Леж Юрий

Возвращение в Зурбаган

Возвращение в Зурбаган.

I

Он оставил автомобиль в переулке, довольно далеко от этого странного, хорошо знакомого, но так до конца никем и не изученного дома, бывшего в последние годы то ли студенческой общагой, то ли огромным, девятиэтажным притоном причудливой внутренней планировки с фантастическими двухэтажными квартирами, длиннейшими, запутанными переходами, постоянно неработающими лифтами и странными, чудными и загадочными подчас обитателями.

В городе до сих пор тихонечко, чуть ли не кухонным шепотком, рассказывали друг другу любители чужих страхов, что в годы диктатуры в этом доме была «шарашка», изучавшая то ли паранормальные явления, то ли пределы выносливости человеческого организма. И те странные тени, что часто появляются в окнах пустых квартир на верхних этажах обветшалого и, казалось, давно забытого коммунальщиками дома – это привидения, неуспокоенные души замученных в дьявольских по своей жестокости экспериментах, а может, и того хуже – пришельцы иных миров, не сумевшие до конца материализоваться в этом…

Разглядывая мрачноватое, но больше из-за своей неухоженности, облупившейся краски стен и диких, варварских полуразмытых граффити, чем от давно и тщательно подзабытой дурной славы здание, вышедший из автомобиля мужчина подумал, как давно он не появлялся здесь и, может быть, никогда бы и не появился вновь, если бы не особое, призывное, едва внятное, но, тем не менее, настойчивое и противоречивое желание заглянуть к давно знакомым и полузабытым за давностью знакомства людям.

Он выглядел в этом запущенном, неухоженном квартале, на грязном затертом и покрытом застарелыми выбоинами асфальте, возле старого, судьбой забытого и заброшенного дома инородным, чужим, будто пришедшим из какой-то иной, потусторонней жизни. В отличном, дорогом костюме под распахнутым черным длинным плащом, в широкополой шляпе, затеняющей смуглое природной, цыганской смуглостью выразительное лицо, в блистающих чистотой изящных ботинках, с антикварной тростью в правой руке. Впрочем, трость была не столько деталью его респектабельного, солидного облика, сколько необходимостью: мужчина при ходьбе сильно хромал, подволакивая левую ногу, да и вообще, пешее передвижение давалось ему с определенным трудом, не то, что в юности, хотя взглянув на его чисто выбритое, ухоженное лицо вряд ли можно было усомниться, что человек этот едва-едва перешагнул порог сорокалетия. Разве что серебряные нити в густых, крупными кольцами ложащихся на его плечи иссиня-черных волосах говорили об истинном возрасте гостя.

Спокойно поглядывая по сторонам и – непременно – под ноги, чтобы не ступить нечаянно в какие-нибудь тошнотворные отбросы, мужчина подошел к крайнему парадному, выглядевшему чуть более обитаемым, чем остальные, наверное, лишь благодаря не так давно вычищенной кем-то урне у входа. Чуть дальше, с трудом, но все-таки различимые в сумерках её собратья были переполнены, мало того, вокруг них громоздились, где побольше, где поменьше, кучки чуть ли не окаменевшего бытового мусора.

Лампочка под козырьком парадного не горела, из-под жестяного, с облупившейся краской щитка-абажура выглядывал сиротливо пустой патрон с остатками цоколя, но сквозь щели разболтанной, плохо прилегающей к притолоке двери пробивался слабый свет, позволяя разглядеть полуоторванную ручку, взявшись за которую, мужчина брезгливо поморщился, несмотря на то, что руки его были защищены отличными, тончайшей кожи, перчатками. И дверь ответила ему на такое отношение пронзительным, противным скрипом приржавевших петель, жалобным вздохом и стоном утомленного своей долгой и мучительной жизнью существа.

Усмехнувшись собственным мыслям, в которых дверь и была сравнена с живым организмом, мужчина углубился в чрево небольшого вестибюля, неухоженного, замусоренного и освещенного слабенькой, едва ли не двадцатисвечевой лампочкой. Под ногами захрустели, зашуршали горелые спички, окурки всех мастей от дорогого дамского «бамбука» до антикварных, непонятно, как уцелевших за годы забвения, окаменелых папиросных мундштуков, какие-то обертки то ли от печения, то ли от презервативов, мелкие камешки, осколки кафельной плитки, которой был покрыт пол в вестибюле. К лифтам правее от входа, темнеющим покоробленными дверцами, исписанными похабными и не очень словами, мужчина не стал подходить, помня, что если и работают каким-то чудом эти престарелые механизмы, то в тесном пространстве любой из трех кабин легко можно задохнуться от вечных, никакими химическими и природными средствами не выводимых запахов человеческой мочи, засохшей до окаменелости блевоты и дешевого табачного перегара. Он свернул налево, к темному зеву поначалу широкой, но после первого же пролета резко сужающейся лестницы, как и пол вестибюля, покрытой мусором и пылью. Темнота лестничных пролетов его вовсе не смущала, а страха перед кажущейся неживой, потусторонней, гулкой тишиной мужчина не испытывал никогда, вот только необходимость пешего подъема на третий этаж немного портила настроение, но – не настолько, чтобы отказаться от него и вернуться обратно к автомобилю.

Активно помогая себе тростью, мужчина довольно резво, на одном дыхании вскарабкался на нужный ему этаж, вышел в длинный, изломанный причудливыми углами коридор и уверенно добрался до чуть более свежей, в сравнении с остальными, двери, из-за которой пробивался довольно яркий свет и не только. За массивным, исчерканным то ли гвоздями, то ли когтями полотном с тщательно затертыми матерными словами ощущалось присутствие жизни. И обыкновенная, но тщательно прилаженная к двери, чистая ручка, и едва заметная в полумраке коридора кнопка звонка, расположившаяся на стене чуть поодаль – всё говорило о том, что в заброшенном, как казалось на первый взгляд, доме обосновались – и неплохо обосновались люди.

Гость неторопливо снял перчатки, потянул на себя ручку двери, неожиданно легко и почти бесшумно раскрывшейся, и прошел в комнату, заставленную разнокалиберной, показавшейся ему безобразной в таком наборе мебелью. Здесь новенький, роскошный кожаный диван соседствовал с древним, довоенным, наверное, еще сервантиком, просторный овальный стол под чистой пестрой скатертью – с полуразвалившейся этажеркой, покрытой безделушками и пожелтевшими от времени кружевными салфетками, громадный ящик старинного телевизора – с современным, плоским монитором, возле которого лежала грязная, будто заплеванная клавиатура.

Ни радио, ни телевизор, ни прочая звуко- и видеопередающая аппаратура в комнате не работала, создавая эфемерную иллюзию лишь человеческого, такого редкого в наши дни среди современников присутствия.

Из дальнего угла, с потертого полукресла чуть ли не работы мастера Гамбса, отложив в сторону книжку в яркой обложке, навстречу гостю поднялся невысокий, да что там, совсем маленький мужчинка в привычном, потрепанном спортивном костюме, бледноватый, с черными солидными усами, с короткой стрижкой поредевших с возрастом волос и живым, непринужденным взглядом.

– Привет, привет! – весело прокричал он, сближаясь с гостем и ловя своей ладонью его. – Сколько же мы не виделись? А ты, как обычно, раньше времени, но ничего, у нас всегда всё готово…

По-спортивному крепенький, даже и не подумавший расплыться после окончания карьеры в пятиборье, Олег все последующие годы занимался борьбой с собственной предприимчивостью, то и дело основывая новые предприятия, которые с завидной регулярностью прогорали, бегая от кредиторов, добывая деньги хотя бы на жизнь, потом, как-то выкрутившись и позанимав еще, вновь открывая очередное дело и опять прогорая на нем. При всем том ни жизнелюбия, ни жизнерадостности банкрот от бога не терял, стараясь всем, а прежде всего самому себе, внушить, что жизнь для того и предназначена, чтобы бороться с собственноручно воздвигаемыми на пути трудностями.

От легкого пинка ощутимо распахнулась соседняя дверь, ведущая куда-то в бескрайнюю анфиладу комнат, и с подносом наперевес вошла Маринка: такая же плотненькая, спортивно-подтянутая, с некрасивым лицом, но обаятельной улыбкой, маленькая, черноволосая, как и её муж.

– Мартин, мы заждались, – как-то несуразно сказала она, сближаясь с гостем и пытаясь поцеловать того в щеку через разделявший их поднос. – Ты столько времени к нам не заглядывал и даже не звонил…

Ничего с поцелуями у нее не получилось, и Марина, чуть досадливо и размашисто, пристроила поднос на стол, жестом поручив Олегу расставлять принесенные бокалы, бутылки, тарелки, а сама, наконец-то, плотно обняла гостя за талию, чмокнула в щеку и даже слегка прижалась к его груди, демонстрируя радость встречи.

– Давай, снимай плащ, Маринка его куда-нибудь пристроит, – оживленно говорил Олег, хозяйничая над столом. – Сейчас присядем, немного выпьем за встречу… ты – как? Не против соточки коньяка?

– А когда это я был против? – сочным баритоном отозвался гость, пристраивая в уголочке у дверей трость и шляпу, сбрасывая плащ на руки Марине, тут же умчавшейся с ним почему-то в соседнюю комнату и моментально вернувшейся.

– А ты, как всегда, элегантен, – восхищенно сказала она, оглаживая маленькой ладонью лацканы чуть переливающегося при ярком свете пиджака Мартина. – Вот кто бы научил Олежку так одеваться, а то, кроме этого вот тренировочного, он ничего другого носить не хочет…

– Люблю одеваться, как мне удобно, – возразил из-за стола Олег. – Подумаешь, что кто-то при галстуках, а мне так нравится, я и к президенту, если позовут, так пойду…

– Кто ж тебя позовет-то, – нарочито вздохнула Марина, прижимаясь к гостю тяжелой, упругой грудью совсем уж интимно.

Впрочем, на мужа она не жаловалась никогда, разве что, в порядке шутки, и о визитах к сильным мира сего не мечтала, довольствуясь имеющимся, во всех начинаниях помогая Олегу и никогда не рассуждая при неудачах, мол, я же тебя предупреждала. А интимности её в отношении Мартина объяснялись просто: когда давно, так и казалось, что в некой иной, потусторонней жизни, супруги увлекались свингом, встречаясь с подобными же, жаждущими разнообразия в интимной жизни парочками, в те годы и оказался в одной постели с ними Мартин с какой-то подругой. Времени прошло предостаточно, супружеское увлечение слегка затихло, но, по старой памяти, Марина вовсе не стеснялась продемонстрировать свое расположение гостю, тем более что те, давние встречи она не забыла, да и были они вовсе даже не пресными и так легко из памяти не выветривались, подобно многим другим.

– Садитесь, садитесь, давайте, – позвал Олег, энергично потирая руки и уже заняв свое место за столом.

В пузатые, розового стекла, бокалы он сноровисто разлил коньяк из бутылки с трудноразличимой этикеткой, которую постоянно старался отвернуть в сторону от Мартина, придвинул гостю маленькое блюдечко с тонко нарезанным лимоном и, быстренько проговорив: «За встречу!» опрокинул в себя жидкость цвета сочного, свежезаваренного, крепкого чая. Вслед за ним Марина сделала глоток, нарочито поморщилась, помахивая ладошкой около рта, моментально подхватила с блюдечка лимон и сморщилась еще сильнее, едва коснувшись его языком…

– Ну, нет, мужчины, как вы только такое пьете, – проговорила она, наблюдая, как медленно, небольшими глотками, совершенно при этом не меняясь в лице, выпивает свою порцию Мартин.

– По-прежнему любишь вино? – спросил гость, доставая из кармана пиджака пачку сигарет, привычные «Лаки страйк». – В плаще, во внутреннем кармане, посмотри…

– А я еще несла, почувствовала какую-то тяжесть, – обрадовано вспорхнула с места Марина, выскакивая из комнаты и через мгновение возвращаясь с небольшой бутылкой десертного муската, почти оранжевого по цвету, сладкого и терпкого, напитанного солнцем благословенного Кипра.

– Мартин, я тебя обожаю, – почти вскрикнула Марина, протягивая гостю бутылку. – А мой даже и не стал думать про вино, вот такой он…

Она с нежностью, противоречащей только что высказанному, посмотрела на Олега, сосредоточенно пережевывающего что-то мясное и явно не слишком мягкое, оказавшееся у него на тарелке. Мартин ловко открыл бутылку, протолкнув пробку внутрь сильным движением большого пальца, даже не спрашивая хозяев о наличии штопора в доме, и налил в моментально подставленный Мариной чистый бокал такого же розового стекла до краев.

– Вкусненько, – прищуриваясь, заявила женщина, отхлебывая вино и делая губами причмокивающее движение. – Умеешь ты с женщинами, Мартин…

– Ну, это он тебе сегодня еще покажет и докажет, – чуть пьяненько заявил Олег, он, вообще, быстро пьянел от самой незначительной дозы, хотя и вел себя при этом не буйно и не хамски, но было в его опьянении что-то не очень приятное для большинства окружающих.

Впрочем, Мартин на реплики хозяина дома не очень-то обращал внимание, как не стал прислушиваться к долгому и довольно унылому монологу Олега о текущих событиях его предпринимательства…

– … вот, а потом этот генерал меня и подвел, как ни обещал, – жаловался бывший спортсмен, делая вид, что просто рассказывает о собственных мелких неприятностях. – Пришлось срочно всё оборудование для этого дела демонтировать, а девать куда? вот, сначала сняли тут пару комнат, дом же под снос когда-то определили, потом передумали, потом еще раз передумали, но теперь – уж точно, мне приятель один, ну, не совсем приятель, так – знакомец, в мэрии работает, говорил… Теперь я кое-что подзанял, считай, треть дома уже выкупил, там немного с бумагами осталось, но это ничего, почти треть моя, если тут подешевке комнаты сдавать, то за полгода еще на треть деньги будут, я считал, а с бухгалтерией, как всегда, Маринка поможет, она уже и на лицензию бухгалтерскую сдала почти, осталось пошлину заплатить… а потом – весь дом выкуплю…

Мечтания и фантазии вновь выпившего коньячку Олега продолжались, запутываясь уже в совершеннейших дебрях планов перепродажи с огромной выгодой и дома, и участка земли, а может быть, и коммуникаций, к дому подведенных, как в этот момент в комнату вошла девушка…

На вид – совершеннейший, тощий и угловатый подросток лет четырнадцати, изможденно-худая, бледная, с синевой под глазами, одетая в непонятный балахон, больше похожий на ночную рубашку, завивающуюся вокруг худенького тельца. Ни Марина, ни Олег на появление девушки не отреагировали до того самого момента, пока она не подошла неслышно к столу и не издала жалобный звук, похожий на мяуканье…

– А… это Кошка, Мартин, – сказала Марина, приподнявшись и мягко погладив короткие, темно-русые волосы девушки, и разрешила: – Возьми…

Девушка, по прозвищу Кошка, мгновенно схватила с тарелки кусочек консервированной ветчины и неожиданно изящно откусила от него.

– Чудо-то какое… – покачал головой Мартин.

– Здесь оно жило, – пояснил Олег, слегка покачиваясь на стуле. – Прибилась как-то к нам, подкармливаем иногда, но она – сама по себе.

– Ты знаешь, похоже, она из студенток, здесь же до сих пор кое-кто из студентов обитает, – пояснила Марина, заметив странный интерес гостя к девушке. – Ты не смотри, что она такая тощая и прозрачная, ей двадцать два весной будет, хоть и выглядит на пятнадцать, только – на игле она сидит, похоже, давно и плотно…

– И правда – чудеса, – вновь покачал головой Мартин, не собираясь, впрочем, задавать хозяевам наводящие вопросы.

– Не веришь? – почему-то слегка возмутился Олег. – Да у нее не то, что на руках, на ногах уже живого места нет от уколов, глянь-глянь…

Он постучал вилкой по столу, а когда, привлеченная неожиданным звуком Кошка подняла желтоватые большие глаза, позвал:

– Кис-кис-кис… иди-ка ко мне…

Девушка послушно, но не торопясь, подошла к Олегу и встала рядом с ним, а тот бесцеремонно, будто на манекене, задрал её балахон-ночнушку едва ли не до пояса и, поворачивая Кошку, будто плюшевую игрушку, легкими тычками пальцев, правда, не касаясь тела, показал Мартину синюшные следы многочисленных уколов на бедрах, под коленями, на щиколотках.

«Странная девушка, – подумал Мартин, зачем-то ощупывая едва заметные грудки, обтянутые кожей ребра и «рыбий» хребетик Кошки. – Ведет себя, как домашнее животное, но – сама по себе при этом…»

Впрочем, долго размышлять над замысловатым поведением незваной гостьи не удалось, Олег жестом отогнал Кошку от стола, приказав:

– Сядь в уголок и не мешайся, ладно?

Та послушно кивнула и забралась с ногами на стоящий поодаль роскошный кожаный диван, трофей, уцелевший после одного из рискованных и с треском провалившихся предприятий хозяина.

А Олег уже продолжал разливаться соловьем, расписывая собственные перспективы от овладения им старым домом, Марина в нужных местах сосредоточенно поддакивала и восхищалась деловой хваткой мужа, временами бросая на Мартина вполне однозначные, вожделенные взгляды.

Потерпев еще с полчаса искренних, но довольно бестолковых разглагольствований хозяина и приметив, что коньяк в бутылке стремительно исчезает, да и Маринка отдает должное принесенному с собой гостем вину, Мартин покашливанием перебил Олега и поднялся из-за стола.

– Спасибо, ребята, давно так не отдыхал, – сказал он, возвращая в карман пиджака сигареты и тяжелую, белого, жирного металла зажигалку. – Но! мне пора…

– Да ты что? не, ну, задержись еще чуток? – искренне расстроилась Марина. – Мы думали, покувыркаемся вместе, как в старые времена… давно уже этим не баловались… можно и Кошку взять, если так, для компании. Она, конечно, в постели-то ноль полный, неинтересно тебе с ней будет, даже когда она под кайфом, но для массовости сойдет, Мартин…

– Нет-нет, Мариночка, – помотал головой гость, категорически отказываясь от соблазнов. – Времени нет, к сожалению, лимитирован я сегодня, но ведь – не последний же раз в этой жизни встречаемся… Так что, принеси-ка мне плащ, пожалуйста. А вот Кошку я у вас, наверное, заберу, вы – как? не возражаете?

– Да она и не наша совсем… так, сама по себе, – ответил Олег, пока жена выходила в соседнюю комнату за плащом гостя, и обратился к замершей на диване девушке: – Поедешь с Мартином, Кошка?

Та медленно кивнула и уставилась на гостя немигающим взглядом, от которого многим становилось не по себе, очень уж нечеловеческим, животным он казался.

– У нее что-нибудь одеться есть? – деловито спросил Мартин, не обратив никакого внимания на взгляд девушки. – Или так её вести? На улице-то не май месяц…

– А кто знает? – задумчиво почесал в затылке Олег.

Его, однако, не поддержала вернувшаяся Марина:

– Есть-есть… она где-то вещи свои держит, только – не знаю где… спроси, может, сходит, переоденется… только, если пропадет – на нас не обижайся.

– Так возьму, – махнул рукой Мартин. – Зачем мне эти трудности… Иди сюда…

Девушка легко и пластично поднялась с дивана и послушно подошла к Мартину, двигалась она непринужденно, изящно, с природной, врожденной грациозностью, никак не вязавшейся с привычной, не раз виденной гостем заторможенностью, резкостью и угловатостью движений заядлых наркоманов. Мартин, взяв из рук Марины плащ, накинул его на плечи Кошки, скептически посмотрел на её ноги, обутые в некое подобие домашних тапочек, старых, потертых и едва ли не разваливающихся от ветхости. Потом вздохнул и вновь махнул рукой, до машины вполне можно добраться и в такой обувке.

– Ну, ладно, еще вам разок всего доброго! – вторично попрощался он с хозяевами, взял в руки трость и шляпу и, слегка подтолкнув вперед, перед собой, Кошку, вышел в темный коридор, тщательно притворив за собой дверь.

– Ну, вот, чего только приходил… раздразнил, раззадорил, а сам… – огорченно сказала Марина, глядя на закрывшуюся дверь.

– Я тоже думал, что останется, – покивал в такт супруге Олег. – Помнишь, как было с ним, когда втроем… эх… слушай, а, может, я сейчас на шестой этаж сбегаю, к Ваське? Он точно дома, да и трепаться не будет, ведь уже проверено, а то – может, у него какая подружка сейчас гостит…

– Да ну его, – надула губки Марина. – Он грубый, да и поласкать внизу не любит… а мне всегда это в кайф, а уж сейчас-то как хочется…

– Он сидевший, а там это западло считается, – заступился за Ваську из чистой мужской солидарности Олег. – Но если не хочешь, то как…

– Ладно, давай, зови его, – обреченно махнула рукой Марина, понимая, что других вариантов сегодня просто быть не может. – Не пропадать же такому вечеру, душевно как посидели, продолжить тоже для души надо…

– … и для тела, – коротко хихикнул Олег, направляясь на выход из комнаты…

Путь от дверей дома гостеприимной семейной пары до автомобиля они преодолели быстро и непринужденно: Кошка чуть впереди, послушная и тихая, Мартин – следом, лишь пару раз подсказав девушке нужное направление. Возле машины, распахнув заднюю дверцу, он без нажима то ли скомандовал, то ли попросил:

– Лезь туда и сиди смирно…

Кошка, подхватив полы плаща, моментально забралась с ногами на заднее сиденье, привычно обняв собственные колени и почти прижав их к подбородку, а Мартин, забросив сперва в машину трость и шляпу, осторожно уселся на водительское место, захлопнул дверцу и, натянув на руки уже другие перчатки, повернул ключ в замке зажигания…

«…с вами радио «Феерия», – донеслось из включившегося одновременно с двигателем приемника. – Двадцать два часа и восемнадцать минут – местное время. Сегодняшний день в Зурбагане прошел без особых происшествий под знаком подготовки к осеннему ежегодному карнавалу…»

II

Когда-то это была вилла… самая настоящая, окруженная хоть и маленьким, но картинным, английским парком с изящным фонтаном у центрального входа в двухэтажный, приземистый, но широкий, будто раскинувший крылья, дом с белыми колоннами, декоративно подпирающими навес над входом-крыльцом… потом хозяева, обитавшие здесь пару поколений, то ли обедняли, то ли разбогатели, но свое почти родовое гнездо покинули, продав за бесценок. В доме пытались было организовать что-то вроде элитного казино пополам с борделем, но проект сорвался еще в самом начале реализации: может быть, не тому чиновнику дали на лапу, может быть, не тех высоких лиц из городского начальства пригласили в компаньоны…

Вилла и окружающий её парк потихоньку ветшали, когда-то роскошный, а ныне неухоженный дом становился все больше и больше похожим на большую лачугу, парк зарастал жимолостью и лещиной, когда-то звонкие и чистые ручейки пересыхали и зарастали сорной травой, а белые колонны при входе становились год от года всё серее и серее…

В центральном, большом и гулком, зале виллы, заставленным старинной мебелью, припорошенной многолетней пылью, царил полумрак, разгоняемый лишь ярким пламенем недавно растопленного, но уже источающего приятное тепло обветшалого камина. В этом полумраке терялись далекие, прикрытые вековой паутиной углы, высокий, потемневший от времени и постоянной сырости потолок, покрытые толстым слоем уличных дождевых брызг широкие окна в изящных, когда-то великолепных рамах. Рядом с камином, чуть нахохлившись, согнувшись над лежащей у него на коленях книгой и вытянув уставшие ноги, сидел в старом, потертом кресле Мартин и старательно изображал, будто что-то видит в неверных отблесках живого огня на страницах тяжелого фолианта. А совсем рядом с теплой каминной стеной, постелив прямо на грязный от времени пол плащ Мартина, лежала, свернувшись калачиком, подтянув к груди ноги, Кошка. Лежала и просто грелась после долгого перехода от машины, так и оставленной в укромном уголке неподалеку от шоссе, по холодному запущенному парку. Девушке, одетой всего лишь в некое подобие пеньюара и накинутый на плечи плащ Мартина, осенняя прохлада, пожалуй, могла бы показаться и лютым морозом, если бы не порядочная доза неизвестной дури, принятая несколько часов назад. Но к теплому бочку камина, уже растопленному неизвестно кем, к моменту появления на вилле странной парочки, худенькая, почти изможденная девчушка устремилась интуитивно.

Мартин поднял глаза от едва видимых строк, болезненно выдохнул, откидываясь на спинку кресла, и пошарил по карманам своего шикарного пиджака. Вслед за пачкой сигарет и тяжелой, белого металла, зажигалкой на черной книжной обложке появилась серебристая коробочка размером чуть больше спичечной.

– Кошка, иди сюда, – позвал Мартин, прикуривая и аккуратно, точными движениями рассыпая из коробочки по книге «дорожку».

Не видя движений мужчины, девушка интуитивно поняла, зачем её позвали, встрепенулась, не теряя времени на подъем, быстро-быстро, на четвереньках подползла к креслу и вытянула худенькую шейку, стараясь разглядеть такую заманчивую полоску белоснежного кокаина.

– Нюхни, – кивнул одобрительно Мартин. – Пока такой дозы хватит, мне совсем не надо, чтобы ты вообще ничего не соображала…

Девушка по прозвищу Кошка, встав на колени, едва ли не всем лицом прижалась к «дорожке», привычным движением указательного пальца зажимая одну ноздрю, и пока она тянула, тянула, тянула в себя белый порошок, Мартин небрежно и ласково, как самое настоящее домашнее животное, поглаживал её по густым, беспорядочно встрепанным коротким волосам… и задумчиво улыбался, о чем-то размышляя.

Приняв дозу, девушка, все так же не поднимаясь на ноги, отползла обратно к камину и замерла там, свернувшись кошачьим клубком. Издали могло показаться, что сполохи каминного огня перебегают по простой белесой груде тряпья.

Мартин чуть брезгливо смел рукавом остатки порошка с книжной обложки, докурил сигарету, притушив её прямо о подлокотник кресла, и слегка насторожился, прислушиваясь. Совсем рядом с виллой зазвучал приглушенный расстоянием и толстыми стенами здания звук автомобильного мотора. А еще через несколько минут, что-то ворча себе под нос недовольным, неприятным голосом, в зал вошел невысокий, полный мужчина в черном длинном пальто, с «докторским» саквояжем в руках, сопровождаемый явно бывшим военным с вбитой годами службы выправкой, четким шагом и прямой спиной.

Мартин легонько подтолкнул со своих колен ближе к подлокотнику кресла книгу, но подыматься навстречу вошедшим не стал, лишь поприветствовал идущего первым недовольного толстячка, одновременно привлекая к себе его внимание:

– Добрый вечер, доктор! Надеюсь, что вы добрались сюда без приключений?

Вопрос был данью вежливости, не более, но углядевший, наконец-то, в темном кресле хоть кого-то, толстячок ответил:

– Какой уж вечер? ночь давно на дворе, а такая вот поездка – для меня уже сама по себе приключение… Кстати, где это мы сейчас? какое-то странное помещение, будто заброшенное… и кто вы?

– А вот этого, доктор, вам пока знать не следует, – мягко, но уверенно и очень убедительно сказал Мартин. – Все моральные неудобства, связанные с выездом, вам возместят материально, поэтому сейчас для вас главными вопросами будут связанные непосредственно с вашей работой.

– Ну, да, ну, да, – по-прежнему ворчливо отозвался доктор. – Ваш шофер мне так и сказал, что будет работа… но, может быть, вы не знаете мою основную специализацию? Я, знаете ли, не готов нелегально извлекать пули, делать подпольные аборты или менять внешность разыскиваемым преступникам…

– А вы – смелый человек, – с усмешкой похвалил толстячка Мартин. – Впрочем, ничего из перечисленного вам делать не придется. А надо мне следующее…

– Вам?.. – успел было удивиться доктор, но Мартин резким, не допускающим возражений жестом попросил его замолчать и позвал:

– Кошка, подойти…

– О, боги!.. – вздохнул толстячок от неожиданности, когда белесая куча тряпья у камина зашевелилась и через мгновение обратилась невысокой худой девушкой в полупрозрачном пеньюаре.

Кошка, легко и грациозно передвигаясь, подошла к креслу и остановилась рядом с ним, не обращая никакого внимания ни на толстячка, ни на его спутника.

– Сними-ка свой балахон, – попросил Мартин и тут же обратился к шоферу: – А ты посвети, чтоб доктор лучше видел…

Яркий луч мощного фонаря выхватил из полумрака уже обнаженную фигурку – девушка и в мыслях не держала, что можно не послушаться Мартина.

– Повернись немножко… видите, доктор… на локтях, под коленями, на щиколотках… мне очень надо, чтобы вы убрали все синяки, гематомы, кровоподтеки с её тела в течение суток…

Мартин улыбнулся, но эта улыбка была такой же холодной данью вежливости, как и первые слова приветствия.

– Боги, боги, боги… – беспокойно забормотал толстячок, близоруко прищуриваясь и вглядываясь в обнаженное тело, не сходя со своего места. – Что же это… откуда? Впрочем… хотя, вряд ли…

– Вы подойдите поближе, – чуть раздраженно посоветовал Мартин. – Думаю, что для лечения вам потребуются какие-то медикаменты, возможно, инструментарий, так что сразу называйте, что и в каком количестве нужно.

Доктор шагнул поближе к Кошке, стараясь при этом почему-то не входить в круг света от фонаря, пошарил под пальто, в нагрудном, похоже, кармане и водрузил на нос изящные очечки в золотистой, тонкой оправе.

– Да что вы! что вы! – через минуту взмахнул руками толстячок, все еще как бы побаиваясь подойти к девушке вплотную. – Такую жуть – за сутки? Это же просто невозможно…

– Доктор! – повысил голос Мартин, выпрямляясь в кресле и чуть заметно выпячивая вперед нижнюю челюсть. – Слова «невозможно», «нельзя», «медицина тут бессильна» и прочие им подобные, забудьте во время разговора со мной. Вы уберете синяки за сутки!

Последние слова были сказаны едва ли не по слогам, с таким нажимом, что казавшийся сам себе бесстрашным доктор поежился, как от дуновения ледяного ветра, но все-таки рискнул возразить:

– А какими словами вас можно убедить, что это…

– Вы считаетесь лучшим косметологом и пластическим хирургом города, – пояснил Мартин все тем же ледяным тоном. – Мне будет очень жаль, если завтра в Зурбагане появится другой лучший косметолог и пластический хирург…

– Вы мне… – толстячок лихорадочно сглотнул слюну, пытаясь взять себя в руки. – Вы мне угрожаете? Да вы знаете, что со мной лично здоровается…

– Он и на ваших похоронах скажет прочувствованную речь, – уверенно кивнул Мартин. – Но! Я вам не угрожаю, а прошу помочь за очень серьезную оплату ваших услуг. При этом, заметьте, ничего криминального от вас не требуется, просто помочь очаровательной девушке избавиться от неприятных синяков, которые она сама же себе и наставила…

– Н-ну!!! – громко каркнул на выдохе из-за спины доктора шофер и, кажется, даже пристукнул каблуками об пол.

Этот выкрик оказался последней каплей, переполнившей чашу мужества толстенького косметолога. Доктор явно вздрогнул, как от хлесткого, но несильного удара в спину, покрутил, помотал из стороны в сторону головой, пожал плечами, помялся с ноги на ногу и спросил теперь уже боязливо:

– А где же тут работать? Ни света, ни условий… впрочем, ничего, абсолютно ничего я вам гарантировать не могу…

– По части условий все давно готово, и насчет гарантий можете не переживать, – кивнул ему Мартин одобрительно и обратился сперва к девушке, а вслед за ней и к шоферу, после окрика привычно застывшего за спиной толстячка по стойке «вольно»: – Кошка, пойдешь с доктором, он тебя сделает красивой, синявки твои уберет… Саня! Проводи!

Слегка удивленный, что его назвали Саней, но приученный к дисциплине и не противоречию начальству шофер буркнул, как бы под нос: «Слушаюсь!», шагнул вперед, в полутьму, подсвечивая себе и повернувшемуся в его сторону косметологу фонариком. Равнодушная и послушная Кошка, подхватив брошенный на пол пеньюар, легкими шажками отправилась вслед за ними, а Мартин снова откинулся на спинку кресла, машинально поправил стоящую у подлокотника, справа, трость и раскрыл на коленях извлеченную почти из-под бедра книгу.

Однако, углубиться в подобие чтения ему не удалось, не прошло и десяти минут, как в зал вернулся шофер, держащий в левой руке белеющий в полутьме листок бумаги и с неким неясным удивлением покачивающий головой.

– Там Немой с ними, – ответил шофер на безмолвный вопрос Мартина. – А мне, вон, выдали список… да за такой кучей лекарств полночи придется по городу ездить…

Мартин протянул руку, будто повелевая передать ему список, и бывший офицер послушно выполнил начальственное распоряжение.

– Сразу закупи первые три-четыре позиции, – посоветовал Мартин, просмотрев записи и возвращая листок. – И шприцы. За остальным съездишь во вторую очередь, чтобы дело не стояло. И – не бери всё в одной аптеке. Ничего в этих препаратах особенного нет, но лучше быть аккуратным. Езжай, штабс-капитан!

– Слушаюсь, – привычно коротко кивнул шофер. – Только я уже давно в отставке…

– Ну, тогда – езжай, штабс-капитан в отставке, – рассеянно улыбнулся Мартин, мыслями, похоже, пребывающий уже где-то далеко-далеко. – Тебе много в эту ночь поездить придется…

«Мы привычные по ночам-то ездить», – подумал бывший офицер, отправляясь на выход из виллы к оставленному неподалеку автомобилю и на ходу прикидывая, в какую из работающих круглосуточно городских аптек он обратится в первую очередь.

В наступившей гулкой и какой-то неживой тишине большого зала осторожные, на ощупь, шаги и негромкий, но слегка язвительный голос, раздавшийся чуть-чуть сверху, с широкой мраморной лестницы, ведущей на второй этаж, прозвучал едва ли не громом небесным:

– А я-то уж подумал, что ты от наркомании излечить девчонку хочешь…

– Какие пикантные мысли, Зингер, – не меняя позы и даже не повернув головы навстречу источнику звука, отозвался Мартин. – Но, ты же знаешь, я благотворительностью не занимаюсь и на церковь не жертвую… тем более что лечение наркоманов – бесполезная трата денег.

– Сколько раз я тебя просил не называть меня по фамилии… – раздраженно сказал неторопливо спускающийся по лестнице мужчина.

Он был высок, по-спортивному подтянут, аккуратно причесан и гладко выбрит, но холодными, скользкими глазами, какими-то невнятными жестами мгновенно вызывал к себе легкую антипатию у всех, с кем встречался. Впрочем, у большинства горожан этот человек вызывал еще и животный, панический страх, даже если они не имели с ним никаких дел.

– Хорошо, Зингер, больше не буду, – с издевкой согласился Мартин. – Вот только как же тогда тебя называть?.. А?.. мистер Тейлор?..

– Почему Тейлор? – удивился на лету перекрещенный, останавливаясь рядом с креслом. – В чем тут логика?

– Прямая и очень заметная, – довольный собой, а еще больше тем, что смог вывести из равновесия и удивить этого человека, пояснил Мартин. – Зингер – швейная машинка, швейная машинка – швея, швец, портной, но швец – редкое словечко, только, пожалуй, в пословицах и осталось, а портным тебя звать – не солидно, для мелких барыг такое прозвище. А вот по-британски портной звучит, как Тейлор. И внушительно, и даже слегка загадочно…

– У тебя на все и всегда найдется логичное, стройное объяснение, – покачал головой Зингер-Тейлор. – Может быть, тогда объяснишь и то, зачем тебе понадобилась эта тощая швабра с исколотыми венами?

К женщинам этот человек с малых лет относился пренебрежительно, признавая за ними лишь одну, нет, пардон, две функции: бытовое обслуживание себя и других представителей сильного пола, ну, и, естественно, получение удовольствия, без которого любой мужчина, безусловно, мог легко обойтись, но почему-то не чувствовал себя полноценным.

– Не мне, а нам, дорогой Тейлор, – Мартин извлек из кармана пиджака сигареты, хотя прекрасно знал, что Зингер терпеть не мог запаха табака и, соответственно, курящих при нем. – Завтра, в полдень, открывается ежегодный зурбаганский осенний карнавал, наверное, самый желанный праздник для всех – от городских нищих до самой верхушки пирамиды власти…

– Ты открываешь мне глаза на очевидное, – Зингер-Тейлор прошел пару шагов в сторону, развернулся и, возвращаясь к креслу, не сдержался, брезгливо поморщился: – Ты мог бы и не курить при мне…

– Мог бы, конечно, – согласился Мартин, выпуская изо рта струйку дыма. – Но – зачем лишать себя удовольствия? Тем более, что я так привык к этому? А по поводу карнавала… да, очевидного, которого ты не замечаешь, как и всякое очевидное. Ближе к полуночи, как заведено уже не первый и не второй год, обязательно будут выбирать Королеву карнавальной ночи, ну, или просто Королеву Ночи. Как считаешь, кого выберут на этот раз?

– Да опять какую-нибудь подстилку из этих… длинноногих… – презрительно махнул рукой Зингер. – Мало ли шалав сейчас вокруг наших богатеев крутится…

– Не угадал, – хладнокровно усмехнулся Мартин. – А не угадал потому, что плохо следишь за подрастающим в оранжереях власти поколением…

– Я – плохо слежу?! – возмутился, было, собеседник, вновь делая короткий, на пару шагов, вояж к камину и обратно.

– Извини, следишь, наверное, все-таки хорошо, – кротко и спокойно согласился Мартин. – Но выводов из слежки правильных не делаешь… А у нашего, всеми горячо любимого, уважаемого и высокородного подросла младшенькая…

– …та еще стерва, – в тон добавил Зингер и замер с полуоткрытым ртом. – Так что ты?..

– Они – один в один по фигуре, обе тощие, маленькие, плоские, даже двигаются очень и очень похоже, – с доброй улыбкой, будто обсуждая любовь девчонок к сладостям, закивал головой Мартин. – И лицом… ну, тут, во всяком случае, типаж один…

– Такие подмены годами готовят, её же вычислят через минуту, – несколько неуверенно возразил Зингер, понимая, что говорит очевидное.

– Вычислят, думаю, минут через пять, может, если повезет, и через десять, – согласился Мартин. – Только нам этого времени хватит, чтобы…

– С такой заложницей, конечно, можно любые условия диктовать, – согласился собеседник и тут же задумался: – Вот только мороки с ней… в одном месте держать нельзя, вычислят, накроют, да и охрану менять придется часто, а смену отправлять из города очень далеко, и еще – девчонок надежных подобрать, чтоб могли своим, женским взглядом проследить…

Он уже, полностью на автомате, начал прикидывать где, как, под какой охраной разместить будущую Королеву Ночи, как связываться с её высокопоставленным папочкой, какие условия диктовать в первую очередь, что потребовать потом, а на чем можно будет и остановиться… но Мартин бесцеремонно перебил его мысли, чего не рискнул бы сделать никто из подчиненных Зингера.

– Не надо никого и нигде долго держать, – сказал он отчетливо и твердо. – Мне будет достаточно десяти-двенадцати часов…

– Тебе? – удивился собеседник. – Тебе-то зачем?

– Ну, Тейлор, потерпи до рассвета, увидишь, – коротко рассмеялся Мартин, он, казалось, испытывал настоящее удовольствие, так непринужденно разговаривая с обычно резким, грубоватым и плохо управляемым собеседником. – А может, и раньше, это теперь только от доктора зависит…

– Причем тут этот лекаришка? – раздраженно осведомился Зингер. – Ему, после работы, прямая дорога в «бетонные калоши»…

– А смысл? – пожал плечами Мартин. – Только привлечешь не нужное внимание к таинственному исчезновению лучшего косметолога города, а он, между прочим, пользует таких пациенток – ого-го! Они-то первыми бучу и подымут: куда их дорогой эскулап подевался, и кто им теперь будет морщины разглаживать…

– Так что ж – его отсюда домой отпустить? – искренне не понял Зингер.

– Конечно…

Перед рассветом бывший штабс-капитан в четвертый раз прошел через зал в отдаленную комнатку, где мастер превращения золушек в принцесс колдовал над исколотыми до синевы венами Кошки. Вернулся он, уже сопровождая толстячка-доктора, усталого, брюзжащего что-то под нос, но, похоже, довольного результатами собственных трудов.

– Вы это… компрессы не снимайте, – сказал доктор, обращаясь одновременно к Мартину, казалось, вросшему в кресло у камина, и бывшему офицеру, ныне шоферу на побегушках. – Я тут еще написал, в какое время и что колоть надо… вот… найдется у вас умелец – укольчик поставить?

– Найдется, доктор, – подтвердил оживший Мартин и попросил: – Саня, прими у господина эскулапа бумагу и посвети сюда, пожалуйста…

В ярком луче фонаря загорелся золотом, будто висящий в воздухе небольшой медальон с лучистым, блестящим камнем в центре. Придерживая медальон за длинную тонкую цепочку, Мартин вновь обратился к толстячку:

– Посмотрите сюда, доктор, только внимательно… подойдите поближе… видите, как искрит камень, будто зажженный внешним светом изнутри?.. как переливается, как играет гранями… а что, казалось бы, тут необычного?.. самый-самый простейший углерод с легкими добавками медных окислов, да такими, что их определить можно только после тщательнейшего химического анализа… вы смотрите, смотрите, доктор, как это на самом деле…

Вкрадчивый, негромкий голос обволакивал, манил, заставляя, казалось бы, без всякого принуждения все внимание сосредоточить на блестящем камешке в красивой оправе медальона, начавшего мерное, маятниковое движение… влево-вправо… влево-вправо… влево-вправо… Глаза доктора, первоначально внимательно наблюдавшие за перемещениями маленького золотого диска, слегка затуманились, замерли…

– Очень хорошо, доктор, – чуть бодрее проговорил Мартин. – Вам очень хорошо, вы никуда не торопитесь, вы слегка расслабленны и чувствуете полное удовлетворение от проделанной работы… Поднимите правую ногу!

Толстячок, смешно оттопырив зад, спешно поднял согнутую в колене ногу, все так же старательно глядя при этом замутненным, «спящим» взглядом на медальон, прекративший свое размеренное движение и теперь спокойно висящий на цепочке.

– Отлично, доктор, а вы – молодец, – подбодрил впавшего в гипнотический транс толстячка Мартин. – Опустите ногу и слушайте внимательно, после слова «космос» вы уснете крепким-крепким, безмятежным сном, но будете во всем слушаться Саню, который отвезет вас домой. А проснетесь вы у первого городского светофора с желтым огнем. Только с желтым. Там вы поймете, что Саня просто подвозит вас до дома от этого самого светофора. А ночью вас возил куда-то за город странный, маленький человечек с густыми сизыми усами, в серой большой кепке. Вы не поняли – куда, вы не узнали место, да и дом, в котором вы побывали, был вам не знаком…

«В доме, богато обставленном, шикарном и хорошо освещенном, вы делали аборт очень молоденькой и интересной девушке, блондинке, неуловимо похожей на покойную Мэрилин Монро. Вам прислуживал и помогал во время операции высокий, стройный мулат, то ли глухонемой, то ли просто молчаливый, за все время пребывания в доме вы не услышали от него ни единого слова. А потом вы немного отдохнули, перекусили слегка, кажется, омарами под рюмочку коньячка, и человек в серой кепке отвез вас обратно, в город. И высадил возле светофора...

А теперь… теперь пора в – «космос»…

Доктор едва заметно вздрогнул всем телом и секунду будто раздумывал, что же ему теперь делать?

– Уважаю… – негромко сказал бывший штабс-капитан, пронаблюдавший весь сеанс с расстояния буквально в пару шагов. – Вот что значит – цыганский глаз… с такими талантами все, что хошь сделать с человеком можно…

– Твоими устами, да мед пить, – коротко вздохнул Мартин, смахивая со лба бисеринки выступившего пота. – Если бы всё было так просто…

И тут же, меняя тон, приказал:

– Веди своего клиента, он проснется у светофора, ты обязательно спроси: «Куда вести?», будто он только сел. Понятно? Деньги положишь ему в карман пальто уже в машине…

Мартин протянул штабс-капитану плотный белый конверт.

– Так точно! – коротко кивнул бывший офицер, принимая гонорар доктора, и тронул толстячка за локоть: – Пошли, что ли…

Проконтролировав, как косметолог чуть заторможено и неуклюже устраивается на переднем сидении, шофер захлопнул дверцу и, обойдя автомобиль, сам влез за руль, бросив конверт с деньгами на колени эскулапа.

«… радио «Феерия», – донеслось из включившегося одновременно с поворотом ключа зажигания радиоприемника. – Ранее утро в городе, без четверти пять. Кажется, что сегодняшняя ночь прошла в Зурбагане совсем без происшествий. Видимо, это затишье прямо связано с открытием сегодня в полдень осеннего ежегодного карнавала…»

III

Балкон старинного, отлично, с душой отреставрированного трехэтажного, самого высокого в окрестностях Главной Площади Карнавала дома был больше похож своими размерами на смотровую площадку, огражденную тяжелым парапетом причудливой формы изящных метровых колонн светлого мрамора. Здесь мог бы собраться едва ли не весь городской бомонд, места с лихвой хватило бы и на пятьдесят человек, но под тусклыми городскими звездами на балконе расположились лишь двое: сам Зингер и его верный помощник-шофер-порученец по особым делам, бывший штабс-капитан Феликс Ворон, которого почти сутки назад Мартин перекрестил в «Саню» для ушей лучшего в городе врача-косметолога.

Зингер расположился в высоком, удобном кресле, поставленном так, чтобы легко просматривать через балюстраду всю площадь, а, главное, длинный язык эстакады-подиума, протянувшийся над сценической площадкой, на которой сейчас бесновались полдесятка пестро одетых, длинноволосых молодых парней с гитарами, микрофонами, бубнами и прочими музыкальными атрибутами в руках. Феликс, по-офицерски, стоял чуть левее спинки кресла таким образом, чтобы услышать любое сказанное в его адрес слово и должным образом на него отреагировать. Но сейчас бывший штабс-капитан не слушал ни Зингера, ни поющих и звенящих своими инструментами молодцов из модного, прославившегося на всю страну ансамбля, а говорил сам. Чуть ворчливо, с непониманием, но – именно в такой тональности и нравилось выслушивать его хозяину…

– И зачем ты его пригласил? Будто у нас спецов по таким вот делам мало? – негромко, но внятно выговаривал Феликс. – И девицу эту взяли бы без всяких там докторов и наркоманок в придачу… да и лекаришке этому «бетонные калоши» обули бы… как положено…

– Ты не понимаешь, Феликс, и это хорошо, – кивнул на его слова Зингер, снимая с низенького столика, стоящего перед ним, высокий бокал с правильно смешанным с водкой полусладким мартини. – Ты не понимаешь, хоть и всегда рядом со мной стоишь, а те, кто подальше – тем более не поймут…

Внизу, под балконом, в неистовом восторге от лицезрения своих любимцев визжали, подпрыгивали, подпевали тысячи молодых людей. Парни покрепче сажали себе на плечи девчонок, те, устроившись поудобнее, размахивали зажатыми в руках кепками, шарфами, платками, зажженными зажигалками или маленькими фонариками, создавая на Главной Площади Карнавала жутковатую, чуть мистическую, но и какую-то все же симпатичную атмосферу всеобщего единения такой разнородной толпы. Но не выступления городских мастеров гитары и ударных, не отлично отрежиссированное шоу престидижитатора с мировым именем, не зажигательные, может, и излишне откровенные танцы полуобнаженных красавиц были ядром, сутью и главным событием праздника. Все ждали объявления об избрании Королевы Ночи, той, что будет весь последующий год олицетворять собой Зурбаган и его Карнавал. И хотя большинство веселящихся от всей души людей прекрасно понимали, из какого узкого круга будет избрана очередная Королева, это не портило им настроение: со времен герцогов, сеньоров города, так было заведено, что ни крестьянка, ни дочка ремесленника или простого воина не могли попасть даже в число претенденток.

Дождавшись, когда чуть приутихнут бурные, мешающие разговору овации после окончания очередного музыкального номера, Зингер отхлебнул коктейль, вернул бокал на столик и продолжил:

– … таких интуитов, как Мартин, в городе больше нет… да что там, в городе, пожалуй, он – единственный действующий интуит в стране, остальные – давно на пенсии, да и были не так сильны, а некоторые, так и вообще, чистоплюи несказанные… А Мартин всё, будто видит наперед, на три-четыре-пять ходов…

– Так потому ему и потребовалось такое странное платье для этой тощей Кошки? – как бы, для себя уточнил Феликс. – Вот оно как… а я-то всё думал, голову ломал – по каким-таким делам он специалист… ну, пока его сеанс с доктором-то не увидел…

– Да уж, еще и его владение «цыганским глазом»… – проговорил Зингер, теперь будто бы отстранившись от беседы с Феликсом, рассуждая сам с собой. – И очень важно, что он согласился… значит, мне поверил, и получается – не всё еще со мной решено до конца – там…

Он небрежным жестом указал в черное, покрытое частой сеточкой городских, блеклых звезд небо.

«Вот почему ты ничего не предусмотрел по части ликвидации и этого самого Мартина, и его девицы, да и лекаришку отпустил тогда с виллы без звука, – подумал Феликс, делая при этом такое внимательное и сосредоточенное лицо, будто выслушивает ценнейшие и чрезвычайно важные указания Зингера. – Сообразил, что интуит тебя в раз раскусит… а если чисто сыграть, то и грехов, казалось бы, никаких… вот ведь в рай-то как охота…» Себя бывший штабс-капитан уже давно считал потерянным для райских блаженств в посмертии, очень уж много грехов успел он сотворить в этой жизни.

– Значит, Феликс, мы будем теперь просто сидеть здесь, ждать, как всё обернется и попивать себе коктейли, – закончил свою речь, откидываясь на спинку кресла, Зингер.

– Как скажешь, патрон, – на французский лад назвал хозяина бывший офицер. – Но я бы так уж этому Мартину не доверял…

– Феликс, я не доверяю никому, тебе ли об этом не знать? – поморщился от непрошеного совета Зингер. – Но в том, что Мартин выполнит свое обещание – не сомневаюсь… Noblesse oblige, понимаешь ли…

Бывший штабс-капитан только усмехнулся коротко и незаметно, будто бы про себя. Французскому его учили, да не так, как господина Зингера, а с детства, да еще в кадетском корпусе и потом – в академии. А в том, что Феликс оказался ныне на службе отнюдь не воинской, вина, наверное, лишь одного рока, да скверного пристрастия отставного офицера к горячительным напиткам. Впрочем, за годы пребывания вблизи Зингера Феликс со своей привычкой, наделавшей так много бед в его карьере, научился бороться и мог нынче не пить месяцами, чтобы потом, с уведомления патрона, разумеется, срываться на недельку-другую в загул.

Неожиданно для большинства непосвященных в подробности распорядка Карнавала блеклое от праздничного городского освещения и близких сценических огней небо потемнело, и как-то явственно проступили на нем мигающие крупные звезды. Не произошло ничего особенного, просто перед традиционной символической коронацией избранной неким закрытым ареопагом Королевы Ночи притушили свет на сцене, согнав с нее музыкантов, и на площади, заставив чуть приумолкнуть разгоряченный вином, танцами и близостью друг друга радостный народ. Лишь парочка мощных театральных прожекторов освещали теперь узкую дорожку над головами зрителей, тянущуюся почти через всю площадь. Именно здесь, демонстрируя себя всем желающим увидеть, должна была пройти Королева ежегодного городского праздника. Хотя изначально организаторы подумывали было спустить новоизбранную звезду Ночи с подиума «в народ» при помощи цирковой лонжи, но высокородный папаша, вернее, его служба безопасности, категорически отвергли эту идею. Чего стоит конкурентам Королевы, да и просто недоброжелателям её родни подрезать трос лонжи? или сотворить иную каверзу, подвесив девушку, к примеру, между небом и землей на неопределенное время? И так уже сам переход в одиночку над расшалившейся, буйной толпой представлял из себя головную боль для телохранителей вновь избранной Королевы, которых в народе прямо называли телоублажателями, ведь, несмотря на весьма юный возраст, Королева Ночи рано познала все прелести плотской любви, а, познав, мало в чем отказывала себе, любимой…

Перекрывая густой, насыщенный до предела говор толпы под балконом, зазвенели, запели серебряными волшебными голосами фанфары, возвещающие о выходе Королевы… и одновременно с ними вовсе немузыкально, бытово и этим противно зазуммерил телефонный аппарат, стоящий на столике среди полудесятка бокалов с готовыми коктейлями для Зингера. Просматривающий карнавальное представление изначально с легким снобизмом и презрением высшего, причастного к тайнам Вселенной, человека, тем не менее, Зингер с раздражением снял трубку, буркнув в нее: «Слушаю…» Он очень не любил, когда его отвлекали даже от не очень-то важных, неприятных, иной раз и грязных, но – дел, тем более что предстоящие в ближайшее минуты события никак нельзя было назвать неважными или мелочными.

Из-за кулис мостика-подиума, высоко над притихшей толпой, выдвинулась маленькая, закутанная в черный просторный плащ фигурка, мгновенно выхваченная тонким лучом театрального прожектора… приглушенно зазвучали где-то в стороне барабаны, отмеряя ритм шагов Королевы Ночи… и тут, вовсе не по сценарию, второй прожектор вырвал из мрака ночи точно такую же женскую фигурку, появившуюся на противоположной стороне подиума… Наверное, второй прожекторист-осветитель действовал автоматически, приметив в темноте на своей половине мостка движение…

Легко, будто паря над толпой под барабанный мерный далекий рокот, две фигурки синхронно прошли четверть расстояния и одним, единым для обеих, движением сбросили свои длинные черные плащи, скользнувшие к их ногам ночной тенью, оставшись в коротких, ярких, сиреневых платьях… А еще через два десятка шагов девушки, казавшиеся издалека просто отражением друг друга, встретились точно в центре… И одна из них быстрыми, ловкими движениями закружила, захороводила вокруг другой, смешивая обе фигурки в фантастический коктейль мелькающих рук и ног, заставляя свою визави повторять движения и тоже закружиться в непонятном, никакими сценариями не предусмотренном водовороте танца… Всего-то полминуты длилось это, наполненное непонятным волшебством, зрелище, и – парочка в центре подиума, ярко освещенная уже полудесятком разноцветных прожекторов, распалась… каждая девушка продолжила свое движение к декоративным кулисам, ограждающим такой хрупкий на вид мостик с обеих сторон… но вот понять, кто же из них куда пошел: правая – влево, или левая – вправо, – не смог никто из зрителей. Да что там зрителей, даже внимательно наблюдавшие за происходящим Зингер и Феликс так и не сообразили – произошла подмена или нет? И тройка охранников-телоублажателей, с привычной серьезностью ожидающих появления Королевы Ночи и сосредоточенно посматривающих по сторонам на предмет возможной опасности для нее – и те не сообразили, когда к ним с подиума спустилась один в один такая же, завораживающе легко, будто в танце, двигающаяся, переполненная восторгом единственной в году Ночи, но уже почему-то не легкомысленно капризная, а равнодушно спокойная…

…это чуть позже, когда Королева Ночи невесомым и манящим шагом вышла на сцену и подняла в приветствии руки под оглушительные выкрики толпы, началась паника за кулисами. Телохранители, начальник охраны самого высокородного, множество полицейских чинов в штатском и форме на несколько минут подняли такую суматоху, пытаясь отыскать подлинную Королеву среди временных гримерок, темных закоулков, пустых подсобок и грандиозных механизмов сцены, что едва не упустили из виду резкий старт черного большого автомобиля, долгое время ожидающего непонятно чего, как раз напротив выхода из-за кулис… За автомобилем тут же устремились в погоню три машины, набитые наскоро заскочившими в них охранниками и детективами… и уже некому было заметить, как неторопливо отъехал от площади зелененький старый пикапчик с удивительно угрюмым, сосредоточенным на своем деле даже в такую веселую ночь водителем.

…а площадь надрывалась восторженными криками, топотом тысяч каблуков, шарканьем подошв, веселым гулом голосов, подогретых бесплатным вином, разливаемым из полудесятка обычных молочных цистерн, таящихся в окружающих переулках… и гром бравурной музыки лился со сцены, поглощая, сметая своей мощью прочие звуки… и фальшивая Королева Ночи как-то незаметно исчезла за спинами вступивших на сцену музыкантов…

Замерший во время происходящего памятником самому себе Феликс решился, наконец-то, пошевелиться, глуховато откашлялся в кулак, и кашлем своим будто пробудил так же застывшего в неподвижности Зингера.

– Думаешь – все получилось? – с нарочитой рассеянностью спросил патрон, потирая внезапно озябшие руки.

– Рано еще, – покачал головой бывший штабс-капитан, не любивший спешить с окончательными выводами.

– Вот и я думаю, что рано, – согласился Зингер, отводя глаза от бушующего под балконом праздника. – Но смотреть тут уже не на что… наверное, пойдем-ка внутрь, Феликс…

Патрон поднялся с кресла, напоследок все-таки оглядел еще разок сцену, мост-подиум над ней, заполненную людьми площадь… и, резко развернувшись, ушел в комнаты за широкими балконными дверями.

А еще через десяток минут охранники подлинной Королевы Ночи догнали и прижали к обочине черный автомобиль… но никого, кроме демонстративно изображающего удивление шофера в нем не обнаружили… и тщательный обыск не дал никаких результатов, ни малейших следов похищенной – похоже, что авто использовали лишь для отвлечения их внимания от другого…

Сменив дорогой костюм и белоснежную сорочку на водолазку цвета «хаки», черную «косуху», кожаные брюки и остроносые, украшенные металлическими бляхами полусапожки Мартин бродил по темным улицам города, стараясь не отдаляться от Главной Площади Карнавала и чутко прислушиваясь к доносящимся с нее звукам музыки, восторженным крикам и пению фанфар. Он будто бы вернулся на несколько десятилетий назад, в годы своей юности, когда точно так же, как и остальная масса горожан, куролесил на карнавальных торжествах, пил халявное вино, зажимал в темноте глухих, средневековых переулков и проходных дворов девчонок, давал сдачи на пьяные оплеухи ребят постарше, засыпал ранним утром, чтобы после полудня продолжить ежегодное, такое сладостное приключение, зная при этом наперед, что ничем плохим лично для него оно не кончится. Потом была столица метрополии и редкие вылазки в так и оставшийся сказочным город юности… и неожиданная почти ссылка, которую он отлично предвидел, но, тем не менее, пошел на этот шаг потому, что иначе перестал бы уважать сам себя. И слегка вынужденное, но все равно приятное возобновление старых знакомств, и новые, такие бесшабашные, загульные, по-другому не скажешь. Время тогда пролетело мгновенно, будто не три года, а три дня в каком-то пьяном угаре, вечных постельных сценах и удивительном кураже интуитивных предсказаний… и только после этого он взялся за ум…

Мимо Мартина, похохатывая и беззастенчиво обмениваясь подробностями предстоящего интима, прошли двое парней с единственной девушкой, а потом – шумно пробежала целая ватажка подростков, то ли кого-то догоняя, то ли, напротив, от кого-то убегая… Мартин, по-прежнему тяжело опираясь на трость, дохромал до стены ближайшего дома и остановился, прикуривая. На площади запели серебряные фанфары, возвещая о том, что дело о подмене Королевы Ночи вступило в решающую фазу… «Теперь уже ничего нельзя изменить хотя бы потому, что всё пройдет хорошо… – подумал Мартин, с фатальной ленцой затягиваясь ароматным дымком. – Как жаль, что я не знаю, кому и как будет хорошо… Впрочем…»

– Дядя, а ты ведь – из наших? – по-пьяному громко поприветствовал Мартина высоченный, худой, как жердь, парень в такой же, только сильно изношенной и драной «косухе», как-то неслышно, будто тень, вывернувший из-за угла.

– Из бывших, – усмехнулся Мартин, демонстрируя молодому любителю мотоциклов свою трость. – Мне теперь на двух колесах не удержаться…

– А давай – мы тебя прокатим, раз ты – наш? чтоб не забывалось? – предложил парень, прижимая к себе маленькую, едва до груди его достающую затылком девчонку. – Тут недалеко, мы все уже собрались, ждем, как выберут Королеву, и поедем дальше гулять…

– А давайте лучше выпьем? – перебила девчонка, отталкиваясь от мотоциклиста.

– Хо! Точно!

Тут Мартин обратил внимание, что и парень, и девчонка изрядно пьяны – впрочем, таковыми было большинство промелькнувших перед ним в эту ночь горожан – и это состояние буквально заставляло такую удивительно разнокалиберную парочку любить весь мир и окружающих… а еще – парень держал в руке, чуть на отлете, огромный, двухлитровый, соблазнительно булькающий пакет из-под яблочного сока, сильно разодранный по верху. Этот пакет он и протянул Мартину:

– Вот, пей, не стесняйся! Меня Сенатор зовут, а она – Манго…

– Еще бы сказал – обезьяна Чи-чи-чи, – нарочито сурово стукнула остреньким кулачком в бок самозваного Сенатора девчонка. – Я Маша, а Манго – уже они тут придумали…

Видимо, утомившись то и дело бегать к молочным цистернам, заполненным дешевым и крепким вином, которое разливали в маленькие разовые стаканчики, паренек отхватил где-то такую емкую тару и залил её до предела…

Вино вкусно пахло молодостью, задором, ночными посиделками с гитарой, безотказными подружками и еще чем-то таким, неуловимо родным и понятным, что Мартин без разговоров взял обеими руками пакет, прикрыл глаза и сделал через край пяток крупных глотков…

Когда он, открыв глаза, оторвался от пакета, вокруг уже собралось не меньше десятка похожих на его новых знакомцев молодых ребят и девчонок, и даже парочку «железных коней» подкатили на руках, не рискуя вызывать недовольство сограждан несвоевременным ревом двигателей.

– Вот так дядя! Вот это – по-нашему! – крикнул кто-то из них, когда пакет с вином вернулся в руки Сенатора.

– Вино вином, но можно и посерьезней, только потом, чтоб без блёва, – бодро ответил Мартин, извлекая из-за пазухи граненую бутылку джина…

Компания еще разок отозвалась одобрительным гулом… «А ничего не меняется, – с неожиданной для него сентиментальностью подумал Мартин. – Отдариться – по правилам стать своим, как было, так и осталось…» Бутылка мгновенно исчезла из виду, пошла по рукам и через пяток минут вернулась к хозяину опустошенной ровно наполовину, как было положено еще в те давние времена, о которых Мартин совсем недавно вспоминал с таким душевным умилением. Следом за джином было вновь воздано должное вину, которого оказалось прихвачено очень и очень много, а потом компания как-то незаметно, шаг за шагом, переместилась из тихого переулочка на край Главной Площади Карнавала, устроившись так, чтобы можно было и непринужденно наблюдать за происходящим на сцене и подиуме и, при необходимости, мгновенно растворится в темных лабиринтах средневековых улочек и проходных дворов. Вряд ли ребята и девчонки замышляли какую-то пакость, портящую праздник и настроение окружающим, скорее уж выбор места был сделан по привычке вовремя исчезать…

…«отстань, ну, ты совсем озабоченный, да?» «ну, мы это… ну, быстренько же…» « сгинь, говорю, и так холодина такая, а у тебя руки ледяные…» «а и что? не раздеваться же догола…» «тебе бы все равно, куда воткнуть, а мне еще и посмотреть хочется…» «ну, давай же… ты чего, а?» « отвянь, досмотрим, а потом всё сделаю…»…

…Пропели серебряные голоса фанфар, волшебным образом сошлись и разошлись на подиуме две Королевы, а Мартин все еще дружески толкался с мотоциклистами, разогреваясь душой в незамысловатой молодежной компании, напитываясь её бешеной энергией и бездонной любовью к жизни… и лишь когда резкими, шипящими звуками начинающегося фейерверка, как финальным аккордом морского прибоя, заполонило площадь, он аккуратно, не привлекая к себе лишнего внимания, выбрался в переулок, оглянулся на красно-сине-зелено-желтые огни в небе, бросающие свой странный играющий отсвет на толпу, и побрел неторопливо, но целеустремленно к своей машине, оставленной в укромном уголке.

Город продолжал шуметь и наслаждаться праздником, но уже где-то в стороне, будто в другой жизни, когда Мартин, наконец-то, дошел до своего автомобиля, оставленного, казалось, совсем недалеко. Неждано-негадано навалилась головная боль, сказывалось выпитое, намешанное в компании, заныла уставшая, разболевшаяся от долгого топтания на месте нога, и даже энергетическая подзарядка от буйной молодежи почему-то не помогала. Да еще и…

Мартин насторожился, едва завидев свой автомобиль. У заднего колеса лежал едва заметный в темноте мешок – не мешок, какая-то бесформенная куча то ли тряпок, то ли поблескивающего в ночи черного пластика. Интуиция молчала, но Мартин иной раз умел прекрасно обходиться и без этой капризной дамы. Осторожно, стараясь не шуметь, он достал заткнутый за брючной ремень на спине громоздкий, неудобный и все это время дьявольски мешающий ему чувствовать себя до конца непринужденно пистолет. Стараясь держать в поле зрения неподвижный странный объект у колеса своей машины, Мартин неловким движением снял оружие с предохранителя, все-таки пистолет не предназначался для левшей, а менять его местами с тростью дьявольски не хотелось.

Осторожно и неторопливо, не ощущая в душе ни страха, ни отваги, Мартин приблизился к таинственному предмету и слегка пошевелил концом трости его поверхность… вслед за этим воздушным почти касанием, как легкая шкурка с луковицы, соскочило черное, поблескивающее во тьме покрывало, раздался странный мяукающий звук, и с земли легко, одним движением, поднялась… Кошка…

В измятом, грязном и местами даже порванном дорогом ярко сиреневом платье, в котором она так недавно изображала Королеву Ночи, в изодранных чулках, сквозь дыры в которых светилось бледное, давно не знавшее загара тело… а изящные туфельки с обломанным на одной из них каблуком девушка оставила лежать на асфальте.

Мартин, чуть спрятав от греха за спину руку с пистолетом, покачал головой, вглядываясь в застывшее лицо Кошки, в её блеклые, почти невидимые в ночи глаза… ишь ты, синяк на скуле – совершенно свежий, и еще какой-то то ли порез, то ли царапина, идущая от уголка рта к шее, волосы встрепанные, испачканные чем-то липким… по всему видать, с серьезными приключениями выбралась со сцены девчонка… сама ли? или сейчас работает, как приманка?

«Нет, так западню не устраивают, – мгновенно решил Мартин, расслабляясь. – Слишком сложно для простых охранников высокородного, слишком надуманно и картинно подставлять мне ту, про которую я уже забыл… А зря, выходит, забыл… недаром говорят – у кошки девять жизней…»

Удачно, с первого же движения попав стволом за ремень на спине, под курткой, Мартин освободил левую руку, распахнул заднюю дверцу автомобиля и сказал:

– Садись… плащ только подбери с собой…

Бессловесная Кошка скользнула быстрым взглядом по мужчине, вновь, как сутки с лишним назад, открывающем перед ней дверь в неизвестность. Может быть, Мартину показалось, а может быть, и в самом деле в глазах девушки промелькнула благодарность? Скорее уж – показалось.

Кошка, прихватив с собой поблескивающий в темноте черный широкий шелковый плащ, скользнула на заднее сиденье и мгновенно свернулась там калачиком, подтянув колени к подбородку, еще до того момента, как захлопнулась дверца.

Мартин, привычно забросив трость в авто, расположился за рулем, с неудовольствием поерзав на сидении – пистолет неудобно давил на поясницу, но, в конце концов, пристроился поудобнее, повернул ключ в замке зажигания…

«… радио «Феерия», – раздался в машине чуть взволнованный пьяненький голос диктора. – Сегодня самый длинный день в году для нашего города, сегодня просто настоящее море происшествий на любой вкус – от драки мотоциклистов с владельцем бара до загадочного исчезновения выбранной Королевы Ночи. Сегодня в Зурбагане – Карнавал…»

Content

Леж Юрий Возвращение в Зурбаган

Возвращение в Зурбаган.