Ноэль Роже

Новый потоп

I

Предупреждение

Франсуа де Мирамар поднялся с места. Его преждевременно сгорбившаяся фигура отчетливо выделялась среди бенгальских роз и сверкающего хрусталя. Боковой свет, падающий из высоких окон, окаймлял его седые волосы серебряным сиянием.

Смех и говор сразу умолкли. Наклоняясь к маленьким девочкам и мальчику, только что приведенным к десерту, госпожа Андело, оделяя их конфетами, ласково заставляла их притихнуть.

Но де Мирамар не решался заговорить. Его взгляд по очереди останавливался на каждом из его внимательных слушателей: на жене, которая ему улыбалась, на его обеих дочерях, на сыне Губерте, на его брате — докторе Шарле-Анри де Мирамаре, на молодом враче Жане Лавореле, на Максе Денвилле — женихе Евы.

— Макс!.. Ева!.. Дорогие мои дети!..

Он сделал паузу и начал снова, с большой торжественностью:

— Заканчивая этот обручальный обед, я хотел бы сказать…

При виде белокурой головки дочери рядом с темной головой Макса, странное волнение невидимой рукой сдавило его горло. Как могло случиться, что здесь, в тесном кругу своей семьи, он, мастер слова, привыкший к почтительной аудитории Сорбонны и к капризным слушателям светских салонов, стоял с влажными глазами, блуждая слегка дрожащими руками по скатерти и не будучи в состоянии произнести ни звука? Его бледное, усталое лицо, сохранившее, несмотря на седые баки, свою юность, казалось застывшим. Он уловил разочарованный взгляд жены, приготовившейся ободрять жестом каждую его фразу. И, отказавшись от приготовленной речи, он закончил сдавленным голосом:

— Пью за здоровье Макса и Евы. Да будут они счастливы!

Все поднялись с мест. Кругом, раздавались лишь звон бокалов и поздравления.

— Я боюсь, что Франсуа очень устает, — шепнула госпожа де Мирамар на ухо своему деверю, знаменитому врачу-психиатру, на прием к которому ездил весь Париж.

Он взглянул на нее. Из-под рыжеватых волос глядело гладкое, слегка оплывшее лицо, сбросившее на этот раз обычную маску улыбающегося спокойствия.

— Переутомление… — пробормотал Шарль-Анри. — Ему следовало бы немного отдохнуть.

— Теперь? — вздохнула она. — Когда его капитальный труд выходит из печати?.. Разве это возможно?

Госпожа Андело обратила к Франсуа де Мирамару свое худощавое, без возраста и цвета, лицо, озарившееся сдержанным выражением теплой симпатии.

— Ах, эта молодежь!.. Как бы хотелось скрепить их счастье…

Ученый улыбнулся своей секретарше, удивленный, что она так верно выразила его тайное волнение. Постоянно сверяя его заметки и приводя в порядок рукописи, она научилась угадывать его мысли.

Он взглянул на Макса: загорелое, открытое лицо, прямой взгляд, широкие плечи — образец дисциплинированной силы, душа, лишенная какой бы то ни было загадочности… Макс, сын его школьного товарища, вырос на его глазах… И, вспомнив о блестящей карьере, ожидающей молодого инженера, Франсуа де Мирамар мысленно поздравил себя с будущим зятем. Этот брак, представлявший столько гарантий, был, вместе с тем, и браком по любви.

Он оторвался от своих мыслей и перегнулся к жене, сидевшей против него:

— Дорогой друг, — сказал он. — Поторопите с десертом… Я жду сегодня своего норвежского коллегу.

Она вполголоса отдала приказание и с покорной улыбкой обратилась к деверю.

— Вы видите? Наука врывается даже в наш семейный круг!

Он повернул к ней свое бесстрастное лицо. Шарль-Анри был моложе брата. Элегантный, с выхоленной бородкой и проницательным взглядом, блестевшим из-под опущенных ресниц, он представлял собой тип светского исповедника. Он знал, что эта разумная женщина, эта безупречная жена и мать, председательница целого ряда благотворительных обществ, соразмерявшая свою жизнь с необычайно точным сознанием действительности, относилась к славе своего мужа, как к самой дорогой своей ценности, и превосходно направляла ее по нужному руслу.

Раздался хрупкий голосок Ивонны, обращавшейся к Жану Лаворелю, своему соседу.

— Значит, вы этим летом не поедете на море? Но ведь Ионпорт и наша Вилла Роз так красивы. Неужели вы предпочитаете швейцарские горы?

Он сослался на тоску по горным долинам, которых не видел с самой войны.

Ивонна подняла свое детское личико с еще неопределившимися чертами под светлой копной волос:

— Война! Как давно это было!.. — И она улыбнулась, вспоминая лазаретные койки, у изголовья которых они впервые встретились: он — как врач, она — она сестра милосердия. Несмотря на замкнутость Лавореля и ледяное обращение, она сейчас же разгадала его доброе сердце… Каким взглядом провожали его раненые!.. Одно его присутствие возвращало надежду самым безнадежным из них.

Лаворель повернулся, между тем, к де Мирамару. Его тонкое лицо и открытый лоб под белокурыми волосами, остриженными ежиком, покрылись румянцем.

— Мы чествуем сегодня двойное событие, — произнес он тихим прочувствованным голосом. — Я счастлив, что, проездом через Париж, могу принести вам свои поздравления по поводу окончания вашего великолепного труда «Гибель цивилизаций».

— Только первой части, — поправил де Мирамар.

Под шум перекрестного разговора Лаворель дал волю своему восхищению.

— Но и вторая часть будет скоро закончена, — сказал де Мирамар. — Да! Десять лет работы и усилий, доведенных наконец до конца! Попытка проникнуть во мрак нашего происхождения!.. Из всей кучи мелочей, оставшихся нам от доисторических времен, из всех этих последовательных открытий — вывести общий синтез… Какая задача! Вы правы. Сегодня я счастлив!

Его глаза искали взгляда госпожи Андело. Из всей его семьи она была единственным человеком, способным его понять, именно она, вдова гениального геолога, прозябавшего до самой смерти в неизвестности. В порыве братской солидарности он спас ее от нужды и в течение пяти лет она показала себя неоценимой помощницей и сделалась его ближайшим, хотя и безвестным для всех, сотрудником, непритязательным и скромным! Она никогда не говорила о своей печали, о своем прошлом, о своих нуждах: она жила среди них, трудолюбивая и замкнутая в себе…

Подставляя свои личики для поцелуев, Поль и Жермена обошли весь стол и скрылись за драпировкой…

В надвигавшихся сумерках угасал блеск хрусталя, и расплавлялась яркость роз, осыпавшихся от духоты…

Госпожа де Мирамар обратилась к мужу:

— Не забудьте, что вы ждете этого ученого норвежца, господина… Эльвинбьорга, если не ошибаюсь.

Он признательно улыбнулся. И, переходя в ярко освещенную гостиную, ответил на вопрос Жана Лавореля:

— Эльвинбьорг? Автор «Эпох упадка». Я его никогда не видел. Он, по-видимому, довольно странный человек… Шумный успех его последнего труда оставляет его самого равнодушным… Он мне писал, что прошлое интересует его лишь постольку, поскольку оно может принести пользу настоящему… страшному настоящему. Он изучает людей, которым удавалось задерживать упадок, возвращать силу, восстановлять… Его следующая книга будет носить название: «Герои, мудрецы и святые»… В области истории он проводит на редкость прозорливую психологию…

— История!.. Вот наука, у которой почва потверже, чем у вашей! — сказал Макс, любивший подзадоривать ученого.

— Тверже, чем у моей? — возмутился де Мирамар. — История построена на людских страстях. Надо обладать гениальным ясновидением, чтобы установить границу их лжи. Для нас же Земля раскрывается, как книга: мы разбираем уцелевшие буквы листок за листком, слой за слоем… В наших руках — скромные, но неопровержимые свидетели человеческой жизни.

— Которые все же не открывают вам всей тайны, — промолвил Шарль-Анри.

Молодые девушки переходили от одного к другому, предлагая кофе. Шарль-Анри, Лаворель и Макс окружили де Мирамара, стоявшего около камина. Его жена сидела рядом. С внимательной улыбкой прислушиваясь для вида к разговору, она мысленно распределяла программу завтрашнего дня. Губерт бросился в кресло и вытянул свою негнущуюся ногу, тяжелую, как деревянный обрубок.

— Нет, нет, спасибо, сестренка, кофе не надо! — сказал он Ивонне. — Я плохо сплю. Мне хочется спать только днем…

Он пожал плечами, подавляя зевоту.

— К чему это?.. Весь этот труд, эти разговоры, это бесполезное напряжение сил?..

Он разочарованно рассмеялся, и лицо его приняло жесткое выражение. Двадцать шесть лет, плен, лазарет, — чего он мог ожидать от жизни?..

— Молчи, Губерт! Слушай! — возмущенно прошептала Ивонна.

Раздавался лишь голос де Мирамара.

— Гибель цивилизации! — говорил он. — Эти последовательные остановки в развитии человеческой мысли… Кто знает, на какой ступени цивилизации находился материк Атлантиды перед тем, как обрушиться? Почему эпохи каменного века отделены друг от друга такими громадными промежутками времени? Какие перевороты затормозили упорное трудолюбие человека? Что может быть трагичней этих внезапных исчезновений человеческого труда?

Он все более и более возбуждался. Подметив усталость его глаз, госпожа Андело бесшумно встала, чтобы погасить люстру. Канделябры исчезли. Позолота потускнела. При мягком свете абажуров гостиная стала уютней.

— Постоянно приниматься сызнова! Начинать с тех же нащупываний, побеждать те же трудности, не имея даже возможности применять достигнутый опыт!.. Кто может постичь ту бездну непроизводительных усилий мысли, труда, страданий, которые испытало человечество? А герои, помогавшие людям переживать эти потрясения? Сам Эльвинбьорг не мог бы отыскать их следа.

— К счастью, эпоха таких потрясений перешла в область преданий! — воскликнул Жан Лаворель.

— Вы думаете? — усмехнулся Губерт. — Если природа угомонилась, то люди сами умудряются вызывать новые бури…

— Обвал берегов Далмации произошел не так давно, — напомнил Шарль-Анри, только что закончивший морское путешествие. — Начиная от Каттаро и почти до самого Триеста побережье произвело на меня впечатление места, где только что разразилась катастрофа. Наше судно лавировало между пустынными островками, где не привилась никакая растительность, и которые были прежде вершинами гор… Это все, что осталось от целого затопленного края…

— Северо-западная часть Франции опускается, а Швеция поднимается все выше, — сказал де Мирамар. — Но успокойтесь! Это движение происходит очень медленно. Пройдут еще тысячелетия, прежде чем морские суда смогут подходить к Парижу!

Послышались протесты и смех.

— Современные теории позволяют предвидеть будущие изменения, — продолжал Франсуа де Мирамар. — Материки рассматриваются теперь как обыкновенные плоты, спущенные на первобытную материю. Они то приближаются, то отдаляются друг от друга.

— Увы! Нужны целые столетия, чтобы они сдвинулись на один метр! — насмешливо вздохнул Губерт. — У нас хватит времени умереть от скуки раньше, чем мы сольемся с Америкой!

Макс, помнивший еще кое-что из космографии, заявил:

— Небольшое замедление вращательного движения Земли или легкое ускорение — и вся неподвижная масса морей хлынет к полюсам или экватору…

— А люди? — спросила Ивонна.

— Все потонут! — воскликнул Губерт. — Не все ли равно! Появятся другие… Новый Адам… Новый питекантропос — не правде ли, отец?

Его шутка не имела успеха.

Все замолкли. Опустив глаза, госпожа Андело чуть слышно про говорила:

— Почему бы событиям, столько раз имевшим место в прошлом, не повториться снова?

— Отец! Ваша книга принесет миру несчастье! — воскликнул Губерт, пытаясь рассмеяться.

— Это предсказывали, однако, большие ученые… — продолжала госпожа Андело тихим голосом, от которого стены обширной гостиной как будто вздрогнули.

Присутствующие глядели на нее, не узнавая ее лица. На ней лежала печать какого-то неведомого величия. Госпожа Андело, которую привыкли встречать по четыре раза в день торопливо шагающей по коридорам, скромную, молчаливую, с лицом без всякого выражения, — смотрела на них теперь глубокими, лучистыми глазами, с неожиданно оживившимся лицом, как бы прислушиваясь к какому-то далекому голосу, который постепенно воскресал в ее душе.

Франсуа де Мирамар тихо проговорил:

— Я не могу не вспоминать Луи Андело и его великолепного исследования о переворотах третичной эпохи. И я счастлив, что этот случай позволяет мне воздать должное крупному ученому, великие заслуги которого недостаточно еще оценены…

Он замолчал, не решаясь продолжать. Никогда до сих пор она не упоминала о своем муже, память которого она, по-видимому, нежно и горестно чтила. Никто не помнил, почему Луи Апреле был признан сумасшедшим некоторыми коллегами, завидовавшими его гению. Его смелый труд, почти забытый, все еще ждал должной оценки…

Госпожа Андело не слышала этих слов. Она, казалось, не видела никого из окружающих. Далекое воспоминание властно вставало перед ней, заставляя нарушить молчание и подыскивать слова, чтобы выразить то, что выразить было не под силу.

— Я его вижу… в то утро… в то последнее утро… Он никогда не проявлял большего ясновидения. Я переписала для него формулу Аристотеля: «Одни и те же места не всегда бывают землей или морем. Море приходит туда, где была твердая земля, и земля вернется туда, где мы видим сегодня море». Он комментировал теорию Сюэса, который объяснял потоп сейсмическим явлением, вызвавшим гигантское поднятие морского уровня. Я как сейчас вижу его стоящим перед окном, с устремленными вдаль глазами. Вдруг он мне сказал: «Возможно, что в недалеком будущем массы воды снова ринутся на сушу. Я этого не увижу… Но ты… может быть…»

Монотонный и как бы безразличный голос замолк. Наступило молчание. Никто не мог оторвать глаз от госпожи Андело, созерцающей чей-то невидимый образ.

— Поделился ли он с вами своими предположениями? — спросил наконец Шарль-Анри.

Госпожа Андело проговорила с трудом:

— Он скончался в следующую же ночь от кровоизлияния в мозг…

— Какая жалость! — необдуманно воскликнул Макс.

— Лучше не знать… — пробормотала госпожа де Мирамар, — мы не могли бы жить…

Все примолкли. Казалось, что гипотеза Луи Андело, это завещание его мысли, тотчас же опечатанное смертью, получило значение пророчества. Полуосвещенную гостиную сдавила минута мрачной жути. Воспоминания из книги Бытия осадили встревоженную мысль, вызывая чудовищные картины… Непомерно вздувшиеся воды, хлынувшие на землю и затопившие горы… Гибель всего живого, всех существ, двигающихся по земле, начиная с человека и кончая мелким скотом, пресмыкающимися и поднебесными птицами…

Им казалось, что вокруг них реет какая-то непостижимая угроза.

Шарль-Анри пришел наконец в себя и, наклонившись к своему юному коллеге, проговорил вполголоса:

— Этот дар убеждения, свойственный некоторым особенно нервным натурам, принадлежит к числу наиболее странных психических явлений. Обратите внимание на заразительное восприятие мысли Луи Андело его женой. И эта женщина, несомненно умная и приученная к научному мышлению, подпадает под влияние его смятенного ума, проявлявшего в других случаях такую проницательность!

Жан Лаворель ничего не ответил.

Шарль-Анри отошел от него и повернул выключатели. Сноп света залил большую хрустальную люстру. Гостиная снова приняла свой торжественно-нарядный вид. И растерянность лиц вызвала общее удивление.

Губерт рассмеялся. Госпожа де Мирамар тихонько пожала плечами. Она еле сдержалась, чтобы не сделать госпоже Андело дружеского упрека. Ева чувствовала в своей руке ледяную руку Ивонны. Она подняла на своего жениха полные ужаса глаза.

— Ах, если бы можно было знать будущее, — прошептала она.

— Наше уже не так трудно себе представить, — ответил он, улыбаясь.

Он видел себя рядом с ней в уютной квартирке, в кругу друзей. Видел, как постепенно увеличивается его состояние, как он становится директором завода. Он замечтался…

Но его успокаивающие слова прошли мимо ее ушей. Ей казалось, что какая-то тень угрожала их счастью, которое еще недавно представлялось таким устойчивым и определенным. Раскрывалась неизвестность, населенная враждебными ей силами. Она почувствовала на себе словно какое-то дуновение и с внезапной ясностью ощутила присутствие смерти, бродящей вокруг непрочных радостей жизни.

— Ева! — прошептал ей вдруг на ухо Губерт… — Разве ты его не видишь? Он здесь!

Девушка открыла глаза и вздрогнула.

— Кто? — спросила она.

И внезапно увидела высокую фигуру новоприбывшего. Ни она ни Губерт не заметили, как он вошел. Казалось, что он всегда стоял там, против де Мирамара и Жана Лавореля, в том оконном простенке, — очень высокий и очень светлый.

— Как, ты говоришь, его зовут? — прошептала Ева.

— Фортинбрас.

— Фортинбрас? Что ты хочешь сказать, Губерт?

Она напряженно вспоминала этого шекспировского героя, норвежского короля, олицетворявшего собою двигающую силу. Того самого Фортинбраса, за которого подает свой голос умирающий Гамлет, и который появляется в самую решительную минуту, весь светясь энергией, единственный живой человек среди мертвых.

— Я отказался от всяких попыток произнести его имя, — пояснил Губерт. — К тому же, разве ты не находишь, что прозвище «Фортинбрас» подходит ему как нельзя лучше? Кругом него, над нлм, в его глазах, в его голосе, — чувствуется движение… Он представляется мне шествующим среди громадного поля развертывающихся действий.

— Он производит очень симпатичное впечатление, — добавил Макс, приближаясь к своей невесте. — Каким он кажется молодым! Такой ученый человек, знаменитость…

— Молодым, да… И однако… Мне кажется, что у него нет возраста, — прошептала Еза.

Она не могла больше оторвать глаз от этого серьезного, бледного, гладко выбритого лица, с улыбкой склонившегося к ее отцу. Ясность этой улыбки разливала вокруг какую-то необъяснимую бодрость… Ева встала, чувствуя неудержимое желание подойти поближе.

Она услышала, как ее мать спрашивала:

— Не выпьете ли чашку чая, господин Эльвинбьорг?

Госпожа де Мирамар долила чашку кипятком и молоком. Склонившись над чайным столиком, она вновь нашла свои привычные слова и жесты. И казалось, что все окружающие предметы прояснились вместе с нею…

Исследователь доисторических времен говорил:

— Ожидание конца мира никогда не переставало волновать нервных людей… Это нечто вроде коллективной истерии… Явление это хорошо известно.

Ева не слышала дальнейших слов отца. Она все смотрела на Эльвинбьорга, и, вспоминая название подготовляемого им труда, унеслась в неясных думах.

Вдруг она вздрогнула. Эльвинбьорг снова заговорил, и звук его сдержанного голоса возбудил странное сожаление о каком-то ином мире, где бы перевернулись вверх дном все современные земные ценности…

— Этот ужас является, быть может, ни чем иным, как очень древним воспоминанием…

Между учеными разгорелся спор.

— Люди воображают, что катастрофические потрясения относятся лишь к прошлому, как будто будущее дает нам какую-то таинственную гарантию.

В голове Евы как молния пронеслась мысль: «Он тоже… Он верит, что подобная вещь возможна… И, однако, он улыбается, и с тех пор, как он здесь, я не ощущаю никакого страха».

Она заметила, что ее отец пристально взглянул на умолкнувшего Эльвинбьорга.

Нерешительно раздался тонкий голосок Ивонны, смущенной воцарившимся молчанием:

— Папа, но ведь Ной был предупрежден, не правда ли?

Возвращаясь мыслями к любимому предмету, ученый ответил:

— Да, моя крошка, Ной был предупрежден… И, несмотря на людские насмешки, он построил свой ковчег…

— Каким образом строится ковчег? — спросила Ева, снова охваченная зловещим видением и с тревогой думая о своей любви, о своем счастье, которое необходимо было спасать во что бы то ни стало…

— О! — решительно воскликнула Ивонна. — Ковчег, это символ!..

Франсуа де Мирамар повернулся к ней в радостном восхищении.

— Хорошо, очень хорошо, крошка! Я буду прибегать к твоей помощи для разъяснения древних мифов…

— Если бы я умела! — смущенно прошептала Ивонна. — Я очень люблю те мифы, которые вы нам рассказываете, папа.

— Нет ничего красивее их! — воскликнул ученый.

— Нет ничего красивее… — повторил Эльвинбьорг, — так как они являются выражением тех судорожных усилий, которые выпали на долю человеческой мысли. Есть события, память о которых совсем забыта, но зато их отражение сохранилось в людских мечтаниях. Сожаление о Золотом веке… ужас исчезновения Атлантиды… человеческий плач во время потопа…

И в тишине внезапно смолкнувшей гостиной его голос процитировал слова, которые халдейский эпос приписывает праматери людей, Истар, когда она в отчаянии присутствует при гибели мира:

Неужели своих сыновей для того только я народила,

Чтобы море они переполнили, точно детеныши рыбьи?

— А помните ли вы любопытное предостережение, полученное вавилонским Ноем? — спросил де Мирамар.

Эльвинбьорг ответил:

Житель Суриппака, построй корабль,

Оставь богатства, ищи только жизнь!

Ненавидь богатство и сохрани жизнь!..

Возьми внутрь корабля семена жизни во всех ее видах!

Де Мирамар улыбался, восхищенно слушая древний сказ, воскрешаемый его гостем.

— Я поражен, что вы знаете это наизусть… Что касается меня, то я помню лишь один отрывок и не вполне уверен, что смогу правильно его передать, так как перевод очень стар:

Трупы плывут тут и там,

подобно стволам деревьев.

Я взглянул по направлению к небу:

везде страшное море…

Де Мирамар прервал свою цитату. — Продолжайте, прошу вас, дорогой коллега!

Эльвинбьорг продолжал дальше. Все взгляды были устремлены на него. И чувствовалось, как сама собой довлела над всем и оживала в своем темном бытии эта людская скорбь, пережившая около пяти тысяч лет.

Я посмотрел, во что обратился день,

И меня охватил ужас…

…Я взглянул на море: голос его затих.

И все человечество было обращено в прах.

…Я открыл окно и, когда свет упал на мое лицо,

Я опустился на пол и сидел, плача.

Слезы текли по моему лицу…

II

Угроза

Сезон в Ионпорте выдался блестящий.

Вилла Роз ютилась в стороне от прибрежных утесов, с которых глядели на рыбацкое селение отели. На светлом пляже, ослепительным поясом развернувшемся навстречу волнам, широкие бухты Виллы Роз казались часовыми, выдвинутыми к самому океану. Маленький садик с двумя клумбами под фиговым деревом мирно дремал под шум прибоя. Отблеск песков бросал на него свою позолоту, а беготня молодежи, лихорадочная веселость Евы, ожидающей своего жениха, и возгласы обоих малышей, занятых постройкой дворцов и крепостей, придавали ему жизнь. Сидя на террасе, госпожа де Мирамар с улыбкой наблюдала, как детские щечки покрывались загаром. Никогда до сих пор не наслаждалась она так полно блаженной истомой июля, беспечностью пролетающих часов, однообразных в своей равномерной смене и своем спокойствии. В голове ее не было никаких навязчивых мыслей, глаза бесцельно блуждали по простору. На этот раз лазурь моря не омрачалась даже той далекой тучкой, которая до сих пор каждый вечер заволакивала ее легкой вуалью, но ни разу не разразилась дождем.

Приехала наконец и госпожа Андело. Появившись в одно прекрасное утро, она снова вошла в роль молчаливого секретаря, незаметная в своем костюме строгого покроя и озабоченная только тем, чтобы возобновить свою работу.

Де Мирамар тотчас же увел ее в приспособленную им для занятий комнату во втором этаже, сплошь заваленную книгами, бумагами и коллекциями кремнистых пород.

— Ах, госпожа Андело! Как вы мне были нужны! — воскликнул он. — Садитесь сюда… Мы все это перебелим начисто. Я вам продиктую то, что у меня готово уже две недели…

Даже не взглянув на сверкающий простор, в котором отражалось все великолепие летнего неба, госпожа Андело нагнулась над пишущей машинкой… Сухие и быстрые удары покрыли долгий, монотонный голос начинающегося прибоя.

Иногда ученый переставал диктовать. Откинувшись в кресле, он продолжал свою мысль вслух.

— Какой тайной покрыты все эти водовороты в истории раннего человечества!.. Как объяснить, например, исчезновение неандертальского человека?

Стук машинки останавливался. Госпожа Андело поднимала свое бесцветное лицо, и ее черные глаза зажигались.

— Вы представляете себе, госпожа Андело, этих людей, которым суждено было исчезнуть? Их несовершенный череп, сдавленный лоб, выпуклые глазные впадины, тяжелые челюсти? Может быть, они и сознавали, что их раса увядает и обречена на гибель?.. Ведь их потомство вымирало, последние женщины страдали бесплодием… Но почему?.. В силу какого проклятия?.. Не становилось ли само их существование настолько тяжелым, что они не могли к нему приспособиться? Я представляю себе последнего из них в момент появления людей нового времени…

Госпожа Андело, оставаясь неподвижной, улыбалась. В открытое окно врывался веселый смех Евы.,

— Вечная тайна, — продолжал он. — Мы наталкиваемся все на одну и ту же тайну. Позже… через тысячи и тысячи лет достигает своего расцвета первичный человек каменного века. Он доводит искусство обтачивания камня до совершенства, выделывает статуэтки, высекает фризы, разукрашивает своды своих пещер живописью. Куда же он исчезает при появлении своего преемника, знаменующего новую эпоху «полированного» камня? А ведь вместе с ним исчезает и его искусство, его привычки, его верования: лучшие шедевры его творчества вычеркиваются из памяти… Почему?.. Вечный пробел в истории человеческого развития! И снова та же борьба и те же нащупывания!

Его глаза мечтательно устремлялись вдаль. Потом, возвращаясь к рукописи, он говорил:

— Давайте работать дальше!..

В это утро Ивонна встретила Губерта в саду.

— Губерт, не хочешь ли проехаться с нами в автомобиле?

— Нет… Я погуляю на берегу.

— Губерт, когда ты вернулся… оттуда, ты любил автомобиль!

— Тогда я чувствовал потребность мчаться во весь дух, — проговорил он, — хотелось все иметь, все объять, вернуть хоть что-нибудь из утраченных дней. Это уже прошло… Книги, любимые занятия, природу, радости — война отняла их у нас, как и все остальное…

Он умолк и взглянул на свою укороченную ногу.

— Ну до свидания, сестренка! Веселитесь!

Шагая по пляжу, он видел перед собой лишь песок, в который погружались его ноги. Его мозг скребла все та же мысль, которую он повторял про себя с болезненным смехом:

— Пройти через ад, чтобы жить среди такой скуки!.. Как это дико!.. Как дико!

Небольшое волнение покрывало море мелкой рябью, и пена волн взвивалась подобно легким клубам дыма, которые исчезали, не успевая даже соединиться друг с другом. Он взглянул на качающиеся барки и отвернулся, чтобы не поддаться странному ощущению морской болезни. Его взгляд машинально направился на берег, образовавший между крутившимися волнами целый ряд скалистых мысов. Волны издалека подбегали к камням, потряхивая своей пенистой гривой и бесконечно возобновляя свой тщетный набег, хлестали их белой пеной, которую тут же смывали обратно…

Губерт погрузился в созерцание этого движения, приостанавливавшего ход его мыслей.

Кончался прилив, и песчаный пляж, простиравшийся у подножья прибрежных скал, превратился в узкую золотую дорожку, омываемую волной. Губерт смотрел на открывшийся перед ним простор, сияющий таким невозмутимым спокойствием… Он растянулся на горячем песке.

Внутри себя и везде кругом он чувствовал какое-то качание, вызывавшее у него головокружение. Когда он закрывал глаза, ему казалось, что он находится на судне, подбрасываемом бушующим морем.

— Плохое пищеварение, — пробормотал он.

Он медленно перелег на другое место и увидел развевающееся белое платье, которое солнце заливало своим светом. К нему подбегала Ева.

— Макс приезжает сегодня! — весело объявила она. — Я еду его встречать.

Он улыбнулся ее счастью и внезапно ощутил ужас одиночества.

— Присядь ко мне!

Она послушно села, воскликнув:

— Смотри! Детишки!

Она показала рукой на своих маленьких братишку и сестренку, которые, утопая голыми ножками в песке, с разметавшимися прядями белокурых волос, упорно и настойчиво рыли канавки, под наблюдением гувернантки-ирландки.

— Как они счастливы! — вздохнул Губерт.

Склонившись над братом, Ева ласково его успокаивала. Эти последние недели он плохо выглядел… Это пройдет. Жизнерадостность придет сама собой… Он возобновит прерванные войной занятия. Он станет известным доктором, как Шарль-Анри, как…

Он перебил ее.

— Как странно! Прилив давно уже кончился. А море все тут, на том же месте…

Он смотрел на длинную волну, бороздившую море. Она медленно поднималась к ним, вздымая пенистый гребень, и распадалась у их ног.

— Как спокойно море! — прошептала Ева, следя за его взглядом. — Разве можно подумать, что за последние дни снова было несколько несчастных случаев!

— Несчастных случаев, — подскочил Губерт. — Еще бы! Целый ряд несчастных случаев!.. И ни в ком они не возбудили никакой тревоги…

— Так далеко от берега… — прошептала она.

Он порывисто встал.

— Это в самом деле невероятно!.. Уже два часа, как я здесь, а волна не уходит с этого места… Я не ошибаюсь… Она замочила мне ноги так же, как и два часа тому назад!

Ева рассмеялась.

— Море пренебрегает своими обязанностями… Оно забывает положенные часы… и я тоже… Надо возвращаться домой… Меня ждет портниха…

Она вскочила с места и побежала. Губерт последовал за нею своей неровной походкой. Она замедлила шаг, чтобы он ее догнал. Проходя вдоль ряда палаток, вынесенных к самому краю пляжа, они слышали, как мужские и женские голоса удивленно повторяли:

— Море не уходит!

Купание, однако, продолжалось. Дети шумно плескались. Рассеянные по морю цветные чепчики купальщиц мелькали, удалялись от берега и ныряли, точно яркие цветы, убаюкиваемые волной.

Губерт натолкнулся на группу рыбаков, которые удивленным взглядом всматривались в даль морского простора.

Завтрак прошел очень оживленно. Де Мирамар и госпожа Андело обменивались разными догадками. Губерт не произнес ни слова, но никто не обратил на это внимания.

Радость Евы заразила молчаливую Ивонну.

Их забавляла «рассеянность океана, который задерживался на пляже».

— Океан бастует!

— Ба! — сказал внезапно Губерт. — Это не может долго продолжаться. Он скоро уйдет самым чинным образом. И ничего нового не произойдет под нашим солнцем.

Он говорил очень быстро, как будто желая себя успокоить. И его разочарованный смех осекся как-то сразу.

Де Мирамар заявил, что он спустится на пляж, чтобы удостовериться в этом явлении, которое находится, быть может, в связи с теми подъемами воды и ураганами в Тихом океане, о которых каждый день писалось в газетах, и которые оставляли публику совершенно равнодушной.

Госпожа де Мирамар посоветовала своим детям отказаться от послеобеденного купания.

— Мама, вы не знаете Макса, — воскликнула Ева. — Он первым же делом бросится в воду…

Веселое настроение возросло еще больше при виде разочарования игроков в теннис, пришедших с сетками и ракетками в расчете, что пляж уже свободен от воды. Ветер доносил на террасу их возмущенные возгласы:

— Это невероятно! Невиданная вещь!

Молоденькая графиня де Векк, страстная любительница тенниса, готова была плакать от досады. Она выпрямилась и погрозила океану кулаком.

— Это уж слишком! А наш матч? Что за глупая шутка! Пропал наш матч!

— Светопреставление! — крикнул кто-то.

Молодые девушки переглянулись. Светопреставление!? В яркий, ослепительный полдень, на берегу неподвижного моря, это слово прозвучало так дико, что они рассмеялись.

— Я еду встречать Макса! — сказала Ева. — Ты со мной, Ивонна?

Она пошла искать шофера. Губерт со снисходительной усмешкой глядел ей вслед.

— Она не идет… нет! Она летит!

Де Мирамар спустился на узкую полосу пляжа, заполненную купальщиками, устанавливавшими свои палатки. Не обращая никакого внимания на их пустую болтовню, он присоединился к группе рыбаков, стоявших несколько в стороне. Он стал их методически расспрашивать, но они воздерживались от какого-либо мнения. Они качали головой, и их острые глаза со смутным беспокойством убегали вдаль.

— На нашей памяти никогда не случалось ничего подобного, — проговорил наконец один из них.

Их энергичные лица с обветренной кожей свидетельствовали о глубоком знании изменчивого и сурового моря.

Де Мирамар вернулся на виллу. Поднимаясь по ступенькам террасы, он заявил:

— Никто ничего не знает… Пойдемте работать, госпожа Андело.

Гувернантка увела обоих детей. Оставшись одна, госпожа де Мирамар расположила поудобнее подушки, вытянулась на кресле, улыбнулась обвевающей ее ветке и закрыла глаза под немолчный рокот волн.

Вдруг она вскочила. Горничная вносила чай.

— Который час? Пять часов? Уже?.. Барышни вернулись?..

Ей ответил автомобильный гудок. Послышались веселые голоса. Молодые девушки и Макс ворвались в сад. Все говорили сразу, и их белые наряды, их смех, их беготня разбудили этот дремлющий уголок, где смягчившийся свет уже бросал длинные лиловые тени. На пороге появилась госпожа Андело. Де Мирамар просил извинить его: он не хотел прерывать работы.

— Но вы все-таки присядете к нам и выпьете чашку чая, — любезно сказала госпожа де Мирамар. — Я боюсь, что вы переутомитесь от этих занятий!

Госпожа Андело уселась среди молодежи. Сестры принялись за ней ухаживать. Они сменили свои автомобильные шапочки на большие тюлевые шляпы, которые трепетали вокруг их светлых личиков, точно крылья.

— Ивонна, — улыбнулась госпожа Андело. — Вы сегодня похожи на вашу сестру!

— Это потому, что я довольна, — таинственно ответила девушка. — Если бы вы знали, какое удовольствие проехаться на автомобиле по солончакам!

— А как море? — спросила Ева.

— Я не смотрела, — ответила госпожа де Мирамар, подливая в чайник кипятку. — Думаю, что оно на том же месте.

— Забастовка продолжается!

Отдаленный гул прервал их шутки. Все встали с мест, перегнувшись над решеткой.

Вдоль съежившегося пляжа, насколько охватывал взор, мелькали яркие пятна цветных нарядов и палаток. Какое-то внезапное смятение охватило купающихся. Видно было, как они поспешно сворачивали полосатые полотнища палаток и отбегали к подножию скал, на ходу перекликаясь друг с другом. Получалась картина громадного разноцветного муравейника, в середину которого бросили палку…

— Они больше не смеются, — сказала Ева. — Они как будто чем-то напуганы…

— Разве вы не видите чем? — воскликнул внезапно побледневший Губерт.

Он протянул руку, указывая на белый край волны.

— Вода поднимается!

— Так значит, это не забастовка, — проговорил Макс. — Это — революция.

Однако это явление показалось им больше странным, чем тревожным, и смятение купающихся вызвало новые взрывы смеха.

— Тем не менее, это странно! — пробормотал Губерт. Он стиснул голову обеими руками.

— Что же это будет? — спрашивала Ивонна.

— Госпожа Андело! — воскликнула Ева, стремительно оборачиваясь. — Погадайте на картах!

Госпожа Андело встала с места и выпрямилась.

— Да, да, да!.. Мадам Женевьева! — настаивали девушки. Она побледнела и отвернулась. Ее глаза сделались неподвижными и далекими.

— Разве вы не понимаете, что предсказание начинает сбываться?

Они в недоумении замолкли. Автоматическим голосом она повторила давно сказанные слова:

— «Возможно, что в недалеком будущем массы воды снова ринутся на сушу. Я этого не увижу… Но ты… Может быть…»

Она ушла. Веселое настроение пропало. Макс и Ева переглянулись. Ивонна разразилась плачем. Даже госпожа де Мирамар, ласково гладя белокурую головку, припавшую к ее коленям, почувствовала на спине чье-то холодное дыхание.

— Ну, ну, Ивонна! — успокаивал Макс — Посмотрите на море. Оно такое тихое и голубое. Завтра газеты разъяснят нам это явление. Поднимите же голову, прелестная сестренка!

— Нет, нет! — рыдала Ивонна. — Я не хочу на него смотреть! Я его теперь боюсь!

Океан незаметно поднимался. Косые лучи солнца трепетали на его волнах, которые медленно катились к берегу, ласкаясь и точно играя, и бросали на него розовую пену, которая на минуту расцвечивала его песок…, И каждая последующая волна заносила свой пенистый узор все дальше и дальше…

Ева увидела, как три старых рыбака прошли мимо них какой-то странной, развинченной походкой. Они качались, как пьяные. Она крикнула им:

— Что это значит?

Самый старый из рыбаков поднял голову и узнал девушку, которая каждое утро спрашивала его, хороша ли погода для улова.

Он остановился, машинально поднес руку к фуражке и ограничился лаконическим ответом:

— Никто не знает…

Ева заметила землистый цвет его лица. Скоро узкие тропинки береговых утесов покрылись людьми. Высыпало все население — женщины, мужчины, дети. Они молчали. Они стояли неподвижными, растерянными группами и медленно отступали по мере того, как продвигалась волна. Группа купающихся возрастала. Их пестрая и шумная масса присоединилась к темной группе рыбаков. Приезжие гости уже обрели свою беспечность. Изредка доносились взрывы смеха. Это событие, нарушавшее однообразие лета, приводило их в хорошее настроение. Они хохотали над растерянностью моряков. Женщин в особенности забавляла суета у моря и вид рыбаков, которые бросались в воду, подбегали к своим лодкам, снимали их с якоря и перетаскивали поближе к берегу, непрестанно уходившему все дальше и дальше. Переполох царил вдоль всей ярко синеющей необозримой глади, которая как бы охватывала умирающий багрянец заходящего солнца в своей укачивающей ласке.

Ученый лихорадочно писал, не отрываясь от бумаги, и был очень удивлен, когда Губерт вошел в его рабочий кабинет.

— Отец, вода поднимается!

Де Мирамар поднял глаза. Он с трудом оторвался от листа, который для него был реальней всякой действительности.

— Как ты говоришь?

— Вода поднимается.

— А!.. Любопытное явление… Очень любопытное…

Он с сожалением взглянул на начатую страницу.

— У госпожи Андело мигрень, — сказал он со вздохом. — Работа плохо подвигается.

Тон, которым были сказаны эти слова, предупреждал сына, чтобы он его не очень долго беспокоил.

— Отец, — продолжал Губерт резким и дрожащим голосом, — не думаете ли вы, что лучше уехать?

— Уехать? — перепугано воскликнул де Мирамар. — А моя работа?.. — Он взглянул на сына, желая убедиться, что тот не шутит. — И это ты предлагаешь уехать? Ты боишься?.. Ты? Боишься чего?..

— Я не знаю, — прошептал молодой человек. — Все это так странно…

— Куда же ехать? — продолжал старик, — Вернуться в Париж, когда мы так хорошо тут устроились? Зачем создавать осложнения? К тому же, вода спадет… и тогда…

Он остановился, заметив перекошенное лицо сына.

— Что с тобой, Губерт?

— Я не знаю, — повторил тот, не будучи в состоянии выразить возрастающую в душе тревогу.

Де Мирамар окинул огорченным взглядом груды книг, разбросанные бумаги, рукопись, разложенные выписки…

— Это не к спеху, — проговорил он. — Мы успеем еще завтра принять решение.

— Завтра? — повторил Губерт. — Хорошо… Пусть это будет завтра…

Он замолк и вышел из комнаты.

Де Мирамар склонился над столом, покачал головой и подавил вздох.

— Каким он сделался странным… после войны… И, продолжая начатую фразу, принялся писать:

«На заре неолитических времен замечается внезапное и полное исчезновение…»

Он остановился, чтобы найти дальнейший ход мысли, прерванной стремительным вторжением сына.

«…внезапное и полное исчезновение всей сложной работы…»

И все остальное перестало для него существовать!..

В гостиной, освещенной мягким светом ламп, Ева и Макс стряхнули с себя недавнюю тревогу.

— Впоследствии мы будем рады, что были очевидцами такого явления, — заявил Макс. — Люди станут подыскивать всевозможные научные объяснения… Это займет все газеты…

— Но завтра… все сады будут под водой, — проговорила Ева.

— Ну что ж, — пошутил Макс. — Выкупаемся в саду. Морское купанье на дому! Море в каждой квартире! Какая реклама для Ионпорта!

— Дети мои! Раз вы все в сборе, я хотела бы поговорить о серьезных вещах, — сказала госпожа де Мирамар, садясь за стол, заваленный бумагами.

— Моя теща принимается тоже за выписки! — воскликнул Макс.

— Я работаю для вашей же свадьбы, — возразила госпожа де Мирамар. — Сегодня уже второе августа… До свадьбы осталось с небольшим шесть недель… А Макс приехал совсем ненадолго!

— Увы! Безжалостный завод! — вздохнул жених.

Госпожа де Мирамар продолжала своим спокойным, слегка торжественным голосом.

— Мы намерены дать несколько обедов и вечер. Надо же, наконец, вернуться к своим довоенным привычкам! Я подготовляю список приглашенных. Кого вы приглашаете? Мы запишем всех вместе.

Она говорила тем серьезным тоном, которым генерал излагает план кампании. Ее супруг приоткрыл дверь, требуя лампу. Она его окликнула:

— Франсуа!.. Придите помочь нам!.. Это для вас очень важно… Послушайте, что я надумала… Во-первых, обед…

Она записывала имена, перечисляла титулы, развивала самые замысловатые комбинации. Виртуозно играя своими светскими знакомствами, она добивалась только одной цели, в которой никогда бы не созналась, но которую ее муж отлично знал и всегда поощрял снисходительной улыбкой. Он слишком хорошо сознавал, что ценность ученых трудов не является сама по себе достаточным основанием, чтобы достичь официального признания, если не добавить к ней еще кое-что… Ему следовало занять кресло в Академии, не так ли? Но обычай требовал, чтобы он сделал сам по направлению к этому креслу несколько предварите 1ьных шагов… Эта необходимая процедура, говорил он своим друзьям, придаст его трудам больший вес… Он не отрицал, что многие великие умы обходились без всякой Академии… но все же!..

— Разве это так уж весело — быть академиком? — бормотал с желчной разочарованностью Губерт.

Сидя около окна, он не сводил глаз с моря. Сгустившиеся сумерки окрасили воду а пепельный цвет, в котором утонули последние отблески света.

Подали обед. Сославшись на головную боль, госпожа Андело просила ее извинить и удалилась в свою комнату. Сели за стол. Молодежь принялась оживленно обсуждать свадебные туалеты. Макс оказался тонким знатоком моды, и Ева весело смеялась над каждым его замечанием.

Никто не говорил об отъезде. Успокоившись на этот счет, де Мирамар потребовал бутылку шампанского, будто бы для того, чтобы обрести душевное равновесие, утраченное при наблюдении за любопытнейшим явлением природы, носящим, без сомнения, временный характер, крайне редкостным, может быть, даже единственным в своем роде…

Стоя рядом, Ева и Макс подняли свои бокалы. В незначительных фразах, которыми они обменивались, проскальзывало какое-то волнение. Ева смущенными глазами смотрела на того, кто должен был стать спутником всей ее жизни. Обстоятельства и светский круг знакомств незаметно свели их друг с другом. Убеждаясь в своих одинаковых вкусах и в соответствии характеров, они почувствовали друг к другу как бы взаимную привязанность. А теперь в них пробуждалось неведомое до сих пор волнение.

Губерт, все время подходивший к окну, объявил:

— Вода, кажется, остановилась.

— А я как раз собиралась предложить провести эту ночь в гостинице, — сказала госпожа де Мирамар, — чтобы не очутиться завтра на острове. Но раз все кончилось…

Кофе подали в гостиной. Через каждые четверть часа Губерт подтверждал свои успокоительные наблюдения. Море не двигалось дальше. Темная громада с плавающими в ней отражениями звезд остановилась в нескольких метрах от сада.

Ева села за рояль. Переполняющая ее нега счастья передалась ее игре, и горькая жалоба шопеновского ноктюрна казалась детской болтовней. Де Мирамар вернулся в свой кабинет, а его жена удалилась к себе, оставив жениха и невесту с Губертом и Ивонной.

Губерт уселся за рояль на место сестры. Ивонна замечталась рядом с ним. Сидя в простенке между окнами, жених и невеста разговаривали вполголоса.

— Мне кажется, — говорил Макс, — что поздравления наших друзей, подарки, приготовления к роскошной свадьбе, — все это окружающее нас счастье — ничтожны по сравнению с тем, что мне представилось сегодня…

Ева подняла на него свои доверчивые глаза.

— Скажите же, Макс, что вам представилось.

Внезапно смущенный прикосновением детской ручки, опиравшейся на его руку, он подыскивал слова, стараясь избежать чересчур сильных выражений.

— Ева, я хотел бы, чтобы вы были маленькой девочкой, которую я должен был бы защищать и оберегать с опасностью для жизни, вдали от всей этой излишней роскоши, которую, однако, мы так любим.

— Покорно благодарю, — рассмеялась она…

Смех ее осекся. Лицо Макса исказилось. Широко открытые глаза были устремлены на дверь. Он стоял бледный, разинув рот, не будучи в состоянии произнести ни слова. Ева взглянула по тому же направлению и вскрикнула. Все обернулись. Из-под закрытой двери показалась лужа воды… Она постепенно разрасталась, как бы облизывая паркет своим жадным языком, И этот черный язык каждую секунду все приближался и приближался, захватывая пол все шире и шире…

Губерт бросился к окну, оттолкнул ставни, нагнулся… Взгляд его машинально искал террасу, сад. дорогу и ту часть пляжа, которая покрывалась водой лишь в периоды равноденствия. Все исчезло. Под светлым небом черный безграничный простор терялся в пространстве, и волны ударяли о стену дома.

Губерт перебежал комнату и кинулся к противоположному окну. Но и тут темная движущаяся масса занимала весь горизонт: у подножья прибрежных скал огни вилл казались расположенными прямо на темной воде… Ева бросилась в переднюю с криком:

— Надо всех разбудить!

Губерт увидал своего отца, стоящего у порога.

— Не могли бы мы попытаться бежать? — спросила Ивонна.

— Волна нас настигнет, — ответил Макс, к которому возвратилось его хладнокровие. — Посмотрите, как она быстро движется вперед!

Вода уже покрывала весь паркет, переливаясь через плинтусы. Она поднималась исподтишка, терпеливо, с настойчивостью стихии, и казалось, что комната медленно куда-то проваливается.

— Поднимайтесь скорей во второй этаж! — крикнула госпожа де Мирамар, показавшаяся на лестнице.

— Хорошо, что мой рабочий кабинет наверху! — пробормотал ученый.

Перейдя затопленную прихожую, он присоединился к жене.

— Надо все-таки закрыть окно, — сказал Губерт.

Он высунул голову и услышал со стороны селения отчаянный колокольный звон, унылый и настойчивый. Окна вилл открывались одно за другим, и на их светлом фоне вырисовывались силуэты метавшихся людей.

— Колокол… — прошептала оставшаяся с братом Ивонна. — Что это за колокол?

Губерт тщательно задвинул ставни и, повернувшись, ответил:

— Набат!

III

Бегство

— Госпожа Андело, госпожа Андело, проснитесь! Вставайте! Наводнение!.. Вода!.. Столовая вся в воде!

Госпожа Андело открыла глаза. Жесткие тиски мигрени не ослаблялись. Стук пишущей машинки продолжал ее преследовать даже в полусне. Чья-то фигура припала к изголовью. При мигающем мерцании свечи она увидала лицо, которое сразу не могла узнать. Неужели это растерянное, взывающее о помощи существо была госпожа де Мирамар? В своем шелковом платье, с бриллиантами и жемчугами в ушах и на корсаже, она казалась более жалкой, чем самая ничтожная из обитательниц Земли.

— Я подняла детей, гувернантку… Мало ли что может быть… Что нам делать? Что делать?..

Госпожа Андело села в своей постели, сжимая руками голову. Что пронеслось перед ее глазами в смятении настоящей минуты? Чей далекий образ промелькнул перед ней?

— Иду… Я помогу господину де Мирамару. Это главное, — не правда ли? Надо все приготовить к бегству…

— Но как бежать? — застонала госпожа де Мирамар.

— Поезда, вероятно, ходят, — ответила секретарша, покорно одеваясь, — самое спешное, это спасти рукописи!

— Спасти нас всех! — рыдала госпожа де Мирамар. — Моих детей, моих двух маленьких детей…

— Все спасутся, сударыня… Не отчаивайтесь… Надо быть спокойной… Пойдемте со мной…

Она вышла из комнаты, даже не позаботясь собрать свои вещи. Через несколько минут она уже переступала порог рабочего кабинета, где господин де Мирамар суетился среди своих бумаг и коллекций кремней и костей.

— Я пришла вам помочь…

Тревога разрасталась. Вею легкую мебель, посуду и белье перенесли в верхний этаж. Повсюду хлопали двери. Слуги толкались на лестнице и перекликались убитыми голосами, сообщая друг другу о движении воды. Еще ступень, две ступени, три…

Макс говорил всем и каждому:

— Не может же она вечно подниматься! Вот увидите! Она начнет спадать!

Губерту удалось отыскать расписание поездов, которое он стал тут же лихорадочно изучать. Первый поезд отправлялся в семь часов… Как на него попасть? На автомобиле? Но шофер ушел в гараж. Кто-то видел, как он вошел по пояс в воду и исчез в темноте. После этого он больше не возвращался…

— Багаж? К чему? Как вы будете перевозить вещи? — повторял Губерт, видя, как сестры укладывали свои наряды, а мисс Мод методично складывала платья малышей, игравших в углу в куклы и очень удивленных, что им разрешают играть ночью. Госпожа де Мирамар устала от беготни. Эта бесполезная суетня как-то облегчала давившую всех тоску. Шум кошмарного потока продолжал между тем наполнять ночь своим зловещим плеском, на который отвечал испуганный трезвон колоколов.

Поднялась заря. Окутывающий горизонт туман отягощал воздух.

Высунувшись из окна второго этажа, Губерт наблюдал, как постепенно вырисовывались контуры предметов, полных потрясающей иронии. Виднелись только крыши вилл, — странные крыши, возвышавшиеся прямо над серой водой. У отверстий кровли теснились какие-то головы; чьи-то руки мелькали в порывистых отчаянных взмахах. Поток катил на себе самые причудливые предметы: башмаки для тенниса, казавшиеся сбитыми ветром чайками, ракетки, длинную сеть, извивавшуюся вместе с волной, купальные костюмы, разорванные палатки — точно какие-то обломки гигантского кораблекрушения.

Перегнувшись на подоконнике, Губерт старался разглядеть крыши рыбацкой деревни. Но он ничего не увидел, кроме воды, омывавшей уже подножье скал, да жалкой церковной колокольни, стоявшей среди волн в каком-то странном ракурсе и замолкнувшей, как будто она лишилась всех своих колоколов.

Между тем, небо прояснялось, покрываясь синевой. Появившееся солнце как будто впитывало в себя блуждающие пары. Океан утратил обычное спокойствие. С угрюмо-зеленого горизонта катились бурливые волны, и пена их, рассыпавшаяся от ветра во все стороны, извивалась, словно грива лошадей, пущенных бешеным галопом. Теперь, когда наступивший день озарил катастрофу, должны были появиться лодки… Губерт снова открыл окно и услышал отчаянные крики. Он не смел присоединить к ним своего голоса из боязни увеличить ужас своих близких. Он ограничился тем, что сделал знак Максу, и оба стали молча сторожить у окна. Не бросят же их на произвол судьбы! Там, на прибрежной скале, находились отели, еще не покрытые водой, и населявшая их толпа космополитов — офицеры, доктора, депутаты — должна же была что-нибудь предпринять. Эти люди обязаны были взять на себя инициативу спасения… Макс перебирал все возможности. Губерт нервно подергивал плечами.

— А солидарность? — шепнул Макс.

— А эгоизм перед лицом опасности? — ворчал Губерт.

— Если никто не придет, — решительно сказал Макс, — мы снимем двери, привяжем к ним женщин и детей и пустимся вплавь. Мы с гобой хорошие пловцы, мой друг!

Они заглянули на волнующееся море, на грязный поток, переливавшийся уже через первый этаж, и замолчали. Макс отправился па свой пост у противоположного окна. Они больше ни о чем не думали, исполненные одним чувством напряженного ожидания.

Им пришлось потом не раз вспоминать об этом часе.

Подозвав вполголоса Губерта, Макс указал ему на три баркаса, которые, огибая мыс, медленно следовали один за другим. В первом из них они узнали старого рыбака, с которым перекинулись накануне несколькими словами. Они его окликнули.

Старик поднял свое посиневшее лицо и, увидев их, стал грести в их сторону. Судно опускалось, поднималось, подплывая все ближе и ближе.

— Не можете ли вы позвать другую лодку? — крикнул Макс. — Нас много!

Он указал на дрожащих людей, теснившихся около него.

— И с багажом…

— Багажа не надо! — решительно заявил рыбах.

Он сделал жест, чтобы оттолкнуть чемоданы, сложенные у соседнего окна. — Успеем ли мы вообще объехать все виллы? Время не терпит!..

Какой уж тут багаж! Все мысли устремились на качавшуюся лодку, которая стала у стены, на два метра ниже окна, и в которую сейчас надо будет прыгать…

Макс бросился туда одним прыжком, и протянул руки женщинам.

— Смелее! Я вас удержу! Он смеялся, пытаясь шутить.

— Скорей! — командовал рыбак.

Ева прыгнула первая. Она думала, что ее подхватит волна, но сейчас же почувствовала себя в сильных объятиях своего жениха. Это небольшое утешение облегчило ее сердце. Он посадил ее на скамейку и позвал:

— Ивонна!

Закрыв глаза, девушка повиновалась и очутилась около своей сестры.

После Ивонны Макс принял двух малышей, которые громко смеялись. Госпожа де Мирамар прыгнула в лодку совершенно машинально. Растерявшуюся гувернантку и почти лишившуюся чувств старую няньку Губерту пришлось передать Максу с рук на руки. Госпожа Андело отказалась расстаться с объемистым пакетом, который она держала под мышкой. Долго уговаривали де Мирамара, чтобы он согласился оставить свой набитый книгами чемодан.

— Они нужны мне для работ, — стонал он.

И, указывая рыбаку на кипу вырезок, пытался его умолить:

— Постарайтесь взять хоть это!

— Отец, — решительно вступился Губерт, — книги можно заменить другими! Ваш портфель с рукописями мы возьмем! Он у вас под мышкой. Но чемодан слишком тяжел! Баркас перегружен…

Ученый махнул рукой, отказавшись доверить сыну драгоценный сафьяновый портфель, и прыгнул без всякой помощи. Макс принял его в свои сильные объятия и усадил около госпожи Андело. Она сочувственно улыбнулась.

— Я разложил кремниевые вещицы по карманам… — сообщил он ей.

Рыбак и Макс схватились за весла, и лодка, тяжело поднимаясь на волнах, удалилась от Виллы Роз.

Море ударялось о прибрежные скалы, вершины которых еще возвышались над водой. Другие лодки, нагруженные женщинами и детьми, следовали по тому же направлению. Слышался детский плач и умоляющие возгласы.

— Скорей, скорей! — повторял рыбак. — Еще многие ждут на побережье…

— Кто же взялся руководить спасением? — спросил вдруг Губерт.

Не понимая вопроса, старый матрос повернул к нему свое исхудалое лицо, на котором со вчерашнего дня резко обрисовались морщины.

— Кто вас послал к нам? — переспросил Губерт. — Кто поручил вам спасать людей?

— Спасать людей? — проговорил старик, и немая усмешка скользнула по его лицу. — Да разве там наверху этим занимаются?

Его рука указала на фасады отелей, за которыми тянулись службы, гаражи и зеленые сады.

Он добавил вполголоса:

— Селение исчезло под водой незадолго до зари. Это надо было предвидеть. Тогда же, ночью, мы перевезли женщин и детей. Виллы расположены на большей высоте и должны были удержаться дольше. И вот мы приехали. Другие лодки работают за мысом… Разве можно бросить людей без помощи? И он продолжал сильно грести.

Приближались к подножию белой береговой скалы. Надо было причалить к какой-нибудь выемке. Они вскоре нашли овраг, в котором рос папоротник и куда волна беспорядочно выбрасывала всякие обломки.

— Берегись! — скомандовал рыбак.

Лодка стала на мель среди папоротника, теннисных ракеток и шляпных картонок.

Макс схватил свою невесту, поставил ее на траву и вернулся за двумя малышами, которые радостно кричали и тут же, подбежав к воде, стали разбираться в выброшенных морем игрушках.

— Спасибо! Вы спасли нас! — сказал де Мирамар, протягивая рыбаку деньги.

Но старик, уже сидя на веслах, покачал головой.

— В следующий раз! — сказал он. — Счастливо оставаться!

Слегка помутившиеся глаза его остановились на двух белокурых малютках, которые торжественно размахивали крокетными молотками.

В следующий раз!.. Лодка опять закачалась по волнующемуся морю. Эти слова, брошенные стариком, возвращавшимся для оказания помощи жертвам наводнения, прозвучали как-то странно и жутко.

— Мы его больше не увидим! Он утонет! — воскликнула Ивонна со слезами на глазах. И, напрягая голос, она прокричала изо всех сил:

— Спасибо!.. Спасибо!..

— Мне следовало бы ехать с ним, — прошептал Макс, борясь между долгом человеколюбия, которому старый моряк отдавал себя так просто, и инстинктом, требовавшим от него спасения этих женщин, старика, детей, своей семьи.

— Не покидайте нас, Макс! — молила Ева.

Губерт их торопил. Они побежали к ближайшему отелю в неудержимом стремлении встретить других людей и поделиться с ними своими переживаниями.

— Поезд идет в семь часов. У нас еще час времени, — говорил Губерт. — Может быть, удастся достать немного горячего кофе для мамы и детей…

При самом входе они натолкнулись на растерянную толпу посетителей курорта. Мужчины и женщины в дорожных костюмах суетились, наталкивались друг на друга, поднимались по огромной лестнице и снова спускались, точно листья, разбрасываемые грозовым ветром. Некоторые из них тащили за собой чемоданы и звали невидимых носильщиков. Багаж наполнял весь зал. Другие роптали на управляющего, который исчез тотчас же после счетов.

Среди криков, стенаний и самых разноязычных проклятий кое-кто из женщин читал молитвы. Резкие звонки не переставали раздаваться по всему зданию, но никто из слуг не показывался. Надменная графиня де Векк рыдала, опустившись на свои вещи, которые некому было переносить.

Увеличивая смятение, начали прибывать обитатели вилл. Их можно было узнать по дико блуждающим глазам, которые целую ночь глядели на приближающуюся смерть.

Наконец по залу пробежал один из носильщиков. Какой-то человек с орденом в петличке задержал его на ходу и крикнул властным голосом:

— Остановитесь! Разве вы не видите, что с вами говорят? Потрудитесь снести мой багаж на вокзал!

— Автомобиль и экипажи уехали ночью… Это невозможно!

— Все равно. Отыщите двуколку или какую-нибудь повозку!..

Он указал на узкие чемоданы, шляпные картонки, кожаные саквояжи. Его жена в шелковом костюме и большой задернутой вуалью шляпе нервно пересчитывала багаж, дрожа от холода в своих мехах.

— Я — депутат, — настаивал он. — Я вас вознагражу… заведование табачным магазином… орден, — все, что хотите…

— Нет, — ответил носильщик. — Я иду за женой в другой отель. Плевать мне на ваши магазины!

Он уже бежал, проталкиваясь через толпу.

— Дурак, идиот! — кричал в отчаянии депутат.

Вернувшись к своей жене, он сказал:

— Милый друг, возьмем те вещи, которые тебе дороже всего, и пойдем пешком… Ничего не поделаешь!

Он указал на других путешественников, склонившихся над раскрытыми чемоданами и обшаривавших их с видом лиц, грабящих собственное имущество.

— Но у нас украдут остальное… Море уйдет… Эта нелепая история не может же продолжаться! — повторяла она с упорством женщин, которые не верят в очевидность катастрофы, раз она нарушает их виды или благополучие.

Протянув руку, она призывала в свидетели небо и море, которые, выйдя из рамок приличия, были ответственны в этой нелепой истории — в потере ее платьев и краже ее багажа.

— А если завтра не будет поезда?

— Да покажите же пример храбрости! — крикнула она с неожиданным желанием его оскорбить.

В толпе на всех языках поднимались такие же разговоры.

Страх перед опасностью взял верх. Вещи наспех увязывались в узлы. Толпа элегантных курортных гостей напоминала теперь партию эмигрантов, нагруженных уродливыми мешками.

Вокзал находился от отелей на расстоянии двух километров. Макс и Губерт бежали впереди, неся детей на плечах. По дороге им приходилось перегонять других беглецов, которые шли медленно, согнувшись под ношей, и женщин, несших по очереди на руках своих детей.

Поезд пришлось брать приступом. Семьи рыбаков провели остаток ночи в вагонах и не желали уступать свои места. Служащие растерянно бегали по платформе. Начальник станции поднимал руки к небу.

Максу удалось втиснуть свою семью в вагон третьего класса.

— Какое счастье! Боже мой, какое счастье! — повторяла госпожа де Мирамар, с умилением взирая на грязные скамейки.

Все переглянулись, охваченные неожиданным волнением. Бледные, измученные целой ночью ужаса, они все-таки находились все вместе, уверенные в дальнейшей безопасности. В этот же вечер они будут в Париже. И тут только они заметили отсутствие кухарки.

— Она пошла на поиски шофера, — уклончиво сказала старая няня.

— Если бы мы только взяли с собой хлеб, вино… остатки нашего ужина… — проговорил Макс.

— Не успели спастись, как уже думают о еде, — проворчал ученый, с горечью вспоминая о книгах, оставленных в Вилле Роз.

Среди них находились старые номера «Антропологического Обозрения», и он положительно не знал, где можно было их достать.

Мисс Мод требовала чай и плакала о забытом зонтике. Госпожа Андело решилась выпустить из рук пакет заметок и выписок, которые она держала под мышкой. Это были материалы для второй части «Гибели цивилизаций», сама же рукопись — весьма объемистая — находилась у де Мирамара.

С каждой минутой новая толпа путешественников врывалась на платформу. Вагоны были переполнены. Прибывшие первыми стояли на подножках и никого не пропускали в вагоны. Ева видела, как элегантные партнеры по теннису отгоняли плачущих женщин палками.

Напрасно уверял начальник станции, что составляется второй поезд, что он уже телефонировал, что локомотив сейчас прибудет. Никто не хотел ждать.

Вдруг страшный вопль покрыл шум голосов. На эспланаде, выходившей на океан, толпа внезапно отхлынула назад. Губерт высунулся из вагона.

Волна залила прибрежную скалу и шла вперед, необъятная, неодолимая, перекатываясь через террасы отелей и сады. Она уже достигла дороги, где толпились опоздавшие на поезд. Они пытались бежать, но волна догоняла их. Люди кружились, взмахивали руками, падали… О! Эти крики отчаяния, эти предсмертные вопли, этот неумолчный призыв агонии!..

Поток уже уносил людей… одного за другим… взрослых, детей…

Зловещая масса воды двигалась по земле, наступая на равнину бесконечных полей. Она катилась вперед, победоносно захватывая все пространство.

Высунувшись из вагона, Ивонна расширенными от ужаса глазами глядела на это потрясающее зрелище, воспринимая в нем другую картину, которая не переставала ее преследовать.

«Трупы плавали тут и там, подобно стволам деревьев…» — бессознательно шептали ее губы.

У поезда произошла невероятная свалка. На подножках происходили настоящие рукопашные бои. Люди с лицами, красными от напряжения, опьяненные страхом и гневом, яростно наступали друг на друга. Губерт увидал депутата, цеплявшегося за перила; его жена сзади него держала под мышкой смятые ткани легких блестящих платьев.

— Я говорю вам, что я хочу войти! — вопил он. — Я представитель государства!

Но тут существовал только закон сильного. Двадцать рук поднялись, чтобы оттолкнуть его.

Неожиданно он выхватил револьвер.

— Кто шевельнется — застрелю на месте!

Он воспользовался минутным замешательством, чтобы вскочить на подножку и втащить за собой жену, выронившую свои платья. Видя, что волнение разрастается, начальник станции решил подать сигнал раньше времени. На его свисток ответили крики отчаяния. Поезд медленно отошел. Люди висели на дверцах вагона. Какая-то женщина сорвалась и упала под колеса…

— Это ужасно!.. — шептала госпожа де Мирамар, подхватывая обессиленную Ивонну.

— Наконец-то! Париж! — вздохнула госпожа де Мирамар.

Возбужденная толпа окружала Орлеанский вокзал, вырывая друг у друга вечерние газеты и обсуждая невероятные новости.

Первое, что сделал де Мирамар, войдя в пустую, пахнувшую камфорой и сушеной лавандой квартиру, это протелефонировал брату.

Доктор приехал почти сейчас же. Путешественники доканчивали импровизированный ужин. Они уже успели освежиться и отдохнуть. Подчиняясь нервной реакции, молодые девушки возбужденно смеялись.

— Какому вас мрачный вид, дядя! — воскликнула Ивонна. — Можно подумать, что не мы, а вы путешествовали двенадцать часов, не имея ни кусочка во рту, в третьем классе, причем в купе набилось четырнадцать человек!

— И что не я, а ты потерял самые нужные книги! — проворчал де Мирамар.

Доктор не скрывал своих опасений. Каждый час приходили тревожные вести. Сена поднималась с угрожающей быстротой. Говорили о наводнении в направлении Берси. Это необычайное движение моря, эти ужасающие депеши, которые прибывали со всех приморских пунктов…

Губерт встал.

— Надо сейчас же уезжать отсюда…

— Опять ехать! — вскричала госпожа де Мирамар, застыв в своем кресле.

— Губерт прав, — подтвердил доктор.

— Но чего ты боишься, — в конце концов? — спросил ученый, пристально глядя на брата.

— Разве можно что-либо предвидеть? — ответил доктор. — Где остановится море? Определенно известно, что Сена невероятно поднимается. Передвижение сильно затруднится. Все захотят ехать сразу. Вы же предупреждены…

— О! Да… предупреждены… — прошептала Ивонна.

— Постарайтесь избежать новой паники… Уезжайте завтра…

— Ты едешь с нами? — спросил его Франсуа де Мирамар.

— Я не свободен, — серьезно ответил тот. — Меня удерживают мои больные. Если Париж эвакуируется, то я присоединюсь к вам… Одинокий человек всегда вывернется…

— Куда же ехать? — простонала госпожа де Мирамар.

— В Швейцарию… в Швейцарию! — повторял Губерт.

— Я думаю, — сказал доктор, — что это самое лучшее, что можно сделать… Предположим даже, что движение моря приостановится завтра. Все равно, никто не захочет вернуться на пляж. Произойдет повальное переселение в горы. Если вы двинетесь немедленно, то, по крайней мере, успеете найти номера в гостиницах.

— Мы совсем не знаем Швейцарии, гор, — прошептала госпожа де Мирамар.

— Мама, — вскричала Ивонна, — а Шампери, где Жан Лаворель проводит лето? Он нам поможет найти гостиницу… виллу!..

— Шампери? Что ж, можно и туда, — проговорил ученый.

— Надо ехать завтра же утром, — произнесла госпожа Андело. Она еще ничего не говорила и не обнаруживала никакого ужаса.

Казалось, что она находится среди обстоятельств, давно предвиденных логикой, которые она встречала поэтому без всякого удивления.

— Макс! — шепнула Ева. — Вы поедете с нами?

Он колебался с минуту. Его родители находились в безопасности в Пиренеях, а у него был двухнедельный отпуск. Да, он поедет устроить свою будущую семью на горных высотах…

Ева с облегчением вздохнула… Что ей было до гор и до моря: пусть только около нее будет тот, кто ее любит и чьи горячие объятия доставили ей даже среди страшных волн такую неизведанную до сих пор отраду!

— В нашем распоряжении только ночь, чтобы приготовиться к отъезду, — вздохнула госпожа де Мирамар. — Это не очень-то много. Мы ведь оставили там все наши платья, — сказала она Шарлю-Анри, — все вещи, даже… автомобиль! Смотрите, вот все, что я спасла! — Она открыла свою сумку: в ней болталась связка ключей, несколько открыток и список, приглашенных…

— Благодаря госпоже Анделю, у меня сохранились мои рукописи, заметки и выписки, — сказал ученый.

— А у меня — моя любовь, — прошептала Ева, склоняясь к Максу.

Когда таксомотор отвозил их на Лионский вокзал, солнце величественно вставало над городом. Госпожа де Мирамар смотрела в окно на улицы, залитые розовым светом. Проезжая по набережной, она вскрикнула: выбитая из русла чудовищным подъемом воды, Сена катила свои бушующие волны в обратном направлении. Грязные взбунтовавшиеся массы воды уже ударялись о верхние настилы мостов. Кругом толпились растерянные люди.

— Я не могу больше видеть этой воды, мама! — шептала Ивонна…

Все радостно приветствовали Энские горы: прочные стены, монументальные и несокрушимые.

— В безопасности! Мы в безопасности!..

Бельгард…

Выехав из туннеля, они увидели перед собой Женевскую долину, раскинувшуюся зеленеющей чашей среди раздвинувшихся гор.

Из окон гостиницы виднелось озеро, казавшееся огромным ясным зеркалом. У всех вырвалось одно и то же восклицание:

— Как оно спокойно!

Они не могли надышаться свежим воздухом, глаза жадно воспринимали ласковые изгибы берегов.

На розовом небе, склонившемся к воде, появились звезды. Беглецы чувствовали, как тревога их постепенно стихала.

— Наводнение, должно быть, уже приостановилось, — сказала госпожа де Мирамар. — Все опять придет в нормальное состояние…

Неожиданный крик нарушил тишину сумерек: какой-то мальчуган выкрикивал под самым окном: /

— Добавление в Женевской газете… Последние телеграммы… Движение моря…

Прохожие толпились около мальчугана, вырывали друг у друга листки и тут же жадно пробегали их под светом электрических фонарей.

Макс одним прыжком очутился внизу, перебежал улицу и вернулся, неся еще сырую газету. Он начал громко читать заголовок, написанный таким крупным шрифтом, что у него зарябило в глазах:

— Париж под угрозой… В различных пунктах сообщение прервано… Новые кораблекрушения… Суда выброшены на скалы… Волны в пятьдесят метров…

Ряд имен, хаотическое перечисление несчастных случаев. В чистом воздухе августовского вечера пробежала дрожь…

— Надо во что бы то ни стало добраться до Вале, — прошептал Губерт. — Ехать завтра же, с первым поездом…

Изнемогая от усталости, они легли, пытаясь хотя бы во сне найти забвение. Губерт продолжал наблюдать у окна за неподвижным озером.

— Волны в пятьдесят метров, — размышлял он, как в кошмаре. — Кто знает, что происходит этой ночью… что произойдет завтра…

Паника… Поезда, взятые с бою… Люди, неистово размахивающие оружием… Его мать и сестры, предоставленные случайностям…

Нет!.. Тогда — что? Автомобиль? Савойя? Перейти горы?

Склоняясь над картой, Губерт всю ночь искал на ней дороги… Названия путались в голове, стол содрогался под напором локтей… Губерту беспрестанно представлялись чудовищные волны, разбивавшие океанские пароходы, как детские игрушки.

На заре он был уже на ногах. Он бегал по пустынным улицам, обошел все гаражи и, вернувшись, объявил наспех закусывавшей семье:

— Лучше всего ехать горными проходами. Я нашел автомобиль; шофер плохо знает местность, но с помощью карты…

Произошло короткое совещание. Да… Оставить чемоданы… Взять только необходимые предметы, саквояжи…

В вестибюле путешественники уже обсуждали новости и пожимали плечами.

Волны в пятьдесят метров! Как можно верить подобным сказкам? Внезапно совершенно исключительное поднятие морского уровня — это так. Но размеры этого явления несомненно преувеличены какими-нибудь капитанами, застигнутыми в открытом море!

Губерт не переставал торопить семью.

— Они не верят, но мы-то знаем! Живо… Живо! А то шофер раздумает!..

Они смотрели, как мелькали мимо них: порт, город, предместья.

От города, стоящего на горе, от его садов и парков, в которых расцветали августовские розы, веяло таинственной красотой. Он имел вид приговоренного к смерти, который глядит в глаза надвигающемуся року и — улыбается.

Дорога долгое время возвышалась над голубой пеленой озера. Подъехали к границе. Таможенники беспрепятственно пропустили машину. Она миновала Тонон и покатила по широкой зеленой долине.

Путешествие казалось бесконечным продолжением какого-то кошмара. Все молчали. Только жених с невестой изредка тихо переговаривались друг с другом.

Одну за другой проезжали они долины. Мелькали высокие горы. Леса раскидывались вдоль дороги глубокими извилинами. Спокойный ландшафт действовал умиротворяюще. Наконец-то перед ними не было больше воды!

Дорога сузилась. На склонах, перерезанных тропинками, виллы показывались все реже и реже. Автомобиль остановился. Взволнованные путешественники посмотрели друг на друга.

Перед ними поднималась пирамида скалистых гор, соединенных широким ступенчатым склоном, покрытым зеленью.

— Перевал Ку, — объяснил шофер. — Я не могу ехать дальше. Дороги нет. Но вы можете взобраться на перевал. Он не слишком высок… С другой стороны вы найдете долину Иллиэц!

Взбираться по каменистым тропинкам оказалось не так-то легко.

Губерт и Макс несли детей на плечах и вели по очереди то мисс Мод, терявшую всякое присутствие духа, то утомившуюся госпожу де Мирамар.

Гостиница перевала была расположена у самого подножья остроконечной цепи Белых Зубов, как раз против двух долин. Когда они добрались до нее, уже темнело.

Высокие горы почти касались золотого неба своими лиловыми контурами, которые на горизонте бледнели и становились почти серыми.

В низкой комнате, куда таможенники швейцарского поста зашли выпить кофе, де Мирамар попросил дать кровати;

Хозяин, высокий горец с суровым лицом, удивленно смотрел на группу до смерти уставших парижан, пришедших через перевалы почти без багажа, в слишком легких костюмах и городских ботинках.

— У нас есть только сено…

В первый раз после наводнения беглецы крепко заснули.

— Как хорошо спать на сене, — прошептала Ивонна, открывая глаза…

— Как бы умыться? — спросила Ева, вспомнив о привычках цивилизованной женщины.

Ей ответил вздох гувернантки.

— Тут есть источник! — весело сказал Губерт. — Вода в нем ледяная!

— Как прекрасны горы! — восклицал Макс, с наслаждением вдыхая свежий воздух.

Ева взглянула на энергичное лицо, раскрасневшееся от холодной воды, на влажные волосы, развевавшиеся от ветра, и ей показалось, что она видит нового Макса, более мужественного и бодрого.

— Где Шампери? — спросил де Мирамар у мрачного горца, разливавшего кофе в чашки на столе без скатерти.

— Там! Вы сойдете сначала с Бармаца к подножью Белых Зубов.

Он открыл дверь. В комнату словно проникло все великолепие долины: длинный ряд бархатистых горных вершин, окутанных лазурью прозрачного воздуха, тишина, едва нарушаемая звуками далеких колокольчиков, поток, извивавшийся светлой нитью среди зеленых лугов.

Хозяин указал на какую-то точку внизу, видневшуюся у гигантских уступов горы. Все семь остриев Белых Зубов, тонкие и ясные, ярко выступали на солнце, но нижняя долина была еще окутана тенью.

— Шампери еще ниже… Есть хорошая дорога…

Хорошая дорога? Высокие женские каблучки подворачивались на булыжниках. Неподбитые гвоздями подошвы скользили… Потребовалось целое утро, чтобы достичь Бармаца. Это был ровный луг, окруженный соснами и примыкающий непосредственно к хребту Белых Зубов. Здесь виднелось несколько разбросанных вилл, и — одна против другой — стояли две деревенские гостиницы. Макс пошел вперед и заказал завтрак на галерее. Комнаты и кровати были безукоризненно чисты, и путешественники решили отдохнуть в Бармаце дня два или три.

Это был действительно отдых. В мирной долине, озаренной солнцем и загороженной спокойными горами, было так чудно! Люди, жившие здесь, были тихи, косили траву и пасли коров, а их дети играли рядом. Не было ли сном это странное наводнение, эта лихорадочность событий, эта перепуганная толпа, это бесконечное путешествие?..

Де Мирамар расположился в узкой комнате, пахнувшей луговыми травами, и развернул свою рукопись. Он тщательно перебрал вместе с госпожою Андело свои заметки, желая удостовериться, что все было цело. Она не обнаруживала никакой усталости и, склонившись над бумагами, спрашивала самым обыкновенным голосом:

— Располагать ли эти заметки в хронологическом порядке?

Он прислонился к деревянной перегородке и прошептал:

— А все-таки мне сегодня трудно работать!

Госпожа де Мирамар и мисс Мод отдыхали на кровати. Дети бегали вокруг виллы и, видя скачущих на свободе кроликов, воображали, что преследуют живые игрушки, выпущенные на свободу специально для их забавы. Лежа на одеяле, Ивонна следила за ними глазами. Прошло стадо коз, звеня легкими бубенцами. Медленно надвигались сумерки, принося с собою тишину, такую глубокую, что она казалась вечной. Небо было ясно, и на крутых склонах Белых Зубов еще переливались отблески угасающего дня. Возвышаясь над массивом своим острым треугольником, еще алым от заката, высокая вершина Южного Зуба казалась гигантским факелом.

Бубенцы пасущихся на воле лошадей всю ночь укачивали спящую Ивонну, отгоняя от нее дурные сны…

Завтракали на галерее. Гуляли на солнце. Наблюдали за паническим бегством кроликов, преследуемых Полем и Жерменой. Уверяли себя, что наводнение приостановилось. Конечно! Вода должна была спадать…

Молодежь перешла перевал и поднялась на скалы, с которых виднелся Шампери. Городок лежал в зеленой долине среди живописных построек, уменьшенных расстоянием и расположенных вокруг тонкого силуэта колокольни.

Макс предложил спуститься для поисков Жана Лавореля. Но так же, как в ту ужасную ночь, Ева умоляюще прошептала:

— Не оставляйте нас, Макс!

— Мы ведь не подвергаемся никакой опасности! — уверял он.

Но он не настаивал, растроганный ее тревогой.

Созерцая мирную долину, где сверкали удаляющиеся колокольни Иллиэца и Трех Потоков, они с содроганием сердца представляли себе города и побережья Франции, залитые водой.

На другой день, спустившись рано утром в Шампери, хозяин гостиницы вернулся с пасмурным лицом. Ходили тревожные слухи. Говорили о бедствии, угрожающем Нижнему Валэ. Подъем воды принимал невиданные размеры… Озеро поднялось до виноградников Эгля. Рона вышла из своего русла и залила долину Сен-Морис… Никто не помнит такой высокой воды…

— Виноградники пропадут! — вздыхал хозяин. — Бог знает, что придется платить за вино!

Говорили еще, — но этому уж нельзя было верить! — что прошлой ночью рассвирепевшие волны подняли на озере бурю, — топили пароходы и разбивали их о берега…

— У вас есть газета? — спросил де Мирамар, стараясь говорить твердым голосом.

— Газета?.. Да…

Это был листок из Валэ, помеченный вчерашним числом.

Де Мирамар развернул его дрожащей рукой, ища новостей из Франции.

Весь берег Атлантического океана был под водой, от Бреста до Байонны, также весь берег Ламанша, от Дюнкерка до Морлекса!.. Сетт, Бордо — исчезли! Марсельцы искали спасения на своих холмах; жители Перигэ молили о помощи. В Париже целые кварталы были затоплены… Такие же известия прибывали из Англии, Бельгии, Италии, Германии, Скандинавии.

Пораженный де Мирамар читал вслух:

— В Лондоне бедствие… Страшная паника… Город частично под водой… Антверпен исчез… Венеция…

Что же это? Значит, вся Европа находится под угрозой? Весь мир разрушается на части?

Он проверил даты.

— Три дня тому назад! — прошептал он. — Что-то происходит сегодня?

И снова началась смертельная тоска…

Вечером какой-то человек, поднявшийся из Шампери, сидел в зале гостиницы. Парижане заканчивали свой ужин на галерее. Через открытое окно они слышали его отрывистый голос. Из Монтэ люди бежали в долину Трех Потоков и Иллиэц, спасаясь от наводнения. Всю ночь от Вильнева до Сен-Мориса звонили колокола. Вода поднималась так быстро, что люди не успевали бежать. Много, много трупов…

Парижане перестали есть. Они в оцепенении смотрели друг на друга.

— Мы-то, по крайней мере! ничем не рискуем! — повторял де Мирамар. — Мы здесь на высоте полутора тысяч метров. Полутора тысяч!

— Трупы… Эти трупы… — повторяла побледневшая Ивонна.

— Неслыханное явление! — сказал задумчиво ученый. — Ничем не объяснимое…

На пороге показалась хозяйка. Лицо ее было расстроено. Багровые пятна покрывали щеки. Она обратилась к де Мирамару, так как слышала, что он — профессор из Парижа.

— Сударь… сударь?! Разве это возможно? Что же нам делать?

Де Мирамар повторял, как обыкновенно:

— Надо успокоиться, мадам Виржини. Здесь, на высоте полутора тысяч метров, вы совершенно ничем не рискуете!

— Мои родители там — внизу, — застонала она. — Немного выше Монтэ. Надо пойти их предупредить…

— Я спущусь завтра с мулом, — отрывисто сказал ее муж, высокий силуэт которого обрисовался сзади. — Они уже в безопасности… к ним известия дошли раньше, чем до нас… Но надо спасти провизию… вино…

Виржини бросилась к нему. Ничего не говоря, они посмотрели друг на друга. Потом он обернулся, взял свою маленькую девочку и посадил к себе на плечо. Ева почувствовала, как у нее на глазах навернулись слезы.

Он уехал на заре, таща за собой мула, нагруженного пустыми бочками…

Бесшумно одевшись, Макс, вышел на воздух. Он шел большими шагами по направлению к малому перевалу и повернувшись увидел Губерта, следовавшего той же дорогой. Одна и та же смертельная тоска заставила их покинуть постели. Макс подождал его. Они вышли на террасу, откуда видна была вся долина, и безмолвно смотрели, как пробуждается Шампери, окутанный как всегда туманными тенями и ожидающий солнечной ласки. Со сланцевых крыш, расплываясь в воздухе, тянулся тонкий дымок… Брызнуло солнце. Стекла заблистали.

— Смотри, смотри! — шептал Макс, растянувшись на скале и защищая рукой глаза от солнца.

На залитой солнцем дороге Губерт увидел толпы людей, двигающихся взад и вперед, как кучки обезумевших муравьев. Одни спускались вниз, другие поднимались, беспрестанно встречаясь друг с другом. Иногда они останавливались, образовывали темную группу, которая вскоре распадалась, распыляясь в разные стороны.

— Начинается паника! — прошептал Губерт. — Слушай!

Утренний воздух доносил отдаленный звон колоколов из долины Трех Потоков, из Иллиэца, из Шампери… Колокола соединялись в неясную, отчаянную мольбу, которая тянулась, настаивала, смолкала, опять начиналась…

— Набатный колокол! Опять! — вскричал Макс. — Так он нас будет всюду преследовать!

— Значит… горы тоже? Значит — не стоило? — вырвалось у Губерта.

Выпрямившись, он взглянул прямо в лицо опасности и попробовал пошутить:

— Ну, дружище! Надо приводить в порядок наши дела. К тому же это не займет много времени!

Внезапно голос его оборвался.

— Сестры!.. Малютки!.. Мама!..

— Не все еще потеряно! — бодрил его Макс, беря за руку.

— Да, да… Ведь на высоте полутора тысяч метров, как говорит папа, мы ничем не рискуем, — посмеивался Губерт…

Рыдание, тотчас же заглушённое, прервало его голос. Макс выпрямился.

— Идем, брат! И постараемся не слишком рано их напугать! Они спустились вниз. Перед гостиницей толпа женщин и двое стариков окружали какого-то юношу с вьющимися волосами. Он смотрел перед собой безумными глазами, протягивал руки, пытался говорить и, задыхаясь, произносил все одни и те же отрывистые звуки:

— Вода… там… Вода… Вода… Спасайтесь… Вода идет!

Де Мирамар появился на пороге как раз в ту минуту, когда Макс и Губерт присоединились к толпе.

— Это пастух, — объясняла отрывистым голосом белокурая хозяйка гостиницы. — Он пришел сверху…

Она показывала рукой на тощие пастбища, расположенные вдоль крутого хребта Белых Зубов.

Пастух неожиданно заговорил.

Утром, при восходе солнца, он видел… Долина Роны наполнилась водой. Вода поднималась вдоль гор… Все горы окунались в воду… А она все поднималась… надвигалась все ближе… Тогда он решил бежать в Бармац… предупредить…

— Спасайтесь! Спасайтесь! — повторял он.

— Бьют в набат по всей долине Иллиэца… — прошептал Макс.

Виржини расплакалась. Женщины переглянулись. Их мужья спустились на заре в долину, чтобы попробовать спасти из домов часть имущества. Они все еще не верили в угрожавшую опасность. Рона заливала долину Иллиэц? Да разве это возможно? Оба старика качали головой… К ним обратился Губерт:

— Куда идти? Вы же знаете край!

Старый Ганс произнес:

— В долину Сюзанф…

Да!.. Долина Сюзанф! На высоте двух тысяч метров, за Южным Зубом. С женщинами и детьми можно было бы дойти туда в три часа через Па д’Ансель.

— Идти… идти… — повторял пастух. — Скорей! Вы не знаете, как поднимается вода…

Утро прошло в приготовлениях.

Готовили мешки с провизией. Собирали одежду. Дети бегали за курами и кроликами, которых они перевязывали за лапки и укладывали в корзины. Кругом раздавались крики и стоны обезумевших животных, бросавшихся из стороны в сторону. Неудержимый вихрь паники пробежал над пастбищем, казавшимся еще недавно таким спокойным и находившимся, казалось бы, вне всяких угроз. Приходилось оставлять на произвол судьбы лошадей и коров, которые не могли пройти по скользким скалам Па д’Анселя. Большинство женщин решили вести своих животных по склонам перевала Ку.

Виржини не хотела идти без мужа.

— Селестэн придет, — повторяла она, как безумная. — Он сейчас придет…

Макс решительно заявил ей:

— Надо увести в безопасное место ваших детей. Мужчина всегда найдет выход.

Она решилась наконец, заливаясь слезами.

За пастухами пошли: два старика, Виржини, Роза, ее конкурентка — хозяйка гостиницы, ее мать и несколько женщин и детей. Они привязали самого маленького ребенка к корзине, которую несли за спиной.

Госпожа де Мирамар шла с трудом, задыхаясь и опираясь на палку. Она задерживала всю колонну.

Они взбирались по зеленым и крутым скалам. Дойдя до первой террасы, они остановились.

— Оставьте меня здесь! — умоляла госпожа де Мирамар, падая на траву. — Я мешаю вам спастись!

Макс, Губерт и молодые девушки последовали за пастухом на край скалы, возвышавшейся над долиной. Они остановились в полном изумлении, не будучи в состоянии произнести ни слова. Де Мирамар присоединился к ним; он шатался и должен был опереться на плечо сына.

Долина Иллиэц сохраняла свой обычный вид спокойного величия. Но там, в глубине Ронской долины, где тянулись зеленые луга, появилась темно-серая масса воды, расширяясь между скал и набухая с каждой минутой. Четкая и ясная линия зеленых лугов стала постепенно исчезать. Черное покрывало расползалось, покрывая луга, надвигалось на деревни, затопляло дорогу. А темная масса на горизонте стояла неподвижно, победоносно катя широкий поток, увеличивавшийся с неумолимой постепенностью.

Склонившись на скале, люди глядели вниз, не обмениваясь ни единым словом. Вода должна была уже миновать долину Трех Потоков. Она извивалась на плоской дороге Иллиэца, наполняла русло Виэзы и поднималась по скалам. Улыбающийся и залитый солнцем Шампери как будто не сознавал угрожающей ему опасности. Но всмотревшись с напряженным вниманием в деревню, беглецы увидели черные точки, которые выбегали из домов, бросались к скалам и бежали куда придется, во все стороны. Более быстрые из них неслись вперед в безумном галопе. Это был скот, который вырвался из хлевов и бежал врассыпную.

— Это ужасно! — шептала Ивонна, закрывая лицо. — Они все погибнут!..

Ее дрожащий голос вывел людей из оцепенения.

— Надо идти, идти, — умолял пастух, подняв перекошенное лицо. — Сюзанф еще далеко, а вода идет быстро…

Он указал на перевал Бунаво, возвышающийся над соснами. Никто не мог оторвать от Шампери расширившихся от ужаса глаз.

Так вот в какое состояние приходят люди и предметы, когда нарушается тот порядок, который считался до сих пор вековечным!..

Вода залила широкую низменность Шампери. С предательским терпением она преодолевала каждое препятствие, окружая постепенно каждую кочку. Она катилась по дороге между домами, которых становилось все меньше и меньше.

Отовсюду надвигались бесчисленные черные языки, которые соприкасались друг с другом, сливались и, не задерживаясь ни минуты, с математической отчетливостью совершали свой захват.

На выступе, перед обрывом, возвышалась вилла. Вода осторожно приближалась к ней, разделившись на два потока. Они слились, обхватили холм цепкими щупальцами, и с мерными усилиями стали подниматься по склонам. Вытянувшись перед порогом, смутно шевелилась какая-то черная фигура. Казалось, что ее приковали к скале. И вдруг ветер донес крик агонии. Человеческий голос звал на помощь. И со всех сторон ответили ему другие голоса, поднимаясь жалобным стоном из затопленной деревни.

— Слушайте! — шептала Ивонна.

Ветер дул им в лицо. Неясная многоголосая жалоба становилась отчетливой. Можно было различить пронзительные рыдающие голоса женщин, отчаянные крики бешенства и мрачные возгласы мужчин, напрасно старавшихся найти защиту. Выли собаки, и среди задыхающегося вопля слышался глухой рев бегущих стад.

У несчастных существ, рассеянных по скалам и чувствовавших, что за ними идет призрак смерти, вырывались слова молитв, проклятия, богохульства. Стоящие на скале мужчины и женщины были потрясены не столько видом надвигавшейся воды, сколько отчаянием этого общего гула. Раздались нервные рыдания.

— Но вода должна же остановиться! — вскричал де Мирамар.

— Остановиться? — повторил Макс. — Почему? Где она остановится? Разве вы не видите, что она поднимается все быстрее и быстрее?

Они поднялись, ноги их дрожали. Бежать!.. Они могли еще бежать!.. Только эта мысль и занимала их мозг. Они бросились к отвесным скалам Бонаво.

Понадобилось три четверти часа, чтобы их достичь. Иногда кто-нибудь из мужчин оборачивался, не замедляя шага.

Сначала виднелись только сланцевые крыши вилл, которые, казалось, витали над водой среди белых, еще незатопленных фасадов.

Затем остались лишь крыши отелей, выступавшие как неподвижные плоты, разбитые волной… Среди волн высилась верхушка колокольни.

Потом все исчезло…

Когда беглецы достигли перевала, долина в последний раз предстала их взорам: от одного конца до другого она представляла собой чудовищную реку, уровень которой все продолжал подниматься. Виллы первых террас уже стояли под угрозой. Нижние леса тонули один за другим. Толпы бегущих людей и животных беспрестанно мелькали на зеленых склонах. Успеют ли они перейти через верхние пастбища к крутым изгибам, которые возвышались над долиной Иллиэц?.. А что дальше?..

Тропинка спускалась к Бунаво. Глубокое ущелье, зажатое между массивами темных скал, выходило в темный треугольник ледника.

— Невозможно пройти! — воскликнул де Мирамар.

Оба старика молча указали на еле заметную тропинку, поднимавшуюся по крутым скатам. Чтобы добраться до нее, надо было пройти ряд откосов, покрытых травой.

Несмотря на сильную руку Макса, госпожа де Мирамар спотыкалась на каждом шагу. Губерт нес свою маленькую сестру и должен был ежеминутно возвращаться, чтобы помогать гувернантке и двум молодым девушкам. Госпожа Андело шла, как лунатик, а де Мирамар вел за руку маленького Поля.

Толпа крестьянок, подгоняемая страхом, вскоре опередила их и исчезла из вида.

Когда они достигли опасных проходов, пастух схватил руку Ивонны и повел ее, почти неся на руках, по выдолбленным над пропастью ступеням.

— Не смотрите назад, барышня, и не смотрите налево, — повторял он. — Смотрите вперед, — туда, куда вы ставите ноги.

Она повиновалась.

Пришлось поднять на руки гувернантку, у которой сделалось головокружение. Один из двух стариков предложил Губерту нести его маленькую сестру. Сидя верхом на сильных плечах, ребенок весело смеялся, поворачивая во все стороны свое розовое, цветущее личико. Губерт и Макс спустились обратно за госпожей де Мирамар, упавшей на тропинку. Госпожа Андело стояла рядом, стараясь ее приободрить. Старые горцы карабкались бодрым шагом. Их ноги крепко цеплялись за скользкий камень. Они переходили со скалы на скалу с уверенной смелостью людей, привыкших с детства ходить по краю пропасти.

Старый Ганс внезапно остановился и глухо вскрикнул. Его спутник, несший за ним маленькую Жермену, оцепенел на месте. Оба склонились над пропастью, ужас парализовал их лица, и глаза, вылезшие из орбит, казались безумными…

Вода бушевала на дне узкого ущелья, катясь с грохотом, который отражался высоким массивом гор и оглушал людей, застывших на краю головокружительной пропасти. Послышался пронзительный женский крик и звонкий голос Поля, который спрашивал:

— Папа, это опять море?

Губерт, пораженный, прошептал:

— Это волна… Большая волна…

Вода клокотала на дне ущелья. Ее пенистые волны перемещались с каждой секундой, поднимаясь и наступая на крутые склоны. Грохоту воды вторил рев стада, погибавшего у подножья крутой скалы но ту сторону ее. Животные чувствовали приближение потока и напрасно искали выхода. Обезумевшие коровы кружились и скакали по террасе, суживавшейся каждую минуту. Вода уже захлестывала их ноги. Наклонив голову, они бросились на скалу, с отчаянием стараясь преодолеть препятствие. Когда вода дошла им до брюха, они перестали бороться и, одна за другой, стали падать в воду.

Старый горец, несший Жермену, внезапно пошатнулся и протянул руки, ища опоры. Один миг его лицо, подергиваемое судорогой, молило о помощи. Потом он качнулся, руки его ловили пустоту, и он рухнул в пропасть вместе с девочкой, смех которой внезапно оборвался. Раздались крики. Госпожа Андело схватила за руки мать, которая, обезумев, хотела броситься вниз. Макс цеплялся за стену, нащупывая извилины, пытаясь спуститься. Но пастух, не отпуская терявшую сознание Ивонну, остановил его задыхающимся голосом, указывая жестом на бушующую воду, которая пенилась под ними.

— Это бесполезно! Вы же видите?

Бесполезно!.. Белокурая головка, пухленькое тельце, — все это лежало теперь разбитое на какой-нибудь окровавленной скале, под угрозой потока…

— Оставьте меня!.. Оставьте меня умереть здесь! — стонал де Мирамар.

— Если вы хотите спасти других, то надо идти!.. Идти быстрей! — шептал пастух. — Еще немного, и мы не сможем перейти вброд.

Он указал рукой на точку, где между сближающимися скалами прорывался водный поток. Его порывистые струи вырисовывались белой нитью на черной скале.

Макс выпрямился. Его энергичный голос прозвучал резко и отчетливо.

— Будем пытаться спасти тех, которые остаются… Вода поднимается!

Старый Ганс схватил ученого за руку и толкнул его вперед.

— Скорей!.. Надо идти!

На крутизне отвесных скал началась страшная борьба, исполненная ужаса и мук, от которых ныли все суставы.

Над людьми, качалось, навис непроницаемый мрак. Они шли, ничего не видя перед собой, кроме камней, которые им надо было перейти; ничего не слыша, кроме рокота бушующей воды. Они не чувствовали больше боли ни в истерзанных ногах, ни в руках, из которых сочилась кровь. Сколько времени шли они таким образом? Сколько времени Макс и Губерт тащили неподвижное тело матери? Неужели соседние предметы уже окутывались сумерками? Пастух не переставал высчитывать расстояние, которое отделяло их от брода. И каждую минуту его отрывистый голос молил:

— Скорей!.. Скорей!.. Идемте!..

Тропинка начала спускаться к ручью, стекавшему на нижние затопленные террасы.

Узкая полоса неба, видневшаяся между скалами, исчезала в сумерках, придавая ущелью еще более мрачный вид.

— Наконец-то поток! — прошептал пастух.

Снизу поднималась какая-то черная пелена, разделяя оба склона. Беглецы миновав их один за другим, поддерживая женщин и погружаясь по колено в воду. Наконец они перебрались на другую сторону. Ужас дня казался бесконечным…

Над их головой открылось небо и замерцали звезды. Значит, на обреченной Земле свет еще не угас. Направо поднимался высокий ледник, блестевший тусклой белизной. Они почувствовали под ногами более отлогий скат и поднялись еще выше, спотыкаясь и еле волоча разбитые ноги. Внезапно покрытый травою склон исчез. Между молочно-белыми вершинами, под звездами снова показавшегося неба, раскинулась зеленая долина.

— Долина Сюзанф! — объявил пастух.

Вскоре они услышали, как он закричал:

— Это вы, Инносанта? О! Вы хорошо сделали, что вышли нам навстречу.

Ему ответили неясные возгласы. Ивонна почувствовала, как ее схватили чьи-то сильные руки, женский голос, громкий и ласковый, говорил:

— Идите ко мне, моя бедняжка…

Прежде, чем отдаться этой воле, захватывавшей ее измученное тело, Ивонна обернулась и увидела, как какие-то люди склонились над ее матерью и понесли ее на руках. Тогда Ивонна закрыла глаза. Она открыла их только на одно мгновение, когда ее опускали на жесткую землю. При свете мерцающего пламени она увидела странную женщину, одетую по-мужски, узкое пространство, заключенное между каменных стен и совсем близко бледные лица своей матери и Евы. Ивонна опустила веки и потеряла сознание…

IV

Долина Сюзанф

«Есть еще высоты, куда можно бежать…»

Такова была мысль Макса, когда он открыл глаза, разбуженный ледяным холодом зари. Он лежал на каменистой почве, закутанный в пальто. В двух шагах от него стояла хижина пастуха, сложенная из дикого камня. В ней спали женщины. В неясном свете вздымался кверху высокий острый треугольник Южного Зуба, длинный хребет которого соединялся на горизонте с извилистой лентой перевала.

С трудом повернувшись на твердом ложе, Макс взглянул на ледник. У подножия снежных куполов его гигантские ступени отливали при отблеске зари зелеными пятнами.

Он чувствовал на своем лице какое-то легкое дуновение, которое пробуждало его энергию.

— Можно укрыться на высоте трех тысяч метров, — раздумывал он. — А затем, если вода будет подниматься еще выше, наступит конец всему… Но пока что бороться еще можно…

— А стоит ли? — прошептал Губерт. Он тоже не спал и подметил взгляд Макса, исчислявшего высоту гор.

Они молча посмотрели друг на друга. И глаза их перенеслись на край долины, где они ожидали увидеть появление воды.

Долина раскинулась между ледником, снежными вершинами и высокими горами, окруженная отлогими скатами и похожая по форме на удлиненную чашу. Ни один лесок не прерывал сухой линии скал и не смягчал их величественной бесплодности. Среди полированных камней и скал, разбросанных на всем видимом пространстве, редели лишь пучки трав, исчезая по мере того, как поднимались по склону. На верхних скалах двигались неясные очертания овец. И камни и зелень окрашивались пурпуровым небом. Их приветливое спокойствие поразило молодых людей.

— Там… еще нет ничего… — прошептал Макс.

Небо медленно светало… Мир находился в агонии. Что принесет ему этот день, начинающийся переливом таких нежных и таинственных красок?

Макс увидел, что пастух осматривал свою палку, намереваясь двинуться в путь.

— Вы идете туда? — спросил он. — Я иду с вами. И оба крупными шагами спустились в долину. Вскоре и остальные беглецы очнулись от тяжелого сна.

— Макс? Где Макс? — спросила Ева, стоя на пороге хижины и прислонясь к стене. Она чувствовала себя настолько измученной, что еле держалась на ногах.

Губерт ответил ей с непривычной заботливостью. Они подошли к изголовью матери, опасаясь ее отчаяния при пробуждении. Госпожа де Мирамар открыла глаза, но взгляд ее уже не узнавал детей. Неподвижная и безмолвная, она не различала даже голоса своего мужа… Она позволила отвести себя на скалу перед входом.

Ивонна очнулась от тяжелого сна последней, как бы пробуждаясь от летаргии.

— О госпожа Андело! Госпожа Андело! — молила она, простирая руки.

Склоняясь над ней, госпожа Андело тихо ее успокаивала.

— Я не хочу умирать, госпожа Андело… Я не хочу, чтобы мы утонули.

— Вы не умрете, Ивонночка, — обещала госпожа Андело.

— Вы сказали: все спасутся! — отвечала Ивонна. — А во г. видите… моя сестренка…

Рыдания заглушили ее голос.

— Госпожа Андело… Вы помните тот вечер, в Париже?.. Вечер обручения Евы?.. Вы сказали: «Массы воды… массы воды снова ринутся на сушу»… Вы уже тогда об этом знали, госпожа Женевьева, уже тогда?..

Ее полные слез глаза смотрели на госпожу Андело, ширясь от неведомого ужаса.

Госпожа Андело прижалась головой к ее плечу.

— Да, нет же, малютка… Я не знала… Иногда, правда, мне чудилось что-то такое, что внушал мне другой… Но все-таки я думала, что этого никогда не будет…

Наступило долгое молчание.

Приподнявшись на своем ложе, Ивонна смотрела, как бледное утреннее солнце золотило снежные вершины.

— Если надо будет еще взбираться наверх, — я не смогу… — прошептала она. — Никогда не смогу… Когда же можно будет успокоиться, госпожа Андело?

В отверстии хижины показалась высокая фигура: мужские штаны, красный платок, закрывавший волосы, улыбающееся обветренное лицо, покрытое рубцеватыми морщинами. Загоревшие руки протягивали крынку с молоком. В оцепеневшей памяти молодой девушки пробудился неясный образ.

— Это вас зовут Инносантой? — спросила она тихо…

Инносанта Дефаго уже полвека как принимала в хижине Бунаво туристов Южного Зуба. Она их угощала, подкрепляла едой и услуживала, а иногда даже сопровождала их в горы. К ней шли инстинктивно, как к силе, которая умела за себя постоять. Она привыкла отдавать приказания и отвечать за свои поступки.

— У меня нет кофе, — сказала она своим резким голосом. — Но это козье молоко еще совсем теплое. Пейте, малютка.

Ивонна осушила крынку. Вскоре она смогла уже двинуться с места и присоединилась к сестре, сидевшей на камне возле своей матери. В нескольких шагах от них Франсуа, работник Инносанты, доил козу и наполнял молоком чашки и стаканы, вынутые из саквояжей. Несколько женщин и детей разбрелось по окрестностям, чтобы собрать обезумевших животных, разбежавшихся по всем направлениям.

— Ну, сударыня, надо взять себя в руки! — сказала Инносанта, предлагая госпоже де Мирамар лучшую из своих чашек. Та схватила ее и машинально выпила до дна.

Но когда ее муж увидел, что маленький Поль чуть не подавился, слишком быстро глотая молоко, он отвернулся, заглушая свои рыдания. Образ Жермены предстал пред ним слишком ясно.

— То, что осталось, — объявил Поль, — для Жермены! Она скоро вернется? — добавил он слабым, умоляющим голосом.

Мать подняла свое бесчувственное лицо. Госпожа Андело поторопилась увести ребенка.

Солнце заливало ледник, скалистую землю, высокие сланцевые стены. Госпожа де Мирамар лежала в хижине. Остальные расположились на нагретых камнях, обмениваясь редкими словами. Глаза их, следуя по склону долины Сюзанф, возвращались к предельной линии тощего пастбища, круто обрывавшейся вдали. Они с тревогой ожидали появления черной ужасающей зыби…

Наконец вдали появились две фигуры. Макс и пастух приближались быстрыми шагами…

— Вода, кажется, остановилась, — кричал Макс.

Он присоединился к ним. Вода поднялась до вершины ущелья Бунаво, затопив перевал д’Ансель. Горе тем, которые искали спасения после них! Она почти до шла до Новых Ворот, которые выходят на долину Сюзанф.

— Склоны, по которым мы прошли вчера ночью, находятся под водой, — объяснял Макс. — Немного этой травяной полосы., вон там…

У них вырвался глубокий вздох облегчения…

В течение часа Макс и пастух лежали, склонившись над пропастью. Вода не поднималась. Была ли это окончательная остановка? Не сделает ли она новый скачок? Они решили наблюдать по очереди. Старый Ганс, не говоря ни слова встал и медленно направился к Новым Воротам.

— Она, несомненно, достигла своего кульминационного пункта, — сказал де Мирамар. — Она начнет спадать…

— Не забудьте, — ответил Макс, — что наводнение уже несколько раз замедлялось, а потом двигалось дальше с еще большей скоростью.

Они стояли, как люди, спасшиеся от кораблекрушения, прижавшись друг к другу, еще дрожа от пережитых ужасов. Они были так разбиты усталостью, что малейший жест вырывал у них крик боли. Они удивленно смотрели друг на друга, оглядывая свои рваные одежды, изодранную в клочья обувь, израненные руки. Теперь, когда чувство близкой опасности миновало, к ним вернулась способность вспоминать. Мысли, которые неясно шевелились в голове во время бегства, захватили их целиком. Им представилась картина всеобщего бедствия: весь мир под водой, исчезнувшие города… Париж! Лондон!.. Рим!.. Флоренция!.. Женева!.. Ах, Париж! А люди?.. Несколько оставшихся в живых существ, затерянных на вершинах, зовущих о помощи и лишенных возможности сообщаться друг с другом… Раздирающий душу образ любимых лиц обрисовывался с отчетливой ясностью… Что с ними сталось?..

— Мой брат… — прошептал задыхающимся голосом де Мирамар.

И жалобно продолжал:

— Моя маленькая Жермена…

— Мои родители… — простонал Макс.

— Наши друзья…

Ева думала о Жане Лавореле. Она вспомнила, что он хотел взобраться на Южный Зуб. Остался ли он жив? Ютится ли он где-нибудь на одной из этих вершин?

Они хранили тяжелое молчание, и каждую минуту перед ними раскрывались новые картины бедствия.

— Спасены… Но на сколько времени? — произнес вдруг Губерт.

Эти слова поставили их лицом к лицу с действительностью, и взгляды их устремились на долину, служившую им убежищем.

Зажатая между пустынными рядами Южного Зуба и цепью снежных вершин с прилегающим к ним величественно сверкающим ледником, долина Сюзанф поднималась отлогим скатом к перевалу, высокая стена которого закрывала горизонт. При ярком солнце она открывалась целиком: без единого деревца, сверкающая и голая, с хмурой скалистой почвой, на которой среди жидкой травы виднелись редкие пучки ярких цветов. Поток, падающий с ледника по отвесным стенам, наполнял тишину однообразным шумом. Насколько охватывал взгляд, нигде не виднелось человеческого жилья, если не считать убогой хижины, затерянной между скал в пустыне сланца и льда.

Все молчали, охваченные тяжелым унынием. Они не заметили, как подошла к ним своим крупным бодрым шагом Инносанта, крепкая и сильная, несмотря на свой возраст. Она подумала, что они любуются горами, к которым она питала особую привязанность.

— Большой Рюан, Малый Рюан и Башня Сальэр, — перечисляла она машинально, возвращаясь к своим привычкам проводника. — Иностранцы говорили, что это одно яз прекраснейших мест на Земле…

— На нашей бедной Земле, которая поглощена водой, — прошептала Ивонна.

Инносанта остановилась на полуслове. Среди этой группы измученных людей ее высокая фигура выделялась с особенной резкостью. Ее суровое лицо застыло. По щекам скатились две медленные слезинки. Она окинула мысленным взглядом Иллиэц, его деревню, церковь и маленькое кладбище на террасе, склоненной к долине, где она рассчитывала когда-нибудь упокоиться.

— Мы здесь не при чем, — отрывисто сказала она. — Это великое несчастье…

Наступило молчание.

Ивонна встала и положила руку на плечо сестры:

— Идем к маме, — сказала она.

После полудня старый Ганс сообщил, что вода стоит неподвижно.

— Надо здесь устроиться возможно лучше, чтобы прожить несколько дней до спадения воды, — сказал Макс, уже занятый мыслью о существовании.

Коснулись вопроса о пропитании.

— Скот-то есть: взгляните на всех этих овец!

Инносанта указала на большие желтые массы, двигавшиеся на верхних террасах. Стада коз рассеялись по всем склонам Южного Зуба. А выше мелькали более легкие силуэты, убегавшие к высотам.

— Серны тоже, — сказал пастух.

— И птицы, — воскликнула Ивонна.

Они взлетали над скалами целыми стаями, и шорох их крыльев казался шелестом шелка. Воробьи усеивали каменистую почву черными точками, летало множество голубей, и медленно кружились хищники.

— Их-то всех кто предупредил? — шептала Ивонна.

— А кроме этого, у меня есть куры, которых я принесла с собой, — сказала Инносанта с широкой улыбкой.

— Ну! — откликнулся Макс, — значит, мы не умрем с голода.

— Зато можем умереть с горя, — тихо сказала маленькая Ивонна.

Мужчины вытащили из карманов коробки со списками. Но как поддерживать огонь в этой долине, где росло только несколько пучков рододендрона?

— Вот что, дети, — приказала Инносанта, — идите к Новым Воротам и соберите все сухие рододендроны, какие только найдете!

Бармацские ребятишки сняли сапоги, чтобы чувствовать себя свободней, и побежали взапуски…

Сумерки надвигались медленно, как бы спускаясь с высоких гор, которые исчезали одна за другой. На мужчин и женщин, сидевших около хижины, напала бесконечная грусть. Ни костер из хвороста, ни крики детей вокруг Инносанты, жарившей козленка, не могли рассеять их уныния. Одни молчали, другие переговаривались вполголоса. Де Мирамар снова взял свой портфель и крепко прижал его к себе. Гувернантка, исчезнувшая было на весь день, требовала свой зонтик, который она никогда не сможет заменить другим… Роза и Виржини, наплакавшись вдоволь, неподвижно сидели около госпожи де Мирамар, находившейся в бессознательном состоянии. Ивонна отказалась от кружки молока. Ева с ужасом ожидала наступления ночи, которую нужно было провести в тесной хижине. Мать, сестра, гувернантка и несколько крестьянок… Все окажутся так прижатыми друг к другу, что нельзя будет даже вытянуть ноги. И тут же дети… Накануне большинство крестьянок провели ночь, сидя на своих мешках около хижины, защищавшей их от ветра. Но сегодняшняя ночь обещала быть более холодной…

Губерт тоже вздрагивал при мысли провести эту ночь под открытым небом. Указывая на меркнувшее пламя догоравшего хвороста, он вздохнул:

— Наш первый и последний огонь…

— Я хорошо знаю, где есть дерево! — отозвался пастух Иг-нац. — Завтра я пойду его искать.

Эти слова, казалось, пробудили энергию Макса:

— Я тоже знаю… Я пойду с вами…

Оба мысленно видели перед собой пространство серой воды, где плавали стволы деревьев, доски, бесчисленные обломки…

— Надо будет пилить… — добавил пастух. — У меня только нож…

— Смелей, Ева! Мы завтра улучшим наше жилье, — прошептал Макс на ухо своей невесте.

Она попыталась улыбнуться. Но тоска сжимала ей грудь, и остальные были удручены не меньше. Горы давили их своим безмолвием. А недалеко от них простиралось другое неизмеримое безлюдье — пустыня неподвижной воды с плавающими по ней мертвецами.

— Внезапное поднятие морского уровня! — сказал неожиданно де Мирамар, выйдя из оцепенения. — Ужасное поднятие морского уровня! Еще ужаснее, чем при Ное!

Его слова были встречены молчанием.,

— Да, — добавил ученый своим обыкновенным ровным и авторитетным голосом, — симптомы сейсмического наводнения очевидны: море вышло из своих берегов на громадных пространствах и в своем сильном порыве унесло за собой все… Этому явлению несомненно предшествовало землетрясение, которое мы не могли наблюдать…

Они сгруппировались вокруг него и слушали с таким напряженным вниманием, какого никогда не проявляла аудитория Сорбонны. Послышался почтительный голос госпожи Андело:

— Значит, вы думаете, что вода спадет, и что море вернется в прежние границы?

— Через сколько же времени? — воскликнул Макс.

— В Библии сказано — через сто пятьдесят дней, — решилась сказать Ева.

— Рассказы о потопе в этом пункте противоречивы… Разве дни библейского сказания были действительно днями? Известно одно: при поднятии морского уровня после движения воды вперед, всегда следует движение назад… Это странно, — добавил он, — но я не думал, что теория Сюэса подтвердится с такой очевидностью. Я считал серию катаклизмов, прерывавших нить цивилизаций, законченной. Луи Андело судил правильно…

— О! Отец, не говорите, что мы проведем здесь сто пятьдесят дней! — взмолилась Ева.

— Нас может утешить то, — вмешался Губерт, — что этот потоп можно, по крайней мере, наблюдать и, как говорят философы, изучать методически и научно. Работа будет лучше выполнена, чем во времена Ноя! Делайте заметки, госпожа Женевьева!

Смех его умолк, не вызвав никакого сочувствия.

— Это медленное скопление вековых ценностей, весь людской гений… вся наука… погибшая цивилизация… смерть цивилизаций… — шептал ученый, охваченный своими мыслями.

Голос его дрогнул и умолк. Никто не нарушал молчания… Над их головами сверкало небо, усеянное звездами. А горный поток тянул свою вечную жалобу…

С самой зари Макс работал не покладая рук. Вместе с пастухом Игнацем, Инносантой и ее работником Франсуа, они целыми часами нагибались над водой, выуживая обломки, которые прибивало к скалам слабое движение воды. Всю эту тяжелую ношу надо было затем тащить по крутому спуску. Руки Макса были в крови. Но он работал для той, которую любил. Он думал о том, что среди всемирного крушения его любовь уцелела. И эта мысль его бодрила, возбуждая желание жизни. Днем, разбитый усталостью, он выпил молока из манерки Игнаца и сейчас же снова взялся за работу.

Когда он в сумерках вернулся к своим, то победоносно объявил:

— Вода опустилась на пятьдесят сантиметров! Произошло общее движение. Новость тотчас же разнеслась.

Крестьянки, Инносанта, все дети столпились вокруг Макса, и даже Виржини и Роза, конкурентки — хозяйки гостиниц, которые забыли свою ненависть и не покидали друг друга, сближенные общим горем.

— Начинается спадение воды! — объявил де Мирамар.

Спадение воды обозначало избавление дрожавших людей от угрозы, неотступность которой их преследовала. Спадение воды!.. Тюрьма, которая открывалась настежь!.. Виржини и Роза плакали одна подле другой, и их грубые пальцы вытирали на загоревших щеках катившиеся слезы. Спадение воды! Значит, можно будет добраться до перевала Ку, где, несомненно, укрылись их мужья вместе с мулами!.. Убылв воды!.. Значит, они их увидят… встретятся!

Собравшись вокруг огня, они лихорадочно разговаривали.

— Не надо делать себе иллюзий, — говорил де Мирамар. — Вода пойдет на убыль очень медленно…

Не все ли равно, раз в будущем была уверенность покинуть эту пустыню?

— Но ведь вся Земля будет такой же пустыней! — тихо сказала Ивонна.

Они не слышали ее, опьяненные надеждой. Де Мирамар принялся высчитывать количество земли, которую вода должна была ежедневно возвращать.

Повернувшись к леднику, Макс наблюдал на нем световые переливы невидимой луны. Таинственный свет разливался откуда-то по всей долине; она, казалось, раздалась вширь, развернулась перед лаской неба и в истоме отдавалась нежности, падающей на нее с далеких звезд.

— Какая красота! — воскликнул Макс. Теперь, когда он был уверен в своем спасении, великолепие их тюрьмы его захватывало.

Послышался робкий голос Ивонны:

— Куда мы пойдем?

— Ах… куда угодно! — сказал Губерт.

Никто не поддержал разговора. Им представлялась картина вновь обретенного мира. Они мысленно спускались в разоренную долину Иллиэц, где были смыты все жилища и разрушены колокольни, где поля покрылись зловонной тиной, в которой вязли ноги. Дальше, — долина Роны, илистая и беспорядочная в хаосе своих разрушенных городов…

К ним присоединились несколько жалких существ, оставшихся в живых, — ничтожная горсточка, с трудом передвигавшаяся по глубокой грязи! Где найти руки, чтобы привести все в порядок и обстроиться заново? Как переходить с места на место? Каким способом перебираться через эти полужидкие пространства? Каким образом, в этом огромном и пустом мире, покрытом развалинами, на лоне полной нищеты и одиночества, — строить новую жизнь?..

— Что нас ожидает? — прошептал Губерт. — Стоит ли радоваться?

Раздались протесты. Ил затвердеет. Люди объединятся. В сохранившихся домах уцелеют остатки цивилизации.

— Хоть бы немного прежнего комфорта! Деревянные кровати, матрацы!.. — вздохнул Губерт.

— Возможно, что книги в библиотеках не очень пострадали, — мечтал де Мирамар.

— У мисс Мод будет столько зонтиков, сколько она захочет, а я заберу все игрушки! — кричал маленький Поль.

Жених и невеста мечтали о домике, который они выберут среди развалин, чтоб основать в нем свое счастье…

Над зубчатой поверхностью Сальэрской Башни поднялась луна. Снежные купола озарилась мягким блеском, и долина Сюзанф со своими уступами и полированными плитами залилась лунным светом. Она расстилалась подобно широкой дороге, выложенной мрамором, и, поднимаясь к бледному небу, терялась в нависшем своде. Когда засыпала животная жизнь и кругом воцарялось человеческое молчание, долина переполнялась чем-то большим, чем обыкновенное спокойствие ночного безмолвия, и по зеленым склонам ее разливалась какая-то неизъяснимая нежность, которой люди, занятые праздными мечтаниями, не улавливали…

На другой день Макс объявил, что вода вернулась к тому уровню, на котором она стояла накануне. Он не мог ошибиться. Куском угля они провели с Игнацом черную черту на скале. Вечером вода опустилась, чтобы снова подняться на следующий день.

Дни шли за днями. Переходя от страха к надежде и стараясь заглушать гнетущие мысли, беглецы по мере своих сил помогали Франсуа, Гансу и крестьянкам, принявшимся складывать из дикого камня вторую хижину.

— Вода будет убывать очень медленно, — говорил де Мирамар, царапая о камни свои неловкие руки.

— Зима здесь начинается рано, — добавила Инносанта. Зима? Но они же не будут зимовать в Сюзанфе?

И каждый раз, когда на фоне золотого неба обрисовывались приближавшиеся фигуры Макса и Игнаца, склоненные под тяжестью их ноши, они бросались к ним навстречу с неизменным возгласом, в котором сосредоточивалась вся надежда, поддерживавшая их среди напряженного утомления и тоски:

— Ну, что? Вода опустилась?

Казалось, что вода, залившая ущелье, наполняла его с незапамятных времен. Каждый день в определенный час она незаметно поднималась и через известный промежуток времени возвращалась обратно. Постоянно всматриваясь в двигающееся под ними пространство, Макс вскоре уловил, что вода подчинялась определенному закону, и что регулярное колебание ее уровня соответствовало отливу и приливу. Образовалось внутреннее море…

Вечером десятого дня это перешло у него в твердую уверенность. Он знал теперь, что вода никогда не уйдет…

Взглянув на стоявшего рядом с ним пастуха, Макс прочел на неподвижном лице юноши ту же самую мысль.

— Ты так же как и я хорошо знаешь, что она здесь устроилась навсегда? — спросил он.

Пастух молча кивнул головой.

— Зачем ей уходить? — шептал Макс. — Куда?

Игнац лаконически ответил:

— Ее слишком много, сударь…

— Не зови меня «сударь»… Называй меня на «ты», товарищ! — отрывисто сказал Макс. — Мы переживаем сотворение мира… Разве ты не видишь?

Они вернулись, не произнеся ни слова, забыв на месте собранные сучья.

Увидев, что они возвращаются без обычной ноши, остальные выбежали к ним навстречу, ожидая хорошей вести. Смущенный их волнением, Макс молчал…

— Все то же…

Но вечером, когда они собрались вокруг огня, он сказал де Мирамару:

— Не случалось ли раньше, что материк, заполненный водой, погружался в море?

— Несомненно, — ответил ученый. — Примером может служить материк Атлантиды, поглощенный без всякого следа…

— Вы как раз говорили об Атлантиде в Париже, в тот день, когда к вам пришел Эльвинбьорг, — медленно проговорил Макс. — А госпожа Андело даже процитировала слова… Аристотеля, кажется…

Госпожа Андело прошептала:

— Одни и те же места не всегда бывают землею или всегда морем. Море приходит туда, где была некогда суша; а суша придет туда, где теперь мы видим море…

Наступило молчание. Макс добавил:

— Вот что! Я больше не верю в вашу гипотезу о поднятии морского уровня… о сейсмическом наводнении… Я думаю, что мы подверглись участи Атлантиды…

Старик выпрямился во весь рост.

— Атлантиды?.. Атлантиды? — бормотал он.

Он старался совладать с беспорядочностью своих мыслей. Затем с упорством людей гипотезы, он проговорил:

— Но… эти обвалы, эти подъемы происходят с медленной постепенностью. В геологии миллионы лет протекают как дни… Если только… да, вулканические извержения… Неожиданные разрушения, происходящие от движения рычага…

Макс спокойно излагал логические доводы: начав подниматься, вода не опустится; создалось море, которое повинуется закону далеких океанов.

— Значит, мы, обречены находиться здесь всю нашу жизнь! — произнес старик.

Макс прошептал:

— Лучше не обманываться иллюзиями…

Послышались возгласы и плач… Крестьянки, сгруппировавшиеся сзади них и прислушивавшиеся к непонятному для них разговору, уловили последние слова: «здесь всю нашу жизнь!» и разразились глухими рыданиями.

— Тогда… Зачем же? — шептал ученый, у которого, казалось, закружилась голова.

— Зачем мы убежали? Лучше было бы умереть сразу, — стонал Губерт.

— Не говори глупостей! — воскликнул Макс.

И он указал на молодых девушек, — глотавших слезы, и на маленького Поля, который пользуясь тем, что всеобщее внимание было отвлечено, усердно подбрасывал в огонь большие дерева.

— У нас осталась только наша жизнь, — закончил он. — Но наша жизнь не имеет цены.

Они замолкли и невольно взглянули вокруг себя. При восходящем полумесяце долина Сюзанф показалась им такой, как будто они видели ее в первый раз. Каменные глыбы у подножья ледника, отвесный пролет, зажатый между гребнями вершин, скалистый перевал, отсвечивающий слабым блеском… И в этом пространстве — их жизнь, вся их жизнь!.. Им придется прозябать, как животным, напрягая все усилия, чтобы питаться, зарываться в норы, бороться с беспощадной стихией, с холодом, снегом, бурей, от которых единственной защитой служила жалкая хижина из плохо сложенных камней… Смогут ли они уцелеть без всякого орудия, без одежды, а когда сгорит последняя спичка, то и без огня?.. Как они проживут, — более нагие, чем первобытное человечество, с бесполезным сокровищем своей культуры, своих воспоминаний, своих привычек «высшей цивилизации?»… Самая счастливая перспектива, какая только их ожидала, заключалась в том, чтобы не умереть с голода! Потрясающая картина уничтожения мира, угнетавшая их до сих пор, стала сразу посторонней, чуждой. Они прониклись лишь одним сознанием: возможностью уничтожения своего собственного существования. Каждый переживал это по-своему. Де Мирамар приходил в отчаяние при мысли о погибшем деле и об ужасной судьбе, выпавшей на долю его детей… Окопы, лазарет, концентрационные лагеря представились Губерту в виде потерянного рая. Ева совсем по-детски думала о своем замужестве, о снятой квартире, о своем приданом, о шаферицах на ее свадьбе… Ивонна плакала, не зная в точности о чем, изливая в слезах непосильное для нее горе. Когда она поднимала глаза на мать, сидевшую подле нее, безразличную, не высказывавшую больше ни слова утешения, — слезы катились градом. И, видя их слабость, Макс начинал сомневаться в собственной, силе.

Душераздирающие рыдания заставили его обернуться. Роза и хВиржини — обе плакали навзрыд. Инносанта тщетно старалась их успокоить. Склонившись к Еве, Макс шепнул:

— Это единственные из нас, чье несчастье, действительно, непоправимо… Ева, не хотите ли вместе со мной набраться храбрости?

Она молча вложила свои замерзшие пальчики в руку Макса. Он нежно ее обнял, и губы его потянулись к ее устам…

Разбуженная воспоминанием пылающих губ, которые как будто вдохнули в себя ее горе, Ева уже не могла заснуть. Такая сильная радость в такой печальный вечер… Макс! Ее Макс!..

Она услышала, как кто-то горячо шептал обрывки фраз, в которых повторялись все одни и те же слова. Она угадала навязчивую мысль Виржини, твердившую все, одно и то же:

— На перевале Ку… Я говорю тебе, что они на перевале Ку… Они пошли туда… Они думали нас найти… На перевале Ку…

Голос Розы подтверждал:

— На первале Ку… Наверное…

И Виржини опять принималась еще настойчивее твердить:

— Я пойду… Я возьму самую маленькую на спину… Через перевал Сажеру и ла Голет де л’Улаз, за Белыми Зубами… Он часто ходил туда…

А Роза обещала:

— Я тоже… Я пойду с тобой… Мои малыши хорошо ходят…

Послышался жалкий хриплый голос, который умолял:

— Не веди малышей… Оставь мне малышей, Роза… Ты хочешь вести малышей… Тогда и я пойду с ними…

В полусне до Евы еще долго доносились отрывочные слова спорящих женщин… Потом она перестала их слышать и заснула, унося во сне мысль о Максе и воспоминание о горячем прикосновении его губ…

В тревоге унылого утра никто не заметил отсутствия Виржини, Розы и ее старой матери. Франсуа видел, как они на заре спускались в долину, но подумал, что они пошли за сучьями рододендрона. Виржини несла свою крошку на плечах, а ее остальные дети скакали впереди. Роза держала своего младшего мальчика за руку, а старший держался за ее юбку. Старая мать шла последней, потупив голову, и плакала.

К вечеру Инносанта забеспокоилась. Ушедшие женщины не пришли за своей порцией жареного мяса и маиса. Ева вспомнила о слышанных ею словах: перевал Ку… Они там… Мы пойдем…

— Это безумие, — воскликнула Инносанта. — Перевал Сажеру? А оттуда на Белые Зубы? Трудный подъем вдоль длинных скалистых стен… Одни женщины… с детьми!

Игнац лаконически заявил, что он отправится на поиски. Макс хотел его сопровождать, но пастух отказался. В одиночку он подвергался меньшей опасности.

Игнац отправился еще до зари. День казался необычайно длинным. Никто не выражал определенно своих опасений, но каждый мысленно представлял себе эту жалкую группу — двух безумных женщин, старуху мать и детей, идущих навстречу смерти.

Настала ночь, Игнац не возвращался. Все запрятались в хижины.

Макс ждал пастуха, расхаживая при свете луны между скалами. Он весь дрожал, и сердце его сжималось от разраставшейся тревоги. Быть может, желая спасти других, Игнац поскользнулся и упал в пропасть? Быть может, он лежал где-нибудь внизу, ожидая ужасной смерти? Макс почувствовал, что любит как брата этого угрюмого смелого юношу, в котором угадывал мягкую и скрытную душу.

Луна исчезла за горами. Темная ночь окутала вершины. Макс все ждал.

Уже светало, когда он увидел быстро шагавшую фигуру Игнаца. Вздрогнув всем телом, он побежал ему навстречу. Но Игнац еще издалека закачал своей кудрявой головой:

— Ничего!..

Они шли бок о бок по наклонным плитам. Показались хижины, точно бесформенные груды камней, затерянные между укрывавшими их скалами.

— Как-никак, — пробормотал Игнац. — Пять маленьких детей!.. Он отвернулся от Макса, но тот успел заметить медленно ползущие по его лицу слезы…

— Какой опасности ты подвергался сегодня ночью на скалах! Игнац пожал плечом.

— О!.. Скалы!..

— А перевал Ку? — спросил Макс.

— Никого… Гостиница стоит одиноко среди воды. Я вошел, взял табаку, кофе и этот топор.

Он с веселой улыбкой открыл свой мешок. Несомненно, таможенники, так же как и мужчины Бармаца, спустились, чтобы спасти свое имущество… И поток захватил их так же, как женщин и стада.

— И ты не видел никаких следов в этих горах?

— Насколько охватывал глаз, — ответил медленно пастух, — была вода, всюду вода.

Макс больше ни о чем не спрашивал. Он потащил своего друга к их норе в скале, и они оба забились туда.

Лежа рядом со спящим пастухом, Макс почувствовал, как грудь его сдавливают рыдания. Он хотел удержать слезы, но против его воли они катились безостановочно. Он плакал по этим безумным женщинам и их детям, и по всем тем жизням, которые были связаны с его собственной неведомыми нитями. Он плакал о пустынном перевале Ку, о безлюдных вершинах и о бедной хижине, где отдыхали его близкие. Он плакал потому, что слишком долго ждал и задыхался от тоски. Он плакал от отчаяния, счастливый тем, что никто не был свидетелем его слез, и находя неведомую сладость в том, чтобы выплакаться под ровное дыхание своего друга, около его теплой груди…

V

Возврат к первобытной жизни

В течение первых дней беглецы находились в полусознательном состоянии, как существа, не вполне пробудившиеся от кошмара. Напряженность ожидания прошла. Они больше не надеялись. Нервная сила их покидала. Они лежали распростертыми на теплых плитах в полудремоте, погруженные в скорбное отупление. Временами кто-нибудь из них восклицал:

— Разбудите меня! Сжальтесь и разбудите! Этот нелепый ужасный сон длится слишком долго…

Первыми очнулись Макс и пастух, сильные своей молодостью, потом Инносанта и старый Ганс, которых тяжелая жизнь приучила к покорности. Вопрос шел о том, чтобы жить.

Жить!.. Это слово стало лозунгом долины Сюзанф!

Робинзон на своем острове имел, по крайней мере, в своем распоряжении орудия и оружие, которые он перетаскивал из корпуса погибшего корабля. У беглецов не было ничего, кроме карманных ножей, ножниц из дорожного несессера и нескольких бокалов, кружек и кубков из алюминия, если не считать одного серпа и топора, принесенного Игнацом… Робинзон располагал всем богатством тропической природы, деревьями, плодами, фруктами. Долина Сюзанф представляла собой одни скалы, поросшие до того редкой травой, что Инносанта с ужасом спрашивала себя, как ей удастся поддержать существование своих немногих коз и овец во время суровой зимы. Она посылала за травой детей и молодых девушек в низкие части долины. Пучок за пучком высушивали они этот тощий корм на солнце. Сколько трудов было потрачено, чтобы получить ничтожную кучку сена! Крестьянки с унынием следили за тощими запасами, которые сваливались в новой хижине, построенной Гансом и Франсуа и прозванной Губертом «продовольственным складом». Он все еще старался вызывать улыбку у своих сотоварищей по несчастью, чтобы не потерять этой привычки.

Ложем им служили сучья сломанных елей, которые Макс и Игнац выуживали у Новых Ворот. Питались они молочными продуктами и мясом, жареным на прутьях, а соль получали путем испарения морской воды, которую Игнац каждый вечер приносил в своем бачке.

С тех пор, как маисовая мука, спасенная Игнацом, была уничтожена, самым большим лишением являлось отсутствие хлеба.

Последний кусок мыла был израсходован… Приходилось умываться у самой воды на берегу ручья, пробегавшего между плитами недалеко от хижины. Иногда молодые люди спускались к подножью ледника и купались в самом потоке.

Инносанта каждый день придумывала новые работы. Она коптила и солила к зиме по местному способу козье и баранье мясо, заготовляла сыры, собирала камни, чтобы строить новые хижины для прикрытия скота и хранения дров… Она говорила:

— Надо торопиться, скоро настанет зима…

Все ей повиновались. Молодые люди находили даже в этой работе какой-то отдых… Усыплялось на время сознание, и картина суровой действительности отодвигалась на задний план.

Де Мирамар чувствовал себя самым несчастным из всех. Каждая мысль причиняла ему страдание, но от назойливости этих мыслей он не мог освободиться. Неспособный к физическому труду, не умея даже поддерживать огонь, который теперь не гасили за отсутствием спичек, де Мирамар проводил долгие часы возле своей неподвижной жены, следя глазами за веселыми играми Поля. В новой обстановке, предоставленный полной свободе, ребенок расцветал. Он убегал от гувернантки, и ни о каких уроках не могло быть и речи. Как можно учиться читать, когда не было даже книг! Его больше не заставляли «прилично» есть… Все теперь ели пальцами. Он мог в свое удовольствие мочить себе ноги, ходил босиком и становился таким же ловким и смелым, как и его новые друзья — мальчуганы из Бармаца. Его гувернантка уже не бранила его, когда он разрывал свою матросскую куртку; она была слишком занята с госпожой Андело собиранием растений, которые они сушили для приготовления «горного чая». Как и другие мальчуганы, Поль бегал теперь с обнаженным торсом.

Отец смотрел на него, подавляя вздох. Ребенку, пользовавшемуся среди гор свободой выпущенных на волю зверенышей, не надо было прежних игрушек… Но будущее? Будущее этого ребенка?.. Их будущее?.. Де Мирамар замечал, что остальные уже перестали об этом задумываться. Они существовали изо дня в день, уступая необходимости, работали и к ночи валились с ног, разбитые от усталости. Он чувствовал, что и его личная тревога уменьшалась. Он отдавался каждодневным неприятностям и хлопотливым беспокойствам, которых был вполне достаточно, чтобы занять его мысли: ничтожное огорчение данной минуты отдаляло ужас безысходности…

Горячее солнце помогало им переносить суровую жизнь. Но с первых дней сентября появился туман. Плотная вата затемняла свет, обволакивала фигуры, окутывала хижины, точно сырая тюрьма. Дрожа в своих легких одеждах, окоченевшие горожане прятались в глубине хижин, ощущая впервые весь трагизм своего положения. Представляя себе перспективу осени и зимы, они молча смотрели друг на друга, не смея обмолвиться о своих гнетущих мыслях…

Возвращаясь от Новых Ворот, Макс увидел Еву, сидевшую у входа хижины. Склонившись над голубой саржевой жакеткой, она внимательно рассматривала разодранные места и дыры. Увидя ее позу, низко склоненный золотистый затылок и неподвижные руки, застывшие на складках материи, он улыбнулся…

— Ева! — крикнул он.

Она вскочила, удивленная, что не слышала, как он подошел. Макс увидел, что ее глаза были полны слез.

— О! Макс, я сломала последнюю иголку! Что мы будем делать?..

Он уселся рядом с ней и она показала ему многочисленные заплаты.

— Успокойтесь, Ева… Придется найти другой способ одеваться…

Он думал о звериных шкурах, которые старый Ганс складывал под скалой.

— Я видел плавающие куски каштанового дерева, — проговорил он задумчиво. — Может быть, нам удастся выдубить эти шкуры корой…

— Мы будем похожи на дикарей! — воскликнула она.

— Неважно!.. Неужели вы думаете, что наша одежда будет вечно держаться?

Вечерний ветер прорвал туман. Снова показались вершины с застывшим на них выражением мрачной угрозы. Вокруг них, как хищные звери, бесшумно скользили тучи…

— Эти горы пугают меня, — шептала Ивона.

Ночью разразился ураган. Сначала послышался один голос, грозный, ревущий… Ему откликнулись другие. Казалось, что пустынная долина Сюзанф сразу ожила. Завывание поднималось со всех сторон, сгущалось, перекликалось, разрасталось все больше и больше, точно вокруг долины бродили и стонали ужасные призраки. Крестьянки крестились, думая о бесчисленных мертвецах, брошенных на произвол судьбы. Ветер бушевал в долине с такой силой, что беглецы содрогались при мысли, что ураган может разнести их хижины и сорвать камни над их головами. Они чувствовали себя во власти сговорившихся против них стихий, от которых ничто больше не могло их защитить.

Начался дождь. Он безостановочно бил по скалам, и ураган хлестал их по всем направлениям. Сквозь плохо сложенные камни вода протекала в хижины и лилась на еловые подстилки.

Макс хотел выйти из хижины, чтобы взглянуть на огонь, тлевший под пеплом, под прикрытием двух, соединявшихся вместе, карнизов. Но не успел он перешагнуть порог, как был сбит с ног. Цепляясь о скалу, он еле смог выкарабкаться из бушующей воды и принужден был ползком добраться до жилища.

Бледный свет зари показался наконец на прояснившемся небе. Шел мелкий дождь. Встревоженный Макс снова вышел. Его отчаянный крик разбудил остальных.

— Огонь потух!

Склонившись над остывшим костром, Макс тщетно искал какую-нибудь тлеющую головню.

Окоченевшие беглецы, укрывшиеся в более просторной хижине женщин, хранили унылое молчание. Поль дрожал в своей рваной матросской курточке. Ивонна подняла жалкое съежившееся лицо, казавшееся еще более бледным, чем обрывок платка, который она нервно сжимала в своих ручках. Старый Ганс вполголоса ругался.

— У нас больше не будет горного чая, — простонала мисс Мод.

Губерт и Макс взглянули на Инносанту. На ее неподвижном побледневшем лице они прочли свою судьбу: зима на двух тысячах метров высоты без огня — это была неизбежная смерть.

— А как поступали в таких случаях первобытные люди? — спросил вдруг Макс.

Де Мирамар пожал плечами. Этот вопрос звучал какой-то иронией. Какое ему дело до первобытных людей, раз он не мог больше строить пламенных гипотез, раз заметки его были бесполезны, а рукопись никогда не будет напечатана!

Подняв свою удрученную голову, госпожа Андело машинально ответила за него:

— Они употребляли кремень…

Прервав фразу, она в радостном порыве добавила:

— Но у нас же есть кремни!

И так как де Мирамар, казалось, не понимал ее, она воскликнула:

— Вы же их спасли, господин де Мирамар!

— Несколько штук! — вздохнул он.

Порывшись в карманах, он вытащил топор каменного века, продолговатый с широкими краями, и несколько заостренных к концу тонких пластинок кремня.

— Не эти, — сказал он с сожалением. — Этих жаль!

— Но мы их вам вернем! — вскричал Губерт. — Вопрос только в том, чтобы высечь искру…

— Но чем? — спросил Макс. — Как заменить трут?

Госпожа Андело уже начала щипать обтрепавшийся край своей батистовой блузы… Таким образом, получилось немного корпии, которую положили у входа в хижину. Игнац нарезал тонких веток. Губерт ударял своим ножом по кремню, а остальные с тревогой неподвижно смотрели, как сверкали и тотчас же потухали искры. Вдруг все вскрикнули. Нитки вспыхнули. Но пламя тотчас же заглохло, слишком слабое, чтобы восторжествовать над сырым деревом.

— Надо бы бумаги, — воскликнул Макс. — Только бы достаточно огня, — и ельник загорится…

Губерт снова обратился к ученому.

— Только у вас и есть бумага, отец! Только у вас!

— Моя рукопись! — запротестовал де Мирамар. — Никогда…

— К чему она вам? — безжалостно продолжал Губерт. — Вы ведь не напечатаете ее здесь, не правда ли?

— Разве можно знать, что нас ждет впереди?.. — бормотал ученый, обнаруживая проблеск несокрушимой надежды когда-нибудь уйти отсюда, найти где-нибудь остаток цивилизации…

— Труд всей моей жизни, — добавил он с отчаянием человека, который видит, что вся его прошлая жизнь — ничто… тщетная попытка, работа, лишенная какой-либо пользы…

— О нет! Только не рукопись! — воскликнула госпожа Андело, одна из всех способная понять его горе. — Быть может, заметки, выписки, документы? Я думаю, что продолжения мы писать не будем! Она уже снова заготовила корпии. Опустив голову, Де Мирамар колебался. Руки его дрожали над пачкой бумаг, вынутых из сафьянового портфеля. Инстинктивным движением он повернулся к своей жене, как бы ища поддержки. Разве не она всегда защищала его и его работу от притязаний светской и семейной жизни? Но на него смотрели равнодушные глаза, спокойное лицо сумасшедшей. И старый ученый почувствовал себя чужим среди своих.

— Посмотрите, какой идет дождь! — вмешался Макс. — Возможно, что он будет продолжаться много дней. Мы не можем обойтись без огня. Ради ваших дочерей! Ради маленького Поля!..

— Этого хватит? — спросил де Мирамар, уже больше не защищаясь.

— А вот мы посмотрим! — свирепо сказал Губерт. — Не думаете ли вы, что теперь излишне разъяснять, как вымирают цивилизации?

Он уже завладел одним листком и мял его в своих пальцах. Взял второй, третий. Удрученный де Мирамар совершенно перестал сопротивляться. Вступился Игнац:

— Этого довольно, — заявил он.

Без сомнения, он инстинктом угадал горе, которое не мог объяснить себе разумом. И де Мирамар не мог дать себе отчета в том, что единственным человеком, понявшим его горе, было это грубое существо, этот пастух баранов, который едва умел читать.

Вспыхнула искра. Бумага запылала. Затрещали еловые сучья. И среди мрачного тумана и дождливого дня взвились огненные языки. Их приветствовали общие возгласы. Послышался смех. Все руки потянулись к огню. Как и тысячи лет тому назад, так и теперь радость охватила окоченевшие тела, склонившиеся вокруг пылающего очага. Губерт спрашивал себя, почему исстрадавшееся тело так упорно стремится жить,

— Мы приготовим чай, — сказала мисс Мод.

Инносанта завладела кремниевым топором и пробовала на своем большом пальце лезвие. Показалась кровь. Она воскликнула:

— Отлично режет… Не найдем ли мы здесь таких же камней и не сможем ли мы их отточить?

— Да, — сказал пастух, подняв радостное лицо. — Я часто думаю о наших ножах, которые зазубриваются… Я думаю об этом по ночам… Я говорю себе: когда у нас останутся только руки для работы, — мы погибнем… Но таких камней я не знаю…

— Весной, — сказал Макс, — когда снег растает, мы пойдем искать твердые камни, змеевики, горный хрусталь…

Весной!.. Он строил планы!..

Между тем Макс и Игнац с помощью коры каштанового дерева сумели выдубить бараньи и козьи шкуры. После некоторых попыток, скручивая кишки животных, им удалось получить тонкие и прочные бечевки. Госпожа Андело принялась за дело. Она прокалывала шкуры перочинным ножом и, пользуясь вместо нитки бечевкой, крепко их соединяла.

Вскоре она организовала настоящую мастерскую: гувернантка, молодые девушки, крестьянки работали вместе с ней. Сшили несколько одеял и мешков, которые наполнили бараньей шерстью. Сделав, таким образом, матрацы, госпожа Андело стала более предприимчивой. Она скроила нечто вроде одежды, которая надевалась через голову и стягивалась у талии узким и длинным ремнем. Ей удалось даже пришить рукава.

Когда Ева в первый раз примерила эту тунику из козьей шерсти, она глубоко вздохнула.

— Именно то, что я думала, — прошептала она. — Дикарка…

И она с грустью взглянула на свое старое платье последнего модного фасона.

— По крайней мере, тепло! — воскликнула Ивонна.

— Мы улучшим покрой, — обещала госпожа Андело. — Ко дню вашей свадьбы у вас будет воротник из кроличьего меха!

Ее свадьба… Ева ничего не отвечала. В глухом местечке, где ничто не могло заменить ни церковь, ни мэрию, это слово звучало странной иронией. Перед ее глазами мелькнуло платье из белого крепа, кружевная фата, шелковые туфельки. Свадебная процессия!.. Список приглашенных…

Ева отвернулась. День клонился к вечеру. Несмотря на дождь, она, как всегда, пошла навстречу Максу. Как только она приближалась, Игнац скромно отходил в сторону. Опустив свою ношу дров, Макс обнимал свою невесту и искал ее губ. Она отдавалась его сильным объятиям, ловя себя на мысли, что в гостиной отца, во время светского ухаживания Макса, она не знала бы возбуждающей прелести подобных поцелуев. Любовь Макса бодрила ее, давая силу переносить тяжелые дни непосильной работы, лишения.

В сумерках, возвращаясь обратно, он говорил о хижине, которую он строил с помощью Игнаца несколько вдали от других построек, и которая должна была принадлежать им одним. Когда она будет закончена, чего им еще нужно?

— Это правда, — говорила она. — Мы должны были пожениться осенью… Квартира была готова… мебель…

Она мысленно представляла себе обои, — черные с золотом, ширмы китайского лака, диваны, выбранные ею самой, тонкое белье, посуду… ее комнату, светлую и в то же время таинственную, обитую усеянным цветочками кретоном… Она заглушила невольный вздох. Ах! Ласка свежего батиста, мягкие платья, радость наряжаться для того, кого любишь, желание, чтобы все окружающие предметы увеличивали красоту, как гармонирующие звуки…

Макс продолжал говорить об их хижине. Госпожа Андело должна была ее меблировать матрацем из шкур. Там будет очаг из плоских камней с отверстием наверху. В слишком холодные ночи можно будет разжигать огонь…

Ева слушала, слегка краснея, тронутая его заботами. Она чувствовала какие-то смутные угрызения совести. Она не могла совладать с мучившим ее сожалением… И, сравнивая убогое счастье, которое он ей предлагал, с элегантной роскошью ожидавшей ее жизни, она обвиняла разрушившее мир событие в том, что оно испортило также и ее счастье.

Настал день, когда Макс укрепил крышу из молодых стволов, обтесанных Игнацем, покрытых листами сланца и поддерживаемых большими камнями. В этот день он не пошел к Новым Воротам, а работал до вечера, не выходя из хижины. Он вышел, когда было еще светло, и пошел за Евой, чтобы показать ей законченную работу. Он заставил ее сначала полюбоваться дверью, одна половина которой открывалась вовнутрь: это была доска, выуженная Игнацем и снабженная старыми гвоздями. Они сняли с них ржавчину и переделали их в петли. На доске Макс вырезал их инициалы. Он ввел свою невесту в хижину. На вымощенном булыжником полу он постелил две козьи шкуры. Несколько шкур было прибито к стенам. Перед матрацем, набитым шерстью, доска на двух пнях служила скамейкой. Макс устроил даже полку, вставив в промежутки между камнями изогнутый кусок дерева. Букет цветов баранника распространял среди запаха кож свой свежий аромат и казался солнечным лучом в полумраке.

— О Макс! — прошептала Ева, — Макс!..

То, что она увидела, представляло для нее уже не убогое убежище, убранное грубыми шкурами, где должна была протекать ее суровая и монотонная жизнь… Это было проявление бесчисленных забот любящих рук. Каждый предмет являлся живым свидетелем любви, которую несчастье возвеличило, а трудности делали предприимчивой для осуществления скромных чудес…

— Макс!..

Слезы заглушили ее голос.

— О! Макс, ваши руки…

Она держала их в своих руках, не будучи в силах оторвать от них глаз. Ладони, покрытые царапинами и жесткие от мозолей, распухшие пальцы, сломанные ногти… сколько они перестрадали!.. Эти руки, которые она помнила такими тонкими и выхоленными, сколько они перестрадали, работая для нее! И, склонив голову, она прильнула к ним губами, и слезы смочили их потрескавшуюся кожу.

— Они привыкнут, — сказал Макс. — Они уже не так неловки…

— Я нахожу их прекрасными, — прошептала Ева. — Я люблю ваши руки…

— Посмотрите, — сказал он, совладав с волнением, — я приготовил эту полку для вещиц из вашего нессера.

Она посмотрела на полку и сквозь слезы улыбнулась. Миниатюрные предметы из слоновой кости и серебра, щетки, маленькое зеркало были ей дороги, как последние остатки прежней жизни…

— О, благодарю вас, — воскликнула она.

Они обменялись незначительными словами, чтобы побороть то волнение, которое неудержимо влекло их друг к другу…

— Ева, Ева, — промолвил Макс, — вы меня еще любите?.. Ведь я теперь простой оборванец. Пастух баранов стоит гораздо больше моего!

Он взял в руки ее тяжелые косы, спадавшие на тунику из козьей шерсти, и стал их ласкать, покрывая нежными поцелуями.

— А я?.. — повторила она. — Что я такое?

И добавила:

— Но не все ли равно?.. Не все ли равно?

Любовь, — такая же живая и юная, как в первые дни сотворения мира, отрешившаяся от условностей и рутины, от стеснения роскоши и светских приличий, — предстала перед ними во всей своей чистоте, свободная от всякого тщеславия.

Они узрели наконец ее настоящий лик; и уже это одно было лучшей компенсацией за все то, что они потеряли.

— Я больше ни о чем не жалею, потому что ты меня любишь, — прошептала она.

Он подвел ее к порогу и приоткрыл дверь. В косых лучах пылали горные купола, и между голубых стен высоких утесов ледник громоздил одну на другую свои четкие ступени. Заходящее солнце венчало неподвижные вершины золотом и пурпуром, и от них веяло какой-то ликующей нежностью.

— Все неприглядные стороны жизни сгладились, — сказал Макс вполголоса.

— Я не воображала, что все это так прекрасно! Я никогда не видела… Не понимала…

Она чувствовала, что мысль Макса становилась ее собственной, как будто в один и тот же момент ими овладело одно и то же волнующее чувство.

— Макс… Мы начнем теперь настоящую жизнь…

И, склонившись над ней, он шепнул совсем тихо, с трепетом сдерживаемого пыла:

— Завтра!

Макс подошел к де Мирамару. Ученый медленно водил под руку свою безумную жену. Он предупреждал ее о каждом выступе, попадавшемся на том подобии дороги, которая служила им местом прогулки. Она покорно повиновалась его голосу, следуя за мужем своей неуверенной походкой. С длинной бородой, в изодранном костюме, он казался старым бродягой, поддерживающим даму с белыми руками и спокойными чертами неподвижного лица. Несмотря на душевное волнение, Макса охватил прилив бесконечной жалости. Мысль его перенеслась в Пиренеи, к его родителям, которые, быть может, спаслись и представляли собой такие же обломки. Он подошел к ученому.

— Отец, — промолвил он.

Макс впервые называл его так. Де Мирамар остановился. Безумная прислонилась к его плечу.

— Отец, — повторил Макс, — хижина закончена… Она готова принять мою жену…

Де Мирамар стоял неподвижно, в раздумьи склонив свою седую голову.

— Вы имеете в виду женитьбу, — пробормотал он. — Да… Я об этом думал… Следовало бы… я не знаю… подыскать обряд, который мог бы хоть отчасти заменить…

— Зачем? — сказал Макс.

Мужчины смущенно стояли друг против друга. Де Мирамар прервал наконец неловкое молчание.

— Вы же не имеете намерения похитить мою дочь так… совсем просто?..

Макс не решился ответить прямо,

Де Мирамар объяснялся с трудом, колеблясь, подыскивая слова.

— Так как гражданской регистрации больше не существует, то Ева не будет замужем… в общественном смысле этого слова. Но… следовало бы, по крайней мере, объявить об этом… акте перед свидетелями… закрепить подписями. Надо же все-таки предупредить людей…

— Предупредить! — невольно повторил Макс. Они замолчали.

— Я никогда не думал об условностях, — сказал наконец Макс. — Я не стал бы, конечно, и восставать против обычаев своей среды… Но с этого момента, как эта среда больше не существует…

Де Мирамар покачал головой…

— Я подозреваю, что вы слегка анархист, Макс! Я не замечал этого раньше…

И добавил очень серьезно:

— Ваше бракосочетание будет первое, которое мы совершим в Сюзанфе. Мы создадим прецедент. Мы должны обставить его гарантиями и придать ему возможную торжественность. Мы должны спасти понятие семьи, сын мой.

Подняв свои прозревшие глаза к потемневшим вершинам, Макс мысленно ответил: «Мы сохраним семью не установлением обрядности, а примером верной и преданной любви…»

— Мы сделаем то, что вы решите, — проговорил он вслух.

Де Мирамар крепче прижал к себе руку жены и продолжал свою медленную прогулку. Макс шел за ним, опустив голову.

На пороге хижины, которую ученый занимал со своей женой и дочерьми, де Мирамар обернулся к Максу:

— Я слышал о бракосочетании, совершенном Элизе Реклю в своем доме, без священника и мэра. Я разрешу себе дать вам мое благословение в самом тесном, интимном кругу.

Сам того не замечая, он употреблял прежние формулы.

— Хотите… завтра? — спросил молодой человек.

— Я никогда не слышал, чтобы назначали такое близкое число, — вздохнул историк. — Правда, вы уже давно обручены…

На следующий день де Мирамар собрал в хижине свою семью, госпожу Андело, гувернантку, Инносанту и старого Ганса. А Макс привел пастуха, которого он насильно удерживал за плечи.

Ученый открыл свою рукопись на первой странице. Под заглавием «Гибель цивилизаций», которое казалось теперь жалкой иронией, он написал карандашом: «Восьмого октября Макс Денвилль сочетался браком с Евой де Мирамар».

И подписал: «Франсуа де Мирамар, профессор Сорбонны, член Французского Института».

Госпожа де Мирамар послушно поставила свою подпись, не сознавая, что собственно она делает. Ученый протянул карандаш молодым людям. Губерт и госпожа Андело подписались в свою очередь.

Де Мирамар встал очень взволнованный и хотел произнести несколько слов:

— Даю вам мое благословение… И объявляю вас сочетавшимися браком…

Он остановился и добавил:

— Увы! У вас нет даже обручальных колец!..

День выдался теплый, и новобрачные были в своих прежних костюмах. В старой, не раз уже чиненной одежде, они имели вид бедняков. Из рваных сапог высовывались голые пальцы. Вопрос о чулках не поднимался уже давно…

Они ушли рука об руку. Пройдя мимо хижин, они поднялись по направлению к перевалу, и тени их постепенно сливались в одну. Губерт провожал их взглядом. Их силуэты, уменьшенные расстоянием, неожиданно выросли перед его глазами, и ему стало казаться, что их присутствие наполняет всю пустынную долину.

Отвернувшись от медленно удалявшейся молодой четы, Губерт решил взобраться на отвесный сланцевый склон, расположенный над хижинами. Он надеялся, что это усилие отвлечет его от нелепой тоски, которая вдруг сдавливала ему грудь. Но он только напрасно выбился из сил…

Задыхаясь, он упал на жесткую землю…

Число!.. Роковое число вонзилось как острие в его измученное тело.

Восьмое октября!.. Только два месяца!

Он пытался больше не думать. И из души его вырвался болезненный крик:

— Обходиться без необходимых вещей — это еще нетрудно… А вот без ненужных и лишних — это невозможно!

Он ощущал непреодолимое желание выкурить папиросу… О! Этот дым, благодаря которому предметы кажутся не такими скучными… Газета!.. Рюмка все равно чего на столике в кафе… Только бы это было на улице, где толпятся живые существа…

Он закрыл глаза. Перед его взором предстал двойной бульвар, вереница автомобилей, мчащихся сквозь толпу. Сумерки, блеск огней, яркие снопы света, быстрые тени, голоса, крики… Ах! Все, что торопится, что шумит, что трепещет!., и автомобиль, который мчит вас куда-то! Вы принимаете участие в общем трепете жизни! Жизнь!.. Цивилизованная жизнь!.. За час этой жизни он готов был отдать всю вереницу грядущих дней! Один час! Один час этой жизни, которая так недавно утомляла его до отвращения!.. Безжалостное, неотступное видение продолжалось… Ночные рестораны. Столы, уставленные цветами. Загадочный облик входящих женщин. Из-под меховых манто виднеются их светлые платья. Изысканные блюда, которые подаются на блестящем и тонком фарфоре, бургундское вино, которое превращает бокал в темный цветок на хрустальном стебле… И легкое возбуждение, и улыбки, и вскользь брошенные слова, и безобидная философия за десертом… И меланхоличная веселость, очарование окружающей обстановки, и эта любовь на один вечер, которую покидаешь, зная, что из-за нее не будешь страдать… которую забываешь, как розу, аромат которой ты мимоходом вдохнул. И вот без всего этого обходиться всю жизнь!!..

Распростертый на своем сланцевом ложе, лицом к лицу с вершинами, которые давили его’ величием своего одиночества, Губерт ощущал одно желание — покончить с собой.

Шум скатывающихся камней заставил его вздрогнуть. Он услышал за собой быстрые шаги. Поднявшись, провел рукой по лицу… Да, да! Оно было в слезах…

Не успел он вернуть ему равнодушное выражение, как около него оказался Игнац.

— Человек! — кричал он вне себя. — Я видел человека на Круа де Кюлэ!

— Где? — переспросил Губерт, вскочив на ноги.

— На горе с другой стороны долины Иллиэц, на Айернской скале… Человек стоит на маленькой площадке скалы, совсем один…

Губерт хотел в свою очередь взобраться наверх и, несмотря на предупреждение пастуха, стал карабкаться по бесплодному склону, усеянному мелким булыжником…

— Вы ничего не увидите… Это всего лишь точка среди камней…

Действительно, когда Губерт добрался до хребта Шо д’Антемоз и оглядел тот фиорд, которым стала долина Иллиэц, обрамленная цепью миниатюрных островков, — он ничего не мог разобрать. Напрасно вопрошал он один за другим эти островки, казавшиеся плавающими скалами. Только проницательный взгляд Игнаца, привыкший обшаривать склоны гор, мог различить черную фигуру, двигавшуюся на одной из этих треугольных скал.

— Он один? — повторял Губерт. — Несчастный! Это ужасно! Вы уверены, что он один?

— Уверен, — ответил Игнац.

— И мы не можем прийти к нему на помощь…

Губерт напряженно всматривался в пустыню зеленовато-синего водяного пространства. От высокой преграды Белых Зубов, скрывавших поток, до отдаленных вершин, замыкавших Ронскую Долину, вокруг этого невидимого существа зияла огромная сплошная пустота. Унылый пейзаж оживился новой трагедией человеческой жизни…

— Я приду сюда сегодня ночью и разведу большой огонь, чтобы он его видел, — сказал пастух.

— Для чего? — прошептал Губерт, — раз он не может добраться до нас?..

Он с трудом спустился обратно, опираясь на палку; Игнац быстро побежал вперед.

Окутывая вершины гор, спускались сумерки. Долина как будто сжалась вокруг огней, пылавших перед хижинами. Приближаясь, Губерт услышал детские возгласы. Содрогаясь от ночного холода, он думал о жилище, к которому шел, о горячей похлебке, о своем матраце, об одеялах из козьей шерсти, и — больше всего о человеческих голосах, которые будут переговариваться друг с другом. Образ другого человека, одиноко стоящего на своей скале, без огня и крова, заставил дрогнуть его сердце. Приближаясь к убогим хижинам, он почувствовал непривычное облегчение и радость, которую он не ощущал с самого детства — с того времени, когда, возвращаясь из дальних деревень, он испытывал страх перед пустынной дорогой и мраком надвигающейся ночи…

VI

Люди

С этих пор мысль о человеке, обреченном на гибель на узкой скале, омываемой со всех сторон волнами, неотступно преследовала жителей долины Сюзанф. Каждый вечер они спрашивали себя: — Жив ли он еще? — Игнац взбирался на склоны Шо д’Антемоз, и когда он объявлял, возвращаясь: — Он все еще там! Я видел, как он двигается, — у всех вырывался вздох облегчения.

Иногда пастух говорил дрожащим от ужаса голосом:

— Он больше не двигается… Возможно, что он спит… или…

Он не заканчивал фразы. Но при закате солнца он бегом взбирался на крутой склон. Вскоре он уже прыгал по камням, уходящим из-под его ног, и оживленно кричал:

— Я видел, как он ходит на скале!

Губерт спрашивал себя, как могло случиться, что жизнь или смерть этого незнакомца интересовала их до такой степени, после того, как они видели гибель стольких человеческих жизней! Но эта невидимая фигура, появившаяся в долине, вселяла в них какую-то смутную надежду.

Был воскресный день.

Де Мирамар с точностью заносил на гладкую скалистую стену протекшие дни. И молодые люди, безмолвно подражая крестьянам, не работали по воскресеньям!

Макс довел свою жену до перевала Сюзанф. Он любил унылое величие этого сланцевого пейзажа, бесконечную даль, открывавшуюся с Южного Зуба, вертикальную пустыню длинных монотонных склонов, сливавшихся у перевала. Хотя уже был конец октября, но погода стояла теплая. Снег запаздывал, чему Инносанта и старый Ганс крайне удивлялись.

Макс и Ева сели на теплый камень. Они смотрели на пучки травы, усеявшей скаты красными и золотистыми пятнами, которые казались запоздалой тенью солнечных лучей. Они безмолвно мечтали, и их мечты уносились в тишину. Смотря на небо, более голубое, чем небо Адриатики, они думали о давно прошедшем времени летних вакаций, которые они проводили на пляже или в горах в поисках иллюзии свободы, той суровой свободы, прелесть которой они только теперь начинали понимать…

Ева взглянула на Макса и улыбнулась. От легкомысленной, избалованной судьбой девушки ничего не осталось. Она знала теперь, что настоящая любовь требует одиночества и тишины: только тогда она открывает свой таинственный лик и наполняет душу звуками, которые разрастаются в бесконечную гармонию. И этой гармонии было достаточно, чтобы переполнить сердце неиссякаемым блаженством. В их обездоленную жизнь влился чудесный свет, ярче которого не могло быть ничего, ибо он был единственный из всех…

Опасаясь нарушить словами цельность своих переживаний, Ева молчала. Лишь изредка решалась она произнести вполголоса какую-нибудь незначительную фразу, прерывавшую их молчание:

— Я хотела бы подняться с тобой на эти горы, Макс.

Он улыбнулся, разделяя то волнение, которое делало ее такой нежной и трепещущей. И, думая о бесконечном трауре, облекшем весь мир, он удивлялся, что ощущает столько счастья.

— Я всегда любил взбираться на горы, еще будучи школьником, — проговорил он в свою очередь.

Вспоминая в этот расцвет мужества свое далекое отрочество, он испытывал какую-то особенную прелесть. День за днем воскресал в его памяти. Он улавливал все подробности. Вот он спускается по каменистому склону Дофинэ. Воскресный вечер. Вышли на рассвете… Ослепительные вершины гор пробуждают в самых тайниках души какое-то большое и смутное желание. Жаль возвращаться в город. Прыгаешь в обрывы, упоенный силой своих мышц и свежестью своего юного тела, такого же гибкого и так же легко переносящего усталость — как у того, кто спускается там так уверенно и быстро.

— У того, кто…

Макс порывисто приподнялся. Он не понимал, действительно ли это, или продолжение его сна. Он широко открыл глаза, отказываясь верить… Над его ухом раздался задыхающийся шепот Евы:

— Макс!.. Человек!..

Одним движением они вскочили на ноги. Несколько мгновений они стояли неподвижно, устремив глаза на человеческую фигуру, темневшую на залитом солнцем склоне. Инстинктивным движением они бросились ей навстречу. Ноги их подкашивались, и колени тряслись так сильно, что они принуждены были опуститься на плиты. Ева с плачем упала на грудь Макса… Он был и сам не уверен, что сможет сдержать слезы. Но нет! Слезы затуманивают зрение! А он хочет видеть, видеть того, кто подходит к ним все ближе и ближе… Его уже можно разглядеть. За спиной у него рюкзак, в руках палка. Он тоже заметил их. Машет шляпой. Останавливается, как будто тоже не может идти…

Подавив волнение, Макс поднимается на ноги… Ева видит, как он бросается на склон и пробегает его большими шагами. Тот бежит ему навстречу. Оба обнимаются. Они стоят на месте. Незнакомец выше Макса. На нем костюм туриста: стянутые у колен штаны, наколенники, грубые башмаки… Ева различает светлые волосы… Вот они начинают спускаться, не разнимая своих объятий. Они кажутся старыми друзьями… Они приближаются… Но ведь эта походка ей знакома! Она уже видела Макса рядом с этой высокой стройной фигурой…

Ева вскакивает… Кричит…

— Жан Лаворель! Боже мой! Это Жан Лаворель!

Это он… Что-то сдавливает ее горло, она задыхается… Они бегут рядом. Они совсем близко… Вот, добежали…

— Вы?.. Как? Это вы?.. — говорит тихий, надорванный голос, который она с трудом узнает.

Они садятся все трое, Ева — посередине. Она смотрит на Жана Лавореля. Она еще не может произнести ни слова. Его лицо истощено, глаза провалились… Платье порвано во многих местах.

Она рада, что и Макс и она не надели сегодня туник из шкур…

Они молчат… Им слишком много надо сказать друг другу. И вдруг сильное, неудержимое рыдание потрясает Жана Лавореля.

— Лаворель… — говорит ласково Макс. — Ну, Лаворель!

Лаворель овладевает собой. Он смотрит на них глазами, полными слез.

— Как вы исстрадались! — шепчет Ева.

Он тихо говорит:

— Больше, чем вы можете себе представить…

При одном воспоминании его лицо болезненно передергивается…

— Мне хочется встать перед вами на колени и благодарить вас за то, что вы здесь…

Помолчав, он снова говорит, как бы не веря своим глазам:

— Люди, люди! Очутиться снова среди людей!..

— Так вы были один? — прошептала Ева. — Вы тоже!..

В голове ее пронеслась мысль о человеке, затерянном на Айернской скале, такой близкой от них и такой недоступной…

Лаворель провел рукой по лбу, как бы отгоняя от себя кошмар.

— Я расскажу потом, — прошептал он.

— Я уверен, что вы голодны, Лаворель, — сказал Макс. — Идем домой!

Лаворель повторил тихо, как во сне:

— Идем домой…

Они стали спускаться со ската, скользя между плитами. Ева говорила:

— Это отчасти благодаря вам мы смогли спастись. Когда мы решили бежать в горы, то вспомнили деревню Шамери, которую вы упоминали… в тот вечер… вы помните?..

— В тот вечер, — повторил Лаворель. — Вспоминал ли я его? «Я не увижу этого… Но ты — может быть»… — прошептал он, произнося слова Луи Андело.

— Эльвинбьорг приезжал в Шампери, — добавил он вдруг. — Я видел его много раз… до этого… раньше… Мне кажется невероятным, чтобы такой человек, как он, не мог спастись!

— А вы знаете! — продолжал он с возрастающим возбуждением. — Есть еще люди, которые спаслись… Я видел людей в долине Суа. Но я не мог к ним подойти… Это ряд отвесных стен… Я спускался в Сюзанф, имея в виду их встретить, когда обойду горы через Шо д’Антемоз. Мы пойдем их искать вместе, Дэнвилль!

— Да, — сказал Макс. — Мы пойдем…

Ева вздрогнула, но у нее не нашлось силы их удержать.

Они спускались большими шагами в долину, освещенную косыми лучами заходящего солнца. Вдруг Лаворель остановился. Он заметил хижины, уже окутанные тенью и выделявшиеся на фоне скал. Их заволакивал дым. Кое-где мелькал огонь. Раздавались крики детей.

— Хижины! — прошептал он. — Дети!

Навстречу приближалась энергичная фигура: широкие мужские штаны, красный платок, а под ним пожилое женское лицо.

— Инносанта Дефаго!.. Ах! Инносанта, мы возвращаемся к Южному Зубу!

Он смеялся, пытаясь справиться со своим волнением.

— Один из моих иностранцев! — воскликнула она в изумлении.

— Ах, — промолвил Жан, — жить вместе с другими людьми — ведь это же земной рай!

Вечером, сидя у огня вместе с Максом, Губертом и госпожей Андело, Лаворель вдруг сказал:

— Я был с моим другом… Морисом Колоньи… на самых вершинах… около План-Нэвэ… Он погиб… Вот уже три дня…

Наступило молчание. Жан добавил вполголоса:

— Он покончил с собой…

— Лаворель, — сказал Макс едва слышно, — вы расскажете нам об этом потом… Идите отдыхать.

Но Жан покачал головой.

— Нет, — сказал он, — я больше не сплю… И вы мне сегодня так близки…

Госпожа Андело глядела на него с состраданием.

— Мы вышли вместе, как мы это часто делали. Морис и я, с веревкой, провизией, одеялами…

Это было в начале августа. Газеты пестрели сообщениями о катастрофах, ураганах, кораблекрушениях, землетрясениях… Но они не обратили на это никакого внимания.

— С неделю мы жили на бивуаке в скалах. Только взойдя на Желтый Зуб, мы увидели… Да, именно там, на этой головокружительной высоте, которая парит над зияющей пустотой, мы увидели прорвавшуюся воду, ползущую к деревням, и постепенно исчезающие города… Мы представляли себе беглецов, настигнутых волной… поглощенных одним ее взмахом… Я помню стадо овец, столпившееся на скалистом островке, падавших одна за другой, как дозревшие фрукты…

Он замолчал. Никто не шевельнулся. Ужасы прежних картин снова вставали перед ними.

Жан тихо продолжал:

— Мы хотели добраться до перевала. Мы были перевязаны веревкой и перебирались, вися на стене. С вершины оторвался камень… Толчок… Мне удалось удержаться на своей привязи. Морис крикнул: — Я ранен! Я подошел к нему по узкому карнизу. Берцовая кость была переломлена у него в двух местах. Я развернул свои обмотки, вытянул его ногу вдоль моей палки и перевязал как можно туже.

Вы представляете себе дальнейший спуск? Он тащит за собой ногу, я его несу, а иногда оставляю висеть на конце веревки… Да еще в том состоянии ошеломленности, в котором мы находились…

— Это ужасно, — прошептала госпожа Андело.

— Мы оставались там наверху… Сколько дней? Считайте сами… Морис не поправлялся. У меня почти ничего не было, чтобы его лечить!

— Как вы не умерли с голода? — воскликнул Макс.

— Мы были на краю гибели, — ответил Лаворель. — Запасы истощились… На второй день мы увидели заблудившуюся козу, которая, отстав от своего стада, не знаю каким образом забрела туда. Она спала посередине между нами. Я отнес Мориса под Восточную Вершину, у ледника План-Нэвэ. Огромная скала защищала нас от ветра. Утром коза спускалась в поисках мха для жвачки. И мы каждый раз боялись, что она не вернется; но она слишком плохо питалась, молоко ее делалось все более и более жидким. Морис беспрестанно повторял: — Оставь меня! — Ах! Какое мужество он выказал в своих страданиях! У него был сложный перелом… Мы приходили в отчаяние…

Голос Лавореля оборвался. Он докончил одним духом:

— Однажды вечером, в его последний вечер, он мне сказал: «Надо жить… Надо, чтобы ты жил… Непременно…» — Он, как всегда, пожал мне руку, и мы заснули друг возле друга. Мне показалось во сне, что он ходит. Когда я проснулся — я был один…

Наступило молчание. Жан добавил:

— Должно быть, он дотащился до перевала… Этот перевал возвышается совсем отвесной стеной, а внизу вода…

— Что же вы делали дальше? — спросил Макс.

— В течение двух дней я лежал неподвижно. Я не мог сделать ни шага… Потом я решил последовать желанию Мориса и спастись. Его воля служила мне приказом, который я все время ощущал… Надо было прежде всего обогнуть острый склон, прозванный Перстом, и следовать по краю до Верхней Вершины. Я бросил веревку… Как я перебрался через всю цепь опасных переходов, я не помню. Я шел в каком-то кошмаре… Даже коза не рискнула следовать за мной. Она остановилась у стены, за которую я цеплялся, и грустно блеяла. Потом она повернула назад и скрылась с моих глаз… А я… я заплакал.

Наступило молчание.

— Это неслыханно, — прошептал Губерт. — Что только может вытерпеть человек!

Жан ничего не ответил.

Они забыли подложить дров в потухающий огонь, и их охватил режущий холод осенней ночи. Подняв глаза, они увидели, как на небе, черном и холодном, как неподвижная вода, сверкали звезды.

— Я не дам вам спать одному сегодня, старина, — сказал Губерт, хватая Лавореля за плечи. — Вы разделите со мной мой матрац…

— Как вы его любили, вашего друга! — прошептала госпожа Андело.

Жан ответил.

— Как брата…

Что-то в его интонации заставило их замолчать. Они встали, окружая Жана Лавореля. Его высокая фигура ярко освещалась отблеском горящих угольев. Он поднял голову и воскликнул:

— Там наверху — люди. Надо идти им на помощь! Завтра же… Хорошо?

— Вы еще слишком измучены, — тихо проговорил Макс. — Это очень длинный переход. Подождем день или два…

— Тогда послезавтра, — ответил Жан.

Жан, Макс и пастух шли с самой зари. Поднявшись на Шо д’Антемоз, они спустились по другому его склону, чтобы обогнуть массив Южного Зуба. Над ними возвышались сплошные стены. Надо было взбираться на каждый уступ и двигаться по отвесным краям, которые терялись в зияющей бездне. У их ног спокойным морем расстилалась долина Иллиэц, пересеченная длинными правильными бороздами.

Они перешли наконец Суасский хребет, опирающийся на последнюю вершину, «Крепость», и представляющий собой редут из скал, возвышающихся к самому небу. Достигнув вершины, они сделали привал. Взоры их обратились к долине, где тесные потоки мелких камней казались окаменевшими реками. Они увидели узкий ледник, висевший над выступами «Крепости», а ниже — голубое озеро, которое трепетно блестело, как живое око на неподвижном лике лунного пейзажа. Лучи солнца угасли на склонах. Воздух приобрел ту холодную ясность, которая предшествует сумеркам.

— Игнац!.. Ты их не видишь? — спрашивал Макс, склонясь над пропастью.

Пастух качал головой… Набравшись духу, он изо всех сил испустил крик, который когда-то собирал его баранов, рассеянных у подножия Белых Зубов. Это была пронзительная и меланхолическая модуляция, бесконечная призывная песнь. Эхо подхватило ее и разбросало во все стороны. По всему массиву гор слышался только этот человеческий голос, который спрашивал, настаивал…

Игнац, задыхаясь, остановился. И из долины послышался в ответ подобный же призыв, ослабленный расстоянием и постепенно замиравший вдали.

— Один из здешних! — воскликнул пастух.

Он повторил свой клич. И оба голоса, окрепнув, шли друг к другу в трепетном ожидании встречи…

Почти тотчас же на белой земле показались три темные фигуры. Они, казалось, ползли среди скал, взбираясь на Суасский хребет.

— Скорей! — крикнул Жан.

Они начали сбегать по склону и подошли к пологому склону долины. Обе группы приближались друг к другу. Чей-то голос внезапно крикнул по-французски:

— Добро пожаловать!

Один из людей опередил своих двух спутников и бросился к ним с распростертыми руками.

Маленького роста, плечистый, с длинной седеющей бородой и растрепанными серебристыми волосами, он был в разодранном пиджаке, с розеткой Почетного Легиона в петлице. Он был бледен, как полотно, и его истощенное лицо было искажено волнением.

— Ах! Господа, господа, — повторял он, пожимая руки Максу и доктору Лаворелю. — Господа…

Потом, обернувшись к белокурому пастуху, проговорил:

— Спасибо!.. Спасибо!..

Целый поток вопросов полился из его уст: Откуда они? Спасся ли кроме них еще кто-нибудь?..

Его два спутника присоединились к группе: лысый человек, рваная одежда которого болталась на исхудавшем теле, и рыжий рослый горец с могучими плечами, худой и крепкий, которого Игнац весело окликнул:

— А, это ты, Жоррис Эмиль?!

— Это ты, Игнац? — ответил Жоррис.

И невольным движением он прижал юношу к своей широкой груди.

Остальные с удивлением смотрели друг на друга. Спасшиеся на Суасском хребте оглядывали людей Сюзанфа и изумлялись меховой одежде, огрубелой коже, энергичной походке дикарей. Они сами были истощены и в лохмотьях. Вся внешность их говорила о лишениях и страшной нужде. Лысый человек повернулся к Жану Лаворелю, стараясь улыбнуться, и вдруг опустился на колени и заплакал, закрыв лицо руками.

Человек с орденом в петлице мог еще говорить.

— Разрешите представиться и представить вам своих товарищей.

Старая формула, произнесенная этим взлохмаченным стариком, у которого из-под рваных брюк виднелись голые колени, странно прозвучала в этой пустыне.

— Фриц Шмидели, из Базеля, страстный ботаник, жалеющий растения еще больше, чем людей… Наш проводник из Шампери — Эмиль Жоррис, которому мы обязаны тем, что осталось от нашей жизни.

Непринужденность, вернувшаяся к старику, поражала своей неожиданностью и передалась остальным. Произнесенные им слова вызвали на их устах подобные же ответы. И Макс, протягивая руку ботанику, чуть не сказал:

— Очень рад с вами познакомиться.

Поймав себя на этом, он рассмеялся. По полному, добродушному лицу базельца катились слезы. Он молча пожимал руки.

— А я… Жорж Гризоль… из Парижа.

— Жорж Гризоль? Писатель? — воскликнул Жан Лаворель.

— Он самый, — громко ответил Гризоль.

И добавил меланхолично:

— Ваше удивление будет, несомненно, моим последним удовлетворением в этой области…

Гризоль, член Французской Академии! Модный писатель, произведения которого, выдержав большое число изданий, были переведены на все языки! Художник, рисующий великосветскую жизнь и умеющий сочетать скандальную хронику с вековыми идеалами! Искуснейший усыпитель робкой совести!..

— Как это странно! — прошептал Жан. — Встретиться здесь!

— Да, — повторил Гризоль, — Много странного и… ужасного…

Они замолкли. Страшные картины снова заполнили тишину.

— Вы лучше приспособились, чем мы, — сказал писатель.

Тогда Макс, как бы очнувшись от сна, подошел к ним и в свою очередь представил своих друзей.

Он добавил:

— Вы увидите в Сюзанфе моего тестя, — Франсуа де Мирамара, имя которого вы, вероятно, знаете.

— Знаю ли я его! Еще бы! — воскликнул романист. — Мне часто приходилось справляться по его превосходным трудам!

Игнац повернулся к Жоррису.

— Сколько у вас там коз? — спросил он. Без сомнения он думал, что эти городские жители все еще не излечились от мании пустословия.

Они направились в глубь котловины. Спотыкаясь о камни, романист продолжал говорить.

— Какую жизнь, какую жизнь мы ведем! Это невероятно!.. Мы уж было приготовились к смерти, совершенно просто, без всякого смирения… Ваше присутствие пробудило жизнь… У вас есть хижины? Огонь? Вы можете варить пищу, греться?

Он все еще не мог прийти в себя. Послышался смех Жорриса. Огонь?

— Нас целая компания, — продолжал Гризоль, — больной англичанин, русский князь и еврей-финансист… один из крупнейших капиталистов Европы. Добреман! Тот самый, который похитил красавицу Моро-Дельваль, жену бывшего министра. В Париже только об этом и говорили!

Макс кивнул головой. Названные имена пробудили в нем отголосок далекого скандала. Только два месяца тому назад! А между тем, целое столетие вычеркнуло все это из его памяти…

Романист понизил голос.

— Он похитил ее на празднестве, устроенном специально для нее. Оно стоило целое состояние… Каждая женщина представляла собой какой-нибудь драгоценный камень. Салоны были обиты различными шелками и изображали гигантские футляры для драгоценностей… Госпожа Моро-Дельваль была чудесным опалом… В разгаре празднества она исчезла с Добреманом. Муж смотрел на их связь сквозь пальцы, так как Добреман финансировал строительные работы в разоренных войной департаментах, работы, в которых министр был сильно заинтересован. Но эта терпимость перестала их удовлетворять… Это была прекрасная страсть.

Романист наткнулся на камень и, неловко схватившись за скалу, до крови ободрал себе руку.

— Каждый день так! — простонал он. — И подумать только, что дорог больше не существует!

Он виновато улыбнулся и вернулся к рассказу:

— Они приехали в Шампери на автомобиле в ту самую ночь, которая предшествовала потопу. Мы жили в одном отеле, потом бежали куда глаза глядят и очутились здесь…

— Как могла дама добраться до этих скал? — прошептал ботаник из Базеля. — Это неслыханно! Сколько подвигов заставило совершить это несчастье!

— Так она здесь? — спросил Макс.

— Несчастная женщина умерла через месяц, — ответил романист… — Изнемогая от болезни, лишившись своей красоты, с лишенными блеска волосами, она видела, как на ее же глазах таяла да таяла его великая любовь… Разве такой тип, как Добреман, мог по-прежнему любить женщину, которая вечно стонет, одета в лохмотья и кашляет день и ночь? Я только один раз видел ее улыбку. Это было, когда она почувствовала, что наступает конец… Мы отнесли ее тело в сторону и опустили его в воду. Но прилив прибивал его обратно… Каждый день во время прилива появлялась страшная посетительница. Вечером ли, ночью ли, — я знал, что она колышется там — вон под теми скалами…

Остановившись, он указал рукой на гладкую стену, выступавшую из серой воды…

— Кончилось это тем, что Жоррис привязал камни к ее юбкам…

Они приближались к площадке, расположенной на склоне котловины. Булыжники, несколько жидких пучков травы, бесплодная почва и — море.

— А вот и Добреман, — сказал ботаник из Базеля.

К ним навстречу поднялся высокий молодой человек. Со своими черными удлиненными глазами, орлиным носом и неподвижными чертами матового лица, он похож был на свергнутого и униженного языческого бога.

— Ах, господа!.. Если бы вы знали, до какой степени мы исстрадались! — повторял он, сжимая в своих все еще белых и тонких руках огрубелые руки пришельцев.

Отвесная скала едва защищала их от дождя. Паника в Шампери наступила так неожиданно, что они бежали, не захватив с собой ничего… У них не было даже спичек. Присоединившийся к ним проводник, убедившись в, невозможности развести огонь на скалах «Крепости», прикончил свои спички, разжигая трубку. Кругом не было ни куска дерева. Они питались козьим молоком и с тоской наблюдали за погодой, сознавая, что первый же снег принесёт им неминуемую гибель.

— Как мы уже сто раз не погибли? — вздохнул Добреман…

На его лице Макс прочел лишь ужас холода, голодовки, тысячи мучений, угрожавших телу… Несколько поодаль лежала длинная человеческая фигура. Лаворель подошел ближе и увидел худое лицо кирпичного цвета и тело гиганта, свалившегося на камни и казавшегося совсем разбитым.

— How do you do? — проговорил англичанин, не выражая никакого удивления.

— Вы больны? — спросил доктор. Англичанин покачал головой и ничего не ответил.

— Я думаю, что у него болен мозг, — сказал проводник. — О! Он не понимает ни одного слова по-французски! — добавил он, отвечая на жест Лавореля. — А, между тем, это здоровый парень. Он поднимался вместе со мной на «Собор» и на «Крепость». Катастрофа произошла на третий день после того, как мы тронулись в путь. Нам было легко спастись… Мы заметили ее приближение… Но англичанин впал в уныние. Он лег на землю и плакал, повторяя: «England! England!». С тех пор он почти ничего не говорил. Он не хотел ни вставать, ни ходить…

Макс смотрел на эту отвесную террасу и котловину, зажатую между ледником и водой.

— Почему вы не искали лучшего убежища? Не подумали о долине Сюзанф?

— Стоило мне отойти от них на двадцать шагов, как они уже считали себя погибшими, — ответил проводник. — Как же вы хотите, чтобы я пустился с ними в путь по отвесным обрывам?

Он указал на распростертого англичанина, Гризоля и Добремана.

— Есть еще русский! — вздохнул Жоррис… — Но он… он не знает гор… Что ж было делать?

К ним приближался ленивым шагом высокий юноша с мягкими чертами бледного лица, славянским носом и светло-голубыми глазами. Вся его фигура носила отпечаток преждевременного увядания.

— Мой шофер, — небрежно проговорил Добреман.

— Князь Орлинский, — докончил тот, с любезной улыбкой протягивая руку.

— Удивительно, — сказал Лаворель, — что с вами не спасся никто из поселян.

— У них у всех есть в долине свои дома, — ответил Жоррис. — Они спустились, чтобы спасти свое имущество. Я, наверное, сделал бы то же самое…

И поднявшись на ноги, он пошел собирать овец, бесцельно искавших среди сланца какой-нибудь травы.

Романист посмотрел ему вслед и сказал вполголоса:

— Этот человек был нашим провидением…

Он увлек Макса и Жана на берег небольшого прозрачного озера, окруженного со всех сторон камнями, и продолжал не переставая ходить взад и вперед.

— Без него мы давно погибли бы… Какая преданность у этих проводников!.. Я часто сожалел, что не могу делать заметок… У меня нет бумаги… Можно было бы написать прекрасный психологический этюд!

— В котором оказался бы даже отрывок скандала, — невольно проговорил Лаворель.

— Подумайте! — заговорил, внезапно возбуждаясь, романист. — Англичанин, умирающий от одной мысли, что исчез его родной остров, русский, считающий себя счастливым уже потому, что больше никому не подчинен и может ежедневно пить молоко… И тут же на просторе — угасание великой любви, которое мы наблюдали изо дня в день… Ужасное разочарование женщины и мужчины, вообразивших, что они любят друг друга, тогда как они любили лишь свою светскую оболочку… Но рамки! Рамки слишком невероятны! Критика осыпала бы меня насмешками! Что же касается публики…

И с неожиданной горечью добавил:

— Публики больше нет!..

По его пергаментному лицу скатились две крупные слезы.

Он думал о своих верных читателях, которые следовали за ним от одной книги к другой, о толпе незнакомцев, которые были ему дороже близких, так как давали ему славу, о той толпе, которой он служил в течение тридцати лет и которая погибла в один день, унося с собой весь смысл его жизни.

— Какой антипатичный человек этот Добреман, не правда ли? — прошептал он вдруг, пытаясь скрыть свое горе.

Решили тронуться в путь на следующий день, выпили овечьего молока и разделили между собой сушеное мясо, которое Игнац вытащил из своей кожаной сумки. Гризоль заставил растолковать ему дорогу, по которой придется идти. Он с удивлением смотрел на головокружительные края отвесных скал. Когда его кратковременное возбуждение улеглось, он превратился снова в жалкого истощенного человека с неловкими движениями, боящегося обрывов и послушного малейшему внушению Жорриса. От его прежних привычек осталась только застенчивая вежливость, которая трогала его спутников.

— Как мы вас стесним! — повторял он тихо.

Добреман больше не выходил из своей апатии. Англичанин лежал неподвижно, погруженный в свою печаль.

Дрожа всем телом, они прижались друг к другу, пытаясь заснуть. Октябрьская ночь пронизывала их своим холодом. Иногда кто-нибудь из них вставал и принимался с ожесточением притопывать по земле. Потом продрогшее тело снова опускалось рядом с другими.

Наконец небо приняло зеленоватый оттенок. При усилившемся свете ломаные очертания вершин обрисовывались с большей отчетливостью.

Проводник встал, размял свои окостеневшие члены и, позвав коз и баранов, стал заготовлять сумки. Послышался радостный возглас Игнаца:

— У тебя сохранилась веревка, Жоррис?

Англичанин заставил их потерять полчаса. С вежливым упрямством он отказывался идти с ними. Лаворель и Макс напрасно пытались его убедить.

Он качал головой и медленно пожимал плечами. Его жест означал:

— Для чего?.. Оставьте меня здесь…

Проводник жестом попросил их отойти и, став на колени перед лежащим великаном, долго говорил с ним вполголоса на скверном и никому не понятном английском языке. Что говорил он ему с тем выражением суровой нежности, которую проводники проявляют к своим путешественникам?

Молодой человек поднялся, наконец на ноги. Его большое исхудавшее тело выпрямилось во весь рост.

— Как вам угодно, — проговорил он покорно.

— Опирайтесь на меня, — сказал Жоррис своим ворчливым голосом, в котором звучали необычные нотки волнения.

Макс взял под руку Добремана, Игнац — Орлинского.

Академик шел спотыкаясь, задыхаясь на каждом шагу, останавливался… На лице ботаника застыло выражение мрачного восторга. Уверенность найти в долине Сюзанф какую-нибудь растительность взвинтила его нервную систему.

Потребовалось немало времени, чтобы перейти Суасский хребет. Жоррис перевязал своих спутников веревкой одного за другим, и пока Макс и Игнац подтягивали их наверх, проводник закреплял в петли их неловкие трясущиеся ноги.

— Какая трата усилий для одного только передвижения! — вздыхал романист… — И впереди — такая же перспектива…

Когда они поднялись на вершину, он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на бесплодную долину, свидетельницу стольких страданий. Обернулся и Лаворель. Перед его глазами промелькнула улыбка прекрасной женщины, умиравшей около своего равнодушного друга и улыбнувшейся лишь Смерти…

Они продолжали свой путь и спустились по склону. Перед ними поднимался другой выступ…

Когда группа стонущих изможденных людей приблизилась к обрывам Шо д’Антемоз, время близилось к сумеркам.

— Еще одно усилие, — говорил Макс. — Еще несколько шагов!

Наконец и эти несколько шагов были пройдены, и они увидели в глубине долины красное пламя костра. Послышался радостный крик:

— Огонь!

Гризоль нашел в себе силы спуститься без посторонней помощи. Уже можно было различить фигуры, ходившие взад и вперед около хижин. Макс передал Добремана Лаворелю и бросился вперед, перепрыгивая через осыпавшиеся камни. Они добрались наконец до подножия склона, и Гризоль напряженно вглядывался в спешившего к ним навстречу человека, который запахивался в шерстяное одеяло, еле прикрывавшее рваные остатки одежды. Эти жидкие волосы, эта борода, не потерявшая еще своей удлиненной формы, этот широкий лоб, приобретший благодаря иллюстрированным журналам такую популярность…

— Франсуа де Мирамар! Вы? Вы? — воскликнул Гризоль.

— Кто меня здесь знает? — спросил пораженный ученый, всматриваясь в человека, бежавшего к нему с распростертыми объятиями.

— Это я. Жорж Гризоль!

— Вы?

Историк выронил свой факел и раскрыл объятия. Оба старика, никогда не видевшие друг друга, с тихим плачем обнялись, как братья.

VII

Фортинбрас

— Аконит… горчанка, альпийская полынь… исландский мох… — громко повторял доктор Лаворель, сортируя растения, рассыпанные у него на коленях.

Он поднял глаза. Долина Сюзанф пылала в лучах осеннего солнца, превращавшего скалы в глыбы розового мрамора и покрывавшего позолотой сухие травы и красные цветы камнеломки. Ползучий кустарник походил на брызги огня у подножья надвинувшихся снегов.

Лаворель окликнул Губерта, который проходил недалеко от него, волоча свою изувеченную ногу.

— Губерт!

Губерт медленно поднялся по склону и сел около своего друга.

— Что вы тут делаете? — спросил он. — Собираете травы, как этот бравый ботаник, который, обнаружив здесь какие-то былинки, забыл об уничтожении мира?

— Я хочу найти растение, имеющее антисептические свойства. Подумайте о несчастных случаях… Вчера Игнац разодрал себе руку…

Жан вздохнул.

— Страшно подумать, что все может случиться…

Губерт горько усмехнулся.

— Ба! Не пытайтесь спасать людей… Жалкие горсточки оставшихся в живых и зацепившихся за скалу людишек умрут одни за другими, и Земля, превратившись в мертвый мир, перестанет страдать, — точь-в-точь, как эта счастливая Луна, которая портит наши ночи.

Жан хотел возразить. Но Губерт находил сильное облегчение в том, чтобы изливать свою горечь.

— Так вы мечтали о пустыне, Жан Лаворель? Вы хотели быть врачом в затерявшейся деревушке? Вы презирали свет и деньги? Смотрите, до какой степени судьба вам благоволит! Есть желания, выражать которые по меньшей мере неосторожно!

Вытянувшись на шерстяном одеяле, Губерт склонил к Лаворелю свое огрубевшее лицо и злостно издевался:

— Лаворель! Не скажете ли вы мне, почему вы мечтали о пустыне?

— Для того, чтобы работать! — ответил Жан. — Представьте себе, что перед самой катастрофой я почти что открыл новую сыворотку, убивающую микробы в организме… Излечение туберкулеза! Вы себе представляете?

Голос его дрогнул.

— Имей я в своем распоряжении еще несколько месяцев… Увидеть своими глазами, как излечивается человек, обреченный на смерть!

— Ну и что же? — возразил Губерт. — Ваша сыворотка все равно погибла бы со всем прочим!

— Иметь комнату, лабораторию и простых людей, за которыми ухаживать… — пробормотал Жан.

— Но были же в городах лаборатории, книги, учителя! — возразил Губерт. — Почему вы мечтали о пустыне?

— Города! Современные города! — воскликнул Лаворель. — Эта бешеная погоня за деньгами! Сумбур нечистоплотностей!.. Наши учителя сами поголовно охвачены безумием города…

— Вот оно что, — прошептал Губерт. — Значит, вы тоже разочаровались!

Наступило молчание. Губерт тихо спросил:

— А любовь?

— Любовь? — повторил Жан.

Он закрыл глаза. Перед ним промелькнула его юность, задушенная в работе, перегруженная чрезмерной ответственностью. Он видит себя ассистентом в больших хирургических клиниках… Война… Лазарет Красного Креста во Франции. Он — старший врач… У него двести кроватей. Потом он возвращается в Женеву. Дача в предместье, где умирает его мать, и окна которой в порыве отчаяния он наглухо забивает… Затем одинокое убежище… Работа — еще более упорная…

Любовь?

Он тихо проговорил:

— Моя душа представляет собою нечто вроде комнаты, замкнутой и запечатанной, в которой я хранил свои надежды и мечты о любви… Однажды я заметил, что эта комната опустела… или, вернее, что в ней обитало нечто иное… если хотите, страдание людей, которых я хотел вылечить, а, может быть, еще и страсть к научным открытиям.

Он снова замолчал. Как объяснить Губерту испытываемый км страх очутиться в плену своей любви?

— Я не мог… — сказал он наконец — не успел еще подумать о споем счастье… Возможно, что позднее…

Он умолк и, поднявшись на ноги, неожиданно воскликнул:

— Солнце садится. Надо спускаться, Губерт.

Они медленно шли по голубой скале, сохранившей еще отблеск потухшей иллюминации. На вершине склонов косые лучи солнца томились и умирали один за другим, и похолодевшая долина окутывалась тенью.

— Подумать только, что вокруг нас живут, может быть, люди, не имеющие ни крова, ни огня… — шептал Жан Лаворель.

Стоя на краю побелевшего обрыва Шо д’Антемоз, он вглядывался в пространство, где вырисовывались вершины гор, все более и более далеких, — удивительный архипелаг утесов и льдов!

Накануне выпал первый снег.

Лаворель не смог отделаться от мысли, что эти крутящиеся в воздухе хлопья служили исполнителями несчетного числа смертных приговоров…

— Игнац, взгляни! Он все еще там?

Молодой пастух остановился, защищая обеими руками свои зоркие глаза.

— Да, — произнес он наконец. — Он двигается.

— Надолго ли его хватит? — вздохнул Лаворель.

Вместе с Максом они пробовали соорудить плот, перевязав толстые стволы деревьев веревкой. Жан отважился даже пуститься на нем в путь, но тут же попал в водоворот. Ему стоило больших трудов посадить свой изломанный плот на мель. Пришлось отказаться от всякой попытки…

— Идем работать! — сказал Лаворель.

Они спустились к Новым Воротам, где работали их товарищи. Надо было торопиться. Через некоторое время склоны обледенеют, и по ним нельзя будет поднимать тяжести. Между тем, в ожидании суровой зимы, надо было заготовить возможно больше дров. Когда они приближались к Новым Воротам, Жан остановился, прислушиваясь к смеху Орлинского.

— Этот, по крайней мере, не унывает! — сказал он Игнацу.

— Я никогда не был так счастлив… — говорил Орлинский. — Я на своей шкуре узнал, что такое цивилизованное общество; я не сожалею о нем… Оно было беспощадно…

После долгого молчания Игнац ответил доктору:

— Он охотно работает… не то, что Добреман…

— Что же ты хочешь? Добреман не привык…

— А ты? — неожиданно возразил пастух. — Разве ты привык к такой работе?

Жан засмеялся.

— Я всегда любил горы: для меня это не так трудно…

Взгляд его окинул долину Сюзанф, покрытую белой пеленой и испещренную короткими голубыми тенями скал. Бледное солнце блуждало по леднику, разукрашенному узорами первого снега. Ах, если бы все люди могли спастись, как они, достичь подножья высоких вершин, найти долину, подобную долине Сюзанф!!!

Когда Лаворель взбирался на перевал, эта назойливая мысль становилась невыносимой.

За этим заливом, раскинувшимся у его ног между склонами Саланф, открывалась от выступа Ганьери и до скалистой глыбы Луизина длинная расселина. Отсюда тянулась бесконечная вереница гор, вздымая к неподвижному небу свои острые силуэты, свои плечи, свои снежные головы.

Бернские Альпы… Валлийские Альпы!.. Там, у их подножья, должны были ютиться люди, нашедшие спасение в роскошных отелях горных курортов.

Иногда море исчезало в сплошном тумане, из-за которого резко выделялись на солнце отдельные вершины. Над светлыми слоями перистых облаков обрисовывался далекий материк — неровный, весь в ямах, изрезанный острыми мысами. Подернутые туманом фиорды извивались на нем вычурными узорами.

— Эмиль! — спросил Лаворель сопровождавшего их Жорриса. — Не кажутся ли тебе сегодня эти горы особенно близкими?

— А все-таки, — ответил валлиец, — мы не сможем до них добраться.

— Эх, лодку бы, — крикнул в каком-то отчаянии Жан. — Неужели мы не сумеем построить лодку, которая будет держаться на воде?

— У нас нет инструментов, — проговорил Жоррис, изумленный интонацией Лавореля. — Да и море больно скверное, — добавил он.

Наступило молчание. Они думали о непроходимых пропастях, усеянных скалами, где даже в спокойные дни чувствовался неумолимый закон моря с его противоречивыми течениями, которые приносили и уносили всевозможные обломки, а с ними и полунагие, изуродованные трупы…

В течение первых недель Макс часами наблюдал, как эти мертвые тела подплывали совсем близко и снова уносились в неведомую даль.

Жан смотрел на золотящуюся зыбь белого тумана, отделявшего от него затерянную в горах мечту, и тяжело вздыхал…

В тот же вечер, поднимаясь со своей ношей от Новых Ворот, Жан Лаворель и Игнац встретили Добремана. Он беспечно прогуливался по узкой тропинке, которую, шагая по ней изо дня в день, протоптали их ноги.

С видом полного разочарования, ежась от холода и кутаясь в одеяло из шкур, он, казалось, чувствовал себя в своем костюме крайне неловко. Игнац шел последним и, проходя, нечаянно его задел. Тем самым тоном, который он когда-то усвоил по отношению к маленьким людям, Добреман произнес:

— Будьте осторожней, мой друг.

Игнац выронил из рук дерево и рванулся вперед:

— Я вам не друг, — сказал он и добавил сквозь зубы: — Молодой и сильный мужчина, а не работает…

Добреман вытянул свои тонкие руки с гибкими пальцами, не знавшими другого труда, как перебирать банковые билеты да подписывать чеки.

— Я? Я работаю мозгом!

Вызывающий тон, презрительные глаза, мерившие своего собеседника с ног до головы! Игнац грозно выпрямился. Юношеское лицо, окаймленное вьющимися волосами, стало суровым. В звуке голоса послышалась властная сила предков, грудью отстаивавших свои горы и свои права.

— Ваша очередь! Несите!

Он указал на тяжелый ствол, упавший на снег. Добреман хотел было отделаться шуткой. Но железная рука горца чуть не раздавила ему плечо. Он увидел над собою крепко сжатый кулак и почувствовал себя заранее побежденным. Побледнев, он наклонился к земле, поднял ствол, но тут же выронил его.

— Несите! — приказал Игнац.

Вернувшийся обратно Лаворель успел вмешаться.

— Возьми мою ношу, — сказал он пастуху. — Он не может… Я ему помогу…

И, схватив ель за обломанные корни, он жестом кивнул на верхушку дерева.

— На плечо, — посоветовал он.

Согнув голову, Добреман неловко поднял тяжесть и, сгорбившись, медленными шагами последовал за Игнацем. Капли пота стекали на его баранью шкуру.

Добреман, спавший в одной хижине с Жоррисом, старым Гансом и Игнацем, проснулся раньше других… Брр! Храп этих людей, это совместное житье, — все это наводило на него ужас. Он с трудом поднялся и приоткрыл дверь. Проникнувшая в хижину полоса тусклого света позволила различить тела, сжавшиеся против него на матраце. Он ждал пробуждения пастуха. Игнац вскочил одним прыжком и вышел, мимоходом толкнув его. Добреман последовал за ним и дружеским тоном, почти просительно, спросил: — Не сложите ли вы мне хижину, как у Дэнвилля? Я дам вам все, что захотите!

Пастух пожал плечами:

— Здесь нечем платить…

Добреман показал на крупный бриллиант, который он носил на пальце.

— Хотите это?

— Он мог бы, пожалуй, служить для пометки камней, — сказал задумчиво пастух. — Но мне мой нож больше нравится.

И добавил без всякой злобы:

— Я, впрочем, охотно помогу вам, потому что вы такой неловкий.

Добреману пришлось самому отнести несколько булыжников на выбранное место. Он сразу оцарапал себе руку и принужден был обвернуть ее обрывком платка.

— Вы никогда не научитесь, — разочарованно сказал пастух и продолжал работать один.

Англичанин все лежал на земле, не произнося ни слова.

— Самый благоразумный из нас, — говорил про него романист. — Он не пытается жить…

И Жорж Гризоль подавлял вздох. После того, как призрак смерти отошел, наличие надежного жилища и огня его больше не удовлетворяло. Новое существование представлялось ему во всем своем страшном однообразии и животной грубости. Вереница безрадостных дней, влекущих за собой одни и те же работы, мелкие и утомительные: вместе с детьми ежедневно срезать траву, расстилать и сушить звериные шкуры и сортировать камни, которые женщины ходили собирать в долине для постройки хижин. Нескончаемая работа, которая причиняла рукам мучительную боль!.. Есть одну и ту же пищу, страдать от холода, сырости, снега… В его возрасте, с его привычками! И причиной всему этому служила жажда жизни, неразлучная с их телом и обрекавшая их на такие страдания… Когда они вместе с историком поднимались медленными шагами по склонам, они с горьким отчаянием постоянно возвращались к прошлому. Они перечисляли все свои ежедневные мелочные удовольствия, все подробности своего минувшего благоденствия. А что они не высказывали, то угадывалось в их обоюдных речах. Это была тоска по фимиаму, который воскуривался их зрелому возрасту, по славе и поклонению, являвшимся законной наградой их трудов…

Романист шептал вполголоса слова, которые принимали в этой пустыне выражение безжалостной иронии. Слава!.. Ах, его слава!.. Он, руководитель современной французской мысли, доведен до существования дикаря, и власть его таланта обесценена… Власть оживлять действующие лица и идеи; всемогущество слова, приобретенное с таким трудом и теперь такое бесполезное…

— На что мы нужны? — говорил он.

А де Мирамар добавлял:

— Человечество будет делать свои первые шаги ощупью. Оно нуждается только в людях сильных и простых… Мы — анахронизм, мой друг…

Они входили в хижину, опускались на землю и замолкали. Твердые камни причиняли боль в пояснице. Сидя в углу, безумная качала головой и глядела на них своими бессмысленными глазами. Как далеко еще до сумерек! А после них настанет бесконечный вечер, а после вечера — ужасная ночь, во время которой сон слишком часто отказывает в нескольких минутах забвения… А потом начнется такой же день…

Ими овладело глубокое отчаяние…

— Не кричи так громко… Постарайся сказать мне, где у тебя болит, — повторял доктор Лаворель, склонившись над ребенком.

Мальчуган катался по полу хижины. Его побагровевшее лицо, облитое потом и слезами, исказилось от криков.

Женщины молча стояли вокруг него.

Мать пыталась объяснить:

— Его захватило как-то вдруг, сегодня утром. Вы только что ушли… Он стал кричать… Он уже вчера не бегал… Он что-то съел…

И тихим голосом, с мольбой, она твердила:

— Это очень серьезно, господин доктор?

— Ну, бодрей, мой мальчик! — повторял Лаворель. — Успокойся хоть на минуту.

Отодвинув тунику из шерсти, его пальцы осторожно ощупывали живот.

— Здесь? Или здесь?

В ответ раздался пронзительный рев.

— Плачь, если тебе от этого легче, но только не вырывайся… Чем больше ты будешь двигаться, тем будет больнее…

Он ощупал холодные ноги, замерзшие ладони и, взяв руку, стал считать слабое биение пульса. Он попросил меха и покрыл ими ребенка.

— Ничего нельзя сделать… Абсолютно ничего… — ответил он на молчаливый вопрос побледневшей от горя матери.

Он гладил густые волосы, окаймлявшие полное детское лицо, которое он знал таким живым и розовым.

— Сколько ему лет?

— Десять лет, господин доктор… Он сильный, он никогда не болел…

Приподнявшись, Жан увидел мальчуганов, столпившихся у порога и просовывавших в хижину любопытные лица.

— Бегите-ка к моренам за льдом. Принесите, сколько можете. Живо!

Он сел в углу, не переставая глядеть на ребенка, предоставленного всем ужасам страдания. Все тело мальчика корчилось, ноги его судорожно бились, кулачки отчаянно размахивали в воздухе.

И перед глазами Лавореля пронеслась другая картина: белая комната, залитая дневным светом, блестящие инструменты, расставленные на стеклянном подносе, и он сам, с напряженным вниманием склонившийся над детской фигуркой, ловкими руками спокойно и уверенно работающий над этим телом…

Четверть часа, двадцать минут… и ребенок спасен!..

Вошел Макс, привлеченный детскими криками, и увлек Лавореля из хижины.

— Зайди на минуту что-нибудь перекусить. Тебя ждут… Госпожа Андело спешила им навстречу.

— Бедная Рейн, — шептала она. — Это ее сынишка… Плохо дело?

Она никогда не была матерью, и это было ее большим горем. Волнение Рейн, ухаживавшей за своим ребенком, казалось ей все-таки меньшим несчастьем. Жан ничего не ответил. Она заметила его бледность и вздрогнула.

— Какой вы ставите диагноз? — спросил де Мирамар.

— Острое воспаление кишок… Это тот случай, когда может спасти только операция…

Он развел руками с жестом полной беспомощности.

— Я считаю его погибшим…

— Это ужасно, эти крики!.. Они будут еще долго продолжаться? — спросил Добреман.

— К вашим услугам вся долина Сюзанф, — грубо ответил Лаворель.

И, отойдя от него, вернулся к больному.

Три, четыре дня агонии. Крики умолкали и возобновлялись с новой силой… Все удивлялись, как мог этот тщедушный организм так долго сопротивляться… Затем крики перешли в жалкое всхлипывание ребенка, который, не находя сна, теряет терпение. Наконец, наступила тишина… У матери уже воскресала надежда: мальчик улыбался и говорил: — «Мне хорошо…» — Успокоившись, он заснул. Его лицо с заострившимся носом как-то сразу постарело.

Под шапкой жестких темных волос выступила необычайная бледность… И в течение всей ночи другой крик надрывал тишину, ужасный вой самки, у которой отняли ее детеныша.

Подымая один за другим тяжелые камни, старый Ганс, Жоррис и Франсуа вырыли у подножья сланцевого склона глубокую яму. Все жители долины Сюзанф собрались вокруг могилы. Ребенка положили на ложе из рододендронов, и мелкая листва покрыла его восковое лицо. Могилу засыпали булыжником и заложили большими камнями. Жалобный плач матери казался каждому из присутствующих собственным стоном. Они стояли неподвижно, в глубоком молчании, и никто из них не решился вымолвить слово. Даже дети были охвачены жутким оцепенением.

В долине дул ледяной ветер, погоняя, точно стаю злых зверей, тяжелые облака. Низкое небо свинцом нависло на скалы, казавшиеся в сумрачной полутьме еще более мрачными и суровыми..

Все чувстве вали себя беззащитными и ощущали над собой вечную угрозу болезней и физических страданий, которые они больше не умели облегать, и смерти, которую ничто не могло предотвратить. На них надвигались вражеские силы зимы и все ужасы горной жизни. Они чувствовали вокруг себя присутствие целого ряда темных сил, упорно старавшихся их уничтожить. До мозга костей ощущали они беспомощность своего существования. Жалкое, осажденное со всех сторон человечество содрогалось от страха перед первым же трупом. И, считая себя обреченными на проклятие, они готовы были завидовать тем, кто был захвачен в расцвете жизни и покоился теперь на дне нового моря.

— Пойдем, — сказал Макс.

Он взял под руку плачущую Еву, и они стали медленными шагами спускаться в долину. Несчастная мать была в полусознательном состоянии и не могла оторваться от могилы. Госпожа Андело помогла ей подняться, и, поддерживая ее за талию, увела с собою. Остальные машинально последовали за ними. Они шли, низко опустив головы, с невидимой тяжестью в груди.

В этот день Франсуа де Мирамар и Жорж Гризоль спустились к Новым Воротам навстречу молодежи.

Первый снег растаял. Серое небо предвещало буран. Снова дул ледяной ветер. Они увидели издали ботаника из Базеля, собиравшего растения.

— Он, по крайней мере, нашел применение своим знаниям, — вздохнул романист.

Они подошли к подножию склона, выступавшего над самой водой, и стали наблюдать за кучкой людей, вылавливавших обломки.

По воде беспорядочно плыло множество стволов. Окружающие леса опустели без своих столетних хозяев — мертвых деревьев, валявшихся во мху, и гигантских елей с черными следами от ударов молнии. Подхваченные волной, они двигались теперь по долине Иллиэц, — единственные путники, проходившие мимо немых берегов. Каждый прилив заносил их в темный фьорд, бывший когда-то ущельем Бунаво. Сплетаясь своими сухими ветвями, они образовывали плавучие острова, задерживая доски, столбы, снесенные ветром, и запасы дров, смытые волнами из разрушенных сараев. Согнувшись над водой, Жоррис длинным шестом останавливал плывшие мимо деревья и зацеплял их веревкой. Остальные перехватывали их от него и крепко обвязывали. Общими усилиями выловленные стволы вытаскивались на берег и нагромождались вдоль склона, откуда их поднимали и переносили в более удобное место.

— Нечего оберегать их от воров! — восклицал Орлинский. — Нет больше воров!

Раздался его юношеский смех.

— Он еще весел! — пробормотал Гризоль.

Макс и Лаворель, которые возвращались к вновь прибывшим, ответили в один голос:

— Нет… Веселиться не приходится.

У обоих были бледные лица. Макс добавил:

— Человек с Айернской скалы — исчез…

Наступило молчание. Жорж Гризоль заметил:

— Этого надо было ожидать… не сегодня, так завтра. При таком холоде…

— Мы к нему так привыкли! — воскликнул Макс. — Это был необыкновенный человек! Выдержать почти три месяца… совсем одному…

— Да, — подтвердил Лаворель, — это был необыкновенный человек.

Испытанное им чувство тяжелого одиночества усилилось. Опустошение казалось еще полней… Айернская скала, представлявшаяся ему живой крепостью, превратилась в могилу. И эта бесконечная вереница вершин, поднимавшихся над морем и сверкавших под первым снегом, была, конечно, такими же могилами…

Они спустились к берегу и вновь принялись за работу.

Игнац и Жан неожиданно подняли глаза и, привстав, застыли на месте.

— Смотрите! Туда!.. Туда!.. — пробормотал Игнац сдавленным голосом.

Все наклонились вперед. Глаза с беспокойством следили по направлению его протянутой руки.

У входа в ущелье, на обломке, который медленно относило от того берега, показалась человеческая фигура.

— Он! — крикнул Жан.

— Это он! — шептал Макс. — Он сумел уйти со скалы!

Безмолвно, задыхаясь от волнения и не будучи в силах двинуться с места, они уставили глаза на этого человека.

Он стоял на ногах, держа в руках вместо весла длинный шест. Прилив, поднимаясь, толкал его вперед. Доплывет ли до берега его утлая ладья, дававшая, по-видимому, течь со всех сторон? Удастся ли ему уцелеть и, не разбившись о скалы, причалить к травянистому склону Новых Ворот, единственному доступному для причала месту?

— Наклонитесь! — шептал Жан. — Не привлекайте его внимания. Это может его погубить…

А лодка, между тем, приближалась. На носу ее виднелась черная собака и белая коза. Человек ловко отпихивался от выступающих скал. Уже можно было различить его лицо. Он вошел в пространство, заполненное плавающими стволами деревьев.

Подняв глаза, он внезапно увидел над собой ряд лиц, искаженных мучительной тревогой. Сбросив обувь, Лаворель готовился уже броситься вплавь. Улыбнувшись, незнакомец сделал рукой успокоительный жест. Стараясь избегать водоворотов, которые кружили ~ ели, он искал прохода, предупреждая шестом толчки крутившихся вокруг него обломков. Течение волны открыло узкий проход между стволами. Тяжелая лодка осторожно вошла в него, лавируя, выжидая каждое препятствие, пользуясь всякой минутой попутного волнения, которое удаляло пни, загромождавшие ее путь. Последним усилием, от которого окончательно развалились еле державшиеся планки, челн садится наконец на травянистую мель. Раздается общее восклицание. Волнение сдавливает голоса.

Мужчины бегут навстречу незнакомцу, который в сопровождении козы и собаки спокойно взбирается на крутой берег. Макс и Жан останавливаются. У обоих вырывается изумленный крик:

— Эльвинбьорг!..

VIII

Строители

— Посмотрите, — говорил академик, указывая на жалкую группу людей, собравшихся на пороге хижины: Джон Фарлэн лежал неподвижно и едва приподнялся, чтобы бросить на вновь прибывшего безразличный взгляд; госпожа Андело нагнулась над безумной; Ивонна повернула свое худенькое личико, которое бледнело с каждым днем, а в стороне стоял злобно сумрачный Добреман.

— Вы думаете найти здесь людей?.. Не стройте себе иллюзий. Мы спасли только наше тело… Но и это было тяжело… Только тело…

Эльвинбьорг обвел всех своими задумчивыми глазами.

— Надо спасти и души… — сказал он.

И в его глубоком и мягком голосе звучала уверенность. Послышался насмешливый голос Добремана:

— О! Наши души!..

Склонившись к госпоже Андело, Ивонна повторила с нежной улыбкой, от которой ее исхудалое лицо сразу расцвело:

— Наши души!..

Инносанта, приготовлявшая на некотором расстоянии обед, поднялась и подошла к огню, чтобы бросить в него охапку еловых дров. Колеблющееся пламя затрепетало и весело взвилось среди серых сумерек, бросая яркий отблеск на безмолвные лица, обращенные к огню.

Они собрались в центральной хижине, самой просторной из всех. Ряд пней, уставленных вдоль стен, служил скамейками. На очаге из плоских камней все время поддерживался огонь. Кожух, слепленный из глины старым Гансом и Жоррисом, вытягивал дым наружу.

Эльвинбьорг отказался от жареного мяса и удовольствовался кружкой козьего молока.

Все взоры были устремлены на него.

Его лишь слегка похудевшее лицо сохранило обычное выражение ясного спокойствия. Во время своего долгого одиночества он привык к молчанию и говорил отрывисто.

— Я не могу понять, чем вы кормили свою собаку и козу, — удивлялся де Мирамар. — Ведь на этой скале вы были лишены решительно всего…

— Разве вы не заметили, — тихо сказал Эльвинбьорг, — что, спасаясь от воды, маленькие грызуны чрезвычайно быстро размножаются на новых местах? Моя собака охотилась за ними… А в первые дни она еще ловила рыбу. Вокруг нас плавало множество рыбы, отравленной соленой водой. Иногда, впрочем, бедному псу приходилось довольно туго!

— А коза?

— Айернская скала, разделяющая две долины, омывается несколькими течениями, и расположение ее крайне благоприятно в смысле прибиваемых к ней обломков, — сказал Эльвинбьорг. — Груды сена, уже связанного в снопы и оставленного на произвол судьбы, выбрасывались на мель у самой скалы. Таким же путем сегодня утром мне была доставлена моя жалкая ладья.

— Как вы должны были страдать! — воскликнула Ева. — Совсем один!.. Так долго! Как вы могли это перемести?..

Наступило молчание. Перед ними пронеслась бесконечная вереница дней и ночей, где только биение волн отмечало час за часом, да озлобленный вой голодной собаки.

— Вот у кого крепкое сердце, — пробормотал Жоррис, наклоняясь к Гансу.

Молодой пастух кивнул головой.

В голове смотревшего на Эльвинбьорга Лавореля пронеслось:

— Настоящее одиночество — это то, от которого страдают среди людей…

— Да, — сказал романист, отвечая собственным мыслям. — Остаться одному, когда собираешься творить, это — превосходно!.. Но, там, наверху, у вас тоже нечем было писать…

Лицо Эльвинбьорга озарилось улыбкой, но улыбка эта не относилась к его собеседникам и казалась отблеском какого-то глубокого переживания.

— Нет, — повторил он, — мне нечем было писать…

Не отрывая от него глаз, Лаворель невольно прошептал:

— Есть подвиги, которые и не нуждаются в словах.

Эльвинбьорг решил спать в хижине Игнаца вместе со старым Гансом, Жоррисом и Франсуа.

На заре он пошел с ними к Новым Воротам и, не сказав ни слова, впрягся в веревку между Максом и пастухом.

Дни были коротки, а дело неотложно. Они ели тут же и возвращались лишь к концу дня. Их трапеза оживилась неожиданным появлением солнца. Молодые люди растянулись на траве вокруг Эльвинбьорга. Жан Лаворель чувствовал, как неведомая бодрость расширяла его грудь.

— Как благотворно действует физический труд после целых годов бездействия! — воскликнул он.

— Вы ведь перенесли самое тяжелое испытание! — тихо сказал Эльвинбьорг.

Жан оставался некоторое время безмолвным.

— Мне кажется — проговорил он вполголоса, — что я сегодня возрождаюсь… Никогда я не испытывал такого удовольствия вытянуться на солнце, на этом последнем перед зимой солнце… вновь увидеть землю…

Собрав щепотку верной рыхлой земли, он нюхал ее, как цветок.

— Мы прилагав много труда, — воскликнул Макс, — но зато у нас есть все, что нужно…

— Все, что нужно, — повторил Жан. — Друзья… дети… природа… спасшие нас горы…

Он поднялся одним прыжком и схватил веревку, лежавшую у его ног. Он испытывал непонятное чувство, которое его воодушевляло, порыв всего существа к бесконечным возможностям, — как прежде, когда он еще школьником мечтал изгнать из мира болезнь и страдание.

— Мы их всех излечим! — воскликнул он.

В течение двух недель не переставал идти снег. Затемняя свет, он падал густыми хлопьями. И этот белесый мрак давил еще сильнее, чем полная тьма. Существовал ли еще там, за беспрестанно крутившимися хлопьями, какой-либо внешний мир? Исчезли вершины гор, ледник, долина Сюзанф. Все заполнили белые волны, которые без отдыха сменяли одна другую, превращая дни в однообразные сумерки.

Люди, дрожа, укрывались в своих хижинах. Старики дремали или с открытыми глазами тоскливо вспоминали о прошлом. Госпожа Андело работала. Под ее руководством крестьянки сортировали кожи, прокалывали их, соединяли, изготовляли туники, обувь, мешки. Молодежь выбегала из хижин, чтобы размести снег, расчистить дороги, принести воды, возобновить запас дров, которые складывали в глубине хижин. Эльвинбьорг всегда их сопровождал. Иногда он удалялся один, отсутствовал целый день и возвращался к вечеру с хлопьями снега в волосах.

— Он не страдает, как мы! Он любит снег, — вздыхал де Мирамар.

Спускалась ранняя ночь. Люди собирались вокруг огня в центральной хижине. Наступал час, когда вспоминалось былое…

Кто-нибудь говорил:

— Прошлой зимой…

Какой казалась она далекой, эта «прошлая зима»! Освещенные и теплые дома, шумные улицы, автомобиль, поезд, соединяющий вас со всей Землей… книга… газета… все, что знали, чем обладали и что оживало в воспоминаниях, как отблеск утерянного рая…

Но среди молодежи кто-нибудь всегда бросал с бодрой надеждой:

— Мы — здесь!.. Мы еще живем!.. Мы будем жить!..

Они оглядывали теплую хижину, устланную мехами, и огонь в углу, освещавший трепетным светом склоненные лица. Было хорошо. Снаружи доносился свист ветра, а здесь напевала свою песенку кипящая в котелке вода. Пробуждалось новое чувство, которое они еще не совсем ясно сознавали: инстинкт племени, какой-то более широкой семьи объединял вокруг этого очага всех этих людей.

Сидя рядом друг с другом на шерстяном матраце, оба старика удивлялись, до какой степени облегчилось их страдание. В первое время они даже возмущались таким быстрым примирением со своей судьбой.

— Подумать только… — сказал однажды вечером романист. — От целого мира идей, витавших вокруг нас, от сокровенных тайн мировой лаборатории, работавшей с таким совершенством, от всей сокровищницы нашего разума, от всего искусства не осталось ничего!.. Когда мы исчезнем, то не останется даже образа того, что мы видели, что мы трогали нашими руками… Н-и-ч-е-г-о!.. Мы не передадим н-и-ч-е-г-о!

Лаворель ответил:

— Передают не только путем книг. Дети являются живыми страницами хроники. Запечатлим в них нашу неистребимую надежду.

Де Мирамар склонил голову и, устремив глаза вниз, тихо сказал:

— Мы можем дать им лишь неясную уверенность в существовании золотого века, точное воспоминание о котором погибло… Они, в свою очередь, передадут ее дальше, и из поколения в поколение уверенность эта будет становиться все более и более бледной и туманной… Сожаление о золотом веке — вот все, что пережило тысячелетние катастрофы, что переживет и завтрашний день…

— Но это сожаление не есть ли уже бессознательная надежда? — воскликнул Лаворель. — Надежда на прогресс, который может снова начаться?

— На что надеяться? — спросил де Мирамар. — Людям понадобятся тысячи и тысячи лет, чтобы исправить то, что уничтожено… Даже предположив, что где-нибудь, на другом конце света, очаги цивилизации остались невредимыми, подумайте о времени, которое потребуется, чтобы снова вспыхнуло пламя, чтобы прогресс огня передался по всей Земле, чтобы люди, живущие на скалах, столкнулись со своими собратьями…

— Что значит время? — тихо сказал Эльвинбьорг. И тут же спросил:

— Почему цивилизации вымирают периодически?

— Почему? — повторил де Мирамар. — Это вопрос, который я себе задаю вот уже тридцать лет!

— Не получили ли вы теперь на него, ответа? — задумчиво заметил Эльвинбьорг.

Он с минуту помолчал и добавил вполголоса:

— Столетний дуб сломился… Но желудь еще живет… Желудь, это — гот же могучий дуб… еще прекрасней, быть может… Надо, чтоб он уцелел… И именно нам надлежит внести в мир развеянные идеалы умершего общества…

— Общества, которое продало свою душу… — совсем тихо сказал Жан Лаворель.

— Как Содом и Гоморра Они тоже продали свою душу, — прошептала госпожа Андело.

— Так вы думаете, что это — божья кара? — усмехнулся Добреман.

Все обернулись к нему. Он лежал у огня, и на его лице играла недобрая усмешка.

— Нет! — сказал Эльвинбьорг. — Это — начало новой жизни!..

— Как же вы хотите их учить? — спросила гувернантка, видя, что Эльвинбьорг собирает детей. — У нас нет книг!

— На что нам книги! — ответил он.

Начинающийся день понемногу становился светлей, и сквозь движущуюся завесу снега можно было различить бледные тени гор.

Послушные мальчуганы Бармаца и маленький Поль уже бежали на зов Эльвинбьорга. Девочки следовали за ними. Старшая из них, Аделина, шла первой. Ее веселая рожица, окаймленная каштановыми локонами, была усеяна веснушками.

Дети были одеты в туники из шерсти, а ноги были тепло закутаны в высокую и мягкую обувь, подбитую козьей шерстью и перевязанную у икр длинными узкими ремешками. При бледном свете, скупо проникавшем из отверстия, оставленного между слоями сланца, на лицах их заиграла целая гамма розовых оттенков. Темная хижина как будто озарилась. Дети уселись вдоль стен на еловых пнях.

— Доктор Лаворель расскажет вам интересные вещи! — сказал Эльвинбьорг. — Он объяснит вам, из чего состоит ваше тело, и научит вас, как сделать его сильным.

Фигуры мальчиков и девочек, ставшие такими похожими друг на друга, замерли. Стоя возле своего друга, Жан начал:

— Дети!.. В долине Сюзанф надо быть сильными.

На следующее утро Жан заметил, что его аудитория увеличивается. Пришли: Игнац, Инносанта, Макс, Губерт, а скоро и сам де Мирамар и романист.

После лекции Лавореля ботаник стал описывать жизнь растений.

— А вы, господин де Мирамар, могли бы напомнить нам примеры первых людей! — предложил Эльвинбьорг.

Де Мирамар улыбнулся, соблазненный открывавшейся перед ним перспективой.

В течение нескольких дней он собирался с мыслями, отгоняя назойливые воспоминания о своих докладах в Сорбонне, упрощая свою науку и доводя ее до степени понимания новой аудитории. Он сам удивлялся, как этот мыслительный процесс постепенно выводил его из апатии.

Дрогнувшим голосом он вызывал из мрака веков картины скалистых убежищ, где первобытная человеческая жизнь вела свою однообразную борьбу. Прошло тысячелетие, еще тысячелетие… десять тысяч лет… И ничего не изменилось, кроме насечки кремневого орудия… Еще десять тысяч лет… Люди становились культурнее, видоизменяли свои инструменты, стали пользоваться золотом и слоновой костью, научились высекать изображения, лепили тела животных, покрывали живописью стены пещер… Как они умели здраво смотреть на жизнь! Как они любили ее! Малейший оставленный ими рисунок говорит об их любви ко всему живому… А потом… больше ничего… Молчание…

Пришли другие… Это было то время, когда люди селились на озерах, вбивали в их дно, для поддержания помостов, бесчисленные сваи, а на помостах строили свои хижины и защищались в них, крепко держась друг за друга. Они уже не умели ни рисовать, ни лепить. Но они обжигали глиняную посуду, возделывали злаки, приручали животных, строили челноки…

Позднее они научились плавить металл. Еще позднее стали выделывать бронзовые орудия, ковать браслеты и ожерелья… Проходит еще пять тысяч лет…

Загоревшие лица крестьян выражали непомерное удивление. Прошлое отходило от них в бесконечность… Уничтожение призрачной цивилизации становилось естественным событием. В неизмеримой цепи людей, скал и воды люди снова заняли свое исконное место, борясь за свое жалкое существование и переступая одну за другой суровые ступени жизни под мерное течение равнодушных тысячелетий…

Временами голос де Мирамара дрожал. Никогда он не чувствовал свою далекую науку такой близкой. Ему казалось, что в этой строгой рамке убогих хижин и суровых скал она впервые открылась ему во всех своих живых и мучительных переживаниях, перегруженная человеческими страданиями и обилием наглядных уроков. Ученый догматизм, который раньше его прельщал, казался ему теперь бессмысленной игрой. Первые люди! Но он знает теперь, как они живут; он их видел, он приобщился к распыленным тайникам их души, не прекращавшей своего существования…

Он удивился, когда его собственный голос заключил лекцию словами:

— Люди, жившие на скалах, не могли защищаться от диких зверей, а люди озер, со своими убогими орудиями, не могли строить городов, не объединившись в упорном терпении и усилиях, — в усилиях всей коммуны… И они подают нам пример…

Он остановился и встретил глаза Женевьевы. И эти глаза, расширенные от изумления, были полны слез.

Иногда Эльвинбьорг говорил сам. Он вызывал образ какого-нибудь героя или ученого.

Дети сидели, затаив дыхание. И все поддавались обаянию его проникновенных слов.

— Ах, Фортинбрас! — шептал Губерт. — Фортинбрас, появляющийся среди мертвых тел… и приносящий с собою жизнь, надежду, свет… Фортинбрас! В чем твой секрет?

Лаворель молчал. Перед ним проносился лучезарный образ норвежского героя, сопровождаемого светлой толпой воинов в блестящих туниках и склоняющегося над скорбными останками Гамлета.

— Я представляю себе его именно таким… — прошептал он. — Мне кажется, что этот человек, самый молчаливый из нас и самый одинокий, — никогда не бывает один.

— У нас нет музыкальных инструментов, — сказал Эльвинбьорг. — Но нельзя забывать музыку!

Он застал как-то Орлинского распевающим русские песни. Благодаря своему приятному тенору, тот пользовался в Петрограде большим успехом. Эльвинбьорг подал ему мысль обучить этим мелодиям детвору. Вскоре к детям присоединились Игнац и крестьяне со своими пастушьими напевами.

По вечерам Орлинский управлял хором. Комната освещалась капризным пламенем, и тени певцов беспорядочно плясали по стенам. Странную картину представляли собой эги детские личики рядом с суровыми лицами крестьян в хижине, устланной шкурами и напоминавшей Орлинскому избы его родины!

Мало-помалу песни перестали выражать тоску русской души, разрываемой смутными и волнующими желаниями. Они становились сильными и бодрыми. Юные, энергичные голоса придавали жалобным напевам веселый ритм. Жан Лаворель переложил для них слова, воспевавшие долину Сюзанф, свободу гор, работу, повседневные мелкие радости. Затем Орлинский принялся сочинять новые мелодии. Даже старики, слушая хор, чувствовали, что поддаются какой-то смутной надежде…

Снова заиграло солнце. Снова показались ряды вершин, отливавших блеском нового снега. Они сияли на голубом небе, которое даже в июне не могло бы быть таким ярким.

Из заостренных дощечек Эльвинбьорг и Лаворель соорудили себе лыжи. Быстро и легко скользили они по склонам, вытянув вперед руки, и казались бесплотными существами, которые владели всем пространством.

— Завтра мы пойдем дальше, — заявил Эльвинбьорг.

Лаворель следовал за Эльвинбьоргом через перевал Сюзанф. Свежий морозный воздух щипал ему лицо. В этом пространстве, то золотившемся на солнце, то отливавшем лазурью, он ощущал опьянение от окружавшей его белизны и света. Достигнув вершины, они увидели перед собой тенистый скат противоположной долины, на дне которой сверкало неподвижное озеро. Высоко вздымались цепи соседних гор, грозная Башня Саллиэр прорезала небо своими сверкающими зубцами. В радостном возбуждении Лаворелю хотелось кричать, но он мог только произнести:

— Какая красота!.. Как хорошо!.. Каким себя чувствуешь свободным!

Они начали спускаться по склону Саланф, описывая длинные зигзаги. Лыжи поднимали снежную пыль. Жан следил за тем, как бежал Эльвинбьорг. Его фигура изгибалась, следуя выступам склонов, задерживалась на плоскостях и снова продолжала свой, головокружительный бег… В этом безмолвном скольжении Жан терял сознание быстроты и времени и думал, что пробегает огромные небесные пространства, огибая белые округленные облака. Ему хотелось бесконечно скользить по легким следам того, кто вел его с такой спокойной уверенностью.

Когда он увидал, что снег между расширяющимися тенями алеет, он подумал:

— Уже?.. Неужели день подходит к концу?..

В солнечные дни историк и романист прогуливались осторожными шагами по тропинке, расчищенной Максом. Они опирались на палки и нащупывали ими снег, боясь провалиться. Они улыбались солнцу, так быстро угасавшему среди длинных холодных теней. Проходя мимо центральной хижины, они услышали голоса женщин, выделывавших и собиравших шкуры. Иногда до них доносились возгласы или смех Игнаца, Макса и маленького Поля, упражнявшихся на лыжах.

— Можно подумать, что они уже забывают… Так скоро… — шептал Гризоль.

— Что же вы хотите, мой друг! — вздыхал Франсуа де Мирамар. — Надо же, чтобы они начинали все сначала!

Они продвигались друг за другом между стенами розовеющего снега. Иногда шедший впереди Жорж Гризоль останавливался, оборачивался к своему спутнику и обменивался с ним меланхолическими словами. Они не могли без горечи оторваться от прошлого и чувствовали себя одинокими.

— Раньше создавалось впечатление, — сказал Гризоль, — что мы жили среди тайны, которая постепенно раскрывалась. Говорили: через двадцать лет… через пятьдесят… люди, может быть, начнут сообщаться с планетами, найдут средство от всех болезней, продлят существование, разрешат такую-то проблему… Здесь, среди льда и скал, нет больше тайн!

— Да, — ответил ученый, — люди уже достигли той точки, когда открытия шли одно за другим и становились все многочисленней. Можно подумать, что какая-то завистливая сила останавливает человеческий разум: больше ни шагу!..

Романист поскользнулся на блестящем льду, и его спутник удержал его за руку.

— Осторожно! Не сломать бы ногу!

Они подошли к концу расчищенной дороги и остановились перед горами нетронутого снега, на которых постепенно умирали последние лучи солнца.

— Вы заметили, как теперь трудно найти выражение для отвлеченной мысли? — спросил Гризоль. — Не хватает слов. Это тоже у нас отнимется!

— Наша последняя роскошь, — вздохнул де Мирамар.

— Ах! — воскликнул романист после долгого молчания. — Моя белокурая внучка, которая входила тихими шагами в мой рабочий кабинет… Я отсылал ее к игрушкам… Ради бесполезного марания бумаги я лишал себя ее поцелуев, ее рук, — обвивавших мою шею. Моя внучка! Этому горю нельзя помочь!

— Да… — прошептал Франсуа де Мирамар, думая о любимом ребенке, упавшем в пропасть.

Они замолчали. Подул резкий вечерний ветер. Они вернулись медленными шагами к своим хижинам, боязливо переставляя по скользкому снегу свои старческие ноги. Временами они подымали глаза к пылающим вокруг голубоватой чаши Сюзанфа вершинам. Романист заговорил изменившимся голосом:

— С тех пор как я не ищу новых психологических проблем и не анализирую каких-либо исключительных чувств, способных потрясти нервы моих читателей, — люди в своей сложной реальности представляются мне совсем иными. Они интересуют меня уже не с точки зрения произведения, которое надо написать, а ради самих себя. Я наблюдаю за ними с нежным беспокойством. Я ловлю себя на том, что люблю их… Ваш Губерт, измученный горечью, Макс, Ева, пастух, такой невежественный и чуткий; Инносанта, вмещающая в себе столько нежности, и этот странный Лаворель, весь поглощенный другими, и этот загадочный Эльвинбьорг, о котором мы так мало знаем, но без которого мы не могли бы жить…..

Гризоль остановился и, повернувшись, посмотрел в лицо своему другу:

— Я жаловался, что эти скалы лишены тайны. Я был неправ. Тайна всюду. Тайна начинается там, где существует живое человеческое существо.

Историк размышлял, опустив голову и уже не чувствуя холода.

— Эльвинбьорг помогает нам жить, потому что он сохранил свою надежду, — сказал он наконец.

— Больше, чем надежду, — уверенность. Чудо в том, что он сохранил эту уверенность! — откликнулся Гризоль.

Он смотрел на белые холодные дали, в которых тонули скалы.

— Каким убогим кажется мне сегодня это так называемое знание человеческой души, которое восхваляли в моих романах… Мне кажется, что открывается новый порядок… Я смутно вижу глубины, о которых никогда не помышлял…

Они продолжали ходить, не говоря больше ни слова. Под их ногами скрипел снег.

Между тем доктору Лаворелю не удавалось излечить ни англичанина, ни безумную.

Когда в устремленных на него бессмысленных глазах госпожи де Мирамар пробегала искра сознания, ее муж восклицал:

— Если бы вы могли вернуть нам ее, — и тотчас же спохватывался:

— Для чего? Вылечить ее, это значит — вернуть ее к страданию…

— Разве у ней не остается ничего, чтобы создать себе счастье? — спросил Жан.

Он указал на Еву, которая, склонившись на плечо Макса, прогуливалась на солнышке.

— Но сколько тревоги! — вздохнул господин де Мирамар.

Он повернулся к Ивонне, лежавшей на своих шкурах. Она не поправлялась от острого бронхита, кашляла, худея с каждым днем. Лаворель лечил ее настойками горных трав и всячески старался пробудить в ней энергию.

Она смотрела на него и улыбалась.

— Я хорошо знаю, что вы правы, доктор… Но у меня нет сил, нет мужества.

Однажды он застал ее совсем одну. Закрыв лицо руками, она плакала потихоньку, как ребенок., который таит свое горе. При шуме его шагов она вздрогнула.

— Почему вы плачете?

Она дала неожиданный ответ:

— Потому что никогда больше не будет роз…

Задумавшись, он на минуту замолчал, потом тихо возразил:

— Вы еще не представляете себе красоту гор, когда они в цвету. Нельзя думать о розах, когда видишь поле рододендронов!

Тяжеловатый, но полный добродушия голос подходившего ботаника добавил:

— Самая прекрасная из роз привита от альпийской розы, у которой нет шипов.

Но Ивонна покачала головой.

— Я не могу удержаться… — шептала она. — Как только я подумаю об этих словах: «букет роз»… слезы льются сами собой…

Жан молча смотрел на нее. Он хорошо знал, что она плакала не только о розах.

С каждым днем жажда жизни уходила от нее.

— Здесь слишком сурово, слишком холодно… Я никогда не смогу…

Эльвинбьорг сказал Игнацу, следовавшему за ним в его длинных переходах:

— Эту девушку спасти должен ты!..

Игнац круто остановился, взглянул на того, который произносил только правду, и промолчал…

Оттепель подошла как-то сразу. Южный ветер наполнял долину своими теплыми порывами. Снег таял. Все горы, казалось, истекали ручьями. Слышался нескончаемый гул лавин. Со снежных склонов поднимался пар, устремляясь к какой-нибудь невидимой пропасти, откуда раздавались громовые удары, разносившиеся по окрестным скалам. На глазах людей буйно наступала весна.

Снова показалась трава. Видно было, как с каждым днем расширялись пожелтевшие пласты, тотчас же покрываясь круглолистниками.

— Никогда еще не было такой ранней весны! — удивленно говорил Жоррис.

— После такой легкой зимы! — отозвался старый Ганс.

— Будущая зима будет еще мягче, — утверждал Эльвинбьорг. — Присутствие моря, скопляющего тепло, постепенно изменит климат Альп. Леднику суждено исчезнуть…

— Если так, — воскликнул Жоррис, — то, имея зерно, мы могли бы засеять хлебом долину Сюзанф?

— Хлеб среди сланцевых слоев! На высоте двух тысяч метров!

Ганс подумал, что это была шутка. Безмолвная улыбка приоткрыла беззубый рот и скользнула по его суровому, точно высеченному из дерева лицу.

— Почему же нет? — прошептал Эльвинбьорг…

Жоррис наклонился и, набрав земли, стал разминать ее на ладони. Земля была рассыпчатая и жирная, образовавшаяся от медленного гниения растений и в течение многих веков отдыхавшая во впадинах между скалами.

— Хорошо! — воскликнул он. — Я охотно возьмусь перетаскивать ее мешок за мешком, как это делают… как это делали в долине Саас… Я буду вываливать ее вот сюда, на эту защищенную террасу!

Лицо его озарилось улыбкой. Можно было подумать, что он улыбается при мысли о будущем урожае, вырастающем между стенами скал.

— Если бы у нас были семена… — повторил он.

— Кто знает? — добавил, в свою очередь, Жан Лаворель. — Мы тоже сколотим челны и поплывем к высоким долинам… На высоте двух тысяч метров есть отели с запасами хлеба и картофеля.

— Почему же нет? — еще раз сказал Эльвинбьорг.

Они обменялись взглядом, и в душе их загорелась новая надежда.

— Надо выйти сегодня на воздух, мадемуазель Ивонна! — сказал пастух, проходя мимо хижины, где девушка мерзла под бараньими шкурами. — Солнце уже греет. Я знаю местечко, защищенное со всех сторон. Там растут цветы…

Она качала головой, слишком усталая, чтобы отвечать. Он поднял ее своими сильными руками и отнес на плоскую скалу, согретую лучами весеннего солнца. С проворной заботливостью он разложил одеяло и старательно закутал ее.

— Разве не хорошо здесь? — спросил он.

Он стоял перед ней, глядя на бледную ручку, которая тянулась к круглолистникам с лиловыми, тонко очерченными колокольчиками.

— Я не видала таких цветов, — сказала Ивонна.

Прыжок… другой… Игнац вернулся, рассыпая вокруг нее целую охапку голубых горчанок.

— А таких?

Ивонна с усилием улыбнулась.

Он смотрел на нее… И внезапно увидел ее всю и не мог больше от нее оторваться. Ее длинные распущенные волосы падали на овечью шкуру, и золото их казалось еще светлее, чем шелковистое руно. Какая она хрупкая, белая!.. Эльвинбьорг был прав… Бледная маленькая девочка, увядающая при ярком свете!

С тех пор Игнац каждый день относил ее на согретую солнцем плиту. Он рассыпал около нее пучки незабудок, большие желтоголовники с чашечками, похожими на светло-золотые шары, и пурпурно-лиловые анемоны с пушистыми стеблями.

Он ловил ее улыбку и молчал. Они молчали оба, взаимно наслаждаясь своим молчанием…

Вскоре Игнац осмелился на большее. Он предлагал ей кружку молока и говорил:

— Пейте!

И она повиновалась.

Вытянувшись на мехах, Ивонна наблюдала за деловитой возней муравьев, исполнявших свои непонятные работы. Она затаила дыхание, чтобы не испугать ящерицу, которая останавливала на минуту свой бег, озиралась и исчезала в скале. Осторожными пальцами играла она с блестящими жучками, сверкавшими ярче драгоценных камней. Обманутые ее неподвижностью кролики совсем рядом с ней старательно щипали травку. Сидя на задних лапках и насторожив ушки, они совершали на солнце свой туалет, проводя мягкими лапками по подвижной мордочке. Белая самка выводила восьмерку своих белоснежных детенышей. Они прыгали взад и вперед, собираясь вместе вокруг одного и того же пучка тимьяна, и их крошечные тельца казались одной шелковистой трепещущей кучкой.

— Как они счастливы, эти животные, — смутно думала Ивонна. — Их никто не мучает, как прежде…

Она наблюдала, как на высоких террасах бегали альпийские зайцы в своих белых зимних шубках. Иногда мелькала вдали серна. Стаи птиц опускались на каменистые скалы. Их было так много, что их можно было принять за крутящиеся в вихре черные хлопья.

Ивонна улыбалась, чувствуя трепет бесчисленных животных жизней. Ей казалось, что частица их радости доходила и до нее.

К полудню тени теряли свою окраску. Солнце начинало печь затылок. Она ждала Игнаца. Сейчас он появится между скалами, со своей молчаливой улыбкой, и она поддастся очарованию странного довольства, не нуждающегося в словах.

Каждый день, когда солнце начинало опускаться за Белые Зубы, а лиловые тени, удлиняясь, следовали за ним по крутым выпуклостям земли, появлялся Игнац. Иногда он садился подле Ивонны.

Однажды она спросила:

— Вам здесь не скучно?

Игнац повернулся к ней, напрягая все усилия, чтобы выразить свою мысль. Затем его серые глаза под дрогнувшими ресницами быстро поднялись к высоким вершинам, прорезывавшим небо огромными световыми ступенями.

— Я люблю горы… — сказал он наконец.

Она взглянула на него с воскресшей надеждой. Быть может, он научит и ее любить их…

Они вместе глядели на долину. Ивонна не узнавала ее. Светлая, ясная, освеженная долгим покоем, долина Сюзанф расстилалась под ярко-голубым небом, сверкая белыми бликами снегов. Она вся трепетала радостью быстрой горной весны, и жизнь, казалось, била ключом в каждом обломке скалы… На каждом куске сланца красовался пучок цветущей камнеломки. Перекатные валуны казались гигантскими букетами. И даже камни, полированные плиты и зернистый известняк, воспринимали чудодейственную теплоту и становились словно живыми.

Ивонна стояла неподвижно около Игнаца и смотрела…

Эти купола и острые вершины, представлявшиеся ей раньше суровыми и жестокими распорядителями ее судьбы, перестали ее угнетать. Озаренные потоками солнечных лучей, они становились живыми существами, исполненными нежности и излучающими счастье. С каким восторгом золотил ледник свои холодные глыбы, отдаваясь всеобъемлющей радости! Недоступные горы принимали участие в ее новой жизни, забившейся в долине Сюзанф… От самого перевала до Новых Ворот, на всем протяжении горного массива, лежал на них отпечаток какой-то суровой нежности, уходившей в тумане далеких вершин в бесконечную даль…

— Я тоже… теперь… люблю горы, — прошептала Ивонна.

Ее щеки снова порозовели. Тело перестало казаться ей каким-то бременем.

— Игнац творит чудеса, — говорил Жан Лаворель де Мирамару. Полный смутной тревоги, ученый молчал.

— Никогда раньше я не ощущала этого удовольствия — дышать, — пыталась она объяснить.

И с жадностью вдыхала легкий воздух, содержавший в себе всю рассеянную в свете и благоуханиях силу.

— Мне хорошо, — говорила она Игнацу. — Спасибо!

Он удалялся. Она провожала его взглядом, гладя рукою козлят, прибегавших играть около нее. Его упругая походка, его вьющиеся волосы, принимавшие на солнце медный оттенок… Глядя на него, она испытывала какую-то радость, которую она совсем не анализировала. Это ощущение отождествлялось у нее со всем, чем она теперь так восхищалась: с цветами, сернами, вершинами, студеным родником, с этим чудесным светом, который скрашивал суровое величие гор…

Когда он приближался, она вспомнила, что он был существом, в котором кипела иная жизнь, и была благодарна ему за его молчание… Она удивлялась, что его редкие слова совпадали с ее тайными мыслями. В охватывавшем ее взгляде безмолвного обожания Ивонна угадывала безграничную преданность и заботу, которая являлась как бы защитным покровом для его сердца.

Дальше этого она не думала…

Однажды утром, покидая ее, он наклонился и мимолетным поцелуем коснулся ее белокурых волос. Она вздрогнула и подняла глаза, но он уже скрылся за скалами…

До самого вечера она находилась в смущении. Когда на следующий день он опустил ее на скалу, она сама протянула ему лоб. Тогда Игнац порывисто сжал ее в своих объятиях. Она не защищалась.

Ей казалось, что она таяла в нем, что эта могучая грудь передавала ей свою силу, что в ней распустилась вся чудесная роскошь весны, вдыхаемая день за днем… Что это: зов, обещание, победа жизни?.. Она не могла понять. По всему ее телу разлилась невыразимая нега.

— Игнац, останьтесь со мной, — умоляла она.

Он стоял перед ней, смущенный и в то же время сияя от счастья.

— Макс у Новых Ворот, — пробормотал он и убежал.

Ивонна отдавалась своим неясным думам. Любовь?.. Неужели это была любовь? Одно это слово смущало ее раньше, как мысль о посвящении в какое-то страшное таинство! Значит, это так просто? Присутствие существа, которое без всяких слов открывает перед вами всю красоту, всю силу, всю жизнь… Жить… О! Жить!.. Де Мирамар подошел и сел возле нее. Он посмотрел на ее раскрасневшееся лицо, объятое немым восторгом и, вздохнув, спросил:

— Ивонна… Почему ты полюбила не доктора Лавореля?

Он остановился, боясь оскорбить ее робкое сердце.

Она удивленно взглянула на отца.

— Но я люблю доктора Лавореля… Очень люблю… Так же, как Еву и Макса…

Наступило молчание. Ивонна сделала попытку объяснить свою мысль.

— Доктор Лаворель… Он любит всех… Он любит госпожу Андело, и Еву, и Губерта, и всех детей, и всех, всех… У него слишком обширное сердце, чтобы любить одну маленькую девочку…

Помолчав, она проговорила совсем тихо:

— Мне хочется иметь около себя человека, который занимался бы только мной… Который принадлежал бы только мне… и не думал бы только о моей душе… Который пожалел бы мои руки… мои ноги… и мое тело, такое усталое… Который помог бы мне вылечиться и… жить!..

Никогда она не говорила так долго. Де Мирамар, улыбаясь, смотрел на румянец, покрывавший ее щеки.

Он, однако, не мог подавить горького вздоха. Пастух баранов — какая ирония! Но вдруг он увидел, как лицо Ивонны озарилось. Глаза ее заблестели, губы раскрылись. Отец взглянул по направлению ее взгляда. Он увидел мужской силуэт, легкий и смелый, быстро перескакивавший со ступени на ступень. С обнаженным торсом, с развевавшимися по ветру волосами, крепкий и смуглый Игнац казался как бы высеченным из камня. Для его гибкой грации этот горный пейзаж служил необходимой рамкой.

— Это он вылечил меня, — прошептала Ивонна. — С ним я и хочу жить…

Она протянула к нему руки. Их худоба тронула де Мирамара. Еще так недавно он думал, что потеряет и эту дочь…

Игнац молча сел около нее. Ученый смотрел на этих детей склоненных друг к другу. Он опустил голову и раскрыл руки, как будто выронил что-то бесполезное, но очень ценное и бережно охраняемое.

Он прошептал:

— Раз вы любите друг друга…

Ни о каком подобии свадебного обряда уже не говорилось. Пастух построил хижину, и, когда она была закончена, увел к себе Ивонну.

— Мы опростились, — сказал Губерт.

Эльвинбьорг остановил на юной чете свою серьезную улыбку…

Июнь… Волны ветра, колеблющие зеленеющий овес… Наливающиеся колосья… небольшие перелески, бросающие тень на луга… косари, согнувшиеся в высокой траве…

Макс вздрогнул и очнулся от своих мечтаний. Он спускался большими шагами с вершины Шо д’Антемоз, где он рассчитывал встретить Эльвинбьорга, отсутствовавшего уже три дня. Макс остановился. Он уже приближался к хижинам. Их теперь было около десяти. Низкие, такого же цвета, и такие же крепкие и прочные, как скалы, они переносили и снег, и буйные порывы горячего и сухого юго-западного ветра. Хижины купались в красном свете заходящего солнца, и над ними стояло облако дыма. Женщины ходили взад и вперед и перекликались между собою. Некоторые из них, склонившись над ручьем, наполняли грубые глиняные кувшины. Игнац нашел в себе уменье предков лепить горшки и обжигать глину. Сидя на пне, Инносанта доила коз. Около нее теснилось все стадо, освещенное красноватым отблеском косых лучей. В нескольких шагах от нее старый Ганс колол дрова. Его темный силуэт мерно сгибался и выпрямлялся. Макс увидел де Мирамара и романиста, принявшихся вместе за сортировку шкур. Они раскладывали их на плитах с такой же кропотливостью, с какой разбирали когда-то свои заметки, подумал он. Увлекшись работой, они не поднимали глаз… С каким пренебрежением отнеслись бы они в свое время к этому делу, которое их теперь до такой степени поглощало!

Макс улыбнулся. Накануне он видел, как они встали на колени, путая свои седые бороды, чтобы лучше рассмотреть былинку дикого овса, которую нашел ботаник, оглашая воздух восторженными криками. Зерно, занесенное в горы?.. Каким же чудом? Может быть, оно зацепилось за шерсть баранов… И романист с волнением, изменившим его голос, говорил ученому:

— Какое событие, дорогой друг!.. Какое событие!

Да — событие!.. И все же окружающие их простолюдины трепетали, объятые той же надеждой.

Макс глядел на убогую каменную постройку, отведенную под службы. Шум голосов, блеянье овец, удары топора соединялись в единую гармонию, простую и смутную, которая трогала его до глубины души. Он отыскал глазами свою хижину, где ждала его Ева и где скоро должен был появиться на свет первый новорожденный долины Сюзанф… Его сын…

Ускорив шаг, он продолжал свой путь. Навстречу бегом поднимался Жан Лаворель. Макс обратил внимание на его бледность.

— Ты не видал Джона Фарлеэна? — кричал он.

— Нет… Я иду сверху.

— Никто его не видел.

— Когда я покинул его сегодня утром, он мне улыбнулся, — прошептал Жан. — Как будто ему было лучше… Я так верил в это возбуждающее средство…

На днях Ганс и Жоррис с великим торжеством притащили маленький бочонок вишневой наливки, выуженный с риском для жизни среди обломков. С общего согласия было решено держать этот запас для больных. Доктор Лаворель выдал немного спиртного англичанину. Глаза мужчин разгорелись от желания. А Добреман накануне вырвал из рук доктора наполненный шкалик и осушил его одним глотком, заявив, что он тоже болен.

— Я его искал и звал повсюду, — говорил Лаворель. — Я беспокоюсь. Я вернусь к Новым Воротам.

Они спустились. Макс и Жоррис взяли смолистые факелы, и они втроем углубились в ночную тьму.

На узкой площадке, выступавшей над водой, они нашли плед англичанина и при свете факелов увидели два слова, начертанные углем на скале: «good bye!»…

Жан упал на землю, закрыв лицо руками и осыпая себя упреками:

— Я не сумел его вылечить… защитить…

— Ничего не сделаешь, — говорил Макс. — Этот бедный малый страдал сплином, который доводит до сумасшествия. Он был неизлечим…

Страдая бессонницей, старый Ганс вышел из хижины.

Слабый луч молодого месяца сверкал на скале, еще более оттеняя окружающую темноту. Охваченный какой-то непонятной тревогой, Ганс бродил около хижины, где хранилось продовольствие. Он думал об англичанине, о трех трупах, которые покоились в долине, и о том блаженстве, которое разлилось бы в его теле от одного глотка алкоголя. Он вспоминал гостиницу при перевале Ку, звенящие на столе стаканы, медленно зажигаемую трубку и поглощаемый маленькими глотками ликер, от которого все вокруг принимало радужный и веселый вид…

Не самое ли это большое лишение среди всех прочих? И вот тут, так сказать, — под рукой… Одним шкаликом меньше или больше, — разве это причинит кому-нибудь вред?..

Ведь они могли вместе с Жоррисом спрятать это бочонок в скалах и оставить его для самих себя… Но нет! Проводники так не поступают, а он когда-то был тоже проводником. Проснулся старый инстинкт солидарности: для больных!.. Он тоже когда-нибудь будет болеть… Нет, он не будет красть того, что составляет общее достояние… Он не опорочит свою долгую честную жизнь, в течение которой он только и делал, что защищал и спасал доверившиеся ему человеческие жизни. Он представил себя на леднике, направляющим свой караван, отыскивающим в хаосе высоких вершин заблудившихся туристов, спускающимся на веревке на дно расселины, чтобы вернуть жертву, которая, быть может, еще дышала. Эти образы давали ему скромное удовлетворение. Он думал: «Я исполнял свой долг как можно лучше».

Старый Ганс удалялся медленными шагами губы его были сухи, кровь прилила к лицу. Легкий шум пригвоздил со к месту. Зоркие глаза впились в темноту. Он не ошибается. Осторожная фигура ползет по скале, скользит к хижине. Осторожно приоткрывает дверь, тонет во мраке… Заглушая шаги, Ганс следит за ней. Он сразу узнал человека, который склонился над бочонком, держа уже руку над краном. Он бросается на Добремана и хватает его за плечи. Короткое заглушённое восклицание, и оба сцепившиеся тела молча борются во мраке. Добреман делает движение, как бы поднимая с земли какой-то предмет. В узкой полоске лунного света что-то блеснуло. Ганс угадывает тонкое лезвие поднятого ножа. Он усмехается. Его грубые руки обвиваются вокруг шеи Добремана, и оружие с легким стуком падает на камень. Ганс сжимает свои пальцы, ставшие стальными. В нем пробуждается жестокость предков, она жжет его кровь, стягивает его мускулы. Он снова чувствует ту мрачную радость, которая когда-то удесятеряла его силу, когда он топором рубил деревья в лесу. Страшные руки сжимаются все сильнее. Узкая шея тонет в его пальцах. Ганс ворчит:

— Как бы не так! Дадут тебе вишневки! Бездельник, который смотрит, как работают другие!..

Подергивание тела прекратилось. Его сопротивление сломлено. Он будет просить пощады… Хватит с тебя? И неумолимые тиски сжимаются еще раз. Вдруг Ганс раздвигает пальцы. Добреман валится к его ногам, как сломанная кукла. Неожиданный холод пробегает по плечам старого проводника. Он стоит, ничего не соображая, как будто пробудившись от сна. Он ждет, что тот пошевельнется… Но нет!.. Ничего! Добреман лежит в углу, как тряпка. Дыханья нет… Неужели он?.. Нет, это невозможно!.. Так… так скоро! Ганс хватает своего врага в охапку, вытаскивает его из хижины, осматривает при лунном свете… Проходят минуты. Добреман не двигается. Пораженный проводник повторяет:

— Какое несчастье случилось со мной!..

Небо проясняется. Уже рассвет? Сейчас придут другие… И это страшное лицо, на которое нельзя смотреть, это мертвое лицо возвестит всей долине Сюзанф, что старый честный Ганс — убийца!..

— Что делать? — спрашивал де Мирамар. — Этот человек совершил преступление…

Все собрались в центральной хижине и обсуждали событие. Через полуоткрытую дверь виднелась сгорбленная фигура старого Ганса, который молча блуждал, ничего не видя перед собою…

— Если исчезли людские законы, то остался закон высший: не убий!.. — сказал академик, невольно цитируя страницу одного из своих романов, в котором он пытался анализировать душу убийцы.

— Поведение виновного поразительно, — сказал Орлинский. — Он не сказал ни слова в свою защиту… У него, кажется, даже нет угрызений совести…

— Сегодня утром он хотел покончить с собой… — пролепетал Игнац.

— Он не решается больше приближаться к нам, — добавил Жоррис.

— Этот старик имеет за собой долгие годы безупречной жизни! — воскликнул Лаворель. — Он отдавал ее нам. Он построил нам хижины, он рисковал жизнью у Новых Ворот… Тогда как Добре-ман…

Жан замолчал. Он заметил на скале фигуру Эльвинбьорга.

Романист возвысил свой размеренный голос, выбирая слова, точь-в-точь как в салонах, когда вокруг него восстанавливалась почтительная тишина.

— Мы не должны создавать опасного прецедента… Мы должны обезопасить наше нарождающееся общество от насилия… Время, когда мы будем жить в мире, связанные ужасом катастрофы, близостью смерти, нуждой друг в друге, — не всегда будет длиться… Возродится ненависть!..

— О! — сказал Жан Лаворель. — Пока мы не заведем денег…

— Вопрос не только в деньгах, — сказал Жорж Гризоль. — Есть еще любовь…

Он смотрел на стоявшую перед ним группу крестьян, с руками, подобными рычагам, находящимся в покое, с широкими обнаженными торсами и длинными волосами. Он представил себе, как они будут бродить по вечерам вокруг женских хижин, и думал о той минуте, когда инстинкт бросит этих дикарей одного на другого…

Де Мирамар важно добавил:

— Случай, который произошел сегодня ночью, показывает нам, что надо установить закон, которому все должны подчиняться. Забота о правосудии не должна быть предоставлена личной мести… Будь у нас закон, мы были бы вынуждены применять его во всей его строгости.

— А так как у нас его нет, — вступился Жан, — то предоставим этого человека решению разума…

Следуя взгляду Жана, все обернулись…

Эльвинбьорг обнял старого Ганса за плечи и медленно пошел с ним рядом. Сгорбившиеся плечи проводника конвульсивно дрожали… Когда он повернули обратно, все заметили лицо Эльвинбьорга. И всем показалось, что они видят его в первый раз…

Ева проснулась одна в своей хижине. Она вспомнила, что Макс ушел накануне с Эльвинбьоргом, Игнацом и Жаном. Они пошли искать кремень в окрестностях Сальэрской Башни.

Под доской, освещая окно, пробивался бледный луч Еве хотелось спать, но она внезапно ощутила новый приступ той неопределенной боли, которая беспокоила ее еще во сне. Она поднялась, понимая, что испытание началось. Накинув свою широкую тунику из козьего меха, она спокойно уселась на своем ложе. Но ведь доктор Лаворель сказал: «Недели через две». Как хорошо, что все было готово. Она посмотрела на узкую колыбель, выдолбленную в стволе и выложенную мягкими мехами, на всевозможные миниатюрные предметы, на одеяла из овечьих шкурок, старательно сложенные на полке. Она удивилась, что не чувствует страха. Казалось, что природа вдохнула в нее свой облик, простой и сильный. Она принимала неизбежное со спокойным смирением.

Время шло. Она вышла на воздух, сделала несколько шагов, посмотрела на солнце, пронизывающее туман. И этот день, такой же как все остальные… Она вернулась к себе. Боль регулярно возобновлялась, усиливаясь с каждой схваткой. Ева подозвала проходившую мимо Аделину и попросила сбегать за Инносантой. Но Инносанта долго не шла, и Ева почувствовала страх. Всем своим существом она молила о помощи. В этой безжалостной борьбе, которая происходила внутри нее, она чувствовала себя беспомощной. Ей придется неизбежно пройти все ступени неведомой голгофы. Она повторяла: «Выдержать до конца… до конца!..»

В припадке ужаса ей показалось, что она умирает. Умереть? Когда так хорошо жить?.. Когда любовь Макса наполняет для нее всю долину Сюзанф?.. Нет! Жить!.. Жить подле него и как можно дольше! По щекам катились слезы. Она подумала, что может причинить этим вред ребенку, что надо быть спокойной, и вытянулась на матраце из шкур.

В дверях показалось доброе морщинистое лицо Инносанты. Она протянула к Еве руки, крепкие и верные руки, которые никогда ничего не портили. Ева тотчас же успокоилась и отдалась ее заботам.

Один за другим, все жители Сюзанф приходили смотреть на крошечную темную головку с шелковистым пушком, и на побледневшее и восхищенное лицо родильницы. Инносанта принимала всех на пороге и через минуту выпроваживала. Она сделала исключение только для Губерта, которому позволила присесть у изголовья сестры.

Губерт молчал. Иногда он дотрагивался до свисавшей с мехов руки Евы или с любопытством склонялся над новорожденным. В хижине было темно и свежо. Полуоткрытая дверь пропускала узкую полосу яркого дневного света. Губерт смотрел на похудевшее лицо дремавшей сестры, окаймленное прекрасными волосами, заплетенными Инносантой в косы. Он думал: «Она счастлива… Стоит только взглянуть на нее… Счастье так и написано на ее лице… Она так же счастлива, как могла бы быть и раньше… Даже, может быть, еще счастливее, несмотря на эти звериные шкуры, на это убогое пристанище,»

Он изумлялся:

— Внешний мир для нее больше не существует… Она не боится… Будущее уже не страшит ее…

Перед ним промелькнула черная растрепанная головка Аделины, ее розовое личико. Мелькнувший луч солнца окружил ее золотой рамкой!..

— Счастье!..

И губы его уже не кривились в иронической усмешке.

Когда Ева проснулась, он сидел около нее такой же неподвижный и серьезный, продолжая любоваться ею. Она приподнялась, вглядываясь в пустую колыбель.

— А где ребенок? — спросила она, сразу обеспокоенная.

Губерт показал ей жестом на Инносанту: усевшись на пороге, она укачивала ребенка.

— Как могла научиться этому женщина, которая никогда не была матерью?

Они смотрели на Инносанту, склонившую свое суровое загоревшее лицо над драгоценной ношей, которую она держала своими большими руками на коленях. Она как будто выросла.

Губерт и Ева молчали. Они видели, как двигались губы Инносанты. Она что-то шептала, и они уловили звук ее голоса, исполненного такой нежности, что каждое слово казалось лаской, обращенной к новорожденному.

— Что она говорит? — спросила Ева.

— Слушай!

Склонив голову, почти касаясь губами шелковистой головки, Инносанта с восторженной интонацией повторяла:

— Дитя долины Сюзанф!.. Ты узнаешь ее, нашу долину Сюзанф!.. Ты полюбишь ее… Твои маленькие ножки научатся ходить по нашей долине Сюзанф!

И Губерт подумал, что о своей деревне Иллиэц она, конечно, никогда не говорила с таким проникновением.

На следующий день послышался веселый клич Игнаца, перебрасываемый эхом от одного конца долины на другой.

— Они! — воскликнул Губерт. — Их можно узнать издалека…

Приподнявшись на своем матраце, Ева попросила Инносанту положить ребенка возле нее и настежь открыть дверь, чтобы слышать приближавшиеся голоса. Можно было различить имена, которые они всегда выкликали, возвращаясь из дальних переходов. Переступив перевал, они заранее приветствовали дорогие им существа, притягивали их к себе, наполняли всю долину своим присутствием.

— Ева! Ивонна! Губерт! Женевьева!.. Аделина!.. Инносанта!.. Ау, Инносанта!..

— Они веселы, — сказала Ева. — Они нашли кремень!..

Она увидела стариков, шедших им навстречу, госпожу Андело и женщин. Поль, подпрыгивая, опередил их. Губерт ожидал на пороге, устремив глаза на длинную вереницу скал, которые, казалось, впитывали в себя падающие тени сумерек.

— Я их вижу! — говорил он. — Макс бежит первым… Они несут большие мешки, очень тяжелые… Игнац совсем согнулся…

— Зажги факел, — прошептала Ева. — Здесь недостаточно светло.

Макс, запыхавшись, вбежал в хижину, с обветренным от свежего воздуха лицом, и опустился возле матраца, чтобы лучше рассмотреть жену и сына. Она ждала его слов. Но он молчал: у него пропал голос. Она чувствовала на своем лбу его губы и улыбалась, без слов. Она знала, что он любовался ребенком и что, поднимая его осторожными руками, он находил его прекрасным и здоровым. Она угадывала мысль, которая шла навстречу ее мысли. Это было как бы условием, которое они заключили друг с другом: «Мы будем воспитывать его. Он будет жить. Он станет сильным». Она не замечала, что по ее лицу катились крупные слезы. У него мелькнула мысль, что она, быть может, страшится сурового будущего. Тогда речь вернулась к нему веселым потоком, который он уже не мог сдержать:

— Мы нашли кремень, Ева, целые залежи кремня! У подножия Сальэрской Башни! На другом склоне. У нас будут всякого рода орудия! Жизнь наладится, станет легкой… Ему не придется страдать! Клянусь тебе в этом!

— Кремень… — шептал дрожащим голосом де Мирамар. — Действительно, это — настоящий кремень…

Он держал в обеих руках надломленный Максом камень, гладкий и скользкий на ощупь. Он приблизил его к факелу Игнаца и любовался сизыми отблесками кремня. Вокруг него толпились люди.

— Все! Теперь у нас будет все! — восклицал он с юношеским пылом. — Лезвия, топоры, бритвы, скоблильные ножи, резцы, хирургические инструменты… Мы сможем резать! Мы сможем обрабатывать землю! Плуг из кремня. Ах, дети мои!

И вдруг, сняв свою меховую шапку, он произнес с жаром:

— Возношу свою благодарность неведомому гению, который более пятидесяти тысяч лет тому назад придумал точить кремень и спас людей своего времени, а через них — и нас…

— На воздухе хорошо, тепло… Надо вынести ребенка, — сказала Инносанта.

У Евы сжалось сердце. Расстаться с ребенком, даже на час, в первый раз…

— Я его хорошенько закутаю, — уговаривала Инносанта.

Ева улыбнулась старухе:

— Я вам его доверяю… Не уходите надолго!

Старательно закутав ребенка в самые мягкие бараньи шкуры, Инносанта осторожно положила его на руку и вынесла на воздух.

Возвращаясь с Инносантой, Ивонна увидела своего мужа, который шел ей навстречу. Они остановились друг перед другом и улыбнулись, не говоря ни слова. Он взял ее за руку. Не разнимая рук, они вернулись в свою хижину. На пороге Игнац ласково сказал:

— Мы уезжаем завтра на несколько дней с Эльвинбьоргом.

— На несколько дней! — вздохнула она. — Но вы не будете подниматься на слишком высокие горы? Вы не пойдете по опасным местам?

Игнац, серьезный и возбужденный, ответил:

— Мы пойдем далеко отсюда… На поиски людей!

IX

Свет!.. Мир!.. Жизнь!.

Уже восемь дней, как они были в пути. Поднимаясь по ледяному хребту, отделявшему Руан от Сальэрской Башни, они иногда останавливались, и взоры их устремлялись назад, к оставшейся позади долине Сюзанф. Глаза, привыкшие к нагромождению сланцевых слоев, искали тонкие струи дыма, подымавшегося от их хижин к небу, как легкий туман. Этот дымок казался дыханием их скромной жизни, пустившей корни среди скал.

Они взбирались вшестером, перевязанные веревкой, с Жоррисом во главе, осторожно выбивая во льду ступени. Иногда длинная расселина открывала перед ними узкую, бездонную, голубую пропасть, которую пересекал снежный мост. Жоррис концом своего шеста тщательно нащупывал хрупкий свод и покачивал головой. Они переходили по очереди, натягивая веревку, готовые на каждом шагу удержать друг друга.

Наконец они спустились на край обрыва и сделали привал.

Вокруг них царила тишина, присущая большим высотам. Отрывистый свист сурков давно перестал нестись им вслед. Шум потока исчез. Вся жизнь замерла. Кругом были только лед и скалы.

Достигнув перевала, они увидели вдали, за извилинами хребтов, массив Монблана. Его белая глава покоилась среди ледников, окруженная неприступными бастионами, защищенная целой цепью часовых.

Они начали спускаться через морены, вдоль ледника, продвигаясь по карнизу под отвесными скалами над долиной Барберины, залитой водой. При наступлении сумерек они перешли перевал Танневерж и, склонившись над долиной Сикста, тщетно всматривались в темноту. При свете утренней зари они увидели только море, охваченное широким поясом скал.

Миновав ледник Фенива и, цепляясь за скользкие стены крутых уступов, они долго шли по желтым скалам, похожим на окаменевшие губки, и по курчавому гнейсу, испещренному длинными полосами. Они очутились наконец над незатопленной долиной, закругленной в виде чаши. Среди унылых склонов, бугорков наносной земли и каменистых колодцев, заросших цветами, ее болотистое дно казалось ярко-зеленым.

— Это пастбище Старого Эмоссона, — объявил Жоррис. — Здесь была пастушья хижина.

С какой тревогой глаза осматривали луг! Несомненно, в этом закрытом убежище, так хорошо защищенном от воды, должны были укрыться люди. Лаворель различил передвигавшихся в траве баранов, которые жались друг к другу, и коз, стоявших вдоль оград.

— Игнац, смотри! — повторял он.

Вид зелени и живых существ наполнял его сердце надеждой.

— Мы проведем ночь в этой хижине, если только…

Он не докончил фразы. Без всяких колебаний он направился к скалам, и его проницательные глаза усмотрели жалкое нагромождение камней среди гнейса.

— Быть может, — шептал Лаворель…

Он бросился вперед, перескакивая через скалы. Сердце его учащенно билось и причиняло боль. Он вошел в отверстие.

Все последовали за ним. Не проронив ни слова, они автоматическим жестом сняли свои меховые шапки. Перед ними лежала груда тел, прижавшихся друг к другу, как будто в попытке согреться. Женская юбка, бумазейные куртки… У них не было лиц; из рукавов грубого сукна высовывались руки скелетов…

— Замерзли, — прошептал Лаворель.

— Они не могли развести огня, — сказал Жоррис. — У них не было кремня.

Ганс и Жоррис вытащили тела из хижины, отнесли в яму и завалили ее булыжником.

Три дня они прожили в этой долине. Эльвинбьорг хотел исследовать каждую полоску земли, каждое плато. Вечером они вытаскивали из своих мешков кусок сушеного мяса и возвращались к хижине.

Козы, снова одичавшие и неизвестно как перенесшие зиму, разбегались перед ними. Игнац подзывал их, прибегая к целой гамме пастушеских кликов. Капризные животные подходили к нему, быстро пугались, и неожиданно, по старой привычке, подставляли ему свое вспухшее вымя. Вдоль обвалов, покрытых незабудками, стада серн и альпийских зайцев наблюдали за людьми, удивляясь, что кроме них нашлись и другие хозяева этой пустыни…

— Продолжим поиски… — промолвил наконец Эльвинбьорг.

Они миновали перевал Вьэ и подошли к долине значительно более унылой, чем долина Сюзанф.

Это была продолговатая арена под стенами Бюэ, где зернистые фирны чередовались с конусами снежных лавин.

— Убежище серн, — сказал Жоррис. — Я помню, как здесь охотился… Очень давно…

Он рылся в своих воспоминаниях, созерцая эти крутые склоны, эту скалистую пустыню, где когда-то прыгало легкое стадо.

— Мы спали тогда в пещере.

Недолго пришлось ее разыскивать. Пещера была расположена на склоне известняковой стены. Узкий проход вел в обширное помещение, куда не проникал воздух. От низких сводов веяло тяжелой сыростью. Слышно было, как на плиты капала вода.

Лежа среди своих уснувших спутников, Лаворель отдался своим думам. Никогда еще жизнь первобытных людей не вставала перед ним с такой ясностью. Ему казалось, что он наблюдает ее на месте, осязает, держит в руках. Как могли люди жить во мраке этих пещер? Ценой каких страданий, какого жестокого отбора? Мрак пещеры наполнялся маленькими умирающими детьми… Сколько предсмертных агоний убаюкала эта струйка неугомонно капающей воды? И в течение тысячелетий люди не знали другого убежища, если не считать приюта под скалами, незащищенного от непогоды.

Чье-то беспрестанное царапание не давало Лаворелю уснуть. Какое-то животное исполняло свою обычную работу… Может быть, лисица? Он мысленно перенесся к страшным пещерным медведям, которые оспаривали у человека его убежище. И эту драгоценную жизнь, с таким трудом сохраненную, так болезненно передававшуюся из века в век, — торжествующие потомки испакостили и расточили рабством, нагрузили бесполезными страданиями!

Соединялись ли первые люди против своих общих врагов: холода, голода, страшных зверей?.. Не пытались ли они уничтожать друг друга? Это объяснило бы медленность тысячелетнего прогресса…

Его захватила любимая мечта: найти других людей, пойти к ним с распростертыми объятиями, создать между группами спасшихся существ тесные взаимоотношения, бороться сообща, чтобы победить неслыханные трудности, обогатить жалкую общую сокровищницу…

Охваченный внезапной лихорадкой, Лаворель встал, ощупью подошел к порогу и отдался созерцанию ночи, раскинувшей среди высоких скалистых пирамид свое голубое, усеянное звездами, покрывало. Вдали слабо вырисовывался край ледника. Узкая полоска неба, зажатого между вершинами, обдавала их такой нежностью, что Жан не нашел в себе решимости вернуться в темноту. Он сделал несколько шагов вперед; увидел стоявшего на террасе Эльвинбьорга и присоединился к нему… Не произнеся ни слова, они проходили всю ночь взад и вперед, пока заря не расцветила нежного купола Бюэ зеленоватым узором.

Одинокие вершины оживлялись перед ним в своеобразной фантастике. Сумрачные, изрезанные вдоль и поперек, изрытые узкими проходами лавин, обуреваемые буйным ветром, — они носили на себе отпечаток неописуемого трагизма. Среди сваленных плит и неподвижных потоков камней, сброшенных в день катастрофы, они казались единственными живыми свидетелями разрушения. Дополняя друг друга, как удары одного и того же ритма, они как бы переговарились через пространство и в таинственном диалоге соединялись в лазури. Они окрашивались соответственно временам года, принимая то черные, то красноватые, то голубые оттенки, покрываясь снегом или льдом. Одни из них были надтреснуты и торчали тонкими шпилями, другие — возвышались закругленными куполами. Все они были членами одной семьи. И этот титанический пейзаж, это собрание гигантских выступов, арен, ледников и скалистых кряжей, имел одну цель: показать свое торжество над монотонной громадой земли.

Каприз туч ежечасно менял картину. Иногда горы выходили из тумана и казались тенями с острыми контурами, неестественными, как привидения. В другой раз они грузно чернели на бледном небе и давили атмосферу надвинувшейся угрозой. Тогда Жоррис хмурился, останавливал караван и искал приюта в скалах. Но поднимался северный ветер, очищая горы своим дыханием. И снова на снегах играл блеск солнца…

Они прошли вершину Ореб и на дне долины Черной Воды увидели море. Они добрались до перевала Салентон: затопляя долину Диоза, кругом опять расстилалось море.

Море!.. Одно море!.. Теплый и как бы насыщенный водою ветер обдавал их приятными морскими запахами. Они почувствовали утомление и опустились на скалу; глаза их блуждали по зыбкому пространству.

Лаворель отчаивался. Две тысячи пятьсот метров… Это означало теперь только пятьсот! Ледники растают один за другим; снега иссякнут. Солнце станет более знойным, сожжет горчанку, прогонит серн. Весь горный массив слонялся над водой. Да… но люди будут жить! Он вскочил, встряхнулся и громко крикнул:

— Идем дальше!..

В этот день они шли с самой зари по краю Красных Игл, высокие зубцы которых закрывали весь горизонт. Они шли медленно, перевязанные веревками, с трудом поднимаясь по скалам. Ближняя вершина самой высокой иглы уже вырисовывалась черной пирамидой обезображенных скал, как вдруг дорога оборвалась. Под их ногами зияла огромная пропасть.

Склонившись над ней, Жоррис спокойно говорил:

— На двадцать пять или двадцать семь метров под нами я вижу обратный склон. Это, должно быть, проход.

— Проход! — повторил Макс, всматриваясь з далекий карниз, возвышавшийся над страшной бездной.

— Я вижу на твердой скале целый слой известняка. Это большая складка, которая, вероятно, продолжается дальше, — заявил Жоррис.

Один за другим они обвязали себя веревкой, повисли над бездной и стали спускаться к карнизу. Они шли теперь над самой пропастью по узкой тропинке, испещренной зеленым сланцем. К вершине они подошли лишь к закату солнца.

Игнац взошел первым. Невольный возглас застрял у него в горле.

Над небольшой затопленной долиной нависла чудовищная громада Монблана с его бесконечными шпилями и куполами. Горный массив подпирался гигантскими стенами с бесчисленными выступами. Вершина Монблана, увенчанная розовым сиянием, величественно царила над грудой исчезающих в сумерках пиков… Подобно огромным рекам скатывались извилистые ледники. Они медленно спускались вниз и терялись в море.

Взор следил за ними до лона вод. В этой морской могиле покоилась деревушка Шамони, ее веселые домики и виллы, целый городок отелей и пансионов и весь пояс ее лесов…

Вытянувшись на плитах, Жан Лаворель и Макс смотрели, как в глубине, под крутыми стенами, извивались склоны, образуя узкую арену, вдоль которой нагромождало свои льдины Белое Озеро. Еще ниже терялась в сумерках длинная терраса…

Вдруг из их груди вырвался крик. Не сон ли это? Не продолжали ли они галлюцинировать исчезнувшей жизнью? На террасе, возвышавшейся над мрачной водой, зажглись огни. Четыре ряда огоньков в равномерных друг от друга промежутках обрисовывали фасад невидимого дома… Четыре ряда огней, которые повелительно притягивали к себе глаза, безраздельно властвовали над всем окружающим, наполняли собой все пространство.

Путники молча взглянули друг на друга. Жоррис пришел в себя первым.

— Это можно было предвидеть! — пробормотал он.

— Отель!.. Люди!.. Неслыханное счастье найти людей!

— Спустимся вниз! Вниз! — прошептал Лаворель.

Его охватила дрожь, и подогнулись колени.

Тропинка стала непроходимой. Они должны были идти по узкому проходу лавины и цепляться за стену. Но Лаворель уже не заботился о том, чтобы удержаться, и два раза чуть не упал. Жоррис грубо его окликнул…

Уже можно было различить освещенный треугольник, выделявшийся среди ночной темноты. Вдали зажигались другие огни, рассеянные по всей равнине. Но оттуда не доносилось никакого шума. Эта странная деревушка была покинута жителями или спала…

Делая зигзаги, они спускались все ниже и ниже. Вот они уже совсем близко. Освещенный многочисленными окнами, перед ними широко раскинулся фасад отеля. Можно было подумать, что на нем сосредоточились все огни мира. Он сверкал во мраке, как ослепительный маяк. Они ощупали руками штукатурку стен, касались дверей. Жан схватился за ручку. Она не поддавалась. Он вспомнил старинные обычаи: стучать, просить разрешения войти. Над их головами пронеслись раскаты гамм. Они в недоумении переглянулись. Рояль?.. Перед этой закрытой дверью их внезапно охватил какой-то ужас. Им наглядно представился собственный их облик дикарей, в туниках из козьих шкур, с обнаженными руками и коленями, с ногами, обутыми в кожи, перевязанными ремнями, с их длинными волосами… Жоррис и Ганс сплошь обросли бородой, а волосы Игнаца курчавыми прядями спускались ему на плечи…

Жоррис постучал концом шеста.

Игра на рояле оборвалась. Послышался стук отворяемой двери, сдавленные голоса. Чьи-то тени показались у окон и исчезли.

В замке повернули ключ. Отодвинулся засов. Половинка двери приоткрылась, и надменный голос с сильным американским акцентом объявил:

— Если вы ищете здесь убежища и пищи, то мы предупреждаем, что нас полный комплект, и мы дать вам ничего не можем!

Ошеломленные, они в первый момент не могли вымолить слова. Но вот спокойный голос Эльвинбьорга произнес:

— Мы ничего не просим. Продовольствие у нас есть. Мы пришли издалека, через ледники и перевалы, в поисках других спасшихся людей.

Дверь наконец открылась. Как бы защищая порог, в дверях показалась массивная фигура. Незнакомец был в смокинге. В освещенном вестибюле обрисовался профиль его крупного и внешне безупречного силуэта.

— Кто вы? Откуда? — спросил он с недоверчивым удивлением.

Неожиданно для себя Макс вспомнил забытые формулы. Он назвал себя, рассказал в коротких словах свои приключения, назвал своих спутников и закончил:

— Мой зять, Игнац Депар… Эмиль Жоррис и Ганс Антемоз из Шампери…

Американец, осмотрев всех с ног до головы, ответил:

— Томас Аткинс, банкир, из Нью-Йорка. — И, грузно посторонившись, пропустил их вперед.

— Что касается вас, мои друзья, — добавил он, обращаясь к Жоррису и Гансу, — то пожалуйте сюда, — вы найдете там кухню для проводников,

— Позвольте! — вступился Эльвинбьорг тоном, не допускавшим возражений. — Мы не расстаемся…

Американец сделал жест пренебрежительного согласия и повел пришельцев через вестибюль. Свет огней обнаружил сплошные заплаты, покрывавшие его смокинг.

Галлюцинация продолжалась!.. Их веки закрывались от ослепительного света. За стеклянной перегородкой какой-то человек, склоненный над большой книгой, проводил их усталым взглядом. Через настежь открытую дверь, под яркими люстрами, виднелся ряд столов, беспорядочно расставленные приборы, хрусталь. Они вошли в большой зал, переполненный людьми. Их появление вызвало переполох. Женщины, занимавшие кресла-качалки, вскочили с мест. Кружок собеседников распался. В один миг опустели карточные столы. Пришельцы почувствовали на себе взоры множества изумленных глаз.

Все мужчины были в смокингах и свежевыбриты, а женщины — в светлых декольтированных туалетах. В первую минуту можно было подумать, что это — элегантная толпа. Но затем бросалось в глаза странное несоответствие. Каждый из этих туалетов состоял из различных частей, как будто из нескольких разноцветных платьев сделали одно целое. На шелковых туниках выделялись яркие разноцветные куски, бальные туфли имели вид стоптанных башмаков. Белые манишки мужчин и их потертые костюмы пестрели многочисленными починками. Среди присутствующих можно было легко отличить вдовствующих англичанок с их спокойными лицами, под кружевными наколками, чопорных мисс, хорошеньких француженок с крашеными губами, евреек, увешанных драгоценностями. Несколько женщин в темных платьях держались в стороне.

После первого минутного изумления все присутствующие подошли к этим неслыханным существам, одетым в звериные шкуры. Пронесся шепот: «Они из долины Сюзанф… Между ними есть доктор… доктор!..»

Послышались вопросы:

— Много ли людей спаслось в долине Сюзанф? Есть ли там отель, продовольствие?

Пронзительный голос, резко выделившийся среди других, спросил:

— А много ли вас умерло в долине Сюзанф?

Томас Аткинс жестом заставил говорившего замолчать.

Жан Лаворель с удивлением заметил, что их все время окружает несколько человек, как бы не допуская остальных подходить к ним слишком близко. Аткинс просклонял целый ряд космополитических имен, которые смущенный Жан плохо расслышал. Рядом с добродушным лицом какого-то немца он увидел японца с прищуренными глазами и обратил внимание на два типично французских лица: одно — массивное и точно застывшее в важном молчании, другое — тонкое, умное, насмешливое. Он услышал имена бывшего министра Латронкьэра и писателя Рабюто. Рабюто? Тот самый Рабюто, который когда-то проповедовал кровавую революцию? Рядом с ним — сэр Роберт Кройдон, совсем седая высокомерная голова, упрямый властный лоб.

До слуха Лавореля несколько раз доносились слова: совет, директора… Директора чего? У него кружилась голова. Ему казалось, что он барахтается в хаосе времен. Эти прежние слова! Эти жесты!.. Этот призрак цивилизации. Эта позолота, зеркала, рваные смокинги!.. Эта элегантная, безмолвная и так странно пассивная толпа, смотревшая на него!..

Он ощущал неприятное чувство, как будто все эти устремленные на него издали глаза преследовали его, молча спрашивали, умоляли. И вдруг все эти лица показались ему бледными, унылыми, с застывшим выражением какого-то животного отупения. Ему захотелось приблизиться к ним, поговорить, ответить!.. Но друзья Аткинса сжимали его сплошным кольцом.

Нарушив таинственное предписание, какая-то женщина дотронулась до руки Лавореля. Ее посиневшее лицо, окаймленное темными волосами, казалось оцепеневшим от ужаса. Изношенное платье из тафты имело вид изрезанных ремешков, которые развевались вокруг нее при каждом движении.

— Сударь, — сказала она тихо, — у вас в долине Сюзанф тоже умирают?

Жан не успел ответить.

Кто-то, державший его под руку, увлек его за собой…

Их посадили всех вместе за табль-д’от. Они осматривались с робким удивлением. Скатерть, хлеб, прежние блюда, закупоренные бутылки, которые приносили лакеи во фраках, повинуясь приказаниям Аткинса!..

Немец с грубым смехом наполнял рюмки, повторяя:

— За наши маленькие директорские доходы!

Жан посмотрел на него, и это добродушие показалось ему плохо надетой маской. В хаосе его мыслей вырисовывались истинные черты этих лиц, странно освещенных люстрой. В потоке их слов скрывалась какая-то тревога. Воловья шея Латронкьэра, его неподвижное повелительное лицо, привыкшее отдавать приказания… О чем он говорил? Он произносил слова с непринужденностью политического деятеля, и Лаворель слышал повторение одних и тех же фраз:

— Отель был вполне снабжен продовольствием, — вероятно, в предвидении забастовок… Наш инвентарь… Наше право первого приобретателя… Год! Мы можем продержаться год… уменьшая порции… Год цивилизованной жизни…

А голос Эльвинбьорга спрашивал:

— А потом?

Потом? Они не знали. Старались не думать об истечении этого срока. Год… Может быть, море уйдет…

— Год… Может быть, и дольше, — прошептал японец, и загадочная улыбка его стала колкой.

— Как знать? Бесполезные рты могут до того времени исчезнуть…

Это говорил немец, глядя в сторону. Жан вздрогнул.

— При условии, что эта куча пастухов и проводников, требующая раздела, будет держаться на почтительном расстоянии.

— У нас есть огнестрельное оружие, — подтвердил ледяным тоном сэр Роберт Кройдон.

— Нам необходимо поддерживать порядок! — утвердительно сказал Латронкьэр.

— К тому же эти люди привыкли жить молочными продуктами. У них есть бараны! — воскликнул с жестким смехом Рабюто. — Пусть они оставят нам нашу муку и простыни!

Он вытянул перед собой холеные руки и продолжал смеяться. Между тем, Макс рассказывал им о жизни в долине Сюзанф, о выуживании обломков, о доставке дров, о выделке шкур. Раздался общий возглас:

— Трудиться, как рабочие? Это хорошо для горных жителей!

Они наливали друг другу полные стаканы, чокались, требовали у лакеев новые бутылки.

Жан Лаворель чувствовал возрастающее беспокойство: он испытывал физическое ощущение вечной ненависти, заставляющей тех, кто требует, набрасываться на тех, кто обладает. Точно во сне он слышал, как Макс просил снабдить их несколькими картофелинами и горстью хлебных семян. Аткинс тут же любезно исполнил его просьбу.

— Я приду взглянуть на ваши поля, — усмехнулся он.

Жоррис уложил драгоценные предметы в свой карман.

— Те, которые терпят, и те, которые властвуют!..

Несмотря на усталость, Жан продолжал мечтать… Слова еле доходили до его сознания. Немецкий акцент, американский, французская говорливость — все смешивалось в один неприятный гул. Он едва заметил, что его спутники встали из-за стола. Кто-то презрительно сказал:

— Они опустились до уровня проводников…

Шум громких голосов и опрокидываемых стульев заставил его вздрогнуть. Латронкьэр поднял свое красное с вздувшимися жилами лицо.

Лакей докладывал:

— Да… мешок с рисом… Мы только что поймали вора в погребе… Это один из этих жалких пастухов…

— Ага! — произнес немец, у которого сразу прилила кровь к голове. — Мы ему покажем…

— Нужен пример! — решил сэр Роберт Кройдон.

Они поспешно выходили один за другим. Жан хотел последовать за ними, но, покидая зал, Латронкьэр сделал знак какому-то белокурому юноше, и тот с дружеской улыбкой положил руку на плечо Лавореля.

— Мне приказано показать вам библиотеку…

Несколько бесшумно вошедших женщин окружили Лавореля. Среди них была и та, которая держалась в стороне, бедно одетая, седая, вся в черном.

— Сударь, — тихо сказала она. — Сколько у вас умирает людей в долине Сюзанф?

Снова тот же вопрос! Жан удивленно взглянул на нее. Им овладевало непонятное беспокойство.

— Я потеряла свою сестру две недели тому назад, — прошептала она и добавила:

— Я жила вместе с приятельницей в скромном пансионе. Он был затоплен… Мы укрылись сюда… Трое уже умерли…

— Сударь, — произнес другой голос.

Обернувшись, Жан увидел даму в черной тафте.

— Не могли ли бы вы увести нас в долину Сюзанф?

— Это трудно, — пробормотал он.

— По крайней мере, возьмите моего сына! Спасите моего сына! — молила она, подталкивая к Лаворелю миловидного ребенка. — Мой последний сын… Я потеряла двоих три недели тому назад!

Белокурый юноша увлекал Жана, не давая ему времени ответить. У Лавореля было определенное ощущение, будто у него отняли свободу.

Снова зал. Молчаливые игроки склонились над шахматной доской. Группы людей тихо разговаривали друг с другом. У рояля пела какая-то женщина. В отдалении сидел за книгой английский священник. Две старые английские мисс отвернулись с шокированным видом. Жан вспомнил о своих голых ногах.

Проводник увлек его дальше.

В вестибюле им поклонился портье, обшитый галунами.

Жан схватил своего спутника за руку.

— Объясните мне, почему все задают один и тот же вопрос?

Не говоря ни слова, молодой человек ввел его в галерею.

Несколько полок, уставленных книгами, кожаные кресла, маленькие столики, на которые лампы бросали светлые круги. Книги… В этой тихой, интимной комнате Лаворель почувствовал, как утихла его тревога. Подозрительная атмосфера как будто рассеялась. Несомненно, он был игрушкой возбужденных нервов… Он переходил от одной полки к другой, трогал переплеты, читал заглавия журналов, как будто находил своих лучших друзей.

— «Иллюстрасион», «Универсальная Библиотека», «Ревю де Монд», «Словарь Альпийской флоры»…

Он заметил, что они были не одни. За двумя столиками читали двое мужчин.

Короткий поклон издали… Красное лицо снова погрузилось в чтение. Жан узнал англичанина. Другой встал с места, подошел… Улыбка, полускрытая седой бородой, проницательные глаза, пенсне…

— Что касается меня, то я не жалуюсь, — говорил он. — Наконец-то у меня есть время для чтения! Я начал работу об интеллектуальном образовании вашего Тепфера, о котором я ничего не знал…

— Работу! — повторил изумленный Жан.

— Развлекаться восемь или девять часов в сутки… Это единственное благоразумное занятие, доступное среди безрассудства всего окружающего… Если бы только это могло продолжаться… продолжаться… В этой комнате не особенно мешают…

Правда, звуки рояля доносились и сюда. Он никогда не смолкал, и его беспрестанно терзали неопытные руки. Это было очень досадно.

— Этот рояль наш крест! — вздохнул профессор.

Жан в изумлении смотрит на него. Полная отвлеченность. Какая ирония!.. Сон продолжался. Точно на экране кинематографа, сменялись картины самого разнообразного содержания.

— Свернуться калачиком на скале, что ли?.. Каждый делает, что умеет, — говорил его собеседник. — Вы заметили управляющего? Он продолжает заготовлять отчеты… У него любовь к порядку. Вот кто создаст себе капитал, если вернутся прежние времена… Вы увидите завтра двух английских мисс, которые будут методично завтракать. Какое им дело до исчезнувшего мира? Они получают в девять часов свой утренний кофе, сворачивают пледы в ремни и идут совершать гигиеническую прогулку.

— Они пьют только молоко… У них есть некоторый шанс продлить свое существование, — добавил со своего места англичанин.

Жан вздрогнул и поднялся с кресла. Англичанин неожиданно встал, оказавшись очень высокого роста.

— It is not fair play![1] — сказал он вдруг, повернув свое неподвижное лицо. — Мне вовсе не нравится, что здесь происходит… Я пытался закрыть глаза, читать историю Маколея, но мне это больше не удается… Я присоединюсь к горным жителям.

Жан шагнул к нему. Но профессор удержал его жестом и пробормотал, пожимая плечами:

— Есть люди, которые видят дурные сны… Да… Есть такие, у которых бывают кошмары…

Он замолчал и обычным голосом спросил:

— Конечно, у вас в долине Сюзанф тоже умирает много народа?

Наступило тяжелое молчание.

— Ох, уж эти смертельные болезни, не поддающиеся лечению, — продолжал профессор, — а затем несчастные случаи! Неосторожные люди уходят в горы, а потом их находят у подножия карниза с разбитыми черепами.

Бледный, с выступившим на лбу потом, Жан смотрел на него во все глаза. Как будто не слыша последних слов, вмешался его спутник:

— Самый несчастный — это я! Я художник, и у меня нет больше ни красок, ни кистей. А между тем, я никогда не чувствовал природу так, как теперь… среди этого горя, тревоги, при той любви к единственной роскоши, которая у нас осталась…

Он взял Жана под руку и стал его водить взад и вперед.

— Единственная роскошь… Когда я думаю о Фра-Анжелико, о Ван Дэйке, о Рембрандте…

Жан его больше не слушал. Стеклянная дверь в конце галереи осветилась и приоткрылась чьей-то невидимой рукой.

— Видите ли, оставшиеся в живых…

Они были совсем близко от стеклянной двери. В смежной, ярко освещенной гостиной, знакомые Лаворелю лица склонились над круглым столом: Рабюто писал, Латронкьэр, подняв свои широкие плечи, диктовал, по-видимому, цифры. Аткинс и немец справлялись с записной книжкой. А позади стоял неподвижно сэр Роберт Кройдон со своим тонким, загадочным лицом.

— Они каждый вечер записывают все, что было израсходовано в течение дня, — шепнул художник.

Перед освещенным отверстием, выходившим на эспланаду, обрисовалась тень.

Ловкие пальцы японца проверяли связку ключей. Вдруг они скрючились над ней с лихорадочной поспешностью, и связка исчезла. Перестав диктовать, Латронкьэр что-то сказал. Все переглянулись. С лица немца исчезло добродушное выражение. Американец скривил рот. Латронкьэр поднял свое властное жестокое лицо, Рабюто отвел глаза в сторону… Жан подумал о том, как они вдруг все стали похожи друг на друга.

Художник увлекал его в противоположную сторону от стеклянной двери. Жана охватило безграничное уныние.

— Что же осталось от человеческой души? — подумал он.

С шумом распахнулась дверь. Вбежала задыхающаяся женщина.

— Доктор? Где доктор?

— Это я… — сказал Лаворель.

— О сударь, идите скорей!

— Еще один, — прошептал художник. — Не ходите, — добавил он тихо, оглядываясь. — Это, вероятно, бесполезно!

Он пытался его удержать. Но Жан вырвался, и художник покорно последовал за ним.

Узкая кровать. Тело бесчувственной молодой девушки. Бледные щеки, глаза, наполовину вышедшие из орбит… Нервный пульс грозил каждую минуту прекращением своей напрасной работы.

Лаворель взглядом отыскал мать и стал тихо расспрашивать.

— Да! Сегодня утром… Через час после завтрака… Сразу… Она была совсем здорова!

— Всегда в один и тот же час, — как бы невольно прошептал художник.

— Тошнота? Сильные боли? Головные боли?

— Да… Да… Страшные боли… Крики… О, доктор, постарайтесь ее спасти.

— Что она ела? — спросил Лаворель. — Не могла ли она случайно отравиться?

Его слова раздались среди мертвого молчания. Через полуоткрытую дверь Жан увидел внимательные, грустные лица. Кто-то около него шепнул:

— Берегитесь!

— Мне здесь нечего делать, — тихо сказал Лаворель. — Через час или два она перестанет дышать…

Машинально он наклонился к матери, желая ее приободрить.

Распростертая перед кроватью, она его не слышала. Жан почувствовал, как его взяли за руку и силой втащили в коридор.

— Уходите сегодня же ночью! — шепнул ему на ухо художник.

— Вы произнесли слово, которое не следовало говорить…

— Что это значит? — поразился Жан, охваченный возрастающим ужасом. — Если у вас есть подозрение, надо уличать, защищаться…

— Молчите! Здесь у стен есть уши! Обличать?! Кого? Никто ничего не знает…

— Разве Здесь нет честных людей? — повторил с отчаянием Лаворель. — Вы, англичанин, профессор, священник!

Его собеседник пожал плечами.

— Профессор ничто не видит… Он работает. Священник читает заупокойные молитвы и — молчит… Вот ваша комната… Ваши друзья нас ожидают… Верьте мне — уходите!

Он пожал Жану руку, открыл дверь, втолкнул его в комнату и бесшумно удалился.

Мебель из мореного дуба, светлый кретон, Эльвинбьорг, стоящий спиной к окну, говор остальных друзей… Лаворелю казалось, что их знакомые лица отражались сегодня на фоне какого-то чудовищного ужаса… Он бросился к Эльвинбьоргу, чувствуя необходимость высказать страшное подозрение. Эльвинбьорг остановил его жестом. Жан никогда не видел его таким бледным. Он понял, что Эльвинбьорг знает все, и замолчал.

Игнац обходил комнату, повторяя в опьянении:

— Кровати! Мягкие кровати! Как бы я хотел такую кровать для Ивонны!

Макс безостановочно рубил слова, преследуемый неотвязным кошмаром: суровые озлобленные лица людей, скученных в хижинах, короткая расправа с пастухом, пойманным в погребе. Выстрел из револьвера… в упор!.. У неге было пятеро детей. Жена его душераздирающе вопила среди возмущенной толпы. Кругом — ненависть, которая поднималась к отелю, и которую на почтительном расстоянии сдерживало наведенное оружие…

— Мы уходим, — сказал вдруг Эльвинбьорг.

— Как?.. Этой ночью? — воскликнул Игнац, развязывая обувь.

— Этой ночью!..

Эльвинбьорг прервал себя на полуслове.

— Слушайте, — сказал он тихо.

Из вестибюля доносился неясный шум. И вдруг страшный крик, подхваченный множеством испуганных голосов, потряс весь отель.

— Пожар!.. Горим!..

Молодые люди бросились к дверям.

— Мешки!.. — сказал Эльвинбьорг.

— Веревку! — крикнул Жоррис.

Они бросились на лестницу. Эльвинбьорг последовал за ними. Мужчины и женщины бегали туда и сюда по наполненному дымом вестибюлю. Одни взбирались в верхние этажи, другие — бешеной толпой ломились во входную дверь. Среди общего смятения раздавались отдельные возгласы, чьи-то имена, завывания…

— Горят погреба! — кричал управляющий.

Из дыма вынырнуло грубое лицо Латронкьэра, который с револьвером в руке пытался наладить охрану провианта. Макс увидел Жана, который бежал, неся на руках бескровную молодую девушку. Он кричал:

— Спускайтесь все вниз! Спасайтесь!

Едкий дым уже наполнял лестницу. Двери распахнулись, ворвался неожиданный поток воздуха. Пламя сразу вспыхнуло, разрослось, охватило этажи. Лестница уже пылала.

Поднятые кулаки, падающие тела, отчаянная борьба перед дверью, потом — морозная ласка свежего воздуха. Неожиданно для себя, Лаворель оказался снаружи со своей ношей. В нескольких шагах от себя он увидел Жорриса и среди кричавших голосов узнал растерянный голос Игнаца и Макса, которые его звали. Он попытался пробиться к ним сквозь толпу.

— Где Эльвинбьорг? — кричал он, задыхаясь.

— Спасен! — ответил Игнац.

Жан вернулся к пожару. Пламя поднималось, захватывало все окна, бушевало… Отель казался гигантским факелом. Из подвалов, сгорбившись под ношами, выскакивали человеческие фигуры. На фоне пожара они выделялись черными пятнами.

— Мерзавцы! Они грабят отель! — кричал Аткинс.

Голос немца отвечал:

— Они нас подожгли, чтобы ограбить!

С искаженными лицами они бросились к толпе горцев, безмолвных женщин и детей, которые смотрели на бедствие и вдруг раздвинулись, пропуская согнувшиеся тела…

Жан видел, как эти два обезумевших человека потрясали револьверами.

— Нет! Нет! — закричал он, передавая молодую девушку Жоррису и подбегая к ним. — Не убивайте этих женщин! Ради бога, не стреляйте!

Он был уже близко… Послышалось щелканье взведенного курка…

Закрывая женщин, он бросился вперед, с распростертыми руками. Грянули два выстрела. Жан покачнулся, пораженный прямо в грудь.

Они поспешно перенесли тело Жана в одну из отдаленных хижин и вытерли кровь, окрашивавшую его тунику. Неподвижное и бледное лицо было освещено заревом пожара. Из-под закрытых век катились медленные слезы.

— Он жив… раз он плачет, — размышлял Игнац.

До них доходил неясный гул ожесточенной борьбы: крики, уговоры, проклятия, вспышки безумия, сухой треск выстрелов…

Они их еле слышали. Склонившись над своим другом, они тревожно следили за его дыханием. С неподвижностью этого тела для них как бы останавливалась вся остальная жизнь.

Зарево пожара уменьшилось, потухло. Шум постепенно стихал. На землю всходила жалкая заря. Жоррис, охранявший порог, наблюдал, как из мрака ночи выплывали какие-то окутанные дымом развалины и группы людей, распростертых над трупами.

Туманный день осветил хижину. Лицо Жана стало еще бледнее. Круги вокруг век, заострившийся нос, внезапная худоба, медленные слезы, изливавшие какое-то чрезмерное горе, которое спутникам не придется узнать…

— Жан! — шептал Макс. — Жан!.. Мы здесь… Возле тебя…

Глаза Жана, эти голубые глаза, смотревшие когда-то с такой нежностью на весь мир и преисполненные такого света, открылись, расширились, скользнули на минуту по взволнованному лицу Макса и остановились на Эльвинбьорге, который стоял, не спуская с него глаз. И в полной тишине, где, казалось, слышно было трепетание их душ, глаза Жана о чем-то спрашивали, полные тревоги и мольбы. Понемногу слезы его прекратились. Голубые зрачки озарились улыбкой.

Его умирающие губы прошептали:

— Ах! Фортинбрас!..

Веки опустились. Дыхание остановилось. Наступило великое молчание. Никто не дышал. Макс и Игнац опустились на колени. Они услышали властный и тихий голос Эльвинбьорга:

— Сейчас же в путь!

Они вздрогнули, очнувшись от оцепенения, и повернулись.

— Надо возвращаться в долину Сюзанф, — говорил Эльвинбьорг. — Подумайте о ваших женах, о детях… Эти безумцы убивают кого попало.

— Но как же с ним? — рыдал Игнац. — Мы его не оставим здесь!

Эльвинбьорг жестом показал на Жорриса и Ганса, которые, согнувшись на пороге, при помощи палок и веревок сооружали носилки.

— На берег Белого Озера, — прошептал он.

Они пустились в путь. Макс и Игнац подняли тело на плечи и последовали за Эльвинбьоргом. Ганс и Жоррис шли за ними с шестами в руках, готовые к защите. Они едва замечали рывшихся в обломках людей. Они удалились, унося с собой такое тяжелое горе, что их шаги замедлялись и они не могли выпрямить плеч.

Они поднимались по косой линии между скалами и обвалами. Жоррис иногда оглядывался назад, чтобы убедиться, что их не преследовали. Тело Жана, освещенное утренним солнцем, казалось прекрасным мраморным изваянием.

Они дошли до арены, прилегавшей к выступам Красных Игл. Среди неподвижных каменных потоков прозрачное озеро казалось хрустальным. Шестами и ногтями они вырыли могилу у подножия валуна. Они хотели вырыть ее возможно глубже и сделать недоступной для диких зверей.

Ганс и Жоррис подняли на руки длинное неподвижное тело. Эльвинбьорг, склонившись, поцеловал его в лоб. Они молча опустили свою ношу в могилу, и Игнац разбросал на ней цветы.

Когда все было кончено, он поднялись на ноги и перевязали свои мешки. Они взглянули на замершее озеро, на волны фьорда. Мелкая рябь ложилась на поверхности воды длинными, ровными складками.

— Вот направление долины Сюзанф, — указал Эльвинбьорг.

Он показал им острый барьер Красных Игл, который надо было перейти. За ним один за другим шли другие перевалы, простиравшие к небу скалистый профиль. Перед ним вырисовывались острия Белых Зубов. Несмотря на грусть, перед глазами Макса мелькало лицо молодой женщины с ребенком на руках. Игнац мысленно созерцал образ Ивонны, а Жоррис — будущие поля, засеянные между скал Сюзанфа. Они видели, как увеличивается число их хижин, как к ним присоединяются новые руки.

— Прощайте, — сказал Эльвинбьорг… — Возвращайтесь к себе… Я иду дальше… Я еще вернусь…

Но как вернуться без Лавореля? Принести с собою это горе? Снова пережить те мрачные дни, когда они думали, что над ними тяготеет проклятие?

Припав к могиле, Игнац тихо плакал. Жоррис ворчал, сжимая кулаки, старый Ганс закрыл лицо потрескавшимися руками. Макс ходил взад и вперед, подавляя негодование. Там — убивали друг друга. И ради них они потеряли лучшего из всех — их товарища, брата, учителя…

Иногда он взглядывал на Красные Иглы. Могут ли его товарищи и он сам, с дрожащими ногами и ослабевшими мышцами, перейти опасные проходы?..

Игнац перестал рыдать. Когда он поднялся, глаза его как будто отражали взгляд Лавореля.

— Они нас ждут, — проговорил он тихо.

Но остальные не двигались и не отвечали ни слова.

— Надо идти к ним, потому что они нас ждут!

Снова бодрый и гибкий, он поднялся одним прыжком и внезапно бросил, перебирая на все лады, свой прежний клич, тот самый клич, который он бросал вечером в долине Сюзанф, возвращаясь после далеких переходов.

— Ивонна! Женевьева!.. Инносанта! Инносанта!

Его звучный голос взвился к солнцу, как птица. Потом несколько тише, но с большим волнением, он стал повторять имя Ивонны, баюкал, ласкал его и — замолк.

Очнувшись от оцепенения, все напрягали слух, невольно ожидая знакомый отклик.

Из лабиринта Красных Игл до них донесся тот же голос, несколько ослабленный, вытягивавший те же ноты, перечисляя те же имена.

— Слышите? — воскликнул Игнац. — Они там!

Он остановился. Голос поднялся с другого конца ледника, колебался с минуту, подбирая слоги, и, повторяя их, погнал дальше, как бы жалея с ними расстаться… Их перехватил громкий и неясный голос эха. Перемешивая еле различаемые имена, оно перебрасывало их со скалы на скалу, пробуждая один за другим гигантские органные трубы гор…

Макс остановился. Жоррис поднялся на ноги. Старый Ганс опустил руки и улыбнулся Игнацу…

Они стояли, готовые пуститься в путь. Жоррис размотал веревку и перевязал своих спутников. Игнац пошел последним. Он снял свою тунику. Жаркое солнце покрыло испариной его обнаженный торс.

Медленно поднимались они по горячему склону, по гнейсу, отполированному ледником. Приближаясь к обрыву, они в последний раз взглянули на арену, которая углублялась под ними, сжимаясь вокруг озера.

Макс искал глазами валун, укрывавший могилу. Повернувшись на восток, Игнац повторил свой клич.

Жоррис их окликнул:

— Идем! Сумерки не должны застигнуть нас на скале. — Они перешли обрыв…

Послушные голосу Жорриса, тела их боролись со скалами, и мышцы побеждали препятствия. Но их мысли были далеко… Они чувствовали, как опрокидывалось вокруг них прежнее миросозерцание. Они больше не узнавали своих мыслей.

Свет!.. Мир!.. Все было просто и ясно. На людей налагаются очевидные обязанности. Но эти обязанности перестают обязывать. Они превращаются в радость. Весь смысл существования с его мрачными и трудными часами приобретает надежную окраску. Жизнь раскрывается перед ними, ясная, как вечернее небо, и исполненная кротостью. Самые тусклые часы, каждая минута являются чудесным даром. Работать!.. Трудиться на крутых склонах! Носить тяжести, подготовлять благополучие других!.. Служить им!.. Какая милость и какая награда! Неужели до этой минуты они не сознавали своего счастья?

А те люди — там? Они не знают… Они убивают друг друга, чтобы продлить свою жалкую жизнь. Они, убийцы Лавореля, заслуживают только жалости в своем заблуждении, в своем слепом эгоизме…

Знакомые образы воскресают в новом освещении. Прозревшие глаза видят оттенки, о которых раньше и не думалось, улавливают таинственную связь между живыми существами. Долина Сюзанф озаряется двойным светом своих вершин и цветущих скал: это уже не бесплодная арена, безвозвратно поглощающая приносимые жертвы. Долина Сюзанф — обретенный рай…

Дым из хижин витает в воздухе, насыщенном утренней свежестью. Покрытая золотистой арникой, сдала горит, как факел. Кролики играют в траве. Бережно неся ребенка, ходит взад и вперед Инносанта… Смех Евы… Улыбка белокурой Ивонны, ожидающей на пороге хижины… Женевьева Андело, спешащая на работу… Сколько скромных, здоровых дерзновений!..

Весь мир представляется им в ином свете. Раскрываются поступки, смысл которых был им неясен. В их памяти оживают неуловимые движения. И когда они вспоминают Лавореля, вся жизнь которого являлась неутомимым и радостным подвигом преданности, они не чувствуют горечи и думают только о том, чтобы следовать по его пути…

Прошлое перестает их угнетать. Отчаяние не заставит их обернуться к утерянной цивилизации. Свет сияет впереди, и они — на пути к этому свету.

По временам кто-нибудь из них произносит слово, и все улыбаются, чувствуя, какими тонкими нитями они связаны друг с другом.

— Лилии Новых Ворот, — шепчет старый Ганс.

Розовато-лиловые лепестки… Перенести луковицы… Развести сады вокруг хижин…

— Научиться точить кремень, — говорит Игнац.

— Наши поля, — продолжает Жоррис.

Макс и Игнац чувствуют, как любовь, заполнявшая их душу, поглощается огромной нежностью, которая влечет их в Сюзанф.

«Раньше мы не умели любить», — думает Макс.

Они дошли до расселины в скале… И прежде, чем затянуть веревку, они, не говоря ни слова, крепко обнялись. Друг за другом вступили они на узкий карниз. И, прижавшись к стене, вися над бездной, они отдавались своей осознанной радости, и мысли их уносились к долине Сюзанф…

Примечания

1

Это не джентльменская игра.

Content

Ноэль Роже
Новый потоп

I Предупреждение

II Угроза

III Бегство

IV Долина Сюзанф

V Возврат к первобытной жизни

VI Люди

VII Фортинбрас

VIII Строители

IX Свет!.. Мир!.. Жизнь!.

Примечания