь не забывал – и огурчиком мог закусить, и холодцом, и хорошим украинским салом, и горячим острым супчиком, и даже одним из первых ввел моду на водку под устрицы с тоненьким ржаным хлебцем. Но какое бы количество и в какой бы компании выпито ни было, строго определенная группа спецсигналов, ассоциируемых с потенциальной опасностью, доставлялась в соответствующие центры без промедления. Не тот был человек Дмитрий Сергеевич, чтобы из-за лишних ста граммов неправильный анекдот рассказать неправильному человеку или вообще с неправильным человеком провести времени больше, чем требуется для осознания, что этот человек – неправильный.

Однако все вышесказанное относится к моменту «до». До того, как поступило предложение о сотрудничестве – сначала в одном, отдельно взятом проекте, а потом уже закрутилось так, что и не разберешь, с кем больше времени приходится проводить – с правильными или с неправильными. Для него вообще все эти вопросы не возникали ранее – морально, аморально… Тоже, блядь, девятнадцатый век устроили. Вы еще про слезу ребенка расскажите. Вот эти самые пидорасы, которые про слезу ребенка любили втереть, из-за них потом столько… Ладно, не об этом речь. Вопрос стоял по-другому. Это моя Родина, и мое государство, и мой народ. Какие тут вообще сомнения могут быть? Тем более что государство, в свою очередь, тоже обещает не остаться равнодушным.

– Конечно.

– Очень радостно это слышать. Теперь, когда в течение почти пятнадцати лет некоторые так называемые демократы пытались на самом деле развалить основы российской государственности, превратить государственную безопасность в синоним империи зла, радостно видеть, что есть молодые люди, которые не поддаются этой дешевой пропаганде.

– Спасибо. Как я уже сказал, если требуется моя помощь…

– Требуется, Дмитрий Сергеевич. Сейчас время такое, что каждого честного человека помощь требуется. Вы вот, например, много работаете с одним из неправительственных американских фондов, развивших в последние годы в России бурную деятельность. И вот что конкретно нас интересует в этой связи…

Это было всего пять лет назад, а кажется, будто пятнадцать. После долгих лет застоя, когда каждый год был похож на другой, как два засохших ломтя дефицитной вареной колбасы, нынешние годы нужно было считать один за три. И если за пять лет нельзя проделать путь от лейтенанта до генерала, то за пятнадцать, да еще при участии в боевых действиях, – вполне. И если на начало периода радость была от накопления первого миллиона, то через пятнадцать и сто уже не казались через край. Всего-то и надо было изменить традиционную систему измерений. Никто вот не занимался этим всерьез, а может, в этой привычной взаимосвязи между энергией, массой и временем какая-то другая формула появилась? Может, там теперь не mc2, а mc3 уже? По сложности и многомерности проектов точно получалось, что скорость уже в кубе.

С молодых лет Дмитрий Сергеевич тянулся к людям сильным и умным, у которых можно было чему-то научиться. И поэтому знакомству с Виктором Петровичем обрадовался. И еще – раз берут его в такую игру, то значит, проверили со всех сторон и посчитали за своего. А это был уже качественно новый уровень сложности и качественно новый уровень возможностей. Правда, пока еще «почти своего». К тридцати годам исключительно своими усилиями дальше и продвинуться было невозможно. Вон Виктор Петрович насколько старше и, можно сказать, плоть от плоти, а тоже ведь «почти». Такое сразу видно. Но это уже высшая лига. Дальше идут небожители. Да и время еще есть.

Их отношения поначалу нельзя было охарактеризовать как построенные на основе взаимности. Дмитрий Сергеевич был Виктору Петровичу рекомендован как очень перспективный в своей области специалист, грамотный, исполнительный, лояльный, инициативный. Все эти характеристики со временем подтвердились. Но главным его достоинством было другое. Это была постоянно удивлявшая Виктора Петровича способность чувствовать запах человеческого говна на расстоянии таком, что и никакой прибор не зафиксирует, и на основе этого легким дуновением ветерка доставленного запаха – вот он был и уже нет – сочинить законченную программу действий по преобразованию обладателя мимолетного запаха в объект, с которым даже в нынешнее, лишенное особых церемоний время рядом никто сесть не захочет. Даже срать никто не захочет рядом сесть. Услуга была востребованной, и действительно лучше Дмитрия Сергеевича ее никто предоставить не мог, что наряду с другими качествами вполне оправдывало высокие рекомендации.

К сегодняшнему дню они встречались уже много раз и четвертый раз – конкретно по этому проекту. Немножко притерлись друг к другу, и если бы не присутствие глыбообразного Георгия Алексеевича, который, судя по всему, был правой рукой Виктора Петровича и отвечал за силовую часть операции, можно было бы чувствовать себя относительно уверенно. Тем более что отчитаться было чем.

– Итак, Виктор Петрович, докладываю. Контакт в Times готов напечатать материал при гарантии его полной достоверности. Человек хочет прикрыться со всех сторон, и его можно понять.

– Его мотивы?

– Не финансовые. Сенсационный материал плюс, насколько я понимаю, личная неприязнь к госпоже Бернc, но думаю, что это вторично.

– То есть финансового интереса нет?

– Я бы сказал, что пока не просматривается.

– Тогда еще два вопроса. Первый: насколько велик будет эффект?

– Я думаю, как минимум парламентское расследование, отставка министра внутренних дел, дальше прогнозировать трудно.

– И это все из-за какого-то Хамадова?

– Не совсем, Виктор Петрович. В Лондоне много людей, недовольных тем, что в угоду краткосрочным политическим интересам предоставляется убежище очень сомнительным людям, которые не просто продолжают заниматься политической деятельностью, но круто замешивают ее с деятельностью террористической и продолжают при этом спокойно наслаждаться жизнью. И это в то время, как какую-то арабскую телку суд присяжных признает виновной в том, что она писала в тетрадке стихи про терроризм, а судья дает ей три года. Они даже название придумали – Romantic terrorist. Англичане, конечно, привыкли к двойным стандартам, но только пока те не позвонят к ним в дом накануне Рождества. Тогда все очень расстроятся.

– Про романтическую террористку – это вы серьезно?

– Вполне. Могу поднять материал.

– Дмитрий Сергеевич, вам не материал надо было поднимать, а по всем каналам эту историю рассказать, про семью, которая кормилась с ее зарплаты, и так далее. Не мне вас учить. Ну разве можно такие шансы упускать?

Вот всегда с ним так. Не знаешь, с какой стороны ждать укола. И ведь прав, ничего убедительного не ответить, кроме: «Виктор Петрович – это ведь не мой вопрос, сами знаете…»

– Знаю. Но считаю, что борьба с врагом – это наш общий вопрос и на отделы не делится.

– Согласен. Думаю, еще не поздно поднять тему. Месяца два всего прошло.

– Вот это другой разговор. Свяжитесь там с кем надо и проследите, чтобы грамотно отработали. Второй вопрос такой: какова вероятность, что демократическая британская пресса возьмет и не напечатает?

– Оцениваю как нулевую. Испугаются, что в другое место материал уйдет, узнают, что они отказались, и так далее…

– Есть, значит, в демократии свои плюсы?

– Или минусы.

– Ну да, как посмотреть. Но в конкретном случае скорее плюсы. И пакет документов у нас такой, что вопросов о его достоверности возникать не должно.

– Не должно. Они и есть достоверные.

– А когда человека спросят, откуда он эти документы взял? Не по почте же прислали?

– Могли, кстати, Виктор Петрович, и по почте прислать. Могли позвонить и обозначить банковскую ячейку. Человек авторитетный, репутация у него хорошая, можно сказать, борец за правду, газета уважаемая, ну к кому, как не к нему, обращаться?

– И все-таки кто обратился?

– Он не знает.

– И вас, соответственно, не сдаст?

– Не имеет для него никакого смысла. Ну а если и сдаст. Пусть это я назвал ему ячейку в банке, так и что? Мне кажется, все чисто. Он ведь преступления никакого не совершал, деньги ни у кого не брал, честно делал свою работу. Даже за обеды пополам расплачивались – ну правда, нечего ему предъявить. А если сильно давить начнут, так для нас же и лучше. Он парень непростой – еще чего-нибудь напишет.

– Хорошо. Убедительно. Теперь давайте про вашего друга Дугаева. Я читал ваши отчеты, по ним вопросов нет, но хотелось бы личные впечатления послушать.

Дмитрий Сергеевич взял паузу, прежде чем начать рассказ. Напряжение ушло, будто воздух прохладного кабинета нагрелся на пару градусов, и даже Георгий Алексеевич, мирно попивающий чай из фарфоровой чашки, теряющейся между его пальцами, не казался таким уж страшным. Но ведь это иллюзия, ничего не изменилось, и расслабиться нельзя ни на секунду.

– Дмитрий Сергеевич, мы понимаем, что это для вас несколько непривычная ситуация, и общее мнение такое, что справились вы с ней достойно. Так что не смущайтесь, рассказывайте. Еще раз говорю: меня интересуют ваши личные впечатления.

– Ахмед, то есть Дугаев…

– Пусть будет Ахмед.

– Хорошо. Первое впечатление – он устал.

– Это очень хорошо изложено в вашем отчете в части, касающейся причин усталости. Меня же интересует, в чем она выражается.

– В первую очередь, в нюансах поведения. Он будто все время следит за собой. Как будто смотрит в зеркало – я все такой же крутой? Я все такой же крутой? Трудно сформулировать – как шутит, как без повода начинает угрожать, как смотрит по сторонам. Я думаю, вы понимаете, что я имею в виду.

– Да. То есть вы хотите сказать, что появились признаки неуверенности?

– Полагаю, что да.

– Вы встречались последний раз…

– В Риме.

– Он не заметил наблюдения?

– Думаю, что нет.

– Хорошо. Несладко вам пришлось, Дмитрий Сергеевич.

– Да, честно скажу, было непросто.

– Понимаю. И если ваши наблюдения справедливы, то наша задача – нагнетать темп, чтобы увеличивать вероятность ошибок, так я вас понял?

– Да, совершенно верно.

– А у вас не сложилось впечатление, что Дугаев устал вообще, что он осознал бессмысленность всего этого кровопролития, что он просто ищет мученической смерти, героической смерти, потому что не видит иного выхода и боится признаться себе в этом? Вижу, что у вас нет ответа. Да это и неважно, впрочем. В целом план остается неизменным, а корректировки по ходу все равно придется вносить. Так, спасибо, Дмитрий Сергеевич, думаю, вы можете быть свободны, а мы тут с Георгием Алексеевичем пообсуждаем, как лучше обустроить быт господина Дугаева во время его пребывания на территории Российской Федерации. Отчаянный он все-таки мужик, согласитесь? Взял и приехал. Понимает ведь, что капкан, и все-таки приехал. Очень интересно с психологической точки зрения…

Это уже без него. Все вроде хорошо, спокойно и дружелюбно, а все равно выходишь, и рубашка мокрая. Хорошо, что не штаны. Что-то от них исходит такое: смотрит вроде ласково, а очко сжимается. Интересно, а между собой когда разговаривают – то же самое или нет?

За эти пять лет Дмитрий Сергеевич привык жить в двух параллельных мирах, которые, согласно новым математическим веяниям, все-таки где-то время от времени соприкасались. Да и как им было не соприкасаться, когда их мир становился все более компактным, тесным и взаимозависимым. Их мир – это был тот мир, в котором в конечном счете все делалось ради очень больших денег. Их мир уже давно прошел стадию общества потребления, потому что каждый из них по многу раз потребил все, что мог потребить: квартиры, машины, лодки, самолеты, женщин и мужчин. Их мир был миром потребления власти. В прошлом веке осталась мысль о том, что на Западе деньги дают власть, а на Востоке власть дает деньги, потому что и там и там в результате становилось еще больше власти и еще больше денег.

Прорешав по пути от двери особняка до двери автомобиля несложную задачу, где лучше принять душ и переодеться – дома или в офисе, Дмитрий Сергеевич остановился на последнем. Домой не хотелось, хотя он не любил себе в этом признаваться, потому что имел такую теорию, что как только о плохом начинаешь думать, так оно как-нибудь пролезет. Не в дверь, так в окно. Не в окно дома, так в окно монитора. Он не то что не любил признаваться, а вообще не допускал даже мыслей о том, что в последние годы семейная жизнь совсем разладилась. С прошлого лета, когда девятилетняя дочка со слезами и истериками была отправлена учиться в Швейцарию, очень мало осталось объединяющего. А разъединяющего, наоборот, становилось все больше и больше. На вопрос любого человека Дмитрий Сергеевич, не задумываясь, ответил бы, что жену любит, и он по-своему, конечно, ее любил, но все мы любим по-своему. Никто не смог бы привести ни одного примера из жизни Дмитрия Сергеевича, доказывающего, что он жену не любит. Но жена в какой-то момент себя в этом убедила, и вот все пошло куда-то не туда. И сейчас, в час дня, велика была вероятность застать жену между первым и вторым стаканами апельсинового сока, что само по себе неплохо для здоровья, но беда была в том, что тайком в сок добавлялась водка, отчего на когда-то красивом лице появлялся нездоровый румянец, а в глазах такой же нездоровый блеск. И так до трех стаканов сока, а то и больше. По-хорошему, конечно, нужно было поговорить и уговорить в той же Швейцарии или Германии полечиться, заняться собой, лицо подправить, бедра, живот, грудь – по-хорошему-то все уже надо было в порядок приводить. Но трудность-то и была – начать разговор. Действуя в бизнесе жестко и безжалостно, не лишенный даже и некоторого коварства, Дмитрий Сергеевич был совершенно беспомощен в той области человеческих отношений, где инструменты требовались более тонкие. Он про эти инструменты ничего не знал, а может быть, даже не догадывался об их существовании.

Вечером – дело другое. Вечером, после ужина, когда и сам он выпивал вина, возвращался домой поздно и сил хватало на десятка два слов, да и то если у жены не было гостей. С гостями, за общим разговором да с парой хороших анекдотов, время быстро подходило ко сну. И, привычно избегая испытывающего взгляда, в щечку поцеловать – «спокойной ночи». Утром было легко, потому что Дмитрий Сергеевич уезжал по делам, когда жена еще спала, проживая во сне при помощи лекарственных препаратов какую-то другую, более радостную жизнь.

Совсем не так было в офисе. Дмитрий Сергеевич поднял компанию с нуля до нынешних высот, и те, кто с ним начинал, были уже людьми вполне состоятельными, а молодые такими же состоятельными стать стремились, и для них всех Дмитрий Сергеевич был сошедшим с журнальных картинок воплощением успеха и могущества. Он ежегодно признавался лучшим в своей отрасли топ-менеджером и бизнес-лидером, ежегодно получал престижные награды разных ассоциаций, был желанным гостем на телевидении и мог практически одним звонком решить любой вопрос с любым телевизионным каналом и любым печатным изданием. Работа у него в агентстве была воплощением мечты, это была жизнь рядом с великими, которые, на минуту сойдя с телевизионного экрана, могли запросто хлопнуть тебя по плечу: «Валера, привет, как дела?» – и можно было небрежно обронить вечером в клубе: «Да я его знаю, он у нас был сегодня, кофе с ним пили, пока он шефа ждал. Познакомить? Не, ну давай попробуем, я посоветуюсь с шефом, как лучше…» Это был выход на другой уровень, это был знак качества… Все смотрели Дмитрию Сергеевичу в рот, пытались не только слухом, но и всеми другими органами чувств ухватить, оценить, не потерять ни крупинки… Кстати, платили в агентстве немного, и года через два-три те, кто не пробивался наверх, уходили…

Сегодняшнее совещание было посвящено завершению сделки, над которой работали последние полгода. Дмитрий Сергеевич всегда чувствовал, на каких деревьях начнут расти деньги, и старался инвестировать в саженцы. Страна вставала в полный рост и расправляла плечи. Расправляющей плечи стране нужны были кроме прочих спортивные победы. Для спортивных побед нужен был спортивный маркетинг. Сейчас было самое время купить одну из немногих действующих на рынке компаний и через три года продать ее кому-нибудь из больших иностранцев. Или не продавать. Сейчас главное было – купить. Переговоры шли успешно, но в последний месяц компания заключила контракт на обслуживание спонсорских денег одной большой естественной монополии, и цена вопроса увеличилась почти вдвое. Лишних двадцать миллионов платить не хотелось. Дмитрий Сергеевич уже провел разбор полетов на тему того, как это могло случиться. Вместе с брызгами слюны он выбрасывал своему заместителю заслуженные упреки: «Ты понимаешь, блядь, сколько мы теряем, ты понимаешь, что если бы я узнал об этом вовремя, то всю эту хуйню остановил бы за час и не было бы у них никакого контракта…» Были и другие упреки, в основном повторяющие друг друга. С тех пор прошла неделя, цену снижать не хотели, и сегодня пора было принимать окончательное решение.

– Два футбольных клуба – один в высшей лиге, один в первой, два баскетбольных – женский и мужской, один хоккейный – всего миллионов сто пятьдесят.

– Так, – Дмитрий Сергеевич надел очки и посмотрел на лежавшую перед ним копию презентации. – И что они должны делать с этой прорвой денег?

– На слайде четыре можно увидеть предполагаемую схему. Мы считаем, что за пять процентов они будут оформлять всю отчетность, чтобы это действительно было похоже на спонсорскую деятельность.

– А на самом деле это что? – вот идиоты, ничего объяснить не могут.

– Нет, ну на самом деле там десять процентов максимум идет на рекламу, а так это просто финансирование клубов.

– И что они с ними делают, с этими бабками, вы можете мне объяснить? – Дмитрий Сергеевич не был большим специалистом в области спорта.

– Ну как, стадионы содержат, зарплаты платят игрокам и так далее. В общем, все расходы клуба.

– И в чем проблема?

– Проблема в том, что в этом случае деньги должны идти из прибыли, а так списываются на рекламные расходы.

– Так они что там, государство обманывают? – с неподдельным интересом спросил Дмитрий Сергеевич и впервые посмотрел на докладчика. Тот пожал плечами. – То есть раньше они просто государство обманывали, а теперь еще помойку нашли, в которой часть денег оставаться будет? И это вот такой подписан контракт?

– Контракт в целом еще не подписан, – смущенно сообщил докладчик.

– Что? – Дмитрий Сергеевич не мог поверить своим ушам. – Не подписан?

– Так мы вам пытались объяснить в прошлый раз…

– И что же вы не объяснили, если пытались?

– Дмитрий, но ты же слушать ничего не хотел, – вставил слово заместитель. – Мы действительно пытались тебе объяснить.

– Хорошо, я все понял. В следующий раз объясняйте лучше, чтобы не тратить зря свое и мое время. Не подписан и не будет подписан. Отличная тема. Как только они узнают, что контракт не будет подписан, берите их за жопу и снижайте цену на пятерку. Пусть знают, с кем в какие игры играть. Все понятно?

Всем было все понятно. Все радостно улыбались. Гроза прошла стороной, дождь не повредил посевов, небо расчистилось, и все увидели огромную разноцветную приносящую счастье радугу.

Глава 7

Алексей

Примерно за месяц до последней ночи

Отец говорил, что просыпаешься утром и делаешь дела дня сегодняшнего, но на самом деле делаешь их для дня завтрашнего. Еще он говорил – проснулся, значит, день закончился. Он все время говорил о том, как стремительно меняется окружающий мир, и повторял чьи-то слова, что лучший способ отстать – это стоять на месте. Наверное, он знал, что говорил. Наверное, он сам в какой-то момент задумался и не успел сделать нужный шаг, и за это стремительно меняющийся мир его наказал.

Для Алексея же, наоборот, все остановилось по приезде в Москву. Он жил жизнью такой, какой жили до него и пятьдесят, и сто, и больше лет назад люди, занимавшиеся тем же, чем занят был он, и стремительно несущийся куда-то мир не создавал для него ощущений перегрузки. Так живут отшельники, так живут в тайге лесники. Так живут в доме километров за двести от Москвы художники, не озабоченные продажей своих картин. Занятые своим делом, они закрывают наглухо окна и двери в большой мир, чтобы никакого сквозняка, никакой прохлады оттуда не проникло. События, происходящие в большом мире, да и не события даже, а их медийные отражения, никак не могут повлиять на то простое и маленькое дело, которым они заняты. Наверное, так и живут террористы. Наркоману и алкоголику вовсе не интересно, какую отповедь кому дал какой президент или премьер, на какой конференции, в каком городе, в три кольца окруженном полицией, а интересно, где достать денег на очередную дозу или бутылку, и еще – на периферии сознания – какие-то слова хорошо бы сказать и улыбнуться к месту. Человеку, принявшему решение убить других людей за деньги или за идею и уже переступившему черту, тоже нужно произносить слова и к месту улыбаться, но можно особенно не стараться, потому что ему ничего уже от большого мира не нужно. Он мысленно с ним простился. И никакие отражения событий, происходящих в большом мире, его уже не трогают, хоть разорвись он новостями. Остались лишь только тонкие нити, соединяющие с большим миром, но они запрограммированы на истончение, а потом на полное исчезновение. И уже точно не могут появиться никакие новые. А что, если появляются? Что это, как не последнее искушение?

Для Алексея таким последним искушением стала Катя. Он был влюблен в нее, и переполнявшие чувства стремились заполнить все отведенное для них пространство, только вот пространство это оказалось очень невелико, и оттого распирало все изнутри, не находя выхода. И от этого каждый раз, глядя на нее утром, такую нежную, такую чистую, такую красивую, – старался не будить, чтобы полюбоваться в тишине, прежде чем первое нежное прикосновение губ откроет дорогу вздоху, улыбке, протянутым рукам: «Доброе утро, любовь моя!»

Доброе утро, любовь моя – так начинается день, и обязательно обнять и крепко прижаться, чувствуя, как пробуждается ее тело, – нужно вставать, нет, успеешь, лежи спокойно, вот так, вот так, нет, не шевелись, и потом ее смех – все, я проснулась.

– Ты такая красивая.

– Правда? – останавливается в двух шагах от двери в ванную и смотрит на себя в большое настенное зеркало.

– Ты такая красивая…

– Да, вроде неплохо, но здесь надо немножко подтянуть, – она внимательно и придирчиво осматривает свою ягодицу, повернувшись к зеркалу вполоборота. – Правда, но Эдик говорит, что я ленюсь, что надо больше заниматься, а вот бедра, смотри, какие стали – вообще гладкие, смотри, какие мышцы. – Она слегка поднимает ногу и напрягает мышцы бедра. – Вот и вся красота – упражнения и массаж.

– Ты ничего не понимаешь – массаж не может сделать красивой.

– Это ты ничего не понимаешь, Лешенька, – говорит она уже из ванной, в которую никогда не закрывает дверь. – Нельзя быть красивой без массажа, если тебе не восемнадцать.

Он слышит, как журчит струя, и это невероятно возбуждает его, как возбуждает почти все, что она делает. Что здесь первично – осознание того, что это его первая и последняя любовь, которой жить недели или месяцы, или сама Катя, материализовавшаяся в его жизни из никогда не виденных снов?

Так же не различить уже грани между реальным и виртуальным миром. Если этот дом, и эта спальня, и эта девушка реальны, то тогда все остальное – со стрельбой, взрывами, небритыми кавказцами – не должно быть реальным. Все это не может существовать вместе в жизни одного человека, не может уместиться в его сознании. Но вот она, Катя, которая тихонько надевает что-то в гардеробной; можно встать, дотронуться до нее, поцеловать, и он встанет, обнимет и поцелует, и почувствует ее вкус и ощутит запах – что может быть реальнее, а через час пути он окажется в офисе своей инвестиционной компании, где его возраста и чуть старше молодые люди в галстуках будут представлять ему какие-то бизнес-планы, а секретарша Инна продолжит безуспешные попытки демонстрации того, что она считает своими конкурентными преимуществами. Потом он уедет в аэропорт, через час ожидания сядет в самолет, еще через час приземлится в столице некогда очень братского государства. Его встретят незнакомые мрачные люди, и под самый вечер они окажутся на заброшенном хуторе. Но он уже знает, что эта заброшенность – всего лишь маскировка и на чьи-то деньги на этом хуторе все очень правильно устроено для тех целей, которым он теперь служит, – учить убивать людей. И он проведет там два дня, как и все остальные, стреляя из пистолета, автомата, гранатомета, преодолевая полосу препятствий, простая еда в одноразовой посуде, короткий отдых и все сначала. Иван руководит всем и, похоже, знает свое дело. Усталость убивает мысли, и только по пути назад, в самолете, возвращается это странное ощущение: с ним ли все это было – заброшенный хутор, двухъярусные армейские койки, подъем в пять утра, Иван отдает команды по-русски, но в перекурах никто по-русски не говорит, он и здесь оказался чужим. Но впереди радость встречи, Катя хотела приехать в аэропорт сама, пришлось срочно что-то придумать. Ивану не нравится вся эта история с Катей, хотя предъявить ей нечего, Ахмеду наверняка тоже не нравится, но он ни разу ничего не сказал.

Он просыпается, когда самолет уже сел, с удивлением обнаруживает, что кто-то, по-видимому стюардесса, пристегнул ему ремень и вернул кресло в вертикальное положение. А, точно, это стюардесса – смешливая круглолицая блондинка, которая все время улыбалась ему в начале полета. Вот еще один способ не быть одиноким хотя бы на один вечер. Но это глупые мысли, потому что вечером будет Катя. И завтра, и послезавтра. А потом? Что будет с ней потом, когда все случится? В Москве дождь, мокрые люди в переполненном автобусе, все включили мобильные телефоны, паспортный контроль – никогда бы не подумал, что так просто проходить его с поддельным паспортом, звонок водителю, и вот он, так быстро ставший привычным, мягкий кожаный салон автомобиля. Нары, картошка с салом, боль в плече после очередного выстрела – неужели это было всего несколько часов назад?

– Куда едем?

– Домой.

И вот наконец долгожданный звонок.

– Катюша…

– Здравствуй, любимый, я так скучала, два дня – это очень много, а две ночи – совсем невыносимо. Я хотела вчера в дом приехать, чтобы хотя бы запах твой почувствовать.

– Ну и приехала бы.

– Нет, нет, лучше потерпеть. Видишь, я дотерпела. Поужинаем где-нибудь?

– Конечно.

В обычной жизни любовь придает силы. В обычной жизни осознание того, что на всем свете есть только один человек, который может тебе помочь, и этот же человек по сути распоряжается твоей жизнью, вселяет страх. Сочетание того и другого вселяет еще больший страх, но не за себя, а за того, кого любишь. По мере того как он мысленно прощался с матерью и сестрой, Катя оставалась единственным звеном, соединяющим его с обычной жизнью. И когда исчезнет он сам, то исчезнет это соединение, и она останется в этой обычной жизни, которая пройдется по ней всей своей шипованной тяжестью. Ему не хватало смелости додумать до конца, что может произойти с Катей после того, как все случится. Он остановился на аресте и допросах, но и этого было с избытком. Вот эту нежную девочку с ее гладкой без изъяна кожей, белыми зубками, длинными пушистыми волосами, фитнесом три раза в неделю и массажем два раза… Он никогда раньше не знал, что такое, когда сердце останавливается, а потом начинает колотиться в грудной клетке так, что каждый удар колоколом отдает в висках. Мало того что он загнал в этот капкан себя, он загнал ее. Как часто бывает – первая, вторая, третья встреча, и кажется, что все как обычно, а потом уже и жить без нее не получается. Но в его жизни это будет только один раз. Не можешь без нее жить, значит, сможешь умереть. Самый страшный для него вопрос был: а если сейчас все решать, тогда бы какой путь выбрал? Но сейчас – это как? Сейчас – это с матерью и сестрой за границей, их домом и деньгами на счете, и главное, с Катей. Или сейчас – безо всего этого, а только с тлеющей ненавистью, которая могла разгореться от любого, самого слабого ветерка, от косого взгляда, от глупой шутки, на тебя обращенных. Алексей был как наркоман, который хотел бы бросить, но уже не мог. Слишком велика стала зависимость, и даже перемоги ломку, все равно под самый нос дозу положат, а не возьмешь, так и насильно вколют. Он начинал с ненависти, и путь его к Ахмеду был путем ненависти, но простая до банальности мысль, что любовь сильнее ненависти, такая же простая, как и та, что по утрам и вечерам надо чистить зубы, все чаще теперь приходила ему на ум. Только вот он-то любил настоящую Катю, а она, если любила, то выдуманного Алексея. Такого молодого, уверенного, сильного, состоятельного – Алексея без недостатков, какого, как сама говорила, в жизни не бывает. И скорее всего, отшатнулась бы от настоящего, узнав, не приведи Господи, правду. Конечно, пусть и не до конца, но все равно узнает. Вот и ответ на все вопросы. Сейчас уже ничего не изменишь, а изменив, только сделаешь всем много хуже. Значит, надо сделать последний оставшийся шаг и все-таки попросить Ахмеда о помощи.

Ахмед был настроен философски. Ему хотелось поговорить, Алексей был хорошим слушателем, а сегодня особенно. Он продолжал говорить о русском терроризме, о том, что Россия является по сути родиной террора в его нынешнем понимании. Алексей слушал вяло, на столе были минеральная вода, зелень, свежие лепешки, фрукты, какие-то арабские закуски. Алексей попробовал, и ему понравилось, потребности организма брали свое, несмотря на все душевные переживания.

– Ты знаешь, что среди первых русских революционеров процент евреев был намного выше их процента среди населения?

– Нет, не знаю. Откуда мне знать?

– А среди террористов этот процент был еще выше, чем среди революционеров…

– Интересно.

– Мне тоже всегда было интересно, почему это так? И многие были не из бедных семей…

– Я слышал, Троцкий был из богатой семьи…

– Ты радуешь меня своими знаниями, но я говорю о террористах, о боевой организации эсеров, если хочешь. Троцкий здесь ни при чем. У тебя есть идеи?

– О чем?

– Ты слушаешь меня? – Внимательный жесткий взгляд, ничего подозрительного, можно расслабиться. – Ты слушаешь меня, Алексей?

– Конечно, я слушаю тебя. – Меньше всего его интересовала роль евреев в русском терроризме, но нужно было сконцентрироваться. Потерявший интерес к разговору Ахмед был бы для него сегодня бесполезен, но он говорил и говорил, наслаждаясь этим вечером и своей властью над Алексеем. Возможно, он просто понимал, с чем Алексей пришел к нему, знал, как обычно, все вопросы и ответы и развлекался всем этим. Ведь насыщенная бурными событиями жизнь Ахмеда была теперь совсем лишена развлечений.

– Если еврей чувствует слабость, он бросается, как коршун, и забивает жертву. Если еврей чувствует силу, он маскируется под скрипача, шахматиста и ученого-физика. До, во время и после революции они проливали кровь, а когда пришел их черед приносить жертвы, они стали играть на скрипке и создавать легенду о своей мученической доле. Ты слушаешь?

– Да, Ахмед, но, прости, я все равно не понимаю, при чем здесь евреи.

– Что с тобой сегодня, Алексей?

– Я не могу быть всегда одинаковым, Ахмед. Пожалуйста, объясни, я слушаю тебя.

– Хорошо, я расскажу, хотя тебя тревожат другие мысли. Я расскажу, а потом ты расскажешь, зачем приехал.

– Да.

– Сейчас у них есть самолеты, танки, у них даже есть ядерное оружие. С другой стороны, у них есть Голливуд, с помощью которого можно создать у всего остального мира комплекс вины всякий раз, когда еврея где-нибудь укусит комар или ему на голову упадет яблоко. Всем тут же напомнят про Олимпиаду в Мюнхене, Анну Франк и список Шиндлера.

Только сейчас Алексей понял, что Ахмеду нужен слушатель, который хотя бы знает слова, которые он произносил. Ахмед выговаривал что-то очень важное для себя и, наверное, что-то очень умное, жалко, что это было непонятно и совсем не нужно.

– Все сравнивают сегодня Америку с Римской империей и предрекают ее падение. Римская империя сама пала под ударами тех, кого они называли варварами, но изнутри ее подточило христианство. Люди перестали верить в то, во что верили их предки, и им нечего было защищать, не за что отдавать жизнь. Тупая, жирная Америка, которая тратит на войну столько же, сколько весь остальной мир, – ты только подумай: пять процентов населения имеют военный бюджет такой же, как у остальных девяносто пяти, – так вот, эта тупая Америка очень похожа на Римскую империю – десятки, сотни тысяч солдат далеко за пределами страны, рабы стали вольноотпущенниками, но это только внешние проявления. Мировой сионизм использует Америку для достижения своих интересов.

– Ты веришь в сионистский заговор?

– Я верю в борьбу идеологий. Целью сионизма является установление господства евреев. Целью ислама – установление справедливой жизни для всех верующих. Мы самая молодая религия, поэтому мы сильны, как когда-то было сильно молодое христианство, и нас бомбят с воздуха, как когда-то скармливали молодых христиан львам. И молодежь идет к нам, так же как когда-то шла к христианам, – за справедливостью. Почему ты с нами?

Для Алексея это был неожиданный поворот разговора. Ахмед никогда ничего не говорил просто так, и сейчас, завершая этой фразой свой длинный монолог, он как бы приглашал Алексея перейти к другой теме – ну, зачем пришел? Если пришел просить, хватит ума согласиться, что ты с нами?

– Если честно, я до сих пор не могу ответить на вопрос, почему я с вами. Может быть, просто потому, что вы единственные, кто оказался рядом в нужный момент.

– Ты ответил, – Ахмед удовлетворенно посмотрел на Алексея и достал из кармана четки. – Мы оказались рядом в нужный момент, и потому ты сейчас здесь. И ты пришел просить меня о чем-то, потому что тебе некого больше просить. Тебе кажется, что это плохо, когда просить больше некого, но ведь ты не стал бы ничего обсуждать с человеком, которому не доверяешь. Я слушаю тебя, Алексей. Не волнуйся, я сделаю все, что можно, – он уверенным движением разлил по пиалам чай. – Говори.

– Ты предупреждал меня, Ахмед, что я не должен ни с кем встречаться, что это большая ошибка и что придет момент, когда я пожалею об этом.

– Да, продолжай.

– Ты был прав во всем, кроме того, что я пожалею об этом. Я не жалею. Это были лучшие месяцы моей жизни. Я их заслужил.

– И теперь ты боишься за нее?

– Да.

– Ты сделал свой выбор тогда, сделай его и сейчас. Мужчина должен отвечать за свои поступки.

– Я сделал выбор. Я хочу, чтобы она уехала.

– Когда?

– Когда все случится.

– Это может быть плохим выбором, Алексей. Если тебя опознают, у нее все равно будут проблемы. Расстанься с ней сейчас – это даст ей хоть какой-то шанс. Ее подержат и выпустят. Против нее ничего нет. Будет пара месяцев очень неприятных, будет подписка о невыезде, могут уволить с работы. Где она работает, кстати, я забыл?

– В иностранной компании.

– Иностранцы могут и не уволить. Она молодая, красивая – это не конец жизни. Если она любит тебя так же, как ты любишь ее, твоя смерть будет для нее куда большей трагедией, чем все остальное.

– Я не хочу, чтобы она страдала…

– О каких страданиях ты говоришь? – Перебил Ахмед. – Два месяца в изоляторе в сравнении с гибелью любимого человека, который оказался не тем, за кого себя выдавал, то есть просто обманул, – это ничто. Она никогда уже больше не сможет никому верить – это и есть постоянное страдание.

– Что мне делать, Ахмед?

– Ее не свяжут с тобой, если тебя не опознают. Ее видели с каким-то человеком, и этот человек пропал. Такое бывает. Если хочешь помочь ей – расставайся сейчас и сделай так, чтобы тебя не опознали. Кстати, так ты поможешь и родным.

– Что ты имеешь в виду, Ахмед? Как я смогу сделать, чтобы меня не опознали?

Ахмед выдержал длинную паузу, прежде чем ответить. Таким образом он обычно подчеркивал значимость того, что будет сказано.

– Как сделать, чтобы тебя не опознали, Алексей, это технический вопрос. Если ты сейчас или завтра скажешь мне, что ты готов к тому, чтобы тебя разнесло на куски после того, как ты сделаешь свою работу, значит, так оно и будет. Мы никогда не говорили с тобой о том, что может быть после. Когда-то этот разговор должен произойти. Пусть он произойдет сейчас, если ты готов.

– Я готов.

– Послушай пульс. Частый?

– Да.

– Кровь стучит в висках? Померить давление?

– Зачем?

– Шутка. Извини. Всем будет лучше, если тебя не смогут опознать. Всем твоим близким будет лучше, твоей девушке будет лучше. Все равно никто не даст похоронить тебя по-человечески, поэтому…

– Я согласен.

– Если тебе нужно еще подумать…

– Ахмед, я сказал, что согласен.

– Хорошо. Иван все организует и за всем проследит. Но тебе нужно расстаться с девушкой сейчас.

– Почему?

– Потому что если ты не расстанешься с ней и произойдет то, что должно произойти, то она может стать опасной сама для себя. Мы не знаем ее реакции. Она может связать события.

– Ты хочешь сказать, что она может стать опасной для вас?

– Я хочу сказать то, что сказал. Мы не тронем ее – даю слово. Она не знает никого, кроме тебя, поэтому не представляет опасности, если она не свяжет тебя с событием. Неужели непонятно?

– Понятно. Скажи мне, когда?

– Не меньше месяца и не больше двух. Скажи ей, что тебе надо в командировку и ты не можешь взять ее с собой. Сначала можешь разговаривать с ней по телефону. Потом перестань.

– По какому телефону? Она сразу поймет, что я здесь.

– Мы тебе дадим телефон с английским, немецким, голландским номером, не будь идиотом. Прими наконец решение. Это твоя проблема. Я готов помочь тебе решить ее, но сначала прими решение. Все, хватит об этом.

Алексей понимал, что Ахмед прав. И что он недоговаривает. Если Алексей не примет правильного решения, они примут его за него. Ему надо что-то придумать. Может быть, действительно уехать, потом сделать вид, что приехал на пару дней, а потом снова уехал. И уже не приехал. О боже, оказалось, что это тяжелее всего. Оказалось, что расстаться с любимой тяжелее, чем убить. Или все это потому, что он не хотел уходить из мира, с которым Катя единственная и связывает его, не с миром ментов, политиков, террористов, а с миром морей, деревьев, голубого неба.

Но небо не было голубым, когда он вышел из дома Ахмеда и сел в свою машину. Небо было тяжелым, почти осенним, с трудом удерживающим потоки воды. Алексей включил телефон. За время разговора с Ахмедом он получил одно голосовое сообщение. Это была Катя. Старательно сдерживая смех, она говорила: «Я не хочу больше слышать в телефоне эту противную бабу-робота. Давай я лучше запишу свой голос, который будет всех просить оставить тебе сообщение. И тогда у тебя будет много-много сообщений, потому что все будут тебе звонить, чтобы услышать мой голос. А вообще я очень скучаю и хочу поскорее тебя увидеть. Позвони, как только освободишься. Люблю, люблю, люблю».

Глава 8

Дмитрий Сергеевич. Париж

За два месяца до ночи, когда все случилось

Есть много причин, почему Лондон лучше, чем Париж. Одна из них – это то, что в Лондоне все, нет, теперь уже почти все говорят по-английски и поэтому нет проблем с общением. Пусть с третьего раза, но поймут. Есть много причин, почему Париж лучше, чем Лондон. И одна из них – это то, что в Париже не живет пока еще столько знакомых и поэтому каждый день пребывания – хоть по делу приезжай, хоть без дела – не превращается в один непрерывный обед с непомерным количеством вина. Те люди, что думают о поездке в Париж или Лондон как о празднике, который не всегда с тобой, это очень счастливые люди. Они селятся в трехзвездочных гостиницах в номерах размером с гостевой туалет, едят всякое дерьмо и за три дня успевают посмотреть больше, чем Дмитрий Сергеевич за все свои поездки. И простым объяснением здесь могло бы быть то, что для них это туризм, а для Дмитрия Сергеевича – работа. Простым, но неправильным. От одного из своих знакомых Дмитрий Сергеевич услышал такую мысль: для происходящих в сегодняшнем мире событий нет больше простых объяснений. Остались только сложные и очень сложные. И это при том, что природа человеческая не изменилась, разве что еще больше упростилась. Простые объяснения все исчерпаны, а значит, исчерпаны и простые решения. Почему именно сейчас, на паспортном контроле в столь нелюбимом «Шарль де Голле» пришла Дмитрию Сергеевичу в голову эта мысль, сказать трудно. Никогда в московском аэропорту не приходилось ему стоять в очереди, а здесь приходилось, и уже в автобусе, окруженный радостно-возбужденными соотечественниками, Дмитрий Сергеевич подумал о том, что не будут они жить в номере люкс одного из самых дорогих отелей (три тысячи евро за ночь, и это со скидкой), в котором поселится он, и если бы они об этом узнали, наверное, позавидовали бы ему, и вот эта вот немосковская, странно одетая девушка с немосковским же мужчиной, похожим на таможенного или прокурорского начальника, в предвкушении самого невиданного в своей жизни шопинга точно позавидовали бы, потому что хочется всего сразу – молодость проходит быстро, и никому не известно, сколько там Парижей на их жизнь отмерено… Вот так, из первого ряда бизнес-класса – в автобус с туристами из Крыжополя. И придется терпеть, пока не встретит водитель и не начнется с привычного BMW привычная жизнь, уже не доставляющая удовольствия. Что и не удивительно, поскольку в отличие от крыжопольских попутчиков для него это обычная работа и не имеет значения, где она делается – в Москве, Париже или, не дай бог, в Крыжополе. И это работа, в которой, несмотря на упрощение человеческих желаний, не осталось места для простых решений. Эта мысль была ему неприятна, поскольку сам Дмитрий Сергеевич всяких сложностей не любил и по возможности успешно избегал. Но даже неприятной мысли всегда есть место в сборнике мыслей, потому что по случаю ее можно удачно использовать. Например, сегодня. Чем не удачное начало предстоящего непростого разговора?

Человек ждал его за маленьким столиком кафе. По случаю теплой погоды многие парижане сняли шарфы и заменили их темными очками. Дмитрий Сергеевич набрал телефонный номер и предложил поменять место встречи. «Хорошо», – ответил человек, потому что был к этому готов.

Все кафе внешне похожи одно на другое, но в одних сидит больше людей, а в других меньше, пусть они и расположены рядом, в самом центре города, с видом на Сену. Три шага от одного кафе до другого, приветствие по-французски, сразу располагающее к себе и отмеченное чуть более искренней улыбкой хозяина. Воду с газом, без газа? – а вот уже и собеседник в замшевом пиджаке и больших черных очках. Под этим непривычно ласковым апрельским солнышком хочется есть свежую рыбу, приготовленную на гриле, пить белое или розовое вино и обязательно кого-нибудь любить. Но Дмитрий Сергеевич и его собеседник были слишком заняты и слишком озабочены. Очень много для обоих стояло на кону, что не мешало, однако, потратить необходимое время на обсуждение вина. Выбор остановили на Clos des Mouches. Рабочим языком был английский, но заказ сделали на французском, чем сразу расположили к себе официанта.

– Как вы помните, я обещал, что никаких фотографий не будет, – сказал собеседник Дмитрия Сергеевича, официальным местом работы которого было парижское бюро газеты Times.

– И что интересно, я вам поверил, – ответил Дмитрий. – Я вообще людям верю до тех пор, пока они меня не кинут.

– А потом что, – журналист попробовал вино и одобрил его, – если обманут?

– Прошу кого-нибудь из них наказать, – Дмитрий тоже попробовал вино и тоже одобрил его. – Шутка, – добавил он. – Я шучу, конечно же.

– Я понимаю, – не стал продолжать тему журналист. – Итак, погода сегодня исключительная, не правда ли? Особенно по контрасту с Москвой, должно быть…

– Наверное, – вяло согласился Дмитрий. – Я и в Москве-то почти не бываю, хрен знает, какая там погода в Москве. А что говорят, дожди?

– Euronews утром обещал дожди, – поделился журналист.

– Врут, – уверенно сказал Дмитрий. – Всегда у них такой прогноз, что в Москве херово, я бы даже сказал – не у них, а у вас. И за что вы нас так не любите? – Он с удовольствием принялся за рыбу.

– Это вопрос? – Засмеялся журналист. – Вы хотите, чтобы я ответил?

– Нет, не очень хочу, я и сам ответ знаю. Сколько раз вы уже думали, что пиздец нам пришел, а всякий раз не складывается: то цена на нефть, то глобальный терроризм, то опять цена на нефть, оттого и не любите.

– So, you mean we do not like you because we wait for the fucking end of Russia and it doesn’t come? But why should we want this fucking end at all?[2] – Вполне заинтересованно спросил журналист.

– Очень просто, – сказал Дмитрий, – Because we are different.

– But a lot of countries and nations are different, so following your theory…

– Following my theory we are not only different but also independent and not politically correct,[3] варвары, одним словом, но такие, блядь, варвары, которых не за раз и не за два завоюешь… Вот такая моя теория.

– Но тогда китайцев мы должны не любить еще больше.

– Конечно, – легко согласился Дмитрий. Он разобрался с рыбой и шпинатом и попросил официанта принести десертное меню. Его собеседник, впрочем, тоже не отставал. – Китайцев вы не просто не любите. Вы их боитесь. Это следующая стадия. У нас она еще впереди, – он остановился на крем-брюле и чашке двойного эспрессо.

– Очень интересно, – сказал журналист и после некоторых сомнений тоже заказал десерт. – То есть это то, во что вы верите как нация?

– Угу, – подтвердил Дмитрий. – Верим и не боимся называть вещи своими именами. Вот вы арабов здесь, в Париже, любите? – И даже не дав ответить: – Знаю, что не любите, но никогда об этом не скажете и не напишете, так? – Он победно посмотрел на собеседника сквозь две пары темных очков и снял пиджак, повесив его на спинку стула.

– Это все гораздо сложнее, чем вы думаете, – сказал журналист, не желая сдаваться.

– Ok, let it be[4] сложнее, – Дмитрий достал из кармана пиджака нечто крошечное в пластмассовом корпусе с зеленым глазком индикатора и положил его на стол, давая таким образом понять, что вступительная часть разговора окончена. Конечно, Дмитрий Сергеевич много чего еще мог бы сказать этому человеку, чтобы раздразнить его, но какой смысл силы и время тратить?

– Меры предосторожности, несмотря ни на что, – усмехнулся журналист.

– Именно так. Перейдем к делу. – Это был не вопрос, это было утверждение. – Вы получите все необходимые доказательства в этом месяце, точнее сказать не могу. Эксклюзивно. И публикуете текст, который предварительно показываете мне. That’s what we have agreed last time, right?[5]

– Да, – сказал журналист, – но с одним уточнением. Я должен убедиться, что это все подлинники.

– Безусловно, – согласился Дмитрий. – Это даже не обсуждается.

– Я могу спросить, что там будет?

– Там будет видео, будут документы – подлинность сомнений не вызовет.

– Но если…

– «Но если», мой дорогой Ричард, работает в обе стороны. Вы рискуете, я рискую, но я рискую намного больше, потому что вы рискуете своей репутацией, а я рискую жизнью. Хотя нет, в худшем случае вы тоже рискуете больше, чем репутацией, так что давайте лучше не будем об этом. Будем о хорошем – вы станете еще больше знамениты и заработаете много денег, и все на абсолютно честном материале, а я добьюсь справедливости, и Соединенное Королевство больше не будет прикрывать эту сволочь, а их нынешние покровители окажутся в дерьме. Мне кажется, это хороший сценарий… Люблю Францию, радостная страна, и курить здесь можно везде, – он с удовольствием закурил. – Пока везде. Наверняка скоро и сюда придут все эти идиотские правила из Америки.

– У нас дома говорят, Франция слишком хороша для французов, – с улыбкой сказал Ричард банальную фразу, чтобы выиграть еще несколько минут перед окончательным «договорились», хотя в глубине души понимал, что отыграть назад уже не получится, да и не очень хотелось. Весь смысл его работы в том и состоит, чтобы раскапывать такие вот золотые жилы.

– Вы им завидуете, французам, поэтому так и говорите, – Дмитрию нравилась роль нахального крутого русского, и он опять не смог отказать себе в удовольствии. – У французов главные приоритеты – еда с вином, потрахаться и шарф красиво завязать. Счастливые люди. Все остальное – в свободное от этого время.

– А у русских есть национальная особенность или главный приоритет, как вы говорите? – спросил не без обиды Ричард.

– Есть. Нам все по херу, – мгновенно отреагировал Дмитрий.

– Не думаю, – спокойно сказал Ричард. – Мне кажется, главная особенность русских – заботиться о том, что о них подумают другие. Я думаю, это сродни инфантилизму. И как ни странно вам это может показаться, это очень роднит вас с американцами. Вы так же, как и американцы, верите в чудо.

– Да, – оживился Дмитрий. – Мысль интересная. Но даже если это и так, то в конце концов все равно все по херу.

Глава 9

Алексей. Подмосковье

Примерно за полгода до последней ночи

Среднего размера двухэтажный дом Алексея, расположенный на среднего же размера участке соток в пятьдесят представлял тем не менее немалую материальную ценность по причине высокой и постоянно растущей стоимости одной сотки. В доме было уютно и тепло. Катя в его рубашке, накрытая пледом, лежала на диване. Он сидел на том же диване, босиком, в джинсах, надетых на голое тело, и нежно гладил ее ноги. На журнальном столике стояли две чашки чая, коробка конфет и бутылка кальвадоса с двумя рюмками. Оба даже не делали вид, что смотрят футбольный матч, действие которого разворачивалось в нескольких метрах от них на большом плоском экране. Иногда ему казалось, что она заснула, рука его переставала скользить от лодыжки и вверх до коленного сгиба, но она, не открывая глаз, издавала недовольный звук и движением ноги просила продолжения. На третий раз он не выдержал и засмеялся:

– Ты спишь или нет? – Она лениво повернулась на спину, рубашка распахнулась, обнажив грудь, она открыла глаза, слегка раздвинула колени.

– Я наслаждаюсь жизнью, – сказала она, глядя ему в глаза. – Я наслаждаюсь этим конкретным моментом своей жизни.

– Это воспринимать как комплимент? – Спросил он, улыбаясь, слегка сжимая ее лодыжку. И тут же получил в ответ:

– Ты можешь воспринимать это как комплимент или вообще никак не воспринимать, потому что я наслаждаюсь этим моментом своей жизни. Мне просто очень хорошо. Я ожидаю, что ты сделаешь что-нибудь, чтобы мне и дальше было хорошо.

– Например?

– Не знаю. Например, не будешь задавать мне дурацких вопросов.

– Последний. Хочешь кальвадос?

– Чуть-чуть.

Она приподнялась на локте, сделала глоток, поставила бокал на столик, с трудом дотянувшись до него, ухватившись рукой за его бедро, подтянулась, уютно пристроилась на его коленях, медленно и очень аккуратно расстегнула джинсы и нежно обняла губами набухшую головку его члена. Он услышал свой собственный сдавленный стон, попытался притянуть ее к себе, но она еще глубже ввела его в себя и еще сильнее сжала губами.

– Ничего не делай, – услышал он или ему показалось. Он чувствовал, как расширяется в ней, по мере того как быстрый язычок скользит по его головке и вместе с влажными губами и длинным пальцем превращается в один немыслимый орган наслаждения, которому он может полностью отдаться, попав в другой, неведомый мир на период, который нельзя измерить.

– Я сейчас кончу, – прошептал он, перебирая руками пряди ее волос.

– Да, да, мой милый, я хочу…

Они медленно возвращались в реальность. Она улыбнулась и еще уютнее устроилась у него на коленях.

– Ты хочешь? – спросил он.

– Не сейчас, мне так хорошо, что даже шевелиться не хочется.

– Но ты должна быть… возбуждена?

– Ты хочешь поговорить об этом? – засмеялась она.

Потом они пошли принимать душ, и он в первый раз увидел ее обнаженной в полный рост, отражающейся в большом зеркале ванной комнаты. Не то чтобы за свою жизнь он видел много красивых женщин на расстоянии вытянутой руки, но все вокруг – и телевизор, и кино, и картинки журналов – давно объяснили нам, какой должна быть красивая женщина, даже не женщина, а девушка, потому что по стандартам журналов женщина не может быть красивой; но даже если бы он никогда не смотрел телевизор и вообще только вчера вернулся из космоса, где и пребывал с момента рождения, он бы знал, что Катя очень красива. От длинных шелковистых перепутанных русых волос до маленьких аккуратных пальчиков на ногах представляла она торжество женской красоты, может быть, разобрав ее по частям, строгий критик и нашел бы в ней изъяны – отклонения от журнальных стандартов: может быть, бедра были чуть-чуть тяжеловаты, нос при внимательном рассмотрении оказывался чуть курносым – но кто пустил бы такого дрочилу-критика в ванную комнату с обнаженной Катей?

– Я тебе нравлюсь? – спросила она, улыбаясь.

– С тобой рядом и становиться страшно.

– Тебе не страшно, становись, – она протянула ему руку. – Видишь, какие мы оба красивые, – и не стала продолжать фразу, увидев, каким почему-то грустным стало его лицо. – Слушай, а сколько сейчас времени?

– Не знаю, ночь, могу посмотреть.

– Может быть, мне такси вызвать?

– Зачем, я тебя отвезу, если хочешь.

– Да нет, зачем, ты же пил.

– Я вообще не хочу, чтобы ты уезжала.

– Я тоже не хочу, только у меня вся одежда мокрая, мятая, не очень чистая и не очень утренняя.

– Мы купим другую. Хочешь? До Барвихи здесь пять минут.

– О-о, ты такой модный парень, такие магазины знаешь, наверное, каждый день по утрам девушкам подарки покупаешь.

– Нет, – сказал он, – не покупаю.

– Потому что жадный? – продолжала она поддразнивать, с первого дня устанавливая баланс в отношениях.

– Нет, просто потому, что девушки здесь не ночуют.

– То есть я буду первой?

– Да.

– Тогда точно остаюсь. А то в другой раз не предложишь. Только ведь у меня даже трусов чистых нет. Придется тебе утром меня без трусов везти. Довезешь?

– Трудно будет. Можем ДТП устроить.

– Ладно уж, так и быть, постираю трусы.

На следующее утро он отвез Катю домой переодеться, но вечером они опять встретились, и на этот раз она приехала к нему с маленькой сумкой. В следующий раз она приехала с сумкой побольше. Но впереди все равно была зима, и надо было покупать много новой одежды, он даже не представлял себе, как много можно покупать разной одежды и каких все это стоит денег, но денег ему было не жалко, как не жалко было и времени, и он возбуждался всякий раз, когда заходил с Катей в большие удобные примерочные и она начинала расстегивать кофточку или платье, сосредоточенно выбирая, с какой именно из принесенных продавщицей вешалок с тряпками ей начать примерку. Она всегда спрашивала у него: «Нравится?» И никогда не брала то, что ему не нравилось. В первый раз она настояла на том, что заплатит сама, потом платил он. Ему стыдно было признаться, но он получал удовольствие от этих тихих просторных магазинов, отгородившихся своими ценами от остального мира с его шумом, грязью и жестокостью, от приветливых взглядов продавцов, быстро учившихся узнавать его, и, конечно, больше всего от Кати в новых сапогах, новом платье или новой юбке – самой-самой красивой и самой-самой желанной…

Где сейчас знакомятся молодые люди? Безусловно, все зависит от интересов и имущественного положения. Приятели, приятели приятелей, знакомые и знакомые знакомых, перемещаясь по вечернему городу, образуя пересекающиеся множества – клубы, рестораны.

«– Мариша, я тебя сто лет не видела, (поцелуй в щечку) тебе так идет не блондинкой, это мой друг Саша. – Мы знакомы. – Привет. – Привет. – Отличная сумочка. – Что, и Алина здесь? С кем это она. – Да ладно. – Пойду поздороваюсь…» – и кажется, что уже все друг друга знают, но это не так, потому что если ты вне этих пересекающихся человеческих подмножеств, то внутрь тебе попасть не так-то просто. Тем более если ты этого не хочешь.

К моменту знакомства с Катей он прожил в Москве уже несколько месяцев и почти убедил себя, что может замечательно обходиться проститутками, не встречаясь ни с одной из них больше трех раз. Не то чтобы он себе такое правило установил, но больше не получалось. Он перепробовал массажные салоны, мужские клубы и сервисы по вызову. Девушки были от него без ума – он был молодой, сильный, привлекательный и щедрый и никогда не пытался никого унизить. Почти все они хотели встречаться с ним еще и еще, но… не получалось. К третьему разу терялась концентрация и постепенно начинало вылезать наружу все накопившееся за месяцы или годы неправильно устроенной жизни дерьмо, и не было для этого дерьма никакого сдерживающего начала – образования, воспитания или просто хорошей наследственности. Дерьмо начинало вылезать в виде откровенного вранья, визгливых интонаций, чрезмерной склонности к алкоголю или дури, желания заглянуть за плотно закрытую дверь. Алексей сразу чувствовал запах этого дерьма и больше не звонил. Ему хватало ума не делать обобщений, но общение с проститутками точно не способствовало позитивному отношению к молодым женщинам.

Иногда, ужиная в каком-нибудь ресторане, чаще всего в одиночестве, особенно когда снимал квартиру в центре, ловил на себе заинтересованные взгляды и загонял внутрь пробивающуюся навстречу слабому осеннему солнышку потребность в человеческой близости. «Никакой разницы, просто эти в силу определенных обстоятельств получили возможность не становиться раком каждый день и перед каждым встречным, а могут немножко повыбирать – суть от этого не меняется». И было ему от этой мысли очень горько, но горечь была холодная, пассивная и не могла оказать никаких воздействий ни на разум, ни на сердце. Казалось, что все уже давно окаменело, и, попадая на этот камень, холодные капельки скользили по нему и исчезали в никуда, оставляя лишь мгновенно высыхающий след.

Да и какие другие связи, кроме мимолетных отношений с проститутками, могли у него быть? Жить осталось несколько месяцев, и эта мысль в сочетании с тем, что является она не результатом неизлечимого недуга, а напротив, пощипывает нервные окончания не просто здорового, не просто молодого, но еще и очень привлекательного по любым меркам мужчины, делала его совершенно неотразимым. Он, конечно, по неопытности этого не понимал, но тренированное тело, хорошая одежда и соответствующий одежде кошелек да плюс еще и чайльд-гарольдовская печаль на лице… Судите сами.

Питался он обычно в заведениях средней ценовой категории, но иногда заходил и в дорогие рестораны и всякий раз, утвердительно отвечая на вопрос официанта: «Ужинать один будете?» – простой профессиональный вопрос, не связанный ни с каким личным интересом, а лишь с необходимостью убрать со стола лишние приборы, – испытывал чувство неловкости, будто не оправдал чьих-то ожиданий.

Из развлечений несексуального характера Алексей, как и множество его сверстников, выбирал кино. Но в отличие от большинства кинотеатр предпочитал самый дорогой – с раскладывающимися креслами и выдвигающейся подставкой, чтобы можно было полулежать. Специальной кнопкой вызывался официант, услугами которого он никогда не пользовался. В этот кинотеатр Алексей и ходил раз в неделю по мере обновления репертуара. Фильмы в нем шли больше кассовые, то есть бесконечно далекие от реальной жизни, и после одного из таких фильмов, выйдя на Садовое кольцо, он столкнулся с жизнью реальной, то есть с тем фактом, что его с трудом припаркованная машина была наглым образом «заперта» Audi «четверкой».

Дело житейское, и спешить Алексею было некуда. Он вернулся в кинотеатр и поинтересовался, не принадлежит ли машина кому-либо из ожидающих следующего сеанса. Ответом было сочувственное молчание.

Он снова вышел на улицу, где начал моросить мелкий холодный дождь, который вынудил его сесть в машину, чтобы согреться, а заодно и оценить возможность освобождения из плена. Первое было явно легче, чем второе. Он посигналил несколько раз, вызывая понимающие взгляды прохожих и автомобилистов, отражающиеся от тонированных стекол его машины. После этого оставалось два варианта: идти ужинать в один из ближайших ресторанов в предположении, что часа через полтора Audi точно не будет, или перейти к решительным действиям. Алексей сделал шаг в сторону от красной машины и увидел, услышал, почувствовал – стук каблуков, прерывистое дыхание, высокую, стройную в распахнутом пальто: «Извините, ради бога извините, это ужасно, что я сделала, – кваканье сигнализации, – я правда никогда так не делаю, вы очень долго ждали, у меня выхода не было», – совсем рядом большие глаза, высокий лоб, растрепанные от бега светло-русые волосы, девушка мечты, из старых кинофильмов…

– Я очень виновата, я правда никогда так не делаю, только не злитесь, пожалуйста, все, сейчас, а то вы промокнете совсем…

– А вы, – первый раз прервал ее Алексей, – вы не промокнете?

– Меня же надо как-то наказать, пусть лучше я промокну, чем…

– Чем кто? – С интересом спросил Алексей.

– Чем вы будете злиться, – засмеялась девушка, и от этого смеха и этой улыбки нельзя было уйти.

– Я вам поверю, но я никуда не спешил, – занудно сказал Алексей, чтобы что-нибудь сказать.

– Я знаю, – легко согласилась девушка. – Это потому, что мне всегда везет. Теперь мы оба промокли. У вас очень красивая машина. Спасибо, что вы не сердитесь, я поеду, ладно? – Она протянула ему руку. – Просто я так опаздывала на маникюр, что уже совсем не думала, куда ставить.

Он пожал протянутую руку, попытался изобразить улыбку – не для него эта девушка, не для него, слишком хороша, так не бывает, это же не сериал, это жизнь, одно мгновение, что он теряет.

– Может быть, вы поужинаете со мной?

– В счет наказания? – снова засмеялась она.

– Хотя бы.

– Хорошо, – быстро согласилась девушка. – Но не сегодня, правда, – она увидела его огорченное лицо. – Правда, я к подруге на день рождения опаздываю, – и она показала букет на заднем сиденье машины. – Будете телефон записывать?

Алексей ехал домой и улыбался. Он начал улыбаться сразу после того, как их машины разъехались, но вдруг испугался, подумав, что она дала ему неверный номер. Испуг был таким непривычным, что он на мгновение, пока происходило соединение, потерял контроль – настолько он уже был во власти этой девушки, видев ее всего три минуты… Слава богу – она, это ее смех.

– Ну я была уверена, жалко, поспорить было не с кем, – отсмеявшись, сказала она. – Не поверили, да? Часто обманывали? Вы не похожи на того, кого часто обманывают.

Алексею было стыдно, но при этом все же очень хорошо.

– Иногда обманывали. Очень не хотелось, чтобы вы обманули.

– Я не буду обманывать, – сказала девушка Катя. – Вы мне понравились, поэтому я не буду вас обманывать. Ничего, что я первая так сказала?

– Да нет, хорошо, – ответил он. – Повторите еще раз.

– Нет, – снова засмеялась она, – это будет уже перебор. Езжайте спокойно и никогда больше не проверяйте меня. Если будет что-нибудь не так, я скажу.

– Когда мне позвонить? – Спросил Алексей.

– Когда хотите. Позвоните, когда дождь кончится.

– А если он никогда не кончится?

– Тогда сделайте так, чтобы кончился, и сразу позвоните. Все. Пока-пока.

Так он начал улыбаться и улыбался, когда приехал домой, выглядывал несколько раз в окно, выходил во двор – дождь кончился под утро, но Алексей этого момента не дождался – заснул. Главное, дождь кончился и можно было звонить.

Девушке Кате было двадцать четыре года, она была юристом по профессии и работала в большой компании за четыре с половиной тысячи долларов в месяц. «На одежду, на клуб и всякое такое почти хватает, а все остальное, конечно, родители». Все остальное – это были машина, двухкомнатная квартира на Ленинском проспекте и всякие значимые покупки. Родные жили на Урале, где отец был связан с каким-то большим бизнесом. К работе Катя относилась серьезно, но хотела чего-то большего, хотела иметь свой бизнес и была уверена, что он у нее будет. «Папа просто хочет, чтобы я набралась опыта, я и набираюсь».

Они ели рыбу в дорогом ресторане недалеко от того места, где познакомились, и было видно, что для Кати, прожившей в Москве несколько лет, все это привычно – хорошая еда, хорошее вино, состоятельная публика. Странное ощущение, что давно знакомы, так легко разговаривать и так легко молчать, и она еще прекраснее, чем два дня назад.

– С тобой не здороваются? – господи, какая глупость, ведь совсем не то хотел спросить.

– А почему со мной должны здороваться, я же не из «Фабрики звезд»? Ладно-ладно, шучу, не буду мучить тебя – я не очень много тусуюсь, то есть, конечно, у меня есть знакомые и в Москве, и не в Москве, но я не из тусовки, если ты это имел в виду.

– И у тебя есть сейчас кто-нибудь?

– Ты хочешь спросить, есть ли у меня с кем-нибудь романтические отношения? Ответ – нет.

Как сильно бьется сердце. Он забыл, что так сильно может биться сердце не в тренажерном зале. Она улыбается, наверное, у него все это написано на лице, кажется, она что-то спросила…

– Извини, что ты спросила?

– Я спросила о тебе. Ты – один?

– Да.

– Ты не женат и ни с кем не живешь?

– Нет.

– Так не бывает.

– Почему?

– Алексей, посмотрите на себя в зеркало.

– Мы договорились на «ты».

– Хорошо, хорошо – посмотри на себя в зеркало, повернись чуть направо, налево, – она покручивала ножку бокала с белым вином в такт своим словам, направо – налево.

– Я посмотрел. И что я должен там увидеть?

– Очень привлекательного молодого мужчину, который ездит на очень дорогой машине, живет, по его словам, в дорогом доме, при этом воспитан, говорит нормальным человеческим языком и, кажется, даже образован, – вот что ты должен там увидеть.

– Допустим, это так. И что это значит?

– Даже при условии, что ты недавно в Москве, это значит, что ты или голубой, или импотент, или преступник в розыске.

– Жестоко.

– Жестоко, но справедливо. Самое удивительное, что при нынешнем состоянии рынка, даже если ты – все эти трое вместе взятых, ты не должен быть один.

– При состоянии какого рынка?

– При состоянии спроса и предложения. Ты не должен быть один. Это какая-то большая историческая несправедливость. Где-то наверху что-то замкнуло – и вышла несправедливость.

– Но ты этим не расстроена?

– Я этим восхищена. Это ничего, что я такое говорю? А то очень утомительно под дуру косить.

– Мне нравится все, что ты говоришь, мне нравится, как ты говоришь, и мне нравится…

– Все мои трещинки.

– Типа того.

Все. Этап пройден. Есть ощущение, что один этап пройден.

– Давай выпьем за это.

– За трещинки?

– Да, твои и мои.

Они были последними посетителями ресторана. Они не могли наговориться. Алексею казалось, что он с удовольствием разговаривает с кем-то впервые за несколько лет. Может быть, впервые во взрослой жизни.

Катя умела слушать, умела понимать – подтверждая это умение одним вовремя сказанным словом или правильно заданным вопросом. Она очень смешно шутила. Он никогда не встречал женщину, которая так шутит, и она смеялась его шуткам, рассыпая звон хрустальных колокольчиков, сверкая своими изумительно белыми ровными зубами и собирая вокруг сияющих глаз пучки морщинок.

В первый раз он по-настоящему коснулся ее, когда помогал надеть пальто, – просто прижал ее к себе на мгновение, почувствовал ее теплое тело под тонким покровом шелковой блузки. Она осталась с ним на это мгновение, потом отстранилась.

– Ты пьяный, я – пьяная, как поедем?

– У меня водитель.

В машине на заднем сиденье он обнял ее левой рукой за плечи, правая рука скользнула по поверхности бедра, остановилась там, где заканчивается резинка чулка, замерла и поднялась выше. Такое тепло, такое желание, такое наслаждение под крохотным клочком кружевного белья, она еще больше раздвинула ноги, грудной обрывистый стон, придающий такую силу и такую нежность рукам…

– Нет, Леша, нет…

– Что нет?

– Я не хочу кончать в машине за спиной твоего водителя, – она выдохнула, поцеловала его руку, отодвинулась и посмотрела ему в глаза. – Ты хочешь, чтобы это было сегодня?

– Да.

– Хорошо. Я, когда собиралась в ресторан, знала, что не смогу устоять, да и не захочу. Это первый раз в моей жизни.

– Что?

Она засмеялась, глядя на его изумленное лицо.

– Нет, не это. Первый раз, когда я останусь с человеком, которого только что встретила.

– Мы встретились три дня назад.

– Все равно в первый раз. Я очень доверяю тебе. Пожалуйста, будь со мной сначала очень нежным.

– Все будет так, как ты захочешь…

– Нет, нет, все будет так, как ты захочешь.

Глава 10

Аслан. Лондон

Примерно за восемь месяцев до ночи, когда все случилось

Аслан ненавидел Англию. Он прожил здесь безвыездно пять лет и за это время накопил в себе столько отрицательной энергии, что один, без всякого «пояса шахида», мог бы взорвать аэропорт Хитроу. Но не взрывал. Потому что ненависть к Англии в причинно-следственной зависимости была следствием, а не причиной. Причиной же была ненависть даже не к России в целом, а к тем вполне конкретным людям, по воле которых он здесь оказался. Не то чтобы эти люди специально планировали судьбу Аслана, они и вспоминали-то о нем не чаще чем раз в полгода, но именно их действия заставили его скрываться на этом проклятом Аллахом острове без всякой надежды выбраться куда-либо. Местные власти, признавшие его под давлением общественного мнения политическим эмигрантом, настоятельно рекомендовали Аслану не покидать территории Соединенного Королевства иначе как в составе официальных делегаций. Да он и сам знал сколько денег обещают за его голову и сколько жадных и трусливых шакалов ждут того момента, когда можно будет доложить новому русскому царю: Аслан мертв – взорвали в автомобиле, самолете, на яхте, отравлен в гостиничном номере, зарезан проституткой, застрелен в затылок в уличной толпе. И получить вместе с деньгами из рук царя звезду Почетного героя. Не бывать этому! И – продолжала накапливаться отрицательная энергия.

Выход энергия находила в регулярных занятиях на тренажерах и нерегулярных групповухах, причем Аслан всегда переплачивал, чтобы приводили русских девок, и однажды чуть не убил в состоянии бешенства одного из своих помощников за то, что вместо русской пытались подсунуть украинку. Этим ослам невозможно было объяснить, что отрицательная энергия находит выход только в молодой и гладкой русской жопе, когда ты трахаешь ее, и она кричит от боли и пытается освободиться, и ты притягиваешь за волосы искаженное лицо этой суки и засовываешь ей в рот скомканные фунты – жри, тварь. И потом между ног еще запихнуть – голая, дрожащая от страха, в слезах, руку поднимешь – не срам свой, а лицо прикрывает. Но это не дома, это сраная Англия, здесь надо быть осторожным, без лишнего шума, сто процентов гарантий, что не заявит, местных ментов бабками не замажешь, а если и замажешь – в газетах появится, Патриция скандал устроит, а то и развернуться может совсем. Вот оно, главное – он, мужик сорока лет, в расцвете сил, всем ходом истории предназначенный быть президентом своей страны, на равных сидеть за столом с бушами и блэрами, собирать канистрами потоки денег от непрекращающегося нефтяного ливня и разливать их потом по мискам и плошкам, сидит в этом говенном городе и зависит от общественного мнения этой нации дегенератов и от отношений с этой старой костлявой Патрицией, которую дома не пустил бы и ноги себе мыть. Что может быть большим унижением для мужчины?

Патриция была известной романисткой. Она гордилась тем, что писала не женские романы. Она возглавляла фонд защиты каких-то прав. Познакомившись с Асланом, она возглавила комитет защиты прав народа Ичкерии. Они собирались и говорили, собирались и писали какие-то обращения, собирались и организовывали пикеты. Они делали это бесплатно, им не чем было заняться, – пидорасы и старые клячи вроде Патриции. Молодые тоже были, в основном студенты. И надо было туда приходить и разговаривать с ними. Он был для них героем. Патриция была рядом с ним и дрожала всякий раз, когда он брал ее за руку. У этой старой суки были даже какие-то любовники, но никогда за все ее долбаные пятьдесят лет жизни ее никто не трахал так, как Аслан. Она дождалась своего женского счастья. Рядом с ним она забывала про все гражданские права. Иногда Аслан думал, что если бы всех борцов за гражданские права регулярно трахать так, чтобы они кончали раз по семь подряд и кровь у них из носа текла от напряжения, не было бы никакой борьбы за гражданские права. Но мир в целом сбалансирован, и если за права кто-то борется, то значит не всех регулярно трахают.

Аслан подошел к окну – серое небо, серая река, на которой покачиваются небольшие кораблики, серый город, серые люди. Он еще раз мысленно повторил последнюю фразу: «Их просто никто не трахает». Смешно будет сказать об этом Патриции. Она ответит: «Ты зверь, ты дикое животное, которое только учится управлять своими инстинктами, я не могу обижаться на то, что ты говоришь, я люблю тебя…» И в этот момент ее надо будет обнять, сначала нежно, а потом грубо схватить за жопу и прижать к себе, и из ее груди, надутой силиконом, вырвется приглушенный стон – пойдем, Пэт, у нас еще много дел. Только не трахать ее с утра, эту похотливую ненасытную суку, целый день потом чувствуешь себя обосранным – хочется отмыться. Вечером – другое дело, она за день устает, кончит пару раз и засыпает, как мужик, а он принимает душ и тоже засыпает, благо кровать большая и у каждого свое одеяло.

Секс был одним из пунктов, по которым у известной британской писательницы Патриции Бернс были разногласия с ичкерийским политиком в изгнании Асланом Хамадовым. Вторым пунктом была политическая позиция Аслана. По вопросу секса претензии со стороны Патриции сводились в основном к угасающей интенсивности и отсутствию у Аслана ярко выраженного интереса к занятию сексом с Патрицией. Она никогда не говорила на эту тему, но он видел это собачье желание, сменяющееся детским разочарованием на подвергнутом многочисленным хирургическим и терапевтическим вмешательствам лице. Отсутствие высказанных неудовольствий по сексуальным вопросам вполне компенсировалось все нарастающим потоком претензий по вопросам политическим.

Патриция Бернс выросла во вполне обеспеченной британской семье и к тридцати пяти годам, после многих лет журналистской работы, стала более чем популярным автором романов с социальным уклоном. По трем ее романам были сняты фильмы, причем один из них в Голливуде, то есть по всем меркам она была вполне успешным человеком. То, что личная жизнь не сложилась, – так у кого она хорошо сложилась? Лучше уж так, чем как у всех. Аслан был ее принцем из сказки про красавицу и чудовище, причем он был позиционирован на роль чудовища. Он был принцем из сказки и Че Геварой наших дней. Вместе со своими братьями по оружию он осмелился бросить вызов империи зла, на протяжении десятилетий подавляющей права и свободы граждан. Он был ее принцем из сказки, Че Геварой и при этом олицетворял животное мужское начало. Все в одном лице. Ей было достаточно просто увидеть его, и она чувствовала, как наливается соками ее вагина. У нее не было детей. Он был ее любовником, сыном, братом и товарищем по борьбе. Она сама стояла в пикетах напротив суда, когда решался вопрос о его экстрадиции в Россию, она выступала на телевидении в ток-шоу, где объясняла, почему Британия, если в ней еще сохранилась хоть капля уважения к себе, должна предоставить Аслану политическое убежище. «Правда ли то, что говорят о ваших отношениях, Пэт?» – спросила ее ведущая. «А что говорят о наших отношениях?» – «Что они носят интимный характер». – «Конечно, я должна была бы ответить, что мы просто друзья. Так велит политкорректность, которая постепенно заменяет в нашем обществе мораль. К черту политкорректность! Мы не просто друзья». Она сказала это так, что в студии зааплодировали. На следующий день в одном из таблоидов написали: «Не забудьте спросить ее в следующий раз, занимаются ли они анальным сексом». Если бы ее спросили, она бы ответила. Все ее обсуждали, и многие осуждали. Но она точно знала, что все задроченные британские жены завидуют ей. Это было счастьем.

И это было три года назад. Они все еще были вместе, точнее, она была с ним. За это время многое произошло. Были взрывы, был «Норд-Ост», был Беслан. После «Норд-Оста» она закричала на него первый раз. И он первый раз ударил ее. Это вообще был первый раз в жизни, когда кто-то ударил ее. Ей было больно и страшно. Ей казалось, что он хочет ударить еще раз и с трудом сдерживает себя. Она лежала на ковре, прикрыв лицо руками, и, по мере того как страх проходил, она осознавала, что кроме боли и страха испытывает еще что-то, непонятное, никогда не переживаемое раньше. Она поговорила об этом со своим психоаналитиком. Они совершили путешествие в ее детство, «сюжет которого разворачивался на фоне либеральных декораций 60-х годов». “Маке love, not war. All you need is love, we shall overcome”[6]. Как она относилась к своему отцу, воспринимала ли она его не только как отца, но и как мужчину? Наказывали ли ее подруг? Что они рассказывали об этом, какие чувства она испытывала? Хотела ли она, чтобы отец снял с нее трусики и ударил по попке? Рукой? Линейкой? Ремнем?

Первого сентября две тысячи четвертого года их отношения могли закончиться. Несмотря на всю либеральную, феминистскую и прочую дурь, Патриция была в целом нормальным человеком, и в этот день она испытала настоящее потрясение. Но, как оказалось, не меньшее потрясение испытал и Аслан.

Он приехал к ней домой ранним утром, бледный, еще более, чем обычно, небритый, и сказал, что ему нужен эфир. Она сказала, что готова быть рядом с ним. Он отказался. Первый раз он выступил публично не в ответ на ее уговоры. Законное правительство республики Ичкерия не имеет и не может иметь отношения к этому варварству. Мы не убийцы женщин и детей! Проклятие Аллаха на головы тех, кто организовал это чудовищное преступление.

Потом начался Ирак, и мир постепенно перестал проявлять интерес к судьбе маленького и непокорного народа Ичкерии. Патриция видела, как мучается ее друг своей невостребованностью, но ничем не могла ему помочь. Она убеждала его выступать на слушаниях в Европарламенте, давать пресс-конференции и, наконец, начать регулярно бриться, чтобы уменьшить сходство со сложившимся образом боевика «Аль-Каиды». Он слушал, покачиваясь в кресле, не отводя от нее сочные маслины глаз, иногда следовал ее советам, большей частью – нет. Чем был занят его день, что было в его начинающей седеть голове, кто были эти странные люди, с которыми он встречался? Все без ответа. Она боялась, что он сделает что-то, что может погубить не только его, но и ее. Она знала, что нужно все заканчивать, она принимала решение, и он чувствовал это своим звериным чутьем и во время следующей встречи неожиданно прижимал ее к себе, крепко обхватывал ягодицы, задирал юбку, резко разворачивал спиной к себе.

– Ты хочешь этого, хочешь? – Рука уже сжимала набухшие влажные губы ее вагины, и палец проскальзывал внутрь.

– О, Аслан, о-о, да хочу, хочу тебя. Do it, do it now[7].

Но эти не очень утомительные, хотя и не очень приятные действия точно не способствовали выходу отрицательной энергии. Они способствовали ее накоплению, поскольку лишний раз напоминали о зависимости от Патриции, которая на сегодня являлась его единственной связью с большим внешним миром. Но был еще и маленький внешний мир, который постепенно замещал мир большой. В маленьком мире их было пока немного, но с каждым годом становилось все больше, они не выступали в ток-шоу, но присылали кассеты с записями в телевизионные редакции, и записи на этих кассетах становились первыми новостями. Они устраивали свой маленький мир так, что большой мир боялся их больше, чем цунами, потому что в отличие от цунами их нападение нельзя было предсказать и от него нельзя было укрыться. Большинство из них даже не интересовало, что этот маленький мир является всего лишь частью большого мира. И уж точно об этом почти никто не знал в мире большом.

Они редко встречались и редко говорили по телефону, однако благодаря большому миру у них был надежный источник связи. Почти надежный, если не считать, что кто-то из контактов мог находиться под контролем. Они никогда не использовали настоящих имен, не называли места и времени встречи – они жили согнувшись, потому что большой мир тратил все новые миллиарды, чтобы они не смогли расправить плечи.

«Эта осень пока что приносит неплохой урожай, брат мой. Каждый новый неуклюжий шаг большой обезьяны приводит в наши ряды новых сторонников. Мы считаем, что есть все основания для реализации сценария, который мой брат читал мне при нашей последней встрече. Я знаю, что ты очень занят и не любишь путешествовать, но доверься моему слову – это стоит того, чтобы рискнуть. Время и место? Любящий тебя брат».

«Здравствуй, брат мой. Конечно, мои люди встретятся с тобой в гостинице, где ты ночевал на второй день после главного дня. Твой брат».

Аслан не мог рисковать, потому что за ним почти наверняка следили. Если здешние, то не напрямую, а через кого-то, если русские, то тоже через кого-то. Соединенное Королевство при всей своей слабости и нерешительности было не той страной, где можно было взорвать машину с одним из самых известных политэмигрантов. Поэтому встречались они в гостиничном номере, снятом на подставное лицо. Шакалы не могли узнать, о чем они будут говорить, но они догадаются, что встреча была, а это уже большая новость в их шакальем мире. Многих людей эта новость займет работой на месяцы вперед, а это значило, что причина для встречи должна быть очень весомой. А ведь он даже не знал, кого увидит в номере, когда откроет дверь.

– Салям алейкум. – Обычный гостиничный номер. Безликий мужчина встал навстречу.

– Я слушаю тебя. – Незнакомец выглядит как европеец, акцент похож на польский или западно-украинский.

– Ахмед сказал, что ты станешь доверять мне, если посмотришь мне в глаза. – Да, это пароль для встречи.

– Я всегда смотрю людям в глаза.

– Да, Ахмед сказал, что ты так ответишь.

– Садись, – Аслан показал рукой на диван, сам сел в кресло. – Я слушаю тебя.

– Ахмед сказал, что знает, как завалить кабана, – Аслан, не отрываясь, смотрел в глаза незнакомцу – понимал ли тот, о чем говорит? Незнакомец говорил по-заученному, и ничто в его лице не выдавало страха.

– Ты знаешь, кто я? – спросил Аслан, перейдя с английского на русский.

– Да.

– Ты знаешь, кто такой Ахмед?

– Думаю, что знаю. Но не спрашивай меня – не скажу, – все тот же непонятный акцент. Собачий язык – не родной для него. Аслан решил оставить последнее заявление без внимания.

– И Ахмед говорит, что знает, как завалить кабана?

– Да. Ахмед сказал, что кабан очень большой и дикий зверь. Если завалить кабана, будет много шума. Будет очень много шума. Этот шум может повредить тебе. Поэтому последнее слово за тобой. И деньги. Эта охота дорого стоит. Ахмед сказал, что ничего не надо объяснять, потому что все будет по твоему плану. Но ты должен принять решение.

– Детали обсуждать с кем? – спокойный голос, полузакрытые глаза. Очень немногие, те, кто по-настоящему близко знали Аслана, могли почувствовать, как закипает в его жилах почти застывшая кровь, как в следующее мгновение этот развалившийся в кресле человек может начать гортанным голосом выкрикивать команды, ведущие людей под пулеметный огонь. Мало было тех, кто мог это почувствовать, и еще меньше осталось. И вот пришло время расплаты. Все тот же тихий вкрадчивый голос.

– Ахмед сказал, что со мной. Если со мной что-то случится, он даст тебе знать. Я буду здесь через две недели, та же гостиница, тот же номер, то же время. Ахмед сказал, что еще один раз можно. Ты сможешь дать ответ через две недели?

– Смогу. Как тебя называть?

– Меня зовут Милош.

– Хорошо. Увидимся.

«Угадал», – подумал Аслан, выходя из номера, и первый раз за последнее время позволил себе улыбнуться. Он гордился своим умением разбираться в акцентах и диалектах. Однажды, в 98-м, это спасло ему жизнь, когда русские бараны под видом араба подослали к нему убийцу. Аслан сам перерезал ему горло. Странно думать об этом, когда идешь по мягкой ковровой дорожке и улыбаешься приветственно горничной: “Good morning”. Он знал, какой ответ даст через две недели. Он знал этот ответ сейчас. Русский кабан умрет, потому что такова воля Аллаха. И Аллах доверил ему, Аслану, решить судьбу этого кабана.

Глава 11

Алексей. Москва

Примерно за восемь месяцев до последней ночи. До встречи с Катей

Разные дороги ведут в разную Москву. И если ехать по ним в город с севера, с востока, а то и с юга, то хоть зимой, хоть летом попадаешь в город – серый. Дома огромные один на другой налегают, улицы широкие, по четыре ряда автомобильных в каждую сторону, а все равно все серое, завидовать нечему. Как все высыпают из своих нор поутру – кто в школу, кто на работу, – давятся в автобусах, давятся в метро, чтобы вечером все то же самое – и назад, побыстрее к телевизору. И какая разница между Москвой и любым областным городом? Еда – та же, «Макдоналдсы» – те же, и по телевизору одно и то же показывают. Зачем тогда в эту Москву все попасть хотят? Неправильный вопрос, нет на него ответа. А правильный ответ на правильный вопрос звучит так: не в эту Москву хотят попасть, а в другую, которую как раз показывают по телевизору. В которой можно каждую пятницу стать миллионером, а каждую субботу найти клад на поле чудес, где тебя вдруг назначают певицей или другой народной любимицей, где хоть и не ходят по улицам, но есть почти настоящие олигархи, и где тебе за бесплатно отремонтируют кухню в квартире, если напишешь правильное письмо. Все можно получить в этом городе, если умеешь крутиться и вертеться, сосать и лизать, и не чувствуешь вони, не зажимаешь брезгливо нос. Здесь каждую минуту дьявол заключает сделки – большие, и малые, и очень большие, а очередь не уменьшается, потому что душа – она совсем почти бесполезная субстанция, потеряешь и не почувствуешь, а почувствуешь – так вот их, церквей, теперь сколько, заходи, покайся, и скажет тебе батюшка, что Бог простил. «Не согрешишь – не покаешься» – вот как в старину говорили, так вот и отдают душу – кто за славу, кто за грош, а кто и вообще по глупости. Не уменьшается очередь. И в отличие от других развивающихся рынков, предложение сильно превышает спрос. А то каждый бы так – приехал, помыкался пару лет в съемной квартире в Бирюлеве, и на тебе – звезда. Тут-то вся хитрость дьявольская и сокрыта. Контракт уж очень хитро составлен: душу отдаешь сегодня, а тебе взамен что-то только послезавтра. Да и то безо всяких гарантий.

А чтобы еще понятнее стало, въезжайте в Москву не с востока или с севера, а въезжайте с запада, въезжайте медленно, быстро все равно менты не дадут. И смотрите по сторонам и читайте объявления на щитах: читайте про филиппинских домработниц, про психотерапию как искусство, про то, что настоящий танк в подарок – это не шутка. И простое поздравление: «Поздравляю мою кисулю с днем рождения». Без имени, зато со вкусом и размахом. Знают только он и кисуля. Это уже для тех, кому по контракту давно выплачивать начали. Завез филиппинских домработниц, пригласил для жены психотерапевта, поставил танк на участке в гектар соснового леса, поздравил кисулю. Осталось еще часовню на участке построить. А может, уже и построил. Про это на щитах пока еще не пишут. Это сокровенное. Так, мужикам сказать между делом: в воскресенье на теннис опоздаю, утро у меня с духовником. Где-где, да у себя, на участке, не видели, что ли? Так приезжайте, хорошая часовня – деревянная, без единого гвоздя. Но главное – духовник, отец Николай – крутой мужик, он с президентским духовником на одном курсе учился.

Но и это не вершина – вершины нет, она как линия горизонта. Квартира, а лучше дом в Лондоне, если по службе, конечно, можно, детей туда же на учебу, вилла в Сардинии, другая на Лазурном побережье, можно еще на Карибах – есть там острова такие, ни одного черного. Лодки, самолеты, жене – бизнес ювелирный, кисуле – картинную галерею, да всего и не перечислишь. Про это по телевизору не рассказывают, чтобы совсем не испугать, но кому воображения хватает – едут за этим: студенты, проститутки, следователи, прокуроры…

Алексей приехал в Москву за другим. Все, чем Москва богата, было, конечно, интересно его молодому и любознательному уму и молодому здоровому телу. Как спортсмен накануне олимпийского старта может провести вечер за компьютерной стрелялкой, так и Алексей перед тем, как отнять чужую жизнь и отдать свою, жил в мире, который для окружающих был реальным, а для него стал виртуальным.

В длинной и запутанной цепочке событий редко можно найти такое звено, чтобы без ошибки сказать: если бы не это, то и последующих бы не было. Если бы отца не заморили в тюрьме (то есть Алексей понимал, что отец умер своей смертью – слишком он нужен был ментам как свидетель, но то, что до остановки его сердце довели, а могли и не доводить, – тут сомнений не было), если бы до боли, до судорог не было жалко сестру и мать, если бы на пути не встретилась Нателла, если бы по-другому повернулся первый разговор с Ахмедом… Но не у одного Алексея отец умер в тюрьме, и не ему одному было жалко сестру. Может, раньше тогда? С другим отцом да с другой семьей, с другим воспитателем, но тогда он попросту стал бы другим человеком. Не найти этого события. Не найти какой-то одной причины. Но если не найти такого события в начале цепи, то уж такое, которое не случись – и вся жизнь по-другому бы повернулась, есть всегда. И не приехал бы Алексей в Москву убивать, если бы не разговоры его с Ахмедом начиная с первой встречи, после того вечера, когда покинули последние сомнения и удушающий прилив злобы и ненависти к остановившим его в переулке ментам, к их сытым, наглым, тупым рожам вернул его к действительности, которую он на неделю покинул вместе с Нателлой. Наверное, ему нужна была эта неделя отдыха. Все, что было в прошлом, осталось в прошлом. Он ничего не забыл и не забудет. Впереди была другая жизнь, длинная или короткая, и пришло время ее начинать. Наутро он позвонил сестре, попросил потерпеть еще несколько дней. Сестра спросила, как у него дела. Нормально. Ты говоришь как-то по-другому. Тебе кажется, все в порядке. Сестра согласилась подождать, и это было главным. Враги разрушили все, что создал отец, но мать, сестра и он сам уцелели, и он теперь удивлялся тому, как долго мог оставаться в бездействии, нянчиться со своими страданиями, когда страдания близких были едва ли не большими, потому что ко всему, что пережил он, прибавился еще и страх будущего, в котором он-то и должен был стать опорой. Он позвонил Нателле, попросил прощения, сказал, что любит ее и хочет встретиться с ее родственником или кем там он ей приходится. «Хорошо, – сказала Нателла, – хорошо, мой любимый, ты знаешь, я все сделаю для тебя, он будет здесь послезавтра, его зовут Ахмед, я знаю, ты хотел бы, чтобы его звали Иван или Виктор, но его зовут Ахмед, с этим придется смириться». – «Пусть его зовут Ахмед, пусть его зовут бен Ладен, прости меня». – «Что ты, дурачок, я же просто смеюсь над тобой, я не хочу, чтобы его звали бен Ладен, я не хочу, чтобы мой любимый встречался с бен Ладеном». – «А ты хочешь, чтобы твой любимый встретился с тобой?» – «Это зависит от того, чего хочет мой любимый. Я всю ночь не спала, Лешенька, жизнь такая короткая, я не хочу больше проводить ночи без тебя. Я приду к тебе, когда ты скажешь. Как Настя? Я уже день как с ней не разговаривала».

Однако как бы ни хотелось Нателле и Алексею проводить ночи вместе, жизнь приготовила им обоим совершенно другие сценарии. На следующий день Нателла узнала, что ее мама заболела и ее положили в больницу.

– Это серьезно? – спросил Алексей и, получив неопределенный ответ, обнял свою красавицу, зарылся в ее густые черные волосы: – Я буду скучать и ждать тебя.

– Жди меня, любимый, – прошептала Нателла. – Я буду звонить тебе, и ты будешь звонить мне, и я приеду, как только смогу.

И они звонили друг другу на следующий день, и потом еще на следующий день, а потом Ахмед во время первой же встречи сказал Алексею, что звонить больше не надо, потому что своими звонками он может поставить жизнь Нателлы под угрозу. Он сказал это в конце первой их встречи в маленьком кабинетике пивного бара. Он был очень откровенен, он ничего не боялся, и это внушало уважение. Он сразу предложил Алексею перейти на «ты».

– Ты думаешь, почему я так откровенен с тобой? Удивляешься?

– Нет, – спокойно ответил Алексей, хотя какое уж тут спокойствие, ведь сразу стало понятно, о чем речь, да и Ахмед не очень скрывал, но ответил спокойно. – Я не удивляюсь, я думаю, ты уже понял, что к ментам я не пойду, а если тебе что не понравится, то вы меня замочите в какой-нибудь пьяной драке с лицами кавказской национальности.

– Правильно все понял, – усмехнулся Ахмед. – Надеюсь, что и дальше все правильно поймешь.

Ахмед уехал, сказал, что появится через два дня. И эти два дня были даны Алексею на размышления. Весь мир разом перевернулся, и, как в детской сказке, Алексей увидел вдруг, что люди вокруг те же, улицы те же, те же автомобили, а он уже не тот. Но и окружающий мир остался неизменным только на первый взгляд. Другими глазами смотрел другой Алексей на привычные улицы и автомобили, на знакомых людей, потому что хоть и в малой степени, но обладал уже знанием, которого у них не было. Их знание было из телевизора, в котором говорили, что в Америке очередной скандал, в Италии коррупция, в Грузии все сошли с ума, и в Украине тоже сошли с ума, а у нас в областной центр привезли дорогостоящее медицинское оборудование и новую школу наконец открыли в далеком селе. Да не простую, а всю с компьютерами. И все это вечером хорошо шло после тяжелого дня, наполненного всякой дрянью, – может, это сегодня такой день выдался, а завтра лучше будет. И это без водки так успокаивало, а если за ужином полстаканчика – так и совсем радостно засыпалось.

Но у Алексея было теперь другое знание. Свои собственные беды, которые подвели его к первому разговору с Ахмедом, и сам этот разговор как бы развернули мир, и он увидел его под другим углом. То есть там, на периферии зрения, оставались все эти люди, улицы, машины и телевизор, они еще не исчезли окончательно в пыли и копоти будущих пожаров, но он знал, что стоит только открыть дверь, перед которой он замер в нерешительности, и совсем другие картины предстанут взору. Он еще не знал точно, какие, но уже хотел их увидеть. Страха не было. Ненависть к шакалам, как их называл Ахмед, и беспокойство за судьбу близких загнали страх в далекий сырой угол темного холодного подвала, где была у него одна судьба – подохнуть.

– Ты хорошо подумал? – спросил Ахмед, когда они встретились второй раз в том же маленьком кабинете того же пивного бара. – Сделай так, чтобы музыки этой не было, – сказал он, обращаясь к официанту.

Странное дело, это была их вторая встреча, и Алексей знал, чего от него ждут. Он, конечно, не знал никаких подробностей, но понимал, что еще один шаг – и он уже вне закона, он – бандит, террорист, но, как сказал в прошлый раз Ахмед, – это их закон, по нему никто не живет, они сами по нему не живут, они просто используют его, когда им нужно что-то отнять. Они никогда не используют его, чтобы защитить слабого или вернуть украденное, только чтобы отнять еще и еще. Так вот, это была их вторая встреча, но Алексей совсем не боялся Ахмеда и мог ответить на вопрос, который две недели назад и представить себе было невозможно.

– Да, Ахмед, я подумал.

– И раз ты здесь, твой ответ – «да»… – это было утверждение. – Я знал, что твой ответ будет таким. Твой ответ был в твоих глазах в тот момент, когда я увидел тебя. Я сейчас уйду, посиди здесь еще полчаса, выпей пива, поешь. Встретимся вот здесь в девять вечера, – он положил на стол бумажку с адресом. – Запомни и сожги. Привыкай. Детство закончилось. Хотя твое детство, парень, закончилось еще раньше, – он положил свою неожиданно тяжелую руку на плечо Алексею. – Слышал про твоего отца. Все говорят – хороший был человек. Именно таких они убивают – сильных, смелых, честных, чтобы остались вот эти, – он открыл дверь в смрадный, пропахший пивом и табачным дымом зал. – Этими легко управлять. Таких, как ты и твой отец, они боятся.

Трудно сказать, когда именно кончилось детство Алексея, когда началась и закончилась юность и на каком именно этапе зрелости он сейчас находился, но с этого дня началась его третья и, как он ни старался гнать эту мысль, но последняя жизнь. Первая была долгой, беззаботной и счастливой, вторая – короткой и мучительной, какой будет третья – предстояло узнать, но в этой третьей жизни свободы выбора было у него немного.

– Вот что мы сделаем для твоей семьи, – говорил ему Ахмед, – покупаем недвижимость в Европе, страны на выбор дадим, их немного, но выбор будет. На имя матери покупаем, по завещанию сестре все отходит – документы увидишь, дом можешь съездить посмотреть – месяца три на все уйдет. Трастовый фонд будет, твоя мать – бенефициар, сестра получает доступ, когда будет двадцать один год, раньше нельзя. Полмиллиона там будет, отдельно застрахуем сестру и мать, каждую на сто тысяч. Можно тебя застраховать, но страховку получить будет трудно, – Алексей был настолько ошеломлен всем, услышанным, что не понял даже, шутит Ахмед про страховку или нет. – Сестре учиться надо. Пусть год готовится и поступает, лучше в Швейцарии, там, пока учится, год за два или за три идет для получения гражданства. Видишь, все продумали. Говори, чего еще хочешь. Если сможем – сделаем.

Алексей не знал, что сказать. Да, он хотел изменить жизнь мамы и Насти, но не знал даже, как подступиться, а здесь все придумали за него. Надо бы про гарантии спросить, но какие еще гарантии, если он сам все документы увидит.

– Ты, когда документы увидишь, найди юриста – проверь, чтобы душа спокойна была, – спокойно сказал Ахмед.

– Да, – решился хоть что-то сказать Алексей, – Насте, ну, сестре, легко будет в Европе, она же два языка учила – английский и французский. Отец всегда хотел, чтобы она два языка знала. – Он хотел еще сказать, что она занималась с преподавателями и участвовала в олимпиадах и что у нее всегда были пятерки, но понял, что это будет звучать совсем уже по-детски, хотя перед Ахмедом было не стыдно – он был как отец: не все прощал, но все понимал.

– Ты, наверное, теперь спросишь, что будет с тобой? – продолжал Ахмед. – Я думаю, будет так. Здесь все продашь – эти деньги ваши, мы их переведем на счета в Европе. Ты уедешь в Москву, получишь работу в банке. Квартира будет, машина будет, живи. Запишись там везде, где стрелять учат, ну и у нас место есть, где заниматься будешь. Постепенно с людьми познакомим. Жить будешь нормально.

– Когда? – сглотнув слюну, спросил Алексей.

– Это от тебя зависит, когда, – терпеливо объяснил Ахмед. – Ты должен разобраться с семьей. Ты им должен все как-то объяснить. Если они примут то, что ты им скажешь, остальное просто. Пока они будут получать визу, ты съездишь квартиру посмотришь, вообще там осмотришься. Главное – это то, что ты им скажешь.

– А что я им скажу? – Ему не хотелось в этом разговоре играть роль глупого маленького мальчика, но такова была в тот момент пропасть между ним и Ахмедом, что по-другому не получалось.

– Это самое главное – что ты скажешь и как ты скажешь. То, что ты делаешь, ты во многом делаешь для них, для сестры, для матери. Я думаю, мать должна уехать совсем спокойной, а сестра должна чувствовать, что что-то не так, но совсем чуть-чуть.

– Почему?

– Она должна привыкать к мысли, что не увидит тебя, – тихо сказал Ахмед, глядя ему в глаза.

– То есть я не смогу их навещать, приезжать к ним?

– Ты не понял меня, мальчик. Ты будешь к ним сначала приезжать, поможешь выбрать дом, но потом перестанешь, потому что они должны привыкать к мысли, что не увидят тебя. Совсем не увидят. Никогда. Потому что тебя не будет, Алеша. Потому что тебя убьют. И ты должен привыкать к этой мысли. Ты должен по капле каждый день принимать этот яд. Это трудно, но ты сильный, ты справишься.

– А почему вы выбрали меня? – спросил Алексей, не готовый еще к мысли, что его не будет совсем. – Есть столько людей, за тысячу баксов готовых убить кого угодно. Зачем вам нужны все эти сложности с переездами, домами, семьями? Я не понимаю, какой в этом смысл?

– Время поможет тебе понять, умные книги помогут тебе понять. Я помогу. А пока вот что скажу: нам не нужен просто стрелок, его и без денег можно найти. Нам нужен герой, со своей историей, со своей семьей, которой придется не сладко, когда все это случится. Вот почему мы выбрали тебя.

– И вам нужен русский парень? Так?

– Ну вот, ты уже начал понимать, – сказал Ахмед.

Полгода назад человек, сидевший напротив Алексея, однозначно воспринимался бы им как враг. И услышь Алексей такой разговор случайно на улице, на футболе, в пивном баре, первое, что сделал бы, – отцу рассказал, а тот бы уже знал, что дальше делать. А не было бы отца, узнал бы телефон приемной местного ФСБ. Полгода назад Ахмед был врагом. Такие, как он, взрывали дома, убивали в Чечне наших ребят, заправляли на рынках и в казино, они были источником зла и постоянного страха. И каждый раз, когда по телевизору показывали очередной окровавленный бородатый труп с аккуратно выложенными рядышком патронами и гранатами, легче становилось на душе: одной сволочью меньше. И если нельзя всех их уложить в крови на склонах их облезлых гор, то хорошо бы оставшихся в этих горах согнать вместе и огородить колючей проволокой, да еще и ток по ней пропустить. Алексей думал так не потому, что был шовинистом, он думал так – а кто так не думал? Любого в городе спроси не перед камерой, любой так и ответит. Страна нашла своего врага, да и искать долго не пришлось. Чужое, злое, непонятное – мало? Так вот вам тогда факты – мало? Так вот еще – хватит? То-то, а то еще можем добавить. Вы не сомневайтесь, тут поумнее ваших головы решали, кто враг.

Как и все остальные, о происходящем вокруг Алексей узнавал от людей из телевизора. Они сидели где-то там, в Москве, в своей студии, обычно мужчина и женщина, иногда одна женщина – добрая, строгая и красивая, иногда один мужчина – простой с виду, но умный и ироничный, и вот они рассказывали стране о том, что в ней происходит, и о том, что происходит в мире. И даже в тех случаях, когда рассказ их совсем уж не вязался с тем, что люди знали о событиях, например, в своем родном городе и сомнение возникало, то думалось сразу: «Ну так ведь это же я от Таньки-соседки узнала, а она известное трепло». Да, за каждым из своих была, хоть и маленькая, история вранья, а про этих, из телевизора, ничего такого известно не было. Если кто-то уж очень интересовался тем, как мир вокруг устроен, как, например, отец Алексея, то и он не спорил с включенным телевизором – когда времени не было, а просто уходил к себе в кабинет и дверь закрывал. Это было еще в те времена, когда Алексей жил с родителями, тогда телевизор нагонял тревогу – там взорвалось, там утонуло, там с рельсов сошло, а теперь оказалось, что и во всем остальном мире тоже взрывалось, тонуло, сходило с рельсов и побольше, чем у нас, зато у нас и школу новую в райцентре открыли, и оборудование дорогое медицинское в больнице появилось – детишкам теперь легче выздороветь будет; одно слово – жизнь налаживается.

Враги, конечно, остались. Те же, что были, и другие еще к ним прибавились. Без врагов даже в сказке не бывает, а тут жизнь, не сказка. И вот один из этих врагов сидел перед Алексеем, и это означало для него переход в другое состояние, то есть он сам уже стал или скоро станет – врагом. Врагом всей своей прежней жизни, школьных друзей, девчонок, знакомых отца, тех, с кем встречал Новый год, ходил на футбол, ездил отдыхать. Нет, еще не стал – ведь есть другой выход: продать одну из квартир или обе, уехать в Питер или в Москву, устроиться на работу. Настя пойдет учиться, главное, жить где будет. Можно даже машину дешевую купить и начать все сначала, как когда-то начинали отец с матерью. К тридцати пяти иметь зарплату тысяч пять долларов, завести семью, но главное – не это. Главное – это придется прожить остаток жизни – сколько ее там отмерено – в ясном осознании того, как тебя опустили. То есть опущенным всю оставшуюся жизнь и прожить.

– Продолжай, Ахмед, я слушаю тебя…

Ничего такого не сказал ему Ахмед в первый раз – играл, прощупывал, подбирал ключики. Потом сказал: «Тебя никто не собирается покупать. В твоей стране очередь таких, которые за десять штук кого хочешь замочат, а еще за десять и на могилу нассут. А за сто город взорвут. Мне такие не нужны. Они убийцы наемные – падаль».

– А тебе идейный нужен? Чтобы не за деньги, а из принципа город взорвал?

– Мне не нужно город взрывать. В городе дети, старики. Если бы я хотел город взорвать – давно бы взорвал. Но ты сказал «идейный» – да. Мне нужен такой, кто хотел бы отомстить, и кто отомстил бы рано или поздно сам, и пошел бы в этой мести до конца, как пошел я сам и как пошли другие мои братья.

– И во мне ты увидел такого человека?

– И в тебе я увидел такого человека.

– Я много потерял, но у меня много и осталось – сестра, мать. Я молод, здоров, буду работать, жить как все.

– Будешь работать и будешь пытаться жить как все до момента, когда еще одна капля упадет в переполненный стакан и ты не выдержишь и ударишь мента на улице или тупого начальника, потому что если хочешь как все – терпи и унижайся – и за себя, и за мать, и за сестру, и приходи раз в год к отцу на кладбище, и пускай слезу, и кайся потом…

В этот вечер он долго смотрел на себя в зеркало в ванной комнате родительской квартиры – он или уже не он? Мать забрали из больницы, она все плакала. Настя сидела на кухне, осунувшаяся, с синяками под глазами, чувствовала, что происходит что-то важное, о чем страшно узнать. Положил ей руку на голову, погладил отцовским движением, она за руку схватилась, прижала лицо.

– Леша, ты прости меня за то, что я натворила. Ты скажешь – я не поеду никуда.

– Поедешь, – спокойно сказал Алексей. – Поедешь, но не туда. За границу поедешь. Учиться. Потом мать приедет. Потом я.

– Как папа хотел?

– Точно. Точно как он хотел.

Вот так солгать – и чтобы рука не дрогнула, и голос не дрогнул, и смотреть потом сестре в глаза, и повторить все то же матери, и не один раз, – мог уже другой Алексей, переступивший черту. И переступить ее помог Ахмед. И еще Ахмед говорил:

– Есть много человеческих историй, они все разные и все похожи, потому что это истории того, как человек встал во весь рост и шагнул навстречу смерти и навстречу бессмертию. Я знал парня. Мы познакомились в Бейруте. Он был в моем отряде. Двадцать два года – индонезиец с острова Бали. Слышал про такой?

– Слышал.

– Был там?

– Нет.

– И я не был. Говорят, красивый очень. Так вот мой парень подростком ходил по пляжу, который относился к какому-то богатому отелю, и там было флажками огорожено, куда нельзя заходить, потому что это территория отеля. И там были охранники с собаками, чтобы местные не ходили, но мой парень все равно ходил, и охранники знали его, но он говорил: «Этот океан для всех. Бог создал океан для всех, почему я не могу плавать в океане, который Бог создал для всех?» И они говорили ему: хорошо, в океане плавай, но пляж не для всех. И тогда он садился на мокрый песок там, где волны теряют свою силу, и сидел на корточках. Охранники привыкли к нему и уже не трогали. Его друзья играли за флажками в футбол, а он приходил на этот пляж и сидел на песке, каждый раз расширяя свое пространство. Он никому не мешал, просто сидел на песке, пока однажды какой-то английской паре не понравилось, что он сидит на песке там, где играют их дети. Может быть, это были не англичане, он не знал точно. Мужчина пожаловался охране, и охранники взяли его под руки и потащили за флажки. Он сопротивлялся и отбивался. Они тащили его молча, чтобы не бить на глазах у отдыхающих. Он закричал этой паре: “Are you happy now?”[8] Они отвернулись. Охранники оттащили его подальше и избили. Может, они и не хотели его бить, но у них была работа – охранять отдыхающих, и они не хотели ее потерять. Он больше не вернулся на этот пляж. Он не испугался, он просто понял, что этот этап борьбы закончился. Он стал искать людей, которые помогут ему отыскать свой путь.

– И он, конечно же, принял ислам?

– Да.

– И так нашел истинный путь?

– Да, вера помогла ему найти истинный путь.

– Ты знаешь, Ахмед, твоя история не убедила меня. Если бы я платил деньги за дорогой отель, я тоже хотел бы, чтобы никто не мешал моим детям играть на пляже. Потому что сегодня вы скажете: Бог создал один океан для всех, один пляж для всех, и одежда для всех, рестораны тоже для всех, и квартиры для всех. Это уже было. Пытались поделить – ничего не вышло. Все равно потом у одних скапливается, а другим – ничего. И так было всегда, и так будет всегда. Я не сторонник равенства, я сторонник неравенства.

– Да, ты прав. Но как всегда у одних было много, а у других ничего, так и всегда будут люди, которые захотят это изменить. Ты за неравенство, в котором у тебя есть, что терять. Если твой сын, чтобы заработать, будет на заправке мыть машины, тебе такое неравенство понравится?

– Не знаю, – ответил Алексей. – Я так понимаю, что не будет у меня сына. А если вдруг и будет, то я об этом не узнаю. – И понял, что именно это и хотел услышать от него Ахмед. И он это сказал. И не сжалось сердце от жалости к себе. Может быть, это был гипноз?

И вот под этим гипнозом через два месяца после первого разговора с Ахмедом, он уехал в Москву. А до этого отвез мать и сестру в Чехию, где в небольшом городке недалеко от австрийской границы был на их имя куплен домик и в местном филиале «Райффайзен-банка» был открыт счет. Матери тяжело было без языка, и тоска по дому ее поедала, но, видно, пришло теперь время сына с дочерью, а они все говорили, что надо так пожить немного, нажиться, а там и вернуться можно. «Поскорее бы, – говорила мать, – сколько там подруг и друзей, хоть и поубавилось их порядком после ареста и смерти мужа, а тут все чужое…»

«Да, чужое, даже и не напоминает о доме ничего. – Ну что же вы так про дом-то, ведь сколько всего хорошего было. – Было, но больше не будет. – И откуда это все, и на какие деньги, и почему Чехия? Мы ведь в Праге бывали с отцом, красивый город. – Ну и отлично, вот и съездишь в Прагу. – А папы-то больше нету с нами, вы уж его не забывайте, он вас так любил, на все для вас был готов»…

Вот так каждая мелочь, каждое слово, по другому поводу сказанное, наполняло копилку его ненависти: и то, что «папы больше нету с нами, он вас так любил», и случайно увиденное по телевизору выступление мордастого прокурорского начальника про то, как он с коррупцией борется, – никогда не любил новости по телевизору, раньше и не смотрел их или не замечал – все вранье, вранье от первого до последнего слова. «Геббельсовская пропаганда, – говорил Ахмед, – все с ног на голову переворачивают». И на всякий случай объяснял, что такое «геббельсовская пропаганда». «Звучит как бесовская», – сказал Алексей. – Такая и есть».

Он ловил себя на мысли, что происходящее с ним много раз видано в разных фильмах, в основном фантастических. Все зомбированные, одному удается проснуться, оглянуться и увидеть все другими глазами. В фильмах смелый герой обычно пробуждал и остальных жителей матрицы, острова или города будущего, и все вместе они свергали тиранию проклятых машин, недобросовестных ученых, помешанных миллиардеров.

– Не надейся, – говорил Ахмед. – Борьба будет долгой, и она только началась. Ты не увидишь победы, и я не увижу победы. Не надейся на чудо.

– Скажи мне, Ахмед, с кем воюем-то? Вот ты с кем воюешь? Со всем миром? Со всеми богатыми, со всеми неверными? Чего ради люди гибнут? Чего вы хотите? Чтобы Америка под воду ушла, а в России мусульманина президентом выбрали? Объясни мне… ты же говорил, что через пятнадцать лет в Америке будет черный президент, так, может просто подождать, чего людей-то убивать?

– Мы воюем потому, что пепел стучит в сердце. Пепел всех умерших от голода в Африке, от СПИДа, который никто не лечит, палестинских детей, погибших под израильскими бомбами, и чеченских детей, погибших под русскими. Всех честных людей, как твой отец, которых погубила эта система. С этой системой мы воюем. С системой, единственная цель которой – обогащение, ради которого по всему миру она проливает человеческую кровь. У нее нет другого смысла, кроме денег, еще денег и еще денег.

И приходили в голову мысли, которые раньше и места бы там не нашли. А отец был частью этой системы? Спокойно, без эмоций можно ответить? Нет. Ответ – нет. Никогда бы отец не пошел против своих принципов ради денег. Он и хотел продать все и уехать, потому что не хотел жить в этой системе… Чушь. Ведь давал же взятки, все эти годы наверняка заносил откаты и жал руку, и эта рука хлопала его по плечу: «Надежный ты мужик, Игорь Васильевич…» И уехать хотел, потому что понимал, что за жопу возьмут. Так что же? В чем же разница, кто рассудит?

– Есть разница, – говорил Ахмед. – Разница в том, делает ли человек сознательное зло или нет. От его лишнего миллиона другие люди умирают, заболевают, куска хлеба лишаются? Если да – виноват.

– Да, но откуда президент, который корпорацию возглавляет, например фармацевтическую, знает, что при испытании лекарств дети мрут? Может, ему рассказывают, что все наоборот, а он играет себе в гольф да бумаги подписывает, и получается, что ему лишний миллион людей уже не предъявишь?

– Не получается. Потому что он не сразу корпорацию возглавил, а длинный путь прошел и на пути этом много повидал и знает, что почем…

Все эти мысли и обрывки разговора, которых на самом деле, может, и не было – часть ответов он уже додумывал сам, – толкались в голове Алексея, доставляя столь непривычное душевное неспокойствие. Многие ли в двадцать три года о таком думают, да многие ли вообще когда-нибудь думают? Но Алексей уже ушел со своего острова и пришел в реальный мир, который с виду казался куда большим островом, чем прежний.

Первое время в Москве Алексей жил в съемной квартире в центре. Он на ощупь осваивался в своей новой жизни, строго исполняя полученные инструкции. Его контактом был крепкий русоволосый коротко стриженный мужик по имени Иван. Похож был на бывшего спецназовца. Говорил коротко, на конспирации был помешан. Все заставлял запоминать – адреса, телефоны, имена. Курсы стрельбы, экстремального вождения, спортивный клуб. Куда ходить можно, куда нельзя. Что говорить по этому телефону, что по тому.

«– По этому телефону только со мной и с Ахмедом, понял? – Понял. – Спалишь, убью. Понял? – Понял. – Ну иди тогда, понятливый».

Летом раз в месяц – к своим в Чехию. Мать отошла чуть-чуть от края и там остановилась, дальше не пошла. Сестра Чехией тяготилась, тесно ей было в маленьком городке.

– Получай права, купи машину, визу сделаем шенгенскую, езди себе в Прагу, в Вену – здесь близко.

– Правда, Леша? Когда?

– Да хоть завтра. Сказал – права получай.

– А спросить тебя можно?

– Спрашивай.

– Откуда все это?

– Ты хочешь знать правду?

– Да. Я не хочу, чтобы ради нас ты что-нибудь…

– Что – что-нибудь?

– Ну сам знаешь… Если так, то не надо ничего… Мама же переживает, и я не хочу.

– Забудь об этом. Забудь, и все. У отца был партнер в Москве, отец перед арестом все на него перевел. Мужик пытался помочь, но не успел. Самому в Англию пришлось уехать. Но там через друзей меня нашел и помог.

– Почему ты тогда маме все это не расскажешь?

– Расскажу.

– Когда?

– Да хоть сейчас.

Назад в Москву. В сентябре ему сняли дом в Испании, купили машину, он быстро освоился в городе. «Ходи, тусуйся – пусть морда твоя примелькается, только не пей, а то сболтнешь лишнего… Я за тобой приглядывать буду, имей в виду».

– Буду иметь в виду, – спокойно улыбнулся Алексей.

– Чего ржешь? Смешно тебе?

– Нет. Ты лучше скажи, откуда у меня деньги такие? Откуда у меня в двадцать четыре года деньги такие? Вдруг кто поинтересуется, где работаю, сколько зарабатываю…

– Нигде не работаешь. На бирже играл успешно. С восемнадцати лет. На «Газпроме» заработал, ЮКОС продал на верхней точке, на мобильных компаниях, на пиве. Есть у тебя сейчас своя компания инвестиционная, офис небольшой – съезди туда как-нибудь. Люди там на тебя работают – познакомишься.

– И давно работают?

– Ну, года два.

– И меня не видели ни разу? Что за херня!

– Ты мне это брось – твое дело легенду учить. Поумнее нас с тобой люди придумывали. Учился, потом путешествовал, компанию купил недавно. Все чисто. Давай, наслаждайся жизнью. В воскресенье поедешь на Украину.

– Зачем?

– Поучишься стрелять на просторе. В приближенной, так сказать, обстановке. Посмотрим, чему научишься.

Иван был с ним нарочито грубоват. Он не знал, как себя вести с этим парнем. Он его не понимал. Молодой, здоровый, красивый, образованный. Ахмед сказал, что ему можно доверять, но присматривать все равно надо – слишком много на карту поставлено. Иван не знал, что поставлено, но Ахмеду доверял. Десять лет назад Ахмед спас его от смерти. Ахмед был умнее всех, кого тридцатилетний Иван встречал в своей жизни. Ахмед никогда не ошибался.

– Два охранника у тебя в доме будут. Оба могут водителями. Они не наши. Домработница тоже есть.

– Зачем мне охранники-то в доме?

– Полагаются, блин, вот зачем. Сказал уже – легенду учи, а не вопросы задавай.

– Иван, послушай, я не солдат, а ты не сержант. Если я вопросы не буду задавать, то ничего не пойму. А если не пойму, то не выучу легенду. Так что я буду задавать, а ты отвечай. Понял?

Откуда брались слова и откуда бралась уверенность их произносить, глядя в немигающие маленькие Ивановы глаза, откуда таким холодом веяло, что должны были примерзать слова к языку? А не примерзали. Конечно, Алексей понимал, что просто пугает его Иван, испытывает, да и людей он не любит, но сделать-то ничего не сделает. Эта уверенность еще после первых разговоров с Ахмедом появилась, а уж окрепла после всего, что они для него сделали. Все, что обещали, то и сделали. И он почувствовал свою для них нужность и ценность. Но было и другое. Как дети неожиданно взрослеют после тяжелой болезни, так и Алексей ощутил себя вдруг гораздо старше своих лет. Он стал видеть и понимать вещи, которых не видел и не понимал раньше. Он повзрослел лет на десять – уж очень тяжелой и долгой выдалась болезнь. Он жалел о том, что мало успел поговорить с отцом о главном, о серьезном – о том, как устроен мир, каковы мотивы человеческих поступков, в какой стране мы живем и почему она такая. А может, это отец мало говорил с ним, занятый своими делами, научивший его плавать, но не желавший слишком рано пускать на глубину? Отцовские мысли и высказывания раньше казались чересчур парадоксальными и часто циничными. Раньше, но не теперь.

Алексей вспомнил, как однажды, прошлой осенью, прочитав что-то в газете, отец сказал: «А ты понимаешь, что в стране идет настоящая гражданская война? Ты понимаешь, что если в 91-м у нас произошла революция – а так оно и есть, потому что суть любой революции – это изменение экономических отношений, и мы ни у кого за пределами своей страны никакой собственности не отнимаем, а отнимаем ее только друг у друга, – то это и есть настоящая экономическая гражданская война. И не видно ей конца, а видно только, что чем больше становится пирог, тем больше желающих его делить, и чем больше будет в этой войне жертв, тем больше солдат».

Алексей слушал тогда отца и молчал, пережидал, когда закончится приступ отцовской меланхолии. Теперь он знал, что такая или другая, но война точно идет. И на этой войне одним солдатом стало больше.

Глава 12

Ахмед. Подмосковье

Примерно за девять месяцев до того, как все случилось

За высокими заборами с железными автоматическими воротами живут эти люди. У многих есть дома для прислуги и охраны. Сколько ежегодных городских бюджетов зарыто в землю вокруг Москвы по одному только западному направлению, никто не считал. Кто эти люди? Как их так жизнь перемешала, что оказались они соседями на маленьком клочке земли в несколько десятков квадратных километров? Теперь, конечно, поумнели, теперь выбирают соседей, но если в конце девяностых уже зарыто в землю миллиона три зеленых – большие деньги, скажу вам, по тем временам, – то что же теперь делать? Продать – не продать, и строят теперь по-другому, и соседей опять же выбирают, и бассейн в цокольном этаже никто не делает. Короче, если продавать, то одну землю. Земля, конечно, в цене за это время выросла, но в дом-то столько сил вложено. Можно было бы, наверно, бывшей жене отдать, да жаба душит, да и молодая жена при подобных намеках неодобрительно отворачивается: «И это после того, что она у тебя столько крови выпила? Ну ты даешь…»

Так подумает, подумает бывший замминистра или какой-нибудь еще бывший начальник и сдаст дом. Сдаст через агентство и зачастую даже не знает, кто в этом доме живет. Есть десятка в месяц жене на расходы, и слава богу. Хоть какая-то польза.

В одном из таких домов сидели в каминном зале два человека, пили зеленый чай и вели неспешную беседу. За окном шел мелкий дождь, к вечеру похолодало, в камине вовсю потрескивали поленья, к теплому полу приятно было прикоснуться босыми ногами. Двери были неплотно закрыты и с внешней стороны у дверей стояли люди. Оба собеседника не первый год уже формально находились в федеральном розыске. Но то ли тяжело им было без ванны, без сауны, без тренажерного зала, без телевизора с фильмами и без проституток прятаться в родных суровых городах, то ли свободу свою ценили невысоко, то ли другая какая была причина, но разговаривали они спокойно и не вздрагивали при каждом шорохе.

– Ты считаешь это возможным? – спросил Ахмед, отправляя в рот мелкий комочек сладкого хвороста.

– Я считаю это возможным, Ахмед. Я не пришел бы сюда, если бы не проверил все несколько раз. Я сам обедал там неоднократно, выезжал, смотрел, считал с секундомером. Один раз, представляешь, чуть на Рамзана не напоролся – ввалился со своей бандой, человек двадцать, хорошо я их в окно увидел, через черный ход вышел. Будний день, обед, что он здесь делает?

– Рамзан теперь большой человек, – усмехнулся Ахмед. – Смотри, придет день, всей Россией управлять будет. Значит, ты все проверил, все посчитал, и сколько человек надо?

– Смотри, – собеседник Ахмеда, крепыш с коротко подстриженными темно-русыми волосами, стал раскладывать на столе бумаги. Ахмед отодвинул в сторону чайник и поднос со сладостями.

– Начнем с людей. Три на выезде на шоссе, два на трассе сообщают, когда проехал, и самый главный – тот, кто стреляет, – всего шесть. Плюс человек, который сообщение дает о выезде. Главный тут, и самый главный, – тот, кто стреляет. У него будет один выстрел.

– А что менты?

– А что менты – менты честь отдавать будут, они пока сообразят, что к чему, – все закончится. Тут еще смотри какое дело – охрана стрелять начнет по-любому, много людей побьют, а люди там не простые. Короче, одно к одному.

– Попасть трудно будет, – задумчиво сказал Ахмед, разглядывая схему. – У них же приказ не тормозить.

– Твоя правда. Приказ не тормозить. А если машины заминированы? А если они сильно заминированы? Может, в них по сто килограммов тротила? Тогда у них какая инструкция?

– Тогда давай заминируем. Увеличим вероятность.

– Думал об этом. Взрыв, дым, огонь, непонятно, куда стрелять. И этот задний ход даст – только вы его и видели. И так одна секунда будет, а если взрывать – ничего не видно, и секунды не будет.

– Может, ты и прав, брат, – Ахмед не отрывал взгляда от схемы на столе, – а может, и не прав. Давай два варианта смотреть. Мне со взрывом больше нравится. В самом лежбище накроем шакалов, чтобы нигде у них покоя не было. Это отсюда сколько будет?

– Километров семь-восемь.

– Ах, хорошо, – в первый раз за весь разговор Ахмед мечтательно улыбнулся. – Ах, хорошо, – говорил он. – Красиво будет. А что с людьми?

– Кое-кто есть. Продолжаем искать.

– Помнишь, я говорил, что стрелок должен быть не из наших, чистый и чтобы власть ненавидел.

– Помню. Я всегда помню, что ты говоришь. Он должен ненавидеть власть так, чтобы отдал свою жизнь с радостью, поэтому кроме ненависти у него должен быть мотив, а у нас кроме его ненависти – гарантии.

– Все правильно. И у нас есть такой человек?

– Мы работаем, Ахмед. У меня есть очень хороший кандидат. Мы смотрим за ним внимательно. Нателла рядом с ним. Помнишь Нателлу?

Ахмед позволил себе на мгновение впустить на лицо улыбку и на то же мгновение прикрыл глаза:

– Как она?

– В порядке, Ахмед. О тебе спрашивает.

– Скажи, что я думаю о ней. Скажи, что мы молимся за нее. Скажи, что Аллах видит ее жертву.

– Она хочет поговорить с тобой.

– Скажи, что меня нет в стране. Кто этот мужчина?

– Какой?

– Стрелок.

– Да он и не мужчина даже. Так, парень, года двадцать три-двадцать четыре, университет окончил. Семья состоятельная. Все потеряли. Мать больная, сестре семнадцать, в Москву хочет. Парень мечется.

– Потерял или отобрали?

– Отобрали, конечно.

– У многих отбирают. Не все могут ответить. Почему решил, что парень сможет? Сам видел его?

– Только фото.

Ахмед взял со стола пачку фотографий, которые его собеседник вытащил из конверта. Снова положил на стол и стал рассматривать по одной. Красивый сильный славянский парень. Выходит из машины, садится в машину, разговаривает с Нателлой – какая грудь, какие волосы, какие бедра, все свое, не то что у этих блондинистых сучек. Обычный славянский парень – одеть его в форму, так и пули не жалко. Крупный план. Серые холодные глаза, губы плотно сжаты – человек с таким взглядом может выстрелить. Вопрос – в кого? Повернул фотографию:

– Где снимали?

– Не знаю.

– Плохо. Надо понять. Это он уже знаком с Нателлой?

– Да. Посмотри по числам там снизу.

– Сам смотри по числам. Я спрашиваю, ты отвечаешь.

– Понял.

Ахмед задумчиво посмотрел на фото.

– Это все, что у нас есть?

– Еще есть его история.

– Хорошо. Давай историю.

Они проговорили еще минут тридцать. Ахмед был удовлетворен, но не подавал вида. Во время рассказа рассматривал фотографии, примеряя услышанное к этому парню. «Надо встретиться, – подумал он. – Опасно, но надо встретиться», – и повторил вслух:

– Надо встретиться. Опасно, но надо встретиться.

– И я о том же. Съезжу на место, поговорю с ним, посмотрю. По легенде я знакомый тетки Нателлы, могу работу предложить в банке.

– И что дальше?

– В смысле?

– Он согласится на работу, и что дальше?

– Подожди, Ахмед, я план не готовил, мне твое согласие нужно было. Дай два дня, будет план.

– Я сам с ним буду говорить, – выдохнул Ахмед. – Здесь такое дело, что первый разговор самый важный. Если что не так – кончаем парня. Нателла уезжает, обрубили концы. Если что не так – я сразу почувствую. И если так – тоже сразу.

– Ты собираешься…

– Да, я все скажу сразу. Пока не знаю как, но сразу. Только сделай так, чтобы Нателла не знала. И пусть уезжает до моей встречи с ним. По-любому она там больше не нужна. Все понял?

Нет хуже одиночества, чем одиночество в толпе, нет хуже одиночества, чем одиночество в чужой стране, – что там еще придумали, какое еще бывает одиночество? Но кто знает про одиночество, когда решаешь, кому жить, а кому – нет. Кто знает про такое одиночество?

Ахмед надел куртку, кроссовки и через кабинет вышел в сад. В вечерней тишине было слышно, как за несколько километров отсюда проехала электричка. Где-то у соседей заливалась лаем собака. Он не мог даже завести собаку. Кто-нибудь знает про одиночество, когда не можешь завести собаку? Перед тем как выйти из кабинета, он два раза щелкнул выключателем, что было сигналом для охраны – он хочет побыть один. Охрана была, кроме одного человека, вся из русских. Им хорошо платили, они думали, что охраняют банкира. Кто-то наверняка мог стучать на них в контору. По первому уровню проверки все было чисто. Кто будет копать дальше, кому нужно? Зажравшиеся свиньи. Без оплаченного заказа никто даже пальцем не пошевелит. В саду было сыро, трава под ногами набухла от влаги. Своим кошачьим зрением Ахмед разглядел птичку, устроившуюся на яблоневой ветке. Он осторожно сделал два шага по направлению к дереву. Птичка не взлетела. «Не боится, но если сделаю еще один шаг – взлетит. Кто ее научил этому? Кто научил маленькую птичку, что любой посторонний предмет, от которого исходит энергия, дыхание, тепло, представляет собой опасность? Она не знает другой жизни – она с этим родилась. Я знал другую жизнь, но с этим умру. Что они сделали с моей жизнью? Десять лет войны – ни дома, ни жены, ни детей. Собаки – и то нет. Я могу взорвать половину этой страны и не могу завести собаку, потому что не хочу ни к кому привязываться. Я не был таким, это они меня таким сделали. Аллах – моя вера, и месть – моя вера. Месть выжгла сердце, годы охладили разум. Десять лет назад вернулся бы в дом, взял автомат, гранаты и пошел бы убивать этих жирных трусливых свиней в их каминных залах, бассейнах, спальнях, бильярдных. И кровь крохотными фонтанчиками заливала бы зеленое сукно и дорогой атлас, растеклась бы сливающимися пятнами на тонких простынях… Это так просто сделать, а вместо этого надо набраться терпения и ждать.

Когда началась война – стал солдатом, честно воевал – много убил. Тогда все было просто, все отдали, сердце отдали. Потом зимой в городе полузамерзший, полуголодный, с плохо заживающей простреленной ногой бессонными ночами понимал – войны выигрываются не количеством автоматов, не танками и даже не пролитой кровью. Войны вообще не выигрываются. Война рождается как новое существо, сначала маленькое, беспомощное, оно растет, мужает, спаривается с другим существом, и от них получается новая война, сперва, как и первая, крошечная и незаметная, питается кровавым молоком своей матери, и когда состарится и обессилит родившая ее война, то новая как раз и наберется сил. Потому что этот мир Аллах создал так, что в нем много противоречий и много денег, которые их питают, и много отважных воинов, которым нечего терять, но которым надо кормить семью, и так будет всегда, потому что такова воля Аллаха. И чем больше денег будет скапливаться у одних, тем больше будет отважных воинов, которым нечего терять. А наказал их Всевышний тем, что, отдав все деньги, забрал всю силу и лишил возможности воспроизводить себе подобных в нужном количестве. И тогда придут им на замену клоны, но это будут клоны самого слабого из поколений, и они не смогут противостоять отважным воинам Аллаха, которым нечего терять. Так закончится эта часть человеческой истории и начнется другая. Так закончится одна великая война и начнется другая, которую уже не суждено будет увидеть. Он солдат этой войны, и его задание – найти стрелка, отважного воина, которому нечего терять, но есть о ком заботиться. И надо, чтобы он был русским. Это ничего, у русских тоже бывают отважные воины».

Он вошел в дом и не разуваясь сел в кабинете на диван. После сырого свежего воздуха захотелось горячего чаю. Нажал кнопку вызова – появился помощник.

– Принеси чай, – сказал Ахмед. Помощник не уходил. – Что тебе? – спросил Ахмед.

– Ахмед, этот еврей девок привез. Говорит, ты просил. Говорит, рассчитаться надо.

– Ишь какой смелый – рассчитаться. И не боится? – заинтересованно спросил Ахмед.

– Боится, но говорит, ты обещал.

– Ладно, дай ему сколько просит. Хорошие девки?

– Хорошие, Ахмед, блондинки. Еврей говорит, модели.

– И сколько их?

– Четверо. Стоят, боятся. Одна уехать хочет.

– Вы там без дури. Не пугайте их. Пусть раздеваются и в бассейн идут. Принеси им там поесть и выпить.

Остался еще один телефонный звонок, и рабочий день Ахмеда можно было считать законченным.

Глава 13

Алексей

До знакомства с Ахмедом. До приезда в Москву. До Кати. Примерно за десять месяцев до последней ночи

Который уже год без устали хлещет над Россией нескончаемый нефтяной дождь, а все никак не может напоить своей влагой иссохшую землю, да не похоже, чтобы и через десять лет напоил. Такой нам климат рискованный достался – одно слово: резко континентальный.

Но Россия большая и города в ней разные. Так про всю страну в среднем говорить – это все равно что среднюю температуру по палате у больных мерить. В такой палате, где человек двенадцать лежат, да все с разными болезнями. «Не бывает уже таких палат на двенадцать человек, да еще и с разными болезнями», – скажете так, и спорить не буду. И я ведь о том же – вчера еще, можно сказать, были в областном городе такие больницы, а сегодня уже и нет – ремонт сделали, оборудование иностранное закупили, и главный врач хорошо смотрится на немецкой машине WV Touareg. Дождь ведь когда вот так, изо дня в день, идет, то ведь кому-то достается хоть глоток-другой сделать. Земля вокруг вся цистернами уставлена да банками, но и ведра тут же рядом, и кружки, и тарелки – кому что по чину полагается, а где ложка чайная или столовая не подложена, там и на землю капля упадет, и вот тебе радость – ремонт в больнице, и уж по телевизору по местному про это: губернатор в белом халате по палатам проходит, а то – смотря какой город – могут и по центральному телевидению показать, так, для сравнения, чтобы люди правду знали – у них в Америке школьник детей невинных опять пострелял, а у нас – больница новая.

Родной город Алексея каждый день по центральному телевидению не показывали, в первую десятку по стране он не входил, но и в последнюю тоже. ВА с Lufthansa регулярно в него не залетали, и самой большой гостиницей в городе была бывшая обкомовская, построенная еще при советской власти в начале восьмидесятых, то есть не быстро все изменялось, но город был не из последних. Например, если по образованию судить, по местному университету, так, может, один из первых. Это и было главной причиной того, что Алексей остался учиться в своем городе. Сказал ему тогда отец: «Закончишь университет, там решай. В Москву – так в Москву, в Питер – так в Питер, а то, может, останешься – будешь партнером…» Алексей любил отца, любил мать, любил сестру, любил свой город, а москвичей не то чтобы не любил, но так – в Москву не рвался. Бизнес у отца рос, жил Алексей в купленной отцом квартире, отдельно, девчонки проходу не давали, отдыхать ездил за границу – зимой на лыжах, летом на острова, то есть для своего города Алексей был парнем очень заметным.

И это было всего несколько месяцев назад. Было у него все, чего может пожелать человек с нормальной психикой и нормальной фантазией, и вот теперь от этого всего осталась мать, которая не может заснуть без таблеток, красавица сестра, которая не хочет оставаться с матерью дома, две квартиры – своя и родительская, родительская пока еще под арестом, но арест снимут – за отсутствием предмета или состава. И еще здоровье, которым Бог не обидел. Это в активе. В пассиве не на что жить, все нужно начинать с нуля. Все, во что отец вложил пятнадцать лет жизни, исчезло за месяц. Оборудование со складов вывезли и продали, как водится. Кредиторы деньги требуют, заказчики – оборудование. Народ разбежался. Нет веры в то, что можно добиться правды. Нет сил добиваться правды. Нет людей, на которых можно положиться. Все это, наверное, когда-нибудь можно вернуть. Не так все будет, как раньше, не так, как хотелось, – по-другому, но ведь жизнь вся и есть – потери, приобретения, осознание ошибок, исправление ошибок… Остановиться бы главному бухгалтеру на этом месте, может, и сошелся бы баланс, а так – прямой убыток. Не нужно было отца забирать, не нужно было с надорванным сердцем тащить на бессмысленный допрос. Погорячились. И теперь все не сходится. Уже третий месяц как похоронили, а не сходится. Когда со следователем разговаривали последний раз, ленивый такой, сука, раскормленный, лет тридцать, тот прямо сказал:

– Ты это, парень, адвоката уйми, а то не ровен час…

– Не ровен час – что?

– А что хочешь. Сам молодой, сестренка молодая, вон какая симпатичная… наркотиками не балуется? А то сейчас такая молодежь пошла…

В один прыжок мог достать суку и за десять секунд удушить. Если в кабинет никто не войдет, то и выйти можно было спокойно. А дальше что? Искать сразу начнут. Если уехать, то куда, а сестра с матерью? С ними что?

Вечером позвонил адвокату, спросил, какие шансы на успех жалобы. «Мало шансов, – был ответ, – но по-любому дело долгое. Если есть куда мать с сестрой увезти – увези. Продай квартиру свою – отправь их куда-нибудь. Не ровен час…» Вот этого он лучше бы не говорил. Трубку об стену – это только начало. Минуты три бушевал Алексей в своей квартире. Много чего переломал. Остановился, когда увидел, как на ковер большими каплями капает кровь. И первая мысль: «Сейчас же, блядь, пришьют, что замочил кого-то». Кого замочил, что? Так и до дурки недолго. Остановился, вытащил застрявшую между пальцами стеклянную крошку, промыл рану мирамистином, заклеил пластырем – был еще дома запас всего со старых времен. Весь вечер занимался уборкой квартиры – всего-то в одной комнате ярость разливал, а уборки на целый вечер, это при том что половину на выброс. Вечером позвонила сестра Настя на мобильный. «Что у тебя с телефоном?» – «Сломался». – «Леш, приезжай, я матери лекарства дала, но одна боюсь, приезжай и поесть привези чего-нибудь».

Ели остывшую пиццу. Сестре летом исполнилось семнадцать – в университет поступать, а тут все это. Экзамены побоку, подруги теперь вот – студентки, кто дома, кто в Москве, кто в Питере, – Настя затаила обиду и виду не показывала. Хотя брат-то, он и так все видит. Была папина дочка – принцесса: теннис, лошади, лыжи, английский, французский. «Леш, что делать-то будем?» – не в первый раз уже спросила Настя, за одно лето переставшая быть девочкой-подростком, но все еще младшая сестра.

В старых джинсах, футболке, обтягивающей красивую грудь, светло-русые волосы заплетены в косу, синяки в размер больших зеленых заплаканных глаз: «Ты что делать-то будешь? Я так жить не хочу – я уеду».

– Куда уедешь?

– Куда-нибудь. В Москву. Первое время у Таньки поживу. У нее квартира.

– А потом?

– Найду чего-нибудь. Работать пойду. Леш, там жизнь другая. Там нас никто не знает.

– Там мужики богатые, да? – Думал, вспыхнет, кричать начнет. Нет, смотрит молча.

– Леша, ты большой, ты сам все знаешь. Вот и Наташа говорит – поехали. У нее там знакомая, говорит, с работой поможет.

– Настюха, ты брось про это думать, – слова находились с трудом, все ненужные какие-то вперед выпадали, – ты отца вспомни, он же тебя… Это же мы как будто предаем его. Настюха, подожди, не решай ничего.

– Леша, – прокричала ему в лицо семнадцатилетняя сестра, – папы нет! Папы нет! И не будет! И сколько бы мы с тобой тут слез ни пролили, прошлую жизнь не вернешь. Если ты с нуля начинать не готов – пропадешь. Я готова. Может, и лучше, что не вместе. Мне так легче будет.

Встал с дивана, прижал к себе ее голову, она обхватила руками, рубашка намокла от слез – кто подскажет, кто поможет? «Дай неделю подумать, ничего не делай. Обещаешь? Мне Петрович работу предлагал у себя – начальником отдела».

– За тысячу баксов?

Вздохнул тяжело:

– Вроде того.

– Ну а ты что?

– Дай неделю. – Их прервал звонок в дверь. – Кто это?

– Нателка. Пока ты ехал, она позвонила, сказала, что зайдет посидеть. Я не знала, может, тебе надо куда.

– Куда мне надо, дурочка, если ты звонишь?

– Нет, Леша, это неправильно, – и в сторону двери в ответ на второй звонок, – иду, иду, подожди, не трезвонь. Ты молодой, здоровый, красивый, умный, жизнь пройдет – не заметишь. Нателка вон убивается по тебе.

– Убивается, – усмехнулся, но слышать было приятно.

Нателла появилась в их жизни недавно, точнее, она появилась в жизни сестры и быстро заняла в ней пустовавшее на тот момент место лучшей подруги. Было ей лет восемнадцать, и была она в самом расцвете женской красоты с хорошим замесом южной крови. Пройдет год – отяжелеют и расширятся бедра, опустится грудь и все будет вроде бы такое же, а уже не такое. Этого ничего, конечно, Алексей не понимал, но Нателла его волновала. Вот она появилась в комнате – высокая, грудь не дает застегнуться белой блузке, тяжелые густые темные волосы просто схвачены гребнем, не сходящий с лица загар и этот с ума сводящий взгляд огромных, чуть раскосых глаз, в руке целлофановый пакет: «Здравствуйте, Алексей, не знала, что вы здесь, вот вина купила, фруктов, думала, посидим с Настей…»

– Ну и посидим, и Леша с нами посидит, правда, Леша?

– Да, Алексей, посидите с нами, а то что это мы все вдвоем, без мужчины.

– Ну уж, Нателла, в жизни не поверю, что у тебя с мужиками проблема. Ты в зеркало на себя когда последний раз смотрела? Я думаю, они тебе проходу не дают.

– Они мне проходу не дают, но я им не даю.

Настя засмеялась, расставляя бокалы: «Ну Нателка дает, скажет так скажет». Раньше все ее подруги смотрели ей в рот, теперь у нее появилась старшая подруга, повидавшая жизнь. «Отец вряд ли был бы рад такому знакомству», – пришла в голову запоздалая мысль, но они жили уже в другой эпохе – после отца, и в этой эпохе все было по-другому.

– И потом, Алексей, мне не нужны мужчины, мне нужен один мужчина.

– Чтобы сразу замуж?

– Нет, чтобы любить, – глаза в глаза, пухлые губы полуоткрыты, в такт дыханию поднимается и опускается тяжелая грудь. Алексей почувствовал, как напрягается тело, и встать-то сейчас с дивана не получится. Как ни далек был Алексей от всего мирского, но на эту девчонку и у мертвого бы встал.

– За что пить будем? – спросила Настя, разложив все красиво по тарелкам и разлив по бокалам вино. – За то, как вы хорошо смотритесь вместе? Такая парочка, хоть в журнале печатай.

– Можно я? – тихо сказала Нателла, не поднимая глаз от бокала. – Я знаю, что так не принято, но это от сердца.

– Говори, подруга, – все еще улыбалась Настя.

– Я за вас хочу выпить. Вы такие молодые, такие красивые, такие умные. У вас жизнь должна быть счастливая. И она будет счастливая. И за вашу счастливую жизнь я и хочу выпить! Пусть завтра будет лучше, чем сегодня.

Непосредственно для Алексея завтра точно оказалось лучше, чем сегодня. Через полчаса сестра сказала, что устала и хочет спать и никто ей в сиделки не нужен, а через час с небольшим, убрав со стола, Алексей с Нателлой были уже в его квартире, и только захлопнувшейся двери ждали их руки, ноги, губы, чтобы обнять, прильнуть, вжаться друг в друга, почувствовать руками дышащую жаркую влажную плоть – скорее, скорее майку, лифчик, трусы, задрать юбку, боже, какая у нее красивая жопа, – господи, забыл – не нужно, мой милый, я чистая, и ты можешь в меня кончать сегодня, ничего не бойся, я твоя, еще, сильнее, поцелуй мою грудь. Ты такая красивая, такая сладкая. Да, красивая, да, сладкая – вся твоя, о, о, как я чувствую тебя, еще, еще, я сейчас кончу, давай вместе…

И это было только начало. Восемнадцатилетняя девушка Нателла была более нежной, более умелой, более страстной, чем любая из девушек Алексея до этого дня. С короткими перерывами на сон они занимались сексом до самого утра. Стоило любой части тела во сне соприкоснуться со своей половинкой, и все тело пробуждалось. У Алексея было слишком долгое воздержание – мозглявые проститутки в промежутках не в счет, к тому же Нателла была неутомима и изобретательна. Потом он, конечно, спросит, откуда у нее такие познания, потом, когда и она не выдержит, оближет еще раз его член.

– Я не могу больше, мой милый, нет сил, я встать не могу.

– Кто научил тебя? – поглаживая выпуклые изгибы тела.

– Чему? – сквозь сон.

– Всему этому. Ну всему, что ты умеешь в постели.

– Любовь меня научила. Ваши женщины ничего не понимают. Они не слушают свое сердце. Сердце все подскажет… Иди сюда, милый.

На протяжении последующих дней сердце подсказывало Нателле, что ей надо делить свой день между братом и сестрой, всецело посвящая ночь брату. В конце недели, расчесывая перед зеркалом свои длинные волосы, перед тем как снова спутать их в объятиях любовника, она сказала, как всегда, тихо и, как всегда, глядя в глаза отраженному в зеркале Алексею, ее груди покачивались в такт движениям рук: «Настя ждет от тебя ответа, Леша».

– Ты о чем? – не понял в первый момент Алексей.

– Ты обещал ей через неделю дать ответ. Она правда собирается в Москву. Ее надо отговорить. Ее плохая девочка приглашает ехать, но она не хочет ничего слушать. Она говорит, что ты все равно ничего не придумаешь.

За все это время она в первый раз приоткрыла запертую дверь. Алексей никого туда не пускал и не заходил сам. Он мог крикнуть на нее, чтобы замолчала, мог выгнать ее, но Нателла была такой крепкой связью с реальной жизнью, от которой все равно никуда не уйти, и она любила его и хотела ему помочь. И ее грудь покачивалась в такт движениям рук, расчесывающих длинные волосы, глаза излучали такую нежность, слова были такими убедительными, а гладкие округлые бедра готовы были снова и снова открывать источник бесконечных наслаждений. Она положила деревянный гребень на столик и подошла к нему, лежащему на кровати, присела на край. «Милый мой, тебе нужна помощь. Ты очень сильный, но ты не справишься один, потому что у тебя нет времени. Тебе нужна помощь. Не отказывайся. Я люблю тебя. Я все сделаю для тебя. Я познакомлю тебя с людьми, они помогут».

– Постой, постой, что значит помогут? Денег дадут? За что? Что мне надо будет делать? Наркотики продавать? Оружие? Ты меня совсем за дурака держишь? – он встал с кровати. – За что деньги? Может, вы меня завтра попросите губернатора грохнуть?

– А ты не хотел бы? – усмехнулась Нателла. – Не хотел бы губернатора грохнуть и начальника УВД? Странно. Я думала, ты хотел.

– Ты что, серьезно? – Алексей снова присел на кровать. Беспомощный отросток вместо грозного мужского оружия нелепо болтался между ног, так что его хотелось чем-то прикрыть. Нателла засмеялась:

– Ты можешь быть таким смешным, я даже не думала, что ты можешь быть таким смешным!

– Чем это я смешной?

– Ты правда подумал, что я могу предложить тебе кого-то убить? За деньги? Ты считаешь, что я такая?

– А хрен тебя знает, появляешься неизвестно откуда, такая добрая, красивая, с такими сиськами, и другого занятия у тебя нет, как мне и Настьке помогать. Я уже не маленький, я в сказки не верю.

Все дерьмо, копившееся у него в голове, выплеснулось наружу. Но и реакция Нателлы была вполне предсказуемой. Она встала с кровати, повернулась к нему лицом – ни один мужчина не смог бы устоять перед этим торжеством силы, молодости и красоты:

– Да, ты все правильно сказал – я добрая и красивая, и я хочу тебе помочь, и это не сказка. Но если ты не веришь мне, я уйду, потому что мне очень больно чувствовать, что ты не веришь. Когда любимый человек не верит – это очень больно.

– Нателла, – слабая попытка остановить ее, но она уже надела трусики и юбку и теперь устраивала грудь под белым кружевом лифчика.

– Нателла, куда ты, уже поздно!

– Я все тебе сказала, любимый. Ты решай. Я хочу домой.

– Я отвезу тебя. Уже поздно.

– Хорошо. Я подожду на кухне.

Нателла жила у тетки, которая работала заведующей аптекой в центре города. Алексей в эти дни заезжал туда, видел тетку, и она ему не понравилась. Он спросил как-то Нателлу, что она делает у тетки, зачем вообще приехала к ним в город из своего солнечного, по сибирским понятиям, Ростова, и Нателла ему что-то объясняла, но он не мог вспомнить, что именно. Сейчас это не имело значения. Он устал, запутался, не хотел отпускать Нателлу, не знал, что сделать, чтобы удержать ее, и поверх всего этого очень хотел спать.

Они ехали молча. Алексей включил музыку. Ехать было недалеко. В переулке перед домом Нателлы их остановил мент, попросил документы. Алексей дал ему права и техталон. Молодой, но уже заплывающий салом лейтенант стал неторопливо рассматривать кусочки пластика в свете своего фонарика.

– Я пойду, здесь рядом, – сказала Нателла. Алексей посмотрел на нее. Лицо ее было грустным.

– Подожди, я хочу сказать тебе, – начал Алексей, но лейтенант прервал его:

– Документы в порядке, но зачем же правила нарушать, гражданин Синельников?

– Какие правила? – раздраженно спросил Алексей. – Вы о чем?

– Я о том, гражданин Синельников, – улыбаясь, продолжал лейтенант, глядя при этом не на Алексея, а на его спутницу, – что движение здесь одностороннее, о чем на повороте с Губернаторской висит соответствующий знак.

– И давно он висит? – с трудом сдерживая себя, спросил Алексей.

– А со вчерашнего дня и висит, – радостно сообщил мент, не отрывая взгляда от Нателлы. – Так что полагается выписать вам штраф в размере пять МРОТ, который вы обязаны оплатить в течение десяти суток.

– Я пойду, – на этот раз решительно сказала Нателла, – не могу, как он смотрит на меня.

– Хорошо, – ответил Алексей. – Я тебя до подъезда доведу. А то, может, он тебя сейчас обыскивать начнет.

Они вышли из машины. Алексей взял Нателлу за руку. Мент и присоединившийся к нему напарник восхищенно оглядели девушку.

– Что-нибудь не так? – спросил Алексей, глядя лейтенанту в глаза.

– Не, все так, – ответил тот, и они вместе с напарником заржали. Нателла крепко сжала его руку: «Идем», – и так и сжимала ее до самого подъезда.

Глава 14

Виктор Петрович. Москва

Месяцев за десять до того, как все случится. Алексей еще не в Москве, еще не встретился с Ахмедом, да и сам Ахмед еще не в России

– Вроде лето, а вроде и не лето, – сказал Вадим Вадимович, отходя от окна. – Что скажешь, будет лето?

– Как прикажете, так и сделаем, – улыбнувшись, поддержал незатейливый разговор Виктор Петрович.

– Вот-вот, раньше бы сказал, как партия прикажет, – было бы понятно. А теперь-то кто приказывать будет?

– Президент, избранный народом на основе всеобщего равного и тайного голосования. Или вы, Вадим Вадимович, от его имени. Партия – она ведь тоже не каждому члену приказывать доверяла.

– Не каждому члену, говоришь, – засмеялся Вадим Вадимович своим глухим кашляющим смехом – отвык смеяться, и голосисто не получалось. – Это точно. Каждому члену не доверишь, а то он, член-то, такое вытворить может. Семья-то как? – Это был его стиль – оборвать на полуслове, неожиданно сменить тему, затянуть паузу, недоверчиво сопровождая потом каждое услышанное слово тяжелым взглядом.

Работало безотказно, как хорошо смазанный отбойный молоток на строительстве метрополитена. Люди Вадима Вадимовича боялись. И не зря. Почти про каждого знал он столько, что оставшейся жизни не хватило бы, заставь он искупать вину. Грешен человек и потому тянется к покаянию и отпущению грехов. И как ни мало общего было у Вадима Вадимовича с духовными лицами и никому грехов он никогда не отпускал, но уходили люди от него хоть и напуганные, но с очищением души: знает, но разговаривает, знает, но поручения дает, зол был, но не лишил же всего, и даже части не лишил, и даже еще можно, хоть и не сказано о том было ни слова. Суров, конечно, ну так и прегрешения наши тоже… не малы.

Виктор Петрович все это проходил неоднократно, и по одну сторону стола сидел, и по другую, его все это мало трогало. И выучка профессиональная помогала, да и грехи тоже не то чтобы совсем отсутствовали, но все были высочайше санкционированы, так что, оставаясь грехами по формальному признаку, по понятиям таковыми считаться никак не могли.

– Семья в порядке, спасибо, – спокойно ответил он, понимая, что увертюра заканчивается и сейчас поднимется тяжелый занавес. Знакомая там будет на сцене декорация или все уже переделать успели за последние дни?..

– Ну что же, сам в порядке, семья в порядке, теперь самое время и о делах поговорить… чтобы они тоже были в порядке. Читал твою докладную, Виктор Петрович. Что могу сказать – суть вопроса ухватил верно, мыслишь масштабно, это всегда была твоя сильная сторона, ходы мощные, нестандартные, но есть, понимаешь, вопросы. И вопросов много. Давай-ка чаю попьем. Мне черный с лимоном, а ты, небось, зеленый, для здоровья? При такой красавице молодой здоровья-то много надо…

– Да нет, Вадим Вадимович, я тоже черный с лимоном. А на вопросы готов ответить, для этого вы, как понимаю, и время нашли. Только, если можно, не про жену, – не многие осмелились бы такое сказать, но Виктор Петрович был из немногих.

Повисшую паузу нельзя было растягивать. Вадим Вадимович обвалился на собеседника тяжелым давящим взглядом. Все, больше молчать нельзя.

– Разрешите приступить к докладу?

– Приступай. – Ничего больше не сказал. Запомнил, но ничего больше не сказал. Занавес стал медленно подниматься.

– Операция ведется сразу по нескольким направлениям, каждое из которых является самостоятельной операцией и приводит к достижению локального тактического результата. Никто из задействованных в каждой операции, кроме руководителей, не знает о ходе параллельной операции. Руководители составляют штаб операции, который возглавляю я. В ведении штаба – принятие тактических решений. Вам докладываю на регулярной основе – раз в неделю – по всем направлениям, на завершающей стадии, возможно, потребуются более частые встречи.

– Не против, – вставил Вадим Вадимович, – и жену твою поминать не буду, раз тебе не нравится.

Виктор Петрович подождал продолжения мысли – хорошо, что сказал, значит, вычеркнул из памяти – и за его отсутствием продолжил сам.

– Это что касается организации процесса. Теперь по существу. Мы преследуем следующие тактические цели, причем тактическими они могут быть названы только в сравнении с главной задачей. Первое. Полная дискредитация в глазах европейской общественности всей этой лондонской банды, а также дискредитация их покровителей, являющихся по существу пособниками террористов, – с тем чтобы в дальнейшем ни у кого не возникло желания играть в эти игры. Это как минимум. В целом же поставлена задача: с учетом новых фактов добиться депортации и суда. Второе. Уничтожить Ахмеда Дугаева – самого оголтелого и наглого из оставшихся в живых бандитов, доказать его связь с «Аль-Каидой» и ее конкретными руководителями и таким образом поставить окончательную точку во всей этой околочеченской истерии. Как побочный результат обеих операций – демонстрация того, что мы никому зла не прощаем и все вопросы решаем до конца.

– Угу. Мы люди не злопамятные, но зло помним и память у нас хорошая, – Вадим Вадимович отхлебнул уже остывшего чаю. – Попроси свежего заварить, тут у нас с тобой, я чувствую, надолго.

– Третье. Во время операции на разных стадиях задействуем разных людей, которые связаны с другими людьми, и мы таким образом имеем дополнительные возможности по продолжению и усилению антикоррупционной компании и решению самых разнообразных локальных вопросов. Все вместе это дает беспрецедентную с политической точки зрения возможность маневра и принятия соответствующих решений. Практически любое решение в этой ситуации будет признано целесообразным. По существу у меня все. План операции понятен, осталось доработать детали. Готов ответить на вопросы.

– Ты мне вот что скажи, Петрович, – Вадим Вадимович поудобнее устроился в кресле и изобразил, насколько мог, искреннюю заинтересованность в ответе, – тебе заниматься всем этим за столько лет неужто не надоело? Чего-нибудь попроще, поспокойнее не хотел бы? С семьей побольше времени проводить?

– Я делаю то, что умею, Вадим Вадимович, а чего не умею, я делать не люблю. Вы ведь и сам такой, – смело, но должно пройти. Если у нас типа задушевный разговор, то должно пройти.

– А, это ты верно говоришь. Извини, это я так спросил, без задней мысли. Прости. Ну тогда по делу вопросы. И главный – ты сам знаешь какой. Почему Дугаев на эту наживку должен клюнуть? Он же не дурак, он же понимает, что у нас все под контролем и в конце мы его точно шлепнем. А без этого у тебя ничего не складывается. Без этого у тебя пустышка.

– Совершенно справедливо отметили – это самая сложная часть подготовительного этапа операции, и здесь нам может помочь только точный психологический расчет и понимание мотивации самого господина Дугаева.

Виктор Петрович взял пульт дистанционного управления, сначала синим осветился большой плазменный экран на стене, потом из списка файлов был найден нужный, и во весь экран предстал Ахмед Дугаев, выбритый, в светлом костюме и белой рубашке, выходящий из дверей аэропорта. Фотография была трехдневной давности.

– Неплохо, – прокомментировал Вадим Вадимович.

– Благодарю. Так вот, по имеющимся у нас сведениям, в своей эволюции сначала как террориста, а затем как одного из лидеров и вдохновителей, хотя я бы в первую очередь отметил его лидерские качества, господин Дугаев проделал значительный путь. И его нынешнее пребывание в Черногории вызвано тем, что Дугаев хочет перенести, цитирую, «священное пламя борьбы» на территорию немусульманских стран, поскольку предыдущий опыт показал ему: сколько ни убей «неверных», а единоверцев погибает все равно больше. Будучи, несмотря на все свои заявления, человеком весьма прагматичным, он не хочет затевать на эту тему идеологические дискуссии с теми, кого принято считать руководством «Аль-Каиды», и просто получил от них благословение на подготовку супертеракта, сравнимого по значимости с 11 сентября. Выбор страны будет, на наш взгляд, обусловлен именно практическими соображениями по возможностям реализации проекта. В этой связи нам, кроме прочего, нужно принимать быстрое решение: либо Дугаев хватает наживку и плавно входит в то пространство, которое мы для него освобождаем, либо его надо немедленно убирать, поскольку, отказавшись, он будет обрубать все концы и на его последующие поиски придется потратить значительный ресурс, поскольку в противном случае мы будем иметь у себя то, что американцы называют «оранжевым уровнем опасности», только не в качестве пропагандистского приема, а на самом деле.

– Но ведь сейчас же вы его ведете и, как я понимаю, довольно плотно, судя по твоим рассказам.

– Совершенно верно, но это в большей мере благодаря стечению обстоятельств. До этого, как вы знаете, искали долго и бесполезно. И сейчас есть товарищи, которые настаивают на немедленной ликвидации. Учитывая отсутствие единого понимания по этим вопросам, можем получить неожиданный результат. Так что позицию можно считать потенциально сильной, но неустойчивой, и Дугаев в ней – ключевое звено.

– Во-первых, я не могу дать добро на операцию, не поставив шефа в известность, а ты можешь себе представить, в детали какого уровня он будет углубляться… Но сначала ты должен убедить меня.

– Вадим Вадимович, Дугаев, как колобок, уходит от всех и всех разводит, так что давно уже всех и воспринимает как идиотов. Наши с ним последние столкновения были почти четыре года назад, и его представления о наших возможностях на том уровне и находятся.

– А они что, сильно изменились с тех пор, наши возможности? – с неожиданной агрессией спросил Вадим Вадимович. – Может, он правильно считает.

– Полагаю, что мы сможем провести как минимум одну масштабную операцию. Или нас всех надо…

– Что? Что надо?

– А что хотите, что посчитаете нужным, то и сделаете.

– Даже так?

– Так точно.

– Хорошо звучишь, уверенно. Был бы не ты – не поверил бы, тебе верю. Давай дальше.

Логика Виктора Петровича выстраивалась следующим образом. Дугаев готовит крупный теракт, и ему все равно, где его проводить, но даже в этом «все равно» есть свои нюансы. Англия, по понятным причинам, практически исключается. Остаются Америка и Россия. В Америке он не сможет больше того, что уже было сделано. Конечно, повторить было бы очень круто, но по времени подготовки и по ресурсоемкости это в разы превосходит теракт в России. В России он, если удастся, сможет повторить то, что уже было, но амбиции Ахмеда гораздо шире, он считает себя единственным реальным лидером вооруженной борьбы и на Кавказе, и даже в части Центральной Азии. И вот к нему приходят с предложением совершить покушение на первое лицо государства. Инсценированное покушение. На первый взгляд, его реакция очевидна: послать на хер, взорвать в отместку самолет и обрубить концы, пока не замочили. Но на второй взгляд, а он обязательно состоится, этот второй взгляд, – это шанс, равного которому уже никогда не будет. Попробуем поставить себя на его место. Если он дает согласие, то, понимая, что находится под полным контролем, будет выторговывать максимум самостоятельности.

– Виктор Петрович, постой, не гони лошадей, – Вадим Вадимович выпростал крепко сбитое тело пожилого атлета из кресла и отошел к окну с чашкой чая. – Ты хочешь сказать, что Дугаев, даже понимая, что он под контролем, попробует совершить настоящий теракт? Ты это хочешь сказать?

– Так точно. Именно это.

Вадим Вадимович поставил чашку на подоконник и повернулся к собеседнику всем телом, засунув руки в карманы брюк. Неожиданно выглянувшее солнце угасающими лучами скользило по его лысой голове, и казалось будто она светится. Но только на мгновение – один шаг от окна, и лучи соскальзывают на пол.

– Не понимаю. Объясни. Не понимаю.

– Вадим Вадимович, он этого хочет. Люди такие, как Ахмед Дугаев, почти всегда добиваются, чего хотят. Мы создали для него виртуальный мир, как в компьютерной игре, где он будет играть по нами написанной программе, но в полной уверенности, что именно он управляет всеми этими человечками. А исполнителя пусть находит сам, план операции пусть сам разрабатывает, где надо поможем, где надо – кислород перекроем. Все как в жизни. И оружие пусть сам выбирает, и место, и время.

– Ну а если… да ладно… дай подумать. Завтра дам тебе ответ. Но отвечать будешь головой – в буквальном смысле. Бывай. Скажи, чтобы чай крепче заваривали, – и тяжелой походкой вышел из кабинета.

Виктор Петрович встал и впервые за весь разговор стал разминать затекшие ноги. Солнце садилось за кремлевской стеной. Первое, пусть и вечернее, после дождя солнце за несколько дней. Он снял галстук, рубашку, сделал несколько упражнений на дыхание, потом отжался обычные тридцать раз. Вернулось ощущение собственного тела. Сейчас принять душ, разобраться с бумагами – и домой. Как у всякого хорошего профессионала, а Виктор Петрович был не просто хорошим, а отличным профессионалом, у него было очень серьезное отношение к своей работе. Будучи потомственным военным разведчиком, он был так воспитан и так сориентирован в пространстве, что давно уже не отделял свои профессиональные интересы от глобальных политических и экономических интересов Великой России. Предыдущие годы, на которые как раз и пришлось становление его карьеры, не сделали его жизнь счастливой. Его средой обитания были посредственность, коррупция и раздутые, как жаба через трубочку, личные амбиции. Через эти амбиции, глупость и алчность было столько наворочено зла и столько растрачено сил, что казалось иногда, что на ноги подняться сил уже не будет. Терялась вера в то, что вообще когда-нибудь удастся сделать что-то полезное. 1998 год принес очищение. Стало ясно, что перемены неизбежны.

В 2000-м в его жизни произошли два события. Страну возглавил человек, намерениям которого он поверил, и он встретил Лену. Люди живут несчастливо потому, понял Виктор Петрович, что у них утерян энергетический баланс. Отовсюду на них помоями льется отрицательная энергия, высасывая последние силы, и ни у кого нет даже ручейка чистой воды, чтобы от всего этого хоть в конце дня отмыться. Потому люди пьют, нюхают, колются, а по большей части смотрят в светящийся экран телевизора, перемещаясь мыслями и душой туда, на другую сторону экрана, в специально построенную для них новую реальность, в которой своя собственная жизнь с ее неудачами, болезнями, болью и потерями становится все менее нужным довеском.

У Виктора Петровича иммунитет был на самом высоком уровне, но и он чувствовал, что теряет себя, пока не встретил Лену. Он был видный и статный мужчина сорока пяти лет, умный и образованный, вполне обеспеченный, с домом на Рублевке и квартирой в центре Москвы (одну пришлось оставить жене при разводе, но не беда – купил другую), и как умный человек понимал, что, не будь у него всего этого, вряд ли сложились бы у него романтические отношения с годящейся ему в дочери красивой девушкой Леной. Так устроена жизнь, что люди придумали, будто любят ни за что, что любовь – это чувство, которое не поддается объяснению. Но у Виктора Петровича все поддавалось объяснению. Он верил, что Лена любит его, и любит она его потому, что он умный, сильный, образованный, щедрый и надежный мужчина, каких почти уже не осталось. И у них есть его финансовые и прочие возможности и их общее достояние – маленькая девочка Маша. И ничего больше для счастья не надо, только, может быть, видеть их чаще и быть с ними больше, но это за счастье плата вполне умеренная. И он любил Лену потому, что с ней всегда было радостно, потому что за все эти годы они ни разу не поссорились, пусть главной причиной и было то, что Лена попросту боялась с ним ссориться. И еще, хоть он и не любил думать об этом, Лена приносила ему удачу. Он понимал, что все это иррационально и такого попросту не может быть, но за последние годы у Виктора Петровича не было ни одного неудачного проекта.

Со вторым источником жизненных перемен все оказалось сложнее. Система, конечно, перестроилась с приходом нового руководителя, всосала в себя сотни новых особей, но не так чтобы всегда лучшего качества, поменяла правила игры, но не так чтобы всегда в лучшую сторону, и продолжала жить своей жизнью. Это было разочарованием, но были в происшедших изменениях и несомненные плюсы. Система перестала пьянствовать, начала следить за здоровьем и ходить в спортивный зал, и навсегда, казалось, одряхлевшие мышцы стали постепенно рельефно выделяться на нескладном, потерявшем форму теле. И система определилась по двум направлениям: где ее приоритеты и как добиваться их достижения. Все это было пока еще неловко, неумело, часто заканчивалось скандалами, потому что перед системными приоритетами стояли личные и их удовлетворять оказалось на удивление просто под проливным нефтяным дождем, но Виктор Петрович закрывал на это глаза, морщился, но закрывал, потому что, во-первых, и сам регулярно выходил за дверь наполнить свою большую кружку, а во-вторых, потому что среди приоритетов были очень близкие сердцу и уму Виктора Петровича. Определившись с приоритетами, система обозначила, кто является главным внешним источником опасности на пути их достижения. И здесь впервые за много лет мнения Виктора Петровича и системы совпали. На пути стояли два врага: огромная, богатая, тупая от своего величия, заплывшая салом, но от того не менее опасная страна, развалившаяся вдали от всех бурь и невзгод двадцатого века на ложе, омываемом двумя океанами. Это был враг номер один. Вторым врагом был исламский радикализм. Были и другие враги, сильные, и слабые, и очень сильные, окружающий мир стал как никогда изменчивым – вчерашний близкий, как многим казалось, друг из-за неразумно поднятой цены на газ тактически на короткий период мог стать самым опасным врагом; не стало уже больше конструкций, которые и десятилетнюю нагрузку выдерживали, и все повторяли хором: мир сошел с ума. Дискретным образом устроенное человеческое мышление не могло приспособиться к скорости непрерывно происходящих изменений. Оно отказывалось их вовремя формулировать, но даже сформулировав с опозданием, отказывалось произнести вслух. И некому было заглянуть вперед, чтобы, опередив время, выстроить оптимальные сценарии развития системы. Так было всегда, но всегда было время на исправление ошибки. Новый век пришел со скоростью, которая не допускала серьезных ошибок, тем страшнее было людям принимать решения, и оттого они совершали еще больше ошибок. Но для Виктора Петровича это было его время. Иногда ему казалось, что все предыдущие годы недостаточной востребованности как раз и даны были ему, чтобы сформироваться профессионально к тому моменту, когда станет нужен. Пусть еще не в полную силу, но система уже не могла без него и прислушивалась к его низкому, чуть хрипловатому голосу, выговаривавшему иногда очень неприятные слова.

За одно то был благодарен Виктор Петрович нынешнему правителю, что, несмотря на тотальное разворовывание внутри дома, сам дом он старался вовремя ремонтировать и даже какие-то новые постройки прилаживать. Конечно, и архитекторы были не те, и прорабы, и рабочие, и материалы – все по случаю, по дружбе, то не вовремя, то не в том месте, но ремонт шел, и Виктор Петрович лучше всего видел его результаты по своему бывшему ведомству. Ныть и скулить, что все не так, и в худшее время не был приучен, а теперь и подавно. Раз его время пришло, а оно пришло, то использовать его надо по полной, то есть не с еще большей кружкой под дождь выходить – того, что накопилось, и самому, и детям на всю жизнь хватит, да и еще накопится, даже и без лишней суеты, – нет, время было реализовывать все те идеи, с которыми жил последние годы.

В конце 90-х, всего через год после финансового кризиса, Виктор Петрович написал документ, в котором на доказательной основе приводил несколько основных мыслей. Соединенные Штаты Америки исчерпали свой потенциал развития, и дальнейшее их развитие как супердержавы будет повторять исторический путь любой империи – ибо супердержава в XXI веке и есть не что иное, как империи в предыдущие века, – и, как любая империя, США должны будут все больше инвестировать в удержание своего влияния во всем мире, то есть провоцировать локальные конфликты, в которых будет принимать участие американская армия и будут гибнуть американские солдаты. Для того чтобы американский народ согласился на такую, почти неприемлемую для себя жертву, образ врага и страх перед этим врагом должны быть сильнее чувства сострадания и инстинкта самосохранения. Поэтому врага нужно придумать, он должен быть вездесущ и невидим, а деяния его вполне реальны и ужасающи. Невидимый, страшный и безжалостный враг – это терроризм, и самого поверхностного взгляда на карту мира достаточно, чтобы обнаружить убежище этого врага. Таким образом будет решаться еще одна вечная задача – защита маленького, но гордого еврейского государства, которое сегодня вследствие слепоты, поразившей мировых лидеров, в одиночку, поставив под ружье уже даже и женщин своих, пытается поразить в самое сердце, если есть у него сердце, разрастающееся на глазах чудовище. А то, что чудовище это вскормлено бездарной политикой США и самого этого маленького гордого государства, хотя и другие, конечно, руку приложили, и питается оно кровью выросших в нищете арабских подростков, – так это не более чем историческое недоразумение, искажение естественного хода человеческого развития, целью которого является всеобщее и повсеместное осознание неизбежного торжества американской системы ценностей. Чудовищу уже мало крови своих соплеменников, оно готово покуситься на самое святое. Здесь нужно отдать должное Голливуду. Сознание нации уже подготовлено к тому, что чудовища неожиданно появляются из самых непотребных мест и в самом непотребном виде, борьба с ними требует колоссальных жертв, иногда и полгорода не жалко развалить, чтобы всего лишь одну тварь уничтожить. Но конец тоже все знают. На развалинах белозубый герой все равно водрузит звездно-полосатый флаг. Так что можно приниматься за дело, то есть составлять поэпизодный план и приступать непосредственно к стадии производства, поскольку деньги искать в данном случае не нужно.

Сочинение Виктора Петровича оказалось написанным не ко времени и было признано политически ошибочным и стратегически недальновидным. Он молча выслушал комментарии непосредственного начальства: «Забыть весь этот бред», – но мысли из головы не выкинул, и, как часто бывает в таких случаях, через два с небольшим года мир буквально содрогнулся от невиданного доселе злодейства, размноженного на миллионы телеэкранов, – наступило 11 сентября 2001 года, чудовище вышло из тайного убежища и нанесло удар в самое сердце свободного мира, и мир этот – не только свободный, но и весь остальной, – так и не разглядев чудовища, уже узнал о нем разные подробности и узнал его имя, чтобы было кем детей пугать перед сном, – звериное и легко запоминающееся, как и полагается в Голливуде. «Жизнь – это театр», – философски заметил английский писатель в начале прошлого века. Потом долгое время жизнью была книга. На рубеже веков жизнью стали телевидение и Интернет.

«Ну что, – сказали тогда Виктору Петровичу, который вошел в новый век с новой женой и новым президентом и потому был преисполнен сил, энергии и желания доказывать свою правоту. – Заинтересовались твоим документом наверху. Ты там обнови, дополни с учетом последних событий и готовься к серьезному разговору».

Виктор Петрович обновил и дополнил. Главным дополнением, вытекающим из изнурительной борьбы с неуловимым чудовищем, был долгосрочный прогноз роста цен на нефть и открывающихся в связи с этим перспектив. Виктор Петрович писал о необходимости не просто осознания Россией своих национальных интересов, но и четкой формулировки этих интересов в доступной для значительной части населения форме. «Страна, выходящая из кризиса во главе с молодым и энергичным лидером, готова к объединению под лозунгами, которых не тронули еще девальвация и ржавчина. Это время сродни тому, что было в начале прошлого века после японской войны и революции пятого года. Тогда шанс был упущен. Прошло почти сто лет, и мы все знаем, что они принесли. Мы не имеем права повторить эту страшную ошибку еще раз».

С документом играли целый год. Виктор Петрович был теперь уже совсем на виду. У него появилось много влиятельных союзников. Но как-то не сошлись звезды на небесах. Пошел нефтяной дождь, и союзники занялись отчасти непривычным для себя делом – наполнением закромов. Очень тяжело планировать стратегию скучную и долгосрочную, когда каждый день надо ходить по грибы и каждый гриб – миллион. А сколько их в лесу после дождя – не счесть. А там снова выборы, а там еще что-то, страна-то большая, и врагов все больше становилось, и врагов каких-то ненастоящих, обидных. Как это произошло с некогда очень братской республикой.

Ну может ли быть врагом соседская дочка, с отцом которой в армии вместе служили и водку пили на праздники, и сколько раз кормили со своими детьми вместе, и мороженое покупали, и так, иногда, в шутку за сына старшего сватали, а она – и вырасти-то непонятно когда успела – нашла себе какого-то мужика, раза в два старше, да еще, видно, женатого, а он, пользуясь тем, что у отца работы никакой, а мать с ног сбивалась всех обслуживать, обхаживать да еще у чужих убирать за гроши, так вот мужик этот и подарки, и деньги, видно, тоже. Стала девка ходить такая вся фасонистая. Вот тоже люди, нет – прийти попросить, ведь никогда же не отказывали. Ну не выдержал, может, и зря, но ведь всего-то раз и сказал: «Гляди, сколько блядей развелось, так ты и родную дочь туда же. Совесть поимей», – и услышал ответ: «У нас своя жизнь, и ты в нее не лезь. Мы свою жизнь сами обустроим». – «Ну да, вы обустроите, дармоеды. Ну перестанет этот к дочке твоей ездить или жена его узнает, что тогда? Одумайся, пока не поздно, по-хорошему говорю». – «И я тебе по-хорошему говорю: отстань. Он за образование ее платит, работу нашел хорошую, а советы твои заебали, своим детям советуй, пока на иглу не подсели». Тут, конечно, надо было ему в тыкву дать, да, как назло, проходил по лестнице кто-то. Был бы мужик нормальный, пришел бы с бутылкой, посидели как следует, все бы забылось, так нет, здравствуй – до свидания, а дочка вообще здороваться перестала. Ну и что, враг он или не враг? Скорее всего, враг, потому что враг, с которым раньше водку пили, а потом он завязал, так он от злости своей самый бешеный враг и есть.

Над рассказом Виктора Петровича посмеялись, говорят, даже самому пересказали и он тоже посмеялся. Но ничего не изменилось. Жизнь большого мира шла в целом по написанному Виктором Петровичем сценарию. Но слишком большой инерцией обладала система. Именно осознание этой неизбежной для любой системы инерционности свело его с Вадимом Вадимовичем. Люди они были одного поколения, одной школы, и при этом очень не похожие друг на друга. Это только снизу кажется, что все высокие горы одна на другую похожи. Но они оказались необходимы друг другу, потому что Вадим Вадимович понимал, что никто из его окружения не способен решать действительно сложные задачи, а Виктор Петрович, способный не только решать, но и формулировать их, не мог не оценить того, что при своей немыслимой, нечеловеческой нагрузке Вадим Вадимович способен на мгновение сконцентрироваться и увидеть ту цель, которую даже при подсказке не способны были разглядеть другие. В результате Виктор Петрович все чаще занимался решением задач, которые он сам и формулировал. Это было именно то, что он любил и умел делать.

Глава 15

Дмитрий Сергеевич. Черногория

Встреча с Ахмедом примерно за год до того, как все случится

Может показаться совсем невероятным, что Ахмед Дугаев – террорист и убийца, многократно поминаемый в газетах и по телевизору недобрым словом, и Дмитрий Сергеевич – человек, от которого в немалой степени и зависело, кого и каким словом газеты будут поминать, были знакомы друг с другом с юношеских лет и учились на одном курсе журналистского факультета одного из самых престижных в стране институтов. И это отчасти следствие того, что такие ураганы с ливнями прошли по стране за пятнадцать лет, так все поразметало, что и узнать теперь непросто. Но только отчасти, потому что если взять других однокурсников Дмитрия Сергеевича, то они каждый к своему правильному месту так или иначе все равно прилепились. И чтобы уж совсем по другую сторону оказаться да еще с автоматом и гранатой – это надо было Ахмедом родиться.

В институте не дружили – да и не могли дружить. Дмитрий, тогда уже неповоротливый, полноватый, в очках, к последнему курсу определил, что пришло время деньги зарабатывать, а скоро – и больше тонны поднять можно будет. Ему так и представлялось: с вилами в копну сена – и сколько подымешь, все твое. Ахмед к этому времени, кроме девушек, вообще ни к чему интереса не проявлял и таким и остался в памяти всех, кто общался с ним тогда: у одного из первых среди студентов «тойота», вечный женский визг, небритый, задиристый, но не злой, какие-то истории, кого-то избил, всегда можно было травкой разжиться, еще два года назад тут бы тебе и комсомольская организация, а может, и посерьезнее кто бы вмешался, но все рассыпалось, потеряло опору, и оказалось, что у Ахмеда дядя родной, а может, и не родной, кто их разберет, – в Верховном совете заседает и какие-то там вопросы серьезные решает.

В 92-м институт закончили, и совсем пути разошлись. Дмитрий нашел правильного партнера, тот подсказал, куда все поворачивает, вложил деньги – получилось, не вилами, конечно, но обычной вилкой ухватывать можно было немало. А Ахмед неожиданно для всех – домой, в нищую свою неугомонную республику редактором местной газеты. Хотя это тоже только выглядит неожиданно, а опытному человеку понятно – в политику собрался, у каждого своя дорога.

Дорога эта привела Ахмеда через год в Москву на встречу с Дмитрием, и они, два бывших однокурсника, по двадцать три года каждому, сидели в одном из немногочисленных тогда хороших, то есть валютных, ресторанов и обсуждали не пустяковый совсем вопрос, тянувший на сто тысяч баксов – очень не малые по тем временам деньги.

– И твой интерес тут какой? – уже наученный опытом, спросил Дмитрий, подцепляя нежный кусок семужки, чтобы отправить его в рот следом за обжигающе холодной шведской водкой.

– Нет моего интереса, Дима. Мой интерес – дело делать, – наставительно ответил Ахмед, и оба они подумали одно и то же: «Каким ты был, таким остался». Никакой не было радости сидеть за одним столом, но знать они не знали, сколько раз еще придется.

– Значит, не пьешь больше? – спросил Дмитрий, чтобы сменить тему. Неприятность сидения за одним столом вполне перекрывалась обещанными деньгами, тем более что и процент отдавать не надо было.

– Не пью, – спокойно ответил Ахмед.

Дмитрий хотел спросить, почему, но не стал. Что в нем было развито безмерно, так это чувство опасности. Не красный, не оранжевый и не желтый даже, а какого-то болотного цвета сигнал загорался на периферии сознания – другой бы и не заметил, а у него все: двери, окна закрывались, и включалась немедленно противопожарная и всякая другая сигнализация.

– Ну да, может, и правильно, тогда за твое здоровье и за успех нашего дела.

– Спасибо, – Ахмед смотрел насмешливо, ну да и хрен с ним, всегда был таким.

С тех пор и повелось. Ахмеда выбрали в местный парламент, назревала заваруха, но это понимали и об этом думали только те, кто стоял совсем близко, потому что столько всего в ту пору творилось, что одну заваруху от другой, малую от большой бывало что и день не отделял. Все смешалось.

А уже когда началось в 94-м и первые танки гореть стали вместе с пацанами восемнадцатилетними и на сотни, а потом и на тысячи счет пошел, вдруг спохватились – как-де такое упустить-то могли? Так и упустили, выходит, что столько всего кругом. Виноваты, недоглядели.

Ахмед воевал с первого дня, больших чинов не заслужил, но среди своих, а потом и чужих известность имел. Командир был смелый, жесткий, умный – откуда что взялось? Или это в крови у них у всех – воевать? Только что не все умные. Поначалу жесткости особой за ним не замечалось. Но… накрыло бомбой дом, и вся семья – мать, брат, сестра – в одной воронке. И все. Умный, жесткий, смелый – осталось при нем, а цена жизни человеческой с нулем сравнялась. Через месяц он уже был с Басаевым в Буденновске. Увидел Дмитрий по телевизору знаменитые эти кадры: сидят в автобусе бородатые, злые, наглые, и вдруг… да неужели? Записал на видео, когда опять показывали – а показывали десять раз на дню, – неужто он? Вроде все на одно лицо, а если присмотреться… Стал созваниваться с сокурсниками, кто говорит – он, кто – не он. Так бы и спорили еще неизвестно сколько, но тут позвонил Дмитрию из учреждения родственник по дядиной линии и попросил встретиться. Учреждение это совсем разваливалось и десятой части прежней силы не имело – можно было и послать. Но только зачем? Никогда не пропускай никакие звонки – отвечай на все. Да, неприятно, время отнимает, от говна рот полоскать долго приходится, но кто обещал, что будет легко? Так что можно сказать, что Ахмед в автобусе, а еще раньше бомба неточная, а еще… так вот все это и привело постепенно Дмитрия Сергеевича к его нынешним вершинам, и понятно было всем, что это еще не конец пути.

А по-другому посмотреть, так и без всякого Ахмеда Дмитрий Сергеевич пришел бы туда же, потому что по природе своей был он человеком государственным. Государственный человек в России – особый человек, он, может быть, и рождается по-особенному – ну из материнского чрева, конечно, выходит и мужчиной зачат – это как у всех, но есть мнение, что от рождения знак на нем такой – государственный человек, – потому что государство свое любит. Не страну, не Родину, а именно государство. И двести, и триста лет назад любил, и пятьдесят лет назад любил, и сейчас любит. То есть само устройство государства в этой любви не так уж и важно. А вот важно – люби государство, и воздастся тебе сторицей. Даже в слабом, нарождающемся государстве всегда есть что поделить – пайки, путевки, квартиры, так что уж про нынешнее говорить. Тут делить не переделить – среди государственных людей, к которым Дмитрий Сергеевич принадлежал от рождения.

В следующие два года пути их с Ахмедом пересекались лишь однажды – в 96-м, при подготовке мирного договора. Три года прошло, и было-то им всего по двадцать шесть, а как будто жизнь целая прожита. Дмитрию Сергеевичу, слава богу, в мятежную Ичкерию ехать не пришлось, главное-то здесь, в Москве, решалось. Ахмед был зол на всех и с трудом привыкал к цивильному костюму. Дмитрий Сергеевич еще больше округлился, оплыл – но над всем этим уже было не пошутить. Тут уже не сто тысяч на кону стояло, так что злость Ахмед мог в жопу себе засунуть. Старшие сказали – изволь выполнять, хотя по-любому с Дмитрием разговаривать ему было проще, чем с генералами в погонах. Разговаривать проще, а стрелять – все одно, да видно, время не пришло. Тогда, в 96-м, казалось Ахмеду, что еще придет.

А за десять лет столько всего понаворотилось, то ни мира, ни войны, то опять война, людей побили, денег наворовали – не счесть, хотя кто-то, кому полагается, может, и считал – одни людей, другие деньги. А туда же все и вернулось, с чего начиналось. В 2001-м Ахмед от дури этой устал и уехал за границу. В Пакистане жил, в Афгане воевал, больших людей близко узнал, и они его приняли, поделились откровениями высокими: мир на переломе, нет другого пути, кроме указанного Пророком, и каждый день приближает торжество Аллаха, и за это, не дрогнув сердцем, идут на смерть десятки почти что детей, взрываются, взлетая в небо или прямо в небе алюминиевыми, стальными, бетонными обломками, разрывая, дробя, разбрасывая на сотни метров вокруг куски человеческой плоти, ибо нет другого пути.

Ахмед тоже не видел другого пути, но и этот никуда не приводил, пока не сбылись пророчества и не завязла в пустыне одуревшая от жары стотысячная, начиненная гамбургерами и приборами ночного видения, мобильной связью, биотуалетами и самым точным оружием толпа неверных. Насыщенным кровью ветром подуло из пустыни – это был свежий ветер, и это была кровь неверных. Но вместе с нею десятикратно лилась кровь братьев и сестер, и чем жарче разгорался по миру пожар священной войны, тем больше сгорало в этом огне несчастных, не видевших за свою жизнь ничего, кроме войн, унижения, ни разу не поевших досыта и оттого попадавших прямо в рай. И столько смерти было каждый день, что мир перестал содрогаться. После бойни в Ливане Ахмед почувствовал, что не хочет больше видеть человеческую смерть, вдыхать запах обгоревшего человеческого тела, видеть носилки с отделенными от крошечного детского туловища конечностями, взрывы, женский крик, снова взрывы – где-то разбирают завалы, пытаясь отыскать живых, и снова крик. «Тебе нужен отдых, – сказали Ахмеду. – Аллах хочет видеть тебя сильным, ты великий воин, но и для великого воина есть мера, отпущенная Аллахом. Ты превысил эту меру». «Нет, – возразил Ахмед, смиренно склонив голову, – я прошу разрешить мне повторить 11 сентября. Я чувствую в себе силы, и я сделаю это, если будет на то воля Аллаха».

Три месяца Ахмед провел в Черногории, собирая из неровных кусочков рассыпавшуюся картину мира. Картина складывалась плохо, и вот однажды, проснувшись в гостиничном номере и включив ноутбук, Ахмед увидел в своей почте сообщение, которое его удивило и от которого, что странно, сильнее стало разгонять по жилам застоявшуюся последние месяцы кровь. Сообщение было от однокурсника:

«Не удивляйся, хотя все равно удивишься. Все знаю про тебя – иллюзий нет. Последний раз встречались в ресторане Марио – ты ел лобстера. Есть тема для разговора. Буду рад, если ответишь».

Ахмед ответил. Дмитрий предлагал встретиться. Неделю обсуждали, как с этой встречи уйти живыми. Встретились на маленькой яхте. Все было открыто для просмотра и прослушивания. Обоих прикрывали снайперы. Ахмед допускал, что жизнь Дмитрия – недорогая плата за его жизнь, но не допускал, что Дмитрий этого не понимает и способен к жертвоприношению самого себя. Здесь было что-то другое. И он не ошибся.

– Ну и дела, – будто бы и радостно сказал Дмитрий Сергеевич, когда они остались на яхте вдвоем. – Сколько читал про тебя, сколько слышал, не думал, что свидеться придется. Русский-то еще не забыл?

– Не забыл, – сказал Ахмед. – Хотел бы забыть, но не забыл. Говори. И знай: то, что я написал про взрыв дома, – правда. Если замочите меня – кровью умоетесь.

– Брось, Ахмед, человек ты серьезный, все это знают. И не только электронный твой адрес знают. Хотели бы замочить – замочили бы. Кстати, очень много желающих. Можно сказать, пришлось успокаивать людей.

– Так что, ты теперь большие вопросы решаешь? – насмешливо спросил Ахмед.

– Всякие. Но к тебе есть большой вопрос.

– Говори.

И Дмитрий Сергеевич заговорил. Говорил он долго, уверенно, убедительно, запивая свои слова пивом с солеными орешками. Ахмед слушал и каменел. У него не было ни одной продуманной версии, зачем он понадобился федералам, как он называл их по старой привычке, и уж точно он и представить не мог, что услышит то, что слышал. Неужели эти люди отупели настолько, что могут подумать, будто он им поверит? Даже русские не могут быть такими баранами. В чем тогда смысл? Зачем-то он им нужен, если искали и нашли? А найти его было непросто. И его жизнь – сама по себе достаточный приз за все эти хлопоты.

– Ты понимаешь, что я не верю ни одному твоему слову? – спросил Ахмед.

– Думаю, что понимаю.

– Тогда зачем все это?

– Затем, что я хочу, чтобы ты задавал мне вопросы до тех пор, пока не начнешь понимать, насколько все это серьезно.

– Ты ждешь от меня вопросов?

– Да.

Чем он рискует, если весь разговор пишется? Его нельзя скомпрометировать в глазах своих. Все равно он расскажет об этой встрече, так не пошел бы на нее, не получив одобрения.

– Чем вам так мешает Аслан?

– Извини, Ахмед, я скажу по-простому: он всех заебал, а так больше ничем не мешает. Но ты меня плохо слушал, конечная цель – не Аслан, а вся эта шобла, которая осела в Лондоне. Зацепим Аслана – зацепим Березу, вот такой план.

– И весь мир увидит, какие вы сильные – покушение предотвратили, заговор разоблачили, врагов на чистую воду.

– Вот, вот – начинаешь понимать. Очень даже разумный план.

– А какой мудак придумал, что я могу во всем этом помогать? Вы о чем там думаете? Мы с Асланом воевали вместе. Против вас воевали. И сейчас воюем.

Дмитрий Сергеевич тяжело вздохнул и закинул в рот орешек:

– Я понимал, что разговор будет не простой. Я понимал, что ты мне не поверишь. Но я надеялся, что ты не будешь мне втирать, какие вы с Асланом большие друзья. Вы когда с ним разговаривали последний раз? Сколько раз он тебя за прошлый год бандитом назвал? Он труп – политический. Сидит себе, ебет эту суку старую и речи произносит. Он не нужен никому. Так отдайте его. Вас осталось всего двое – реальных авторитетов. Только он – весь в прошлом. Не будет Аслана – останешься ты один.

– И тогда вы спокойно меня грохнете.

– Ахмед, проснись, тебя сегодня могут грохнуть, и завтра, и через неделю. Так же, как и меня. Но зачем?

– Что зачем?

– Зачем тебя убивать? Нельзя всех убить. Кто-то должен быть, с кем переговоры вести.

– Какие переговоры? О чем? Ты сам проснись, ты о чем говоришь? Вы меня к смерти десять раз уже приговорили. Кто там у вас разрешит переговоры со мной вести?

– Ахмед, предмет для переговоров есть всегда. И как ты знаешь, наверное, есть у нас люди, которые все могут разрешить. Но мы сейчас не об этом. Для одного разговора после… сколько мы не виделись? Лет семь? Так вот, для одного разговора после семи лет и так много сказано. Если хочешь со мной говорить – двадцать четыре часа я здесь. Подумай, посоветуйся. Большие возможности на кону. Через сутки ответа нет – забыли все. Идет?

Дмитрий Сергеевич под тяжелым взглядом Ахмеда взял со столика свой мобильный телефон и включил его.

Глава 16

История девушки Кати

Катя не была плохой девушкой. Катя не была злой девушкой. Она не была чересчур завистливой, жадной или бездушной. Ей нравилось играть с маленькими детьми, хотя она с трудом представляла, что в ближайшее время у нее самой может быть ребенок. Она смотрела в зеркало на свое тело с его почти безупречными линиями, ну, может быть, талия была не слишком выражена из-за длинных ног, и мысль о том, как искажаются все эти линии, растягивается кожа, отвисает грудь – конечно, все сейчас исправляют и будешь как новенькая, но уже какая-то чужая, – мысль эта была Кате неприятна. Она очень любила свое тело, ухаживала за ним, насколько позволяли возможности, ухаживала не просто потому, что понимала, что это тело – ее основное движимое имущество, но и потому, что любила его и точно не хотела с ним расставаться. Так что движимое имущество, хотя и довольно своеобразное, у Кати было, а недвижимое отсутствовало вовсе. Считать недвижимым имуществом одну четвертую часть малогабаритной трехкомнатной квартиры в небольшом районном центре Свердловской области Катя категорически отказывалась, поскольку кроме нее в этой квартире были прописаны еще мама, бабушка и младший брат, а с правами собственности на эту квартиру история была очень запутанная. Или запущенная. Делать в городе Кате было нечего лет с пятнадцати, но она твердо следовала в этом вопросе советам мамы и бабушки и школу все-таки решила закончить. Хотя и мама, пусть и в меньшей степени, поскольку, будучи женщиной еще совсем даже не сорока лет, занята была в основном устройством своей личной жизни, и бабушка – в большей степени – понимали, что каждый не то что год – месяц после пятнадцати, прожитый в этом районном центре, где десятая часть Катиных сверстников стояли на учете в наркодиспансере, а еще три десятых вполне могли бы стоять, но не стояли, – это очень большой риск. И не в том был риск, что Катя сама начнет колоться – с ее любовью к себе и к своему телу, когда она каждый прыщик, никому, кроме нее самой, не видный, по полчаса высматривала в зеркале, это был риск минимальный. Но ведь в этом возрасте надо с кем-то общаться, в кино ходить, в гости, на дискотеки. А общаться-то, получается, было почти не с кем. Город был небольшой, все друг друга знали, и Катя с пятнадцати лет была в городе признанной красавицей. От этого страху было еще больше. Катя дружила с несколькими девочками, вроде бы хорошими, но мальчики-то ведь тоже были нужны. Катю мальчишки-сверстники почти не интересовали – оно, может быть, и к лучшему, но несверстники таили в себе опасность куда большую. Молодые люди старше семнадцати лет принадлежали двум подмножествам: одно – затырканное заводом, который когда-то славился на всю империю своими танками, а теперь как-то пообтерся, пообносился, но все еще за собой следил и молодую, хоть и не такую энергичную, как раньше, кровь высасывал регулярно. Так вот, одни были затырканы заводом, водкой, ранними женитьбами – может, и не все они на заводе работали, а казалось, будто все. Другие же работать не хотели – числились в охранных агентствах, крышевали мелкий бизнес – средний уже весь менты под себя подмяли, продавали наркоту, воровали машины. Были среди них и свои авторитеты, один из которых на Катю глаз и положил сразу после ее второго места на районном конкурсе красоты – первое место, понятное дело, просто так не займешь. Был он парень, конечно, видный, наполовину цыган, ноздри раздувались, как у породистой кобылы. «Жениться на тебе хочу, – сказал, – все у тебя будет, девочка, мне такая жена, как ты, нужна – красивая, скромная. Хорошо будешь жить, не обижу». С тем и пришел к Катиной маме, которая хоть и перепугана была до края, но позицию свою держала твердо: «Вы, Николай, мужчина серьезный, и любая девушка за таким как за каменной стеной, но сначала пусть школу кончит. А что скромная, так это чистая правда, не трогайте ее, пусть такой и останется». – «Пальцем не трону, и никто не тронет, но ждать буду до шестнадцати – полгода, не больше. Договорились?» На этом месте он достал из кармана серебряную баночку, сыпанул на ребро ладони белого порошка и, ничуть не стесняясь своей будущей тещи, втянул сначала в одну, а потом в другую ноздрю, как бы завершая этим актом весь прежний разговор. На том и порешили.

Но согласие это означало для Катиной мамы и для самой Кати лишь выигрыш во времени, хотя что за полгода сделать можно было – непонятно. Мама хотела поначалу пойти посоветоваться с кем-нибудь, но дочка, осознававшая в общих чертах происходящее, взяла инициативу в свои руки.

– Значит, жениться хочет, козел, жениться хочет на скромной и красивой, и чтобы целка была, – подвела она итог, сидя на диване и с интересом разглядывая свои длинные, гладкие и совсем не загорелые ноги.

– Делать-то что будем, доченька? Ведь он так не отстанет. Он ведь такой, он ведь и убить может, и покалечить.

– Смотри, – Катя достала из заднего кармана короткой джинсовой юбки смятую визитную карточку с московским номером телефона и протянула матери.

– Что это? Кто?

– Человек ко мне подходил на конкурсе, прямо за кулисы прошел, как к себе домой, никакая охрана ничего ему не сказала. Сказал, что в Москву можно поехать, квартиру снимут, с учебой помогут, ну… и все остальное.

– Да ты что, Катюша! – всполохнулась мать. – Ты что, телевизор не смотришь? Это же они тебя в проститутки, да ты и думать забудь…

– Мам, не кричи, смотрю я телевизор. Не то это. Он такой весь был… уверенный… это не в проститутки, это другое.

– Что другое? Квартиру тебе в Москве за так дадут?

– Не за так, – спокойно ответила Катя, – но все лучше, чем здесь жить. И вам помогу.

Не сказать, чтобы Катя хорошо представляла, что ее ожидает после звонка в Москву, все-таки еще шестнадцати ей не было и о жизни она имела представление самое смутное, какими-то урывками, все больше из телевизора, сквозь школьную рутину да заботы что надеть и куда с девчонками пойти. Теперь же, после конкурса этого и всего, что там повидала и послушала, прорастало в отсутствие солнца, на почти непригодной почве: уехать, уехать как можно скорее, а там, если с умом все делать, – весь мир открыт. Вон каких по телевизору показывают – все не свое, все сделанное – звезды, блин.

А так почти все и получилось. Позвонила не сама – мать позвонила, так договорились, для солидности. Человек не удивился, выслушал, спросил, как цыгана зовут, и сказал, чтобы собиралась, недельки через две. Мать, конечно, плакала, хотя разговор ее чуть успокоил – хорошо ли это, не хорошо, а лучше вы все равно для дочки своей ничего не придумаете. Примите все как есть. Потом спасибо скажете. Такая вот она, жизнь, что лучше ничего не придумаешь, а хуже очень даже может случиться.

Потом, когда приехал за Катей, пришел в дом, торт принес, шампанское – для соседей история была, что Катя путевку какую-то выиграла. Катиной маме он очень понравился – образованный, обходительный, одет так, что и по телевизору такого не видела. И сам паспорт предложил посмотреть. Они еще перед этим с Катькой спорили – спрашивать паспорт или нет, а он раз – и сам показал. «– А чего – говорит – мне скрывать? Вы вот Катюшу со мной добровольно отпускаете, вот тут распишитесь, фамилия, имя, отчество полностью, а потом подпись, для получения дальнейшего образования в городе Москве. – Чего ей брать-то с собой? – Да ничего. Сумка есть спортивная? Так, ничего лишнего, белье, щетку зубную, мишку плюшевого – есть мишка любимый? – Есть, – сказала Катя, – котенок есть плюшевый. – Ну вот, – обрадовался, – тогда котенка. А так ничего не надо, все купим».

Мать после почти что целой бутылки шампанского всплакнула потом – может, такой вот, Катюш, тебе встретится в Москве этой, ну всем хорош, ну такой уж прямо…

– Мама, – перебила ее Катя, – ты чего?

– А чего, доченька?

– Так он же голубой.

– Да ладно, а ты почем знаешь?

– А чего знать-то, не видно, что ли, такой голубой, аж светится весь.

Все, с чем столкнулась Катя в Москве, превзошло ее ожидания. Конечно, она не была в первой группе завезенных в столицу невинных провинциальных девушек, этот сегмент рынка развивался давно и неравномерно – то приходила, то уходила мода на провинциальную невинность. Ее первым покровителем был крупный банкир, с которым она провела почти год, успела влюбиться, потерять голову от всей той роскоши, которая на нее свалилась, полностью утратить ощущение реальности и, несмотря на все это, вплотную подойти к окончанию школы. Потом банкир собрался жениться на какой-то подданной бельгийского королевства, и при всей симпатии к Кате она со своей влюбленностью показалась ему в этом проекте явной помехой. Он на год вперед оплатил квартиру, в которой она жила, и оставил сто тысяч долларов на оплату образования, которое настоятельно порекомендовал продолжить.

Катя очень страдала. Это был ее первый мужчина, и это была первая любовь, перенесшая ее из мира нужды и вечно дымящихся труб на фоне редкого голубого неба в мир, в котором единственной видимой для нее проблемой было даже не что надеть, а куда пойти. Ей нужно было время, чтобы по кусочкам собрать рассыпавшуюся реальность. Несмотря на мучительный процесс собирания, жизнь продолжалась. Ее ценность для окружающего мира была очевидна. С хорошим питанием, фитнес-центром, стилистом, естественным загаром, морским просоленным воздухом, кремами и массажами расцветала Катина красота. Оставалось разобраться, чем может ответить окружающий мир.

Катя окончила школу и поступила на платное отделение одного из многочисленных университетов. Ей легко давались языки, она вообще любила учиться, и поступила на отделение «массовых коммуникаций». Это было уже с другим мужчиной, тоже банкиром. Он был не так привлекателен, имел кучу детей от своих многочисленных браков и во многом относился к ней как к дочке, хотя трахать ее любил совсем не по-детски. По возрасту она как раз занимала нишу между его старшими и младшими детьми. У этого были свои плюсы. У него было мало времени, и поскольку он хотел, чтобы и у нее его было немного, она стала играть в теннис и кататься на лошади – водить машину еще было рано. То есть она вела образ жизни семнадцатилетней дочери богатого папы – тусовалась в клубах с друзьями, знала, где что продается, что модно – сумки, например, в этом году у Chloe – опять такие же, а одежды вообще никакой – ну да, ведь от них же дизайнер ушел – ушла – ну ушла. И за всю эту чудесную жизнь расплатой было раз в неделю потрахаться со своим благодетелем, что, впрочем, не доставляло ей никакого неудовольствия, поскольку интерес к сверстникам так и не развился, а в благодетеля она хоть и не влюбилась, но привыкла к нему. Скорее, он в нее влюбился, потому что они все чаще стали вместе бывать в разных местах, но тут все закончилось тем, чем только и могло закончиться. Последняя по счету жена устроила банкиру скандал, о котором в течение двух недель говорила вся Москва. Гирьки весов колебались, но нашлись у жены какие-то дополнительные аргументы, которые решили спор не в Катину пользу – зато она осталась с квартирой и машиной, соответственно на девятнадцати– и восемнадцатилетие, и с еще более искаженным представлением о том, как устроен мир. Кусочки опять не складывались в целостную картину. Был свой опыт, были рассказы подруг, мечущихся по Москве с наполовину снесенной головой, основную часть которой занимал встроенный калькулятор, но были мама, брат, бабушка, родной городок, куда Катя без особой охоты, но все равно раз в год приезжала, да еще какая-то родня в деревне – это уж совсем на другой планете. Все вокруг убеждало, что настоящий мир – этот; Московско-Рублевский, с выездами во Францию для горных лыж, на Сардинию – опробовать новую яхту, в забытую богом Доминиканскую Республику для серфинга и на какие-нибудь острова для дайвинга. Но если этот мир и был настоящим, то другой – тревожный – во время приливов напоминал о том, что океан – это не бассейн и сильной волной так шибануть может, что рада будешь, если только трусы от купальника потеряешь. «Чего Костя мрачный такой? – А ты не слышала? Там уголовное дело завели, обыск у него был, подписку дал… – Какую? – Какую, какую, совсем дура, что ли, – о невыезде. Сейчас вот Эльдар придет, может, поможет». У кого-то отбирали бизнес, кто-то отбирал сам, кто-то раздувался нездорового цвета грибом и приходил, не вытираясь, весь в каких-то жирных нефтяных пятнах – и все завидовали ему и его нынешней девушке, а у него уж и сил не было ни на что, кроме как пару двойных виски в себя влить, а потом еще пару. А ведь еще и убивали… Ну не так часто, конечно, как, рассказывают, было в середине 90-х, в прошлом веке, но ведь все равно иногда убивали. А Кате еще не исполнилось и двадцати.

Кстати, двадцатилетие свое она отмечала скромно, с друзьями, находясь в это время в поиске, точнее, в процессе выбора нового спонсора. Варианты, конечно, были, но все какие-то мутные и безрадостные, поэтому Катя особо не спешила. Чтобы не ездить одной, она заключила временный союз с известным дизайнером женской одежды – сильно они друг другу не докучали. Начали праздновать день рождения в ресторане, а закончили в милиции. При переезде из ресторана в клуб машину остановили, и у дизайнера при ближайшем рассмотрении оказалось с собой несколько доз кокаина, но, что самое невероятное, такое же количество доз оказалось и в Катиной сумочке. Она очень испугалась – и так вот в платье и босоножках и с сумочкой от Bottege Venetta проследовала в грязный обезьянник отделения милиции. Сумочка была изъята как вещественное доказательство.

Это была худшая ночь в ее двадцатилетней жизни. Она ничего не понимала. Она никогда не кололась, не нюхала и даже не курила. Ей разрешили сделать пару звонков по номерам из ее обширной телефонной книжки. Было уже поздно, и оба раза сработал автоответчик. «Это Катя, в прошлом году на дне рождения… с Леонидом Михайловичем… если вы помните… меня… арестовали… я ни в чем не виновата… отделение номер… помогите, пожалуйста» и «Петя, Петя… это Катя Савинова… со мной беда… только ты можешь помочь». Так она стояла в углу грязной камеры в своем бежевом открытом платье, с голыми плечами, в босоножках на десятисантиметровых каблуках, прислонившись к решетке так, чтобы не оказываться спиной к другим неудачникам этой ночи. Все слушали и рассматривали ее с интересом. У дежурного капитана появилась даже мысль отпетрушить ее в подсобке да и отпустить с богом – не похожа она была на наркодилеpa, – да внутренний голос остановил: что-то тут не по-простому, а потому лучше и не связываться, зато приказал чью-то старую шинель ей принести, чтобы могла сесть и согреться. Так-то оно лучше будет, никогда не знаешь, чем дело кончится, хотя решение ему давалось непросто – такой гладкой девки с такими ногами и с такими сиськами капитан давно не видал. А если по правде, так и вообще никогда.

Однако чекистское чутье не подвело капитана. Уже в десять утра приехал адвокат – серьезный, на BMW, зашел по-хозяйски, сказал, что за девочку ручается, что все это не более чем недоразумение, а с другой стороны, пять тысяч зеленых – деньги не малые и будут хорошей прибавкой к капитанскому жалованью. Ясно было, что адвокат даст и десять, а может, и больше даст, потому что в комплекте с девушкой просил он протокол задержания – хорошая была тема, да не срослась. А не срослась она потому, что за час до адвокатского визита раздался телефонный звонок, человек на другом конце представился так, что и повторять не хочется, и дал вполне четкие инструкции относительно того, что делать с девушкой Катей в ближайшие двадцать часов; уничтожение протокола, равно как и выход Кати на свободу этим инструкциям противоречили.

Ее мучили страх, непонимание того, как даже такой человек с ментами вопрос решить не может и что же с ней теперь будет, полная безвестность и томительные часы ожидания, пока не вызвали ее наконец на допрос: «Не виноватая я» – так и хотелось закричать Кате прямо с порога, восстанавливая таким образом связь времен. Впрочем, Катя и понятия не имела о своей тезке, выбранной великим писателем в качестве главной героини, да и сам этот крик, прокричи его Катя, успех имел бы едва ли не еще меньший, чем сто с небольшим лет назад.

В комнате, рассчитанной на один письменный стол, но вместившей три, сидел человек лет тридцати и с интересом разглядывал Катю – и неудивительно. После бессонной почти ночи, в том же самом переставшем быть нарядным платье, с превратившейся неизвестно во что, а до того специально сделанной прической, испуганная, голодная и замерзшая Катя вид имела жалкий.

– Чаю хотите? – спросил мужчина. – Или кофе?

– Чаю, спасибо, – сказала, впервые за последние десять часов усаживаясь хоть и на ободранный, но настоящий стул.

– Вот печенье еще есть, – сказал мужчина, – меня зовут Сергей Сергеевич.

С испугу Катя не спросила, в каких чинах и званиях Сергей Сергеевич состоит, ей важно было сказать то главное, что накапливала всю бессонную ночь.

– Помогите мне, Сергей Сергеевич, я ведь не виновата ни в чем, я ведь понятия не имею, как эта дрянь у меня оказалась, я ведь в жизни ни разу… – слезы потекли у нее из глаз, сразу сделав из юной красавицы маленькую девочку.

– Все так говорят, Катюша, на вот, возьми салфетки, вытрись, все так говорят, но факты против тебя. Ты вот, знаешь что, успокойся сейчас и просто расскажи мне все как было, ну и подумаем вместе, что сделать можно.

Конечно, все это была чистой воды подстава. Через неделю общения с Сергеем Сергеевичем Катя и сама поняла, что все это подстава. Но за эту неделю птичка увязла. На солнечный свет она вышла все-таки после того, как обвинение было предъявлено. Катю периодически вызывали на допросы. На допросы она ходила с адвокатом, который убеждал и ее, и своего работодателя, что дела никакого нет и до суда его не доведут, а уж если и доведут, то шансов у обвинения никаких. Сергей Сергеевич, с которым Катя встречалась в другое время и в других местах, и уж конечно, без адвоката, с этим не спорил:

– Не доведут, так не доведут, а надо будет – так и доведут.

– Это как же?

– А дома у тебя героин найдут – так и доведут.

– Как же его найдут, его же там нет?

– Так его и у тебя в сумке не было, а нашли. Катюша, только не начинай опять, я же обещал, что все будет в порядке, ты только о встречах наших не рассказывай, и все будет в порядке. Да вот, чтобы мне перед начальством отчитаться, ты бумажку подпиши, обычная формальность, так мы тебя и защитить сможем, и тебе спокойнее.

– А мне от чего же спокойнее? – спросила Катя, глядя на бумажку.

– А тебе, девочка, оттого спокойнее, что сейчас тебя мысли всякие мучат – можешь, рассказать кому, ну из друзей твоих – покровителей. А бумажку подпишешь – и уже не расскажешь. Зато возможности у тебя в жизни откроются невиданные.

Катя не стала спрашивать, какие именно у нее откроются возможности. Она поверила на слово. Или не поверила. Выбор-то у нее по-любому был невелик.

В следующий раз после допроса она вышла из отделения, чтобы никогда туда больше не возвращаться. Адвокат позиционировал результат как свой безусловный успех, но Кате было все равно – она ему платить ничего не собиралась. Жизнь ее внешне не изменилась, но по существу стала совсем другой. То есть она делала те же самые дела, но взгляд ее на окружающих людей стал иным. Ну и что ж, что красавица – ведь понимала, что зависит от них. Правда, теперь еще взвесить надо было, кто от кого больше зависит, ведь всего и работы было, что встречаться раз в неделю с Сергеем Сергеевичем и на вопросы его отвечать, ну и познакомиться с тем, с кем он подскажет, так он и познакомиться поможет, и не всегда с мужчинами, а если надо, то и с женами их или подругами.

– А узнают? – спросила как-то Катя. – А узнают, что тогда будет?

– А ничего не будет, – ответил Сергей Сергеевич, – бояться будут, вот что. Ты Россию любишь?

– Не знаю, – честно ответила Катя. – Я про это не думала никогда. Россия – она разная. Какую любить?

– Это когда думаешь, то разная, а когда чувствуешь – одна. Так вот то, что ты делаешь, – это для той России, которую чувствуешь.

После этого разговора Катя не то чтобы прислушиваться стала больше к своим чувствам к необъятной России, но жизнь как будто и смысл дополнительный приобрела. Раньше ведь всякие люди на пути попадались, и по большей части, правду сказать, сволочи. Кто была для них Катя? Еще одна маленькая провинциальная блядь, и поведи она себя не по правилам, раздавить могли за час. А тут разом все изменилось, теперь и она могла – ну не раздавить, конечно, но сделать больно, а оттого и взгляд стал другим, и походка – со временем, конечно.

Через полгода Катя по обмену уехала учиться в Англию – вот дома радости было! В лондонском ресторане Кате пришлось познакомиться с одним человеком, не сама, конечно, друзья познакомили. Человек был с девушкой, которая Катю встретила неодобрительно, так это уже теперь не ее забота была. Обычное дело. Ночной клуб, много народу, толкотня. «Что это у тебя в сумке? Нет, дай сюда. Вот сволочь! Сегодня нюхаешь – завтра продавать начнешь. Ведь обещала, сука, тысячу раз обещала. – Я клянусь тебе, понятия не имею, кто подсунул, я клянусь тебе, что это подстава. – Подстава? Да кто ты такая, чтобы тебя подставлять? Дура! Пошла на хер отсюда».

И пошла. Точнее, поехала, а еще точнее, полетела. И Катя пришла на ее место.

Глава 17

Алексей. Областной центр

За год с небольшим до последней ночи. До знакомства с Ахмедом. До знакомства с Катей. После ареста отца

– Имя?

– Алексей.

– Фамилия?

– Синельников.

– Отчество?

– Игоревич.

– Постоянное место жительства?

Алексей до сих пор не мог поверить в то, что все происходящее – всерьез. Несмотря на все инструкции адвоката перед допросом и несмотря на присутствие самого адвоката, которому никто не предложил сесть в комнате с тремя письменными столами, четырьмя стульями, тремя компьютерами, одним неработающим принтером, тремя шкафами и множеством разбухших от бумаг картонных папок с надписью «Дело №…», несмотря на все это Алексею казалось, что этот, совсем молодой парень-следователь, почти его ровесник, нормально одетый, с которым, может быть, и встречались в какой-нибудь студенческой компании, может быть, и девчонок одних и тех же трахали, и со связкой ключей на столе, скрепленной брелком BMW, просто чего-то недопонимает, ему просто что-то надо объяснить, чтобы закончился весь этот кошмар.

– Кем вам приходится Синельников Игорь Васильевич?

– Это мой отец.

– Отец… так и запишем, – следователь продолжал, неторопливо, но с видимым удовольствием трогая пальцами клавиатуру.

– Когда вы видели отца последний раз?

– За день до ареста.

– Поточнее, пожалуйста, назовите число.

– Вы что, не знаете, когда моего отца арестовали?

– Алексей, отвечай на поставленные вопросы, – мгновенно отреагировал из-за спины адвокат. Следователь впервые оторвался от клавиатуры и экрана и посмотрел на Алексея. Глаза в глаза. Серо-голубые – в серо-голубые. Усмехнулся: – Алексей Игоревич, вам тут хороший совет дают, отвечайте на вопросы, если не хотите задержаться… Вопрос повторить?

– Четырнадцатого марта.

Все. Надо взять себя в руки. Сосредоточиться и отвечать на вопросы. Как учил адвокат. Не злить больше этого парня. Господи, отчего так вспотел, от страха, что ли? Это вот одного взгляда достаточно было, чтобы вспотел? Как же там отец-то уже вторую неделю…

– Где вы встречались?

– В офисе фирмы «Гранат».

– По адресу?

– Красноармейская, 14.

– Какова была цель встречи?

– Я встречался с отцом…

– Повторяю вопрос: какова была цель встречи?

– Отец сказал мне, что его снова вызывают на допрос, и, если его задержат, просил меня пожить с сестрой и матерью.

– То есть он предполагал, что его могут задержать?

– Да.

– Почему?

– Не знаю.

– Вы спросили его?

– Что?

– Почему он думает, что его могут задержать?

– Да.

– Что он ответил?

– Что у него плохое предчувствие.

– Плохое предчувствие?

– Да.

– И это все?

– Да.

– Хорошо, – щелк, щелк, щелк. – Посмотрите, правильно все записано?

– Да.

– Итак, вы – самый близкий отцу человек, которому он может что-то доверить, приходите в офис, он вам говорит, что у него есть… как это… «предчувствие», что его могут задержать, и что дальше?

– Я спросил его, чем могу помочь, он сказал: «Ничем», и я ушел.

– Что вам известно о деле, по которому вы проходите в качестве свидетеля?

– Только то, что сообщил мне Эльчин Эдуардович.

– И что он вам сообщил? – от клавиатуры в сторону адвоката, с прищуром, и назад.

– То, что отец обвиняется в даче взятки должностному лицу.

– Так точно… в особо крупных размерах. За победу в тендере на поставку оборудования для нужд областной администрации. И при этом совершенно не хочет сотрудничать со следствием. Такая вот печальная история, Алексей Игоревич. Не хочет ваш отец ни правосудию помочь, ни свою участь облегчить.

– Но ведь его вина, насколько я понимаю, не доказана?

– А насколько мы понимаем – вполне доказана. Вы лично мне симпатичны, Алексей Игоревич, да и отец ваш тоже, судя по всему, неплохой человек. Давайте изложу вам суть дела, так, без протокола, адвокат нам не помешает, вы не нервничайте, ему тоже полезно будет, – следователь уперся в Алексея взглядом. – То, что конкурс ваш отец выиграл незаконно и участвовали в нем подставные фирмы с завышенными ценами, доказать ничего не стоит. Вопрос, почему именно компания вашего отца выиграла, причем не в первый раз, и почему чиновник, отвечающий за конкурс, сразу после оглашения результатов покупает себе новый джип, на который ему пятилетней зарплаты не хватит. Пришел, понимаешь, и заплатил наличными шестьдесят тысяч зеленых, это вам как? И пока отец ваш по непонятным причинам все отрицал, чиновник, как раз наоборот, во всем сознался. Но ведь документы-то конкурсные не им подписаны, а председателем конкурсной комиссии, которым является вице-губернатор господин Королев, кстати говоря, приятель вашего отца еще с институтских времен. Так ведь?

– Наверное.

– Не наверное, Алексей Игоревич, а точно. И в гости друг к другу ходили, и семьями дружили. И есть у нас все основания считать, что он к этому делу причастен, тем более что материалов на господина Королева у нас столько, что в комнату эту не войдет, – для убедительности он обвел глазами комнату. – И мы докажем, что именно господин Королев и является организатором преступной группы, в которую, как это для вас ни печально, входил ваш отец. И все, что мы хотим от него, это подтверждения факта сговора и передачи денежных средств. И как только он показания эти подпишет, так до суда вернется домой, к семье, мы поддержим ходатайство адвоката, учитывая состояние его здоровья и готовность помогать следствию. А там, покуда до суда дойдет… Вы поймите, Алексей… Игоревич: ни ваш отец, ни вы сами, ни семья ваша не нужны нам. Наша цель – искоренение коррупции в высших эшелонах областной администрации. Ну вот вам-то самому, молодому человеку, не противно, что кругом коррупция, что кругом надо взятки давать? – Бесстрастный холодный взгляд: «Вот трачу я на тебя, дурачка, время, а мог бы и прихлопнуть, как таракана. А может, еще и прихлопну, если за ум не возьмешься».

Солнечный луч за окном изменил угол падения, и глаза следователя уже казались серыми, и не было в них никакой голубизны. Зазвонил телефон. Следователь снял трубку: «Сейчас буду».

– По вашему делу к начальству вызывают. Минут на двадцать, вы там посидите в коридоре, подождите, поразмышляйте над моими словами.

Он встал, вслед за ним встал Алексей, и они вышли из кабинета. Стульев в коридоре не было. Туда-сюда ходили озабоченные люди, и по виду их никак нельзя было разобрать, кем они приходятся этому дому.

– Сил моих нет больше стоять, еще час, и упаду, – Эльчин Эдуардович придвинулся к Алексею вплотную, на расстояние шепота. – Слушай, ты парень неглупый, тебе надо понять: то, что они шьют отцу, – скорее всего правда. На Королева заказ сверху, из Москвы скорее всего, и они отрабатывать будут до конца. Так просто Игорь не выйдет, надо договариваться. Нужно, чтобы он был в порядке, нужно, чтобы он был дома. Они захотят триста.

– Чего? Я не понял, – Алексей имел в виду не цифру, а весь ход рассуждений Эльчина. – Кто сказал? Откуда это?

– Прямо перед началом, пока тебя не было, бумажку мне показал. Триста тысяч баксов, и он не будет возражать, чтобы отпустили до суда.

– Погодите, – все не понимал Алексей, – а если отец подпишет?

– Мальчик, послушай, – Эльчин зашептал еще быстрее, горячее, сминая слова, которые ему приходилось выговаривать. – Тебе сейчас многое непонятно, пока будешь понимать, много времени пройдет. Я Игоря уважаю, у меня сын такой, как ты, я все время думаю, что он мог бы вот так же, как ты, здесь стоять. Но времени мало, надо быстро решать, поэтому просто слушай меня. Заказ пришел на Королева, и они будут этот заказ отрабатывать. Но и бабки получать им тоже надо, а то может выйти – столько месяцев жопу рвать, и без бабок. А Королев потом наверху договорится, дело на тормоза… Если бабок не будет, они совсем тогда озвереют.

– То есть он вам так прямо и сказал про деньги? – еще без всякого понимания, недоверчиво прошептал Алексей.

– Да, да, так прямо, – растянул губы в улыбке Эльчин Эдуардович, – они вообще здесь ребята прямые, несгибаемые. За сколько ты сможешь триста тысяч собрать? Я с ним поговорю, скажу сто сразу, а двести – как Игорь выйдет, но он, может, и не согласится.

– Если все триста вперед дать, то может и кинуть, – Алексей сделал шаг в направление реальности.

– Тоже может быть, – грустно сказал Эльчин. – Буду торговаться, но ты быстрей соображай, где деньги взять.

– За день, за два столько не найду.

– Алексей, в протоколе написано, что при обыске в офисе, в квартире и на даче всего наличности изъяли тысяч на сто. Это так или больше было?

– Не знаю, – помотал головой Алексей, – не знаю. Отец мне никогда ничего такого не рассказывал.

– Счета все арестованы, имущество арестовано, но где-то должны же быть деньги на черный день?

– Он не думал про черный день, он в бизнес вкладывал.

– Ой, не дай бог, чтобы по-твоему было. Я буду просить, чтобы тебе разрешили свидание с отцом, скажу, ты не знаешь ничего, – они разрешат. Мать, может, знает.

– Нет, она вообще не в теме, она со своими книжками, учениками, она в другой жизни.

– Может, и к лучшему, – по коридору приближались люди. – Может, и к лучшему, – повторил Эльчин, – но нам быстрей соображать надо, отец может не выдержать.

Молодой следователь был теперь не один. С ним был человек лет тридцати пяти, коротко подстриженный, с начинающими уже седеть висками и лишенным всяких эмоций, кроме ненависти к роду человеческому, выражением лица. Столько говна впустил он в себя за последние годы, что бродило оно в нем с вечера до утра и с утра до вечера, не выходя. Власть бы дали – всех бы к стенке поставил.

– Начальник следственного отдела подполковник Михалев, – представился он, скорее самому себе. – Вы Синельников… Алексей Игоревич?

– Да.

– А вы кто?

– Адвокат.

– И чего здесь делаешь, адвокат?

– В соответствии со статьей…

– Ладно, ладно, сиди со своей статьей, или ты не хочешь сидеть, стоишь? – Оба засмеялись. – Ну что, Алексей Игоревич, будем продолжать чинить препятствия следствию? – Он сидел на краю соседнего стола, нависая над Алексеем.

– Я не понял, – сглотнув слюну, ответил Алексей. И, обернувшись, посмотрел на Эльчина. Он не успел еще выйти из предыдущего разговора и совсем не ожидал такого жесткого наезда.

– А мы вам объясним, если не поняли. Компания «Гранат» вам известна?

– Конечно.

– С января этого года в ней изменился состав учредителей. Так?

– Да, – Алексей чувствовал, что сейчас услышит что-то ужасное, и пытался всеми силами отгородиться. – Я могу объяснить. Отец подарил мне двадцать пять процентов акций, когда мне исполнилось двадцать три года.

– Видишь, какие подарки делают, значит, есть с чего жировать, – обратился Михалев к молодому следователю. – По мне, так картина ясная: сговор налицо, преступная группа налицо, и есть все основания считать, что господин Синельников-младший, как один из основных акционеров компании, был в курсе преступных деяний, а вполне возможно, и принимал в них непосредственное участие…

Алексей оглянулся на адвоката. Эльчин Эдуардович тихонько качнул головой: «Молчи», – и уставился глазами в давно немытое окно.

– А потому, товарищ старший лейтенант, предлагаю подготовить постановление о задержании господина Синельникова Алексея Игоревича на семьдесят два часа до предъявления обвинения. Я подпишу. Посидит тут, подумает, может, и вспомнит чего-нибудь. Все. Я пошел. – Он легко встал на ноги и в три быстрых шага вышел из кабинета. Тишина накрыла тяжелым покрывалом.

Что это, сон? Была жизнь, потом в один день все изменилось, а теперь она и вовсе может закончиться, потому что какая же это жизнь – в тюрьме? Надо что-то сказать этому молодому парню, что-то объяснить, но как, ведь тот начальник и он уже приказал. Господи, да что же это, прямо сейчас – в тюрьму? Отец, отец, зачем ты устроил все это, ведь жили же нормально, зачем было заморачиваться с этим жирным придурком Королевым, какие-то конкурсы, какие-то взятки, ты ведь такой умный, отец, зачем тебе все это было нужно? Как матери объяснить, кто объяснит? А Настя? Нет, так нельзя, надо что-то сделать… Алексей снова повернулся в сторону Эльчина. Лицо адвоката было непроницаемым. Как опытный игрок, он ждал следующего хода противника.

– Ну и дела, – сказал удивленно молодой следователь, – даже я не ожидал!

– Господин следователь, – вступил Эльчин, – но вы же понимаете, что мой клиент здесь ни при чем…

– Я понимаю, что должен выполнять приказ начальства и писать постановление, вот что я понимаю, – раздраженно ответил следователь.

– И если мой клиент окажется под стражей, у него не будет никакой возможности повлиять на отца.

– Почему же не будет, – усмехнулся следователь, – устроим очную ставку, очень даже хороший способ… повлиять. Вы вот что, – посерьезнел следователь, – вы в коридор лучше выйдите, подождите там, я подготовлю постановление и подписку о невыезде и попрошу подпиской ограничиться. – Он изучающе посмотрел на Алексея, – в надежде на то, что с вашей стороны увижу конкретные шаги, направленные на помощь следствию.

– Суки, – выдохнул Эльчин в коридоре, – ну, суки, спектакль разыграли, – он положил руку на плечо Алексея. – Потерпи, через час самое большое выйдешь отсюда. Но это, однако, не решает наших главных проблем.

– Вы думаете? – тихо прошептал Алексей в страхе услышать не тот ответ.

– А чего тут думать, задерживать тебя ни смысла, ни пользы нет. Если тебя задержать, деньги откуда возьмутся? Чистое разводилово. Напугали – чуть отпустили, сильнее напугали – еще чуть отпустили. Не о том думаешь, думай, где деньги взять. Деньги не принесем, могут и закрыть со злости.

Алексей холодным потом отходил от еще пережитого:

– Вы так думаете? – снова прошептал он теперь уже с надеждой услышать правильный ответ.

– Да, – твердо сказал Эльчин, – девяносто пять процентов, если, конечно, крышу у них совсем не снесет. Выйдем отсюда вместе – девяносто пять процентов.

– Так все дело в деньгах? – глупо-наивно, совсем по-детски, совсем непохоже на себя двухнедельной давности выдохнул Алексей.

– Мальчик, тебе пора уже понять, что в конечном счете дело всегда в деньгах. И нет такого зла, на которое люди не пошли бы из-за денег. И нет такого человека, которого нельзя было бы за деньги купить. Потому что если его нельзя за деньги купить, то его можно за деньги продать. Думай, где найти деньги. Если не найдем, погубим отца. Они будут прессовать его по полной, и он может не выдержать.

– Но если он… сдаст Королева, тогда, может быть…

– Алексей, ты уже взрослый, пойми, вы с отцом в очень тяжелой ситуации. По своим принципам он Королева не сдаст, не такой он человек, ему нужно все спокойно объяснить, для этого нужно время. Время нужно еще для того, чтобы посмотреть, куда маятник качнется. Если сейчас на Королева дать показания, а он потом наверху свои вопросы решит, еще хуже может быть. Для всего нужно время, а пока отец закрыт, это время играет против нас, потому что они будут со злости прессовать все сильнее. Ты понял меня? – Эльчин Эдуардович снова положил тяжелую руку на плечо и встряхнул Алексея. – Ты понял меня, скажи?

– Это что тут у вас такое? – строго-насмешливым голосом спросил как из-под земли выросший следователь. – Это у нас так адвокаты молодежь воспитывают, – открывая ключом дверь, – а потом к врачу, синяки фиксировать после допроса, а? Знаем мы вас, адвокатов. Проходите оба, – другим голосом, серьезным, шутки кончились. В третий раз (сколько же времени-то прошло – неужели два часа всего с небольшим?) Алексей уселся на тот же самый стул, но не было уже крепости ни в ногах, ни в руках, ни в голове – хотелось горячего чаю с лимоном и спать. Будет ли сегодня этот чай, да и будет ли вообще? На мгновение представилась любимая черная кружка с надписью “Who the fuck are D&G?”[9], и первый раз за много лет захотелось плакать. Следователь с интересом смотрел на него.

– Ну что, молодой человек, сегодня ваш день. Выйдете отсюда свободным человеком… почти. С ограниченным, так сказать, правом перемещения в пространстве. Но постараться пришлось – сами видели, в каком настроении подполковник был. Буквально поругаться пришлось за вас, потому что верю, Алексей Игоревич, что, во-первых, никакого отношения ко всей этой грязи вы не имеете, а во-вторых, рассчитываю на помощь с вашей стороны.

– Спасибо, Николай Иванович, – внятно сказал Эльчин.

– Спасибо, Николай Иванович, – повторил Алексей, ощутив вдруг всем своим телом, как ему хочется встать и пожать руку этому парню, может быть, совсем не такому жестокому, циничному, каким расписывал его Эльчин. Взял и подарил свободу. И, может быть, совсем не из-за денег, а просто потому, что один хороший парень поверил другому хорошему парню.

Глава 18

Игорь Васильевич. Областной центр

Незадолго до ареста. Примерно за месяц до смерти. Год с небольшим до смерти Алексея

Игорь Васильевич считал себя человеком умным в общепринятом смысле этого слова и, несомненно, умным по жизни, или жизненно мудрым. То есть он охотно применял к себе, а иногда, если позволяла аудитория, и цитировал высказывание кого-то из древних греков: «Ненавижу мудрецов, которые не могут быть мудрыми для самих себя». В том смысле, в каком Игорь Васильевич это высказывание понимал.

Не то чтобы он не делал в жизни ошибок или относился к себе недостаточно самокритично. Скорее наоборот, но здесь ему казалось подходящим другое, гораздо более известное высказывание о тех, кто никогда не делает ошибок. Конечно, делал их и в молодости, и в зрелом возрасте и хорошо их, кстати, помнил, но в самых важных, определяющих жизнь моментах принимал правильное решение, хотя оно и не всегда было очевидным. Так женился в двадцать пять, не то чтобы против воли родителей, но точно с их молчаливого несогласия. Так не вступил в восемнадцать в партию, хотя была такая возможность, и уж точно в восьмидесятом никто не мог предположить, что десять лет всего пройдет и закончится партийная власть. Не закончится власть партийных, особенно у них в провинции, но это другой вопрос. В восьмидесятые партийную карьеру начинать – это прямо как некрофилией заниматься – ну очень уж на любителя, хотя многие, даже и из нынешних, попробовали – и ничего, живы-здоровы. Так в конце восьмидесятых не уехал никуда по примеру многих своих знакомцев – ни немцем, ни евреем не пытался заделаться, ни грин-карту в Америке и Канаде получить, хотя казалось, что все – разваливается «Титаник», трещит по швам и последние уже спасательные шлюпки заканчиваются, так что не хера стоять на носу и слезливую песню петь – прыгай, пока еще места есть. Много было на эту тему водки выпито и споров переспорено, но Игорь Васильевич был тверд в своем выборе и на главный аргумент отъезжающих, что о детях подумать надо, говорил, что о детях в том числе и думает. А ведь был совсем, можно сказать, молодым человеком – и тридцати пяти не исполнилось, но упрямо говорил: «Господь рассудит, кто прав, через десять лет к этой теме вернемся». «Какие десять лет, – отвечали ему, – да ты представляешь, что через десять лет будет?!» «Через десять лет» приходилось на двухтысячный год, и Игорь Васильевич себе двухтысячный год представлял слабо. «Такие же упрямые в семнадцатом году никуда не двинулись, – говорили ему. – И что с ними стало через десять лет? Ты головой подумай своей». – «Голова с вами соглашается, а сердце нет, сердце говорит, что в какую-то другую сторону все пойдет…» – «Ну если тебе сердце говорит, если оно у тебя, блядь, такое говорливое, тогда другой разговор, тогда наливай…» Из тех, кто уехал-то, тоже многие хлебнули по полной, но от своего не отступились и никогда потом ошибки своей не признавали, потому что ошибкой тогда надо было признавать всю жизнь – многие ли на такое отважатся? Игорь Васильевич тогда в институте преподавал, на кафедре теоретической механики, но несмотря на столь очевидную близость к механике, одним из первых понял, что будущее совсем даже не в механике, а во всеобщей и сплошной информатизации, и одним из первых зарегистрировал в городе кооператив, чтобы через московских знакомых продавать пока еще первые ксероксы, компьютеры, принтеры. Это потом откроются представительства иностранных фирм, появится дистрибуция, интеграция, а вначале люди из Сингапура привозили и среди первых частных предпринимателей по-быстрому продавали. Сейчас даже подумать смешно – выпрашивать приходилось, в очереди ждать. Но сам импортом заниматься не хотел; всегда было с ним это чувство «досюда можно, отсюда досюда – серая зона, а дальше уже сплошная чернота. И в эту черноту заходить нельзя ни за какие деньги». К девяносто восьмому году Игорь Васильевич был главным акционером одной из крупнейших региональных IT-компаний. Как раз в девяносто восьмом переехал в новый офис, и стены в приемной были сплошь увешаны авторизационными и наградными дипломами – «Золотой дилер», «Лучшая региональная IT-компания года», «Платиновый дилер» и так далее. Игорь Васильевич работал с крупнейшими вендорами в своей индустрии и, хотя покупал, как полагалось в то время, не напрямую, а через дистрибьюторов, пользовался респектом и тех и других. Его всегда приглашали, когда в Москву приезжали на два дня большие начальники, в основном из Америки, приглашали на всякие партнерские конференции в разных странах, которые в ту пору казались экзотическими. Игорь Васильевич был одним из тех, кто в начале девяносто девятого говорил перепуганным иностранцам: не уходите, перетерпите, не так уж и велики потери – что такое пятьдесят миллионов для компании с двадцатимиллиардным оборотом? За два года все восстановится. Его считали неисправимым оптимистом, потому что у всякой американской компании был многократно повторенный опыт латиноамериканских кризисов, который говорил, что за два года ничего не восстанавливается и за пять лет тоже восстанавливается с трудом. «Почему восстановится-то?» – спрашивали с недоверием местные иностранцы. «Не знаю, – отвечал Игорь Васильевич, – может, нефть дорожать начнет, может, еще что». Нефть и вправду начала дорожать, и к две тысячи первому году большинство компаний восстановили объемы девяносто седьмого. Тогда бы, кажется, и переключиться на высокодоходный бизнес, но снова сработало: там, где очень большие деньги, и опасность огромная. Мы так, скромно своим делом заниматься будем, открывать филиалы в других городах, добавлять продуктовые линейки, новые услуги предлагать. И в две тысячи третьем году с удовлетворением отметил: опять оказался прав. Хотя удовлетворение было не полным – прав-то, конечно, прав, но вот дальше что будет? И не может быть никакого полного удовлетворения у нормального человека, хоть даже и прав он оказался, от чужой беды. Потому ли, что прав оказался больше других, или еще по какой-то причине, но ответ на вопрос «что будет дальше» оказался неправильным. Жизнь не может стоять на одном месте, и любой жизненный процесс можно лишь зафиксировать на мгновение в одной точке, как фотографию движущегося поезда: отвел глаза от камеры – и не разглядишь уже ничего на снимке, а у поезда уже только хвост и виден. События две тысячи третьего года в России, как и события две тысячи первого года в Америке, как и любые другие значимые события, с которыми мы сверяемся – до или после, являются лишь художественно выполненной фотографией, картиной, скульптурой, иллюстрацией, призванной поразить наше воображение. Процесс начался задолго до, а закончится неизвестно когда. Да и то – закончится ли вообще, скорее просто перейдет плавно в другой процесс, маскируя для большей наглядности этот переход еще одной высокохудожественной иллюстрацией, призванной убедить нас всех, что процесс на самом деле закончился. Это стало понятно Игорю Васильевичу сейчас, спустя три года, а тогда, сразу, было непонятно, и он принял преследование зарвавшегося олигарха как определение правил игры: это нам, это, так уж и быть, вам, а это всем остальным. И это было главной ошибкой, окончательное осознание которой приходило только сейчас. Не было бы поздно.

Игорь Васильевич ехал на встречу с вице-губернатором – старым приятелем и, по правде сказать, не чужим человеком по отношению к его собственному бизнесу. Ехал, вопреки привычке, с водителем. И не для солидности, а потому что в последние дни по причине тяжелых мыслей и дурных предчувствий стал немного рассеян, а для встречи этой требовались сосредоточенность и концентрация. Год назад, неправильно оценив направление движения проходящего мимо поезда, он совершил, вероятно, самую большую свою ошибку, которая при плохом раскладе вполне могла стать роковой. Год назад по просьбе своего старого приятеля и партнера он, правда среди многих других, поддержал на выборах нынешнего губернатора. Конечно, прежний был совсем никакой. Пустой был человек. А этот – молодой, прогрессивный, от бизнеса, с юридическим, непонятно когда полученным образованием – можно сказать, губернатор двадцать первого века. Даже по-английски малость говорил. И при этом губернаторе должна была полагаться всем его сторонникам, ну не всем, конечно, а тем, кто вклад свой, так сказать, сделал, просто райская жизнь. Деньги в область потекли нешуточные, и делить уже было что. То есть и раньше можно было, но теперь можно было по-взрослому. По какой причине народное волеизъявление не получило поддержки в столице, остается загадкой. Сейчас уже есть разные версии, и знал бы тогда хоть половину их, ни на какие бы уговоры не поддался. Говорят даже, что это были одни из тех губернаторских выборов, что и привели к идее строительства вертикали власти. Если это так, то тогда они влипли по полной. Формальности, конечно, все соблюдались, губернатора куда надо приглашали, где надо – он выступал и на телевизионной картинке среди других с кем надо тоже появлялся. Но теплоты не было. Доброго слова про область никто не говорил, с визитами, чтобы за ночь асфальт новый выкладывали, тоже никто не приезжал. Губернатор, похоже, так ничего и не понял пока, а со стороны было уже заметно, и первым заметил как раз старый приятель, вице-губернатор Королев Борис Матвеевич. Тот самый, который просил поддержать. Тот самый, с которым предстоял, судя по всему, непростой разговор.

Знакомая приемная, знакомая секретарь Наташа, привычное пяти-, десятиминутное ожидание: «Борис Матвеич с Москвой разговаривает. Как только закончит – доложу», – ритуал соблюдается даже сейчас, что же, это скорее хорошо, значит, эмоции еще не зашкаливают, значит, еще есть время.

– Как дела, Наталья? Когда отдыхать собираешься?

– Да уж и не знаю, – беззаботная белозубая улыбка, сияющие глаза, длинные светло-русые волосы собраны в пучок, тяжелая грудь распирает белую блузку: «Что я тут с вами делаю, разве тут мое место? А с другой стороны, там неизвестность, а здесь все понятно и Борис, как ни крути, человек порядочный, слово держит. Вот дождусь квартиры, а там посмотрим…»

– Столько дел, уж и не знаю, когда Борис Матвеич отпустит.

– А я вот сейчас и попрошу его, чтобы отпустил.

– Ну если только с вами, Игорь Васильевич, под вашу, так сказать, персональную ответственность.

– А что, поехала бы?

– На край света, – врожденное кокетство плюс приобретенное плюс уверенность в себе. – Проходите, Игорь Васильевич, – открывается дверь, вторую дверь открывает сам. Борис сидит за письменным столом, разглядывая свой мобильный телефон. Как у всех чиновников любого уровня, в кабинете работает телевизор в ожидании очередных новостей. Так случайно и о собственной судьбе из телевизора можно узнать.

– Привет, Игорь, – выходит из-за стола, пожимает руку. – Пойдем, – показывает в направлении комнаты отдыха, примыкающей к кабинету. Пока все как обычно, только нет обычной радостной улыбки победителя всего на свете. – Выпьешь чего-нибудь?

– Да рано вроде, у меня дела еще. Кофе вот выпью.

– И я кофе. Да с коньяком. Наташа, сделай нам два кофе, пожалуйста. Садись, – показывает на кожаный диван.

– Спасибо.

– Поговорить надо.

– Я понял. О чем базар?

– Базар, Игорек, серьезный. И не на один день. Есть такое мнение, что нашего мочить будут.

– Так, подожди, есть мнение, есть ощущение или есть информация? Это все разные вещи. Ощущение ведь не новое, оно и раньше было, значит, что-то случилось. Ты ведь меня не просто так выдернул – давай, я готов.

Борис Матвеевич налил еще коньяку и одним глотком выпил, закидывая в рот шоколадную конфету. Только сейчас Игорь Васильевич заметил, что у него подрагивает рука. Было видно, что разговор с коньяком начался не нынешним утром. Игорь Васильевич представил, как его старый приятель возвращается поздно домой, сразу в дверях нарываясь на супружеский скандал. За все эти годы их жены так и не подружились.

– С информацией сейчас, сам понимаешь, не просто, у нас же теперь чекисты кругом: водку не пьют, на банкеты не ходят, – Борис Матвеевич дернулся в направлении какого-то скрипа, будто оттуда, из душевой с туалетом, и ожидал немедленного появления чекиста и ничуть бы этому не удивился. Игорь Васильевич молча слушал и решился на комментарий только после третьей рюмки.

– Может, хватит? – осторожно сказал он.

– Ты мне еще указывать будешь. У меня после тебя на холодильный завод визит, по дороге отойду. Так вот, информации пока нет, а это за то, чтобы она вообще не появилась. Может, поддержишь? Вот так-то лучше. Давай. Но один человек в Москве сказал, что заходить будут через окружение, а конкретно – через меня и через Головко. Заходить будут жестко – уголовное дело, показательный процесс, коррупция, все дела, а потом ему предъявят, ну и он сольет, напишет, чего там полагается, по состоянию здоровья или еще чего. Вот такие дела, Игорек.

Дела были похожи на правду. Так оно делалось в других местах, поэтому особого смысла менять отработанную схему не было. Везде она работала, потому что везде была коррупция, и чтобы найти ее, в отличие от грибов-трюфелей, не нужны были специально обученные свиньи. Вполне можно было обойтись обыкновенными, потому что цвела она пышным цветом на каждой помойке.

– То есть ты думаешь, что заходить будут через нецелевое расходование, через девяносто четвертый указ и так далее?

– Да.

– И, может быть, теперь ты вспомнишь, сколько раз я тебе говорил, что не хер так борзеть, что надо тебе и твоей банде умерить аппетиты. И последний раз я тебе говорил это всего два месяца назад, и что ты мне ответил? Чтобы я расслабился, что это твоя тема и ты ее по-любому закроешь. Было?

– Было, блядь, было, – выплюнул в него Борис и в пьяной усмешке скривил губы. – Было, и чего теперь? Тебе там тоже кусок немалый достался.

– Он мне на хуй не был нужен, этот кусок, – мрачно ответил Игорь Васильевич, как никто другой понимая слабость этого аргумента – что в этом разговоре, что в любом другом, которые, судя по всему, не за горами. А раз аргумент слабый, то лучше про него просто забыть.

– Но ты же взял, нужен он был тебе на хуй или нет, – добавил вдогонку Борис. И это была истинная правда. Взял. И за это, возможно, придется вскорости заплатить по полной. И некому будет объяснить, что другие берут несравненно больше, что люди на отдых один денег тратят больше, чем ему досталось тогда или в другой раз. Потому что это никому не интересно. Он оказался на неосвещенной солнцем половине площадки, и это его личная проблема. «Нельзя же всех сразу пересажать, – ответит ему главный судья. – Вот сначала этих зачистим при помощи тех, а потом тех при помощи других. Виноваты-то все, а уж кого первым брать, это дела такие, как карта ляжет. – И что, ничего мне не простится, что зла никому не делал, что жена, что дети, что все устроено так, что по-другому и нельзя было? – Ну, Игорь Васильевич, умный же ты мужик, сам подумай, что говоришь, ведь сверху-то и не видно – со зла ты или не со зла, а жена и дети – так они у всех жена и дети, а вот что по-другому нельзя было, так это даже и слушать не хочется. По-другому можно всегда. Этот выбор есть всегда, и ты его сделал раз, сделал другой, потом получилось, что и выбора нет. Но он и тогда был. Давай лучше другую какую-нибудь защиту придумывать».

Выбор был всегда, и Игорь Васильевич всегда это знал. И дальнейшее развитие событий ему было понятно не хуже, чем будущему дознавателю. Будут доказывать факт взятки. Туда же подтянут московского дистрибьютора, который на разнице в ценах обеспечивал наличные, оставляя себе небольшой процент. Получится у них преступная группа. Дистрибьютору легкий испуг, если даст нужные показания, и утаптывание по полной программе с учетом всех его таможенных и налоговых вольностей, если нужные показания дать откажется. Деньги Игорь Васильевич брал сам и сам же отдавал Борису, который им, собственно, и нужен. Председатель тендерной комиссии получал не от него, так что по сути, если упереться, ничего он не докажет. Есть, конечно, вариант упереться, но больно уж интересы у всех разные. В любом случае завтра надо начинать чистить в офисе документы и компьютеры. И надо ехать в Москву разговаривать с дистрибьютором – знали они друг друга больше десяти лет, доверие было полное, но как получится на этот раз? Слишком мутные времена и слишком тяжелая тема.

В любой момент, хоть днем, хоть ночью разбуди и спроси Игоря Васильевича про его отношение к коррупции, ответ был бы всегда один: надо с ней бороться. И это был бы искренний ответ, потому что никаким другим не мог бы быть ответ порядочного человека. А Игорь Васильевич считал себя порядочным человеком. Как же тогда получилось, что, давая такой ответ, он тем не менее был частью этой самой коррупции? То есть именно с ним и надо было бороться. Но, грехи свои признавая, Игорь Васильевич хоть и готов был в них покаяться высшему судье, совсем был не готов каяться перед земными. Потому что судьи земные краткосрочный мандат на отпущение грехов получили не в том окошке и не от того владыки, с решением которого Игорь Васильевич мог бы и смириться. Понятная ему в целом и даже близкая сердцу борьба за укрепление порядка в стране началась без объявления войны и даже без предъявления ультиматума. То, что борьба за наведение порядка невозможна без перехода собственности из одних рук в другие, Игорь Васильевич, слава богу, понимал. То, что для достижения высоких целей, как и при строительстве храма небесной красоты, будет много грязи, и суматохи, и поломанных ног, и рабочие будут жить в барачной грязи – хоть древнеегипетские рабы, хоть нынешние Равшаны, понимал тоже. Была ли обида, что не на той стороне оказался? Ведь не по убеждениям выбирали, а по случаю. Как семьдесят пять лет назад пьяницы и горлопаны раскулачивали тех, кто справно работал, так и теперь тоже. Таковы законы революции. И это лишний раз приводило к мысли, которую не было времени до конца додумать: это не новая революция, а все еще та, и она продолжается. Взбаламутили тогда великую страну, и сколько раз казалось, что все уже – отстоялось, а получается, что нет. Один раз миллионы выкосили, другой, а все равно тлеет искра, и достаточно лишь легкого порыва ветра – и снова появляются откуда ни возьмись и за десять лет всему обучаются, хоть его Лешку с Настюхой взять, а потом опять все сначала.

Напоминание о детях отогнало другие мысли, кроме очень практических. Если ураган пройдет стороной или краем лишь зацепит, детей надо отправлять за границу, Настю так уж точно. Пусть лет пять пересидят там, глядишь, дележ этот будет последним, тогда можно и возвращаться. А лучше и не ждать никакого урагана, куда его там ветер понесет, пока есть время все это решить. Но главное, конечно, готовиться к отпору и решать, что делать с бизнесом. Игорь Васильевич вместе с сыном были единоличными владельцами компании, которую за непрозрачностью операций по-научному оценить будет трудно, но она точно тянула не меньше чем на двадцать миллионов. Оборотной стороной было то, что за минусом удовлетворения жизненных потребностей, пусть и не малых по областным меркам, Игорь Васильевич все инвестировал в развитие бизнеса. То есть всей недвижимости и было, что своя квартира, дом – хороший, но именно дом, а не дворец, да квартира, которую купил сыну год назад. Собирался покупать дочке квартиру в Москве, но там в приличном районе меньше чем за полмиллиона и смотреть было не на что. Бизнес рос, доходы компании росли, но цены на квартиры, машины, дома росли опережающими темпами, что могло означать только одно: доходы целевой аудитории росли куда быстрее его доходов, раз все за такие деньги покупалось. Продолжая логически эту цепочку – его место в списках должно было быть не в первых сотнях да и не в первых тысячах. Отсюда и корневая ошибка во всех дальнейших рассуждениях – что список начнут читать с первой страницы. А на деле открывают его там, где закладки лежат. И кто этими закладками распоряжается, никому не ведомо.

За всеми этими мыслями доехал до офиса. Телефон непривычно не звонил, только жена один раз ближе к обеденному времени спросила, придет ли домой обедать. Пообедать было бы неплохо, но встречаться сейчас с глазами жены было совсем невозможно. Поняла бы сразу, что беда, и начала бы изводить себя. Так нельзя. Сегодня, наоборот, прийти нужно как можно позже, чтобы если и почувствует что, то на усталость списать.

В офисе все было спокойно. На три часа было назначено совещание по вопросу сотрудничества с американской компанией, долго собиравшейся, но все-таки, преодолев все страхи, вышедшей на быстрорастущий российский рынок. Игоря Васильевича приглашали в Москву на встречу с каким-то очередным вице-президентом, который рассказывал обычные сказки про то, что лучше их продуктов, производимых, конечно же, большей частью в Китае на тех же заводах, что и продукты их ближайших конкурентов, на свете ничего нету. Ближайшие конкуренты, понятное дело, возможным сотрудничеством были очень недовольны, а новые пришельцы, упустив как минимум десять лет, но, с другой стороны, не пострадав в результате в девяносто восьмом, сулили теперь золотые горы в виде демонстрационного оборудования, товарного кредита и рекламных денег. Оттягивать решение дальше было нельзя. Мнение коллег было: дают – бери, а с конкурентами как-нибудь разберемся. С них тоже под это дело можно что-то выпросить. Игорь Васильевич склонялся к тому же. Однако все это надо было теперь переосмыслить на фоне надвигающихся потенциальных угроз. А с другой стороны – при чем здесь эти угрозы? Ну, не дай бог, случится что, ну пострадают эти американцы, так никто же их сюда не звал, кредиты у них никто не просил. Не зря же столько лет сомневались, а теперь решились. Значит, учли все риски. А не учли, так это их проблемы.

Глава 19

Виктор Петрович. Москва

Четырнадцать-пятнадцать месяцев до ночи, когда все случится. Все еще могло сложиться по-другому

Основной кабинет Виктора Петровича, тот, в котором он проводил большую часть рабочего времени, находился в трехэтажном особняке в центре города со скромной табличкой у входа «Корпорация Интеринвест». Несмотря на скромную табличку, за всегда закрытой дверью все было очень серьезно. Входить можно было только по одному и обязательно проходить через установку, которые только-только начали появляться в некоторых аэропортах и не получили широкого распространения по причине высокой стоимости. Через нее же нужно было и выйти. Слишком серьезные инвестиционные проекты обсуждались в кабинетах этого недавно отремонтированного желтого с белой лепниной особняка, чтобы допускать к ним человека с дурными намерениями. Инвесторы по праву требовали защиты информации. Количество вопросов, которые приходилось решать Виктору Петровичу, увеличивалось прямо пропорционально росту цены за один баррель нефти марки “Urals”. По мере стремительного роста цены за этот самый баррель так же стремительно, а то и с опережением изменялось мироощущение окружающих Виктора Петровича людей. То есть сначала менялся достаток, а потом менялось мироощущение – в полном соответствии с известной формулировкой основоположников марксистской теории. Сам Виктор Петрович сопротивлялся этим изменениям как мог, но потом расслабился – какой смысл? Жизнь дается человеку один раз – и так далее. Работа забирала время и энергию и расплачивалась деньгами и властью над людьми. Чем меньше оставалось времени от решения нескончаемых вопросов, тем больше доставалось денег и власти. Сектор того, что называется личной жизнью, сузили почти до полоски на площади круга, и в этот узкий промежуток нужно было вместить общение с молодой женой и маленькой дочкой, взрослым уже сыном от первого брака, по дню, по полдня в месяц отдыха, посмотреть фильм хороший, поиграть в теннис, раз в год в театр сходить, почитать хорошую книгу – так и не смог избавиться от привитой родителями вредной привычки. На старых друзей времени уже не оставалось.

Виктор Петрович не был типичным представителем своего племени. По своему происхождению, образованию, интересам и некоторым поступкам, исходя из общепринятых внутриплеменных взглядов на карьерный рост, он никогда не должен был оказаться там, где оказался. Вожди никогда не приглашали его раскурить трубку в свой вигвам, но каждый раз вспоминали о нем, когда процесс решения очередной из бесконечного ряда неструктурированных задач заходил в тупик. Виктор Петрович «решал проблемы». Это было его главным занятием. У него были свои неудачи, но никогда не было провалов. Вожди ценили это и доверяли ему. То, что он делал, иногда воняло. Но окружающий мир вонял не меньше. Он знал про людей столько, что давно уже не верил в чистоту их намерений. Единственной достойной альтернативой была жизнь отшельника. Виктор Петрович всерьез пока эту альтернативу не рассматривал, хотя и допускал ее в будущем. Ну, может быть, не совсем отшельника, а так, домик на острове Сен-Бартс, три тысячи жителей, всего шесть негров, никто не закрывает машины, да и дома тоже не закрывают, отдыхали с женой один раз неделю после Нового года, и уезжать не хотелось. Полгода там, полгода в Европе, никому не нужный, никому не ведомый. Но это потом. Текущий момент требовал прямо противоположного. И требовал все более настойчиво.

Рабочий день начался в автомобиле с ознакомления с докладной запиской, озаглавленной «Отчет о лондонском семинаре представителей антитеррористических служб, Лондон, 7–9 апреля». Цели, задачи, список участников, тезисы основных выступлений. Вот тут и зацепило. Доктор Родни Нуну «О тенденциях изменения психологического и социального портрета террориста-смертника». Представляющий Великобританию доктор Нуну подводил к мысли, что нельзя ограничиваться поиском террористов среди несчастных чеченских, палестинских, иракских детей, чьи родители, сестры, братья были убиты соответственно российскими, еврейскими или американскими юношами, получившими лицензию на такого рода убийство, – детей, вся сознательная жизнь которых прошла в лагерях беженцев под дулом автомата или пулемета и которых не надо ни на что агитировать, их только удерживать надо от того, чтобы не просто бросились с голыми руками задушить, разорвать горло, куда руки и зубы дотянутся, но чтобы вместо акции отчаяния была акция возмездия, то есть чтобы не просто погиб российский, еврейский или американский юноша с автоматом – большое дело! – а чтобы мир содрогнулся, чтобы три дня в газетах на первых полосах – только так их заставишь испугаться – сто убитых, двести раненых, число жертв постоянно растет, двести убитых – пятьсот раненых.

«Хорош доктор Нуну», – подумал Виктор Петрович и связался с помощником, чтобы ему переслал весь текст доклада.

– Только в русском переводе, – с чувством вины сказал помощник, зная, что Виктор Петрович, по возможности, предпочитает оригиналы.

– Ладно, ладно, давай, только прямо сейчас.

Виктор Петрович не любил шахматы. Однажды он сказал, что шахматы – это умная игра для ограниченных людей. Количество комбинаций в той игре, в которую играл он последние годы, было неизмеримо больше. И во столько же раз больше была цена ошибки. Не деревянная фигурка короля со стуком падала на доску, завершая очередную партию. Шахматы дискретны, жизнь непрерывна. Не было никакого перерыва между турнирами, и в любую минуту, хоть даже и в эту самую, когда он приготовился читать доклад доктора Нуну, кто-то делал никем не просчитанный ход на обострение.

«Все ресурсы, технологии, наконец, финансовые возможности спецслужб, – писал доктор Нуну, – направлены сегодня на борьбу с теми, кто кажется нам очевидным противником, с теми, кого мы считаем основой рекрутского набора “Аль-Каиды”. Нет нужды перечислять, кто эти люди и почему их так легко рекрутировать. Главная особенность, объединяющая их всех, – отчаяние и безысходность. Но почему мы решили, что отчаяние и безысходность живут только в лагерях палестинских или чеченских беженцев? Не потому ли, что они жили там всегда, и не потому ли, что мы сами, являясь причиной этого отчаяния и этой безысходности и испытывая по этому поводу комплекс вины, хотим, чтобы враг наш был родом из этого лагеря? Ведь тогда все понятно, и в крайнем случае можно этот лагерь просто разбомбить и сообщить своему начальству и всему остальному миру, что с очередной заразой покончено. А потом всегда найдется доказательство, что под бараком была зарыта грязная бомба. Я хочу задать вопрос: не напоминаем ли мы сами себе генералов, которые вечно готовятся к прошлой войне? Мой ответ – да, мы именно этим и занимаемся. Тогда я хочу задать следующий вопрос: при существующей системе контроля какова сегодня вероятность проникновения на территорию, скажем, Соединенных Штатов человека или, того хуже, группы людей, способных совершить серьезную террористическую атаку, сопоставимую по масштабам с одиннадцатым сентября? Ответ: близка к нулю. Все эти зеленые, желтые и оранжевые уровни безопасности после каждого нового интервью господина бен Ладена не более, чем игры патриотов, вовремя напоминающих о необходимости пополнения бюджета. Так что же, теперь наконец мы можем почувствовать себя в безопасности? Нет, нет и еще раз нет. Враг не прилетит рейсом US Air в аэропорт города Майами, сбрив усы и перекрасив волосы в рыжий цвет, он не будет проползать темной ночью вместе с кучкой неграмотных крестьян по колючкам мексиканской границы. Он уже живет в Соединенных Штатах и является их гражданином. Он закончил или заканчивает школу и готовится к поступлению в колледж. Он играет вместе со сверстниками в футбол, хотя и не является лучшим игроком в команде. Он абсолютно средний молодой американец во всем, кроме одного, – он ненавидит Америку. Этот молодой человек живет рядом с вами, может быть, не на одной улице, но в одном городе. Его отец, пакистанец, приехал в Америку тридцать пять лет назад и сейчас имеет хорошую работу – водит лимузины. Он отказывал себе во многом и накопил деньги на образование сына. Он тоже не любит Америку, но боится говорить об этом. Иногда его прорывает, и он выражает свои чувства иностранцам, которых забирает из аэропорта. Он осторожно раскрывает свои чувства, следя в зеркальце за реакцией пассажира, пока его лимузин медленно движется в бесконечной пробке. «Да, сэр, – говорит он, – конечно, я мог бы вернуться, но на родине еще хуже, сэр». Он не может позволить себе большего, потому что на нем ответственность за его семью. Он гордится тем, что у него такой умный сын, и немножко боится его радикальных взглядов. Два года назад они летали навестить родных в Пакистан. Ему кажется, что сын начал изменяться после этой поездки. Он решил больше не брать его с собой. Поздно. Два года назад мальчик просто презирал этих тупых жирных американцев, теперь он их ненавидит, потому что знает: они – главный источник бед на этой грешной земле, которая волей Аллаха могла стать цветущим раем для всех мусульман. Он хорошо учился в школе. Он знает, что такое Карфаген и что Карфаген должен быть разрушен.

Но этот мальчик может и не быть мусульманином. Он вообще не так давно ходил с вашими детьми в одну школу и действительно жил с вами на одной улице. До тех пор, пока налоговые службы не стали предъявлять его отцу претензии за неуплату налогов за две тысячи второй год в штате Коннектикут. В течение года адвокаты отца, который имеет небольшую компьютерную фирму, пытались доказать, что налоги уплачены правильно. Но дело уже попало в хорошо смазанную государственную мясорубку, и адвокаты начали советовать отцу заплатить неуплаченные налоги плюс пени – всего семьсот тридцать шесть тысяч сто два доллара и четыре цента. Продать компанию и заплатить. Но отец верит в Великий американский разум. Он хорошо знает Интернет и плохо знает жизнь. Собственно, жизнь он знает по американским фильмам, в которых хорошие все время побеждают. Он боится глядеть в глаза жене и дочери, которым обещал на каникулы поехать на Сен-Мартен. Ему не с кем посоветоваться, потому что все сразу узнают, что он неудачник. Если бы он был болен СПИДом, то ему бы все помогали, потому что помогать больным – это правильно. Если бы он был педофилом, его презирали бы и прятали от него детей, но отправили бы к хорошему доктору. Но неудача – это самая страшная болезнь, никто не подаст руки, боясь заразиться. Он начинает пить. Скандалы с женой. Жена подает на развод. “Ха-ха, – злорадствует он, – давай-давай, все равно ничего не получишь”. Сын приезжает из колледжа, чтобы понять, в чем дело. Отец плачет и рассказывает, пьет, плачет и рассказывает. Сын едет в налоговое управление. Его не принимают. Срок последней апелляции подходит к концу. Сын приезжает на фирму. Дела идут ужасно. Почти все уволились. Продавать уже практически нечего. На следующий день отец погибает в автомобильной катастрофе – не справился с управлением на мокрой дороге. Сильный дождь. В крови обнаружено большое содержание алкоголя. Скромные похороны. Бизнеса нет, кредит за дом платить нечем, у матери нервный срыв, сестра за полгода, пока не видел, выросла на дюйм и поправилась на тридцать фунтов. Адвокатам надо платить, чтобы закрыть дело, которое государство не хочет закрывать. Оно не получило свои семьсот тридцать шесть тысяч сто два доллара и четыре цента плюс новые проценты. Оно недовольно. Сын идет работать по вечерам, он слушает господина Буша, который считает первейшей задачей страны установить демократию в Афганистане и Ираке за миллиард долларов в день. Через месяц сын готов ко всему. Его жизнь и жизнь его семьи разрушили. Он хочет поквитаться. Он готов. Вечером в баре он случайно знакомится с парнем пакистанского происхождения. Отец был таксистом, помог старшему сыну выбиться в люди. Дальше вы все знаете. Скажите мне, что всего этого не может быть. И я уйду со сцены».

«По-видимому, не прогнали этого парня со сцены, – подумал Виктор Петрович, откладывая бумаги в сторону, чтобы немного размяться. – По-видимому, решили послушать дальше. Прямо как роман написал. Знать ничего не знает, но чувствует все правильно. Ну и что же у него там, в конце этой истории? Хеппи-эндом, судя по всему, даже и не пахнет».

«Эти человеческие типы, которые я описал, а их на самом деле намного больше, и представляют сегодня как исполнители главную террористическую опасность. Паспорта, визы, отпечатки пальцев – все настоящее. Без подозрений они пройдут в любое здание, в любой аэропорт, в любое правительственное учреждение. И некоторые из них готовы пожертвовать собой, чтобы взорвать эту ненавистную систему. Вы скажете – преувеличение. А я отвечу: нет и еще раз нет. Посмотрите на русскую “Народную волю” конца девятнадцатого века, боевую организацию эсеров начала двадцатого. Посмотрите на немецких «городских партизан» семидесятых годов – сколько там было молодежи из обеспеченных семей! Вы можете возразить, что общество потребления все изменило. Все смотрят MTV и покупают D&G. Согласен. Почти все. Но тем заметнее будут исключения. Если кто-то выдержит натиск современных массмедиа, значит, у него уже хороший иммунитет. Дальше на этот иммунитет накладывается личное недовольство или личная драма, и потом с этим человеком нужно просто правильно поработать. А это они умеют…»

– Виктор Петрович, – раздался голос помощника по громкой связи, – у вас звонок по первой линии.

– Да, да, – Виктор Петрович нехотя встал с дивана. – Слушаю вас, Вадим Вадимович.

– Здравствуй, Виктор Петрович, как дела? – услышал он знакомый усталый голос человека, которому надоело всеми командовать. Надоело, но приходится.

– Спасибо, Вадим Вадимович, по состоянию на сегодняшнее утро ничего серьезного.

– А как ты степень серьезности измеряешь? – уже было понятно, что собеседник чем-то недоволен, но, по предыдущему опыту, нельзя было позволить ему развивать это недовольство. – Может быть, то, что для таких, как ты, несерьезно, для страны как раз серьезное.

– Может быть, Вадим Вадимович, но я понимаю, что поставлен вами на это место как раз для того, чтобы все было наоборот: если мне что-то кажется не заслуживающим подозрения, то страна может спать спокойно.

– Ну ладно, будем считать, что успокоил. – Собеседник на другом конце телефонной линии вообще не считает возможным признавать свою неправоту. Это то состояние, до которого доводит не очень умных людей то, что они считают неограниченной властью. Ощущение того, что твоя подпись, и не подпись даже, а просто намек, может обогатить или разорить, может сдвинуть с места и отправить под гранатометы десятки бронетранспортеров с двадцатилетними мальчишками, а может их всех разом вернуть на место… Умные люди понимают всю цепь событий, приводящих к подписи на листе бумаги, то есть они понимают истинные причины событий и понимают, что события эти свершаются не по их хотению. – Ты мне вот что скажи, Виктор Петрович, как там у нас дела по нацнефти?

– За последнее время нет никаких изменений в динамике, – осторожно ответил Виктор Петрович, не понимая, что последует за первым вопросом.

– В динамике чего нет изменений? – с легкой издевкой спросил Вадим Вадимович, представляя себе, как его собеседник просчитывает в голове варианты.

– В динамике добычи, в динамике роста акций, в динамике поведения главного акционера. Мне кажется, он усвоил все уроки.

– И вы полагаете, эта динамика не изменится через год в зависимости от изменения политической конъюнктуры?

– Я полагаю, что через год не изменится политическая конъюнктура, – теперь Виктору Петровичу стало понятно, о чем идет речь.

– Экий вы оптимист, Виктор Петрович.

– Реалист, Вадим Вадимович.

– Как это раньше говорили: «Оптимист – это плохо информированный реалист», так? Или не реалист?

– Мне кажется, «пессимист».

– А-а, ну это точно не про нас. Мы с вами не можем себе позволить быть пессимистами. Да, и подготовьте мне рабочий вариант развития ситуации по нацнефти, скажем, в трехлетней перспективе.

– Слушаюсь.

– Двух недель хватит?

– Вполне.

– Ну с богом. Рад был поговорить.

– Спасибо, Вадим Вадимович, – отключение связи.

Виктор Петрович положил трубку и подошел к окну кабинета. Из окна открывался чудесный вид на реку, пересекающую старый город, на кремлевские постройки за надежной красной кирпичной стеной. При желании можно было даже разглядеть угол здания, из которого звонил только что Вадим Вадимович. Но желания такого не было. Зато было желание принять душ и сменить рубашку, потому что Виктор Петрович неожиданно для себя вспотел. Осознание своей потливости кроме физического доставило, безусловно, и моральный дискомфорт. Уж при его-то тренированности организм точно не должен был выдавать подобных реакций. «Обычное начало утра, – убеждал себя Виктор Петрович, – более того, были утра куда хуже этого. Предстоит еще один большой геморрой в дополнение к тем двадцати, которые уже есть. Предстоит немного поменять приоритеты». Он нажал кнопку внутренней связи: «Все материалы на Цейтлина и его ближайшее окружение. Назначьте сегодня совещание на 18.00». И он начал перечислять фамилии тех, кого следовало пригласить.

К труду английского профессора Виктор Петрович вернулся уже поздно вечером в машине, возвращаясь домой. От мысли о том, что через какое-то время он войдет в комнату дочери, накроет ее, спящую, одеялом, дождется того, как она привычным движением освободит из-под одеяла ноги, и снова накроет, было приятно на душе.

«Мои выводы покажутся вам парадоксальными, – говорил доктор Нуну, – более того, большинство из вас воспримет их как ересь, но я утверждаю, что в будущем обеспечение безопасности может быть достигнуто только через ущемление основных гражданских свобод. Но парадокс заключается не в этом. Это уже очевидный факт. Парадокс в том, что общество охотно идет на эти ограничения. Сначала людям внушают, что мир стал очень безопасен и поэтому за десять или двенадцать часов оказаться на другом конце земли всей семьей с маленькими детьми – это вполне обычное дело. Но человек не птица, для него летать хоть один, хоть двенадцать часов – занятие противоестественное, мы забыли об этом, одна авиакатастрофа в год – это действительно случайность, можно рискнуть. Но когда практически каждый самолет могут взорвать эти безумные террористы – именно потому и каждый, что безумные, а так чего бы им, например, взрывать самолет, следующий рейсом Будапешт – Мюнхен, – тогда что? Отказываться от полетов? Убьем авиаиндустрию, убьем туристическую индустрию, кто будет делать шопинг в Милане? Итальянцы? Весь мир изменится. Но мы говорим – нет, не допустим. Мы повесим этих проклятых террористов. Мы уже научились предотвращать заговоры. Не берите ничего в салон самолета и дайте нам попробовать грудное молоко. Пока только из бутылки. Потом, может быть, придется и грудь пощипать. Не сразу, конечно, сначала привыкните к баночке, а мы пока поймаем еще террористов, которые пытались пронести в самолет пластид в трусах между яичек. И яички потрогаем. Не волнуйтесь. Очень аккуратно. Мы все организуем так, что вы даже не заметите. Изобретем такие приборы, что не нужно будет раздеваться. Все организуем, не будет очередей, не будет беспорядка, не будут теряться чемоданы. Мы просто будем видеть ваши яички на экране монитора. Для вашей же безопасности.

И конечно, нам нужно работать на перспективу. Нам нужно заранее предвидеть все, что может с вами случиться. Нужны колоссальные базы данных с сильнейшим аналитическим аппаратом. Нам нужен доступ к вашей личной жизни ради вашей же безопасности. И тогда напротив имени и портрета молодого человека, отца которого погубили налоговые службы, появится красный флажок. И это знак, что за ним нужно следить. Может быть, его даже нужно спровоцировать. В этот момент вы хватаетесь за голову: “Как, ведь он же ничего не сделал!” Ну и что? Когда вас раздевают в аэропорту, вы тоже ничего не сделали. Вы потенциально можете принести вред. Но на вас тратят две минуты, потому что вы – обычный пассажир. А этот гипотетический молодой человек – не обычный пассажир. У него есть много причин причинить нам зло. Его отец погиб от несправедливых преследований, его бизнес разорен, и, главное, он не отказался от контактов с мусульманскими проповедниками, которых мы же ему и подставили. Спросите общественное мнение – ответом будет: мы боимся его.

Я не призываю вас сразу арестовывать этого молодого человека или устраивать ему автомобильную катастрофу. Последите за ним еще. Он все равно в ваших руках.

То, что я нарисовал вам, ужасно? Не лицемерьте. Это то, зачем вы пришли работать в спецслужбы. Это тотальная власть, основанная на тотальном контроле. Это общество будущего, которое началось уже вчера. Альтернативой являются всеобщий хаос и всеобщий страх. Осознайте эту альтернативу. Я закончил, спасибо за внимание».

Закончил и Виктор Петрович. Последние страницы он дочитывал, когда машина уже въехала на территорию загородного дома, и он предвкушал мгновение, когда водитель откроет дверь и он всей грудью вдохнет влажный вечерний запах старого подмосковного сада. Это почти то единственное, что он ценил в загородной жизни, – первый глоток воздуха. Он постоял еще, с каждым вздохом смывая усталость прошедшего дня, но дверь в доме открылась, и он увидел в проеме жену – высокую, стройную, с длинными русыми волосами, в коротких узких джинсах и белой майке – закрой дверь, простудишься, нет – качает головой и смеется – иди сюда. Он верил своей жене. Он верил в то, что она его любит. Это было его тайной: в этом мире был один человек, которому он верил.

Глава 20

Алексей. Канун Нового года. Областной центр

Здравствуй, мама.

Плохие новости.

Герой погибнет

в начале повести,

И мне останутся

его сомнения…

Земфира Рамазанова «Любовь как случайная смерть»

Алексей любил на Новый год приходить к родителям. И конечно, еще не выветрилось совсем это предвкушение праздника. Сколько он себя помнил, у них всегда была большая, под потолок, пушистая елка. Со временем увеличилась высота потолков, но елки все равно были под потолок. Последние четыре года уже на заказ откуда-то привозили – в городе такие не продавались. Отец 31 декабря ничего не делал, все поздравления с подарками и конвертами заканчивал накануне, а теперь лежал в кабинете на диване, листал журналы, смотрел телевизор. Мать командовала на кухне, но это было раньше, когда отмечали дома, а нынче заранее записывалась на всякие процедуры – массажи, маникюры, прически, и раньше шести вечера ее не ожидалось, но Алексею строго было велено, не повидавшись с матерью, не уходить, да он и не собирался – дома было хорошо, было приятно болтать с отцом, дурачиться с Настюхой, которая в этом году первый раз одна с компанией отправлялась в Австрию кататься на лыжах, но это послезавтра, а сегодня собиралась на какую-то тусовку в ночном клубе. Все, взрослая уже сестра, высокая, стройная, красивая, она, как и Алексей, пошла в отца, только разрез и цвет глаз, как у матери – напоминание о восточной крови, намешанной в каждом и иногда проявляющей себя такими вот огромными глазами на чисто славянском лице. Алексей любил сестру, которая была младше его на пять лет, гордился ею и никому бы в обиду не дал. Впрочем, никто обижать и не пытался – Игорь Васильевич был человек в городе известный, с хорошими связями в губернаторском доме на Поварской улице, а уж при нынешнем губернаторе и вовсе был там своим человеком. Так что обижать членов его семьи было себе дороже. Но не дай бог кому по дурости – Алексей бы не спустил. Настя и открыла дверь.

– Лешка! – как в детстве, повисла на нем.

– Ну-ну, куда, ты чего, ты смотри, здоровая какая стала, я тебя не удержу.

– Ох ты, не удержишь, других удерживаешь, а меня не удержишь, – она помогала ему снять куртку и шарф. – Знаем мы про твои приключения – кого ты там удерживаешь, а я, между прочим, на килограмм похудела, пятьдесят семь теперь, смотри, – она крутанулась перед ним, как на коньках, на одной ноге.

– А пятьдесят семь – это мало или много?

– Это при моем-то росте? Ты у Наташки своей спроси – много или мало, а то я ее позавчера в клубе видела, так…

– Насть, перестань, это не твое дело…

– Все, все, все, братик. Молчу. Неужто влюбился?

– Да ну, – отмахнулся Алексей.

– Ну и правильно. Я тебе лучше найду.

– Ты найдешь? Вот уж не надо…

– Ладно, ладно, потом сам просить будешь познакомить. Хочешь морс или, может, чаю хочешь?

– Давай морс. Отец в кабинете?

– Ну да. Только он спит вроде. Чего-то там тихо очень.

– Не пустил, значит, в Куршевель?

– Не пустил.

– Расстроилась?

– Сначала да, а потом нет. Он сказал, ты тоже против был. Почему?

– Насть, ты хочешь на лыжах кататься или с Абрамовичем познакомиться? Два разных занятия. Тем более что с Абрамовичем тебе все равно познакомиться не дадут. Там очередь. А ты еще маленькая. Таких маленьких в очередь не записывают.

– Я маленькая? – делано возмутилась сестра. – Да ты посмотри, я с тебя ростом почти. А ноги подлиннее твоих будут, – она легко подняла свою безукоризненно стройную ногу и коснулась пальцами его груди. – Сможешь так?

– Вот то-то и оно. Ноги длинные, а ум короткий, – засмеялся Алексей. – Смотри, не сломай ноги, лыжница, а то вытягивать нечего будет.

– О, ты прямо, как мама, песню запел. Скажи, Леш, с каких лет люди такими занудами становятся? И есть ли против этого какое-нибудь лекарство? Ну чтобы отдалить этот момент?

– О, да кто пришел! Лешка пришел! – заспанный отец вышел из кабинета и направился к ним.

– Пап, тапок-то где потерял? – захохотала Настя, указывая на ноги отца. Он действительно был спросонья в одном тапке.

– Где-то потерял. Здорово, Леха, – они крепко обнялись. – Чего вы тут шумите?

– Мы не шумим, – ответила Настя и снова крутанулась балериной на одной ноге. – Здорово, пап?

– Здорово, – ответил отец и посмотрел сначала на нее, потом на Алексея. – Как была девчонкой, так и осталась, только что вверх вымахала, – он явно любовался дочерью.

– Конечно, девчонкой, а ты хотел, чтобы я выросла и мальчишкой стала? У тебя уже есть один. А я, смотри, какая красавица, – она, преувеличенно карикатурно переставляя ноги, с каменным лицом пошла навстречу им, как по подиуму, и уткнулась в Алексея. – Держи меня, – обхватила за шею и обвила ногами.

– Настя, прекрати, говорю же, – попытался приземлить ее Алексей.

– Говори быстро, что я красавица!

– Красавица, блин, красавица, только отпусти меня.

– Ладно, – она встала на ноги, прошла еще несколько шагов, слегка покачивая еще не наполненными соком, но уже четко обрисованными бедрами, обернулась и сказала голосом томной блондинки: «Пойду журнал посмотрю. Какие там новые коллекции. Типа осень-зима. Па-ка, – сделала непонятное движение рукой и пошла к себе в комнату, откуда уже крикнула нормальным голосом: – Леха, не уходи, не попрощавшись, у меня подарок для тебя есть».

Отец вопросительно посмотрел на Алексея – что скажешь?

– Нормально, пройдет, она же девчонка еще, – он обнял отца за плечи. – Ну как дела, как бизнес, в депутаты еще не собрался? – Они по инерции пошли в кабинет отца. Сели на кожаный диван.

– В депутаты? – переспросил он. – Знаешь, я когда студентом еще был – это значит сколько? Лет двадцать пять – тридцать назад, – шутка такая была: один у другого спрашивает: ты в партию вступил? А тот ему отвечает: погоди, я еще в говно вступить не успел – а ты про партию. Что, не смешно?

– Может, и смешно, только я, если честно, не понял.

– Ладно, не понял – так не понял, объяснять не буду. Я вообще, Леша, с тобой поговорить хотел.

– Что-нибудь случилось?

– Да нет. Пока.

– Ты чего, пап? Не пугай.

– Не буду, – отец взял у Алексея стакан с морсом и сделал несколько глотков.

– Тебе принести? – спросил Алексей.

– Давай. А лучше пива. Там, в холодильнике.

– Я знаю, – улыбнулся Алексей, – пиво в холодильнике. Где же ему еще быть?

– Ты знаешь, – продолжил отец через пару минут, насладившись первым большим глотком, – жизнь-то меняется, по инерции катимся. Может, нам планы свои подкорректировать в соответствии с изменениями в окружающем мире?

– Что ты имеешь в виду? – осторожно спросил Алексей. Не в привычках отца было заводить подобные разговоры на пустом месте, просто из желания повоспитывать детей, то есть он что-то конкретное имел в виду, но Алексей на этот раз и предположить не мог, о чем может пойти речь.

– Что я имею в виду? – будто сам себя спросил отец. – Надо мне как-то тебе объяснить, чтобы ты понял.

– Попробуй, – улыбнулся Алексей, – раньше получалось.

– Попробую. Но начну я не с начала, а с конца. Ты знаешь, я никогда не собирался уезжать из России, даже в конце 80-х, деньги почти все вкладывал в бизнес, хотел, чтобы ты продолжил мое дело, Настя пусть занимается чем хочет – хочет быть дизайнером, пусть будет дизайнером. – Он протянул паузу еще парой глотков и поставил пустой бокал на полку книжного шкафа. – Так вот, в свете изменяющихся обстоятельств хочу тебе предложить другой сценарий. Настя едет учиться за границу и по возможности там остается. Ты уезжаешь в Москву, поступаешь на работу в иностранную компанию, через год уезжаешь делать МВА в хороший университет и по возможности там остаешься. Сам я либо продаю компанию, либо потихоньку начинаю выводить деньги из бизнеса. Как тебе мой новый план?

– Ну чего, конец у тебя получился как в триллере. Теперь осталось только начало придумать. – Все услышанное, кроме, может быть, отъезда сестры, Алексею не понравилось. Но начинать спорить было рано, потому что отец не сказал главного – почему?

– Это трудно будет объяснить тебе, Леша, потому что ты, как и друзья твои, вы не очень интересуетесь тем, что вокруг происходит, – и это не ваша вина, не начинай мне доказывать обратное, дослушай. Когда в стране нет политической жизни, трудно требовать от людей, тем более от молодых, чтобы они интересовались тем, чего нет, или участвовали в том, чего нет. – Он сделал паузу и с сожалением посмотрел на пустой бокал.

– Давай еще принесу, – сказал Алексей.

– Нет, дослушай, потом выпьем, погуляем, девок позовем…

– Мама как раз подойдет, – в тон ему продолжил Алексей – это был более привычный отец с его вечными приколами. – Может, и ехать никому никуда не надо будет, – осторожно попробовал температуру воды.

– Ехать будет надо. И если ты поймешь то, что я скажу, то придешь к тому же выводу. Трагедия этой страны всегда была в том, что люди в ней никогда не могли договариваться, но всегда любили меряться хуями – у кого длиннее. Или меряться пушками – у кого калибр больше. Или трубами, по которым нефть течет, – у кого толще. В конце девяностых в стране бардак был немыслимый и порядок надо было наводить – вопросов нет. Но наводить его стали люди, которые его наводить не умеют и, главное, не очень понимают, каким он должен быть. В идеале им бы план составить и по плану действовать, но план составлять скучно, да и не по-русски это как-то. Что мы, немцы, что ли, планы составлять? А немцев мы били, между прочим, двадцать семь миллионов человек положили, но побили. Поэтому назначили солдат порядок наводить – а они, что же, они как в казарме – там ведь тумбочки да кровати, там ведь ни мебели дорогой, ни люстр хрустальных. Стали порядок наводить, как учили, – и получилось то, что получилось.

– А что получилось-то? – нетерпеливо спросил Алексей, которому казалось, что разговор становится все более абстрактным и совсем уходит от темы его с Настей непонятного отъезда за границу.

– А получилось, Леша, то, что в это время как раз стала нефть дорожать. И люди подумали: чего-то мы не тем делом занимаемся. Пока мы тут вычищаем все – в грязи да пыли, другие бочки свои золотом наполняют. По какому такому праву? И стали набивать бочки, точнее, попробовали. Но набивание бочек, Леша, это такое занятие, которое тоже требует определенного умения и навыков. А эти люди такими навыками не обладают, тогда они подумали: давай мы начнем с того, что у других бочки отнимем, а там, глядишь, пока суть да дело, и сами научимся – дело нехитрое.

– Суд да дело, пап, ты чего в детстве сказки не рассказывал, вот у тебя как хорошо получается, только я все равно не понимаю…

– Какое это к нам имеет отношение? – спросил отец. – Потерпи. Скоро сказке конец.

– Вы там долго еще? – постучала в дверь Настя. – Мама звонила, она задерживается, к вам можно?

– Доченька, подожди, еще минут десять.

– Ла-адно, – недовольно протянула Настя. Не так важно было ей посидеть с отцом и братом, сколько скучно вдруг стало одной.

– Мы остановились на «суд да дело», пап, – напомнил Алексей.

– Леша, ты этого не видишь, но процесс отбирания чужого бизнеса, который начался в 2003 году, с тех пор только набирает обороты. И отбирается он на вполне законных основаниях, потому что в нашей стране за жопу можно взять кого угодно. Сначала взять за жопу, а потом сказать: отдашь все, отпустим. И люди отдают. А самые умные – продают, пока к ним не пришли, и сидят потом в Лондоне, смотрят футбол. И гарантий нет ни у кого, если ты сам не являешься частью системы. Теперь понятно?

– Но, папа, то, что у тебя, – это же мелочь, это же копейки по сравнению с нефтью, газом, металлами всякими, кому на хрен весь этот геморрой нужен, я же вижу, сколько ты работаешь, ну отнимут у тебя, и все это развалится через полгода.

– В этом-то и проблема, – отец встал с дивана и сделал несколько шагов по комнате. – В этом-то и проблема. Но они-то не понимают, что все развалится. Это как в Африке, когда страны независимость получали. Белые ушли – все оставили. Телефоны работают, машины ездят – зашибись, какая жизнь. Танцуй, да и все. А потом ломаться начало, вот тогда и пошли перевороты. А насчет мелочи я вот что тебе скажу. Большое уже все отобрали или почти все. А процесс-то запущен. Эта долбаная машина не сможет остановиться, пока все не сожрет, – там ведь винтиков много всяких, в машине-то, и каждому смазка и протирка нужны. Потом цена на нефть падать начнет. А уже привыкли к определенному уровню. Хватать будут все. Помяни мое слово. И ждать осталось недолго. Года два. Нравится тебе такой сценарий?

– Папа, но ты сказал, что надо быть частью системы, чтобы… не тронули. Но разве ты – не часть системы?

– Вот тут ты, сынок, в самую большую точку попал. Это и есть моя самая большая ошибка, потому что я все время думал, что я и есть часть системы, раз исправно эту систему смазываю. Только смазывал я одну систему, а из нее выросла другая. И так они, суки, друг на друга похожи, что сразу и не различишь. В том и есть моя главная ошибка. Все это еще года два назад надо было понять. А я не понял, прости.

– Пап, ты чего, какое «прости», ты чего в самом деле панихиду тут устроил? Новый год сегодня. Это у тебя настроение такое. Давай выпьем лучше.

– Леша, Леша, мы выпьем, конечно, но я долго думал, прежде чем разговор этот начинать. Я тебе говорю еще раз: дела хреновые и могут быть еще хуже. Я хочу, чтобы ты помог мне уговорить Настю и, главное, маму, без тебя будет трудно, и я хочу, чтобы ты серьезно обдумал то, что я сказал. Это первый наш разговор, и я дал себе слово, что сделаю это сегодня. После праздников мы к этой теме вернемся.

– Хорошо, – охотно согласился Алексей.

Отец не был человеком настроения, и ко всему этому надо было отнестись всерьез, но сегодняшний разговор уже хотелось закончить.

Отец улыбнулся:

– Задолбался слушать меня, да? Ладно, это последнее на сегодня, может, и правда у меня настроение такое. У тебя покурить чего-нибудь нету веселенького?

– Пап, ты чего, серьезно? – изумился Алексей. – Ты же знаешь, я не по этой части.

– Ладно, ладно, шучу.

Слышно было, как открывается дверь и в квартиру с шумом входит мама, вечно обеспокоенная тем, что не успеет что-то сделать для мужа, для детей, для учеников. Тут же призвала Настю помогать, наскоро сделала закуски – икорку, рыбку, язычок, овощи, посидели часок за столом, отец был веселым, много шутил. Алексей, чтобы сделать отцу приятное, сказал: «Насть, я тут подумал, а чего тебе за границу не поехать учиться?» «Это еще с чего? – раскрыла глаза сестра. – Это вы про это там с отцом шушукались? Мам, они часа на полтора там заперлись, меня не пускали». «У мужчин всегда серьезные разговоры, не для нашего ума, – ответила мать, – про футбол, про баню, про баб, мало ли еще чего серьезного».

Настя засмеялась. Она в первый раз собиралась встречать Новый год в клубе с друзьями. Ей разрешили не сразу, но она настояла. Она хотела быть там сегодня самой крутой. Алексей с друзьями встречали в родительском загородном доме. Договорились, что Настя с подругой могут туда потом приехать, если захотят. С утра выпал снег, и под вечер обещали еще. За городом было хорошо. Мать просила только, чтобы все за собой убрали, потому что они с отцом хотели приехать первого вечером, чтобы второго на лыжах покататься. Так что у всех были свои планы.

Алексей ехал домой и улыбался. Мысли не укладывались в голове в длинные цепочки, обрывались, и их место занимали другие, но, несмотря на серьезный вроде бы разговор с отцом, день начался очень радостно и еще радостнее должен был продолжиться. В компании, в которой Алексей собирался встречать Новый год, у него на этот раз не было своей девушки, потому что со своей девушкой он расстался два месяца назад из-за ее неумеренных претензий на контроль за его личной жизнью. Зато в компании была девушка, в которую Алексей на этот момент был почти влюблен. Может быть, в основном из-за того, что за месяц знакомства она с ним так ни разу и не переспала. Но, понятное дело, тем желаннее становилась цель. Девушка приехала из Москвы, где училась два года в университете, была очень красивой и очень избалованной. Что там у нее случилось в Москве, что она, будучи совершенно здоровой, взяла академический отпуск, точно никто не знал – разговоры ходили разные с обычным набором: неудачный роман, скандал, наркотики, кто-то наехал. Жила она в городе у отца, который был режиссером местного драмтеатра, и выражение лица у нее было такое, будто вокруг все воняло. Но не у отца же сидеть целый вечер и не в театр же ходить – такой Алексей ее в первый раз и увидел в клубе. И спросил: может, тебе противогаз купить?

– Чего? – спросила она, не поняв.

– Противогаз, – громче сказал Алексей. – Запах чувствовать не будешь, и лицо все время не надо будет делать.

– Ты о чем? – и на гладком лбу ее от напряжения образовались морщинки.

Музыка гремела, и слышно правда было плохо. Алексей переступил через кого-то и сел к ней поближе. Объяснил про противогаз. Ему легко давались объяснения с девушками. Он был весь такой молодой, сильный, тренированный, голубоглазый. Он нормально говорил и вообще считался в этом немаленьком городе одним из первых женихов. Тут, конечно, был случай потяжелее, у девушки были другие представления о первых женихах. Но те гипотетические первые женихи были где-то в другом месте, а избалованному телу требовалась ласка и… какая разница, блин, парень вроде нормальный, не про него ли, кстати, Наташка говорила, что отец – миллионер, откуда они здесь, миллионеры, но симпатичный точно, и одет нормально, с таким нигде показаться не стыдно…

– Зовут-то тебя как, противогаз?

– Алексей. Можно Леша.

– Алла, – она протянула ему руку, которую он осторожно принял, поднес к лицу, но не поцеловал, а стал рассматривать.

– Ты чего? – опять спросила Алла и недовольно подумала: ну, лохушка, расчевокалась, прямо как из деревни. – Чего там рассматриваешь? Руки не видел? Так у меня еще нога есть.

– Сейчас на руку насмотрюсь, – серьезно ответил Алексей, – потом ногу покажешь. Надо же знать, какие у красавиц руки и ноги, а то спросит кто, а мне и сказать нечего.

– Типа комплимент сделал? – не без удовольствия поинтересовалась Алла.

– Типа да.

– Непростой ты парень, Леша.

– По сравнению с тобой, Аллочка, простой. – Все это время он нежно перебирал в своей руке ее пальцы.

– Руку-то отдашь?

– Отдам. Но ты ногу обещала.

– Не сегодня, – засмеялась Алла. – Слишком много будет для одного раза. Боюсь, не выдержишь.

– Хорошо, – спокойно согласился Алексей. – Посидеть-то с тобой можно рядом?

Они посидели рядом, и поговорили, и посмеялись, и потанцевали, и оказалось, что нет никакой разделяющей пропасти, он обнял ее в машине, она мягко отстранила его: «Нет, нет, Леша, не сегодня, дай мне время…»

– И ты покажешь мне ногу? – улыбнулся Алексей, не убирая руки с ее обтянутого джинсовой тканью бедра.

– Если ты еще будешь этого хотеть, – все еще немножко грустная, все еще «девушка с прошлым», с которым, якобы, «не легко расстаться».

Ну и ладно. Никто никуда не торопится. Алла нравилась Алексею, и за три недели регулярных встреч он почти влюбился. Алексей нравился Алле. Он почти совсем не был «ну знаешь, провинциальным», говорила она московским подругам по телефону, – такой нормальный парень, в Москве очередь бы за ним выстроилась. Она не хотела просто переспать с ним. Она хотела серьезных романтических отношений. Она, может быть, даже хотела выйти замуж. Все это была очень действенная и очень приятная терапия. Алексей долго думал по поводу новогоднего подарка, даже посоветовался с отцом, который, конечно же, слышал от дочки про всю эту любовную историю. Отец сказал, что знает, что нужно, и привез из Москвы дорогой дизайнерский медальон с бриллиантами на черном шелковом шнурке. На самом деле он привез два – второй Насте, чтобы не было обидно. И матери привез подарок. «Все это вместе стоит автомобиль», – сказал он.

– Я отдам, пап, – сказал Алексей.

– Это мой подарок тебе, ничего не надо отдавать, тебе сейчас нужно это, вот и бери.

Теперь все было в порядке. Алексей ехал домой и улыбался. Переодеться, взять кое-какие вещи, девчонки купили продукты, ребята – выпивку. Он сказал Алле, чтобы обязательно взяла с собой теплый комбинезон, чтобы можно было кататься на снегокатах. У нее не было, и он выпросил у Насти. Его переполняли ощущение счастья и предвкушение счастья еще большего. Он позвонил Алле. Третий раз за день.

– Я взял комбинезон, – сказал он, чтобы что-то сказать.

– Спасибо, я жду тебя. Я буду сегодня очень красивой.

– Ты всегда красивая.

– Сегодня вся моя красота – для тебя, она твоя. Целую тебя и жду, – она положила трубку.

Даже звук ее голоса вызывал мгновенную эрекцию. Он ехал и улыбался. Господи, как хорошо жить!

Вместо эпилога или пролога

Спустя восемнадцать с половиной месяцев с того вечера, когда Алексей ехал навстречу столь многообещающей новогодней ночи, закончилась его жизнь. В репортажах в первые часы после событий, изменивших жизнь очень многих людей, сообщения были сухими, лишенными красок да и не совсем точными, по правде сказать. Потом будут эксклюзивные интервью, репортерские расследования, ток-шоу, аналитические программы и вручение наград. А в первые часы приходилось довольствоваться той же самой ночью исправленными пресс-релизами, из которых получалось, что Ахмеда задержали при переходе границы. Это было бы слишком кинематографично и слишком опасно (кстати, именно в аэропорту его героя задерживают в фильме, снятом по мотивам всей этой истории). Но не в жизни. Задержание Ахмеда было сигналом к началу всей контроперации, и Ахмед по сути сам этот сигнал и подал.

В три утра, когда Алексей досматривал свой южнокорейский фильм про месть, а Катя (учитывая трехчасовую разницу во времени) вернулась в гостиницу после встречи с подругой, Ахмед сказал охраннику, что хочет пойти погулять. И не хочет, чтобы ему мешали. Он был одет по-прогулочному – кроссовки, джинсы, футболка и кожаная куртка. В карманах куртки были документы, деньги и два телефона, а за ремень джинсов засунут пистолет – так, на всякий случай, скорее по привычке. Первые шаги по сырой траве Ахмед чувствовал спиной упертый в него взгляд, но потом темнота ночного сада поглотила его на много раз отмеренном маршруте в сто сорок шагов до забора, отделяющего соседний участок, на который он проник беспрепятственно через заранее подготовленную щель, скрытую кустами. Никто не знал, что этот дом и участок тоже сданы в аренду, так же как и следующий, смежный со вторым, с выходом на дорогу, ведущую к шоссе.

Ахмед шел по темным участкам, убеждая себя, что и на этот раз все должно получиться, что выследить его не было возможности – за Алексеем следили и проверяли его на входе каждый раз, охрану нанимал Иван, который даже родной матери не верил, что она его родила, поэтому у федералов даже при удвоенной против его ожиданий хитрожопости нет никаких шансов его выследить. Однако спутниковый сигнал сначала зафиксировал на пустой улице дачного поселка появление автомобиля, которого там не было в предыдущие дни, а потом и движение объекта в сторону этого автомобиля. Ахмед направился в сторону машины, взяв пистолет в правую руку и подняв левую вверх. Это был своеобразный сигнал машине начать движение в его сторону, и это же стало сигналом снайперу, который всадил пулю в эту поднятую левую руку, тогда как под другим углом вторая пуля вошла в правую ногу. Ахмеда крутануло по часовой стрелке и бросило на землю. Он лишь на несколько мгновений потерял сознание в результате болевого шока, но этих мгновений было достаточно, чтобы здоровые мужики в черных комбинезонах, расчерчивая асфальт инфракрасными лучами, оседлали его, надавив на разные места, чтобы продлить состояние шока и зафиксировать в неподвижности руки, ноги и голову.

Ахмед столько раз говорил, что его никогда не возьмут живым, что вся эта история стала обрастать легендами. Однако рабочих вариантов было три: или все это блеф, или он обмотан взрывчаткой, или где-то в пределах секундной досягаемости у него вшита ампула с ядом. Точно никто не знал. Поскольку Ахмед не раз доказывал, что он человек серьезный и слов на ветер не бросает, то склонялись к третьему варианту, который впоследствии и оказался достоверным. Одна ампула была вшита в воротник кожаной куртки, еще несколько – в прочие предметы небогатого гардероба, но ни одной из них воспользоваться не удалось, и это была первая в длинной череде горьких мыслей пришедшего в сознание и скованного по рукам и ногам Ахмеда: он не выполнил одно из главных своих обещаний.

Зато Катя в этот вечер сдержала свое давнее обещание. В Лондоне года три уже жила подруга – не подруга, знакомая – не знакомая. В общем, в начале Катиной карьеры в Москве они вместе тусовались, и знакомая эта, в отличие от Кати, за своего банкира замуж вышла, родила ему двух детей и в силу разного рода обстоятельств вместе с банкиром и детьми переехала жить в город Лондон. Целый год искали правильное жилье, два года ремонтировали, поэтому теперь было самое время заниматься презентацией трехэтажного особняка, расположенного на очень хорошей улице очень престижного района. Подруга-знакомая уже показала его всем, кому стоило показать в первую очередь. Катя, может, и во второй не состояла, но оказалась в городе, вечер у обеих был свободным, и после осмотра всех комнат, на который ушла как раз одна бутылка шампанского, они решили поужинать.

– Тут такой ресторан новый открылся, – почти с английским акцентом сказала подруга-знакомая.

– Нет, – помотала головой Катя, – пошли в «Набу», если там места есть.

– Ну, это просто невозможно, всех вас всегда в «Набу» тянет, других, что ли, нету.

– Позвони, – сказала Катя, – спроси, есть столик?

Столик нашелся, и вечер в целом прошел неплохо за вкусной едой, хорошим вином и ни чему не обязывающей болтовней. «Ну про себя-то расскажи», – периодически заводила подруга-знакомая, но Катя выдерживала паузу, и ответ уже не требовался, потому что столько всего еще можно было обсудить, хоть даже просто вокруг посмотреть. «А это знаешь кто?» – с покровительственной улыбкой спрашивала подруга-знакомая, и тут же начинался новый рассказ. Так все и шло к десерту, пока в зал не вошли знакомые московские девчонки в сопровождении незнакомых восточного типа мужчин.

– Слушай, – сказала одна из них, обращаясь к Кате, – видела тебя в прошлом месяце в «Марио» в Жуковке. Такой с тобой был, Брэд Питт, блин, – это уже обращаясь ко всем: – Махала, махала рукой, даже подойти хотела, но потом думаю – а может, это любовь? – она заразительно засмеялась, приглашая остальных присоединиться. – Ты это, Катюш, если у вас там чего не сложится, телефончик дай, я тоже такого хочу.

– Мы все такого хотим! – хором закричали девушки.

– Хорошо, – спокойно сказала Катя, – если что не так, дам телефончик.

– Вот, подруга настоящая! Все, мы идем, а то сейчас говна не оберешься.

– Я тоже пойду, – сказала Катя.

– Ты что?! – возмутилась подруга-знакомая. – А в клуб?

– Голова чего-то болит.

– Ну а мне-то что, блин, делать?

– Не знаю, домой иди, детям сказку почитай.

– Какую сказку? Спят они уже.

– Тогда не знаю. Попроси счет.

Оказавшись минут через пятнадцать в гостинице, Катя первым делом увидела мигающую красную лампочку «сообщение» на телефоне, нажала все необходимые кнопки, но в сообщении говорилось лишь, что мисс Брагина, оставив на двери табличку «Не беспокоить», лишила housekeeping возможности приготовить постель ко сну. Что было наименьшим из всех возможных огорчений. Будь от этого польза, Катя бы еще на много дней вперед расставила вокруг себя таблички «Не беспокоить», очень уж пакостно было на душе. Катя и представления не имела, частью какой игры она на этот раз является. Она не знала, кто такой Алексей или как его там звали на самом деле и какое преступление он совершил или должен совершить или, наоборот, к какому геройскому подвигу его готовят вдали от посторонних глаз. Она не думала обо всем этом, входя в игру с уже известными правилами, но игра оказалась сразу такой увлекательной, а потом будто вовсе даже и не игрой, а настоящей счастливой жизнью, которой, конечно же, Катя знала уже, что не бывает, но вдруг, ведь ему всего двадцать четыре года, ну что он такое сделал или должен сделать… Она один раз чуть было не спросила курирующего офицера, но вовремя одумалась. Во-первых, нельзя задавать такие вопросы, а во-вторых, очень неприятным может оказаться ответ.

Катя начала плакать еще в ванной, очищая кожу на лице одними жидкостями и увлажняя другими. Плакала, пока долго чистила зубы электрической щеткой, плакала, когда сказала себе, что нужно прекратить, потому что глаза завтра совсем опухнут, но при мысли, что на эти опухшие глаза некому завтра будет смотреть, а от прохожих и солнечными очками можно укрыться, плакалось еще сильнее. Она надела тяжелый гостиничный халат и прямо так, в халате, легла под одеяло. Было очень жалко себя, но больше всего было жалко их обоих, того, что так, наверное, уже никогда не будет, того, что с ним она первый раз подумала о том, что хотела бы родить ребенка, и очень удивилась этой мысли. Ее тело сильно скучало по нему или вообще по мужской ласке. В первом часу ночи после шампанского, вина и слез все перемешалось в голове. Катя дотянулась до пульта, выбрала в меню канал для взрослых и сразу попала на бурную сексуальную сцену с одной светлой девушкой и двумя очень смуглыми ребятами. Катя взяла пульт в левую руку, чтобы уменьшить звук, а правую положила между ног, раздвинув полы халата. Она закрыла глаза, пытаясь представить себе Алексея, но с закрытыми глазами голова кружилась, и она их открыла. Катя не была любительницей порно, но в этот раз оно оказало свое целительное воздействие. Катя быстро и тихо кончила и тут же уснула, едва успев выключить телевизор.

Проснулась она почти тотчас же, не сразу осознав, где находится и сколько сейчас времени. В халате под одеялом было жарко, и она вылезла из кровати. Почувствовала на влажной коже поток воздуха из кондиционера, сходила в туалет и все-таки не удержалась и посмотрела на себя в зеркало. Лучше бы не смотрела. В зеркале она увидела очень грустную девушку, которая уже знала, что все кончено, что следующие дни будут очень трудными и надо хоть чуть-чуть выспаться.

С учетом все той же трехчасовой разницы во времени, по случайному совпадению или, может, сердце подсказало, но Катя проснулась за несколько минут до того, как спецназ, окруживший дом, где коротал последнюю свою ночь Алексей под охраной Ивана, при помощи громкоговорителя объявил, что обитателям дома следует выходить наружу с поднятыми руками.

Иван затих где-то там наверху, может, пил, а может, молился. Алексей досматривал свой фильм в ночной тишине и чужие экранные страдания, находившие выход иногда в нелепом, иногда в изощренном, но все равно бессмысленном отмщении, переплетались с собственными мыслями, с которыми по кругу ходил уже много месяцев. От каждого нового содеянного зла получается только еще одно новое зло. И потому надо смириться. А если смириться не можешь, то прими все последствия своего несмирения. Иначе будешь гореть в аду задолго до того, как туда попадешь. Вот он – истинный выбор, который осознаешь не сразу: смириться или гореть в аду. Пошел в жопу Ахмед со всеми своими проповедями. Пусть этим придуркам обкуренным втирает про сорок девственниц. Не может Бог, каким бы именем его кто ни называл, благословить убийство, хоть верных, хоть неверных. Так что если ты делаешь этот выбор, то и остаешься наедине с собой. Без Бога.

Трудно даже предположить, куда могли завести Алексея все эти мысли, имей он возможность их додумать, но возможности такой у него не было. Жизнь его оборвалась минут через десять после того, как Катя неожиданно проснулась в своем номере лондонской гостиницы, и минут через пять после того, как спецназ объявил о том, что дом окружен.

В эти последние пять минут жизни не было уже времени на размышления.

– Пиздец! – кубарем скатился с лестницы и ворвался в комнату Иван с гранатометом в руке. Он посмотрел на Алексея, потом на экран телевизора, где продолжали преследовать и убивать друг друга южнокорейские мстители. – Что делать будем? – спросил Иван и выдернул шнур из розетки.

– Ты командир, – сказал Алексей, – так командуй. – Удивительно, но в первый раз за все последние дни и недели он почувствовал что-то похожее на облегчение.

– Три минуты осталось, – посмотрел на часы Иван. – Ты что делаешь, блядь, ты…

Алексей подошел к окну, взял прислоненный к стене Калашников, выбил прикладом стекло и даже не успел нажать на курок. Вместе с ароматами ночного весеннего сада в него вошло не меньше десятка пуль.

Это событие почти мгновенно отразилось на одном из мониторов в полутемном кабинете Виктора Петровича. Один из объектов, отображенный крошечными контурами человеческой фигуры, перестал излучать тепло, и маленький контур его замер неподвижно. Виктор Петрович знал, что скоро замрет и другой и еще через какое-то время все будет кончено. Если бы он поглядел сейчас в зеркало, как сделала это несколько минут назад в номере лондонской гостиницы девушка Катя, то что бы он увидел там, кроме очевидной усталости? Удовлетворение тем, что все так успешно закончилось? Успешно закончилась самая сложная в его жизни операция. Но что является мерой успеха, кроме достижения результата? Что лично для него является мерой успеха? Ради чего все это? Какие-то люди, включая и его самого, решат какие-то свои тактические задачи, переместятся чуть вверх или вбок, кто-то упадет вниз, и большинство этих людей считает, что в этом и есть смысл их деятельности. Смысл своей деятельности Виктор Петрович видел в уменьшении уровня опасности: глобального – пусть хоть на одну миллионную градуса, и локального – для себя и своих близких. Точнее, даже не для себя, просто для своих близких. И как ни болезненно может оказаться лечение, через которое нужно пройти, чтобы снизить температуру, но без лечения этого будет совсем худо.

Ответ усталому человеку в зеркале был такой: это была необходимая операция. Да, могут быть побочные эффекты, часть из которых и просчитать не удалось, но не осталось больше в этом мире простых ответов на сложные вопросы. А сложные ответы всегда подразумевают побочные эффекты. Виктор Петрович вспомнил, как в какой-то из последних свободных вечеров месяца два назад, за городом еще снег кругом лежал, в гости приехал старый университетский друг, один из немногих, с кем Виктор Петрович продолжал общаться. Друг писал книги, потом, как и многие, ради денег переключился на сценарии. Писатель он, на вкус Виктора Петровича, был средний, но человек умный, смелый и, что совсем уж странно, малопьющий. Встречались они раз, от силы два в год, орбиты их никак не пересекались, каждый видел жизнь по-своему. Друг был типичным либеральным интеллигентом, и чем старше, тем хуже. Разница в оценке происходящих событий обычно и была предметом разговоров, в том числе и последнего. Друг был всем недоволен, то есть недоволен он был властью, а значит, и всем остальным. Спорили вяло, поскольку не в первый раз, но Виктора Петровича с тех пор не оставляло чувство, что главных аргументов он тогда не нашел. А нашел их сейчас. «Скажи мне, – спрашивал он своего воображаемого собеседника, – скажи мне, когда, в какой период российской истории интересы власти и народа совпадали? Под народом я понимаю девяносто пять процентов взрослого населения. Так вот я скажу тебе – нигде и никогда. Не было десяти, даже пяти лет, когда интересы эти совпадали. И уникальность момента, который мы сейчас переживаем, заключается как раз в том, что эти интересы совпадают, несмотря на твое брюзжание и недовольную рожу. Что совпадает, спросишь – отвечу. Власть хочет богатств, расширения сферы своего влияния, она хочет, чтобы Россию уважали и считались с ней, но, кроме того, она хочет, чтобы народ тоже поднимался. И народ хочет ровно того же самого. Это надо понять. Впервые за сотни лет векторы этих устремлений совпадают. Может быть, последний раз такое дано стране за все предыдущие страдания. Ты мне говоришь, что делается все не так, это я лучше тебя вижу, поверь. Жалко, что никто не хочет людям это объяснить… ты вот, писатель, мог бы…»

Экран телефона на журнальном столике осветился.

– Слушаю.

– Виктор Петрович, разрешите доложить. Операция завершена. Трое убиты, остальные задержаны. Дугаев задержан.

– Что с парнем? – Это вырвалось из подсознания, он не сказал даже, с каким парнем.

– Убит, – ответил Георгий Алексеевич, тоже не спросив, про какого парня идет речь.

Потом была секундная пауза, пока Виктор Петрович не произнес нужные в этот момент слова.

– Благодарю за отлично проведенную операцию.

Проведенная операция. Даже слово врачебное. Виктор Петрович не чувствовал себя целителем. Он понимал, что не может, например, руководствоваться принципом «не навреди». Хотя почему? Ведь вопрос, о каком больном идет речь. Если болен весь мир, то тогда это единственный принцип, которому нужно следовать.

Слишком долгий день. Слишком долгие последние дни. Еще несколько часов, и можно будет поехать домой. Через открытое окно в кабинет ворвался шум дождя. Какой-то совсем не московский дождь – сильный, упрямый, кажущийся бесконечным, изливающий на землю все, что накопилось за последние недели, и смывающий все, что случилось за последние часы. Просто какой-то символический дождь, который смывает все следы.

Примечания

1

Коран, сура «Гафер», 40:13, 40:14 (перевод В. Пороховой).

2

Значит, вы хотите сказать, что мы вас не любим, потому что ждем, когда России придет пиздец, а он все не приходит. А зачем нам вообще этого хотеть? (англ.)

3

Потому что мы другие. // – Но многие страны имеют различия, значит, следуя вашей теории… // – Следуя моей теории, мы не только другие, но и независимые и не политкорректные… (англ.)

4

Хорошо, пусть будет. (англ.)

5

Об этом мы договорились еще в прошлый раз, не так ли? (англ.)

6

«Занимайтесь любовью, а не войной. Все, что вам нужно, – это любовь, мы победим». (англ.)

7

Сделай это, сделай это сейчас. (англ.)

8

Ну что, довольны теперь? (англ.)

9

И кто, черт возьми, эти D&G? (англ.)

Content

Игорь Симонов
Уровень опасности

Глава 1 Виктор Петрович. Москва Вечер того дня, когда все закончилось

Глава 2 Катя. Лондон Утро того дня, когда все закончилось

Глава 3 Виктор Петрович. Москва Ночь, когда все должно было закончиться

Глава 4 Алексей. Подмосковье Последняя ночь

Глава 5 Ахмед. Подмосковье За две недели до этой ночи

Глава 6 Дмитрий Сергеевич. Москва За месяц до ночи, когда все случилось

Глава 7 Алексей Примерно за месяц до последней ночи

Глава 8 Дмитрий Сергеевич. Париж За два месяца до ночи, когда все случилось

Глава 9 Алексей. Подмосковье Примерно за полгода до последней ночи

Глава 10 Аслан. Лондон Примерно за восемь месяцев до ночи, когда все случилось

Глава 11 Алексей. Москва Примерно за восемь месяцев до последней ночи. До встречи с Катей

Глава 12 Ахмед. Подмосковье Примерно за девять месяцев до того, как все случилось

Глава 13 Алексей До знакомства с Ахмедом. До приезда в Москву. До Кати. Примерно за десять месяцев до последней ночи

Глава 14 Виктор Петрович. Москва Месяцев за десять до того, как все случится. Алексей еще не в Москве, еще не встретился с Ахмедом, да и сам Ахмед еще не в России

Глава 15 Дмитрий Сергеевич. Черногория Встреча с Ахмедом примерно за год до того, как все случится

Глава 16 История девушки Кати

Глава 17 Алексей. Областной центр За год с небольшим до последней ночи. До знакомства с Ахмедом. До знакомства с Катей. После ареста отца

Глава 18 Игорь Васильевич. Областной центр Незадолго до ареста. Примерно за месяц до смерти. Год с небольшим до смерти Алексея

Глава 19 Виктор Петрович. Москва Четырнадцать-пятнадцать месяцев до ночи, когда все случится. Все еще могло сложиться по-другому

Глава 20 Алексей. Канун Нового года. Областной центр

Вместо эпилога или пролога

Примечания