Сергей Антонов

Стабилизатор. Минск 2041

Пролог

Три крытых брезентом грузовика на черепашьей скорости пробирались через Москву. Мимо чудом сохранившихся и почти до основания разрушенных домов. По улицам, запруженным толпами оборванных людей с искаженными от страха лицами и диким выражением глаз.

Ужас витал над городом. Им были пропитаны и утренний воздух, и серые стены зданий, и взгляды жителей мегаполиса.

Еще недавно казалось, что все самое страшное позади. Первая Ядерная, хоть и с огромными потерями, но пережита и жизнь постепенно налаживается. Не тут-то было! Радиация чуть помедлила, прежде чем дать свои страшные всходы. Сначала из своих подземных убежищ на поверхность вышли крысы. Их серые лавины нагло разливались по улицам днем и ночью, затекали по подъездам, просачивались в квартиры. Грызуны были голодны также, как люди. Поэтому бои за каждый кусок пищи были жестокими. Победитель, независимо от того крыса или человек это был, получал в награду труп побежденного.

Чуть позже на арену пережившего ядерный катаклизм города вышли псы-мутанты. Эти были крупнее крыс и потому гораздо опаснее. Они заявились в Москву с окраин. Властям пришлось вновь ввести чрезвычайное положение, но сообщения о новых жертвах собак-людоедов продолжали поступать.

Головной грузовик затормозил на перекрестке. К кабине подошли три солдата. Проверка документов длилась минут пять. За это время на дороге скопилась внушительная пробка. И опять движение со скоростью десять километров в час. Бесконечные повороты и объезды.

За городом заторов было меньше, как и самих автомобилей. Москвичи не рисковали выезжать за пределы пятого транспортного кольца.

Колонна свернула с автострады в лес. Вскоре выложенная бетонными плитами дорога уперлась в обшарпанные, некогда выкрашенные зеленой краской ворота с парой красных звезд. Вновь проверка документов.

Наконец, молоденький солдат распахнул ворота.

Машины въехали на территорию части и остановились на плацу.

– Выходим! – скомандовал пожилой мужик, на лице которого отчетливо читалась принадлежность к славному семейству старшин. – Строимся!

Откинув брезентовые пологи, из грузовиков выпрыгивали рослые, затянутые в камуфляж парни. Безоружные, но внушающие почтение шириной плеч и объемом мускулов. Продолжатели дела «Булата» и «Альфы» выстроились в шеренгу.

– Р-р-равняйсь! Смир-р-рно!

Из кабины первой машины выпрыгнул невысокий кряжистый мужчина лет сорока. Лицо его было скуластым, а глаза – чуть раскосыми. Свидетельство того, что в жилах текла не только европейская, но и азиатская кровь. На пятнистых погонах зеленили три полковничьих звездочки.

Пружинистой походкой он прошел от начала до конца шеренги. Бросил пару слов старшине и повернулся лицом к строю.

– Вольно, хлопчики. Для тех, кто не в курсе, я – полковник Тукмачев.

Спецназовцы заулыбались. Они не могли не знать легендарного полковника, о геройстве которого слагались баллады.

– Я поработал с целой горой личных дел и отобрал три десятка тех, кто подходит для выполнения ответственного правительственного задания. Так что можете считать себя лучшими из лучших. Но это все лирика. Теперь к делу. Пункт назначения – Минск. Семьсот двадцать километров, из которых передвигаться на машинах мы сможем в лучшем случае двести. Думаю, что от Смоленска придется топать на своих двоих. Сейчас вы получите необходимое оружие и снаряжение. У Великой Белорусской Стены нас встретят друзья. Двадцать восьмого июня, ни позже, ни раньше мы должны соединиться с частями белорусской оппозиции и вступить в город. Вопросы?

– У нас, что ли здесь дел не хватает, товарищ полковник? – поинтересовался здоровяк с бычьей шеей и квадратной челюстью. – Я вот слыхал, что у белорусских братов все в ажуре. Их ведь война стороной обошла. Говорят, стабильно все там. И власть Верховного Председателя сильна, как никогда.

Пришел черед улыбнуться Тукмачеву.

– Стабильно. Как на кладбище. Отвечу просто и доходчиво. Оборзел их Верховный Председатель в корень. Пора его стреножить. Вы ж не против того, чтобы протянуть братьям-славянам руку помощи?

– Не против! – не унимался здоровяк. – Только выглядит это, как вмешательство во внутренние дела суверенной страны.

Тукмачев перестал улыбаться.

– Гм… Суверенной. И откуда ты, боец, таких слов нахватался? А знаешь, сколько шпионов, работающих на белорусские спецслужбы шастает сегодня по Москве и, пользуясь нашей неразберихой, ведет переговоры о присоединение России к Белоруссии на белорусских условиях? Так-то. Скажу больше: их Верховный Председатель намерен возглавить мировое правительство. И начнет свою экспансию с ближайшего соседа, то есть – с нас. Вот и получается, паря, что защищаем мы все-таки свои, расейские интересы. Еще вопросы? Добре. Раз у матросов нет вопросов, тогда – час на сборы и по коням!

Часть первая. Сорок один

Глава 1. Грозовой вокзал

Фортуна показала Марату Вербицкому свою филейную часть еще утром. Началось с того, что он не услышал будильника и не уехал с соседом-бомбилой, который домчал бы его до Минска без всяких хлопот и денежных затрат. Как следствие пришлось дожидаться толстозадой бухгалтерши и выбивать у нее командировку. Тут же нарисовалась масса других неотложных и никому не нужных дел. В итоге Вербицкий выдвинулся на вокзал только в конце рабочего дня. Причем без всякий гарантий на быстрый отъезд. Перед побегом из редакции Марат забыл позвонить и узнать расписание.

Таким образом, гроза в этой веренице неудач не стала большой неожиданностью. Приближение непогоды Вербицкий почувствовал еще за несколько минут до того, как все началось. Сначала порыв ветра взметнул с земли тучи песчинок и даже когда они осели, воздух продолжал оставаться сухим и горячим. Потом небо потемнело, налилось свинцовой тяжестью, а солнце окутала липкая паутина серых облаков. И лишь после того, как природа завершила предварительную подготовку, раздался первый раскат грома. Еще робкий, прячущийся где-то за линией горизонта, но весьма многообещающий. Дальше все пошло как по маслу – новый раскат, ослепительный зигзаг молнии и тяжелые, как чугунные гири, капли дождя, плюхнувшиеся на асфальт.

Если ненастье Марат не жаловал, как любой среднестатистический человек, то железнодорожные вокзалы его откровенно пугали. По личным и давним причинам.

В этот летний вечер силы природы и фобии, мучившие Вербицкого, явно объединились для того, чтобы усилить взаимный эффект.

Такое случается и в просторечье именуется черной полосой. Других объяснений тому, что ближайшим местом, где можно было укрыться от грозы, был железнодорожный вокзал, у Марата не нашлось.

Одноэтажное, приземистое здание находилось меньше чем в пятидесяти метрах и призывно поблескивало арочными, сделанными по всем правилам железнодорожного кодекса окнами. У Вербицкого было всего лишь несколько секунд на раздумья, но он бездарно истратил их на осмотр двускатной жестяной крыши, бело-синих стен и часов над входной дверью. И вот когда хлынул ливень, о цивилизованном отступлении не могло быть и речи. Оставалось лишь паническое бегство.

Прикрывая голову пластиковой папкой, Марат ринулся к спасительной двери и почти сразу угодил ногой в одну из луж, которые образовывались на асфальте привокзальной площади с поразительной быстротой. Штанина новеньких джинсов, джинсов всего несколько дней назад с неимоверной тщательностью выбранных из сонма товаров на городском рынке, оказалась забрызганной до колена.

Впрочем, эта досадная случайность была забыта. Между Маратом и дверью вокзала имелось еще несколько луж. И когда он, наконец, взялся за ручку двери, великолепные штаны успели превратиться в подобие джинсов ковбоя, проскакавшего по безлюдным прериям не одну сотню миль.

Новая вспышка молнии сопровождалась душераздирающим треском. Трах-ба-ах! Однако Марату на это было уже наплевать – он успел проскользнуть в здание вокзала. Мокрый и тяжело дышащий он ожидал встретить заинтересованные взгляды скучающих пассажиров. Однако в зале ожидания массовости не наблюдалось. Лишь у окошка кассы стояла бабулька, облаченная в вязаную безрукавку, унылое темно-серое платье и не по сезону теплые сапожищи с меховыми отворотами.

Остальных пассажиров, возможно, скрывали подпиравшие потолок квадратные колонны. Потоптавшись на месте, Марат направился к зеркалу. Привести в порядок мокрые волосы и мысли, спокойное течение которых нарушило вмешательство стихии.

Близнец Марата, живший в зазеркальном мире, выглядел мужчиной лет тридцати. Среднего роста. Сероглазый. Ничем не примечательный типчик. Разве что взгляд… Так смотрят на свет божий те, кого однажды трахнули пустым мешком по голове. Наивно и в то же время цинично.

Зазеркалец сунул папку подмышку, пригладил пятерней волосы и подмигнул Вербицкому. Здорово, приятель! Ай-я-яй! Во что превратились твои великолепные джинсы! Возможно, когда они подсохнут, то будут выглядеть не так жалко… Хотя это вряд ли исправит общее впечатление. Если правда то, что встречают по одежке, то тебя должны приветствовать прямым левым в челюсть. Думаешь, красная футболка с изображением бородача Че добавляет твоей персоне нигилизма? Брось, парень. Для революционера у тебя слишком сытая рожа…

Выслушать весь перечень издевательств двойника Марата не успел. Вновь грохнуло. Да так, что на долю секунды показалось – стены вокзала не устоят под напором разгулявшейся стихии.

Под дребезжание оконных стекол, дергавшихся от ударов струй ливня, Вербицкий принял единственно верное, как ему казалось решение. До Минска, где он должен появиться никак не позже чем утром, все еще можно было добраться автобусом. Старым доброй четырехколесной колымагой. Вполне безобидной. Создающей у пассажиров иллюзию скорости за счет поскрипывания, дребезжания и подпрыгивания на каждом ухабе.

Не вмешайся гроза, Марат именно на автобусе и поехал бы. Теперь приходилось корректировать планы. Добираться до автовокзала в такой ливень было глупо. Гораздо проще пересечь перрон и преспокойно уехать поездом. Времени дорога займет столько же. А скоротать его поможет очередной раунд борьбы с боязнью железной дороги. Опять-таки статистика. Поезда сходят с рельс значительно реже транспорта, передвигающегося по шоссе.

Ободренный этой мыслью Вербицкий собирался идти к кассе, но, сделав первый шаг, застыл на месте. Сердце превратилось в кусок льда, а из груди, не сожми Марат вовремя губы, обязательно вырвался бы крик. Сосредоточившись на своем отражении, он не заметил еще одного пассажира, сидевшего у окна в дальнем углу зала. Весьма примечательного пассажира. Тот наклонился голову и увлеченно возился со скрученным в трубочку обрывком газеты. Марат не мог оторвать глаз от пальцев мужчины. Если бы не их желтые от никотина кончики, Вербицкий мог рассчитывать на ошибку. В конце концов, длинные до плеч, посеченные сединой волосы носил не только Владимир Петрович Глухин. Как и серый, видавший виды мятый пиджак. В таких ходили все полуголодные интеллигенты. Вот и потертый кожаный портфель, притулившийся у ног пассажира, раритетом не являлся. Весь набор одежды и предметов мог оказаться простым совпадением. Все за исключением одного – в двадцать первом веке мало кто набивал «козью ножку» самосадом с помощью шариковой ручки. Так, на памяти Марата делал только Глухин. Неспешно. С расстановкой и сознанием важности такого процесса, как утрамбовка табака.

Петрович, как его звали дружки-журналисты, приучил организм к самосаду в лихие девяностые, когда с сигаретами был напряг. Позже привычек менять не стал. Благодаря Глухину в редакции «районки» всегда стоял стойкий запах самосада, а на столе у заместителя редактора всегда лежала газета и линейка, чтобы отрывать ровные куски бумаги.

Заправив очередную самокрутку, Петрович прикуривал, затягивался и разражался кашлем. По нему узнавали, что Глухин на месте. Иногда его увлечение самосадом приводило к курьезам, над которыми до упаду хохотали все журналисты. Так, однажды Петрович скурил какой-то важный райисполкомовский документ, за что получил взбучку от шефа.

Впору улыбнуться этим милым воспоминаниям. Однако Вербицкому было не до улыбок. Он был близок к тому, чтобы довершить уничтожение штанов, обмочившись. Человек, который мирно занимался своими делами в дальнем углу зала ожидания, умер восемь лет назад. Умер плохо.

Как все гении, а Петрович был именно гением, он аккуратно, не меньше раза в месяц уходил в запой. Холостяк, презрительно относившийся к тому, что называется здоровым образом жизни, с горьким смехом говорил:

– А чего мне его беречь, здоровье-то? Семью я потерял. О сыне вспоминаю только когда алименты плачу. В общем, живу сам для себя. Помру вот, никто и не всплакнет. А ведь помру. Цыганка как-то нагадала, что только до пятидесяти дотяну. На кой хрен мне в таком случае здоровье? Нет уж. Лучше сотку всосать, да самосадом затянуться, чем здоровым в гроб ложиться.

В последний запой к Петровичу прилетели инопланетяне. Он героически отбивался от них шваброй. Соседям по подъезду пришлось вызывать неотложку и милицию. Несмотря на то, что из психиатрического диспансера Глухин вернулся в отличном расположении духа, Марат видел: от прежнего Петровича остались только воспоминания. Дурдом подкосил мужика. Сник, постарел Петрович. Шутки его и раньше не слишком веселые, окончательно стали заупокойными. Выпив с дружками, он не становился разговорчивее. Все чаще молчал, погрузившись в свои думы, и яростно затягивался самосадом. С работы Глухин вскоре уволился. После этого Вербицкий встречал его всего пару раз. Петрович выходил из дома только для того, чтобы затариться дешевым вином. Изредка ездил в гости старикам-родителям. Вел очень замкнутый образ жизни.

Последняя встреча бывших коллег по цеху состоялась именно на этом вокзале. Марат никуда не уезжал. Просто заметил знакомую, согбенную фигуру и решил поздороваться с Петровичем. Тот сидел там же, где и сейчас – в дальнем углу. Вербицкий отлично помнил рукопожатие Глухина. Его сухую и вялую ладонь. Ладонь больного человека.

Петрович без особого интереса спросил о редакционных новостях, почему-то называя Марата по имени-отчеству. Сообщил, что отказался от операции по удалению гематомы, на которой настаивали врачи.

– И так, и этак копыта откину. Нечего им в моей голове ковыряться… Выпить бы на дорожку, Марат Сергеич. Компанию не составишь?

Через три дня Петровича нашли мертвым в квартире. Он, видать, переборщил с выпивкой на дорожку, никуда не уехал, а продолжил тупо бухать. Цыганка соврала – до пятидесяти Глухин не дотянул целых четыре года.

И вот теперь он сидел на своем коронном месте. Как ни в чем не бывало, набивал самосадом газетную трубочку. Марат тряхнул головой в надежде, что оживший мертвец исчезнет. Хренушки. Глухин не собирался растворяться в воздухе. Как теперь быть? Бежать? Марат опасался, что если сделает хоть одно движение, то Петрович обязательно поднимет голову заметит его и… Придется здороваться. Интересоваться тем, как Глухина занесло в мир живых… Привет. Вот только не надо петь песен о том, что у тебя все нормалек. Ты умер, Владимир Петрович. Похоронили тебя на родине, в соседнем районе. Мы даже собирались навестить всей компанией твою могилу. Хотели, да Бог хотения не дал. Сначала откладывали. Потом стали избегать этой темы. Прости, Петрович, но у живых на самом деле полно проблем. Если ты заявился, чтобы отругать меня за то, что не нашел времени почтить твою память… Считай, что добился своего. Ругать меня уже нет необходимости. Хватит и того, что напугал до усрачки. Исчезни. Вернись в мир теней.

Мертвец не желал слушать увещеваний Вербицкого. Упорно тыкал ручкой в отверстие трубочки. И тут Марата пронзила догадка. Неожиданный, невероятный ответ на все вопросы. Он не видел Петровича мертвым. Не был на похоронах. Что если Глухин был при смерти, но его успели откачать? Почему бы и нет? Петрович долго валялся в больнице. Потом уехал к родителям, а его смерть – не более чем дурацкий слух. Кому как ни тебе Вербицкий знать, с какой легкостью распространяются бредни в провинциальном городишке? Манька сказала Ваньке. Ванька сказал Саньке. И – пошло-поехало… С этой точки зрения все выглядело вполне логично. Глухин обиделся на товарищей, которые похоронили его заживо. Поэтому не заходил в редакцию, не пытался доказывать, что слухи о его смерти сильно преувеличены. Просто жил… Таскался в своем поношенном пиджачке от дома до вокзала. Носил любимый затертый портфель, где, конечно, лежал стандартный набор старого журналюги и холостяка: пара книг, да бутерброд из двух долек батона и кружка молочной колбасы.

Вербицкий вздохнул с облегчением. Сейчас он повернется. Подойдет к Петровичу и поздоровается. Все объяснится. А здорово все-таки, когда друг, которого считал мертвым, оказывается живее всех живых!

Марат уже подыскивал нужные для начала разговора слова, когда за окнами полыхнула молния. Ослепительная вспышка сделала контуры всех предметов неестественно четкими. Изменилось все, включая Глухина. Его плоть сделалась прозрачной. Когда Марат увидел стальную головку болта спинки стула, поблескивающую сквозь плечо Петровича, стало ясно: в зале ожидания сидит привидение. Сгусток энергии, оставленный Глухиным при жизни и материализовавшийся благодаря чересчур пылкому воображению Вербицкого. Нет, не стоило ему идти сюда. Марат еще раз убедился: от железной дороги не стоит ждать ничего хорошего.

В отчаянии, надежде уцепиться хоть за какой-то осколок реальности, Вербицкий обернулся к кассе. Старушка исчезла. Возможно, она тоже была призраком. Чьим-то воспоминанием. Марат закрыл глаза. Раз. Мать вашу. Два. Когда он досчитает до пяти, привидение сгинет. Все вернется на круги своя и он просто возьмет чертов билет. Вокзал ведь существует. Четыре. А значит, билетами торгует живой человек. Пять! Прежде чем открыть глаза Вербицкий повернулся к зеркалу спиной. Двойной удар в солнечное сплетение потустороннего мира. Даже дураку известно, что зеркала искажают реальное положение вещей.

Все ухищрения оказались напрасными. Вместо того, чтобы исчезнуть, призрак мертвого журналиста поднял голову. Когда-то карие, а теперь подернутые желтизной глаза уставились на Марата. Это на самом деле был Петрович. Знакомые морщинки у глаз. Складки по краям рта. Бледные губы. Застегнутая на верхнюю пуговицу сорочка с загнутыми вверх уголками воротника. Серый, грубой вязки джемпер с треугольным вырезом. Все как при жизни.

Петрович сунул готовую цигарку в угол рта. Подхватил, вставая со стула свой портфель. Марат порадовался тому, что призрак не обращает на него внимания. Чудненько. Вот только Глухин явно направляется к входной двери. Значит, пройдет мимо. Вербицкий сжал ладони в кулаки. Вытерпеть. Не дергаться. Всего несколько секунд. Ничем не выдавать своего волнения. Пусть мертвец идет, куда ему вздумается.

Петрович двинулся на Вербицкого. Свободную руку он сунул в карман брюк, в поисках спичек.

Марат ожидал, что ощутит могильный холод в момент, когда Глухин поравняется с ним. Однако ничего не произошло. Призрак продефилировал мимо без всяких фокусов и, как полагается выходцам того света, прошел сквозь закрытую входную дверь, не утруждая себя ее открыванием. Вот и все.

Вербицкий с облегчением перевел дух. Смахнул со лба выступившие капли пота. Привидится же такое! Вот уж действительно: есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам. Теперь все страхи позади. Марат плюхнулся на ближайший стул. Вытянул ноги. На улице продолжала бушевать гроза. Небо раскалывали молнии и где-то, среди тугих струй ливня расхаживал призрак с «козьей ножкой» в зубах.

Пусть себе. Зато здесь покойно и уютно. Вербицкий отметил режущую глаз чистоту. Новенькие, уложенные в шахматном порядке черно-белые керамические плитки на полу. Обитые светлым пластиком стены. Большой прямоугольник расписания движения поездов с колонками букв и цифр. Все чинно-благородно. Цивилизация добралась и сюда. Он так давно не бывал на железнодорожных вокзалах, что в памяти они сохранились совсем другими. С обшарпанными фанерными стульями, непременной побелкой на стенах, к которым стоило прислониться только один раз, чтобы потом всю дорогу слышать «Мужчина у вся спина белая!».

Еще одним атрибутом вокзалов, которые помнил Марат, был человек, спящий в очень неудобной позе. То ли отставший пассажир, то ли просто бомж. Такой есть на любом вокзале. Будь то знаменитый Казанский или захолустный, на безликом полустанке с плохо запоминающимся названием. Без такого человека вокзал – не вокзал. Но это как видно в прошлом. Бомжей и членов Лиге Отставших Пассажиров изгнали с их лежбищ.

– Будьте внимательны, – раздался где-то под потолком, напрочь лишенный половых признаков механический голос. – На первый путь прибывает поезд… Кр-х-х… Инск!

Вербицкий встал. Вот и конец всем мучениям. Отговорила роща золотая. Через каких-нибудь три часа он выйдет из поезда и надолго забудет о железной дороге. По возможности навсегда.

Шагая к двери, Марат остановился у фонтанчика с питьевой водой. Он выглядел так симпатично, что пройти мимо было просто невозможно. После того, что произошло на вокзале, Вербицкий чувствовал себя Алисой в Стране Чудес и ничуть не удивился, если бы к трубочке фонтана была привязана бирка с надписью «Выпей меня!». Марат сделал глоток. Ть-фу! Содержание фонтанчика сильно отставало от формы. Такой приторно-сладковатый вкус могла бы иметь вода из реки, в которой плавает полуразложившийся труп. Ха! А откуда тебе знать какой вкус будет у такой воды? Молчал бы уж…

Перед тем как выйти на перрон, Марат оглянулся. Режьте меня на куски, но что-то на этом вокзале не так. Не случайно здесь нет людей. Нормальные граждане предпочитают не совать нос в такие места. А что не так? Вербицкий покачал головой. Он не мог определить, что именно его беспокоило. Деталь. Он видел что-то важное. Но это «что-то» ускользнуло, вильнув хвостом. Ну и хрен с ним. Марат пнул дверь ногой и шагнул под ливень.

Глухина, к своему великому облегчению не увидел. Зато старушка была на месте. Застыла на самом краю перрона в позе Анны Карениной. Эй, старая, отошла бы подальше. Неровен час сверзишься на пути! Когда старуха обернулась, Вербицкий решил было, что выкрикнул свое шутливое предупреждение вслух. Луч прожектора прибывающего состава создал странную иллюзию. Преобразил лицо старушки. Темные глаза, тонкие губы и очень нежная, не тронутая морщинами кожа принадлежали девушке. Она была не просто красивой. Вербицкий попытался отыскать для этой красоты нужный эпитет. Гм… Античная. Да. С такими лицами художники и скульпторы изображали древних богинь.

Старушка отвернулась, а Вербицкий с трудом сдержал позыв нервного хихиканья. Эк, куда его занесло. Вот, что могут сотворить с впечатлительным парнем плохая погода и железная дорога.

Прорезав пелену дождя, состав подкатил к перрону. Не совсем обычный состав. Такие вагоны Марат видел впервые. Вместо канонического темно-зеленого цвета их зачем-то расписали в цвета национального флага. Полоса ядовито-красного цвета пересекала вагон по диагонали. Параллельно ей шла зеленая полоса, а разделяли их квадратики белого орнамента. Очередная акция «За процветающую Беларусь!»? Очень может статься. Шизофрения ведь не знает пределов. Вербицкий покачал головой. Додуматься же такого! Двери вагона с шипением открылись. Марат поднялся в тамбур и окинул вокзал прощальным взглядом. Половинки двери сомкнулись без привычного в таких случаях предупреждения. Объявления следующей станции Марат тоже не дождался. Оставалось только одно – не выстебываться, а идти в вагон и выполнять все, что предписано категории граждан, именуемой пассажирами. Марат так и сделал. Уселся на ближайшее место и уставился в окно, за которым продолжала неистовствовать непогода. Хрустнув стальными суставами, поезд тронулся с места и начал плавно набирать скорость. В тот момент Марат наивно думал, что путешествует в пространстве. Будь он повнимательнее, то заметил бы странное поведение секундной стрелки наручных часов, подаренных ему за плодотворное сотрудничество с районной службой госавтоинспекции. Стрелка бешено вращалась, заставляя подрагивать пересекавшую циферблат надпись «Лучшему общественному инспектору 2010 года».

Глава 2. Вниз по кроличьей норе

Солнце превращало воды Днепра в расплавленное золото. Марат вытаскивал снасть, сосредоточившись на том, что натяжение лески не менялось. Капли воды, повисшие на прозрачном капроне, переливались всеми цветами радуги. В метре от ладони Марата они срывались в реку, создавая маленькие концентрические круги волн. Судя по тяжести, на крючке что-то было. Вербицкий обернулся, чтобы поделиться радостной новостью с Павликом Ладеевым, но хлопец куда-то подевался.

– Есть! – раздался его радостный вопль. – Ух ты, какая большая! Подлещик!!!

Солнце било прямо в глаза. Марату пришлось поднести приложить ладонь ко лбу и лишь тогда он увидел, что делалось на середине реки. Павлик Ладеев, как и следовало ожидать, не проявил должного терпения. Стоя по пояс в воде он внимательно смотрел на дно. Вербицкий понял: Павлик первым увидел рыбину. Убил интригу, придурок. Если знаешь все, включая тип рыбы, то вытаскивание «донки» уже не священнодействие, а обычная рыболовная рутина.

– Чтоб тебя! – прошипел Марат и добавил громко, чтобы быть услышанным. – Хватит там плескаться! Всю рыбу распугаешь!

– Не распугаю! – донеслось в ответ. – Сейчас я ее!

Вербицкий окаменел. Павлик дошел до края. Вытащил из воды донку и победно демонстрировал своего подлещика. Марат в сердцах бросил леску. Течение ее тут же услужливо подхватило. Теперь донка обязательно запутается. Ну и пусть. Вербицкий плюхнулся задницей на горячий песок, поднял подсыхающий стебель водоросли и принялся его яростно жевать. Сок был горьким. Его хотелось сплюнуть, но Марат продолжал работать челюстями. Пусть ему будет хуже. Все равно день безнадежно испорчен.

А как славно все начиналось! Готовиться начали три дня назад. Долго возились, выпиливая в толстом куске пластмассы форму в виде капли. Бывалые рыбаки считали, что именно так должны выглядеть грузила. Покончив с формой, развели в огороде костер. Плавили и заливали в форму свинец, предварительно вставляя туда тонкую медную проволоку. На другой день накупили лески, крючков. Хватило этого добра на пять полноценных, двадцатиметровых донок. Сделаны они были по все правилам рыболовецкого искусства – идеальные петли, тройные узлы. Утро испытаний дожидались с огромным нетерпением. Едва забрезжило солнце, Марат уже стоял у дома Павлика с противогазной сумкой, в которую были бережно уложены донки. Их расставили в лучшем месте – на песчаной косе. Засекли полчаса и…

До берега оставалось меньше десяти метров. Павлик, в облаке водяных брызг, мчался со своей добычей к Марату. Счастливейший из смертных. Пятнадцатилетний мальчишка в синих плавках, украшенных позолоченным якорьком.

По всей видимости, он что-то заметил. Даже попытался швырнуть подлещика на берег, но было поздно. Рыбина сорвалась с крючка, плюхнулась в Днепр. Вот и все. Допрыгался. Просили тебя лезть раньше батьки в пекло?

Марат вскочил. Хотел сказать растерянному Павлику что-нибудь обидное, но не нашел нужных слов. Просто отвернулся и принялся смотреть на заросли конского щавеля, колышущиеся на гребне холма.

– Ну, извини… Я же не знал, что так выйдет. Марат, весь день впереди. Мы еще поймаем много рыбы. Обязательно.

Мокрая рука Ладеева легла Вербицкому на плечо. Ощущение не из приятных уже потому, что рука была холодной. Рука холодная, а вина – безмерная! Упустить такого подлещика!

Брезгливым движением плеч Марат сбросил руку друга.

– Отвали!

Тишина. Вербицкий намеренно не оборачивался. Пусть, падла, прочувствует всю глубину своего падения. Где-то вдали послышался протяжный гудок и дробный стук колес поезда. Этот стук должен был затихнуть, постепенно растаять в плотном, горячем воздухе летнего дня. Вместо этого нарастал. Заглушал плеск волн о песчаный берег. Пение птиц и голоса рыбаков, начавших оккупировать берег. Тревога, которую Вербицкий почувствовал в самом начале, нарастала. Скачкообразно. Становилась паникой. Удары колес о рельсы сделались невыносимо громкими. Больно били по барабанным перепонкам. Марат закрыл уши ладонями.

– Прекратите!!!

Выкрикнув свое требование в пустоту, Вербицкий обернулся к другу. Днепр изменился. Вода перестала напоминать расплавленное золото. Она была темной, почти черной и настолько тяжелой, что гасила любые волны. Но не это было самым страшным. Насколько хватало взгляда, из реки торчали памятники. Самых разных форм и размеров. От выбитых в граните имен, фамилий, дат и стихотворных эпитафий у Марата зарябило в глазах. Ближайший памятник – громадина из черного гранита возвышался у самого берега. Точно на том месте, где совсем недавно стоял Павлик. Теперь он смотрел на друга с гладкой, отполированной до блеска поверхности мрамора. В неподвижных глазах Павлика навсегда застыл немой укор.

Марат попятился. Ноги его запутались в брошенной леске. Стараясь не смотреть на кошмарное водное кладбище, он пытался выбраться из ловушки. Стук колес поезда резко оборвался. В наступившей тишине послышался другой звук. Шуршание песка и пощелкивание. Вербицкий поднял глаза. Подлещик, бегство которого он не мог простить другу, вернулся. Тоже мертвым. Часть чешуи рыбина потеряла. Из этих пролысин торчало белое мясо. Круглые глаза неестественно выпучились, а пасть беспрерывно открывалась и закрывалась. Отсюда и пощелкивание. Отталкиваясь плавниками и хвостом, рыбий монстр полз к Марату. За ним песке оставался след, который тут же наполнялся водой. Там плавали чешуйки, вперемешку с кусочками мертвой плоти. Щелк! Ты попал, пацан. Щелк! Выбирай: мой укус или поезд. Щелк! И помни: первое значительно болезненнее, чем второе. Я укушу, так уж укушу. Не хуже гадюки, поверь мне, мальчик. Щелк! Думаешь, у нас подлещиков нет зубов? Ха. Полюбуйся-ка на это!

Рыба-мертвец разинула пасть. Марат увидел загнутые внутрь, острые, как рыболовные крючки зубы. Белое, бугристое нёбо. У живых рыб оно красное. Мясо белеет, когда рыба тухнет.

– Так ты сделал свой выбор? – подлещик подобрался к самым ногам Вербицкого и заговорил вслух. – Поезд скоро будет здесь. Я уже слышу, как грохочут колеса этой махины. Стук-перестук. Стук-перестук! Они раздавят тебя очень быстро. В лепешку. Боли почти не почувствуешь. Не веришь мне, спроси у другана. Кому-кому, а Павлухе прелести поезда знакомы не понаслышке. Его ведь, как тебе известно, собирали по кусочкам. Хрясь и пополам!

Откровения подлещика заглушил стук колес. Рыбина все еще открывала рот, упражняясь в своих замогильных издевательствах, но разобрать слов Марат уже не мог…

Он дернулся так, что едва не свалился с сиденья. От кошмара остался только стук колес поезда. Вполне нормального поезда. Вербицкий просто уснул, а страх, засевший в подсознании со времен юности, воспользовался его беспомощностью.

Страхам вообще свойственно умение выжидать, подкрадываться и нападать, когда этого меньше всего ждешь. Марат, как носитель железнодорожной фобии не раз размышлял над природой страха. К определенным выводам так и не пришел, но решил, что ужас – штука коварная. Попавшись к нему в лапы однажды, ты можешь только на время ослабить липкие объятия. Избавиться навсегда – ни за какие коврижки.

Трагедия Павлика – классический пример. Вербицкий вдрызг разругался с ним на берегу из-за злосчастного подлещика. Наотрез отказался возвращаться домой на багажнике мопеда. Павлик поехал один. Эта картина навсегда врезалась Марату в память. Полевая дорога, разделенная пополам узкой полоской травы. Газовый мопед, словно бы застывший на ней. Сизое облачко дыма из выхлопной трубы и голая спина друга.

Полчаса спустя Вербицкий стоял у железнодорожного переезда и, столбенея от ужаса, наблюдал за тем, как люди в оранжевых безрукавках вытаскивают из из-под колес скорого «Ленинград-Кишинев» изуродованные остатки мопеда. Труп, Павлика, с которым Марат так и не успел помириться, по разговорам, намотало на оси…

Вербицкий тряхнул головой, чтобы прогнать навязчивое видение.

Сегодня он сел на поезд. Сел, и как видите, едет. Как знать, может это первый шаг на пути избавления от фобии? Пора взрослеть, паря. Взрослеть и оставлять за спиной старые страхи.

Гроза закончилось. По крайней мере, по окну уже не стекали струйки воды. В такт подергиванию поезда за окном прыгала луна. Мимо проносились поля, темные пятна лесов и фонарные столбы. Сколько он проспал? Вербицкий взглянул на часы и разочарованно хмыкнул. Встали, черт бы их побрал. Гаишники никогда не раскошелятся на что-нибудь стоящее. Жлобы. Что тут скажешь? Сувениры, небось, поручили купить какому-нибудь толстозадому сержанту с парой извилин-вмятин на мозгу от фуражки. Умишка, само собой хватило лишь на китайскую дешевку. Спасибочки. Проще всего будет выбросить подарок в ближайшую урну.

Поезд замедлил ход. Дернулся и застыл у какого-то полустанка. Свет фонаря выхватывал из темноты простейшую по конструкции остановку. Четыре столба подпирали тонкую плиту крыши. Никаких стен. Скамейка, опять-таки собранная из бетонных паззлов. Простота достойная египетских пирамид. Всю эта полустаночную прелесть раскрасили в красный, зеленый и белый цвета. Миленько и очень верноподданно. Акция «За процветающую Беларусь!» шествовала по стране семимильными шагами.

Марат улыбнулся и в это мгновение увидел прямоугольник вывески с названием станции. Три дробь четыре. Охренительно. Лучшего названия для такой станции и не придумаешь. Деревня Тричетвертово? Поселок Три Четверти. Жителей этой местности называют тричетвертянами. Жаль, ох, как жаль, что ни один из тричетвертян не сел в поезд. Хотелось бы взглянуть на его рожу. И тут Вербицкого осенило. Вокзал! Он никак не мог понять, что его там удивило. Разумеется кроме призраков. На самом деле, вся соль была в расписании. В нем не нашлось места для букв. Остановочные пункты обозначались цифрами. Целыми и дробными. Понятное дело, из-за особенностей своего образа жизни он немного отставал от новых веяний. Но не настолько же! Как случилось так, что замена милых сердцу Кленовок и Липовок на мерзкие цифровые обозначения прошла для него незамеченной?! Да, он из рук вон плохой журналист, но пропустить подобного события не мог. Узнал бы из новостей. Не мог не узнать. Что, мать вашу так, вообще происходит? Прощу прощения, но я ощущаю себя Алисой, путешествующей вниз по кроличьей норе. Чем дальше – тем страньше.

Поезд тронулся. Вербицкий решил поискать ответа у других пассажиров. Пусть поделятся новостями, которые он пропустил. Пусть расскажут о новом бессмысленном указе, который от нечего делать сочинили депутаты.

Марат встал. С выбором собеседника особо не привередничал. Просто сел напротив мужика, наряженного в синий комбинезон.

– Здрасте!

Мужик с улыбкой кивнул.

– Добрый вечер…

Прежде чем продолжить разговор, Вербицкий внимательнее рассмотрел пассажира. Ничего экстраординарного в мужике не было. За исключением комбинезона. Тот резал глаз своей новизной. Такие комбинезоны немыслимы без оранжевой каски. Может, именно она лежит в белом пластиковом пакете, который стоит у ног пассажира?

Мужику было лет сорок на вид. Чисто выбрит. Темные с проседью волосы пострижены очень коротко. Карие глаза, в глубине которых таилась какие-то подозрительно озорные искорки. Возможно, хлебнул на дорожку. В таком наряде противопоказано щеголять трезвым. Куры обхохочутся.

Пухлые губы мужика продолжала кривить улыбка. Словно лицо свело судорогой. Он ждал продолжения беседы, но Вербицкий уже потерял всякую охоту вступать в контакты третьей степени. Пусть тричетвертянин продолжает лыбиться.

Вставая, Марат заметил, что из накладного кармана синего комбинезона торчит сложенная газета. В названии были заметны только буквы «А» и «В». Еженедельник «Гав» для собаководов? Или… Жаль, что «говно» пишется через «о». Газетенка с таким названием весьма органично вписалась бы в облик улыбчивого мужичка.

Через два сиденья расположились женщина и пацан лет девяти. Марат видел их только со спины, но уже знал – они тоже будут ему улыбаться. Недаром же мальчишка напялил на себя уменьшенную копию знаменитого комбинезона, его мамаша, обряженная в синее платье с матросским воротничком, держит в руке ту же газету, что и мужик.

Чуть дальше, лицом к Вербицкому сидели две девицы. Блондинки в одинаковых бело-синих блузках. Само собой с матросскими воротничками. Тоже улыбаются, чтоб им пусто было. Прям, не поезд, а крейсер «Варяг» перед затоплением. Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает… Не надо себя обманывать, мистер мыслитель. С вокзала призраков ты попал в поезд идиотов. Если не хуже. Разве не видел за окном полустанок странного вида, обозначенный цифрами? А сам вагон?! Признайся, Маратушка, что эти жесткие сиденья, дешевая бесцветная пластмасса на потолке и стенах, сводящий с ума аскетизм во всем оформлении вагона ты видишь впервые. Новый вокзал, новая станция, странные пассажиры в однотипной одежде с одинаковыми газетами и белыми пластиковыми пакетами без рисунка! Ты вляпался… Вот только во что?

Вербицкий опустился на ближайшее сиденье. Положил папку себе на колени. Вытащил из кармана сотовый телефон и наушники со спутанным в немыслимый узел проводом. Музыка. Вот, что поможет ему успокоиться.

Дверь вагона откатилась в сторону. Вошла женщина в форме железнодорожницы. Ничего страшного, что цвет пиджака и юбки синий. Проводницам положено носить такую форму. А что до улыбки… Им на роду написано улыбаться и быть приторно-вежливыми. Марат искренне обрадовался появлению проводницы. Вспомнил, что так и не купил билет. Наблюдая за приближением вагоновожатой, выудил из кармана мятую купюру.

– Девушка, будьте добры. Один до Минска.

С девушкой он явно переборщил. Бабе было под пятьдесят, а собранные в тугой узел волосы и полное отсутствие косметики делали ее еще старше. Брови железнодорожницы поползли вверх. Глаза округлились от удивления. Вцепившись в ручку сиденья, она смотрела то на «десятку» в руке Марата, то на его сотовый телефон.

– Вам чего, гражданин?

– Билетик, гражданка, – Вербицкий нервно хихикнул. – А вы думали интимных услуг? Так это – немного позже.

– Оставайтесь на месте, гражданин. Вам помогут, – выдав эту тираду, проводница поджала свои и без того тонкие губы и повторила для пущей вескости. – Вам помогут.

– Что?!

Не удостоив Марата ответом, железнодорожная богиня поплыла в конец вагона. Ее породистая, обтянутая синей тканью задница качалась, когда поезд дергался на стыках рельс. Вербицкий с трудом подавил желание нагнать гражданку и пнуть ногой. Нельзя. Шутки в сторону. Оставаться на месте. Ему ведь помогут. Ага, так он и остался. Дайте только подтянуть штаны и начистить бляху. В ожидании помощи.

Насвистывая, чтобы придать себе беззаботный вид, Вербицкий направился к выходу. Минуя девиц, заметил, что каждая держит в руках по газете. Пусть себе читают, раз уж помешались на периодической прессе.

Выйдя в тамбур, Марат воткнул наушники в уши и прислонился к стене. Нажимая кнопки телефона, он заметил, как дрожат пальцы.

Мы стояли на плоскости, с переменным углом отражения.

Наблюдая закон, приводящий пейзажи в движения.

Повторяя слова лишенные всякого смысла, но без напряжения…

Спокойный голос Бориса Гребенщикова вселял надежду. Очень робкую надежду на то, что когда он сойдет с поезда, все образуется. Странности объяснятся. Сдвинувшиеся устои мироздания вернутся на прежнее место, а закон, приводящий пейзажи в движение, начнет действовать.

Марат увидел прямо перед собой дверь туалета. Надавил на ручку. Ни по-маленькому, ни тем более, по-большому Вербицкому не хотелось. Просто в этом поезде он чувствовал себя пришельцем, изучающим незнакомый мир. Так почему бы не узнать побольше о месте, где улыбчивые люди в одинаковой одежде отправляют естественные надобности?

Дверь качнулась и открылась. Всего на четверть. Марат увидел фонтанчик с питьевой водой. Точную копию того, из которого пил на вокзале. Рот, согласно закону Павлова и его собак, тут же наполнился сладковатым, приторным вкусом. «Дай мне напиться железнодорожной воды», – сказал поэт. Не эту ли воду он имел в виду?

Вагон качнуло. Дверь открылась полностью и… О Боже! Мочевой пузырь Вербицкого изъявил сильное желание воспользоваться толчком. Вот только место было занято. На унитазе, свесив руки между раздвинутых колен, восседал Жженый.

Его покрытая уродливыми шрамами лысая голова была опущена, но Марату не требовалось видеть лицо, чтобы узнать своего личного Фредди Крюгера. Выцветшая грязная рубашка цвета хаки, штаны с дырами на коленях и черные резиновые сапоги. Нет! Спутать Жженого с кем-нибудь другим было просто невозможно. Откуда здесь человек, которого он безуспешно искал столько лет?

Вербицкий попятился. Не стоило ему открывать дверь сортира. Любопытной Варваре… Перед тем, как проскользнуть в вагон, Марат набрался храбрости и вновь заглянул в туалет. Никого. Толчок был девственно пуст. Возможно, Жженый просто привиделся. Так же, как и Глухин. Но искушать судьбу Вербицкий больше не стал. Пусть вагон наполнен улыбчивыми идиотами, но они, по крайней мере, не призраки, а люди из плоти и крови. Из двух зол, как говорится…

Марат потянул ручку двери и, опасливо поглядывая на туалет, отступил в вагон. Он еще не видел, что делается за спиной, но уже понял – там его ждет новый сюрприз. Не ошибся. Обернувшись, оказался нос к носу с рослым детиной. Первое, что заметил Вербицкий кроме тяжеловесного подбородка, маленьких глазок и пегой кляксы усов под носом, был берет. Парень лихо сдвинул его на затылок, демонстрируя миру поразительно узкий лоб. На берете красовался двухцетный флажок и белая надпись «СНС». Из-за плеча узколобого выглядывал еще один красавец в черном берете. С таким же не обремененным мыслительным процессом лбом, бычьей шеей и блестящими, словно испачканными жиром толстыми губищами.

Вербицкий отступил в тамбур. Эсэнэсовцы последовали за ним. Только теперь Марат понял, насколько огромен пегоусый. Настоящий громила. Когда он вошел в довольно просторный тамбур, там сразу стало тесно. Вербицкому пришлось спуститься на одну ступеньку у двери и прижаться спиной к стеклу, игнорируя надпись «Не прислоняться».

– Капрал Байдак, – прогрохотал усач, козыряя. – Служба Национальной Стабильности. Вашу карту!

Теперь Вербицкий видел представителя СНС во весь рост. На черной, как вороново крыло форме отсутствовали знаки различия. Ни шевронов, ни петлиц. Гимнастерка с парой накладных карманов, узкие штаны, берцы с вентиляционными дырочками. Талию капрала туго перетягивал блестящий черный ремень. На одном боку висела кобура, на другом – резиновая дубинка угрожающего вида и тускло поблескивавшие наручники.

– Вытащи эту хрень из ушей! – рявкнул Байдак. – Карту, тебе сказано!

Карта у Марата была. Собираясь посетить Национальную Библиотеку, он купил красочный проспект с описанием этого белорусского чуда. К проспекту прикладывалась схема проезда и поэтажный чертеж самой библиотеки. Проспект лежал в папке, папка была в руке. Вот только Вербицкий сильно сомневался, что служитель стабильности имел в виду эту карту.

– Одну секундочку…

Нажатием кнопки Марат прервал музыкальные откровения Гребенщикова сунул наушники в карман джинсов и собирался отправить туда же телефон, но Байдак протянул свою лапищу и вырвал «Нокиа».

– Дестабилы совсем оборзели, – сказал он, рассматривая телефон. – Смотри, Петя, с какими штуками разгуливают! Правильно Верховный Председатель говорит: душить эту мразь всеми доступными силами и средствами.

– Ты на футболочку его посмотри! – согласился Петя неожиданно писклявым для своей комплекции голоском. – Ше… Ше Гуевара… От бля, дает! Ставь эту падлу раком, пакуем!

– Спиной ко мне, – приказал Байдак. – Руки вместе. И не дергайся, если не хочешь дубинкой по загривку.

Вербицкий наблюдал за волосатой лапищей Байдака. Она тянулась к наручникам. Выполнить приказ и надеется, что там разберутся? Где там? Кто разберется? Марат задавал себе эти вопросы только для проформы. Он уже знал, что не станет подчиняться людям в черном. Они за стабильность. Он – нет. Наоборот, как раз сейчас его состояние было крайне нестабильным. В глазах потемнело. Кровь прилила к вискам и стала молотить в них, как молот. Такое случалось с Маратом не раз. Когда его оскорбляли несправедливо и незаслуженно, Вербицкий впадал в своеобразный транс. Ладони его сжимались в кулаки. В груди холодело. Сила и численность противников переставали иметь значение. Марат, что называется, терял голову и бросался в драку, не задумываясь о последствиях. Пару раз получал по шеям, но… Чувства все равно брали верх над разумом. Так было и сейчас. Вместо того, чтобы повернуться к Байдаку спиной Вербицкий от резко выбросил руку вперед. Он стоял ниже противника. Это делало позицию выигрышной. Кулак Марата впечатался точно в солнечное сплетение громилы. Капрал охнул и завалился на спину, задрав подбородок. Упускать такой шанс было просто преступлением. Новый удар Вербицкий нанес в подбородок. Клацнули челюсти.

– Ай-а-а-яй!

Падая, Байдак сбил с ног с ног Петеньку. Оба скатились по ступенькам в дыру у двери и барахтались, мешая друг другу подняться. Вербицкий сунул папку за ремень джинсов, подхватил выпавший из руки Байдака телефон и наугад пнул ногой в дергающуюся биомассу эсэнэсовцев.

– Лежать, твари!

Дел он наворотил предостаточно. Оставалось только быстро решить, как унести свою многогрешную задницу. Судя по яростным выкрикам капрала Байдака, он не собирался оставлять Марата в живых.

Вербицкий лихорадочно осматривался. Видел удивленные лица пассажиров. Привлеченные шумом, они привстали и смотрели на тамбур бараньими глазами.

Вот оно! Его спасением была ручка стоп-крана. Марат рванулся к ручке, с хрустом сорвал проволоку с пломбой. Рывок. От пронзительного визга тормозов заложило уши. Состав резко остановился. Сейчас должна была открыться дверь. Ну же! Секунда. Еще одна. Чертова дверь не собиралась его выпускать! Вербицкий оглянулся. Байдаку удалось встать. Барахтаясь в объятиях Пети, он потерял свой берет. На бритой голове поблескивали капельки пота и внушительная царапина – от темени до уха. Одной рукой Байдак опирался о пол, а во вторую вытянул в сторону Марата. Пистолет! Черный зрачок ствола прыгал. Пока Байдак не мог выстрелить прицельно, но амплитуда подпрыгиваний неумолимо уменьшалась.

И тут раздалось шипение. Для Вербицкого оно прозвучало как трубный зов. Двери открывались. Есть все-таки Бог на свете! Марат рванулся вперед. За спиной прогрохотал выстрел. Тамбур наполнился запахом порохового газа. Стекло покрылось паутиной трещин и взорвалось осколками. Один из них вспорол кожу на лбу Вербицкого. Резкая вспышка боли ускорила реакцию. Как только дверь открылась, Марат прыгнул в темноту. Земля ударила по ногам с такой силой, что он не смог удержать равновесия. Покатился по какому-то склону. Движение остановил бетонный столбик, встретившийся с головой Марата. Боли он не почувствовал. Просто перед глазами заплясали разноцветные огоньки. Прогремел второй выстрел. Вслед за ним – ругательства Байдака. Яростный писк Петеньки. Марат встал на корточки. Прополз таким манером метров десять. Выпрямился. Смахнул ладонью заливавшую глаза кровь и бросился бежать. За спиной слышался топот сапог. Преследователи были совсем близко. Байдак и Петя не собирались оставлять нарушителя стабильности в покое.

Глава 3. Озма из Страны Оз

Завели моду в живых людей палить! Марат бежал по ржаному полю, рассекая ряды колосьев, как корабль морские волны. Зачем-то петлял. Потом понял, что погоню таким дурацким способом со следа не сбить. Помчался по прямой и вскоре был вознагражден за это смелое решение – оказался на узкой асфальтовой дорожке, пересекавшей поле. То, что доктор прописал. Вербицкому было жизненно важно отдохнуть и привести обувь в порядок. Он давно не подвергал организм столь изнурительной нагрузке. Сердце готово было выскочить из груди, легкие горели, будто он вдыхал не воздух, а раскаленную лаву. Ноги тоже не годились для бега на длинные дистанции. Голени саднили так, словно по ним прошлись крупнозернистой наждачной бумагой.

Марат плюхнулся на асфальт. Одну за другой снял кроссовки. Так вот почему он решил, что в обувь набилась колючая проволока! Не проволока вовсе, а колосья. Правда, слишком жесткие для ржи. При свете бледнеющей луны Вербицкий рассмотрел колосья. Толстый, неохотно гнущийся стебель. Листья с острыми, как лезвие бритвы кромками. И собственно колос. Приплюснутый, с микроскопическими зернами. Эту рожь явно перекормили какой-то химической дрянью. Она не вызывала естественного желания растереть колосок и попробовать зерна на вкус. Скорее всего, не годилась даже на солому.

Вербицкий отшвырнул колос. Интересно, что сотворил с его ногами свежевыведенный сорт ржи «Белорусская проволочная»? Отвернув край носка, Марат тут же вернул его на место. Всю голень испещряли параллельные царапины. Теперь голова. Вербицкий ощупал лоб. Рану нельзя было назвать серьезной, но лоскут кожи, болтавшийся над правым глазом, приятных ощущений не вызывал. Хорошо хоть, что кровь подсохла. Если все это дело промыть и перебинтовать – до свадьбы заживет.

Марат завязал кроссовки, стараясь не слишком затягивать шнурки. Увлекшись своими проблемами, он совсем позабыл о погоне. Неужели ему удалось смыться от бравого капрала Байдака? Выходило, что так. Теперь не помешает осмотреться и попытаться отыскать место, где живут нормальные люди.

Вербицкий попытался встать, но вместо этого рухнул на асфальтовую дорожку. Приступ головокружения был неожиданным и сокрушительным, как хороший удар в челюсть. Новая попытка подняться привела к тому, что живот скрутило в тугой узел, а затем вывернуло наизнанку. Не меньше десяти минут Марат приходил в себя, ощущая щекой шершавую поверхность асфальта, а носом – запах собственной блевотины. Удар головой о бетонный столбик не прошел бесследно. Головокружение и тошнота… Вот так везение! Когда мозги требовались больше всего, он умудрился получить их сотрясение.

Ничего. Мы еще побарахтаемся. Врешь – не возьмешь. От дедушки ушли, от бабушки ушли, от Байдака ушли и от тебя…

Вербицкий использовал проверенный прием. Сначала встал на четвереньки, потом оттолкнулся руками и… Земля качнулась, но устоять на ногах все-таки удалось. Теперь он – человек прямоходящий. Марат всмотрелся в предрассветные сумерки. Первое, что привлекло его внимание, было пугало. Страшила из Волшебной Страны Оз. Широко расставив руки, оно стояло по колено во ржи и в упор смотрело на Вербицкого. Что за черт? Не может чучело смотреть! Марат потер глаза. То, что он принял за чучело, оказалось женщиной. То, что напоминало соломенную одежку пугала, было волосами. Длинными, нечесаными и очень грязными. Они заменяли женщине одежду. Вербицкий видел просвечивающее сквозь спутанные космы нагое тело. Темные пятна сосков груди, потеки грязи на коже.

Кто она? Что ей надо? Словно услышав вопрос Марата, женщина вскинула руки. Сплела их над головой. Обнажились подмышки. Вербицкий увидел торчащие из них жесткие пучки волос и почувствовал новый позыв рвоты. Раздалось что-то очень похожее на хихиканье. Жительница Волшебной Страны Оз наклонила голову. Блестящие, отливающие желтизной глаза уставились на человека. Поначалу Марату казалось, что его просто рассматривают. Потом под этим пристальным взглядом ему сделалось не по себе. Потом пришло озарение. Озма. Наверняка ее зовут Озма. Россказни о том, что Королева Страны Оз симпатичная и добрая девушка – ложь. Писатель Баум, сочинивший миф о Волшебной Стране, где люди не стареют, не болеют и не умирают, скрыл печальную правду. Решил не пугать детишек. На самом деле Озма – злая колдунья. Излюбленная забава Озмы – бегать ночью голой по ржаному полю и хихикать. Поданные Озмы действительно не стареют, не болеют и не умирают. Потому, что они – живые мертвецы. Низкорослые монстры с вечными улыбками на маленьких, морщинистых личиках. Жевуны и Мигуны. А вот девчонка, попавшая в Страну Оз из Канзаса… Как ее… Дороти по Бауму. Элли по Волкову. Девчонка была кем-то вроде Ван Хельсинга. Железный Дровосек, Трусливый Лев и Страшила – команда экзорцистов, имевших четкую задачу. Уничтожить колдунью Озму. Раз и навсегда остановить ее бесчинства. Сжечь на костре. Вогнать в черное сердце осиновый кол.

Марат понимал, что придумывает какой-то бред, но остановиться не мог. В конце концов, Элли победила, но Озме удалось сбежать. И вот она здесь.

Вербицкий почувствовал, что голова превратился в кипящий котел, а мозги вот-вот сварятся вкрутую. Он двинулся к женщине. Та опустила руки и шагнула навстречу.

– Хочешь, я рассажу тебе всю правду об Изумрудном городе? – раздался тихий, напоминающий шелест трущихся друг о друга ржаных колосьев, голос, звучавший лишь в голове Марата. – Не бойся меня. Озма не причинит тебе вреда. Ближе. Еще ближе. Так надо. Свой рассказ я нашепчу тебе на ухо, когда мы будем лежать во ржи.

Вербицкий шел навстречу нагой колдунье с глупой улыбкой на лице. Такой же счастливой и идиотской, как у людей, которых сегодня встречал. Глаза Озмы превратились в два бездонных желтых озера. Марат тонул в них. Озма протянула к нему руки. Длинные ее пальцы плотоядно шевелились. Вербицкий видел ногти. Поразительно крепкие, почти конической формы, черную каемку грязи под ними, но не испытывал отвращения. Даже наоборот. Возбуждение. Неистовый сексуальный позыв. Главным его желанием было заключить Озму в объятья и рухнуть вместе с ней в рожь. Дальше – будь, что будет.

Вербицкий почти коснулся Озмы, когда раздался громкий щелчок. Женщина дернулась всем телом. Опустила глаза и завыла. Яростно затрясла головой. Спутанные волосы откинулись. Теперь Марат видел не только глаза, но и лицо. Перекошенную судорогой боли и ненависти морду животного, без малейших признаков интеллекта. Растрескавшиеся губы раздвинулись, обнажив гнилые черенки зубов. Изо рта вырвалось утробное рычание. Фурия рухнула на колени и принялась яростно рыть землю. Выдранные с корнем колосья разлетались в разные стороны. Яма увеличивалась на глазах. Озма повалилась на спину. Вербицкий увидел капкан, повисший на лодыжке правой ноги. Сомкнувшиеся зубья погрузились в плоть, вызвав обильное кровотечение. От капкана шла массивная стальная цепь, крепившаяся к вбитому в землю стержню.

Теперь существо не углубляло яму, а закапывалось в нее, большими пригоршнями сыпало на себя землю. Вскоре на поверхности осталась только голова Озмы. Желтые глаза в последний раз взглянули на Марата. Потом их запорошило землей. Чудище целиком скрылось в яме и продолжало барахтаться под слоем грунта. Цепь натянулась как струна. Стержень покачнулся. Выскочил из земли, подпрыгнул на полметра вверх и исчез вместе с цепью. Нагая троглодитка, как оказалось, обладала неимоверной силой. Капкан среди поля был поставлен, конечно же, на нее. Однако против лома нет приема – дичь утащила ловушку в свою подземную нору.

Вербицкий медленно побрел к асфальтовой дорожке. Лоб его горел. Мысли путались, а руки дергались, словно их обуял приступ болезни Альцгеймера. Нет, это не последствия сотрясения мозга. Это – сумасшествие. Крыша поехала, когда он увидел призрак Глухина. Потом болезнь просто прогрессировала. Жженый в туалете. Стычка с милицией и, наконец, женщина-крот среди поля. Ничего этого не было. Шарики, дружок, заезжали за ролики – вот, что было. Признайся, Марат: если найдешь в себе силы вернуться, то ни за что не отыщешь места, где зарылась Озма. Найдешь кучу объяснений этому. Все они будут похожими на правду, ведь сумасшедшие очень изобретательны. Рациональное мышление, сверхразумные доводы – их конек. Брось трепыхаться, парень. Тебе нужна помощь. Простой перевязкой лба тут не отделаешься. Может потребоваться лоботомия.

Вербицкий поднял глаза к небу. Луна по-прежнему оставалась бледной. Ночь подыхала, но рассвет почему-то не рождался. Наверное, ему просто показалось, что прошла уйма времени. На самом деле встреча с Озмой заняла всего несколько минут. Для умалишенных время течет очень медленно.

Марат увидел поблескивавшую на асфальте лужу. Лег на живот и вдоволь напился. Вода была теплой. В ней плавали соринки, но выбирать не приходилось. Имидж ничто – жажда все. Немного полегчало. Даже подняться удалось сразу.

Вербицкий, наконец, осмотрелся. Он предполагал, что асфальтовая дорожка обязательно выведет его к цивилизации, но не ожидал, что это будет так скоро. Дорожка заканчивалась через триста метров. Полосатым столбом в рост человека. Табличка с цифрами на нем уже не удивила Марата. В Волшебной Стране Оз буквы не в чести. А может и вне закона. Тут ценят точные науки, используют язык цифр.

Остаток пути Вербицкий проделал, сосредоточившись только на одном – не упасть. Если брякнется, то уже не сможет подняться и умрет среди поля, под болезненно бледной луной. Умрет, так и не позволив психиатрам раскрыть тайну своего сдвига по фазе.

Шаг за шагом. То проклиная себя, то матерясь на окружающий мир, Марат добрался до столба. Без особого интереса взглянул на цифры, обозначающие то ли деревню, то ли номер поля. Ноль восемь. Точка, ноль четыре. Точка. Сорок один. Постичь тайный смысл этих цифр Марату было не под силу. Возможно, они были наборов символов Новой Каббалы, а сам столб являлся фетишем, с помощью которого местные жители просили хорошего урожая у мертвых предков. Хи-хи.

Неподалеку от столба торчала водозаборная колонка. На прикрепленной к ней табличке Вербицкий увидел инструкцию. Настоящую. Из букв. Хвала Создателю, алфавит здесь не забыли до конца. Жаль, что кроме слов «поливочный» и «пункт» прочесть ничего не удалось. Проклятые буквы прыгали перед глазами, никак не желая интегрироваться в слова и предложения.

Марат отдохнул, опершись на рукоятку колонки. Руки местных жителей отполировали ее до зеркального блеска. Видать, поле поливалось исправно. На лихо загнутый нос колонки был надет резиновый шланг. Черная змея, которая извиваясь, уходила в поле и исчезала среди колосьев ржи.

За колонкой начиналась улица. Два ряда однотипных домиков с одинаковыми низенькими палисадниками. Чем-чем, а разнообразием деревня не блистала. Все здесь подчинялось железной воле очень консервативного дизайнера. Выстроившиеся как под линейку сарайчики, остриженные почти наголо кусты и деревянные скамейки-близнецы настолько узкие, что сидеть на них наверняка было сплошным мучением.

Вербицкий напрочь забыл о том, что собирался постучаться в ближайший дом и попросить помощи. Ему вдруг стало безумно интересно, куда выведет эта чудо-улица. Может на площадь, где его встретят Мигуны и Жевуны? Очень похожие на хоббитов человечки в островерхих шляпах с колокольчиками. Только такие существа могут жить в деревне, где во главу углу поставлена одинаковость во всем и вся. Где даже фанерные фигурки животных и птиц, стоящие у обочин выглядят так, словно пришли поучаствовать в параде по случаю большого праздника.

Вербицкому стало жалко фанерных существ. Он подошел к грустному аисту и ласково потрогал его опущенный к земле клюв.

– Что скажешь, птица?

Аист ничего не ответил. Наверное, сильно задумался над своей несчастной долей. Марат пошел дальше. Предчувствие насчет площади его обмануло. Улица упиралась в квадратную, обсаженную чахлыми деревцами площадку, в центре которой возвышался памятник Ильичу, окруженный цветочными клумбами. С левой стороны тут имелся вход на стадион. Ворота из двух деревянных столбов и полукруглой вывески. Надпись, сделанная белой краской, была лаконичной как все гениальное «Спорт – здоровье нации!». Прямо за невысоким штакетником Вербицкий рассмотрел длинные скамейки для зрителей. Дальше простиралось поле, где среди травы белели проплешины, оставленные ногами резвых футболистов.

М-да. Играли здесь часто. Веселые комбайнеры, лихие трактористы и прочая колхозная живность до полного изнеможения боролась за здоровье нации. Сразу после работы, наскоро перекусив простой, но высококалорийной пищей, ребята и девчата, вытирали замасленные шеи керосином и спешили на стадион. Проломы в штакетнике говорили об энтузиазме, с которым эта братия рвалась заняться спортом.

Закончив фантазировать насчет вседеревенской любви к спортивным оргиям, Вербицкий приступил к осмотру весьма примечательного здания. Бетонный параллелепипед с узкими, похожими на бойницы окнами, был несомненно центральным зданием площади. Под его плоской крышей был закреплен национальный флаг. Возможно, на ветру он развевался довольно лихо, но теперь висел также грустно, как нос аиста. К зданию вело крыльцо, состоявшее из трех широких ступеней.

Марат не преминул подняться по ним. Его интересовала вывеска и два плаката, установленных по обеим сторонам крыльца. На одном изображался кто-то с косой на плече. Поначалу, грешным делом Марат решил, что это – Смерть. Костлявая старуха, которая придет за каждым, кто не желает заниматься спортом. При ближайшем рассмотрении Смерть оказалась колхозником, наряженным в серый комбинезон и бумажную шапку. Особенно удалось художнику лицо косца. Целеустремленный взгляд, плотно сжатые губы, кучерявый чуб, по-казацки выбивавшийся из-под кепки. Этакий белорусский ариец. Сверхчеловек. Характер, приближающийся к нордическому. В порочащих его связях с коровами замечен не был.

Второй плакат назывался «Экран достижений агрогородка» и представлял собой график с тремя разноцветными линиями. Судя по графику, привесы, надои и урожайность росли здесь не по дням, а по часам.

На ум Вербицкому пришел только один подобающий случаю вопрос: а как вас тут с кривой проституции? Ах, неуклонно ползет вниз… Это радует, товарищи.

После того, как Марат прочел вывеску, выяснилось, что увиденные чудеса находятся в ведении окружного сельского исполнительного комитет номер двести одиннадцать. Мелким шрифтом были написаны часы приема населения председателем комитета. Вербицкий вздохнул. Прием начинался слишком поздно. Если головная боль не перестанет усиливаться, он вырубится раньше, чем успеет пожаловаться председателю.

Перед тем как спуститься с крыльца, Вербицкий полюбовался на собственное отражение в темном стекле двери. Видок у него был еще тот. Даже комманданте Че на футболке выглядел, как бомж с похмелья. Чтобы хоть как-то привести себя в порядок Вербицкий начал заправлять футболку в брюки. Пальцы коснулись кармана. Телефон! Что может быть проще? Он позвонит редактору домой, выслушает проклятия за то, что побеспокоил босса ночью и … За ним пришлют машину. Мытарства закончатся. Дальше, возможно, будет больница. Ну и хрен с ней! Пусть даже психиатрическая лечебница закрытого типа. Лишь поскорее убраться из Волшебной Страны Оз номер двести одиннадцать.

Марат вытащил телефон. Нажал кнопку. Дисплей засветился. Высокие технологии не подведут! Можете построить хоть тысячу стадионов для дебилизации населения, но прогресс вам, умники, не остановить.

Вербицкий сделал паузу, чтобы унять дрожь в руках. Теперь можно. Первая цифра восьмерка. Вторая… От бля! Лучше, чем Петя не скажешь. Трижды – от бля! Значок в левом верхнем углу дисплея ехидно подмигивал. Нет сети. От бля… Откуда в стране Оз взяться сети? Мигуны и Жевуны не пользуются телефонами. Заткнись! Перестань прикидываться идиотом. Твой телефон упал в тамбуре поезда. Грохнулся о пол. Вот почему нет сети. Проси помощи у людей, придурок. Проси пока не поздно, а не выдумывай разную херню.

Вербицкий сунул телефон в карман. Пусть отдохнет. Авось разродится сетью. А пока – в ближайший дом. Нехай вызывают неотложку.

Спускаясь по ступенькам, Марат поднял голову и… Слово «обомлел» не могло полностью передать его состояние. Парализовало. Вот более точное определение. Вербицкий оказался лицом к лицу с памятником. До этого он видел его лишь мельком. Поднятая в характерном жесте рука ввела Марата в заблуждение. Над деревенской площадью возвышался вовсе не Ленин. Рука если и указывала дорогу в светлое будущее, то совсем не по-ленински. Если бы бронзовый мужчина поднял ее чуть выше, то в точности повторил бы нацистское приветствие. Вторая рука была заткнута за полу пиджака между второй и третьей пуговицей.

Выбитая на гранитном пьедестале надпись гласила, что памятник установлен в честь введения должности Верховного Председателя в две тысячи пятнадцатом году. Что еще за…

Вербицкий уже знал, где искать ответ. На ватных ногах он прошлепал к стенду-графику. Там, на изломах линий сельскохозяйственных достижений красовались круги. Внутри каждого была вписана дата. Последняя состояла из четырех цифр. Две тысячи сорок один.

Марат сел на крыльцо, закрыл лицо ладонями. Хотел зарыдать, но вместо этого расхохотался. Дико, безудержно, до боли в челюстях. У них было время на установку памятников своему Верховному Председателю. Целых тридцать лет. От бля!

Глава 4. Механический уничтожитель леса

Деревня Жевунов имела свои плюсы. Например, не стоило напрягаться с выбором дома. Марат поднялся на крыльцо ближайшего. Чтобы не слишком испугать хозяев ночным визитом постучался тихо и аккуратно – согнутым пальцем. Свет, как ожидалось, в окнах не вспыхнул. Зато внутри раздались шаги. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась. Еще чуть-чуть и Вербицкий завопил бы от испуга. К счастью он успел понять, что на пороге стоит не монстр, а просто женщина. Все дело было в игре света. Подрагивание язычка пламени керосиновой лампы, которую хозяйка держала в руке, бросало на ее лицо оранжевые отблески и делало похожей на инопланетянку.

– Вам чего, гражданин?

Марат пришел в себя окончательно, когда женина улыбнулась. Ничего, что все той же фирменной идиотской улыбкой. Главное, что в деревне есть живые люди.

– Простите, что разбудил, – промямлил Вербицкий. – Мне нужна помощь.

– Что случилось? – женщина поднесла лампу к лицу Марата. – Ох, да у вас весь лоб в крови!

– Попал в аварию, – соврал Вербицкий. – В автомобильную аварию.

– А, так вы из руководства! – улыбка стала еще шире. – Так бы сразу и сказали. Проходите!

Марат вытер ноги о тряпочный половичок и двинулся вслед за хозяйкой по узкому коридорчику, в котором с трудом могли бы разминуться два человека. Женщина провела гостя в комнату. Тоже маленькую, но явно претендующую на звание зала. Простецкий, накрытый клетчатым пледом диван, журнальный столик, три табурета и телевизор на тумбочке составляли всю меблировку комнаты.

– Присаживайтесь, – женщина указала на диван. – Отдыхайте, а я пока нагрею воды и отыщу ткани для перевязки.

Марат сел и кивнул.

– Отлично. Почему бы вам не включить свет?

Хозяйка шутливо погрозила Вербицкому пальцем.

– Вы, жители мегаполисов, наверняка думаете, что в агрогородках как всегда полный бардак. Ни-ни. Живем согласно велениям времени. Электричество подадут ровно в шесть. На полчаса. Чтобы все могли посмотреть программу «Время». Думаете, деревня не соблюдает режим жесткой экономии?

Марат шлепнул себя ладонью по лбу. С видом «Эх и как же я забыл о режиме экономии!». Тут же скривился от боли.

– Да-да. Сильно меня все-таки по голове шибануло.

Браво, Вербицкий! Если ты и на самом деле попал в две тысячи сорок первый год, то ведешь себя правильно. Выясняй потихонечку что здесь, да как. А в случае проколов – моя хата с краю. Болит голова. Путаются мысли и вообще – отстаньте от меня все. Придерживаться только этой позиции. Ни в коем разе не блистать умом.

– Я на кухню, – женщина сочувственно кивнула. – Если и правда слишком темно, то…

Она подошла к окну и раздвинула занавески. В комнату ворвался рассвет. Только сейчас Марат заметил, что на хозяйке лишь ночная сорочка. На фоне окна она сделалась совсем прозрачной, дав Вербицкому оценить фигуру гостеприимной жительницы агрогородка.

Типично крестьянское телосложение. Довольно пышный бюст, но слишком короткие ноги и широкие плечи. Форма рук изяществом не отличается. Ни намека на женственные изгибы. Хорошо развитая мускулатура и мощный затылок. С таким физическими данными вряд ли обольстишь мужчину, зато добьешься поразительных успехов в метании молота.

Женщина обернулась и Марат убедился, что его догадка довольна близка к истине. О красоте тут рассуждать не приходилось. На вид ей было не больше тридцати, но… Лицо метательницы молота было почти квадратным. В него удачно вписывались глаза-пуговки, широкий нос и поразительно маленький рот бантиком. Общее и без того нелестное впечатление довершала стрижка. Почти полубокс. Что пялишься, дура?

Женщина рассматривала его так пристально, что Вербицкому сделалось не по себе. А чего же ты хочешь, парень? Ввалился среди ночи. Без синего или серого комбинезона. В грязной футболке с изображением какого-то бородача и ждешь, что жители образцово-показательного агрогородка станут качать тебя на руках?

– Просите, а как вас зовут? – спросил Марат, чтобы прервать тягостную паузу.

– Евдокия. Дуся.

Сообщив свое имя, хозяйка вышла из зала. Послышался звук льющейся воды и звон посуды. Дуся ушла на кухню. Марат опасался неудобных вопросов и потому очень обрадовался возможности побыть в одиночестве. Удобный момент, чтобы детальнее рассмотреть убранство комнаты. Теперь, когда стало светлее, выяснилось, что зал почти непригоден для комфортного проживания. Все здесь дышало суровым аскетизмом. Начиная от одинокой лампочки без абажура на потолке и обшарпанного шифоньера до некрашеных досок пола и унылых серых обоев на стенах, которые наводили на мысль о том, что самоубийство – самый лучший выход из положения. Ни цветочных горшков на подоконнике, ни книжной полки. Полное отсутствие любви к домашнему очагу. Если что-то здесь и лелеяли так только портрет Верховного Председателя, висевший на почетном месте, в красном углу. Его заботливо украсили накидочкой цветочно-небесного цвета с довольно игривыми кружевами.

Следующим объектом осмотра стал телевизор. Не плазменная панель, а именно телевизор. Старый добрый «Горизонт» с выпученным экраном и тремя регуляторами на боковой панели. Для полного сходства с древним приемником не хватало только тумблера переключения каналов. В далеком детстве, во времена железного занавеса Вербицкий привык переключать каналы плоскогубцами. Этот универсальный инструмент заменял железобетонным отечественным телевизорам пульт.

Марат поискал глазами плоскогубцы. Их не наблюдалось. Как впрочем, и пульта. И все-таки Вербицкий не потратил время впустую. Он увидел на журнальном столике телефон. Точнее не сам телефон, а его витой шнур, который высовывался из-под аккуратно сложенного платья с матросским воротничком.

Вот оно как. Дуся-метательница не отстает от моды. Носит наряды из линейки «Весна-Лето-2041». Молодчина. Огонь-баба.

Чувствуя себя Джеймсом Бондом, заброшенным на территорию Семичастного и Розы Клебб, Марат аккуратно отодвинул платье в сторону. От бля. Телефон обманул все ожидания. На его пластиковом корпусе не было диска номеронабирателя. Вот тебе, бабушка, и сорок первый год! Телевизоры без переключателя каналов, телефоны – без дисков.

И все же Вербицкий взял трубку. На этот шаг его подвиг вид шнура, тянувшегося от аппарата к розетке на стене. Не станут же подключать бутафорский телефон. Марат прижал трубку к уху. Раздалось три коротких сигнала и щелчок.

– Телефон доверия Службы Национальной Стабильности, – сообщил мужской голос. – Вас слушает шеренговый Ячонис. Если вы располагаете фактами злостного нарушения…

Марат опустил трубку. Иди в жопу, шеренговый Ячонис. Я не располагаю фактами злостного нарушения и не собираюсь становиться стукачом. Хотя… Если хочешь фактов – они имеются. Я пару раз весьма удачно приложился кулаком к животу и нижней челюсти капрала Байдака. Если он рядом – передавай привет.

Вербицкий услышал шаги Дуси и едва успел накрыть телефон платьем. Женщина поставила на стол пластмассовый тазик с теплой водой. Положила свернутую в трубочку белую ткань.

– Сейчас мы приведем вас в порядок.

Вербицкий наклонил голову, выражая свою готовность быть приведенным в порядок. Дуся коснулась мокрым тампоном раны на лбу. Сначала довольно нежно. А потом прижала тряпку так сильно, что Марату пришлось стиснуть зубы. Аккуратнее, Евдокия, мать твою. Моя голова – не молот, который ты метаешь и не серп, которым пожинаешь проволочную рожь.

Дуся не смогла прочесть мыслей пациента. Пытка продолжилась.

– А вы, наверное, живете в Нулевом Мегаполисе?

– Ага. В нулевом.

Если бы еще знать, что такое Нулевой Мегаполис. О нулевом километре он как-то читал. Да-да. В Москве нулевой километр вовсе не на Красной площади, а чуть дальше – у главпочтамта. Включи мозги, Марат. Если придерживаться этой логики, то нулевой мегаполис Белоруссии – Минск. От него отсчитываются километры.

– Да. Я живу в Минске.

– Хм… В Минске. Красиво звучит, – мечтательно проворковала Дуся. – Мама мне рассказывала. Раньше столицу назвали так. Скажите, а вы видели Великий Октаэдр?

– Само собой.

– Повезло. А я вот – только по телику. Наверное, вживую он во сто крат красивее.

– Конечно.

Новая загадка. Великий Октаэдр. Что жители две тысячи сорок первого года могут называть Великим Октаэдром? Суперсовременное здание из стекла и бетона? Возможно, недавно построенное в Нулевом Мегаполисе. Хватит вопросов, Дусенька. Давай-ка лучше отвечай на мои.

– А вы замужем, Евдокия?

– Была. Год назад, во время облавы моего мужа убили дестабилы…

– Мои соболезнования. А дети?

– Дети есть, – Дуся покончила с перевязкой и задумчиво подперла подбородок ладонью. – Все как у людей. Два мальчика и девочка. Очень похожи на отца. Жаль, что вижу их редко. В трудовой лагерь ведь не наездишься. Дел по горло. То посевная, то уборочная. По выходным, само собой, субботники. А как же иначе? Вокруг столько врагов. Во всех соседних странах – разруха и голод. Мужчины охраняют порядок. Женщины трудятся. Тяжело, но… Я верю Верховному Председателю. К пятидесятому году дела в агропромышленном комплексе страны наладятся. Трудности останутся позади. Если не наши дети, то уж точно внуки будут жить в процветающей стране.

Что-то похожее Марат уже слышал. Тридцать лет назад эту байду тоже несли. Вышколенные дикторы. Чиновники, пересевшие на правительственные «мерседесы» прямо из-за баранок тракторов «Белорус». С голубых экранов, из динамиков радио. Трепались о временных трудностях и перегибах на местах. Обещали – нас не наклонят. Вот те на: не наклонили! Тридцать лет эти ушлые ребята продержались на пустых обещаниях, а теперь сказки о светлом будущем рассказывают их дети…

От трудностей и перегибов избавиться так и не удалось. В полях по-прежнему ни хрена не росло. Коров Марат не видел, но был уверен, что молока они давали с гулькин нос. Да и свиньи-предатели, стопудово, не желали жрать солому. Тьфу ты!

Пора менять тему. Не позволять Дусе с головой окунаться в трясину большой политики. Вербицкий вспомнил женщину-крота.

– Дуся, а вот ночью в поле я видел… То ли женщину…

– Лярву, наверное, – беззаботно ответила Евдокия. – В городе эту мерзость не встретишь. Ничего, скоро и мы от них избавимся. Эти твари перебрались к нам из-за Великой Стены. А может их забросили. Чтобы дестабилизировать ситуацию в агропромышленном комплексе. Лярвы уничтожают посевы. Набрасываются на людей. Раньше жизни не было от колорадского жука, теперь – от лярв. Вам повезло, что…

– Ври больше, Дуська! Забросили. Сами вы лярв и вырастили! Сначала Чернобыль бабахнул. Потом – вторая АЭС и… Война. Думали радиация – хаханьки? Расплодили мутантов, а теперь все на врагов валите. Сами вы себе враги!

Надтреснутый, скрипучий, как несмазанное колесо телеги голос доносился из-за двери, которую Вербицкий раньше не заметил. Дуся смотрела на дверь, забыв о том, что не закрыла рот. Наконец, она пришла в себя и растерянно улыбнулась.

– Это мама. Ей – девяносто два. Выжила из ума. Не обращайте внимания. Ой, вас же покормить надо!

– Кто это выжил из ума? – не желала сдаваться мама. – Я те покажу! Из ума! Как смеешь такие гадости про мать говорить?! Прокляну, Дуська. Видит Бог – договоришься. Прокляну!

Евдокия развела руками, наклонилась к уху Вербицкого и прошептала:

– Не слушайте ее. Сейчас приготовлю завтрак.

Марат кивнул.

– Не буду…

Только сейчас он со всей отчетливостью осознал, что находится в другом мире. А старушка в соседней комнате – человек из прошлого, сестра по разуму. Вот бы поболтать с ней! Жаль, Дуська не позволит.

Поглядывая на дверь, из-за которой вещала бабка, Вербицкий размышлял о Великой Стене, судьбе второй АЭС, войне и загадочных людях, которых называли дестабилами. Первый раз он услышал это слово от Байдака. Теперь его не произнесла, а скорее выплюнула Евдокия. Кто же такие дестабилы? Неужели оппозиция нового образца?

От раздумий Марата оторвал негромкий щелчок. Даже заставил дернуться. Увидев, что засветился экран телевизора, Вербицкий вздохнул с облегчением и приготовился слушать новости две тысячи сорок первого года. Из динамиков полилась приятная музыка. Появилась заставка и… Загадка Великого Октаэдра была разрешена! И как он не догадался раньше?! Национальную Библиотеку в его время называли бриллиантом. Если же использовать терминологию геометрии, то это здание было октаэдром! Ты – гений, Вербицкий. Даже с мозгами набекрень, способен рассуждать о геометрии. Таки орлы нужны даже в сорок первом. Особенно в сорок первом.

Заставку сменила породистая морда улыбающегося диктора в черном костюме и ослепительно-белой сорочке. Все чин-чинарем. Вот только с галстуком мужика его имиджмейкеры сильно прокололись. Чудовищная раскраска в красно-зеленую полоску больше подходила для тусовки пассивных гомиков, чем для дикторов национального телевидения.

Диктор начал нести привычную Марату лабуду о подготовке к уборочной. Стоило ли из-за этого перемещаться на тридцать лет в будущее? Вербицкий слушал старую песню вполуха. Великий Октаэдр – вот, что его беспокоило. Библиотеку показывали всего несколько секунд, но Марат заметил, что чувствует она себя не лучшим образом. Со зданием было что-то не так. Исчезла прежняя лихость что ли… Бриллиант как-то скособочился. Стал ниже. Может грунтовые воды, о которых говорили тридцать лет назад, все-таки сделали свое черное дело?

Первый сюжет новостей заставил забыть об Октаэдре. Вербицкий даже разинул рот от изумления. Огромная, почти с двухэтажный дом, устрашающего вида гусеничная машина въехала на опушку леса. На скошенном, как у бронетранспортера боку красовались полуметровые черные буквы «МУЛ-2». Загромыхали шестерни. Из передней части механического монстра выдвинулись две дисковых пилы диаметром не меньше трех метров. Камера показала улыбчивого водителя, который уверенно дергал за рычаги и жал на разноцветные кнопки.

Дальше – бешено вращающаяся пила крупным планом. Она врезалась в ствол толстой сосны и перерубила ее как стебелек цветка. Рухнувшей сосной тут же занялись две механических лапы. Подбрасывая дерево, как спичку они отправили сосну в разверстую пасть чудо-машины. По корпусу прокатилась волна вибрации. Брызнул фонтан щепок – свидетельство того, что в ненасытной утробе «мула» несчастному дереву достается по первое число.

То, что осталось от сосны выехало из квадратной задницы гусеничного чудища на ленточном конвейере – прессованные параллелепипеды опилок размером с том большой советской энциклопедии. «Мул» продолжал вгрызаться в лес, оставляя за собой пни и изуродованную гусеницами землю, а на переднем плане появился полупокер с микрофоном.

– Вчера на полигоне национального автомобильного завода успешно прошли испытания механического уничтожителя леса нового поколения, – затараторил корреспондент. – «МУЛ-2» значительно превосходит предыдущую версию данной машины по мощности и производительности. То, что мы видим сейчас – национальная программа уничтожения лесных массивов в действии. Программа рассчитана на десять лет. Согласно указу Верховного Председателя к две тысячи пятидесятому году в стране останутся только небольшие лесные заповедники. Изобретения белорусских ученых помогут превратить пораженные радиацией лесные чащи, ныне являющиеся рассадником дестабилизации, в полезные народному хозяйству ресурсы – бумагу и дрова. Свой комментарий по этому поводу согласился дать нам министр лесного хозяйства Сергей Викторович Дромыко.

Камера сфокусировалась на кучке чиновников. Выглядели они так, словно были результатами эксперимента по клонированию. Приземистые, пухлые и толстозадые старички-боровички в одинаковых серых костюмах, с блестящими от пота, абсолютно лысыми головами.

Министр лесного хозяйства не вписывался в эту компанию. То ли аппарат, создавший клонов, дал сбой, то ли Дромыку недокормили, но он был высоким, поджарым мужчиной с полуинтеллигентным лицом и едва наметившимися залысинами.

Министр отделился от стаи чиновников и тут же завладел инициативой. Буквально вырвал микрофон из рук корреспондента.

– Еще находятся умники, которые критикуют нас. Якобы леса, которые мы собирается уничтожить в прямом смысле под корень и болота, подготовленные к осушению, являются национальным достоянием. Я отвечу этим горе-демократам, поющим под дудку Запада, словами Верховного Председателя: главным национальным достоянием Беларуси является стабильность, которой мы, несмотря на все трудности, достигли и которую не позволим нарушить ни внешним, ни внутренним врагам.

Дромыка кашлянул, облизнул губы.

– От себя добавлю: как специалист, знающий проблемы леса не понаслышке, заверяю, что ликвидация лесов и болот позволит нам не только оздоровить экологию, но и в значительной мере решить проблему дефицита энергоресурсов. Кроме того – расширить посевные площади. Наши предки, а им не откажешь в сообразительности, топили свои печи дровами и торфом. С политической же точки зрения…

Высказаться до конца Дромыке не дали. На экране вновь появился диктор.

– Напомню, что в своем последним выступлении перед нацией Верховный Председатель акцентировал внимание чиновников всех рангов и руководителей силовых структур на необходимости физического устранения подонков, именующих себя новыми партизанами.

Диктора сменил Верховный Председатель. Вербицкий видел его впервые, но испытывал странное ощущение. Словно знал этого человека давно. Мудрая лукавинка в глазах и стальные нотки в голосе, ни одного лишнего жеста. Даже больше – почти полная неподвижность. Если исходить из надписи на памятнике, пост Верховного был введен в две тысячи пятнадцатом. Так-так. Шесть под чертой, три на ум пошло. Он управляет страной уже тридцать шесть лет. Тогда откуда же эти темные, без малейшего признака седины волосы, здоровый цвет лица и гладкая, без единой морщинки кожа? Верховный выглядел самое большее на сорок. Он, что: пришел к власти в пятнадцать лет? Или пластическая хирургия начала творить настоящие чудеса?

– Дестабилы будут стерты с лица земли. Это – не мой выбор. Это – решение великого и свободолюбивого белорусского народа, который давно приговорил всю лесную мразь к смерти. Воздух нашей республики будет очищен от смрадного дыхания гадов, делающих свой кровавый бизнес на временных трудностях синеокой Беларуси, связанных с тем, что происходит в мире. Наш террор будет беспощаднее их террора, а народный гнев настигнет дестабилов в любой, самой глубокой норе! Победив их, мы сможем эффективно делать то, чего ждет от нас все многострадальное человечество – помогать другим странам устанавливать у себя самую правильную, испытанную временем, белорусскую модель развития общества!

Следующий блок новостей зарубежным. Это легко угадывалось по заставке – кружащийся шарик с контурами материков. Марат ожидал увидеть подборку о пожарах, наводнениях и манифестациях протеста в других странах, имеющую целью убедить белорусов в том, что где-то за океаном тоже хреново. Однако зрелище, оказалось не таким знакомым, как ожидал Вербицкий. Сначала на экране появилось искаженное ужасом лицо мужчины. Затем – панорама какого-то города. Разбитые витрин магазинов, поваленные фонарные столбы, перевернутые автомобили, пылающие груды мусора и… Трупы. Марат не заметил их сразу потому, что распростертые у стен домов тела были просто частью пейзажа. Как ивы, склонившиеся над озером, как облака, плывущие по небу.

Мужчина перепрыгивал через трупы, оглядывался и мчался дальше, отчаянно размахивая руками. Он убегал о стаи собак. Громадные черные псы неслись по центру улицы, с легкостью перемахивая через препятствия. Казалось, что уже ничто не спасет беглеца. Однако на его пути появился штабель мешков, перегораживающих улицу. Из отверстий между ними торчали пулеметные стволы. Мужчина начал перелезать через штабели. Солдат в камуфляжной форме без погон и других отличительных знаков втащил парня наверх, а на собачью стаю обрушился шквальный огонь десятка пулеметов. Во все стороны полетели окровавленные куски мяса. Оставшиеся в живых псы поспешили скрыться в подворотнях.

– Продолжаются нападения стай бродячих собак на жителей Москвы, – наконец раздался голос диктора. – Центр российской столицы превратился в поле боя. Временное правительство пока не в состоянии справиться с этой напастью. У очевидцев создается впечатление, что атаки псов-людоедов хорошо организованы. Население города в панике. Вокзалы переполнены беженцами, но уцелевшие железнодорожные коммуникации не в состоянии справиться с огромным пассажиропотоком.

От бля! Эта новость была куда как похлеще известия о создании очередной модификации механического уничтожителя леса. Что, черт возьми, случилось с Москвой? Откуда взялись стаи псов и временное правительство?

Следующий репортаж окончательно поверг Марата в шок. Показали Варшаву. Точнее то, что от нее осталось. В Москве дела обстояли куда как лучше. Там хотя бы сохранились улицы и дома. Здесь вместо домов были дымящиеся руины, а вместо улиц – наспех расчищенные грейдерами проходы. Солдаты, вооруженные огнеметами, старательно поливали огнем все, что встречалось им на пути.

Диктор вещал о полчищах крыс, заполонивших город, а Вербицкий с замиранием сердца ждал новостей из очередного уголка планеты, явно переживавшей не лучшие дни.

– Белорусские пограничники новь вынуждены применить оружие, чтобы прекратить бесчинства бандитских шаек в лагерях беженцев…

Камера была расположена где-то на возвышенности. Открывался отличный обзор на скопление брезентовых палаток и толпы грязных людей, одетых в лохмотья. Все кричали, непонятно что и неизвестно кому доказывая. Между палатами мелькали фигуры людей в черном. Эсэнэсовцы с автоматами наперевес прекращали бесчинства.

… несмотря на пакт о полном закрытии белорусских границ, не прекращаются попытки отдельных, экстремистки настроенных групп прорваться на территорию страны…

Вербицкий закрыл глаза, прижал ладони к ушам. В голове все смешалось. Псы-людоеды. Крысы. Солдаты с огнеметами. Толпы оборванцев на границе. Верховный Председатель, выглядевший так, словно выхлебал бочку эликсира молодости.

Наконец голос диктора стих. Марат открыл глаза. Экран погас. Кина не будет. Плевать на то, что весь мир ухнул в пропасть. Порция новостей и – айда в поле.

– А вот и я! – Дуся вошла в комнату, держа в руках пластиковый поднос. – Как говорится: чем богаты, тем… Ой, я пропустила новости! О чем сообщали?

– Все о том же, – буркнул Вербицкий довольно грубо. – В Москве собаки, в Польше – крысы. У нас грозятся леса спилить и дестабилов порвать на ленточки.

– И правильно! – Евдокия не заметила грубости и мечтательно улыбнулась. – Давно пора. Они ослепли, что ли? На всем белом свете ужас творится. Только у нас все спокойно. А эти, знай себе вопят: плохо, да плохо! Правильно Верховный Председатель говорит: под корень!

Последние слова Дуся произнесла с придыханием и надрывом. Видно сама была не прочь поучаствовать в расправе над дестабилами.

Она выставила на журнальный стол две одноразовые тарелки и прозрачный пластиковый стаканчик. На одной тарелке лежали пять невзрачного вида картофелин в мундирах, на другой – кривой, бородавчатый огурец. В стакане, судя по цвету, было молоко.

– Кушайте… Забыла, как вас по имени-отчеству.

– А я и не представлялся, – заметил Вербицкий, пытаясь содрать с картофелины толстую, как у апельсина кожуру. – Можно без отчества. Марат.

– Приятного аппетита, Марат. Все свое. Все свеженькое, – затараторила молотометательница. – Без пестицидов. Прямехонько с грядки. Вот только молоко за ночь прокисло. Но это – ничего. Я тут в конкурсе «Властелин села» участвовала. Специально организовали для малообеспеченных слоев населения. Обещали победителя холодильником наградить. Как думаете: повезет?

– Обязательно, Дуся.

Марат надкусил картофелину и тут же захотел ее выплюнуть – вкус у картошки будущего был таким же, как у парафиновой свечки. На кой тебе, глупая, холодильник? Электричество-то дают только на время новостей. Одна надежда – теплоэлектростанции на дровах. Далеко же вы на них уедете дедовским способом, малообеспеченные мозгами слои населения. Хотя… Как посмотреть. В свете мировых новостей, ленинский лозунг «Лучше меньше, да лучше» был весьма актуальным. Ага, ты еще вспомни пословицу «Не до жиру, быть бы живым». Где гарантия, что все увиденное в теленовостях не подделка?

Вербицкий напряг все отпущенное ему Богом терпение, чтобы прожевать картофелину, которую так неосмотрительно сунул в рот. Ему очень хотелось домой. В Беларусь, которая еще не достигла высшей стадии стабильности.

Глава 5. Желтое на белом

– Соли бы сюда…

– Соли?

– Именно соли, – Марат улыбнулся, что стоило ему большого труда – кусок картофелины застрял где-то на полпути к желудку. – Картошку в мундирах обычно едят с солью. Что тут удивительного?

– Вам нужна соль?!

Вербицкий хотел ответить что-нибудь резкое, но запнулся, увидев выражение лица Дуси. Она смотрела на привередливого гостя так, словно он попросил не щепотку соли, а ящик тротила.

– Знаете, Марат, – женщина распахнула дверцу шифоньера и сняла с вешалки некогда синий, а теперь безнадежно выцветший халат. – Не в курсе, как там у вас в городе, а у нас все по правилам. По закону. Любому ребенку известно, что соль – это яд. Вы наплевательски относитесь к своему здоровью и…

– Договаривай, Евдокия.

– И совсем не похожи на руководителя. Я поищу для вас соль. Возможно, у соседки немного будет. У нее муж складом удобрений заведует. Но не обещаю.

– Премного благодарен за ваши старания.

Ты теряешь доверие, Вербицкий. Твой статус упал ниже плинтуса. А чем чревата утрата доверия в две тысячи сорок первом году? Народным гневом, братишка. Здесь играют по правилам. Уважают закон. По закону соль жрать не положено – губа треснет. А разгуливать перед посторонним мужиком в ночной сорочке положено? Может стыд здесь считают пережитком буржуазного прошлого?

Марату вспомнился рассказ прадеда – одного из первых коммунаров района. В семнадцатом эти резвые ребята быстро раскумекали что к чему. Объединившись в коммуну, реквизировали все имущество местного помещика. Тот даже возмутиться не успел, настолько быстро оказался у стенки и получил пулю в лоб.

Разделавшись со своим угнетателем, коммунары зажили припеваючи: в кладовых у барина оказалось много припасов. Поскольку жрачки было выше крыши, решили, что светлое будущее уже наступило. Первым делом замутили общую для обоих полов баню, оправдываясь лозунгом «Долой стыд!».

Такая мелочь, как полевые работы, коммунаров не беспокоила. Выходить в поле, выходили, но никто не видел смысла в том, чтобы вкалывать в поте лица. Каждый швырял косу в кусты и спал, пока звонкий удар в рельсу не приглашал коммунаров к обеду.

К осени припасы закончились, а новых, горе-большевички не заготовили. На общем собрании было принято решение расформировать коммуну. Просуществовала она всего полгода, но какой живучей оказалась идея! Все, что Вербицкий успел увидеть в две тысячи сорок первом году, просто-таки пело «Интернационал». Воспитанный в ненависти к любым проявлениям большевизма, Марат не удержался от каверзного вопроса, повисшего на языке.

– А разве соль нельзя купить в сельмаге?

– Вы точно с луны свалились! – всплеснуть руками Дуське помешало то, что одну она успела продеть в рукав халата. – Сельмаги я почти не помню. Они закрылись, когда мне было пять лет. Разве у вас в мегаполисе нет централизованного распределения продуктов для рядовых граждан?

– Я пошутил. Конечно, есть. Как же без централизованного распределения? От каждого по потребности, каждому по труду.

– Вот ведь правильно все говорите, – вздохнула Дуся. – А все равно… Ну, как будто насмехаетесь, что ли…

Пожав плечами, Евдокия вышла. Хлопнула входная дверь. Вербицкий решил воспользоваться тем, что остался один. На цыпочках подкрался к двери комнаты выжившей из ума старушки. Приложил ухо к двери. Тишина. Может бабулька умерла? Девяносто два – не шутка. Сказала дочке свое веское слово и отбыла в мир иной. Наше вам, с кисточкой.

Марат толкнул дверь. Старушка полулежала на задвинутой в угол кровати. Глаза ее были закрыты. Одна рука покоилась на груди. Вторая свисала с кровати, как плеть. На обтянутом дряблой кожей, изможденном, как у узницы концлагеря лице застыла гримаса недовольства.

Вербицкий на цыпочках двинулся к кровати. Сам не знал для чего: то ли пощупать пульс, то ли уловить признаки дыхания.

Эта комнатушка была значительно меньше зала. Все здесь дышало болезнью и старостью, а среди цветов безраздельно владычествовал желтый. Если бы Ван Гог не умер давным-давно, Марат решил бы, что именно старого импрессиониста нанимали расписывать этот покой. Пожелтевшие обои. Уродливые желтые цветы на занавесках. Пятна, возможно мочи, на подушке и простыне. Даже пряди в седых волосах старушки отливали желтизной. Для полного счастья не хватало только знаменитых «Подсолнухов» на стене. Правда, у Ван Гога желтый цвет обозначал солнце и доброту, а здесь – полную безысходность.

Бабка открыла глаза. Вербицкого уже был подготовлен к тому, что в них будет излишек желтого. Догадка пришлась точно в яблочко. Глазное. Зрачки бабули окружал желтый ореол, а на радужке красовались пятна всех оттенков гепатита.

– Ты кто? – прошамкала старушка, почти не двигая губами. – Зачем пришел?

– Человек. Проведать вас пришел.

– Давненько меня не проведывали, мил дружок. Тебя, я слышала, Маратом, зовут.

– Слух у вас отличный.

– И нюх тоже. Когда начинаются проблемы с органами осязания, слух и обоняние обостряются.

– Вы – врач.

– Коровий врач, мальчик. Была ветеринаром в лучшие времена. Не стой. Вид у тебя усталый. Меня зовут Мария Ильинична. Как сестру Ленина. Тоже стала революционеркой под старость. Бояться ведь нечего – сам видишь, что одной ногой уже на том свете.

Вербицкий присел на табурет. Взглянул на прикроватную тумбочку. По законам жанра на ней должны были стоять пузырьки с лекарствами. Больным старушкам напряжно поправлять здоровье, бегая по стадиону. Им не обойтись без валокординов, нитроглицеринов, анальгинов и прочих «инов». Мать Дуси обходилась. Предпочитала всем лекарствам водолечение. На тумбочке стоял только пластиковый стаканчик с водой.

– Ты не смотри, что я с дочкой так… Дуся у меня хорошая. Другие своих стариков в приюты сдают, а она сама за мной ухаживает.

– Приюты? Дома престарелых, да?

– Дома. Скажешь тоже. Одна бабка из такого дома сбежала. Неведомо как до своей хаты добралась. Через полчаса за ней черные приехали, но кое-что рассказать она мне успела. В приюты стариков наших забирают, чтобы поскорее от них избавиться. Страшные вещи там творятся. Освенцим отдыхает…

Странное дело, но Марата не удивило известие о том, что власти не любят стариков. Герр Адольф Шикльгрубер тоже не слишком нянькался с теми, кто не может приносить пользу обществу. Вербицкого интересовало другое. И это другое он должен был выведать у бабки как можно быстрее, до возвращения Дуси.

– Мария Ильнична, вы говорил про атомную электростанцию, этих существ… Лярв. И про войну.

– Говорила и говорю. Лярвы появились из-за радиации. Мы не успели очухаться от Чернобыля, когда взорвалась белорусская АЭС. Одно на другое. Получайте лярв, вместо дешевых энергоресурсов.

– А война?

– Третья Мировая? На нее нам грешить нечего. Все разрушено, Беларуси – хоть бы хны. Не успели ракет по нам выпустить… А остальное – по барабану. К радиации мы привыкли. К вечному военному положению – тоже. Так что мы сейчас на самом деле самые… кхе… кхе… процветающие. Первые из последних. Лучшие из худших. А ты, милок, случаем не из службы стабильности? Так меня на откровенность провоцировать бесполезно. Небось, не потащите-то старуху в исправлаг?

– Зачем вы так? Ну, какой из меня провокатор? Видите ли, Мария Ильинична. Я – журналист, – Марат с удивлением обнаружил, что Иешуа Га-Ноцри был прав: говорить правду легко и приятно. – Пишу на исторические темы. Мне хотелось, что бы вы подробнее…

– Хм… Странный ты журналист. Одет, как дестабил. Даже круче. Футболки с изображением Че Гевары носили в мое время самые прожженные нигилисты. Признавайся парень: ты из лесных братьев? Меня не проведешь.

– Нет. Но если честно, то, кажется, я им симпатизирую.

Старушка засмеялась. Смех этот походил на клекот подстреленной птицы. Он сразу перешел в кашель. Вербицкий поспешил подать Марии Ильиничне воды, но та, резким взмахом руки выбила стакан. По полу растеклась лужа.

– Не пью я гадость, которой меня Дуська потчует, – выдохнула бабка перед новым приступом кашля. – Не знаю, что они туда подмешивают, но сдается мне: от ихней воды крыша едет. Под кроватью, сынок… Бутылка…

Марат наклонился. Под кроватью, между пластмассовой «уткой» и стоптанными тапочками действительно лежала стеклянная бутылка, заткнутая свернутым в трубку обрывком бумаги. Вербицкий вытащил импровизированную пробку. Дождался, когда бабуля перестанет трястись от кашля и поднес горлышко к ее губам. Мария Ильинична сделала несколько судорожных глотков.

– Ага. Теперь хорошо. Мне эту водичку соседка приносит. Дождевая. Да. Хорошо. Вот только если доченька узнает, не сносить мне головы. Ладно, Марат. Колись, кто ты и откуда, тогда и я расскажу все, что знаю. Откровенность за откровенность.

Кто и откуда… Сложные задачки ставишь передо мной, Ильинична. Если бы и сказал, ты ведь не поверила бы. На вокзале произошло что-то вроде временного сдвига. Возможно, из-за грозы. Сначала он попал в прошлое. Потом оказался в будущем. Незамысловатая, в общем-то, история. Но Мария Ильинична ветеринар, а не фантаст. Не поверит.

– Хорошо. Я из леса.

– То-то и оно. Вы там все такие любопытные. Правдоискатели. Только теперь-то правду искать поздно. Ну и Бог с ней. Это все лирика, парень. Лярвы – мутанты. Потомки тех, кто остался на зараженной радиацией земле. Началось это давно. Еще после Чернобыля. Стояла тут одна деревенька. Хат-развалюх с десяток. Старики, которым все до лампочки. Молодежь, которой некуда было податься. А чего бы и не остаться? Куры неслись – любо-дорого. Яйца – почти с кулак. В огороде тоже благодать: что в землю не воткнешь, все растет, как на дрожжах. Помидоры, лучок, картошечка. Свиней, само собой выкармливали. Чистым стронцием. Предупреждали жителей, что дозиметры зашкаливают. Только без толку. Не слушали. Когда ж «гробовые» отменили и объявили, что земли возрождать надо, возрождать уже нечего было. Жители той деревни окончательно с катушек съехали. Болтали о конце света. Потом секту основали. Начали в погребах прятаться. Как оказалось – не просто так. Подземные ходы рыли. От дома к дому. Никто и не заметил, когда в деревне никого не осталось. Все, и стар, и млад, под землю ушли. Сначала вроде все тихо было. Только иногда домашняя живность пропадала. Куры, кошки и собаки заброшенную деревню стороной обходили. Слухи поползли разные. Про леших, да кикимор. Потом – второй взрыв. Новая АЭС на куски разлетелась уже при первом испытании…

– Как же так? – не выдержал Вербицкий. – Ведь обещали самый высокий уровень безопасности!

– Обещать – не значит жениться, – горько усмехнулась Мария Ильинична. – В то время начались серьезные проблемы. Плановая экономика окончательно забуксовала. Кредиты нам давать перестали. Тогда и появились первые цветочки. Коровники, местные гении придумали строить без бетона. Наверное, этот же метод применили и на станции. Строжайшая экономия на всем. Деньги-то, по традиции, разворовали. Ну и построили АЭС из того, что имелось под рукой… Третья Мировая, конечно, многих из наших кредиторов на тот свет отправила. С одной стороны хорошо – долги отдавать не надо. А с другой – просить в долг не у кого…

Старушка сделала паузу. Наверное, чтобы собраться с мыслями.

– Второй удар радиации и привел к тому, что нечисть, прятавшаяся под землей, стала выбираться на поверхность. В наших местах появились лярвы. Говорят, что по сравнению с другими мутантами они – просто паиньки. В других районах еще хуже. У наших лярв матриархат… Как это называются бабы, что без мужиков живут?

– Лесбиянки?

– Сам ты лесбиянка. Амазонки! Мужиков отлавливают только для воспроизводства. Заставляют себя трахать. Потом убивают и, вроде, съедают. Взглядом загипнотизируют так, что и не рыпнешься. Мой покойный муж рассказывал…

– Я знаю, – Вербицкий кивнул головой. – Сам чуть было, ночью не попался.

– Это лярва тебя по голове огрела?

– Не-а. Тут другое.

– Уходить тебе надо, Марат. Если не хочешь в исправлаге оказаться, перво-наперво переоденься. Пошарь в шкафу. Мой зятек, царство ему небесное, примерно твоего роста был…

– Спасибо за совет, Мари…

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о косяк. На пороге стояла Дуська. С фирменной улыбкой на губах и ледяными глазами.

– Я же просила не говорить с ней…

– Прости, Евдокия. Я не думал, что это тебя так расстроит.

– Ничего страшного. Переживу. Соли, к сожалению нет. Пойдемте. Маме нужно отдыхать.

Выходя из комнаты, Вербицкий оглянулся. Старушка поспешно прятала под матрац бутылку с водой. Черт! Он забыл заткнуть пробку…

Марат поспешно сунул комок бумаги в карман. Дуська вроде ничего не заметила. Беда только, что по его вине Мария Ильинична лишится драгоценного запаса воды.

– Мне пора на работу, Марат.

– Да и мне собственно тоже пора… Ехать в мегаполис.

– Конечно. Надо ехать. А то, как же? Вас, небось, обыскались уже…

Тон Дуськи насторожил Вербицкого. Почему она прячет глаза? Зачем теребит край халата так суетливо и нервно? Где ты была, сучка? Не за солью ведь ходила. Не лги. Кому настучала?

Ответ был получен очень быстро. С улицы донесся звук, очень похожий на жужжание пчелы. Он нарастал, превращаясь в рокот автомобильного двигателя.

Спокойно, мон шер Вербицкий. Без паники. Мало кому взбрело в голову прокатиться по агрогородку? Председатель сельисполкома за номером двести одиннадцать осматривает свое хозяйство. Может, этот год объявлен Годом Наведения Порядка на земле или Годом Уничтожения лесов и болот. Дел у председателя невпроворот. Где-то работнички-лентяюги забыли срубить березку. Или не поставили капкан на лярв. Неполадки в пробирной палатке. За стабильным агрогородком нужен глаз да глаз. Народец требуется держать в узде. Не то соль со склада удобрений тырить начнут…

Марату показалось, что машина проедет мимо. Эту хрупкую надежду разбил в мелкие осколки визг тормозов. Тревожный. Не оставляющий сомнений в том, что приехали за ним. Дуська, падла, все-таки кого-то вызвала.

Когда Вербицкий ринулся в коридор, хозяйка попыталась его остановить. Вытянула руку.

– Убери грабли! – рявкнул Марат, отталкивая женщину.

Дуська послушно отодвинулась в сторону. Видать испугалась неожиданной грубости. Вербицкий подбежал к двери, распахнул ее ударом ноги. От бля! У низенького заборчика стоял автомобиль невиданной конструкции. Что-то среднее между «Нивой» и «УАЗом». Цвета хаки, со снятым верхом. Но не это было главным. К калитке вразвалочку шел старый знакомый Вербицкого. Стабильный, как гранитная скала капрал Байдак. Из-под берета виднелась белая полоска бинта.

Прежде чем, Марат захлопнул дверь, Байдак увидел своего крестника. Рука его метнулась к кобуре. Выстрелит ведь, падла. Цацкаться не станет.

Вербицкий наощупь отыскал крючок, воткнул его в дужку. Слишком хлипкий. Долго не продержится. Марат лихорадочно искал путь к отступлению. Вариантов было не так уж много. Точнее, всего один – окно в зале. Выбраться наружу можно через него. Если эсэнэсовец приехал один, то есть неплохие шансы на побег.

В наполеоновские планы Марата внесла коррективы Дуська. Она вновь преградила ему дорогу. На этот раз уже не рукой, а увесистой скалкой. Маску гостеприимной хозяйки Евдокия сбросила. Теперь на Вербицкого смотрело существо, которое почти не отличалось от лярвы. Мускулистые руки, над которыми Марат втихомолку посмеивался, вкупе со скалкой превратились в серьезное препятствие на пути к свободе. Вербицкий оценил расстояние между стеной и женщиной. В него он собирался проскользнуть. Не вышло – Дуська отреагировала молниеносно.

Первый удар пришелся в плечо. Метательница замахнулась во второй раз. Марат блокировал удар локтем. Взвизгнул от боли и сомкнул ладони на дуськиной шее.

Прости, но если понадобится, я тебя придушу. Без всякого сожаления. Разве я сделал тебе что-то плохое?! Какого же хрена ты меня продала? Будущее не слишком много потеряет, если ты сдохнешь!

Глаза чертовой бабы полезли на лоб, но она все-таки успела двинуть скалкой снизу вверх. По яйцам. О, боже! Марат чудом не прикусил язык. От боли усилил хватку. Евдокия начала бледнеть. Стук! Скалка упала на пол. Марат ткнул растопыренной пятерней Дуське в лицо. Она попятилась, уперлась спиной в стену и кулем сползла на пол.

В два прыжка Вербицкий добрался до зала. Не преминул врезаться в журнальный столик. Охая, теперь уже от боли в колене, влез на подоконник. Слава две тысячи сорок первому году! Всепроникающий прогресс обошел стороной такое полезное изобретение, как старые, добрые шпингалеты. Марат распахнул окно. Перед ним расстилалось картофельное поле. Ровные и довольно глубокие борозды – мечта любого любителя бега по пересеченной местности.

Из коридора доносилось невнятное бормотание обезвреженной Дуськи и грохот – Байдак штурмовал дверь.

Вербицкий прыгнул вниз. Навстречу своей мечте о беге по картофельной ботве, он сделал только один шаг. Удар по голове опрокинул Марата на спину. Байдак приехал не один. Не на того напали. Петенька, тонкоголосый громила, поджидал беглеца у окна.

– Готово! – проорал он победным фальцетом. – Я взял эту гадину, товарищ капрал!

Флаг вам в руки, господа эсэнэсовцы. Ваша взяла. Банкуйте. Перед тем, как ухнуть в колодец беспамятства, Вербицкий увидел небо. Белое как простыня. Без единого облачка. И пятно солнца. Желтое на белом.

Глава 6. Партизан Вербицкий

Разогретый солнцем асфальт жег босые ступни Марата, но он не трогался с места. Никак не мог отвести взгляда от лиц пассажиров, приникших к окнам поезда. Авария, несомненно, внесла некоторое разнообразие в рутину их поездки. Дома они обязательно расскажут о том, как их поезд сбил пацаненка из провинциального городка, названия которого они так и не запомнили. Это будет дома, а пока… Марат видел расплющенные о стекло носы любопытных детей. Их папаш, почесывающих волосатые животы. Кто-то прожевывал соленый огурец, которым закусил стопарь водки, кто-то откровенно зевал и поглядывал на свою верхнюю полку. Погиб? Не спорим – погиб. Но мы-то ведь живы! Война войной, а обед и сон – по расписанию.

Промелькнул последний вагон. Затих вдали стук колес поезда-убийцы, а Марат все еще стоял на месте. Не мог заставить себя пересечь рельсы, превратившееся в границу, отделявшую беззаботное детство от жестокого мира, в котором смерть хоть и не очень частое, но вполне обычное явление.

В чувство Марата привел пронзительный вопль автомобильного гудка. Мальчик обернулся и тут же отпрыгнул на обочину. Слишком уж грозной была рожа, которую скорчил водитель бежевого «Москвича». Нервного мужика можно было понять – позади него выстроилась вереница из десятка машин.

Караван из легковушек и грузовиков тронулся в путь. Марат, обретший способность двигаться, наконец, пересек рельсы.

Жженный поджидал его за переездом. Опершись на полосатый столбик локтем, он прикурил воткнутую в угол рта сигарету. Блаженно затянулся. Выпустил облачко серого дыма и улыбнулся мальчику как старому знакомому.

Марат остолбенел. Он впервые видел этого человека. Был готов биться о заклад, что никогда его не встречал. В городе с населением в десять тысяч невозможно затеряться дяденьке с такой колоритной и страшной внешностью. Лицо и голова его были сплошной раной. Казалось парня ткнули мордой в горку раскаленных углей и продержали в таком положении не меньше минуты. Кожа зарубцевалась уродливыми буграми, а там где ее не было вообще, проступали багровые пятна спекшихся мышц. Нос был ноздреватым и темно-красным, как переспевшая клубничина. Лоб и голова сделались похожими на вареное яйцо, с которого крайне неаккуратно содрали скорлупу. Кое-где сохранились слипшиеся пучки волос. Ни дать, ни взять – уродливые шипы. Воспаленные и лишенные ресниц веки придавали глазным впадинам сходство с двумя дырами, через которые на земной мир смотрел пришелец с далекой и бесконечно чуждой людям планеты. Планеты без имени, которой даже не нашлось места на звездных картах.

Продолжая улыбаться Марату, Жженый поднял сжатую в кулак руку. Наверное, чтобы мальчик не тешил себя иллюзиями: улыбка адресована ему и никому другому. Плащ цвета хаки распахнулась, обнажив грудь урода. До половины она была обожжена и отливала всеми оттенками баклажана. Ближе к низу живота кожа осталась целой. Контраст фиолетового и белого был таким отталкивающим, что Марат скривился. Что от него хочет страшный дядька? И почему нет прохожих, к которым можно было бы обратиться за помощью?! Мальчик повернул голову в надежде отыскать хоть кого-то. Прохожие были заняты. Толпились у забора больницы и глазели на припаркованную у крыльца морга «неотложку». Пусть это и звучало кощунственно, но Павлик погиб в очень удобном месте – железнодорожный переезд и зловещее здание с замазанными белой краской окнами разделяли всего каких-то двести метров.

Итак, рассчитывать приходилось только на себя. Он справиться, сдюжит. В конце концов, обожженные люди хоть и редко, но встречаются. Взять хотя бы героя-танкиста, фотография которого помещена в районную книгу «Память». Тот выглядел пострашнее Жженого, а никто его не боялся. Марат и Павлик даже как-то просили у него дефицитные рыболовные крючки. Несмотря на свою внешность, бывший танкист оказался очень добрым и веселым стариканом.

Этот не окажется. Мальчик не мог объяснить почему, но он точно знал – Жженый его ненавидит. Ну и пусть. Это его личное дело. Не набросится же среди белого дня! Марат повернулся к страшному человеку, но того уже и след простыл. О том, что Жженный не был галлюцинацией, напоминал дымящийся окурок у подножия полосатого столбика…

Очертания предметов начали расплываться. Извилистая лента дороги вздрогнула. Напоенный летним зноем воздух сделался густым, как кисель. «Москвич», напугавший Марата гудком, уже не ехал, а плыл в жарком мареве, не касаясь шинами асфальта.

Вербицкий проснулся, но открывать глаз не стал. Этот сон повторялся с поразительным постоянством уже много лет подряд. Не реже раза в месяц. Он в точности, до мельчайших деталей копировал то, что произошло на самом деле. Однако Марат снова и снова всматривался в свое сновидения, пытаясь отыскать в нем разгадку тайны. Не находил, а продолжить искания не мог. Его выбрасывало в явь. Все заканчивалось на плывущем бежевом «Москвиче». Дальше – только туман, горькое разочарование от того, что разгадка, вильнув хвостиком, вновь ускользала в мир грез и… Пробуждение в уютной холостяцкой кровати.

Марат открыл глаза. Серый, покрытый разводами сырости потолок не мог быть потолком его спальни. Ошарашенный эти открытием, Вербицкий попытался встать. Получилось лишь повернуться набок. Он не мог даже вытянуть руки. При попытке двинуть ими, запястья скрутила боль. Она и помогла вспомнить, что до родимой спальни теперь далеко как до луны.

Дорогуша, ты в будущем, где хозяйничает всесильный капрал Байдак. Мир никак не может оправится от Третьей Мировой. Дуся сдала тебя с потрохами. Петенька грохнул тебя дубиной по балде и сковал руки за могутной спинушкой.

Марат уперся ступнями в пол. Второй точкой опоры стали растопыренные пальцы. Акробатический трюк удался не с первого раза. Пришлось попыхтеть. Вербицкий наконец сел и получил возможность осмотреть свою новую квартиру. Она представляла собой бетонный куб со стороной в два с половиной метра. Без нар и прочих излишеств. Через микроскопическое окошко под потолком пробивался рассеянный тусклый свет – доказательство того, что весь день прошел в отключке и наступил вечер.

Больше всего Марат заинтересовала дверь – конструкция, сваренная из толстых металлических прутьев квадратного сечения. За ней был узкий коридор и точно такая же камера напротив. Чтобы подобраться к двери Вербицкому требовалось встать. Он подобрался к стене и, упираясь в нее спиной, поднялся.

Что ни говори, а два удара по голове с промежутком в несколько часов – многовато. В этом Вербицкий убедился, когда пытался удержаться в вертикальном положении. Неведомые силы толкали его к стене, пол покачивался, а налившаяся чугунной тяжестью голова грозила опрокинуть Марата на спину.

Выписав по камере замысловатую кривую, Вербицкий все-таки добрался до двери – организм начал приспосабливаться к непростым условиям жизни в две тысячи сорок первом.

Замок на решетчатой двери заменяла небольшая коробочка с прорезью. Картоприемник. Такие штуки Марату доводилось видеть в дорогих гостиницах. Без карты, выдаваемой портье, ты был никем. Пластиковый прямоугольничек открывал перед тобой врата великих возможностей. Позволял подниматься в лифте на свой этаж, отпирать номер, зажигать в нем свет, включать телевизор и, что самое главное – пользоваться мини-баром.

При воспоминаниях о тех славных временах, когда на экране телевизора высвечивалась надпись «Welcome, mr. Verbitsky!» Марат почувствовал умиление и ностальгию. Разве что слезы не навернулись на глаза. Там он был мистером Вербицким. Здесь – падлой, которую во что бы то ни стало надо поставить раком.

Составлению списка претензий к будущему прервал звук, очень похожий на шипение змеи. От неожиданности Марат плюхнулся на задницу. Его, что решили затравить гадюками?! Это – новая, изощренная пытка?

Лишь через несколько бесконечно долгих секунд Вербицкий понял, что шипела не змея, а существо в соседней камере. Бесформенная темная груда на полу шевельнулась. Опять зашипела. Шипение перешло в шум воздуха, вырывающегося из пробитого колеса. Затем неведомый зверь захрапел. Сочно, с оттяжкой. Марат улыбнулся. Как выздоравливающий больной, у которого появился аппетит – верный признак того, что он идет на поправку. Камеру напротив занимал человек. Кто-то с очень крепкими нервами, позволяющими спать даже в такой, пиковой ситуации. Света трубчатых люминесцентных ламп, освещавших коридор, было слишком мало, чтобы увидеть этого героя.

Вербицкий раздумывал будить ли соседа по несчастью, когда послышался лязг и шаги. Перед решеткой появился Петенька с резиновой дубинкой-демократизатором в руке. Похлопывая ею по ладони, он долго смотрел на Марата. Так, словно изучал своего нового подопечного. Наконец верзила соизволил заговорить.

– Очухался, падла?

– Сам ты – падла, – очень буднично, ровным голосом заметил Вербицкий. – И батя твой падлой был и дети падлами будут…

– Ну-ну, – ничуть не обиделся Петенька. – Видно придется разбираться, кто из нас падла. Другого я от тебя и не ждал.

Петенька оставил дубинку в покое. Вытащил из нагрудного кармана карту и сунул ее коробочку на двери. Негромкий щелчок. Эсэнэсовец распахнул решетку, вошел в камеру. Схватил Марата за волосы, рывком поставил на ноги и толкнул к выходу.

– Пшел!

Оказавшись в коридоре, увидел соседка. Короткая перебранка с Петенькой его разбудила. Сжимая обеими руками прутья решетки, на Вербицкого смотрел мужчина лет тридцати пяти. Правда, украшенный недельной щетиной подбородок, опухшее лицо и осовевшие спросонья глаза добавляли ему лет пять-десять. Правильные черты лица, рост чуть выше среднего. Фигуру можно было бы назвать спортивной, если бы не наметившееся брюшко. На высокий лоб свисали сосульки давно немытых огненно-рыжих волос, остриженных не так коротко как у остальных, встречавшихся Марату мужчин.

Странно, но беглого взгляда на соседа Вербицкому вполне хватило для того, чтобы почувствовать к нему симпатию. Было в этом парне что-то располагающе… По крайней мере, уже то, что одет узник был не в черную форму, и не в синий комбинезон Марату нравилось.

Если бы Вербицкий встретил его при других обстоятельствах, то принял бы за бомжа. Потрепанный серый пиджак, с дырами на локтях. Под ним – майка не первый свежести. Брюки с пузырями на коленях. На ногах – грубые, даже шапочно не знакомые со щеткой ботинки без шнурков, надетые на босую ногу.

Новый знакомый лишь мельком взглянул на Марата и сосредоточился на эсэнэсовце.

– Эй, командир! Че за дела? Мне пожрать принесут?!

– На том свете нажрешься, Бельский! – ухмыльнулся Петенька. – Закрой поддувало, пока я тебе последние клыки не выбил.

– Я серьезно, начальник! – настаивал Бельский. – Вторые сутки пошли, как маковой росины во рту не было.

– Будет тебе росина и все остальное. Накормят и напоят по самые уши в исправлаге третьей степени.

– За что?! – завопил узник. – Не имеете права… Я ни в чем не виноват!

– Ну, так это не твоя заслуга, – бросил Петя через плечо. – А наша недоработка…

Бельский продолжал бушевать – начал трясти решетку и топать ногами. Однако эсэнэсовец уже не обращал на него внимания. Он ткнул Марата в плечи концом дубинки.

– Шевели лаптями!

В коридоре было всего четыре камеры. Вербицкий не смог рассмотреть есть ли обитатели в двух других – Петя не позволял останавливаться и оглядываться. Коридор закончился лестницей в один пролет и новой решетчатой дверью. Добравшись до площадки, эсэнэсовец заставил Марата стать лицом к стене. Щелчок. Петя опять воспользовался карточкой.

– Вперед, свиное рыло!

Вербицкий не стал отвечать на оскорбление. Он был занят тем, что старался запомнить каждую мелочь. Авось пригодится, если представится удобный случай сбежать из этого осиного гнезда. Марат не желал попадать в исправлаг третьей степени. Более того – первая и вторая степени его тоже не устраивали.

В новом коридоре, выкрашенном унылой темно-зеленой краской и освещенном все теми же трубчатыми люминесцентными лампами, был десяток серых дверей – по пять с каждой стороны. Без табличек и других опознавательных знаков. Судя по всему, посетители здесь не могли бродить самостоятельно. Их водили и доставляли. Работа тут не бурлила. Было тихо, как в гробу. К две тысячи сорок первому году подавляющее число дестабилов, видать, уже успели определить в исправлагеря. Служакам вроде пегоусого капрала и его подручного явно не приходилось зарабатывать хлеб в поте лица.

Ты, Вербицкий – ископаемое. Один из чудом выживших мамонтов. Отправят тебя в исправлагерь и будут абсолютно правы. Диковинных зверей следует держать в зоопарке.

Путешествие закончилось у последней двери. Марату вновь пришлось стать лицом к стене. Он успел заметить еще один небольшой коридор с решетчатой дверью. Возможно, выход на улицу. Эх, как жаль, что сюда его привезли в отключке! Впрочем, об особенностях этой норы можно спросить у Бельского. Фамильярность, с которой он общался с эсэнэсовцем, говорила о том, что парень неплохо знаком со здешними порядками.

Ты на полном серьезе думаешь о побеге, дурачок? Окстись! Оказаться гораздо дальше чем у черта на куличках, навешать плюх представителю власти и строить какие-то планы. Ну и нахал же ты, Вербицкий!

Петенька, которого никак нельзя было заподозрить в вежливости, постучался. В ответ донеслось неразборчивое бормотание.

Марата втолкнули в кабинет, отличавшийся от камеры только размером, наличием мебели, да нормального окна. Почетное место здесь занимал сейф. Стальной великан наверняка хорошо помнил прошлое столетие. Углы его облупились, а слои краски, как годовые кольца рассказывали о преклонном возрасте сейфа. В полуоткрытой дверце торчал простой ключ, на который капрал Байдак повесил свой черный китель. Сам он откинулся на спинку стула, а ноги устроил на письменном столе необъятных размеров. Под кителем Байдак носил форменную майку – черную, с биркой «СНС». Бычью его шею обвивала массивная серебряная цепочка с куланом. В центре был выгравирован сжатый кулак, а по ободку шла надпись «Служба Национальной Стабильности».

Судя по капелькам, запутавшимся в пегих усах, пустому стакану на столе и отчетливому запаху спиртного, капрал успел поправить себе настроение. И не один раз. Из-под берета на Вербицкого смотрели мутные глаза.

Марат опустил голову, но и рассматривать грязные подошвы капральских сапог тоже не хотелось. Начать разговор первому? Почему-то Вербицкому казалось, что пьяный Байдак и притихший за спиной Петенька только этого и ждут. Хрен вам на постном масле. Поиграем в молчанку. Вербицкий бывал в похожей ситуации, когда за слишком смелые высказывание в адрес власти был вызван на ковер к большому начальнику. Тот ровным счетом ничего не смыслил в газетных делах, но выстроил беседу настолько виртуозно, что Марат даже позавидовал ловкости чиновника, который в заключение заметил елейным голоском «Вопросов больше нет? Тогда – до свидания!».

Вопросов у Вербицкого не было с самого начала, а получилось так, будто он пришел в кабинет по собственной инициативе.

Решив молчать до последнего, Марат продолжил осмотр кабинета. Поразительно, но в логове Байдаке имелись цветы. Несколько разномастных горшков с чахлыми растениями неопределенной породы стояли на подоконнике. Выглядели они так, будто находились при последнем издыхании. Причину, очевидно, следовало искать в пузатом графине, наполненном желтоватой жидкостью. Байдак вполне мог поливать цветы собственной мочой. С него станется. Однако Вербицкий был уверен – это не моча, а разновидность здешней воды, которую не желала пить Мария Ильинична. Чахлые цветы. Рожь, которая почти ничем не отличалась от стальной проволоки. Беспричинно улыбающиеся люди. Кое-что начало вырисовываться. Старушка права – они что-то подмешивают в воду. Сами не лыбятся – значит, не пьют эту гадость.

– Стул ему! – буркнул Байдак, которому надоела затянувшаяся пауза.

Петенька выполнил приказ командира – сиденье врезалось Марату в подколенные ямки с такой силой, что он не сел, а упал на стул.

– Рассказывай, – Байдак снял ноги со стола. – И не вздумай водить меня за нос. Тебя будут бить по голове всякий раз, когда я заподозрю ложь. Заруби это себе в нос!

Только теперь Вербицкий увидел, что на столе разложены его вещи – папка, бумажник, сотовый телефон с наушниками, часы и даже свернутый в рулончик обрывок газеты. Все эти предметы выглядели очень хрупкими в сравнении с резиновой дубинкой, которую капрал тоже положил на стол.

План ударов по голове был перевыполнен. Получать новых травм не хотелось. Марат решил действовать как можно осторожнее и не злить капрала лишний раз.

– Что ты хочешь знать?

– Вот это разговор! – взбодрился Байдак. – А я-то думал, что из тебя каждое слово выбивать придется. Что хочу знать? Дислокацию твоего партизанского отряда и имя командира, конечно!

Марат опешил. Он что издевается? Играет в гестапо и пленного комсомольца? Или… Выражение лица капрала было более чем серьезным. Люди с такой рожей вообще не способны шутить. Значит, в Белоруссии остались те, кому режим стабильности не по нутру. Родина партизан произвела на свет новых борцов за свободу. На этот раз не они боролись не с внешней, а с внутренней угрозой. Логично? Вполне! Дестабилы и партизаны или одно и тоже, или – родственные группы местной оппозиции. Сейчас Марат понимал, в чем его вина – он появился на территории государства, борющегося за искоренение любых свобод в непотребном наряде, с запрещенными средствами связи. Разве его могли встретить с распростертыми объятиями? Тысячу раз нет!

А если так, мистер Вербицкий, то какими будут следующие твои шаги? Можно и не пытаться рассказывать Байдаку о том, что ты – путешественник по времени. Не стоит мозолить язык. Лучше сразу наклонить голову и попросить Петеньку поработать дубинкой. Тогда… Остается только тянуть время. Делать вид, что ему известны партизанские тайны. Набивать себе цену и торговаться.

– Прежде чем я заговорю, товарищ капрал, хотелось бы знать, какими будут результаты нашего разговора в зависимости от его исхода. Вы хотите сведений, а я хочу знать, что меня ждет взамен на выдачу друзей.

– От бля! – воскликнул Петенька. – К нам наконец-то попалась стоящая добыча. Как он говорит, вшивый интеллигентишка! Выучили гадов на свою голову!

– Петр Петрович, заткните пасть, – процедил Байдак сквозь зубы. – И снимите с нашего друга браслеты. Уважаю деловых парней.

Когда Вербицкому освобождали руки, в голове его бушевал гром аплодисментов. Его приняли за партизанского лидера. Если и дальше двигаться в таком темпе… Сбавь обороты, лидер. Чем выше взлетаешь, тем больнее падать. Задумайся: сколько Байдаку понадобится времени, чтобы расколоть тебя вчистую? Пусть он и не выглядит великим мыслителем, но очень скоро поймет, что ты гонишь фуфло.

– Будем говорить начистоту, – капрал поднял руку и принялся загибать пальцы. – Что мы имеем? У тебя нет карточки гражданина Республики Беларусь. Р-раз! Полный набор запрещенных средств связи. Два! Сопротивление представителям Службы Национальной Стабильности. Три. Полный набор, дружок. Совсем забыл. Звать-то тебя как?

– Марат Вербицкий.

– Так вот, Марат Вербицкий, – Байдак выдвинул ящик письменного стола, достал замусоленную книжку в мягком переплете и принялся ее листать. – Перечень твоих правонарушений позволяет квалифицировать тебя, как дестабилизатора. Попросту говоря – партизана. А это – серьезное преступление.

Марату удалось разглядеть название настольной книжицы капрала. Свод Мер по Поддержанию Стабильности. Уголовный кодекс образца две тысячи сорок первого года. Согласно ему, Вербицкий – ты партизан. Интересная новость.

– Не я. Нет, не я выдумал наказание, которое тебе светит. Я просто слежу за исполнением закона, – Байдак скорчил гримасу, которая говорила о том, что ноша служителя закона неимоверно тяжела. – По правилам тебя следует отправить в исправительный лагерь третьей степени, где специалисты помогут решить все твои проблемы. Однако наше дело, не только наказание, но и профилактика преступлений. Отсюда вывод – ты рассказываешь мне все о своих лесных братишках, а мы с Петей забываем об увечьях, нанесенных представителям закона. Мы ведь не злопамятные, правда, Петр Петрович?

– Не-а. Не злопамятные, – толстые губы Петеньки оказались у самого уха Вербицкого. – Очень любим перевоспитывать таких, как ты. Думаю, смогу сделать так, что после общения со мной исправлаг третьей степени покажется тебе санаторием.

Изо рта у Петеньки воняло. Эта вонь и стала путеводной звездой Марата на его дальнейшем пути. Локоть Вербицкого сам собой врезался Петеньке в живот. Судя по звуку, эсэнэсовец занялся тем, что пытался вдохнуть хоть немного воздуха. Байдак протянул руку к дубинке, но Марат оказался быстрее. Ребристая рукоять легла в ладонь так удобно, что дубинка стала продолжением руки. Вербицкий махнул ею как мечом, надеясь достать Байдака. Капрал успел присесть. Тут-то Марат и допустил ошибку. Полез через стол и сам наткнулся грудью на кулак Байдака. Вербицкому показалось, что его ударили кувалдой. Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Он не смог удержать дубинку. В ту же секунду на шее сомкнулись ладони Петеньки. Он душил Марата, упираясь коленом ему в спину. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Их хоровод разорвал кулак Байдака. Рот Марата наполнился соленым привкусом крови. Он утратил возможность сопротивляться и плохо понимал, что происходит вокруг. Увидел над собой потолок, а потом в губы уперлось стеклянное горлышко графина. Попытался повернуть голову, но ее крепко удерживали чьи-то потные руки.

– Нос! – ревел Байдак. – Зажми ему нос!

Вербицкий сообразил: его хотят напоить отравленной водой. То еще открытие! Хотят и напоят. Первую порцию теплой, сладковатой жидкости Марату удалось выплюнуть. Вторая попытка была не столь удачной. Воду пришлось проглотить, чтобы не задохнуться. Горлышко графина уперлось в нёбо. Еще одна порция отравы скатилась по пищеводу в желудок. Все. Когда это закончится, он будет улыбаться и без запинки отвечать на все вопросы Байдака. Партизана Вербицкого завербовали самым простым и доступным способом. Что ж, пусть эти козлы порадуются. Эх, и как же они удивятся, когда поймут, что ничего путного лже-партизан сказать не сможет! Марат попытался улыбнуться своим мыслям. Получилось плохо – мешал графин.

– Немедленно прекратить!

Глава 7. Доктор Геббельс и Гриша Антидот

Это еще что за штуки? Кто отдает приказы таким безапелляционным тоном? Слуховая галлюцинация. Никого кроме толстогубого Петеньки и Байдака в кабинете нет. А уж они-то ничего прекращать не будут. Оттянутся по полной программе. Выспятся на непокорном партизане…

– Кому сказано прекратить?! Возьмите себя в руки, капрал! Смирно, шеренговый!

Кто это у нас шеренговый? Ах, Петр Петрович. Вот какое у него звание в службе национальной стабильности. Мило. Остается лишь понять, кто пришел в гости.

– Усадите его на стул. Так. Отлично.

Марата вздернули, как тряпичную куклу, проволокли по кабинету. Он почувствовал задницей сиденье, а на скулах чьи-то пальцы. Из тумана выплыло лицо. Пронзительные черные глаза внимательно рассматривали Марата из-под стекол очков. Старомодная роговая оправа. Черная и тяжеловесная. Дряблая, побитая желтизной кожа. Темные круги под глазами. Плотно сжатые, подернутые синевой губы. Седые, стриженые ежиком волосы. Будь этот дедушка актером, карьера в кино ему была бы обеспечена. В альтернативной истории о выжившем Геббельсе.

Герр Йозеф отпустил голову Марата.

– Сколько вы в него влили?

– Пару стаканов, не больше, Дмитрий Иванович.

– Пару стаканов, тьфу, – Геббельс скривился обнажив слишком белые, явно вставные зубы. – Работнички, чтоб вам сдохнуть! Теперь разговаривать с ним, тоже самое, что пытаться вызвать на откровенность этот стол. Самогон есть?

– Никак нет!

Байдак и Петенька ответили одновременно, но Геббельса не убедили.

– Вот только мне баки заколачивать не надо. От тебя, капрал за версту несет сивухой.

– Может и есть, – пропел Байдак козлиным тенором. – Но совсем чуть-чуть, Дмитрий Иванович.

– Давай сюда свое «чуть-чуть»!

Послышалась бульканье наливаемого самогона. Стакан тут же оказался у рта Вербицкого. Запашок был мерзкий и Марату пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы проглотить содержимое стакана.

– Еще! – приказал Дмитрий Иванович. – Не жадничай, капрал. До краев!

Этот стакан Вербицкому сунули в руки. Он выпил его самостоятельно. Самогон быстро оказал свое благотворное воздействие. Марат поднял голову. Теперь он мог рассмотреть Геббельса полностью. Высокий. Очень худой. Черный костюм болтался на Дмитрии Ивановиче, как на вешалке. Кроме него в кабинете находился еще один персонаж – полная противоположность Геббельсу. Круглый пухленький и приземистый. Широкое его лицо выглядело простецким, если бы не глаза. Маленькие и чрезвычайно подвижные, они просто-таки лучились хитростью. Кароши рюски мужичок. Марату почему-то вспомнился старый-престарый фильм. Назывался он, кажется, «Секретарь райкома». В нем один очень проницательный немецкий офицер допрашивал коммуниста. Тот вовсю прикидывался шлангом, но фашист расколол-таки комиссара, который как две капли воды походил на спутника Дмитрия Ивановича.

Он был облачен в добротный серый костюм и не принимал участия в общем веселье, предпочитая наблюдать за происходящим из дальнего угла кабинета.

– Вы можете разговаривать? – поинтересовался Геббельс, обращаясь к Марату.

– Почти. Еще один стакан и я буду в полном порядке.

– Налейте ему, капрал.

После третьего стакана сивухи Вербицкий почувствовал, что окосел окончательно. Сейчас он мог не только отвечать на вопросы. Если бы Геббельс попросил бы его спеть и сплясать, Марат, не раздумывая согласился бы.

Дмитрий Иванович остановился у стола. С задумчивым видом повертел в руках сотовый телефон и обернулся к Марату.

– Я – заместитель председателя районного комитета стабильности Дмитрий Иванович Гнатиков. А вот это, – Геббельс кивнул в сторону хитромордого толстячка. – Депутат Палаты Национальной Стабилизации Валерий Васильевич Бойцов.

– Я вижу, что стабилизация у вас – любимое словечко, – хихикнул Вербицкий. – А серые костюмы депутатам-стабилизаторам по рангу полагаются?

– Да он пьян! – взвизгнул Бойцов. – Я не позволю этому дестабилу говорить в таком тоне о…

Петя истолковал протест депутата со свойственной ему простотой – подскочил к Вербицкому с занесенной для удара дубинкой.

– Стоять, шеренговый! – рявкнул Гнатиков на Петеньку и понизил голос. – Успокойтесь, Валерий Васильевич. Я уверен, что молодой человек не хотел вас оскорбить. Ведь так, юноша?

Вербицкий кивнул.

– И в мыслях не было. Просто спросил о костюме.

– Хватит! – Геббельс смерил арестанта испепеляющим взглядом. – Хватит шутить, и ходить вокруг да около. Я догадываюсь, откуда вы прибыли. Вопрос только один: с какой целью?

Гнатиков сделал ударение на слове «откуда». Марат взглянул на Гнатикова. Этот человек все знал. Не догадывался, а именно знал о путешествии по времени. Только вот встреча с братом по разуму облегчения Вербицкому не принесла. Более того, ему показалось, что от осведомленности Геббельса ему будет только хуже. А может, повезет и его отпустят с миром на все четыре стороны? Или, что еще лучше, затолкают в машину времени и отправят обратно с напутствием: «Нам и без тебя забот хватает». Попытка не пытка.

– Я действительно оттуда, – Вербицкий старался говорить мягко, без нажима. – Но попал сюда совершенно случайно. Какие могут быть цели?

– Разные, молодой человек, очень разные, – Гнатиков задумчиво поджал губы и скрестил руки на груди. – Мне за восемьдесят и жизненный опыт приучил не верить в случайности. Впрочем, все может быть. Зачем дрались с представителями власти? Не логичнее было бы объяснить все и просить помощи?

– Дмитрий Иванович! – взмолился Марат, чувствуя, что в эти секунды решается его судьба. – Поверьте, что я собирался так и поступить. Просто эти гм… офицеры набросились на меня первыми!

Из-за плеча Гнатикова появилась голова Байдака. Он скорчил страшную рожу и вращал глазами, посылая Марату мысленные проклятия. Подожди, дружок. Они скоро уйдут. И вот тогда я покажу тебе, где раки зимуют!

– Бывает, – вздохнул Дмитрий Иванович. – Что будем делать с этим парнем, Валерий Васильевич?

– Я бы не спешил с выводами, – буркнул Бойцов.

– А я, пожалуй, соглашусь с Валерием Васильевичем, – кивнул Геббельс. – Мы вернемся к этой беседе позже, молодой человек. Обязательно встретимся. Пока же… Отдыхайте, набирайтесь сил. Капрал, проследите, пожалуйста, чтобы наш гость ни в чем не нуждался.

– Есть!

Ухмылка на губах Байдака не сулила Вербицкому ничего хорошего. Кто-кто, а уж Байдак с Петенькой позаботятся о том, чтобы он ни в чем не нуждался. Для начала отобьют почки, затем выбьют зубы. Он перестанет нуждаться в еде и сортире. Положеньице. Как не крути, Вербицкий, а тебе надо отсюда сматываться. Чем скорее, тем лучше. Правда, после твоих прыжков, шансы на побег резко сократились. Если бы думал головой, то затаился бы, улучил удобный момент и… Если бы… Если бы у бабушки был член, она была бы дедушкой.

Гнатиков и Бойцов, хоть и вынесли свой вердикт по делу Вербицкого, но покидать кабинет не спешили. Геббельс, искоса поглядывая на Марата, что-то шептал хитромордому депутату. Разница в росте была настолько велика, что Дмитрию Ивановичу пришлось наклониться, превратившись в знак вопроса. Не ускользнуло от Вербицкого и выражение угодливости, с которым Геббельс обращался к Бойцову. Толстый несомненно был глупее тонкого, но имел чин повыше.

– А что мне с этого будет? – круглая рожа депутата скривилась. – Что я буду с этого иметь?

Геббельс выпрямился и развел руками. Разговор был окончен. Бойцов вышел из кабинета сразу, а Гнатиков задержался, чтобы одарить Марата холодным блеском стекол очков.

Амба. Эти двое были для тебя хоть какой-то защитой. Теперь ты в полном распоряжении великого и ужасного Байдака. Через пару минут он напомнит, как ты заставил приседать его, прячась от собственной дубинки.

Вопреки мрачным прогнозам, капрал и шеренговый не стали вонзать свои клыки в тело Марата сразу. Петенька ограничился тем, что сковал руки арестанта за спиной. Затем присел к столу и кивнул на бутылку, которую в одиночку почти опорожнил Марат.

– Может, по рюмахе?

– Чрезмерное употребление алкоголя, Петр Петрович, может заставить вас думать, что вы умнее, чем депутаты, – тяжеловесно пошутил Байдак, разливая остатки самогона в два стакана. – Сейчас отведешь этого в подвал, а потом за пойлом сгоняешь. Чует мое сердце: сегодня дежурство покажется нам чересчур длинным. Эти… Весь кайф обломали!

– Надо было дестабила еще за воротами пришить. При попытке к бегству, – пожалел Петя. – На кой его сюда волокли, ума не приложу.

– Это уж точно. Заработали себе головную боль. Теперь и по ребрам как следует не пройдешься. Если Гнатиков узнает – вонять начнет.

– Начнет, не начнет, – шеренговый вытащил из кармана пачку сигарет, закурил. – Я все равно его маленько в чувство приведу. Руки очень чешутся.

– Только, чур, не калечить!

– Есть, не калечить…

Петя вытолкнул Марата в коридор, закрыл дверь кабинета и, не в силах больше сдерживаться, перетянул арестанта дубинкой по спине. Вербицкий рухнул на колени. Еще один удар заставил его распластаться на полу, уткнувшись носом в желтый линолеум. Шеренговый схватил Марата за шиворот, поставил на ноги и ткнул дубинкой между лопаток.

– Вали в камеру. На сегодня хватит.

Вербицкий проделал обратный путь, как в тумане. Поглощенный только одной мыслью – добраться до Петра Петровича и начистить ему морду. Вот и родная камера. Марат увидел Бельского, обхватившего ладонями прутья решетки, и улыбнулся ему. Бельский скривил губы в ответной улыбке.

Щелчок замка. Шеренговый втолкнул Вербицкого в камеру и собирался запереть решетку. А как же с браслетами? Он разве не собирается их снять?

– Петя, наручники-то сними, – тихо, но настойчиво попросил Марат. – Руки болят…

– Еще чего! Задница меньше болеть будет.

– Тогда не обижайся. При первой возможности я расскажу об этом Дмитрию Ивановичу. Думаю, Гнатиков тебя по головке не погладит.

– От бля! – Петя полез в карман за ключом. – Сука же ты, Вербицкий. Ничего, мы еще поговорим. Жестко. Когда Гнатиков потеряет к тебе интерес.

– Поговорим, Петя. Обязательно, поговорим.

Марат растирал затекшие запястья, наблюдая, как шеренговый сует пластиковый прямоугольничек в картоприемник. Мешавшую ему дубинку Петя сунул под мышку. За его плечом виднелось лицо Бельского. Вербицкий увидел в глазах собрата по несчастью нечто такое, что заставило его действовать. Момент был самым подходящим. Петр Петрович наклонился к решетке, а коридор… Он был достаточно узким. Вербицкий прыгнул вперед, выставив руку со сжатым кулаком. Шеренговый даже не успел удивиться. Удар в челюсть отбросил его к решетке камеры Бельского. Тот отреагировал молниеносно: сомкнул руки на шее Пети. Шеренговый издал звук, очень напоминающий свист воздуха из пробитой камеры. Бельский усилил захват. На лбу его выступили вены. Наконец глаза громилы вылезли из орбит. Бельский отпустил Петю и тот кулем свалился на пол. Бельский просунул руки через решетку. Дотянулся до карточки, которую все еще сжимали пальцы Пети. Взял ее и сунул в картоприемник. Щелчок. Бельский открыл дверь своей камеры и бросился освобождать Вербицкого. Когда Марат вышел в коридор, он первым делом пнул неподвижного Петю ногой под ребра.

– Чудно! – Бельский разглядывал карточку. – Универсальная штучка. Открывает любые двери.

– Надо связать этого борова.

– Само собой, – Бельский присел на корточки, снял подвешенные к брюкам наручники, грубо перевернул Петю на живот и защелкнул браслеты. – Хорошо бы и пасть ему кляпом заткнуть. А то ведь очухается и вопить начнет. Давай-ка, братан, свой носок.

Вербицкий хихикнул. Идея сунуть в рот Пети носок не первой свежести показалась ему презабавной. Пусть нюхнет настоящего пороху. Процедура запихивания грязного носка в рот привела шеренгового в чувство. Он уставился на Вербицкого полным ярости взглядом. Что-то промычал. Марат улыбнулся. Схватил Петю за ноги, втащил его в свою камеру. Бельский, прошел следом, расстегнул кобуру, достал пистолет и поспешил закрыть решетку.

– Давай, что ли знакомиться? – сказал он, протягивая Вербицкому руку. – Гриша Бельский. Кликуха – Антидот. К твоим услугам.

– Вербицкий. Марат. Погоняла пока не заработал.

– Ниче. Это дело наживное. Давай кумекать, что дальше делать будем.

– Сматывать удочки, Гриша. Потопали наверх.

– Думаешь, через главный вход пробиться?

– Почему бы и нет? Я видел там только одного урода – капрала. Разве вдвоем не справимся с ним?

– Раз плюнуть! – Гриша поднял вверх ствол пистолета. – Постреляем, если понадобится.

Лихая уверенность Бельского обрадовала Марата. Лучшего товарища для побега и желать было нельзя. Антидот направился к лестнице. Вербицкий двинулся за ним, но тут услышал из глубины коридора голос.

– Ребята. Эй, ребята!

Гриша остановился. Переглянулся с Маратом и пожал плечами.

– Сдается мне, мы тут не одни время коротали. Пойдем-ка, посмотрим кого еще наши менты стреножили.

Две первых камеры оказались пустыми. У решетки третьей стояла девушка. Длинные ее волосы были спутаны и падали на лицо слипшимся прядями. Несмотря на то, что девушка давно не мыла голову, это не наносило ущерб ее красоте. Большие черные глаза, изящный овал лица, немного бледные, но правильной форм губы, высокий лоб и точеная фигура вряд ли могли оставить равнодушными мужчин. Не больше двадцати лет на вид. В узнице чувствовалась порода. И еще. Вербицкому показалось, что он встречал эту девушку. Мельком, но встречал. Только тогда она была одета по-другому. Не в застиранные джинсы. Не в серый свитер грубой вязки с глубоким вырезом. По-другому… Но как? Вербицкий этого не помнил.

– Привет, чудо-чудное, диво-дивное, – усмехнулся Бельский. – Ты кто будешь?

– Вера.

– И за что тебя замели, Вера?

– Долго рассказывать. Может, выпустишь меня?

– Удерживать такую птичку в клетке было бы большим свинством с моей стороны, – заявил Антидот, открывая решетку. – Прошу на волю, мадмуазель.

Вера не оценила галантности Гриши. Она сразу уставилась на Марата. Очень внимательным, оценивающим взглядом.

– Как вас зовут?

– Марат Вербицкий.

– Понятно, – Вера кивнула с таким видом, словно у нового знакомого и не могло быть других имени-фамилии. – Все ясно.

– А меня звать Григорием, – вмешался отодвинутый на второй план Бельский. – Между прочим, если вашего покорного слугу умыть и приодеть, то выглядеть он будет ничуть не хуже Марата.

– Сцены ревности – потом, – отмахнулась Вера. – У нас не так много времени.

Вербицкий был изумлен тоном девушки. Уверенным, деловитым. Такая не станет обузой. Более того – может возглавить троицу беглецов. В подтверждение этой догадки Вера направилась к лестнице первой. Бельский пошел за ней, а Марат замкнул шествие. На лестнице он обернулся к Вербицкому, подмигнул.

– А фигурка-то – любо-дорого. Идет, как пишет.

Марат ничего не ответил. Ему было неприятно внимание Гриши к девушке.

Оказавшись в коридоре, Бельский перехватил инициативу. Снял пистолет с предохранителя, локтем оттеснил Веру.

– Назад, моя красавица. Где твой капрал, Марат?

Вербицкий указал на дверь байдаковского кабинета. Гриша на цыпочках подкрался к ней, приложил ухо и расплылся в улыбке.

– Дрыхнет, гад. Ну и храп, скажу я вам.

Вербицкому не понадобилось прикладывать ухо к двери. Байдак, действительно храпел от души. С оттягом, во всю силу легких. Самогон сделал свое дело.

Бельский осторожно приоткрыл дверь, проскользнул в кабинет и, обойдя стол, встал за спиной спящего капрала. Марат остановился перед столом, негромко свистнул. Байдак пошевелился. Оторвал голову от спинки стула, осоловевшими от сна глазами уставился на Вербицкого и Веру.

– Здорово, Байдак, – предупреждая движение капрала, Марат схватил со стола дубинку. – Мы, кажется, поменялись местами?

– Ты… Ты охренел! Немедленно…

– Немедленно мордой в пол, – прервал Байдака Гриша, прижимая ствол пистолета к его виску. – И без фокусов. Не то, забрызгаешь стены своими мозгами.

Байдак встал. От некогда грозного капрала осталось лишь безвольное тело с бледным, как мел лицом и подрагивающими руками. Выйдя на середину кабинета, Байдак послушно распластался на полу. Бельский работал по старой схеме. Защелкнул на запястьях капрала наручники, завладел его пистолетом, который вручил Марату.

– Слышь, Вербицкий, какой смысл тебе в одном носке разгуливать?

Второй раз в течение часа Марат испытал ни с чем не сравнимое удовольствие. Он заткнул рот капрала носком и хлопнул его по лбу ладошкой.

– Не поднимать голову, чмо.

Пришло время сборов. Вербицкий распихал по карманам отобранные у него вещи, Сунул проспект за пояс и отдал Вере дубинку Байдака. Антидот тоже не терял времени даром. Пошарив в сейфе он показал Марату зажигалку.

– Моя. Настоящая, бензиновая. Теперь таких не найдешь.

Другими трофеями Гриши стали три пачки сигарет и поллитровая бутыль самогона. Антидот немедленно откупорил пробку зубами и влил в себя внушительную порцию сивухи.

– Эхма! Хороша. До костей пробирает. Будешь?

Вербицкий замотал головой.

– Я сегодня уже пил.

– Вот и ладушки. Мне больше достанется.

Он вновь приложился к бутылке. С таким рвением, что струйка самогона потекла по подбородку. Марат покачал головой.

– Может, хватит? Куда ты сбежишь пьяным?

– Пьяным? Не смеши, Вербицкий. Мне эта бутылка, как слону дробина. И не столько выпивал, и не только сивуху. Поэтому Антидотом и прозвали. Я воду ва-абще не пью. С тех самых пор, как у людей от нее крыша ехать начала. А чем прикажешь восполнять недостаток жидкости в организме?

– Водой из рек и естественных водоемов, – вступила в разговор Вера. – Не ты один такой. Можно пить и дождевую воду.

– Девочка, девочка! – вздохнул Бельский. – Тебе ли рассуждать о воде и самогоне? Ты еще пешком под стол ходила, когда я свой выбор сделал. Меня ненавидимый тобой самогон к жизни вернул. Кабы не он, я может до сих пор дурак дураком ходил бы.

– Может, я и не видела жизни, но с пьянчугами, поверь мне, встречалась. Проку от них мало.

Вербицкий увидел, как лицо Бельского пунцовеет от гнева. Вера ухитрилась задеть его за живое. Сейчас он разойдется и выскажет девушке все, что он думает о ней и антиалкогольной кампании. Зря Вера затеяла этот спор. Не к месту и не ко времени.

– Брек, друзья мои, – сказал Марат. – Если вы начнете дискуссию прямо сейчас, то, неровен час, дождемся эсэнэсовцев.

– Это точно, – согласился Бельский, засовывая бутылку с остатками самогона в карман брюк. – Позже разберемся, Верунчик.

– Меня зовут Вера, – вспыхнула девушка. – Я прекрасно стреляю из автомата и два раза была ранена в боях со стаботрядами. Не называй меня больше Верунчиком, если не хочешь получить в рыло.

– Понял, – лицо Бельского вытянулось от удивления. – Больше не буду.

– Сваливаем отсюда! – Вера переступила через лежащего на полу капрала и распахнула дверь. – Я отведу вас в безопасное место.

Вербицкий и Бельский вышли вслед за девушкой. Она уверенно провела их к входной двери, которую Гриша открыл трофейной карточкой. Троица оказалась на крыльце двухэтажного кирпичного строения. Марат отметил про себя, что оно мало чем отличается от зданий районных отделов внутренних дел образца тридцатилетней давности. Асфальтированный двор со стоянкой для машин. Единственная беседка с металлической мусорной урной и, конечно же, футбольное поле. Менты, как выразился Бельский, по-прежнему любили гонять мяч.

По небу плыла полная луна. Марат сделал вывод, провел в камере весь день. Всего лишь день. А он показался вечностью. Чересчур много впечатлений.

– Слушайте, а может, мы на машинке укатим? – Антидот вскинул руку, указывая на гибрид «Нивы» и УАЗа. – С ветерком. А?

– Не стоит, – охладила пыл Гриши Вера. – Слишком много шума. Будем выбираться пешком. Главное дойти до леса. Там они нас не достанут.

Беглецы миновали распахнутые ворота и оказались на пустынной улице. Двор отдела стабилизации окружали десятка два длинных одноэтажных сараев. Возможно, складов.

Вера повела мужчин к деревянной будке и полосатому шлагбауму, преграждавшему выезд в поле. Пригнувшись, девушка проскользнула под шлагбаум. Вербицкий и Бельский последовали ее примеру.

Оказавшись в поле, Марат увидел в километре бетонный забор, на гребне которого через равные промежутки сияли яркие лампы. В их свете можно было различить ряды скрученной в спираль колючей проволоки, островерхие будки и темные фигуры часовых в них.

– Что это? – поинтересовался Вербицкий у Гриши. – Тюрьма?

– Почти, – Гриша скривился, словно у него болел зуб. – Исправительный лагерь первой степени. По молодости-дурости я там сидел.

Глава 8. Охота на лярв

Стараясь держаться подальше от исправлага, беглецы шли по полю. Оно не было облагорожено посевами. Ноги путались в буйно разросшихся сорняках. Бельский тихо матерился, укоряя себя за то, что не остался в уютной камере. Намекал на то, что не мешало бы сделать привал, но Вера не сбавляла темпа. Ей было явно не впервой ходить по пересеченной местности. Поглядывая на черневшую вдали полоску леса, девушка уверенно спускалась в овраги, карабкалась по их склонам. Вербицкий с интересом осматривался. Среди поля, тут и там торчали ржавые скелеты брошенных сельскохозяйственных машин. Жалкие останки комбайнов, сеялок и веялок красочно иллюстрировали бесхозяйственность, продолжавшую царить на селе, как и тридцать лет назад. Ничего не росло тогда, ничего не растет сейчас. Разве что механические уничтожители леса действуют исправно…

– А что делают в исправительном лагере? – поинтересовался Марат у притихшего Гриши.

– Исправляют, естественно, – отвечал тот. – Таких как мы, лечат. Стабилизируют. В исправлагах первых степеней просто заставляют пить всякую гадость, чтоб мозги отсохли. Вторая и третья степени посерьезнее будут. Там стабилизатор внутривенно вводят. Сразу головушка сбой дает. Впрочем, с меня и первой степени вот так хватило. Когда выпустили, думал, что всю жизнь лыбиться буду. Еле-еле винищем отпился.

– А вином разве торгуют?

– Скажешь тоже. С луны что ли свалился? Спиртное и сигареты у нас под запретом, но…

Антидот торжественно поднял вверх указательный палец.

– Кто ищет, тот всегда найдет. Я, например, много заброшенных деревень знаю, где в заколоченных сельмагах кое-чем поживиться можно. Если будешь хорошо себя вести, могу с собой взять. Гарантирую, что с пойлом и табаком проблем не будет. Жрачку тоже добудем.

– А тебя за это в исправительный лагерь отправили?

– Обижаешь, Вербицкий. Я хоть и люблю бухнуть, но в молодости парнем идейным был. Историю преподавал. Так-то. Нигилист хренов. Дернул меня черт сказануть ученикам пару ласковых о белорусском экономическом чуде. А стукачей у нас и среди сосунков полно. В один прекрасный день выхожу из класса, а меня парнишки из СНС встречают. Ничего не спрашивают. Сразу – в рыло. Очухался уже в исправлаге. Там и сообразил, что лучше вино хлестать, чем с науками заморачиваться. История тут простая, как табуретка: Родословную Верховного Председателя назубок знать надо и вся недолга. Получай свою «пятерку» и учись дальше. На руководителя…

У Вербицкого было еще много вопросов. О Великой Стене, не менее Великом Октаэдре, стаботрядах и Третьей Мировой. Однако тут Вера резко остановилась. Обернулась и приложила палец к губам.

– Т-с-с. Смотрите.

Увлеченные беседой Марат и Гриша не заметили того, что не ускользнуло от цепкого взгляда девушки. На опушке леса ярко пылал костер, у которого суетились какие-то люди.

– Ложись! – приказала Вера. – Понаблюдаем.

Вербицкий и Бельский легли. Уже ползком добрались до девушки. Та задумчиво покусывала сорванную травинку.

– Привела! – прошипел Антидот. – В безопасное место, чтоб тебя… Сразу на эсэнэсовцев напоролись.

Марат с сомнением покачал головой. Люди на опушке не походили на Байдака и Петю. Одеты они были не в черные костюмы, а в камуфляжные брюки и разноцветные футболки. Вместо беретов – широкополые стетсоновские шляпы а-ля Индиана Джонс.

В отсветах костра была видна машина. Что-то вроде «джипа». Тускло поблескивали прутья установленной на кузове решетки.

Вера встала. Подняла руки и медленно двинулась к костру. Марат и Гриша последовали ее примеру. Когда до опушки оставалось метров пятьдесят, послышался лязг затворов.

– Стоять! Кто такие?

– Багор, своих не узнаешь? – крикнула Вера.

Вперед вышел рослый здоровяк с лихо закрученными усами. Он сжимал в руках автомат Калашникова с деревянным прикладом. Из тени, отбрасываемой полями шляпы, озорно сверкали черные глаза.

– Тебя, Вера, не узнать трудно. А парнишек откуда выкопала?

– Свои! В деле проверены.

– Ну, раз проверены, – Багор закинул автомат за плечо. – Тогда милости просим к нашему шалашу.

Беглецы приблизились к костру. Четверо мужчин в широкополых шляпах осмотрели гостей и продолжили заниматься своими делами. Вербицкий увидел, что все их внимание было сосредоточено на круглом пятачке земли, очень напоминавшем след, который оставляют кроты. Только значительно большего размера – не меньше метра в диаметре.

– Охотники на лярв, – прошептал Бельский, наклонившись к уху Марат. – Отлавливают этих тварей и потом продают. Или в зоопарки, или в НИИ. Эти парни тоже вне закона. Однако правительство смотрит на их шалости сквозь пальцы. Кого еще заставишь лярв ловить? Дело это хоть и прибыльное, но опасное.

Вера присела на корточки у костра.

– Как жизнь, Багор? Вижу, ты ничуть не изменился. И автомат старый, и машина на бензине.

– А на кой хрен мне «дробыш»? – ответил вожак охотников, ласково поглаживая приклад. – Чтоб заклинил в самый ответственный момент? Воля твоя, Вера, а лучше «калашникова» все равно никто ничего не придумает. Он мне не раз жизнь спасал. А что до машины… Плевать я хотел на экологию. Их чертово биотопливо в момент движок губит.

– Нарушаешь, – усмехнулась Вера. – Не сегодня, так завтра заметут. Собирался ведь к лесным братьям податься. Талашу обещал…

– Подумать обещал. Больше – ни-ни. Нас пока и здесь неплохо кормят. Кстати насчет кормежки. Я пока не дестабил и по правилам должен вас с потрохами сдать. Не сдам я, мои парни не упустят шанса лишний талер заработать. Решай, Вера, сколько будет стоить наше молчание.

Вместо ответа девушка приподняла край свитера, вцепилась в него зубами. Послышался треск разрываемой ткани. Вера протянула Багру белую карточку с магнитной полоской.

– Подавись!

– О! Кредитка на сто талеров! – улыбнулся Багор. – Неслыханная щедрость. Живут же дестабилы!

– На эти деньги мы могли бы купить оружие, – процедила Вера сквозь зубы. – Или дать в лапу охранникам исправлагов, что те помогли освободить наших друзей. Тебе не стыдно, Багор?

– Стыд не дым. Глаза не выест. Можете валить на все четыре стороны. Мне пора заниматься делом.

Вера встала.

– Что ж, Багор. Желаю тебе поскорее определиться. Мы уходим.

– Вера, мне очень хотелось понаблюдать за охотой, – взмолился Марат.

Он и сам не успел понять, как вылетели эти слова. Теперь девушка прилюдно отругает его за стремление к развлечениям. Не стоило этого говорить. Ох, не стоило. Вера отнеслась к просьбе Марата вполне демократично. Пожала плечами.

– Что ж. Полюбуйся на нашего заклятого друга Багра в деле.

– Если остаетесь – больше ни слова! – приказал Багор и обернулся к своим людям. – Начинаем!

Один мужчина пошел к машине и вытащил из кузова полиэтиленовый пакет. В нем оказался окровавленный кусок мяса, крест-накрест обвязанный веревкой. Он швырнул приманку на взрытую лярвой землю. Вперед выступил другой охотник. Прижал к плечу хромированный приклад диковинного вида ружья со стволом большого диаметра и замер в ожидании. Остальные охотники с автоматами наизготовку встали вокруг приманки на расстоянии трех метров. Тишину нарушало лишь потрескивание веток в догоравшем костре.

Вербицкий впился взглядом в кусок мяса. Он видел, как капавшая с него кровь впитывается в землю. Неужели лярвы настолько чувствительны к запаху крови? Если да, то они могут дать фору акулам.

Шли минуты, а рядом с приманкой не наблюдалось и намека на движение. От нечего делать Марат начал исподтишка смотреть на Веру. Невольно залюбовался ее профилем, гордо вскинутой головой и вздымающейся от волнения высокой грудью. Следовало признать – таких красоток он еще не встречал. Вербицкий улыбнулся. Только такой придурок, как он мог переметнуться на тридцать лет в будущее, чтобы там влюбиться. Вера перехватила взгляд Марата. Сурово насупилась, но сохранить грозный вид не смогла. Улыбнулась Вербицкому. В этот момент лицо девушки сделалось мягким и беззащитным. Такую Веру Марат видел впервые. Жаль, что пока он не может защитить ее. Вышло так, что в роли защитницы выступает сам Вера.

Вербицкий собирался подойти к девушке. Искал для этого благовидный предлог, но этому помешало едва различимое шуршание. Кусок мяса сдвинулся на несколько сантиметров. Из-под земли выпрыгнула рука с хорошо знакомыми Марату конусовидными ногтями. Скрюченные пальцы вцепились в приманку.

Охотник резко дернул за веревку, вырвав у лярвы мясо. Вербицкий сообразил в чем суть – монстра вынуждали показаться на поверхности. Он не ошибся. Земля зашевелилась. Брызнул фонтан сухих комьев. Лярва высунулась по пояс. Это была страшно худая, жилистая старуха. Обвислые, сморщенные груди ее безобразно колыхались. Седые, сбитые в колтуны волосы, закрывали большую часть лица. Различить можно было лишь горящие желтые глаза, да черную дыру оскаленного рта. Новый рывок веревки. Увидев, что добыча ускользнула, лярва рванулась вперед. Поразительно быстро передвигаясь на четвереньках, она добралась до мяса, прижала его к груди и обвела людей полным ненависти взглядом.

Марат оцепенел. По спине пробежала стая холодных мурашек. Почему они ничего не делают?! Что если лярва бросит мясо и накинется на них? Он хотел попятиться, но ноги словно одеревенели и ни в какую не желали двигаться. Главное не смотреть ей в глаза. Опустить голову. Не позволять себя гипнотизировать.

Прежде чем Марат претворил свой план в жизнь, раздался громкий хлопок. Из ствола ружья незнакомой конструкции вылетела серебристая сеть. Она накрыла лярву. Охотники рванулись к плененному монстру, чтобы затянуть сеть. Судя по звону, она была металлической. Оказавшаяся в ловушке тварь рычала и билась, но все было бесполезно. Охотники справились с задачей.

Багор наблюдал за действом с полным равнодушием, флегматично сложив руки на груди. Когда все закончилось, он коротко бросил подчиненным «Грузим!» и обернулся к Марату.

– Вот и все. Как тебе?

– Впечатляет.

– То-то! – Багор улыбнулся. – Так может лучше к нам, чем к лесным братьям? Мне люди нужны.

Марат не успел ответить. Раздался сдавленный крик одного из охотников. Его сбила с ног вторая лярва, выпрыгнувшая из ямы, словно чертик из табакерки. Это была молодая девушка. С отличной фигурой, упругой грудью и безумным взглядом. Она уселась на поверженного охотника сверху и ткнула его в грудь растопыренной пятерней. Охотник захрипел. Вербицкий не верил свои глазам – лярва сжимала в руке трепещущее сердце мужчины. Наклонив голову, она впилась в сердце зубами. Тело несчастного несколько раз дернулось и замерло.

– Вот сука! – завопил другой охотник, вскидывая автомат. – Сейчас я тебе…

Нажать на курок он не успел. Лярва отшвырнула надкушенное сердце и одним прыжком оказалась рядом со стрелком. Не обращая внимания на оружие, взмахнула рукой и охотник выронил автомат. Упал на колени, прижимая руки к распоротому горлу. Тугая струя крови ударила лярве в лицо. Она затрясла головой, как собака, выбравшаяся из водоема.

Два охотника, тащившие сеть с лярвой к машине, застыли, как парализованные. Не сделали даже попытки снять автоматы с плеча. Зато Багор оказался на высоте. Ствол его «калаша» плюнул очередью. Лярва покачнулась, но восстановила равновесие и двинулась на усача. Из ран на ее груди хлестала кровь. Новая очередь задержала тварь только на пару секунд. Лярва добралась-таки до Багра, а тот выстрелил уже в упор. Никаких видимых результатов. Руки лярвы обхватили дымящийся ствол автомата. С непостижимой легкостью вырвала «калаш», зашвырнула его в кусты и протянула руки к горлу Багра. На его счастье именно в этот момент жизненные силы покинули лярву. Она упала на своего убийцу, повалив его на землю. Матерясь на чем свет стоит, Багор пытался выбраться из-под мертвой лярвы.

Новая беда не заставила себя ждать. Пользуясь замешательством охотников, старая лярва сумела выбраться из сети. Действовала она молниеносно. Первый удар нанесла не вставая с колен – в живот ближайшему охотнику. Тот с криком рухнул на землю. Зажал рану, пытаясь удержать ползущие наружу внутренности. Лярва прыгнула на последнего охотника. Сжала его виски ладонями. Рывок. Хруст шейных позвонков. Мужчина упал со свернутой на сто восемьдесят градусов головой.

Марат наконец смог сдвинуться с места – помогло понимание того, что ситуация полностью вышла из-под контроля. Еще не осознавая, что делает, он бросился к Вере и заслонил ее собой. Тут прогремел выстрел. Стрелял Бельский. Он явно целился лярве в голову, но промахнулся. Пуля оцарапала твари щеку. Лярва, коснулась пальцами раны, уставилась на Антидота. В глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. В это мгновение она стала очень похожей на обычную старуху. Впрочем, приступ человечности длился недолго. В глазах лярвы вспыхнули огоньки ярости. Она двинулась на Гришу, сверля его злобным взглядом. Вербицкий увидел, что Бельский пытается нажать на курок, но не может этого сделать. Под гипнотическим взглядом мутанта рука Гриши опустилась. Повисла, как плеть. Пальцы разжались, пистолет упал.

Марат выругался про себя. Антидот стоял совсем рядом. Он привлек внимание чудовища, поставив тем самым под удар Веру. О себе Вербицкий в этот момент не думал. Он вскинул руку, пытаясь выстрелить, но быстро осознал, что обязательно промахнется. Рука тряслась. Лярва приближалась. Вербицкий почти смирился с тем, что погибнет, когда взревел двигатель «джипа». За рулем сидел Багор. Поняв, что не сумеет быстро добраться до автомата, он принял самое верное решение. Машина понеслась на лярву. Удар чудовищной силы подбросил мутанта в воздух. Лярва отлетела к деревьям и… Поднялась на ноги. Багор крутанул руль, направляя «джип» на чудовище. Из-под колес брызнула земля. Машина ударила лярву, припечатав ее к стволу сосны. Багор дал задний ход, затем резко переключил передачу. Массивная стальная решетка на капоте «джипа» ударила лярву в живот. Эхо вопля монстра разнеслось по ночному лесу. Из-под капота машины вырвались клубы пара. Лярва задергалась. С каждым разом все медленнее. Уронила голову на грудь. Седые волосы повисли над капотом.

Багор распахнул дверцу. Не вышел, а скорее вывалился из машины. Стоял, наблюдая за агонией лярвы, пока не услышал стон раненого товарища. Того, которого мутант ранил в живот. Шатаясь, как пьяный, Багор подошел к нему и опустился на колени.

– Ты как?

– Хреново, командир… Кишки на земле валяются, а боли почему-то не чувствую. Холодно только.

– Ничего. Ты выкарабкаешься, – заверил Багор друга. – Бывали ведь у нас передряги и посерьезнее.

Раненый ничего не ответил. Перестал стонать. Багор наклонился, провел ладонью по лицу охотника, закрывая ему глаза. Потом опустился на землю и обхватил голову руками. Вера тяжело вздохнула, подошла к Багру, положила руку ему на плечо.

– Если бы не ты, нас не было бы в живых.

– Что мне с того? – простонал Багор. – Я потерял всех людей!

– Они сами выбрали свой путь. Охота на мутантов – занятие рискованное. Парни знали, на что идут.

– Раньше мои ребята тоже погибали. Но чтоб сразу четверо… Я соврал ему. Такого еще не было!

– Возьми себя в руки. Их надо похоронить. Если не этой, так следующей ночью лярвы вернутся. Ты же не хочешь, чтобы они сожрали тела твоих людей?

Багор встал.

– Нет. Ни за что. В кузове есть две лопаты, а на соседней поляне – развалины фермы. Оттуда надо натаскать кирпичей.

– Хорошо, – Вера обернулась к Вербицкому. – Марат, помоги Багру. Я и Бельский натаскаем кирпичей.

Вербицкий взглянул на Веру с укоризной. Почему с Бельским, а не с ним? В глазах девушки он успел поймать странное выражение. Как будто она тоже сожалела о том, что намеренно упустила шанс остаться с Маратом наедине. Вера словно оттягивала момент, когда они смогут поговорить без свидетелей. Почему? Ответа у Вербицкого не было. Тяжело вздохнув, он подбросил в костер сухих веток. Вооружился штыковой лопатой, помогая Багру рыть могилы. Задачка была не из простых. Дерн приходилось в буквальном смысле вырубать. Оставалось только поражаться силе лярв, которые с такой легкостью передвигались в слежавшемся грунте.

Багор работал молча. Вербицкий не рискнул задавать расстроенному охотнику вопросы. К тому времени, когда четыре ямы были готовы, Вера и Антидот успели натаскать приличную гору битого кирпича. Изобретательный Гриша облегчил работу, используя для переноски металлическую сеть. Кирпичным крошевом устлали дно могил. Тела завернули в брезент, опустили в ямы. Присыпали новым слоем кирпича. Когда над верхушками деревьев поднялось солнце, на опушке леса желтели четыре холмика.

Багор отыскал в кустах свой автомат, поднял ствол вверх и дал короткую очередь. Вспорхнули с веток несколько напуганных птиц.

– Прощайте, дружки, – тихо проронил Багор. – Пусть земля вам будет пухом.

Решив проблему мертвых, занялись делами живых. Бельский и Вербицкий помогли Багру откатить машину от сосны. Мертвая лярва упала. Чтобы поднять заклинившую кнопку капота, Багру пришлось воспользоваться лопатой. Осмотрев повреждения, он покачал головой.

– Радиатор всмятку. Нет у меня больше машины… И команды тоже нет.

Вера молчала в упор глядя на охотника. Тот сунул руку за пазуху. Вытащил кредитку, протянул девушке.

– Возьми. Мне партизанские талеры не нужны.

– Это еще почему?

– Человек предполагает, а Бог располагает, – вздохнул Багор. – Он решил все за меня. Я иду с вами.

Сборы были недолгими. Багор запихнул в рюкзак свои пожитки из машины, раздал автоматы убитых товарищей. Достал из кузова канистру. Наполнил ее бензином из бака, старательно облил «джип» и чиркнул спичкой. Заплясали языки пламени. Повалил черный дым. Запахло жженой резиной.

Вера двинулась к лесу первой. Антидот, Багор и Вербицкий шли рядом. Все были погружены в свои мысли и не расположены к болтовне.

Вербицкий с интересом рассматривал деревья, кусты и мох, пытаясь отыскать детали, которые свидетельствовали бы, что он идет по лесу будущего. Не нашел ничего. Лес был самым обычным. По давней белорусской традиции не очищенным от упавших деревьев и сухих сучьев. Впрочем, к чему очищать? Механический уничтожитель леса переработает все в труху. И мертвое, и живое. Размышляя так, Марат сделал очень радостное открытие. Раз власти пошли на такую экстраординарную меру, значит разобраться с партизанами-дестабилами не так-то просто. Они уничтожали леса от злобы и бессилия!

– Вас, ребята, как звать-величать? – неожиданно спросил Багор.

– Гриша Бельский.

– Марат Вербицкий.

– А я, признаться, уже и подзабыл, какие они, мои настоящие имя и фамилия. Лет десять уже как только на Багра и отзываюсь. Прикончили бы меня сегодня лярвы – никто бы и не узнал, что на самом деле я – Багров Федор Ильич.

– Такого прикончишь! – не оборачиваясь, усмехнулась Вера.

– Тут ты права. Предлагаю за это выпить. Заодно и корешей моих погибших помянем.

Багор отстегнул от ремня фляжку, отвинтил пробку и сделал внушительный глоток. Фляжка перекочевала к Грише. Он, не церемонясь, приложился к горлышку раза три и передал фляжку Марату. Не обошлось без напутственного слова.

– Вот это самогон! Ментовское пойло и рядом не стояло. Из чего гоните-то?

– Картошка. Не та, конечно, что на колхозных полях высаживают. Экологически чистую и жрать невозможно, и топливо из нее – полная хрень. Короче для крепких напитков не годится. То ли дело бульба лесных братьев – пальчики оближешь. Растят ее без соблюдения всяких технологий, прямо в лесу, поэтому и брага из нее – любо-дорого. Вера в курсе.

– Это точно, – девушка взяла фляжку, сделала маленький глоток. – Экологи из дестабилов, прямо скажем – никакие. Окружающую среду загрязняем, едим, что под руку попадет, воду только из луж хлещем, пьем самогон и курим. Но ведь должны же мы чем-то от остальных отличаться!

Пришел черед Вербицкого. Хлебнув самогона, он убедился – напиток действительно сильно отличается от гадости, которой его потчевали Байдак и Петенька. Самогон Багра был одновременно крепким и мягким.

– Это, наверное, потому, что картошку в хозяйствах плохой водой поливают.

Вербицкий тут же пожалел, что решил высказать свой взгляд на проблему. Полез со свиным рылом в калашный ряд. Вера, Багор и Бельский захохотали одновременно. Марат старался не подавать вида, что обиделся. Однако это было написано у него на лице и вызывало еще большее веселье. Багор с трудом подавил смех, вытер рукавом выступившие на глазах слезы и хлопнул Вербицкого по плечу.

– Ну, брат, уважил. Просветил. И что б мы без тебя делали?

Краткая речь Багра вызвала новый взрыв хохота.

Глава 9. Чем дальше в лес

Лес становился все гуще. Приходилось продираться через ряды колючего кустарника. Он напоминал акацию, но точно определить породу Марат не мог, а спрашивать у спутников не хотел – его могли опять поднять на смех.

Только Вера чувствовала себя в чаще, как дома – находила едва заметные проходы, своевременно пригибалась. Мужчинам приходилось сложнее. Они явно не имели опыта путешествий по лесным дебрям. Вербицкий даже позлорадствовал, когда увидел, что Бельский и Багор мучаются также, как он. Шипы акацияподобного кустарника, рвали одежду, оставляли царапины на коже, которые тут же начинали зудеть.

Несмотря на то, что кроны деревьев плотно переплелись, солнечные лучи ухитрялись проникать в просветы между ветвями. Было жарко. Пот разъедал царапины не хуже чем серная кислота.

А девушка все не сбавляла темпа. Казалось, что усталость ей неведома. Когда маленький отряд вышел на поляну, щедро усыпанной брусничными кустиками, Багор не выдержал.

– Верочка, давай передохнем. Отдышимся. Не гони лошадей.

– Ладно, – Вера с видимой неохотой села. – Только десять минут. Нам еще километра три пройти надо.

– Десять так десять, – Антидот собрал горстку ягод и отправил в рот. – Я как раз подножным кормом позавтракать успею.

– Не советую, – Вера сорвала ягоду и принялась катать ее между пальцев. – Брусника только разжигает аппетит. Если хотите ее использовать, то уж лучше разотрите листья и смажьте царапины. Брусничные листья известным противовоспалительным эффектом.

– Лесная аптека, – буркнул Антидот, выуживая из кармана бутылку с остатками эсэнэсовского самогона. – Я знаю средство получше.

Приняв на грудь, Гриша угостил сигаретой Багра, чиркнул зажигалкой и выпустил облачко дыма.

– А куда ты, собственно, нас ведешь, Вера? В безопасное место, значит к партизанам? Ох, не сказал бы я, что с дестабилами так уж безопасно…

– Я никого не волоку на аркане! – отрезала девушка. – Особенно тебя. Можешь валить на все четыре стороны.

– Пошутил, – Бельский примирительно выставил вперед ладони. – Ну, пошутил. Всю жизнь мечтал податься в партизаны. Как там, в старой песенке:

Все, кто загнан, неприкаян,

В этот вольный лес бегут,

Потому что здесь хозяин —

Славный парень Робин Гуд!

– Талаш, – уточнил Федор, попыхивая сигаретой. – Местного Робин Гуда зовут Талаш.

Вербицкий слушал разговор вполуха. О Талаше он узнает очень скоро. Сейчас его больше интересовал процесс ассимиляции. Он не позволит больше смеяться над собой. А для этого следовало внимательнее присматриваться к окружающим предметам. Например, к той же пачке сигарет, которая лежала у Бельского на коленях. Девственно белая. Без всяких опознавательных знаков. На типографской краске в две тысяче сорок первом экономили. Он вспомнил, что не видел в тамбуре поезда привычной картины – мужики не курили. Возможно, работягам в синих комбинезонах это удовольствие было вообще недоступно. Белоруссия будущего четко разделила общество на плебеев и патрициев. Последним можно было все. Первые жили по четкому распорядку. Без спиртного, табака и прочих излишеств, вроде круглосуточного электричества и полноформатного телевещания.

А разве не все к тому шло? Разве люди твоего времени не были тошнотворно толерантными? Они, братишка Марат, и заложили фундамент этого гнилого общества. Своим коронным принципом «моя хата с краю» посеяли ветер и пожали бурю. М-да. Имелась и другая буря. Мирового масштаба. Узнать бы с чего началась и чем закончилась Третья Мировая война. Он спросит об этом, но чуть позже. Когда сможет хоть как-то определиться со своим положением и научится не задавать вопросов, которые окружающим кажутся глупыми. История Третьей Мировой подождет. Тем более, что на Беларуси война мало отразилась. Судя по всему, Мария Ильинична была права: привыкшие жить на военном положении белорусы встретили новое испытание стоически. Стоп. Чудес не бывает. Не может не сказаться на Белоруссии ситуация в стальном мире! Политическая и экономическая изоляция страны еще означает, что она оказалась в благодатном вакууме. Если только… Стена. Великая Стена! Если она была построена до войны, то… Браво, Марат! Ты докопался до истины. Дошел своим умом. И что дальше? Что тебе до Великой Стены и прочих извращений нового времени? Вместо того, чтобы размышлять над проблемами космического масштаба, подумай о себе. Ты и без Великой Стены и Третьей Мировой войны в полном говне!

Вербицкий вздохнул. У него не было аргументов для спора с внутренним «я».

Лучше заняться чем-то полезным. Например, поближе познакомиться с местным оружием. Автоматы, которые здесь называли «дробышами» были похожими на ППШ своим барабанным магазином. При этом имелись и серьезные отличия от пистолета-пулемета Шпагина. Марату как-то доводилось держать в руках шпагинское творение и главным, что его поразило, был его вес. «Дробыш» оказался значительно легче. Раза в два. Скорее всего, из-за незнакомого Вербицкому металла, из которого были изготовлена большая часть деталей автомата. Он выглядел немного темнее алюминия, наверняка не уступал в прочности и стали, но был не таким тяжелым. Смесь технологий будущего и… Лучших достижений прошлого. Ведь если бы не круглый барабан, то выглядел бы этот автомат, как «калашников».

Пользуясь тем, что Вера занялась приготовлением лекарства из листьев брусники, а Гриша и Федор наперегонки ей помогали, Марат занялся изучением принципа действия «дробыша». Призвал на помощь воспоминания о срочной службе и сделал вывод: в случае крайней необходимости, он худо-бедно сможет стрелять из чудо-автомата. Особенно понравился откидной приклад с насадкой из мягкой резины. Достаточно было легкого нажатия, чтобы мощная пружина отбрасывала приклад в специальные пазы. «Дробыш» становился очень компактным. Вернуть приклад в прежнее положение можно было одним движением пальца. Еще не выпустив ни одной пули и будучи по натуре пацифистом, Вербицкий, как ни странно, влюбился в автомат.

Из воинственного транса его вывела Вера. Она придвинулась к Марату и протянула ему на раскрытой ладони горстку зеленой брусничной каши.

– Натри царапины. С личной гигиеной, да и лекарствами у нас не очень. Любая ранка быстро загнаивается.

– Конечно. Спасибо.

Вербицкий коснулся пальцев девушки. Намеренно не убрал руку сразу. В течение нескольких секунд они так и сидели: не разнимая рук, глядя друг другу в глаза. Марату очень хотелось ощущать прикосновение Веры, как можно дольше. Не думать ни о чем. Просто любоваться лесной красавицей. Однако он почувствовал, что краснеет. На щеках Веры тоже выступил румянец. Она поспешили отстраниться. Встала.

– Вербицкий, ты задерживаешь остальных!

– И в мыслях не было, док, – Марат поспешно втирал в кожу брусничный экстракт. – Я уже готов!

Отдых хоть и был коротким, но после него четверка пошла быстрее. К полудню, когда солнце заняло свое место в зените, Вера замедлила шаг и принялась осматриваться.

– Ты че, заблудилась? – поинтересовался Багор.

– Нет. Просто не хочу сваливаться, как снег на голову.

– А никто тебе и не позволит!

Зычный, с насмешливыми нотками голос принадлежал парню лет двадцати, который вышел из-за ствола сосны с «дробышем» наперевес. На нем был характерный для дестабилов наряд – растянутый свитер, затертые джинсы и поношенные кроссовки.

– Привет, Вера. Ты в своем амплуа: в воде не тонешь, в воде не горишь. Сбежала?

– Как видишь, Валентин.

Вербицкий нахмурился. Валентин оказался рослым, плечистым пареньком, очень похожим на Элвиса Пресли. Черноволосый, кареглазый, с правильными чертами лица он, конечно же, производил на девушек неизгладимое впечатление. Когда же Валентин улыбнулся Вере улыбкой подходящей для рекламы зубной пасты, Марат почувствовал настоящий укол ревности. Черт бы побрал этого красавчика. У него что-то было с Верой. А почему бы и нет? Ты рассчитывал, что девушка будет дожидаться, пока на ее горизонте появится орел из прошлого? Нетушки, Марат. Это – две тысячи сорок первый год. Симпатичные девушки здесь влюбляются в своих современников. Ты – в пролете.

От этих мыслей Вербицкий окончательно вышел из себя и зло буркнул:

– Ну, долго мы еще будем здесь стоять?

– Сколько надо, столько и постоишь. Это мне решать! – Валентин тоже помрачнел. – Для начала – все сдать оружие.

Марат хотел возразить, чтобы продемонстрировать сопернику презрение, но Багор и Антидот безропотно выполнили приказ. Даже Вера отдала трофейную дубинку. Вербицкому пришлось последовать их примеру. Он отдал свой «дробыш».

– Теперь можно идти, – объявил Валентин, удовлетворенный покорностью гостей. – Талаш как раз на месте. Примет вас.

Чтобы скрыть улыбку, Марат сделал вил, что раскашлялся. Примет. С таким почтением говорят о министре, который, изнемогая от дел государственных, все же снизошел до рядового посетителя. Хорошо слово. Просителю сразу становится ясно: своей никудышной просьбишкой он отрывает от дел чрезвычайно занятого человека. Вот и Талаш, решающий глобальные проблемы партизанского движения вынужден будет принимать невесть кого. Как бы от расстройства не забыл нацепить корону и накинуть мантию…

Следующий партизан появился не так бесшумно, как Валентин. О его приближении оповестил треск кустов и тяжелое дыхание. Чуть ли не под ноги Валентину выкатился приземистый, розовощекий толстяк в камуфляжном костюме, который едва не лопался по швам.

– Валик, ты ползунов не видел?

– Я пока не приставлен твои припасы охранять. Не видел.

– Эх, чтоб им пусто было! – толстяк рухнул на четвереньки и принялся ползать по мху, высматривая что-то под кустами. – На минуту оставил, а они, падлы котел перевернули и деру дали…

– Это наш повар Ваня Пирожок, – представил толстяка Валентин. – Раззява, каких свет не видывал, но готовит отлично.

– Чем дальше в лес, тем толще партизаны – прошептал Антидот на ухо Марату.

Вербицкий хотел ответить своей искрометной ответить шуткой, но придумать ничего не успел. Из-за кустов донеслось треньканье гитары и приятный баритон запел:

Коммунисты мальчишку поймали,

Потащили его в КэГэБэ.

Ты откройся, кто дал тебе книгу

Руководство к подпольной борьбе?

Ты зачем совершал преступленья

Клеветал на наш ленинский строй?

– Срать хотел я на вашего Ленина, —

Отвечал им герой молодой.

Сердце Марата радостно затрепетало. Он слышал эту диссидентскую песенку в исполнении своего любимца Бориса Гребенщикова. Лучшей рекомендации дестабилам и придумать было нельзя. Они могли бы зваться по-другому, могли преследовать самые разные цели, быть воплощением самого дьявола, но для Вербицкого эти парни моментально стали своими. Может, это выглядело наивно и опрометчиво, но теперь Марат полностью доверял лесным братьям. Плохие люди не станут петь хорошие песни. Точка.

Еще через несколько шагов кусты и деревья расступились. Певец устроился на пеньке у края расчищенной от деревьев поляны и, не обращая внимания на гостей, продолжал напевать о злобных коммунистах и смелом пареньке. Длинные волосы исполнителя были перехвачены потертой зеленой лентой. На бледном, покрытом россыпью веснушек лице застыла мечтательная улыбка. Всю одежду этого дестабила составляли длинные шорты цвета хаки, желтая майка без рукавов, да резиновые тапочки. Гитара его была очень старой и постоянно расстраивалась. Парень то и дело останавливался. Высунув от сосредоточенности язык, подкручивал колки и начинал петь сначала.

– А вот и наше хозяйство! – гордо объявил Валентин. – Как говорится, милости просим.

Вербицкий осмотрелся. Первым что бросилось в глаза, были ямы площадью в пару квадратных метров каждая. Хаотично разбросанные по поляне, успевшие порасти травой по краям, они явно были вырыты не лопатами. Об истинном назначении этих ям оставалось только догадываться. Некоторые так и остались просто ямами, другие дестабилы использовали их для своих целей – застелили жердями, набросали сверху еловых лапок и мха, с боков прорыли канавы-входы. Получились неплохие землянки. Имелись тут и три навеса. Сидевшие под ними группы людей занимались разными делами. Кто-то чистил оружие, кто-то оживленно болтал, кто-то просто дремал в теньке. Всего на базе было около ста человек, включая женщин и детей, сбившихся в кучку вокруг какого-то старика с длинной патриаршей бородой.

Марат заметил, что оружие у партизан было очень старым. Вербицкий даже не поверил своим глазам, когда узнал «шмайсеры» и винтовки Драгунова. Мелькнула мысль: уж не на съемочную ли площадку фильма он попал?

Валентин провел вновь мимо детей и Марат, услышал голос бородача.

– Первую очередь Великой Белорусской Стены «Белстенстрой» построил в две тысячи двадцать пятом, когда наше правительство окончательно разругалось со всеми странами, включая Россию и Китай. Сооружение ее преследовало цель создать в центре Европы неприступный бастион, перекрывавший любые виды транзита и отгораживающий наш народ от остального мира. Сразу после сдачи первой очереди Стены в Белоруссии был запрещен интернет, конфискованы у населения радиоприемники, взяты под полный контроль спецслужб телефонная связь и телевидение…

– Ишь, как шпарит, – завистливо заметил Бельский. – Режет правду-матку. А че не резать-то? Здесь деду за этого ничего не будет, а вот меня в родненькой школе за пару словечек сразу на штыки подняли… История, будь она неладна!

– Сегодня планы диктатора Белоруссии, куда амбициознее, чем строительство Стены, – продолжал учитель. – Верховный Председатель мечтает о мировом господстве и собирается переименовать свой народ из белорусов а беларасов. От словосочетания «белая раса»…

Каша в голове Марата начала мало-помалу превращаться в твердое серое вещество. Догадка насчет Стены была правильной. А сама Стена – вполне закономерным итогом завышенной самооценки белорусских правителей. Не хотите платить за дружбу – получите в центре цивилизованного мира закрытую зону. Нам без вас терпимо, а как вам без окна в Европу? Все-таки мы – беларасы!

Валентин остановился у одного из навесов. Там за столом из плохо оструганных досок сидели двое. Первый, мужчина лет шестидесяти был наряжен в серый деловой костюм, весьма неуместный в таком месте. Верхние пуговицы белой сорочки он расстегнул, а узел галстука ослабил настолько, что сам галстук болтался чуть ли не на животе. Марату этот человек напомнил депутата Бойцова – такие же стриженые ежиком волосы, простецкая физиономия. Мужчина то и дело вытирал лоб носовым платком невероятных размеров, а затем запихивал его в карман брюк, чтобы через минуту достать вновь.

Его собеседник выглядел куда как колоритнее. Офицерская гимнастерка, брюки-галифе полевого образца, начищенные до блеска хромовые сапоги и портупея – все это выглядело слишком театрально, но не шло ни в какое сравнение с театральностью шапки-кубанки. Такие головные уборы Вербицкий видел лишь в фильмах про гражданскую войну. Обладатель чудо-шапки не избегал этого сходства, а наоборот старательно его подчеркивал – даже прикрепил на кубанку полоску красной ткани. Наискосок, как у заправских партизан. Шрам на левой щеке рассекал верхнюю губу пополам, отчего казалось: этот красавец все время презрительно улыбается.

Он занимался тем, что вертел ручку настройки древнего приемника «Океан», пытаясь поймать какую-то волну, но из динамика доносился лишь треск статических помех. К антенне приемника привязали кусок проволоки. Второй его конец закрепили на крыше навеса, но эта уловка, как видно не срабатывала. Мужик в кубанке тихо матерился себе под нос, но заметив Веру улыбнулся.

– О, какие люди! Вижу-вижу, выкрутилась и на этот раз. Садись, девочка и рассказывай все по порядку.

– А гостей, дядя Талаш, почему не приглашаешь?

– Пока не заслужили. Ты их для начала представь…

– Брось, Талаш! – Багор выступил вперед. – Сам звал. Вот я и пришел. Чего ерепенишься?

– С тобой, паря, отдельный разговор будет. А вы двое, что за птицы?

– Григорий Бельский! – поспешил представиться Антидот, протягивая партизанскому вожаку руку. – Помог вашей девушке сбежать из застенков…

– Спрячь граблю! – буркнул Талаш. – По роже вижу, кто ты такой.

– Поразительное свойство моего лица! Всем кажется, что они меня где-то видели! Между тем…

– А парень-то шутник, – Талаш усмехнулся. – Как он тебе, Василий Макарович?

– Подозрительный типус, – пробасил Серый Костюм, почему-то глядя не на Бельского, а на Вербицкого. – Пусть пока при кухне побудет. Дальше поглядим, куда его пристроить.

– Я? При кухне?! – возмутился Антидот. – Стоило ли ради этого ссориться с властями! Извиняйте, но уж лучше мне…

– Ты поступаешь в полное и безраздельное распоряжение Пирожка, – отрезал Талаш. – И не дай Бог, я услышу от Вани хоть какую-то жалобу на твое поведение. Свободен!

Антидот понял, что спорить бесполезно и спрятался за спину Багра.

– Теперь ты, – Талаш ткнул пальцем в охотника на лярв. – Оружие тебе вернут. Возможно, со временем получишь взвод.

– Если забудешь о том, кем был до прихода сюда, – добавил Серый Костюм, вытирая лоб платком. – Дисциплина, Багор, отныне должна стать твоим вторым именем. Просекаешь?

– Просекаю. Пойдем, Гриша. Больше ничего хорошего мы здесь не услышим.

– Давай Марата дождемся. Может и его на кухню…

– Сказано же тебе: свободен! – рявкнул Талаш. – Я сам разберусь, кого на кухню, а кого и под нож…

Багру и Антидоту пришлось уйти. Удивленный тем, что его «дело» будет рассматриваться отдельно, Вербицкий уже сочинял самую удобоваримую версию своего появления в будущем, но тут из динамика «Океана» неожиданно донеслась человеческая речь.

…Тр-р-р…Только на выдвинутых условиях согласен возглавить Временный Мировой Альянс… Кр-ра-рах! Не будут приняты… Белорусское руководство намерено ответить отказом… Тр-р-р-кра-ах!

– Твою мать! – Василий Макарович грохнул кулаком по столу с такой силой, что «Океан» подпрыгнул. – Ты был прав, Талаш. Они ставят Альянсу ультиматум! Всех, падлы, хотят перевести на свою блядскую модель!

– Ну-ну, Макарыч, остынь. Не стыдно перед девушкой матюгаться?

– Прости, Вера, – Макарыч развел руками. – Но слушать это и не материться… Душить их надо!

– А я на месте Верховного Председателя поступил бы точно так, – неожиданно заявил Талаш. – Все логично. Весь мир в полной жопе, а мы хоть и не процветаем, но чувствуем себя неплохо. Можно и условия диктовать, и ультиматумы ставить…

– Потому, что мы давно в такой жопе, что уже перестали это замечать!

– Хватит о жопах, – Талаш выключил приемник, который вновь завел песнь статических помех. – Ну, Верунчик, и кого же ты нам припасла напоследок? Что это за гусь и где ухитрился так лоб исцарапать?

Марат обиделся на гуся, но выразить протест ему помешала Вера.

– Иди, погуляй, Вербицкий, – мягко попросила она. – Мне надо… В общем, иди.

Вербицкий пожал плечами. Если он здесь лишний, то не станет никого стеснять своим присутствием. Марат осмотрелся. Валентин успел уйти на свой пост. Антидот и Багор присоединились к Пирожку, который колдовал у огромного противня, установленного на проволочной раме. На противне, распространяя аппетитный запах, жарились круглые куски колбасы. Вербицкий не был уверен, что получит приглашение к ужину, поэтому решил последовать примеру знакомых и держаться поближе к кухне.

По пути он встретил молодого парнишку, почти мальчика с не по-детски серьезным лицом. Приклад винтовки едва не цеплялся за землю и пацану приходилось постоянно дергать плечом, поправляя оружие.

– Здорово! – как можно приветливее произнес Марат. – Тебя как зовут?

– Володька. А че?

– Да ни че. Я – Марат. Хотел узнать, откуда взялись тут эти ямы. Я здесь недавно и никак не возьму в толк…

– Ямы? – парень вновь дернул плечом. – Батя рассказывал, что это мы так с китайцами за кредиты рассчитывались. Лесом. А они, не будь дураками, еще и землю на пару метров в глубину забирали.

– Теперь понятно…

– А раз понятно, так я пошел. Некогда лясы точить. Дел по горло.

Володька ушел, а Вербицкий, прежде чем продолжить свой путь к кухне, исподтишка посмотрел на Веру, Талаша и Макарыча. Они оживленно переговаривались. Догадаться о теме их разговора было нетрудно – вся троица не сводила глаз с Марата.

Вера повернулась в профиль. И тут Вербицкого осенило. Он понял, почему девушка показалась ему знакомой. Там, в прошлом, стоя на перроне, он из-за странного наряда принял ее за старуху.

Глава 10. Стабилизационный отряд

Марат застыл на месте. Значит… Она вела его все это время! С того самого вокзала, на котором все и началось. Получается полная ерунда. Он здесь не случайно, а по прихоти этой банды из будущего. Все. С него хватит. Здесь и сейчас он потребует объяснений. И пусть только попробуют отмалчиваться! Он им… А что ты им, Марат? Плевали они на твои требования с самой высокой колокольни. Чем ты станешь грозить? Уж не уходом ли из партизанской зоны? Давай-давай. Скатертью дорожка. Капрал Байдак и шеренговый Петенька, которым ты запихал в пасти свои носки, ждут тебя не дождутся. Вперед и с песней!

Вербицкому пришлось сдержать свой порыв. Не стоит портить отношения с новыми друзьями. В будущем у него их не так много.

Раздался металлический лязг. Подхваченный лесным эхом, он раскатился по всему стойбищу. Это Ваня Пирожок ударил в подвешенную на сосне железяку. Партизаны засуетились. По одному и группами стекались к полевой кухне за своими порциями жареной колбасы.

Голос желудка заглушил робкий шепот уязвленного самолюбия. Вербицкий решил повременить с разборками и перекусить. В конце концов, прошлое может и подождать своего блудного сына. Время терпит. Оно вообще существо флегматичное и такое событие, как прыжок Марата длиною в тридцать лет могло и не заметить. «Не считайте себя фигурой равной Черчиллю», – заметил как-то группенфюрер Мюллер Штирлицу. И ты, Вербицкий, тоже не забывай, кто есть кто в этом бренном мире. Ваня Пирожок со своей колбасой значит в данный момент куда как больше отсталого журналюги, который полчаса назад и понятия не имел о такой важной структуре, как «Белстенстрой».

Марат подошел к Багру и Антидоту. Те, уже вполне освоились и, держа в руках пластиковые тарелки, за обе щеки уплетали колбасу. Вербицкому пришлось постоять в очереди, прежде чем он получил свою порцию ужина. Пахла колбаса восхитительно, а вот выглядела – не очень. Марат отломил кусочек, отправил его в рот. Жевать его почти не пришлось. По вкусу партизанский деликатес напоминал старую добрую ливерку и таял во рту. Хорошо пропущенная через мясорубку говядина или… Вербицкий и сам не заметил, как уплел все шесть кусков.

– Не скажу, что лагерь дестабилов – рай, но кормят здесь хорошо, – констатировал Антидот.

– Никакой химии, – подтвердил рослый бородач, устроившийся неподалеку. – Ползуны ничем ни хуже курицы и получше свинины.

– Ползуны?! – не удержался Марат. – Разве это не колбаса?

– А ты, кореш, видно сильно лбом треснулся. Какая еще колбаса? Самые натуральные ползуны! Те, что до взрыва дождевыми червями были. Из городских наверное будешь? Как звать?

– Марат…

Вербицкий подал бородачу свою дрожащую руку. Ползуны. Дестабилы жрут мутировавших дождевых червей. И как сразу не догадался! Повар Пирожок сетовал на то, что черви расползлись. От бля!

Вербицкий почувствовал позыв рвоты. Отдернул руку, так и не расслышав имени бородатого дестабила. Хотел убежать, подальше от кухни и освободить желудок от мерзкого содержимого, но, повернувшись, едва не сбил с ног Веру. Рядом с ней стоял Валентин, державший в руках автомат с круглым барабаном и две винтовки с примкнутыми четырехгранными штыками.

– Талаш принял решение вооружить вас, – объявила Вера таким тоном, словно сообщала о величайшей милости. – Валентин, раздай.

Автомат ППШ достался Багру. Гриша и Марат получили по винтовке.

– Так это ж… Трехлинейка! – от возмущения Вербицкому расхотелось тошнить. – Как из нее стрелять? Где наше оружие?

– А вот стрелять из винтовок я как раз бы и не советовал, – с трудом сдерживая смех, предупредил Валентин. – Все насквозь проржавело. Неровен час в руках взорвется…

К акции протеста присоединился Антидот.

– Вы за кого нас принимаете? Издеваетесь, да? Тогда мне ничто не мешает уйти. Счастливо оставаться!

Бельский швырнул мосинское произведение оружейного искусства на землю и развинченной походочкой направился к кустам. Валентин вскинул «дробыш».

– Эй, капризный. Хочешь пулю в спину?

Антидот обернулся. Что-то в выражении лица Валентина заставило изменить намерение. Он вернулся. Недовольно бурча себе что-то под нос, поднял трехлинейку. Багор лишь усмехнулся выкрутасам Бельского. Сам он безропотно принял недоверие командования и, разобрав свой ППШ, принялся за его чистку.

– Не обижайтесь, – примирительно попросила Вера. – Вы пока на испытательном сроке, а с оружием у нас туго. Не регулярная ведь армия…

– Отлично! – голос Вербицкого дрожал от возмущения. – Я согласен таскать ваше музейное оружие, согласен, чтобы меня испытывали, но… Не пора ли, Вера, нам поговорить начистоту? Если не ошибаюсь, тебе ведь известно гораздо больше о моей скромной персоне, чем мне самому? Ты, Талаш и этот дядька с платком в сером костюме обсуждали меня так, словно я сам – пустое место!

– Талаш – командир партизанского соединения. На его счету – сотни боестолкновений со стабрядами. А Василий Макарович… Что ты можешь знать о нем! Серый костюм… Это сейчас он руководит контрразведкой, а до этого несколько лет работал резидентом в Минске. Добывал такие ценные сведения, что постоянно находился на грани провала. И когда это случилось, прошел через все муки ада. Платок… Его пытали, пичкали такой гадостью, что обычный человек долго не протянул бы. Василий Макарович выдержал все и совершил немыслимый по своей дерзости побег. Он – герой. А ты, Вербицкий, пробыв пару часов в камере, берешься судить о великих людях!

– Хорошо, Вера. Я… Перегнул палку. Но, согласись, если все вокруг знают тайну, напрямую, касающуюся тебя, а ты сам – ни сном, ни духом, то чувствуешь себя неуютно.

– Успокойся, Марат, – Вера положила руку на плечо Вербицкого и от этого прикосновения он моментально забыл обо всех обидах. – Я расскажу. Думаю, что ты уже готов узнать…

Девушка неожиданно прервалась. Лицо ее напряглось. Вера подняла глаза к небу. Марат сделал тоже самое. Не увидел ничего кроме белых облаков в прогалах между кронами сосен. Однако услышал звук. Сначала он напоминал жужжание пчелы, но постепенно усиливался.

Шум услыхали все. Лагерь пришел в движение. Партизаны рассредоточивались под соснами у краев открытого пространства. Щелкали затворы. Стволы автоматов и винтовок поднимались вверх. Вербицкому наконец-то удалось идентифицировать звук – это был стрекот лопастей, рассекавших воздух. Вертолет. Никаких сомнений. Марат не ошибся. Через пару секунд черная, поблескивающая в лучах заходящего солнца махина заслонила небо. Вербицкий увидел, как вращаются стволы закрепленных на полозьях пулеметов. Свиста пуль он не услышал – просто вокруг начали падать срезанные очередями ветки. И не только. По ушам резанули крики раненых и ответные выстрелы. Пули партизан не причиняли акулообразному туловищу вертолета ни малейшего вреда – они отскакивали от глянцево-черной поверхности. Вертолет сделал изящный разворот и продолжил поливать партизанский лагерь свинцовым градом.

Вербицкий продолжал стоять на месте. Он как зачарованный смотрел на пилота, большая часть лица которого скрывалась под шлемофоном. Марат видел лишь губы, изогнутые в плотоядной ухмылке.

Бойня продолжалась. Партизаны падали, как срезанные серпом колосья. Вера что-то кричала. Тянула Вербицкого за рукав, но он никак не находил сил сдвинуться с места. Опустив глаза увидела Валентина. Тот, опустившись на колено безостановочно палил по вертолету. Пилот вновь сделал разворот, выставив на всеобщее обозрение надпись, идущую по левому боку машины. «Служба Национальной Стабильности». Валентин вдруг дернулся, выронил «дробыш» и завалился на спину. Ткань свитера набухла кровью вокруг рваных дыр на груди. К раненому бросился невесть откуда взявшийся Антидот. Он схватил Валентина за ноги и поволок к ближайшей сосне. Пули выбивали фонтанчики земли у самых ног Гриши.

От бля! Дестабилы не могли оказать серьезного сопротивления. Они оказались беззащитны. Стрелять по вертолету из древних винтовок было тем же самым, что махать каменным топором перед танком.

Вербицкий сильно ошибался. Заглушая выстрелы и стрекотание лопастей по лесу раскатился полный ярости вопль. Кричал Талаш. Он стоял на коленях у откинутой крышки, закрывавшей вырытый в земле схрон и пристраивал на плече трехметровую, выкрашенную в защитный цвет трубу. Марат сразу узнал ее, поскольку не раз видел в телевизионных репортажах. Такими штуками пользовались чеченские боевики. Переносной зенитно-ракетный комплекс «Игла». То, что надо! Дестабилы лишь делали вид, что хлебают щи лаптем.

Талаш сдвинул на затылок кубанку и замер. Выстрел! Стрелка скрыло облако белого дыма. Описав в воздухе плавную дугу, самонаводящаяся ракета врезалась в вертолет. Раздался душераздирающий скрежет и боевая машина, превратившись в пылающую комету, пронеслась над лагерем, чтобы врезаться в сосны на дальней стороне. В лицо Марату ударила горячая волна взрыва. Это вывело его из ступора. Под громоподобное, раскатистое «ур-р-ра», партизаны бежали к полыхающим обломкам вертолета.

Они что: станут водить хоровод вокруг костра и бить в бубны? Оказалось, нет. Дестабилы бежали вовсе не к вертолету. Просто на дальней стороне лагеря было много таких же схронов, в который спустился Талаш. Партизаны спускались в них и появлялись наверху вооруженные уже не допотопными пукалками, а новенькими «дробышами».

Марат присоединился к группе бегущих. По пути бросил свою винтовку. Отыскал взглядом ближайший тайник и откинул замаскированную мхом крышку. Прыгнул вниз. Ха! Бережно завернутый в ветошь «дробыш» поджидал его на дне ямы. Кроме того, здесь был пластиковый контейнер, где в аккуратных углублениях маслянисто поблескивали патроны. Отлично. Вербицкий торопливо набил карманы джинсов боеприпасами. Высунулся из ямы. Остальные партизаны уже успели вооружиться и строились в центре лагеря.

Тебе туда, Марат. Ты теперь заправский дестабил и готов биться с режимом, как некогда сражались с оккупантами окопавшиеся в белорусских лесах твои деды. Такая вот преемственность поколений.

Спеша занять свое место в строю, Вербицкий едва не столкнулся с Василием Макаровичем. Тот не обратил на новенького внимания. Он сосредоточенно смотрел на экран монитора небольшого ноутбука. Если и поднимал глаза, то лишь для того, чтобы свериться с каким-то, одному ему известным, ориентиром на местности.

Пользуясь тем, что все были слишком заняты, Марат последовал за контрразведчиком.

Хитрецы! Прикидываются шлангами. Раздают ржавые «трехлинейками», слушают «Океан», а сами шагают в ногу с прогрессом.

Макарыч, между тем, шагал к тому месту, где под сосной лежал раненый Валентин. По пути к нему присоединился Талаш. Он вопросительно взглянул на Василия.

– Чего?

– Чего-чего! Радиомаяк – вот чего!

– Не может быть!

– Еще как может! Смотри сам!

Вербицкий осторожно заглянул через плечо партизанского вожака. На экране плясала зеленая точка, от которой во все стороны расходились концентрические круги.

Суду все ясно. Василий Макарович говорил о радиомаяке, на сигнал которого и прилетел вертолет. Браво, контрразведка. А Вера ведь права. Макарыч заслуживает уважения. Дело свое знает туго. Сейчас он отыщет маяк…

Контрразведчик подошел к Валентину и опустился на корточки. Сидевший рядом Антидот горестно покачал головой.

– Убили парня, суки…

Поначалу Вербицкий думал, что Макарыч пытается нащупать пульс. Нет. Рука Василия нырнула в карман брюк мертвого Валентина. Он показал Талашу круглый черный предмет по виду напоминавший большую горошину.

– Когда и как его завербовали?

– Вальку?! – лицо Талаша исказила гримаса ярости и боли. – Да как ты можешь?! Такое… Про него!

– К сожалению, могу, – Василий Макарович встал, захлопнул ноутбук и сунул под мышку. – Против фактов, Талаш, не попрешь. Валентин навел на нас вертолет. Скоро здесь появятся и наземные войска.

– Валька! – застонал Талаш, прижимая ладони к вискам. – Валька! Кто бы мог подумать!

– У них тоже контрразведка работает, – с грустью констатировал Макарыч, доставая из кармана свой фирменный платок. – Командуй общую тревогу, братан.

Когда Талаш поднял голову, Вербицкий заметил, что глаза командира блестят от слез. Он посмотрел на Антидота и Марата так, словно видел их впервые.

– А вы че, здесь уши развесили? В строй!

Пришлось повиноваться. Слишком уж болезненным был взгляд Талаша, узнавшего, что один из его людей – предатель.

Вербицкий и Бельский заняли свое место в строю, причем Антидот не преминул шепнуть Марату на ухо.

– Попали, так попали. Сейчас здесь будет жарко, уж ты мне верь. Эх, как хочется стать дезертиром! Неохота, брат помирать в расцвете лет. Да еще на трезвую голову. Как думаешь, может перед боем, как полагается по сто грамм «наркомовских» раздадут?

– Не думаю…

Вербицкий посмотрел на Гришу. Он что придуривается или на самом деле каждую минуту думает о том, как залить зенки? Вот уж и вправду Антидот!

– С минуты на минуту ждем гостей! – загремел над лагерем голос Талаша. – Всем занять позиции. Раньше времени не высовываться. Без моего приказа огонь не открывать! По местам!

Партизаны занимали позиции. Кто-то нырнул в ячейки-схроны, кто-то просто залег, используя как укрытия неровности местности и деревья. Бельский и Вербицкий устроились рядом. Марат поймал на себе завистливый взгляд Антидота.

– А ты автоматик где успел раздобыть?

– Меньше про бухло думать надо, – усмехнулся Вербицкий.

– Ох и намучаюсь я со своей винтовкой, – буркнул Гриша, пытаясь сдвинуть с места затвор «трехлинейки». – И зачем я только из камеры сбежал? Тепло, светло и мухи не кусают. Эх, жизнь моя жестянка! Хоть штык примкну.

Вербицкий не стал комментировать эти заявления. Он искал взглядом Веру. Тщетно. Девушка, как сквозь землю провалилась. Единственной пользой, которую извлек Марат из своих наблюдений, было то, что он заметил в руках нескольких партизан гранатометы. Радость от хорошего оснащения дестабилов омрачалась сознанием того, что бой обещал быть серьезным. Бойцы Талаша явно поджидали не только пехоту.

От бля. А что если он схлопочет пулю в лоб раньше, чем Вера откроет тайну его появления здесь? Что если он вообще не увидит девушку больше?

Вербицкий сорвал травинку. Принялся ее покусывать. Сок оказался горьким, как и мысли. Я все равно паду на той, на той единственной гражданской. И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной. Точно. Ох, как точно сказал Булат Шалвович. Падешь, Вербицкий. Склонятся над тобой, а потом и зароют в одной из безымянных могил две тысячи сорок первого.

Шутки шутками, а Марат почему-то не чувствовал страха смерти. Гораздо больше он боялся того, что не увидит Веру. Странная девушка из будущего пленила его сердце раз и навсегда. Красивая, загадочная. Там, откуда он пришел, таких не было…

Печальные раздумья Вербицкого прервал свист. Протяжный, надсадный. Потом в десятке метров вздыбилась земля. Ее комья и куски дерна взлетели к верхушкам сосен и осыпались вниз. Дальше взрывы следовали один за другим. Уже без предупредительного свиста они превращали стойбище дестабилов в кромешный ад. Марат прикрывал голову руками, хоть и понимал что это – мертвому припарка. Их обстреливали из минометов.

Сколько времени продолжался обстрел Вербицкий так и не понял: может пять минут, а может и полчаса. Обстрел закончился также внезапно, как и начался. Зловещую тишину нарушали стоны раненых. Марат поднял голову. Меньше чем в полуметре от него на окровавленном мху лежала оторванная ступня. Зрелище было бы не столь жутким, если бы не одно обстоятельство – ступня торчала из стоптанного белого кроссовка. Только теперь Вербицкий со всей отчетливостью осознал – в его стране идет гражданская война и тому, кто ее проиграет, пощады не будет.

Антидот оказался более деятельным, чем Марат. Он ловко просунул четырехгранный штык винтовки под шнурки и отшвырнул тошнотворное содержимое кроссовка подальше. Поблагодарить его Вербицкий не успел. Раздался рев двигателей. Из кустов, через которые Вербицкий пришел к партизанам, выехал бронетранспортер. По крайней мере, так обозначил эту машину Марат.

Черный сигарообразный ее корпус покоился на шести огромных, в рост человека колесах. Ни намека на окна. Спереди и по бокам зловещая машина ощерилась лесом стволов и раструбов, а сзади вращалось что-то похожее на параболическую антенну.

Не успел Вербицкий как следует рассмотреть чертову колесницу, как из раструба вырвался тугой столб огня. Запахло горелой древесиной. Новый выстрел из огнемета нашел цель. Окутанный языками пламени человек вскочил, завертелся волчком. Не издав ни звука, несчастный рухнул на землю, подняв в небо фонтан оранжевых искр. Затявкал пулемет. Поливая свинцовым смерчем все на своем пути, бронетранспортер продвигался к центру лагеря.

Почему они стреляют в ответ?! Есть же гранатометы. Или они не способны остановить этого, закованного в стальные латы дракона?!

Вербицкий решил действовать самостоятельно. Поймал в прицел «дробыша» наиболее как ему казалось уязвимую деталь машины – параболическую антенну. Может если удастся ее повредить бронетранспортер лишится зрения? Черт. Талаш отдал приказ не стрелять без его команды. Отдал, то отдал. А может, его уже нет в живых?

Подминая под себя кусты, выкатились еще три бронетранспортера. Два обстреливали лагерь из пулеметов, размещенных на вращающихся платформах, два – поливали землю огнем.

Марата охватила паника. На мгновение ему показалось, что в живых остался только он. Очень живо представилось, как колеса бронетранспортера вдавливают его в мох. Не бывать этому. Он будет отстреливаться и отходить в лес.

– Огонь! – прогремел над сумятицей треска и рева зычный голос Талаша. – Огонь!

– Ф-у-у-ух! Фу-у-ух!

Первым завалился набок самый дальний из бронетранспортеров. Он застыл на месте. Одно колесо объяло пламя. Пулемет стих. Послышался металлический лязг. Вербицкий заметил, черные фигуры, суетившиеся позади машины. Эсэнэсовцы покидали бронетранспортер.

Вокруг Марата то и дело клубились облачка дыма – подтверждения новых выстрелов из гранатометов. Остановились еще два бронетранспортера. Последняя машина упорно двигалась вперед. До тех пор, пока под ее сигарообразным брюхом не взорвалась граната. Скрежет. Машина дернулась и застыла. Однако пулемет ее продолжал работать. Вербицкий увидел, как на колесо бронетранспортера карабкается человек. Используя углубления в протекторах, он забрался наверх. Выпрямился во весь рост. Марат узнал Талаша и невольно залюбовался им. Античный герой. Ахиллес двадцать первого века.

Партизанского командира, казалось, ничуть не волновало, то, что творилось вокруг. Он неторопливо отстегнул от пояса продолговатый цилиндр, присел на корточки и сунул его в одно в какую-то щель между корпусом бронетранспортера и пулеметной платформой. Вспышка. Взрыв. Прежде чем искореженная платформа вздыбилась, Талаш успел спрыгнуть на землю и исчез в клубах черного дыма.

Застрекотали «дробыши». Партизаны были не просто живы – они одерживали верх в схватке! Марат почувствовал неизвестное ему ранее упоение. Его охватил боевой азарт.

Теперь дестабилы методично выводили из строя живую силу противника. Солдаты в черной, покрытой блестящими выпуклыми пластинами одежде не пытались прятаться. Даже те, что выбрались из подбитых бронетранспортеров, без колебаний заняли свое место в цепи. Головы их защищали черные каски с белой надписью СНС, а лица до половины закрывали тонированные пластиковые стекла. Наряд этих воинов делал их похожими на роботов. Да и вели они себя, как роботы. Прижимая автоматы к животам, они передвигали стволы так, чтобы веером пуль расчищать себе путь. Зачарованный видом солдат стабилизационного отряда Вербицкий напрочь забыл о том, что сам вооружен. Из ступора его вывел витиеватый мат Гриши, который все никак не мог совладать со своей берданкой.

Вербицкий устроился поудобнее, поймал в прицел торс одного эсэнэсовца и нажал на курок. Автомат дернулся. Отдача больно ударила в плечо, но на мишень выстрел Марат не произвел никакого эффекта. Солдат продолжал идти вперед. Вербицкий выстрелил вновь. От бля! Эсэнэсовца пули не брали. По всей видимости, черепашьи пластины были чем-то вроде кевлара и прекрасно защищали от выстрелов «дробыша». Выход был подсказан очень быстро. Соседний эсэнэсовец рухнул на землю. Прежде чем он упал, Вербицкий увидел, что защитное стекло каски расколото и забрызгано кровью. Дестабилы целились в головы своих врагов. Марат тут же использовал открытие и не удержался от радостного вскрика, когда все-таки сразил своего неуязвимого эсэнэсовца. Теперь все пошло ка по маслу. Новая мишень в разрезе прицела. Выстрел. Отдача. Солдат в черном роняет автомат и падает. Неплохо для журналиста!

Вербицкий так увлекся отстрелом эсэнэсовцев, что не сразу почувствовал как его трясут за плечо.

– Оглох, что ли Вербицкий? – кричал Антидот. – Отступаем! Разве не слышал?!

Почему отступаем? Все ведь так хорошо началось. Победа не за горами. Через десять минут бой закончится. Марат оглянулся. Его мнение об исходе поединка было ошибочным. Дестабилы действительно отступали, отходя к дальней стороне лагеря. Только теперь Вербицкий увидел, что вслед за первой шеренгой эсэнэсовцев шла, вторая, а за ней виднелись черные каски третьей. Силы были явно неравными. Дестабилов в любом случае смяли бы – за счет численного перевеса. Против лома нет приема.

Марат пригнулся и побежал вслед за Бельским. Он увидел, как партизаны торопливо разбрасывают в разные стороны еловые лапки. Из-под них показались кузова нескольких машин, выглядевших, как помесь грузовика и джипа. Большая часть дестабилов уже успела занять свои места в кузовах. Первыми в них забрались женщины и дети. Тут-то Вербицкий и увидел Веру. Девушка стояла, опершись на сиденье одной машины и что-то высматривала. Увидев Марата, улыбнулась и призывно помахала рукой.

Она искала его! Беспокоилась, судя выражению лица. Значит, он ей не совсем безразличен. Вербицкий бросился к Вере, а в следующее мгновение почувствовал толчок в плечо. Даже не толчок. Удар. Настолько сильный, что он развернул Марата на сто восемьдесят градусов и швырнул на землю.

Лежа на спине, он приподнял голову. Что за хрень? Прямо на него несся эсэнэсовец опередивший своих товарищей на добрых полсотни метров. Что-то в его походке показалось Марату знакомым. Он уже видел этого человека. Еще один взгляд и все стало понятно. Пегие усы. Капрал Байдак пришел сюда вместе со стаботрядом, чтобы рассчитаться за шутку с носками.

Ствол его автомата был опущен вниз. Марат понял, что Байдак сейчас выстрелит. В запасе оставалось всего пару секунд. Вербицкий приподнял свой «дробыш». Вряд ли он успеет, что-либо сделать, но… Попытка не пытка, правда, товарищ Берия?

Марат нажал на курок. Стрельба из положения лежа на спине была не самым удачным вариантом. Отдача выбила «дробыш» из рук, а капрал все еще продолжал двигаться. Но вот он словно наткнулся на невидимую преграду и закачался. Вербицкий увидел несколько дыр в пластинах, прикрывавших грудь. По всей видимости, с близкого расстояния пули «дробыша» пробивали броню. В следующую секунду Байдак споткнулся и рухнул прямо на Марата. Их лица разделяло всего несколько сантиметров. Вербицкий видел искривленный от боли рот.

– Ду… Дурак ты… Ид… Идиот…

Байдак закашлялся и вдруг выплеснул прямо на лицо Марату сгусток горячей крови изо рта.

– Неужели не… Понял…

Вербицкий не обиделся на дурака и не желал ничего понимать. Ему просто хотелось, чтобы капрал перестал плеваться кровью. Только и всего. Это невинное желание исполнилось самым неожиданным образом. Изо рта Байдака выскочил язык. Странный надо сказать язык. Острый, четырехгранный. Неужели перед смертью капрал превратился в чудовище?

Нет. Просто то, что Вербицкий принял за язык, оказалось штыком трехлинейки. Через секунду штык исчез, а мертвое тело капрала перестало прижимать Марата к земле.

– Че разлегся, Марат? – Гриша подал Вербицкому руку. – Ехать пора. Все уже в машинах. Только мы с тобой…

Вербицкий встал. Кивнул Бельскому в знак благодарности. Попытался сделать шаг и едва не упал. С землей что-то происходило. Она качалась под ногами, как палуба попавшего в шторм корабля. Если дело пойдет так дальше, ему не добраться до машины. И вновь пришел на помощь Антидот. Он бросил винтовку, закинул руку Вербицкого себе на плечи и поволок к машине.

Вера помогла Марату взобраться в кузов. Он сел и осмотрелся. За рулем джипа сидел Василий Макарович. Рядом с ним, на переднем сиденье – неунывающий Талаш. Он держал в руках черную пластиковую коробку. Дождался, пока оставшиеся в живых дестабилы займут свои места в машинах и улыбнулся.

– Аминь!

Палец его надавил на кнопку дистанционного пульта. Земля содрогнулась. Грохот множества взрывов бил Марата по голове с силой и размеренностью кувалды. Несмотря на черную, застилавшую сознание пелену, он понял, что весь партизанский лагерь заминирован, а стабилизационный отряд угодил в тщательно подготовленную ловушку.

Когда все стихло, Талаш опустился на сиденье.

– Поехали, Макарыч!

Джип сдвинулся с места. На первом ухабе машину качнуло и Вербицкий навалился на Веру. Та не отстранилась. Встревоженно посмотрела на Марата.

– Ты ранен?!

– Нет, – ответил Вербицкий, пытаясь улыбнуться. – Чуть-чуть задело. Царапина.

Стандартная фраза бравого вояки была произнесена очень фальшиво. Плечо горело огнем. Когда девушка коснулась его рукой, Марат вскрикнул. Проваливаясь в беспамятство, он увидел мокрые от крови пальцы Веры.

Часть вторая. Зона

Глава 11. Призраки Шутценлоха

По небу катилась полная луна. Не просто катилась, а подпрыгивала Ей передавалась вибрация земли, которую била мелкая дрожь. Марата – тоже. Иначе и быть не могло. Он стоял между двух рельс, а из-за поворота вот-вот должен был показаться состав. Элементарная осторожность требовала только одного – отойти в сторону. Всего на пару шагов и оказаться в безопасности. Легко сказать – трудно сделать. Ноги словно приклеились к шпале. Кто поставил его сюда? Кто придумал пытку ожидания состава, несущего верную смерть? Ответ был только один – Жженный. Это его методы.

Блеснули отраженным светом рельсы. Самого поезда еще не было видно, но свет прожектора – верный признак его приближения.

Вербицкий сделал еще одну попытку сдвинуться с места. Ноль по фазе.

– Си-де-ро-дро-мо-фобия! Йхо-хо-хо!

Марата передернуло от механического голоса, прозвучавшего где-то над головой. Он поднял глаза.

– Че наклал в штаны, паря? Ха-ха-ха!

Громкоговоритель на столбе. Говорил с ним и издевался громкоговоритель. Казалось, что он – живое существо. Вот-вот на лицо человека из разверстой алюминиевой пасти хохочущего рупора брызнут капли слюны.

– Пошел к черту! – буркнул Марат.

– В гостях у чертей сейчас окажешься ты, – уже спокойно, даже назидательно заметил громкоговоритель. – С железной дорогой шутки плохи. Движение вне перехода чревато… Впрочем, сейчас все сам узнаешь, козел!

На этот раз Вербицкий не стал отвечать ни на нотации, ни на обидное прозвище. Пусть себе треплется, а ему надо приготовиться к переходу в мир иной. Прочитать «Отче наш» и все такое.

Марат дошел только до «святится имя твое», когда показался поезд-убийца. Выглядел он, как и следовало ожидать, не совсем обычно. Буфер его ощерился металлическими, острыми как иглы шипами. Каждый – в полметра длиной. Жженому было мало просто смять и раздавить Вербицкого. Он хотел еще и проткнуть свою жертву насквозь, доставив как можно больше мучений.

Марат видел его лицо в кабине водителя. Жженный ухмылялся, отчего лоскуты поврежденной огнем лоскуты кожи подрагивали, как мерзкое желе.

– Давай-давай, – прошептал Вербицкий. – Я готов!

Перестук колес заглушил даже яростное биение сердца Марата. До столкновения с поездом осталось десять метров. Пять. Три. Вербицкий поднял глаза, чтобы не видеть игл. В кабине вместо Жженного сидели Гриша Антидот и Вера. Что впрочем, уже ничего не могло изменить. Иглы проткнули тело Марата, но боль он почувствовал только в плече. Столкновение с поездом отбросило Вербицкого куда-то вбок. Когда он сообразил, что по-прежнему жив, открыл глаза. Все та же подпрыгивающая шалунья-луна, но никаких рельсов и шпал он полулежал в кузове бешено мчавшегося джипа. Рядом сидела Вера. Ее лицо было так близко, что волосы щекотали Марату щеку.

– Куда мы едем?

Девушка ничего не ответила. Наверное, потому, что Вербицкий так и ничего и не спросил. Ему лишь показалось, что он задал вопрос. Язык распух и едва ворочался во рту, царапая нёбо, как наждачная бумага. Пришлось применить другую тактику. Вербицкий коснулся пальцами ладони Веры. Ответная реакция не заставила себя долго ждать. Девушка встрепенулась. Посмотрела на Марата. Было в этом взгляде столько нежности и сострадания, что Вербицкий нашел в себе силы улыбнуться.

– Потерпи, миленький. Скоро приедем в Шутценлох…

Миленький? Ему показалось? Он ослышался или она и вправду назвала его миленьким? Это слово стоило того, чтобы подставить эсэнэсовской пуле не только плечо, но и голову. Миленький… Да, он потерпит. Сколько нужно, столько и потерпит. Лишь бы дождаться этого слова еще раз.

Тут джип тряхнуло на новом ухабе, да так, что Вербицкий забыл обо всех словах. Плечо вновь проткнула тупая, раскаленная добела игла боли.

– Aufzustehen!

Вербицкий разлепил налитые свинцом веки. Какого…

Вера и джип исчезли. Он сидел на голом цементном полу и любовался чьим-то, начищенными до блеска сапогами. От бля. Немецкая речь. Сапоги. Гплифе. Куда он опять вляпался? Марат поднял голову. Перед ним, покачиваясь на каблуках и заложив руки за спину, стоял человек в черной форме. Портупея. Кобура на боку. На шевронах красовались две молнии, на фуражке с высокой тульей поблескивал орел с распростертыми крыльями. Из-под козырька фуражки на Марата смотрели глаза – две холодных серебряных монетки. Лицо у офицера было правильной, донельзя арийской формы, но его выражение не предвещало Вербицкому ничего хорошего.

– Aufzustehen!

На этот раз приказ встать, был подкреплен весьма болезненным ударом сапога под ребра. Эсэсовский офицер, а в том, что это был именно эсэсовский офицер Вербицкий нисколечко не сомневался, схватил его за плечо, повернул к себе спиной и толкнул.

– Vorwärts, das Schwein!

Марат имел весьма скудные познания в немецком – в пределах школьного курса. Однако для того, чтобы понять, что его обозвали свиньей и приказали идти вперед, переводчика не требовалось. Пришлось повиноваться. Если эта нацистская морда была плодом галлюцинации, то ничего страшного не произойдет. Если же он опять совершил путешествие во времени, то рыпаться не следовало тем более. Эсэсовцы не эсэнэсовцы. Они хуже. Впрочем, откуда такая уверенность? Хрен редьки не слаще.

Вербицкий пошел, как и было рекомендовано, вперед, чувствуя спиной дружественный взгляд гитлеровского офицера.

Идти пришлось по коридору со сводчатым потолком, освещенном рядом подвешенных на толстую проволоку лампочек-груш. Коридор имел множество ответвлений, похожих друг на друга, как братья-близнецы. Разобраться в этих хитросплетениях помогали надписи, сделанные черной краской и стрелки-указатели. Однако все тексты были на немецком и Вербицкий ничего не понял. Имелись здесь и двери – стальные, монументально-прочные. Сообразить, где он находится, помогло воспоминание о Вере. Он тогда сильно удивился, услышав слово Шутценлох. А ведь именно так она и сказала. Приедем в Шутценлох и… Вот и приехали. Куда же ведет его этот урод? Марат попробовал обернуться и тут же получил тычок в спину. Не рукой, а чем-то более острым. Наверное, стволом пистолета. Чем были вооружены эсэсовские офицеры? Люггерами? Вальтерами?

О чем думаешь, дурачок? Тебе следует размышлять вовсе не о вооружении немецкой армии, а о том, как выкарабкаться из этого кошмара. Может просто ущипнуть себя за руку? Ага. Размечтался.

Вербицкий все же попробовал воплотить эту хлипкую идею в жизнь – незаметно ущипнул себя за руку. Новый тычок в спину развеял остатки надежды. Он теперь не в будущем, а в прошлом. Путешественника по времени отшвырнуло на сто лет назад. Круче чем у Уэллса! Щипаться можно до посинения. Фашист не исчезнет.

– Zu stehen! Von der Person zur Wand!

Что ему надо? Наверное, требует остановиться. Офицер толкнул Марата с такой силой, что пленник едва не прошиб стену лбом. Все это с ним уже было. Только приказы отдавались на русском, а в роли конвоира выступал шеренговый Петенька. Эсэсовцы-эсэнэсовцы. Повадки у тех и других были одинаковыми.

Послышался лязг открываемой двери. Вербицкого втолкнули в комнату. Каменный мешок. Стол, два стула. Все на стальных, привинченных к полу рамах. Полоска красной ткани с белым кругом и свастикой в его центре. Все напоминало декорации фильма о Великой Отечественной. Вот только Вербицкий был уверен – это не декорация, а люди в этом кабинете – не артисты. Их было двое. Оба в черной форме.

Первый сидел за столом, уткнувшись в какие-то бумаги. Второй стоял спиной к Марату. Коронным жестом заложил руки за спину. Внимание Вербицкого привлекли пальцы – бледные и поразительно длинные, они выглядели так, словно состояли не из трех суставом, а, по крайней мере, из пяти.

Дверь за спиной Марата с грохотом захлопнулась – офицер ушел. Что дальше? Парни ведут себя так, словно забыли о его присутствии. Прошла минута. Две. Вербицкий уже собирался откашляться, когда офицер за столом поднял голову. Марат непроизвольно попятился. Ежик седых волос. Темная, будто выдубленная кожа. Множество морщин. Очки в тяжеловесной оправе и выбритый до синевы подбородок. Мать честная! Да это же… Гнатиков. Ну, конечно же, он. Чиновник из две тысячи сорок первого года, на котором теперь была форма генерала СС. Точнее группенфюрера. Вербицкий не один десяток раз смотрел любимый фильм «Семнадцать мгновений весны» и не мог ошибиться – в Шутценлохе Дмитрий Иванович носил такую же форму, что и папаша Мюллер в знаменитой саге о советском разведчике.

– Садитесь, Вербицкий, – Гнатиков вытянул руку, указывая на стул. – Я же предупреждал, что мы обязательно встретимся.

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, – хмыкнул Марат, опускаясь на стул. – Я сразу приметил, что вы чем-то напоминаете Геббельса. Форма вам очень идет.

Дмитрий Иванович не оценил комплимента.

– Ваша ирония неуместна, Вербицкий. Вы окончательно встали на сторону наших врагов и поплатитесь за это.

– Один вопрос, Дмитрий Иванович. Каких врагов? Если не ошибаюсь, раньше вы боролись за национальную стабильность Белоруссии. Тогда враги у вас были совсем другими.

– Не имеет значения, Вербицкий. Время и пространство – очень сложные, многогранные понятия. Есть не только прошлое, настоящее и будущее. Существуют и параллельные измерения. Они пересекаются. Возникают реперные точки и линии.

Гнатиков встал, обошел вокруг стола и остановился рядом с Маратом.

– Ты, сынок, нарушил границы времени. Отсюда и весь этот бардак, но… Как я уже сказал все это не имеет значения.

– А что же тогда имеет?

– Хм… Только одно – мы всегда по разные стороны баррикад.

– Печально.

– Еще как! – Гнатиков наклонился к лицу Вербицкого. Стекла его очков холодно блеснули. – И для тебя, мой мальчик, эта печаль не абстрактное понятие. Обер-лейтенант, займитесь!

Офицер, которые все время стоял спиной к Марату, обернулся. От бля! Это был Байдак. Причем мертвый. Лицо капрала покрывали темные трупные пятна. Губы по цвету ничем не отличались от пегих усов, а глаза были пустыми, как окна дома, в котором погасили свет. По углам губ, на подбородке и шее багровели пятна засохшей крови. Байдак раскрыл рот и показал Марату язык – четырехгранный штык винтовки Мосина. На это раз живой – гнущийся, мокрый от слюны и крови.

– Ты… Ты – идиот! Зачем убил меня?!

Чудовище закашлялось, плюнуло на пол темной жидкостью и двинулось на Вербицкого, вытянув руки. Марат не ошибся. Суставом у пальцев было так много, что они больше походили на щупальца. И щупальца эти тянулись к шее Вербицкого. Он вскочил со стула. Попытался отступить в угол комнаты, но мертвец оказался слишком проворным. Пальцы-щупальца сомкнулись на шее Вербицкого. Он задыхался. Старался не смотреть в лицо мертвеца. Вцепился взглядом в эсэсовскую символику на шевроне. Две молнии. Только почему-то они напоминали ему змей. Откуда пришла эта ассоциации Вербицкий не знал. Просто змеи.

Размышляя о ползучих гадах, Марат пытался оторвать от шеи пальцы Байдака, но быстро сообразил, что из этой затеи ничего не выйдет. Он вскинул руки, нащупал пальцами глаза монстра, надавил на них изо всех сил. Хлоп-хлюп! Чвяк! Глаза Байдака лопнули, а пальцы Вербицкого погрузились в наполненные слизью ямки. Чудовище заревело. Вряд ли оно почувствовало боль. Просто бесилось от того, что лишилось зрения. Давление на шею ослабло. Марат выдернул пальцы из глазниц. Толкнул монстра в грудь. Ответный толчок был куда как сильнее. Он в буквальном смысле впечатал Вербицкого в стену. В глазах потемнело, но Вербицкий нашел в себе силы отпрыгнуть в сторону. Через секунду ослепленное чудовище врезало кулаком в стену. Как раз там, где недавно был Марат. От удара бетон покрылся трещинами. Байдак завертел головой.

– Где ты, падла?! Я все равно отыщу тебя и вырву сердце!

Новый удар. От стены откололся кусок бетона. С костяшек пальцев мертвеца слезла кожа, обнажив кости. Байдак ударил опять. Его кулак просвистел в нескольких сантиметрах от уха Марата. Стена раскололась. Трещина прошла от пола до потолка. Посыпались новые осколки бетона. Образовалось дыра. По идее, за ней должен был быть коридор, но Вербицкий увидел только черную пустоту. Монстр заметался по кабинету. Он безостановочно и бессистемно лупил кулаками в стены Куски бетона уже не падали на пол – их втягивала в себя пустота. Разрушения сделались необратимыми. Паутиной трещин покрылся пол. Провалился в бездну стол вместе с Гнатиковым. Унеслось в пустоту красное полотнище со свастикой. Потом настал черед Байдака. К этому времени он уже не выглядел офицером СС. Форменный китель лопнул, обнажив грудь. Обожженную до фиолетового цвета, сплошь усыпанную водянистыми волдырями. Бездна приняла в свои холодные объятия уже не капрала Байдака, не эсэсовского обера, а Жженного.

И вот Марат остался в гордом одиночестве. На куске бетона, некогда бывшем частью пола. Один на один с пустотой. Кусок крошился под ногами, уменьшаясь в размерах. Балансировать на нем становилось все труднее. Совсем как в «Лангольерах» Стивена Кинга. Куда исчезает вчерашний день? Его пожирают зубастые чудища. Чистильщики. Вечные странники, по имени лангольеры.

Вот только в данном случае не было даже их. Кинг ошибся. Пустота не нуждалась в чистильщиках. Она прекрасно справлялась с тем, что считала лишним без посторонней помощи. Марат Вербицкий тоже был для нее лишним. Опора под его ногами исчезла. Пылесос бездны втянул странника, чтобы выбросить его на межзвездную свалку. Помойку забвения.

Вдруг Марат увидел звезду. Совсем маленькую. Нервно подрагивающую. Слава те Господи! Пустота все-таки не была полной. В ней теплилась какая-то жизнь. Паря во мраке, Марат все смотрел на звезду. До тех пор, пока она не превратилась в нить накаливания электрической лампочки. Она освещала покрытый разводами сырости потолок. Послышался шорох. Кто-то был рядом. Вербицкий повернул голову. Он ожидал увидеть Жженого, Байдака или Гнатикова, но вместо этого встретился взглядом с Верой.

Что это с ней? Откуда эти темные круги под глазами и усталость во взгляде?

– Марат. Марат, ты, наконец, очнулся! – Вера коснулась пальцами щеки Вербицкого. – Как плечо?

– Нормально, – Вербицкий пошевелил правой рукой. – Почти не болит. Где мы? Я видел странный сон. Про эсэсовцев…

– Ничего удивительного. Это место когда-то и было гнездом эсэсовцев. Одной из ставок Гитлера. Ты ведь слышал о Вольфсшанце?

– Кажется. Волчье логово?

– Да. Командный комплекс верховного командования вооруженными силами Германии, расположенный в лесу Гёрлиц. Восточная Пруссия. О нем знают все, но мало кто слышал о Лисьей норе. Шутценлох начали строить в сорок четвертом году, накануне большого отступления. Закончить так и не успели. Потом из комплекса подземных бункеров собирались сделать музей, подобие Линии Сталина. Не нашлось средств. Шутценлох бросили и забыли. Несколько лет назад на него наткнулись мы – дестабилы. Нашли здесь тайники с оружием и боеприпасами. С тех пор Шутценлох – наша основная база. По крайней мере, так было до последнего времени. Но шпионы Службы Национальной Стабильности не спят в шапку. Верховный Председатель уже знает о Шутценлохе. Леса вокруг нашей базы планомерно уничтожаются. Еще месяц-другой и сюда придут стаботряды. У нас остается только один выход – использовать оставшееся время для захвата Минска.

– Наполеоновские планы. А чем это так вкусно пахнет?

– Ах, я дура! – девушка вскочила. – Болтаю, а сама забыла, что тебя следует покормить. Я приготовила отличный бульон. Сейчас.

Вербицкий поудобнее устроился на подушке. Осмотрел комнату. Она очень напоминала кабинет группенфюрера Гнатикова, виденный в кошмарном сне. Стулья и стол здесь были привинчены к полу. На столе стояла допотопная электрическая плитка с открытой нитью накаливания. Вера наливала бульон из алюминиевой кастрюли в консервную банку, служившую тарелкой. Запах, щекотавший Марату ноздри, был восхитительным.

– Сколько я провалялся без сознания?

– Три дня. И не просто без сознания. По словам доктора, ты был на грани жизни и смерти. Пуля прошла навылет, но рана оказалась очень тяжелой. Теперь, надеюсь, кризис миновал.

Вера уселась на стул у лежака Вербицкого. Зачерпнула ложку бульона, поднесла ее к губам Марата.

– Давай. Тебе надо восстанавливать силы.

Вербицкий чувствовал себя неплохо. Настолько, что прекрасно мог бы есть самостоятельно. Однако решил не признаваться в этом. Ему очень нравился процесс кормления с ложечки. И все же аппетит дал о себе знать. Консервная банка опустела в рекордно короткие сроки. Когда девушка налила вторую порцию бульона, Вербицкий решил, что сачковать больше не стоит. Сел и выхлебал бульон сам. Вера наблюдала за ним, не пытаясь скрыть счастливой улыбки.

– А ты явно поправляешься. Еще добавки?

– Спасибо, нет, – Марат отдал пустую банку. – Могу лопнуть. Признайся, ведь ты не спала все эти три дня.

– Почему же? – девушка покраснела. – Пару часов дремала и чувствую себя достаточно бодрой для того, чтобы ответить на все твои вопросы.

– Мы можем поговорить на воздухе? Эти стены… Они давят. Мне все время кажется, что вот-вот распахнется дверь и на пороге будет стоять кто-то из «змей».

– Змей? О змеях ты говорил в бреду, но здесь нет никаких змей.

– Разве молнии на петлицах эсэсовцев не напоминают змей?

– Не знаю, – покачала головой девушка. – В наших учебниках по истории мало фотографий. А в те, что были, я никогда не всматривалась.

– Так мы идем?

– Если ты сможешь удержаться на ногах.

– Не волнуйся. Я – парень крепкий.

Крепкий парень оказался слишком самонадеянным. Едва Вербицкий встал, как пол под ногами качнулся. Вера вовремя успела его поддержать. Новые шаги Марат делал не так резво. Вскоре с головокружением удалось справиться. У двери Вербицкий отстранил девушку и в коридор вышел сам. На несколько секунд остановился, пораженный сходством коридора с тем, что видел во сне. Те же серые стены, сводчатые потолки и надписи на немецком, сделанные черной краской. Сон ли это был? С рациональной точки зрения – конечно, сон. Его раненого несли по этим коридорам. Ясное дело – он был в бессознательном состоянии. Однако мозг продолжал работать и фиксировать картинки. Потом сознание преобразовало их в кошмар. Только и всего. Однако была и другая точка зрения. Слишком связно говорил Гнатиков о пересечениях времени и пространства. Реперные точки. Он мог оказаться в одной из них. Побывал в Шутценлохе образца тысяча девятьсот сорок четвертого года. И вернулся в будущее. Почему бы и нет? Взять хотя бы надписи. Сейчас они были полустершимися, а в его кошмаре свежими, словно краска едва успела подсохнуть.

Шагая по коридору рядом с Верой, Марат встречал партизан. Одни просто спешили куда-то. Другие перетаскивали тяжелые деревянные ящики. Все были так заняты своим делом, что не обращали на Вербицкого никакого внимания. Для Веры же время находилось: ее приветствовали почтительными кивками. Она явно не была рядовой партизанкой.

Вот и лестница. Два, ведущих вверх стальных пролета. Поднимаясь по ступенькам, Марат запыхался и когда Вера распахнула стальную дверь, с наслаждением вдохнул хлынувший в бункер воздух.

Оказавшись снаружи, он получил возможность увидеть то, что называли Шутценлохом. Сильного впечатления система бункеров времен Великой Отечественной не производила. Вербицкий увидел лишь десяток поросших кустами холмиков. Сквозь зелень проглядывал облепленный мхом бетон, а проход, через который они выбрались наверх, выглядел, как самая настоящая нора.

Впрочем, большого разочарования Марат не испытал. Нора – так нора. Хоть у черта на куличках, лишь бы рядом с Верой.

Он остановился, любуясь высокими соснами и лучами утреннего солнца, пробивавшимся через зеленые кроны. Отличное время, чудное место для того, чтобы поговорить с возлюбленной по душам. Девушка, как видно, испытывала те же чувства. Она взяла Вербицкого за руку и увлекла вглубь леса.

Марат не сразу понял, что они идут по дороге. Настолько слились с лесным ландшафтом остатки бетонных плит, некогда проложенных солдатами вермахта. Время пощадило их еще меньше, чем сами бункера.

У дороги стоял десяток джипов, укрытых маскировочной сеткой, а между деревьев тут и там прохаживались молчаливые часовые. Вера привела Вербицкого на небольшую полянку. Дорога здесь заканчивалась. По крайней мере Марат больше не видел плит.

– Это – мое любимое место, – сообщила девушка. – Здесь хорошо думается и мечтается.

Вербицкий сел на мягкий мох, прислонившись спиной к стволу сосны. Вера садиться не спешила. Осмотревшись, наклонилась и сорвала цветок, росший на обочине дороги.

– Смотри, Марат. Ромашка. Откуда здесь взялся полевой цветок?

– Возможно это какой-то знак свыше, – шутливо заметил Вербицкий. – Ты веришь в знаки?

Девушка не ответила. Не подняла глаз. Просто рассматривала ромашку. Молчание, нарушаемое лишь дыханием ветра в кронах сосен, длилось не меньше минуты.

– Не Вера, Марат. Мое полное имя – Вертенда.

Глава 12. Вертенда – Хранительница Времени

Если Вербицкого что-то и удивило, так только не полное имя Веры, а то, каким тоном она его произнесла. Веско. Словно и не имя это было, а некое почетное звание.

– Ты не мог слышать о профессоре Альберте Нисанове, – продолжала девушка. – Пик его известности пришелся на две тысячи тридцатый год. Тогда этот ученый был обласкан властями. Получал государственные премии, награды и неограниченные средства на свои исследования. Не было области науки, которой бы не интересовался Нисанов. Он исследовал паранормальные явления, влияние радиации на эволюцию растений, животных, людей. Изучал гипноз, трансцендентальную медитацию. Объездил весь мир, точнее самые загадочные и заповедные места нашей планеты. Итогом его изысканий и главным изобретением стал Процессор Времени. Представь себе Марат – то, над чем безуспешно бились самые гениальные умы, произошло в Белоруссии – отсталой, изолированной от всего мира стране. Нисанову было чем гордиться – он доказал, что путешествие в прошлое возможно и первым его совершил. На очереди были исследования, которые должны были открыть человечеству путь в будущее. Профессор удостоился чести быть принятым лично Верховным Председателем. Он пошел на эту встречу полным новых надежд, но на этом карьера Нисанова закончилось. Никто не знает точно, что произошло в Великом Октаэдре. Говорили о слишком смелых высказываниях профессора, о разгоревшемся скандале и аресте. Так или иначе, но после этого Нисанов пропал. Исчезновения неугодных режиму людей в Белоруссии практикуется давно. Изобретатель Процессора Времени хоть и являлся фигурой международного масштаба, но скрыться от гнева всесильного диктатора не смог. Ходили слухи о закрытой правительственной тюрьме, где Нисанов, якобы продолжает свои исследования под бдительным надзором Службы Национальной Стабильности. Время от времени появлялись свидетели, утверждавшие, что видели профессора в одном из исправительных лагерей. Уже спятившего от пыток и инъекций лошадиных доз стабилизатора. В общем, профессор исчез, а его детище, Процессор Времени оказался в руках Верховного Председателя и его окружения. До сих пор верные диктатору ученые усиленно работают над усовершенствованием изобретения Нисанова. Однако все попытки перемещения в будущее заканчиваются неудачами. Гениям Верховного не хватает какой-то малости. Той, что была у профессора Нисанова. Он, кроме всего прочего, прославился даром предвидения и перед тем, как пойти на роковую встречу уничтожил все свои бумаги, закрыв диктатору дорогу в будущее. Однако Процессор Времени все равно остается в руках тех, кто не должен им пользоваться. Сейчас они пытаются изменить прошлое, что сулит миру катастрофу вполне соизмеримую по последствиям с последней ядерной войной. Их, нужно остановить, Марат. Во что бы то ни стало.

– Грустная история, – пожало плечами Вербицкий. – Только какое отношение она имеет к тебе?

– Самое непосредственное. Я – дочь профессора Нисанова. Родилась, когда отец и мать ездили в Египет. Вскоре после моего рождения мать умерла от загадочного вирусного заболевания. Папа назвал меня в честь одной из богинь судьбы – мойр.

– Их, если мне не изменяет память, называли Клото, Лахезис и Атропос.

– В греческом варианте. Предки отца были выходцами из Германии, а у германских народов также были три сестры, распределяющие людскую судьбу. Норны. Германцы называли их Вирд, Вертенда и Скулд.

– Хм… Понятно.

– До полного понимания тебе еще далеко, – рассмеялась Вера.

– И в чем же оно – полное понимание?

– Когда исчез отец, мне было всего девять лет. Я не догадывалась, почему он называет меня Хранительницей Времени. Думала, что это что-то вроде того, как другие отцы называют дочек принцессами. Но Альберт Нисанов никогда и ничего не делал просто так. Он уничтожил все свои бумаги, но сохранил информацию о своих изобретениях в моей голове. Теперь я – единственный человек, владеющий всеми тайнами знаменитого изобретателя, отказавшего в сотрудничестве Верховному Председателю.

– Информация… Это какой-то чип?

– Нет! – Вера вновь рассмеялась. – Папа не устанавливал чипов и не делал мне лоботомию. Просто погружал в гипнотический транс и записывал все, что надо. Как на жесткий диск. Впрочем, есть и свои ограничения. Я не могу пользоваться этими знаниями, когда мне вздумается. Информация становится доступной, когда этого требует текущий момент. Вот пришло время и мне удалось собрать одноразовую установку, чтобы отправиться за тобой в прошлое и перетащить сюда. Держи цветок, дарю.

Вербицкий взял ромашку, задумчиво повертел ее в руках.

– Я-то здесь причем?

– Это знал лишь профессор Нисанов. Я лишь выполняла указания отца, а он предсказал, что победа над режимом будет одержана в две тысячи сорок первом. С помощью пришельца из прошлого, у которого будет с собой путеводитель по Великому Октаэдру. Я отыскала тебя и… Дальше тебе все известно.

– Переместила с железнодорожного вокзала моего времени в будущее. Значит, я для вас что-то вроде талисмана?

– Очень удачное сравнение. В истории существуют люди, чье рождение и смерть влияют на ход времен. На первый взгляд они могут и не совершать ничего значительного, но при этом любое их, даже самое незначительное действие напрямую связано с глобальными изменениями в будущем. Знаешь, как камень, брошенный в воду. От него идут круги, появляются волны…

– Ага. Или бабочка, которая машет крылышками на одном конце света и вызывает ураган на другом. Плавали, знаем.

Марат не пытался скрыть обиды и разочарования. Он думал, что значит для Веры больше. Талисман. Камень. Бабочка. Он важен для дестабилов. Вот почему она ухаживала за ним, не спала ночами и кормила с ложечки. Сберегала для больших свершений.

– Слушай, Вертенда, а почему меня никто не спросил, хочу ли я участвовать в ваших играх? Это что: предложение, от которого нельзя отказаться?

– Считай, что так. У тебя просто нет другого пути. Хочешь вернуться домой – пойдешь в Великий Октаэдр. Только там есть единственная установка, способная переместить тебя в прошлое.

– Значит, шантаж, – вздохнул Марат. Пальцы его машинально сжались, сминая цветок. – А не пошли бы вы к едреней фене вместе со своим Процессором Времени и две тысячи сорок первым годом?!

– Сорок первый год – знаковый для Белоруссии, – сообщила Вера, не обращая внимания на возмущение Вербицкого. – Сто лет назад в Минск вошли немецкие оккупанты. Нацистские ученые из «Аненербе» тоже кое-что знали о реперных точках времени. Если бы германское командование пришлось к советам «Немецкого общества по изучению древней германской истории и наследия предков», вермахт одержал бы победу. Однако Гитлер пошел ва-банк в угоду своим завоевательским амбициям и нарушил временное равновесие.

– Хватит! Плевал я на Гитлера! Никуда я с вами не пойду! Я не Христос из Евангелия от твоего папочки! Не хочу спасать мир. Не стану!

– Помолчи, – Вера придвинулась к Марату и коснулась пальцами его губ. – Пойдешь и сделаешь все, что от тебя требуется. Поможешь нам справиться с Верховным Председателем и его бандой. Потом вернешься к себе, а я уничтожу Процессор Времени. Человечество еще не готово пользоваться им. Ты сделаешь все это ради… Меня.

Вербицкий хотел что-то сказать, но не успел найти нужных слов. Вера впилась в его губы поцелуем. Опять закружилась голова. На этот раз не от слабости. Поцелуй длился целую вечность, но и ее Марату показалось мало. Губы девушки были такими горячими, а ее грудь такой упругой, что Вербицкий забыл обо всем на свете.

Когда все закончилось, он, задыхаясь, прошептал:

– Опять шантаж… Но какой приятный!

– Нет, никакого шантажа, любимый. Просто все это мне было предсказано. Я поняла, что рано или поздно стану твоей, еще там, на вокзале. Только вместе, рука об руку, мы сможем пройти через все испытания. Хранительнице Времени суждено полюбить пришельца. Иначе ведь и быть не может. Я ждала тебя, Марат и счастлива, что ты пришел вовремя.

Все остальное происходило для Вербицкого, как во сне. Руки его нырнули под свитер Веры, а она сама расстегнула ремень джинсов. Окружающий мир перестал существовать. Марат видел перед собой лишь сверкающих звезды – глаза Веры. Он сжимал ее в объятиях, целовал настолько долго, насколько хватало дыхания. С головой погружался в омут блаженства, чтобы вновь и вновь вынырнуть на поверхность за очередной порцией воздуха. Пальцы его разжались и подаренная ромашка упала на мох. Лепестки цветка выпрямились, словно какая-то высшая сила хранила символ любви Марата и Веры.

В бункер они возвращались, взявшись за руки. Лишь в нескольких метрах от входа девушка убрала свою руку.

– О том, что между нами произошло, необязательно знать всему отряду.

Вербицкий кивнул головой. Короткие мгновения счастья остались позади, начиналась суровая правда жизни. Вестником ее стал Антидот, появившийся у входа.

– А, так вы гуляете! А я уж подумал, не случилось ли чего, – Бельский окинул парочку подозрительным взглядом. – Талаш вас обыскался. Ты как, Вербицкий, жить будешь?

– Твоими молитвами, Гриша.

– Ну и отлично. Судя по суете, здесь опять заваривается какая-то каша.

– У нас с тобой на роду видно написано попадать в каши.

– Эх, если бы только это! – горестно вздохнул Антидот. – Вообрази, Марат: в этой дыре нет ни грамма спиртного. Даже немцы, падлы, своего шнапса не оставили. Я бы смотался в ближайшую деревню. Тихо. По-партизански. Да часовые здесь – сущие церберы. Голову из бункера высунуть не дают.

– Завязывал бы ты, Гриша.

– Народ скажэ, як завяжэ!

Вера повела Марата по коридорам Шутценлохе. На этот раз – очень далеко. Вербицкий пытался считать повороты, спуски по лестницам, разбирать немецкие указатели на стенах, но вскоре сообразил: из этого лабиринта без помощи Ариадны ему не выбраться. Это сверху Шутценлох выглядел простецки, а под землей был весьма внушительным сооружением. Путешествие закончилось перед очередной стальной дверью. Она была приоткрыта, а на бетонном полу лежала полоска света, пробивавшаяся через щель. Вера толкнула дверь и пропустила Вербицкого в большую комнату. Здесь на столе необъятных размеров была расстелена стершаяся на изгибах карта. Вокруг сидели Талаш, Багор, контрразведчик Макарыч и худой незнакомец с поразительно бледным лицом. Марата поразил горячечный блеск его глаз – создавалось впечатление, что мужчина тяжело болен. В пользу этого говорили и его движения – вялые, замедленные.

В трех консервных банках дымились непотушенные окурки. Судя по их количеству, совещание длилось долго. Единственным, кто отреагировал на появление Вербицкого и Веры был Талаш. Он кивнул на два свободных стула. Багор продолжал задумчиво водить пальцем по карте, Макарыч всматривался в монитор своего ноутбука, а незнакомец неспешно прикуривал очередную сигарету.

– Ну, вот – все сборе, – констатировал Талаш. – Как самочувствие, Вербицкий? С боевым крещением тебя. Котелок варит?

– Да.

– Вера, ты ввела парня в курс дела?

Девушка кивнула.

– Чудненько. Тогда у меня только одно замечание или пожелание. Ты, Вербицкий не вздумай загордиться. Мне до лампочки все ваши игры со временем и пространством. Командир здесь я, а ты для меня – хрен с бугра. Рядовой. И если откажешься подчиняться приказам, то дальнейшего разговора не будет. Даже при всем моем уважении к Вере. Так как?

– Я буду подчиняться.

– Чудненько. Будем считать, что вопросы субординации сняты с повестки дня. Тебе слово, контрразведка!

Прежде чем начать говорить, Василий Макарович совершил ритуал с платком – вытер вспотевший лоб.

– Через спутник получены последние новости. Альянс не принял ультиматум нашего Верховного Председателя. Он не возглавит мировое сообщество. В ответ диктатор объявил о дальнейшей изоляции страны. Посты на Стене будут усилены. Доступ беженцам окончательно перекрыт. Это нам на руку. Сразу после заявления с нами связались московские друзья. Россия оправляется от хаоса, вызванного войной. Пока до полного порядка далеко, но Москва готова направить к нам отряд опытных спецназовцев. Вслед за ним придут караваны с оружием, боеприпасами, средствами связи и амуницией. Наша задача – встретить российский отряд у Великой Стены, выбрав для этого самое подходящее место. По общему мнению, это будет участок Стены в Зоне.

– Как в Зоне?! – воскликнула Вера. – Это же самоубийство!

– Спокойно, девочка, – Талаш встал, подошел к Вере и отеческим жестом положил ей руку на плечо. – Мы ничего не пожалеем для группы. Лучшее оружие, все необходимые средства защиты. К тому же возглавлять отряд буду я сам. Прорвемся!

– Итак, состав группы, – продолжил Василий Макарович. – Талаш, Багор, Вера, Вербицкий и наш лучший снайпер Дима. Прошу любить и жаловать.

Дима кивнул и выдавил из себя жалкое подобие улыбки, больше походившей на гримасу боли.

– Он от рождения глухонемой, – пояснил Макарыч. – Говорить не может, но рад познакомиться с новенькими. Вопросы по составу группы?

– Пять человек, – задумчиво произнесла Вера. – Не слишком ли мало для Зоны?

– Достаточно. Чем меньше будет группа, тем легче ей будет проскользнуть через Зону незамеченной. Мы же не собираемся драться с тамошними монстрами. Наша цель – встретить российский отряд.

Вербицкий кашлянул. Субординация субординацией, а не принять участия в обсуждении он не мог. Как-никак тоже имел право голоса.

– Предлагаю включить в состав группы Бельского.

– Кого?! – встрепенулся Василий Макарович. – Ты говоришь об этом пьянчуге? Как его? Анти…

– Антидот. И он неплохо зарекомендовал себя. Я здесь недавно, но за это время Григорий показал себя только с лучшей стороны. И при побеге из райотдела национальной стабильности, и в бою со стаботрядом. Вы вооружили его ржавой трехлинейкой, но дрался Антидот не хуже, чем остальные. К тому же Бельский сидел в исправлаге, а это, как я понимаю, для вас – лучшая рекомендация.

– Понимаю, – кивнул контрразведчик. – Он произвел на тебя впечатление, но этого мало для того, чтобы включить его в состав группы, которой доверено столь ответственное задание. Лично я – против. Категорически. Интуиция подсказывает мне…

– Тогда почему не поставить вопрос на голосование? – довольно бесцеремонно перебил Макарыча Вербицкий. – Интуиция есть и у меня, и у каждого из нас.

Раздался громкий смех. Смеялся Талаш. Все с удивлением уставились на командира, а он вытер рукавом выступившие на глазах слезы.

– Лихо тебя срезали, а Макарыч? Теперь я верю, что Вербицкий здесь не случайно и поэтому голосую «за».

Вслед за Талашом руку подняла Вера, потом Багор.

– Будь, по-вашему, – сдался контрразведчик. – Только прошу об одном – глаз с парня не спускайте. Не знаю, что он за гусь, но с дисциплиной у Антидота – большие проблемы. Теперь поговорим о маршруте…

Все склонились над картой. Принялись оживленно обсуждать наиболее короткий маршрут. Марат в этом не участвовал, предоставив говорить о деталях предстоящего путешествия тем, кто лучше него знал местность.

Он отвел Веру в сторонку.

– Что такое Зона и почему войти в нее означает самоубийство?

– Ну, наверное, я не так выразилась, – смущенно произнесла девушка. – Ты бывал в агрогородке. Видел, как живут белорусы. Однако это еще цветочки. Не стоило тебя пугать, но Зона на самом деле – особое место. Эта территория подверглась сильному радиоактивному загрязнению после взрыва АЭС. С тех пор там творятся страшные, невообразимые вещи. В Зону, где безраздельно властвуют мутанты, не смеют сунуться даже правительственные войска. О ней, вообще, предпочитают не говорить, словно этого места не существует. Но оно есть и живет по своим, чуждым человеку законам.

– Мутанты. Ты имеешь в виду лярв?

– По сравнению с существами, облюбовавшими Зону, лярвы – просто ангелы.

Разговорившись, Вера и Марат не заметили, что обсуждение маршрута закончилось.

– Эй, молодежь, шушукаетесь? – Талаш шутливо погрозил Вере пальцем. – Смотри, не испорти мне парня. Зачем запугиваешь раньше времен? Ты, Марат, поменьше ее слушай. Девушка, нет слов, умная, но все-таки слабый пол. Я тебе так скажу: мутантов бояться – в Зону не ходить. Сказал же: прорвемся. А теперь – всем отдыхать. Выступаем завтра на рассвете!

Глава 13. Темная сторона

До самого утра Вербицкий пролежал без сна, разглядывая пятна сырости и трещины на потолке своей комнаты. Он надеялся, что Вера останется с ним, но она, сразу после ужина распрощалась у двери. Хорошего понемножку. Девушка стесняется того, что произошло. К тому же несколько суток не смыкала глаз. Не требуй от нее слишком много, Вербицкий. Ты и так получил предостаточно.

Усилием воли Марат переключился с мыслей о Вере на раздумья о Зоне. Судя по речам всех, кто знал об этом месте, столкновение со стаботрядом было детской забавой в сравнении с визитом в царство мутантов. Вот тебе и диктатура, и сильная власть. Справиться они смогут только с людьми, подсыпав им в воду стабилизатор. Разобраться же с мутантами – кишка тонка. Проще сделать вид, что никакой Зоны нет и в помине. Знакомая позиция. Так в свое время поступили власти с загрязненными после чернобыльской катастрофы землями. Просто объявили их чистыми и таким образом сэкономили на выплате «гробовых». Ловко. Ничего, что по лесам бегают двуглавые лисы, а стронций скрипит на зубах. Беларасы – нация толерантная. Скушает все, что угодно и не подавится.

Незаметно для себя Вербицкий задремал. Снились ему, само собой, обитатели Зоны. Сержант Байдак в эсэсовской фуражке с зеленым лицом и красными, как пылающие угли, глазами. Он протягивал к Марату пальца-щупальца и уговаривал остаться в Зоне на постоянное место жительства. Потом к капралу присоединился с Жженный. Он приволок на плече ржавую рельсу и размахивал ею как палицей, круша все на своем пути – какие-то кирпичные стены и наполовину обрушившиеся деревянные бараки. На шум из-под земли вылезали лярвы. Они кружились вокруг Вербицкого в неистовом танце. Трясли испачканными в грязи грудями, похотливо извивались и выли, вытягивая шеи к полной луне.

Марат искренне радовался тому, что никто из демонов не может к нему прикоснуться и вертел головой, пытаясь найти выход из Зоны. Выхода, как и следовало ожидать, не было. На то он и кошмар. Куда бы ни поворачивался Вербицкий, везде он видел лишь уродливые хари, покрытые пятнами проказы тела и руины, из которых появлялись все новые монстры.

Жженный отшвырнул свою рельсу, взобрался на бетонную глыбу и поднял руку жестом оратора, призывающего слушателей к тишине. Теперь на нем были не знакомые Вербицкому лохмотья, а приличный серый костюм, белая сорочка и голубой галстук. Этот наряд резко контрастировал с изуродованным лицом, которое в мертвенном свете луны выглядело страшнее, чем обычно.

Мы родом из города-призрака,

Мы мечены, мечены атомом.

Мы стали беспечности признаком,

Мы стали решающим фактором!

– Мы родом из города-призрака! – подхватили лярвы, раскачиваясь из стороны в сторону, как фанатки на концерте любимой группы. – Мы мечены, мечены атомом!

Вербицкий не мог больше этого выносить. Он побежал, в отчаянной попытке надеясь пробиться сквозь плотное кольцо, окруживших его демонов. Это почти удалось, но тут одна из лярв схватила беглеца за руку. Марат ожидал, что почувствует ледяной холод, собирался закричать, но рука оказалась на удивление теплой и мягкой.

– Эй, просыпайся, пора!

Голос Веры. Фрагменты кошмары рушились и осыпались, как скалы во время землетрясения. Вербицкий открыл глаза. За руку его держала Вера.

– О, черт! – прохрипел Марат. – Спасибо, что разбудила. Такая мерзость снилась…

Он сел на лежаке. Коснувшись рукой подушки, почувствовал, что она стала влажной от пота.

– Уже выступаем?

– Сначала переоденься и позавтракай.

Только сейчас Вербицкий увидел, что девушка переоделась. Вместо свитера и джинсов на ней был черный костюм. Судя по блеску – из прорезиненной ткани. На локтевых и коленных сгибах, ткань соединялась гофрированными вставками. Высокий стоячий гофр прикрывал шею. Костюм облегал тело девушки, как перчатка, подчеркивая все его пленительные изгибы. Поверх черного костюма Вера надела брезентовую разгрузку с множеством накладных карманов, а на стройных ее ногах красовались новенькие сапоги на шнуровке.

– Ты выглядишь, как персонаж фильма «Матрица», Вертенда, – улыбнулся Вербицкий. – Просто полный уход в кибер-панк. Смотришься очень соблазнительно.

Он положил руки на плечи девушки, привлек ее к себе и поцеловал в губы. В эти мгновения он жалел только об одном – стальную дверь нельзя было запереть изнутри. К черту Зону и мутантов! Здесь так славно, а «молния» на обтягивающем костюме девушки наверняка расстегивается легко и бесшумно…

Вера рассеяла грезы Марата, легонько его оттолкнув.

– Нас ждут. Мигом переодевайся и завтракай!

– Уже!

Пока девушка орудовала ножом, открывая какую-то консервную банку, Вербицкий натянул на себя костюм. Он пришелся впору, а разгрузка только на вид выглядела тяжелой. Она оказалась удобной и совсем не стесняла движений. Бросив на лежак свою футболку и джинсы, Интересно, куда подевалась его папка с картой и мобильник?

Вера предвосхитила вопрос Вербицкого.

– Твои бумаги и телефон у меня.

– Пусть, – махнул рукой Марат. – Вряд ли они теперь мне понадобятся.

– Теперь – нет, но когда-нибудь – обязательно. Кто знает, может, когда ты будешь дома, к тебе придет человек с этой папкой. Сможешь ее узнать лет этак через двадцать?

– Еще бы!

– Вот и поймешь, что это связной. От меня.

– Постой. А разве мы…

– Не будем об этом! – прервала Вербицкого девушка. – Ради Бога, Марат! Не сейчас…

– Хорошо…

Марат подошел к столу. Вера придвинула ему открытую банку, подала алюминиевую ложку.

– Тушенка. Свиная.

– Откуда такое богатство? – Вербицкий зачерпнул тушенку, проглотил и причмокнул. – А я не подозревал, что дестабилы питаются не только ползунами.

– Тушенка выдается только в исключительных случаях. Ее приходится доставать в Минске, через наших людей, втершихся в доверие к руководству.

– Гм… Стало быть, чиновники, служащие режиму, имеют доступ к привилегированным кормушкам?

– Разве так не всегда было? Да, для гвардии Верховного построены специальные фермы, где животные питаются чистыми кормами. Простые белорусы живут по карточной системе. Они получают еду самого низкого качества, но верят, что это – временные трудности. Третья Мировая пошла на пользу нашему режиму. Убедить людей, что за Великой Белорусской Стеной дела обстоят значительно хуже, местным идеологам очень просто. Ведь это – чистая правда…

– В моем времени все было примерно также. Только без столь резких контрастов.

– Как видишь, наше светлое будущее оказалось не таким уж и светлым. Но если эта белорусская зараза распространится на весь ослабленный войной мир, будет еще хуже.

– Вера, я все хотел спросить: а почему люди не перестанут пить воду, если знают, что в нее подмешан стабилизатор?

– Во-первых, о синтетическом наркотике знают не все. Во-вторых, того, кто будет замечен в сборе и употреблении дождевой воды, ждет исправительный лагерь. Власти объясняют это заботой о здоровье нации. Все, кто против концепции насильственного оздоровления белорусов, автоматически попадают в разряд врагов народа, дестабилов. Разве у вас о здоровье не заботились?

– М-да. Было построено много ледовых дворцов, в которые почти никто не ходил.

– Сейчас в этих дворцах размещены исправлаги третьей степени.

– Рано или поздно это должно было случиться. Свято место пусто не бывает.

– Марат, а что такое матрица?

– Был такой фильм. Американский. А у вас, что нет кинотеатров?

– Есть, но показывают там только документальные хроники. О процветании агрогородков, и других достижениях. Людей на такие просмотры приходится сгонять насильно, даже несмотря на то, что они одурманены стабилизатором. Чего уж там говорить о фильмах! Тем более американских. Они были запрещены еще лет двадцать назад.

– Веселенькое дело, – Марат отодвинул пустую банку тушенки. – Спасибо. Я сыт.

– Тогда – в оружейную.

Вера вновь повела Вербицкого по бесконечным коридорам. Они спустились еще на пару лестничных пролетов вниз. Коридоры становились все мрачнее. На стенах и потолке выступали капли воды. Были места, где она стекла тонкими ручейками. Появились часовые – дюжие, молчаливые парни с «дробышами» наперевес стояли через каждые двадцать метров и заметно напрягались, увидев посторонних. Однако разглядев Веру, успокаивались.

После очередного поворота Марат оказался в большой комнате, загроможденной деревянными ящиками. Все, кто входил в состав группы, уже были здесь. Они успели переодеться в такие, как у Вербицкого костюмы и теперь вооружались. Все были молчаливы и сосредоточены. Талаш расхаживал между ящиками, внимательно наблюдая за тем, чтобы все экипировались правильно. Иногда подходил то, к одному, то к другому и помогал поправлять что-то из амуниции. Дима-снайпер справился раньше остальных. Уложив на колени длинный брезентовый сверток, он уставился в стену, размышляя о чем-то своем. Багор и Антидот распихивали по карманам разгрузок запасные рожки и гранаты.

Вера и Марат последовали примеру остальных. Вербицкий выбрал из разложенных на ящиках автоматов «дробыш» с пластмассовым прикладом. Не потому, что он показался ему лучше других. Просто такие же автоматы были у Антидота и Багра. Из холодного оружия каждый взял нож, с широким лезвием, крепившийся на специальных лямках к левой ноге и длинный тесак в пластиковых ножнах с ребристой рукоятью. Он подвешивался к поясному ремню с правого бока. Последним, что сунул в Марат в большой карман разгрузки был бинокль чудной фирмы. О назначение этого предмета Вербицкий догадался только по наличию отливающих фиолетом линз.

Когда все было готово, Талаш отдал приказ построиться.

– Ну, братцы-кролики, как настроение?

– Бодрое, товарищ командир, – отозвался Гриша, но тут же осекся, поскольку все остальные молчали.

– Вот и чудненько. Новые респираторы с полным комплектом противогазных фильтров, фонари, рации и вещмешки с недельным запасом воды и пищи уже в машине. Вопросы?

– Воды? – вновь подал голос Антидот. – Воды… А как же…

– Заткнись, Бельский, – отмахнулся Талаш. – Нарежешься после победы. Помни, что ты и так здесь на птичьих правах.

– У-у-у. Я вечно на птичьих. И тут, и там. Ну, а курить-то хоть можно?

– Наверху. Здесь и так дышать нечем. Присядем на дорожку.

Команда расселась на ящиках. Все молчали. Марат посмотрел на Веру и подмигнул. Девушка улыбнулась в ответ краешками губ. Ерунда, вроде. Но как раз эта ерунда подняла Марату настроение. Плевал он на Зону. Если эта хрупкая девушка находит в себе силы улыбаться, то ему не пристало праздновать труса. Он пройдет через землю мутантов. Если не для себя, то для нее. Как она говорила? Иначе и быть не может…

В коридоре к Вербицкому пристроился Бельский.

– Спасибо тебе, братан, – тихо и зло прошипел он. – Говорят, ты меня в эту бригаду смертников пристроил. По дружбе, бля, выписал билет на тот свет.

– Не кипятись, Гриша. Высоцкого знаешь?

– Какого к свиньям собачьим Высоцкого? Ты че мелешь, Вербицкий?

– Был такой певец. Хорошие вещи сочинял. Даже про тебя.

– Ну и что он про меня сочинил?

– То самое, братан. Так лучше, чем от водки и от простуд…

– Умная у тебя голова, Маратушка, только вот дурню досталась. Антидота вздумал раньше времени хоронить? Хрен вам! Всех, если придется, переживу!

Последнее заявление Бельский сделал уже на выходе из бункера.

Маскировочная сетка была снята с одной машины. У нее возился паренек лет восемнадцати, наверное, механик. Увидев группу, он вытер испачканные в масле руки о штаны, поднял с земли пластмассовую канистру, на дне которой плескались остатки топлива.

– Все готово. Работает, как часы. Заводится с пол-оборота, заправлена под завязку.

– Вот и чудненько, – Талаш уселся за руль и завел двигатель.

Антидот подошел к пареньку. Кивнул на машину.

– На бензине?

– Ага.

– Зажигалку не заправишь?

– А у тебя че, бензиновая?!

– То-то и оно – раритет! – Бельский с гордостью продемонстрировал свое сокровище, но когда парень протянул руку, погрозил пальцем. – Грабли убери. Она потому так хорошо сохранилась, что никому не даю.

Пока Антидот заправлял свою зажигалку через тонкий, выданный механиком шланг, Багор уселся рядом с Талашом.

Марат и Вера устроились на задних сиденьях, а Гриша с Димой забрались в кузов, уселись на вещмешки. Судя по недовольному лицу Антидота, такое размещение его не устраивало. Грише явно хотелось кому-то излить душу, услышать слова сочувствия, а молчун-снайпер был плохим собеседником.

Джип проехал по бетонным плитам старой дороги и свернул в лес на едва заметную по примятому мху дорожку, которая больше походила на тропу. Впрочем, джип прекрасно справлялся с задачей. Да и водитель из Талаша был отменный. Не сбавляя скорости, он ловко объезжал деревья, завалы сучьев и овраги, в которых клубился утренний туман. Солнце еще не взошло и сосны на фоне серого неба выглядели плоскими, казались вырезанными из черной бумаги.

Вербицкий вдруг понял, что не может отыскать в окружающем пейзаже отличительных черт леса две тысячи сорок первого года. Просто потому, что он забыл, как выглядит лес его времени. Он не мог вспомнить, когда был там в последний раз. Ездил и не так давно на шашлыки. Было дело. Вот только место для пикника выбиралось не совсем в лесу, а на оранжерейного типа поляночке. Со стульями, вырезанными из пеньков, с уютной беседкой. Настоящим лесом там и не пахло. Даже дрова они привозили с собой. Потом, после первых трех рюмок ощущение близости к природе пропадало окончательно. Марат принимался ухаживать за приглянувшейся ему девахой. На шашлыки всегда брали таких – броских, ярко, по-попугайски накрашенных и тупых, как валенки. Не для того, чтобы болтать о творчестве Федора Михалыча Достоевского или обсуждать картины Дали. Эти боевые подруги, как правило, легко соглашались уехать с пикника на такси, чтобы вдоволь потрахаться на холостяцкой квартире.

Вербицкий исподтишка взглянул на Веру. Ему было стыдно за свои амурно-шашлычные похождения. Оправдывало только одно – тогда он не знал, что в обычную на первый взгляд девушку можно влюбиться с первого взгляда.

Джип дернулся и остановился у большой, разлапистой ели. Талаш заглушил двигатель.

– Быстро разгружаемся. Машину маскируем лапками. Дальше – километров пять открытого пространства. Двигаемся тихо, пригибаясь. Не болтать, не курить и вообще… Если кого заприметите – сразу мордой в землю и не дергаться, пока не подам сигнал.

Отрезая от ели лапки, Марат подивился остроте ножа. Стоило коснуться им ветки, как та, почти без нажима отваливалась. Нож это был настоящим произведением искусства – не просто прочный и острый, а весьма универсальный. С одной стороны – режущая кромка, с другой – мелкие, чуть искривленные зубья. Явно приспособленные для того, чтобы работать с металлом. Силиконовая рукоятка так удобно ложилась в ладонь, что казалась ее продолжением. Как ни крути, а определенные достижения в две тысячи сорок первом имеются. По крайней мере, ножи делать научились.

Уже через десять минут джип превратился в зеленый, гармонично сливающийся с пейзажем холмик. Вербицкий сунул рацию, с короткой, изогнутой антенной в верхний карман разгрузки, повесил на шею респиратор, бинокль, забросил на плечо вещмешок и, с автоматом наперевес, двинулся вслед за Верой. Первыми шли Талаш и Багор, за ними – Бельский, а замыкал цепочку Дима.

Отряд вышел на опушку леса. Марат увидел уже знакомое ему поле – чахлая, дышащая на ладан рожь, асфальтовые дорожки типа «авеню-стрит» и черные столбики поливочных колонок. Справа виднелось длинное, приземистое, выкрашенное в белый цвет сооружения с похожими на бойницы окнами. Скорее всего – ферма. Левую сторону поля окаймляли кусты с пожелтевшими листьями. За ними виднелись дома-близнецы. Ни единой живой души, а из звуков – только ленивое мычание коров. Время было выбрано удачно – местные Дуськи еще спали.

Талаш повел отряд прямо через поле, без зазрения совести топча и без того полудохлую рожь. Часа через полтора открытое пространство удалось миновать без приключений. Солнце уже поднялось над лесом. День окончательно вступил в свои права. Отряд углубился в лес. Марат заметил, что он сильно отличается от лесного массива окружавшего Шутценлох. Сосен здесь было меньше. Идти пришлось между берез и осин. О неотвратимом приближении Зоны напоминали засохшие деревья. Они попадалась на пути все чаще. Наконец впереди показался полосатый шлагбаум. Он едва держался на двух гнилых столбиках.

На шлагбауме красовалась ржавая жестянка с треугольной эмблемой радиации и надписью «…од …прещен». Начало Зоны выглядело вполне обычно. Даже в две тысячи одиннадцатом подобные, забытые Богом и людьми шлагбаумы встречались. Зато уже через пять минут Вербицкого ждал неприятный сюрприз. Лес резко закончился. Взглядам открылась железнодорожная насыпь. Сгнившие шпалы, ржавые рельсы. На той стороне, за оврагом с покатыми склонами виднелась стена из бетонных плит, заброшенные корпуса какого-то предприятия, водонапорная вышка и кирпичная труба. Она наполовину обрушилась и выглядела, как гнилой зуб, который надо срочно вырвать. Однако взволновал Марата вовсе не вид завода. Едва он ступил на рельсы, как увидел столб с громкоговорителем. Почти такой же, как во сне. Вербицкий замедлил шаг. Посмотрел на раструб рупора. Что если он сейчас начнет хохотать и вещать о сидеродромофобии? Чушь. Не будет этого. Он ведь сейчас не спит. И тут Талаш резко обернулся. Вскинул автомат, целясь Марату в голову. Прежде чем он успел инстинктивно пригнуться, прогремел выстрел. К ногам Вербицкого упал окровавленный комок. Ворона? На первый взгляд – да. Есть клюв, острые когти на обтянутой желтоватой кожей лапах. Только у ворон не бывает перепончатых крыльев.

– Вот, Вербицкий, ты и познакомился с первым мутантом, – усмехнулся Талаш. – Эта тварь едва не продырявила тебе черепушку. Добро пожаловать на темную сторону!

Глава 14. Головачи

Марат никак не мог оторвать глаз от чудовищной помеси вороны и летучей мыши. Талаш был прав – клюв мутанта выглядел весьма угрожающе. Прочный, слегка изогнутый он, действительно мог пробить ему череп. Вербицкий присел, чтобы получше рассмотреть птицу-мышь и в этот момент подернутые пеленой смерти круглые глаза открылись. Крылья задергались – мутант пытался взлететь. Тут на него опустился чей-то сапог. Раздался мерзкий хруст. Вербицкий поднял голову. Жирную точку в жизни вороно-мыши поставил Антидот.

– В тебе что, Марат, юный натуралист проснулся? Вставай, потопали. Гарантирую, что на мутантов ты еще насмотришься. Так, что еще тошнить будет.

Вербицкий послушался совета Гриши. Шагая к бетонной стене заброшенного завода, он то и дело поглядывал вверх в ожидании новой атаки какой-нибудь твари. Однако небо выглядело идиллически – голубое, без единого облачка. Зато растительность вокруг изменилась. Чахлых кустов с болезненно-желтыми листьями становилось все меньше. Их сменяли растения похожие на конский щавель. Но только на первый взгляд. Стебли этого растения были слишком зелеными и мясистыми для конского щавеля, а остроугольные листья имели по краям оттенок запекшейся крови. Ветра не было и в помине, но верхушки растений чуть заметно раскачивались, а круглые коричневые шарики на них пульсировали – сжимались, чтобы через доли секунды вернуться в первоначальное состояние. Марат собирался коснуться их рукой, но Вера его остановила.

– Ни к чему не прикасайся. Это – Зона. Все, что здесь выглядит безобидно, может на поверку оказаться очень опасным.

Девушка наклонилась, подняла с земли сухую веточку и прикоснулась к заинтересовавшим Вербицкого шарикам. Эффект оказался поразительным. Шарики облепили ветку со всех сторон. Стебель дернулся, а поскольку Вера не выпускал ветку, противоборство человека и растения закончилось тем, что сухое дерево переломилось пополам. Кусочек ветки, которым завладел лже-щавель, мгновенно покрылся липкой коричневой слизью и на глазах рассыпался в пыль.

– То же самое могло случиться с твоим пальцем, – тряхнув головой, заявила девушка. – Еще раз говорю – ни к чему не прикасайся и иди за мной. След в след.

Вербицкий кивнул в ответ. Что сок у этих растений? Кислота? Очень возможно. И судя по воздействию на ветку – посильнее, чем серная или азотная.

– Ты уже бывала в Зоне?

– Только в самом начале. Несколько минут. И поверь: мне этого хватило. Остальное знаю по рассказам тех, кому посчастливилось вернуться из этого гиблого места живым. Таких на моей памяти было немного…

Отряд спустился в овраг. На дне его блестела лужа застоявшейся воды. На ее поверхности плавала желтая ряска. Лужа не выглядела угрожающе, но Талаш предпочел ее перепрыгнуть. Это ему почти удалось, но один сапог все-таки зацепил край воды. Когда Талаш выдернул его, кожзаменитель оказался сплошь покрыт белой шевелящейся массой. Черви. Абсолютно гладкие, по цвету сходные с брюхом мертвой рыбы. Каждый сантиметра в три длиной, они изгибались и ползли вверх, норовя перебраться на брюки.

– У-у-у! – прорычал Талаш, отряхивая сапог от ползучих гадов. – Прыгайте с разгона.

Поверхность лужи, между тем, пришла в движение. Со дна подымались пузыри. Они лопались и на поверхности появлялись россыпи червей. Смотрелось все это, как извержение лавы из маленьких вулканов. В ноздри ударил запах гнили.

Зрелище и амбре были такими омерзительными, что повторять ошибку Талаша никто не стал. Все перепрыгнули кишащий червями водоем с разбега. Когда Марат оказался на противоположном берегу лужи, он оглянулся. Черви исчезли. О том, что их появление не было галлюцинацией, говорили только круги на воде.

Взбираться наверх, к заводской стене оказалось делом непростым. Не только потому, что склон был крутым. Трава, которая его покрывала, не походила на обычную. Все попытки вцепиться в нее и использовать для подъема, заканчивалась тем, что дерн с легкостью отрывался от земли. Сама почва выглядела здесь больной – рассыпчатой, словно песок и очень сухой. Группе пришлось воспользоваться ножами. Втыкая их в склон, подъем удалось одолеть.

Марат выбился из сил. Начало ныть плечо, о котором он почти забыл. Вера поглядывала на него с тревогой – скорее все выглядел он также паршиво, как чувствовал себя.

Талаш остановился у стены, увитой каким-то ползучим растением. Это было что-то вроде плюща. Однако, в отличие от плюща, из белесых стеблей торчали шипы.

– Игры закончились, мальчики и девочки. Всем надеть респираторы. – приказал Талаш. – Придется идти через центральный вход. Времени это займет много, но зато будет куда безопаснее, чем карабкаться на эту стену.

– Согласен, – поддакнул Антидот. – Эти иголки не внушают мне доверия.

– А твоего согласия никто и не спрашивает, – рассмеялся Багор. – Давай-ка лучше закурим напоследок, а то в наморднике это будет сложновато.

Федор достал из кармана пачку сигарет, выделил одну Бельского, а тот в свою очередь дал Багру прикурить от своей знаменитой зажигалки.

Марат натянул респиратор. Все запахи моментально исчезли. Теперь он окончательно понял, что попал в очень негостеприимное место.

После перекура отряд двинулся вдоль стены. На этом пути пришлось столкнуться с новой трудностью. Дорожка, если она здесь когда-то и была, сплошь заросла борщевиками. Талаш и Багор шли первыми, прорубая дорогу тесаками. Во все стороны летели срубленные зонтики. Из обезглавленных стеблей текла бесцветная жидкость. Пара ее капель попала Вербицкому на костюм и оставила белые пятна, стереть которые так и удалось.

И вот стена повернула. Группа оказалась на открытом месте. Судя по ржавым остовов нескольких грузовиков и вздыбленным, облепленным мхом черным плитам асфальта, здесь некогда пролегала дорога. Одно из ее ответвлений вело к большим воротам. Точнее к тому, что от них осталось. Рама, сваренная из швеллеров, устояла перед напором времени и непогоды, чего нельзя было сказать о самих воротах. Они сползи с направляющих и не рухнули лишь потому, что один угол уперся в груду кирпичей, бывших когда-то будкой проходной.

Дорога к воротам шла мимо двухэтажного, относительно неплохо сохранившегося здания. Остатки пластиковой коробки с разбитым матовым плафоном, свидетельствовали о том, что первый этаж строения в лучшие времена был заводским магазином. У стены валялась погнутая жестяная табличка. Марат поддел ее ногой. Магазин некогда работал с девяти до шести. Без выходных. Вербицкий был не в курсе, насколько хороша была эта торговая точка, но мысленно поаплодировал качеству краски. Продержаться на жестянке больше двух десятилетий могла только очень хорошая краска. Кроме информации о распорядке работы магазина на табличке имелся логотип завода – ухмыляющийся усатый мужик в каком-то жупане, широкополой соломенной шляпе, с белорусским орнаментом на вороте сорочки. Аграрий.

Вербицкий заглянул через выбитое окно внутрь магазина. Осколки стекла и уцелевшие поллитровке банки, в беспорядке громоздившиеся на остатках прилавка говорили о том, что завод специализировался на выпуске овощных консервов. Солянок, икры заморской кабачковой и прочей хрени.

От наблюдений размышлений Марата оторвал хлесткий, как удар кнута звук. Выстрел? Вербицкий наощупь отыскал курок автомата, но убрал с него палец, когда увидел, что остальные продолжали идти, как ни в чем не бывало. Источником звука оказалась полоска ткани – бывший баннер, трепетавший на ветру. На нем был изображен тот же жуликоватого вида колхозник и поблекшая надпись «Добро пожаловать!».

– Мать честная!

В приглушенном респиратором голосе Антидота слышалась целая палитра чувств – удивление, восхищение и радость.

– Это ж сам Владимир Ильич! – Гриша указал рукой на то, выглядело, как дерево с непомерно толстым стволом и слишком узкой кроной. – Вождь мирового пролетариата. Взвейтесь соколы орлами! Тра-та-та!

Теперь и Марат различил сквозь заросли колючего плюща лысую голову и руку, сжимающую кепку. Вторая рука Ленина должна была быть вздернутой вверх, чтобы указывать народу путь в райский сад под названием коммунизм. Однако вместо нее из памятника торчал обрубок искривленной арматуры. Увечья Ильича на этом не заканчивались. Часть головы, от лба до бородки отсутствовала, а единственный прищуренный глаз взирал на мир с нескрываемой грустью. Посочувствовать памятнику-калеке Вербицкий не успел. Его взгляд упал на промежность Ленина. Хохотать в респираторе было не слишком удобно, но смеялся Марат всей души. Из ширинки вождя торчал толстый кривой стебель плюща. Природа Зоны здорово подшутила над Лениным, наградив его колючим, как ежик, фаллосом. Смеялись все, кроме Веры. Девушка стыдливо опустила глаза к земле, но перед этим Марат успел рассмотреть в ее глазах искорки веселья.

– Хватит ржать! – Талаш смахнул рукавом выступившие на глазах слезы. – Сфотографироваться никто не хочет? Тогда – вперед!

Он первым перебрался через кирпичные останки проходной. Остальные последовали за командиром. Марат помог Вере взобраться на груду кирпичных обломков и вместе с девушкой ступил на территорию завода.

Вокруг царили тишина и запустение. Асфальтовые дорожки, ведущие к цехам, сдались на милость мутировавших растений. Среди их зарослей навеки застыли три грузовых кара. Массивность их конструкций позволила сохранить формы. Однако от сидений и других элементов внутреннего убранства кабин остались лишь ржавые рамы, да обломанные рычаги. Марат перевел взгляд с ближайшего кара на дальний и застыл, пораженный жуткой картиной.

В машине сидел скелет. Выбеленные солнцем и дождями кости рук его лежали на приборной доске. Туловище было прикручено к раме сиденья колючей проволокой. Череп держался на воткнутом между ребер, вдоль позвоночника обрезке арматуры. Шутник, усадивший мертвеца за руль, проделал свой страшный фокус очень тщательно. Даже нижнюю челюсть закрепил с помощью обрывка полиэтилена. Пустые дыры глазниц уставились на непрошеных гостей. Вербицкий почувствовал, как по спине побежали мурашки.

– Вера, кто это сделал?

– Не знаю, – пожала плечами девушка. – Но фантазия у него работает не в том направлении. Нам надо быть начеку.

Больше всех скелет заинтересовал Багра. Он выдернул из ножен тесак и в несколько взмахов прорубил дорожку к кару. Приблизившись, осмотрел скелет и обернулся.

– Кто-то размозжил ему череп!

– Ясное дело, – буркнул Талаш. – Этот водила, сто пудов, не умер на рабочем месте от сердечного приступа. Пугало, мать их так, для нас устроили.

Устроили… От того, что Талаш говорил о «них» во множественном числе, Вербицкому стало не по себе. И где же они? Прячутся, выжидают удобного момента, чтобы напасть и разделаться с маленьким отрядом смельчаков?

Марат осмотрелся. Заводские корпуса обступали их со всех сторон. Хотя они и отличались размерами и количеством этажей, но имели одну общую черту: черные зияющие провалы окон. Именно оттуда за группой могли наблюдать таинственные и жестокие обитатели этого места. Надо бы поскорее убраться отсюда. Все равно куда – в поле или в лес. Лишь не видеть зловещих зданий и не чувствовать, что за тобой следит множество глаз. Неожиданно снайпер Дима уселся на траву, развернул свой сверток, разложил на брезенте детали снайперской винтовки и неспешными, заученными движениями принялся ее собирать.

Посмотрев на него, Талаш снял рюкзак с плеча.

– Привал. Пятнадцать минут. Перекусим здесь. Боюсь, что потом такой возможности не представится.

Желающих перекусить не нашлось. Обстановка, как видно не способствовала выделению желудочного сока. Марат и Вера устроились неподалеку от Димы, который уже успел присоединить к собранной винтовке сошки.

Талаш не случайно дал снайперу время на сборы. Вербицкий слышал о том, что у людей обделенных одним органом чувств, обостряются все остальные. Дима не мог говорить и слышать, но, по всей видимости, обладал отличным зрением. Он что-то увидел в руинах цехов и складов. Что-то или кого-то.

Вербицкий еще раз осмотрелся. Никого. Ничего. Он уже собирался повернуться, чтобы взглянуть в другую сторону, как вдруг, краем глаза заметил какое-то движение в окне второго этажа. Силуэт. Человека или животного. Рассмотреть детали Марат не успел, но был твердо уверен – независимо от принадлежности к тому или иному виду, с существом было что-то не так.

И тут с противным скрипом открылась одна из дверей двухэтажного здания. В проеме стоял рослый, обнаженный до пояса мужчина. Непомерно длинные его руки опускались ниже колен. Широкая грудь, мощные мускулистые ноги, штаны с бахромой лохмотьев. Кожа мужчины была красной, словно воспаленной. Глаза, две узких щелочки, уставились на людей, а губы раздвинулись, чтобы издать странный, гортанный звук.

– Гр-р-р. А-а-ах! Тан-ра… Йе-е-ех. Гр-р-р.

Казалось, существо пытается что-то сказать, но язык плохо ему повинуется.

Дима опустился на одно колено. Приставил приклад «плетки» к плечу и приник правым глазом к окуляру.

Неандерталец. Вербицкий вдруг сообразил, что лучшего названия для этого существа и придумать нельзя. Неандерталец или троглодит.

Существо почувствовало опасность. На шаг отступило вглубь здания и наклонило абсолютно лысую голову.

– Гр-р-р…

И тут произошло невероятное. Кожа, обтягивающая череп, взбугрилась. Заходила ходуном, словно мозгу троглодита стало тесно внутри черепа. Уродливые вздутия покрыли всю голову и лицо. Глаза исчезли в складках красной кожи, а рот наоборот растянулся до самых ушей. Монстр резко вскинул голову.

– А-а-а-а! Йе-е-е-ех!

Он кого-то звал. Набрал в грудь воздуха, чтобы повторить боевой клич, но не успел издать ни звука. Щелкнула винтовка Димы. Из ствола ее вылетело облачко дыма и на лбу чудища появилось круглая дыра. Кровь залила лицо троглодита. Он покачнулся, инстинктивно ухватился за ручку двери и рухнул на спину.

– Головач! – крикнул Талаш. – Они охотятся стаями. Приготовиться к бою!

Марат сдернул с плеча «дробыш». Талаш был прав насчет стаи. Во всех окнах появились дружки убитого Димой чудища, но не это было главным. Вокруг зашевелились кусты. Всего в нескольких метрах Вербицкий увидел головача, который передвигался на четвереньках, как собака. Марат собирался выстрелить, но Багор его опередил. Очередной прыжок стал для монстра последним. Автоматная очередь разорвала ему грудь. Чудище рухнуло в траву и задергалось в агонии.

Два. Всего два головача были убиты. Мизерное достижение, если учесть то, что из всех щелей и дыр выпрыгивали новые и новые монстры.

Глава 15. В логове

Воздух наполнился запахом пороховых газов. Сквозь застилавший глаза дым Вербицкий видел, что стреляют все. Вот только результативность была почти нулевой – паника сделала свое дело. Да и головачи стали осторожнее. Уже не перли на рожон, а методично окружали маленький отряд.

Единственным, кто не потерял голову в этой суматохе, был Дима. Он опустился на одно колено и, держа винтовку на весу, тщательно прицеливался. Хлопки выстрелов его «плетки» тонули в общем шуме, но Вербицкий видел, как после каждого нажатия Димой курка на землю валился очередной монстр. После этого глухонемой разворачивался и ствол его винтовки находил новую цель.

Пример снайпера вдохновил Марата. Хватит, черт побери, впустую лупить по кустам, лишь для того, чтобы заглушить грохотом выстрелов свой страх. Шумом горю не поможешь. Надо успокоиться и целиться тщательнее.

Вербицкий так и поступил. Снял палец с курка. Осмотрелся и отыскал нужную цель. Один из мутантов был ближе остальных. Каким-то чудом крупному головачу удалось избежать внимания остальных стрелков. Вербицкий поднял «дробыш» на уровень глаз. Поймал в прицел бугристую, пульсирующую голову мутанта. Ба-а-бах! Из дыры в черепе головача ударил фонтан крови. Чудовище вытянуло свои длиннющие руки вперед, сделало два шага и повалилось в кусты. Отлично. Теперь вон тот, размером поменьше, но слишком наглый. Вербицкий опять прицелился, но выстрелить ему помешал крик. Такой громкий и протяжный, что ему удалось заглушить выстрелы.

Марат не сразу сообразил, что кричит Вера. А когда наконец-то понял, драгоценное время было упущено. Один из головачей, в отличие от своих собратьев, действовал исподтишка. Он подкрался к Вере ползком. Мощные, похожие на перекрученные канаты руки, схватили девушку за щиколотки. Рывок. Вера рухнула на землю, выронила автомат. Напрасно она цеплялась за траву в попытке удержаться – головач был сильнее. Новый рывок и девушка исчезла в зарослях. Лишь по дергающимся верхушкам кустов можно было проследить, куда головач тащит Веру. В черный зияющий провал ворот большого, окруженного земляной насыпью склада.

Не раздумывая ни секунды, Вербицкий рванулся к кустам, но тут на его плечо легла чья-то рука. Марат обернулся. Талаш. Шрам на его лице поменял свой цвет с белого на багровый. Он пытался что-то сказать, перекричать шум. Однако Вербицкий так ничего не понял. Просто оттолкнул Талаша и ринулся вслед за Верой. Напрочь забыв о том, что всего минуту назад сам призывал себя к спокойствию. Плевать на здравый смысл. К черту логику, инстинкт самосохранения. Лапы этих чудищ не должны касаться любимой!

Из-за кары прямо на Вербицкого вылетел головач. Так стремительно, что сам наткнулся животом на ствол «дробыша». Марату не пришлось ничего делать. Он просто нажал на курок. Перерубленный свинцовым ударом головач дернулся, упал на колени и прижал руки к животу, пытаясь удержать ползущие наружу кишки. Вербицкий отдернул ствол, позволяя мутанту упасть и двинулся вперед.

Прижимая автомат к бедру, он водил стволом, он не снимал палец с курка, расчищая себе дорогу. Убитых головачей не считал. Скорее всего, по пути к входу в склад, он завалил четверых или пятерых. Когда из темноты на Марат выпрыгнул новый головач, автомат не выстрелил. В пылу стремительной атаки были израсходованы все патроны. Спасла Вербицкого все та же стремительность. Он продолжал двигаться по инерции. Ствол «дробыша» ударил головача в грудь. Плоть монстра оказалась на удивление мягкой и податливой. Сталь пропорола красную кожу. Марат усилил давление, одновременно поворачивая автомат так, чтобы буравить тело головача. Он видел удивление в страшных, утонувших в складках кожи глазах. Из раскрытого рта головача текла слюна. Пальцы рук обхватили ствол.

– Подыхай же, сука! – шипел Вербицкий. – Ну же, подыхай!

Прежде чем внять настойчивой просьбе человека, головач запрокинул голову и заревел. Марат увидел в разинутом рту ряд желтоватых зубов, конической формы. Слюна приобрела сначала коричневый, а затем и красноватый оттенок. Оттого, что смешалась с кровью. Еще одно усилие и головач упал на спину.

Вербицкий отпустил ставший бесполезным «дробыш». Переступил через агонизирующего мутанта и вошел в склад. Бетонный, растрескавшийся пол уходил под наклоном градусов пятнадцать вниз.

Марат остановился, позволяя глазам привыкнуть к темноте. От бля! Фонарик. Он остался в рюкзаке. Ага. Фонарик в рюкзаке. Автомат в груди головача. С чем же ты пришел сюда? Нож и тесак. Ладонь Вербицкого сомкнулась на ребристой рукояти. Немного же ты можешь предложить обитателям этого подземелья. Глупо рассчитывать на смелость, которая якобы города берет. Чушь все это. На голой смелости тут не выехать. Ты видел головы этих тварей? Они раздуваются и пульсируют словно кости черепушек мягкие словно резина. В курсе, какие мысли и желания таятся в мозгах головачей? То-то и оно, братан. Ты опрометчиво сунулся прямиком в пасть зверя, а теперь пытаешься искать выход. Он, между прочим, за твоей спиной дружище. Поворачивайся и сваливай отсюда пока не поздно. Вернешься с друзьями и сможешь спасти свою девчонку. Если, конечно, успеешь.

Мысли Марата двигались в правильном направлении. В отличие от ног. Они несли его вниз. Во мрак, растекающийся между ребрами-перегородками склада. Где-то там, в глубине чрева этого железобетонного великана была Вера. Она нуждается в помощи. Сейчас – это главное. Об остальном он подумает потом.

Это умозаключение стало для Вербицкого последним. Он услышал за спиной шорох, но обернуться не успел. Удар в затылок. Вспышка боли. Острые, впившиеся в колени, камешки. Марат уперся ладонями в пол. Попытался оттолкнуться и встать. Однако новый удар, на этот раз в подбородок, швырнул его на спину. Прежде чем мир был остатка съеден темнотой, Вербицкий успел рассмотреть над собой пылающие глаза головача.

Потом он несколько раз вываливался из беспамятства и вновь погружался в него. Видел потолок склада. Серый, в пятнах сырости. Странное дело – потолок двигался. Вербицкий убедился в этом, запомнив одно из пятен. Оно напоминало верблюда. С тремя горбами и двумя ногами. Пятно было слишком приметным. Если бы оно появилось второй раз, стало бы ясно, что движение потолка – иллюзия, галлюцинация, следствие удара по затылку. Но верблюд-мутант больше не появлялся. Пятна не повторялись. С другой стороны потолок тоже двигаться не мог. Значит, двигался сам Марат. Его куда-то тащили. Не успел Вербицкий сделать это открытие, как больно ударился многострадальным затылком о какой-то выступ на полу. Опять отключка.

Следующий проблеск сознания наступил из-за того вспышки боли в спине. Под лопатку впилось что-то острое. Марат охнул, попытался приподняться. Получилось не с первой попытки, а когда все-таки удалось немного ослабить давление на спину, сработал закон всемирного тяготения. Вербицкий вновь упал на колючее ложе. На этот раз в спину вонзились сразу несколько шипов. Это подействовало, как холодный душ.

Не дергаться. Потерпеть, осмотреться и понять, что все-таки происходит. Полумрак. Скудный свет пробивается через дыру потолке. Ага. Он на складе. Теперь немного повернуться набок.

Вербицкий действительно был в одном из помещений склада. Он узнал характерные изгибы перегородок, серые стены. Да и запах. Сырой, с примесью какой-то мерзкой кислинки. Весьма запоминающийся. Головачи утащили его вглубь своего логова и бросили. Точнее оставили про запас. То ли к ужину, то ли к завтраку.

Марат решил, что он набрался достаточно сил, чтобы подняться и, наконец, избавиться от чертовых игл, буравящих кожу спины. Стараясь не шуметь, он медленно сел и посмотрел прямо перед собой. Кость. Явно человеческая. Берцовая. Она была сломана и исполосована глубокими бороздами – следами зубов. Почему-то торчала вертикально. Вербицкий потер глаза. Кость была не одна. Головачи уложили его на целую груду костей разных форм и размеров. Кое-где виднелись обрывки истлевшей ткани, некогда бывшей одеждой людей, съеденных мутантами. Да уж, головачи явно не принадлежали к приверженцам вегетарианства. Жуткая гора упиралась в потолок и спускалась к полу. Пустые глазницы черепов выжидающе смотрели на Марата. Здорово, дружок! Не собираешься ли присоединиться к нам? Ах, не собираешься. А кто, собственно говоря, тебя спрашивает? Решать этот вопрос будут головачи, а уж они позаботятся о том, чтобы твоя черепушка заняла достойное место на нашей знаменитой горе.

Марат тряхнул головой, чтобы избавиться от навязчивых мыслей. Ему надо действовать, а не вести дурацкий диалог с самим собой.

Встать в полный рост Вербицкий не решился. Спускался на четвереньках, то и дело проваливаясь в зазоры между ребрами, позвоночниками и тазами.

Головачи были парнями аккуратными. Насытившись, не разбрасывали кости своих жертв где попало, а складывали их в одном месте.

Добравшись до пола, Марат выпрямился во весь рост. Его слегка штормило, но в целом самочувствие можно было оценить, как удовлетворительное. Оно значительно улучшилось после того, как выяснилось: нож на месте. Тесак тоже. Головачи, видать, не ожидали, что он будет трепыхаться, поэтому даже не удосужились разоружить пленника.

– Ну-ну…

Марат вытащил тесак из ножен и замер, в надежде пытаясь услышать хоть какой-то звук. Прошла минута, другая. Ничего. Может, мутанты были заняты остальными, а его посчитали выведенным из игры?

Вербицкий сделал несколько шагов вглубь склада и тут услышал что-то среднее между рычанием и причмокиванием. Звук исходил из соседнего помещения. Вербицкий пару раз взмахнул тесаком и двинулся вперед лишь после того как убедился – руки действуют.

Он подкрался к бетонной перегородке, выглянул из-за нее. Помещение оказалось тупиковым. Возможно, последним в складе. Пол был не бетонным, а земляным. В дальнем углу, спиной к Вербицкому сидел на корточках головач. Руки его упирались в землю. Второй головач склонился над какой-то темной грудой. Оба монстра порыкивали, очевидно, что-то обсуждая на своем примитивном языке.

И тут Марат увидел сапоги. Новенькие, на шнуровке. Такие же, как у него. Сердце мгновенно превратилось в кусок льда. Предметом обсуждения чудищ была Вера! Головачи беззастенчиво лапали лежащую на земле девушку. Они явно не собирались ее есть. Послышался звук расстегиваемой «молнии». О, черт! Эти твари хотели… Позаботиться о продолжении своего проклятого рода!

Вербицкий бросился вперед. Сидевший спиной головач услышал шаги и резко обернулся. Его собрат никак не отреагировал на появление Марата. Он был слишком занят – уселся на Веру и, покряхтывая от вожделения, продолжал ее ощупывать.

Головач бросился на Вербицкого, а тот взмахнул тесаком, намереваясь выпустить монстру кишки. Нулевой эффект. Мутант перехватил лезвие обеими руками и дернул на себя, собираясь обезоружить противника. Рывок оказался достаточно сильным, но Марат удержал тесак. В следующую секунду под сводами склада раздался вопль боли. Пальцы головача посыпались на землю. Из обрубков ударили фонтаны крови. Лезвия в две тысячи сорок первом делать умели! Визжа от боли и ужаса, монстр завертелся волчком. Вербицкий остановил это кружение ударом теска. Он пришелся в шею. Из перебитой сонной артерии хлынула кровь. Чудище упало на колени. Новый удар. Отделенная от тела голова запрыгала по полу, как жуткий, инфернальный мячик.

Обеспокоенный шумом, второй головач наконец соизволил обернуться. Только для того, чтобы подставить грудь тесаку Вербицкого. В этот удар Марат вложил всю кипевшую внутри его ярость. Кожа на груди чудища расползлась, обнажив розовые связки мышц.

Вербицкий не стал добивать урода. У него просто не осталось для этого сил. Просто столкнул головача с девушки. Опустился на корточки. Вера была без сознания. Бледное лицо. Посеревшие губы.

– Вера, Вера, очнись! – попросил Марат, касаясь пальцами щеки любимой. – Все закончилось…

Ресницы девушки затрепетали. Она открыла глаза.

– Ох, Марат. Они… Я знала, что ты придешь за мной.

– Иначе и быть не может, – улыбнулся в ответ Вербицкий. – Вставай. Идти сможешь?

Опираясь на плечо Марата, Вера встала. Как только увидела умирающего головача, от слабости не осталось и следа. Девушка бросилась к мутанту и с яростью пнула его ногой под ребра.

– Ну, тварь! Что разлегся?!

Вербицкому пришлось силой оттаскивать девушку, которая собиралась продолжить экзекуцию.

– Хватит! Этот сдохнет без твоей помощи. Нам надо подумать об остальных.

– Да. Ты прав, – Вера справилась с приступом гнева, перевела дыхание. – Как там наши?

– Честно? Не знаю. Меня вырубили, как только я вошел в склад. Последнее, что знаю – парни дрались.

– Т-с-с! – девушка приложила палец к губам. – Ты слышишь?

– Стреляют! Они живы!

– Тогда вперед!

На пути к выходу Марат и Вера не встретили ни одного головача. Все мутанты были наверху, сосредоточив силы на более крупной добыче.

Оказавшись у входа в склад, Вербицкий выглянул на улицу и удивленно присвистнул.

– Стемнело. Сколько же мы пробыли в подземелье?

– Надеюсь, что пару часов.

– Они мне показались вечностью, – Марат выдернул свой «дробыш» из тела поверженного головача. – Какие планы на жизнь?

– Самые простые, – девушка подняла руку, указывая на водонапорную башню. – Смотри. Наши там. Будем пробиваться к ним.

– Легко сказать. У меня нет патронов. Автоматом, конечно можно пользоваться, как дубинкой. Вот только проку от этого будет немного.

– Не имей привычки впадать в уныние раньше времени. Потопали!

Через минуту они оказались на пятачке, где все и началось. Повсюду валялись тела головачей. Одни со следами пулевых ранений. Другие… Вербицкий почувствовал позыв рвоты. Талаш с ребятами воспользовались гранатами. Вид истерзанных осколками тел был не самым лучшим из зрелищ. Головачи не блистали красотой при жизни, а уж теперь…

Впрочем, уже через минуту Марат забыл о трупах. Вера нашла свой автомат, а он – два пустых рюкзака. Головачи успели их выпотрошить. Однако не нашли для себя ничего интересного. Фонарики, запасные рожки к «дробышам» и гранаты были попросту разбросаны по земле.

Перезарядив свой автомат, Марат почувствовал себя значительно увереннее. А тут со стороны водонапорной башни прогремел выстрел – свидетельство того, что в живых остался кто-то еще.

Марат уже заканчивал собирать снаряжение, когда один из головачей зашевелился. Странное дело – грудь этого монстра была разворочена. Он явно умер. И, тем не менее, двигался. Вербицкий и девушка замерли, пытаясь понять, что происходит. Как оказалось, шевелился не головач, а земля под ним.

– Лярва, – прошептала Вера, схватив Марата за руку. – Стой на месте и не вздумай смотреть ей в глаза. Тварь приползла на запах крови.

Вербицкий кивнул. Однако сохранить спокойствие, к которому призывала девушка, оказалось не так-то просто. За спиной послышался шлепки босых ног. Марат обернулся и встретился взглядом с головачом. Их разделяло всего несколько метров.

Глава 16. Атака с тыла

– Не дергайся, Марат, – поразительно ровным голосом продолжала Вера. – Пострелять всегда успеем. Для начала попробуем не провоцировать лярву на агрессию.

– Хорошо.

Из-под земли показалась рука. Пальцы с острыми, как бритвы ногтями принялись ощупывать развороченную грудь головача, рыться в его окровавленных внутренностях. Лярве явно понравилось то, что она нащупала. Показалась вторая рука. За ней – голова. В Седые волосы с комьями грязи. Резким рывком лярва высунулась на поверхность по пояс. Несколько раз мотнула головой. В сумерках сверкнули два желтых глаза. Лярва потянулась было к добыче, но тут зарычал головач. Взгляды мутантов скрестились. Головач зарычал еще громче и двинулся на лярву. Та, словно подброшенная невидимой пружиной, выпрыгнула из норы, приземлилась на четвереньки и оценивающе посмотрела на противника. Головач не сбавил темпа. Он прошел в полуметре от Марата и Веры, не обратив на них никакого внимания. Дети радиации решили выяснить отношения между собой и люди были им теперь до лампочки.

Наблюдая за происходящим, Марат решил, что все дело – в борьбе за территории охоты. Лярва вторглась на чужую землю и головач не мог оставить этого без последствий. Вот он задрал свою уродливую голову к небу. Издал воинственный вопль. Лярва молчала. Все ее мускулы напряглись. И когда головач бросился в атаку, подземная жительница поднялась во весь рост. Движение ее руки было резким и почти незаметным. Однако головач остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду и упал, уткнувшись лицом в землю. Лярва подняла по локоть мокрую от крови руку. Пальцы ее сжимали еще трепещущее сердце головача. Острые зубы впились в красный комок. Послышался хруст раздираемой плоти и жадное чавканье.

Покончив с сердцем, лярва опустилась на колени и принялась выгрызать куски мяса из груди поверженного противника.

Вера потянула Марата за руку, едва слышно прошептала:

– Уходим.

Они направились в сторону водонапорной башни. По пути пришлось обойти руины заводского корпуса. Дорогу можно было срезать, пройдя через развалины, но рисковать по молчаливому согласию не стали. Среди груд кирпичей и леса ржавых металлоконструкций могли таиться новые сюрпризы.

Теперь Вербицкий имел достаточно полное представление о Зоне. О том, чем заканчиваются игры с вещами, которые человек пытается подчинить себе, не зная их истинной сути. Хотели дешевую энергию? Мало было Чернобыля? Получите тогда по полной программе. Головачей, лярв, плотоядные растения и мутировавших птиц. Талаш с Макарычем были правы, выбрав маршрут похода. Никто в здравом уме и твердой памяти в Зону не сунется. Вопрос только в одном – выберутся ли они сами отсюда?

Выстрелы становились все громче. Марат уже различал силуэты людей на верхушке водонапорной башни. Через полсотни метров Вера остановилась, указала на бетонную плиту.

– Неплохое укрытие. Заляжем и осмотримся.

Марат опустился на землю рядом с девушкой. Выглянул из-за плиты и едва сдержал ругательство. У подножия башни суетилось не меньше трех десятков головачей. Восемь мутантов неподвижно лежали в траве – они успели получить свою порцию свинца.

Вербицкий понял всю щекотливость ситуации. Стрелки на башне могли успешно валить мутантов, но лишь до тех пор, пока те не попадали в мертвую зону. Головачи поняли это и теперь большинство из них пряталось от пуль у самой башни. Поэтому стрельба и была такой вялой – Талаш не собирался тратить патроны впустую.

Головачи перебрасывались отрывистыми фразами. Именно фразами, а не просто тупым рычанием. Некоторые были абсолютно обнаженными, другие носили лохмотья. Кто-то носил штаны, кто-то напялил на себя свитер или куртку. Один мутант превзошел своих собратьев в экстравагантности наряда – на нем были лишь стоптанные кирзовые сапоги. По всей видимости, животный инстинкт еще не до конца победил в них людей. В темных закоулках мозгов сохранилась память о прошлом. Что-то вроде поврежденного файла, который хоть и позволяет программе работать, но конечные результаты оказываются сплошной абракадаброй.

Тук! Один головач зазевался и попал в сектор обстрела. Снайпер Дима, как всегда, оказался на высоте. Пуля проделала аккуратное отверстие точно в центре лба урода. Головач упал, а его собратья поспешили прижаться к подножию башни.

М-да. Дима, конечно, молодец, но если он будет отстреливать мутантов такими темпами, на это уйдет уйма времени и… Как знать не подтянутся ли башни новые головачи?

Вербицкий подполз к Вере.

– Слушай сюда, девочка. Ребятам не слезть с этой башни без нашей помощи.

– У тебя есть план? – брови Веры удивленно приподнялись.

– Да. Все просто. Как только я метну пару гранат, начинаем обстреливать головачей из автоматов. Пробиваемся к башне и…

– Ты стал настоящим бойцом, Марат, – улыбнулась Вера.

– Время покажет, кем я стал. Приготовься.

Вербицкий достал две гранаты. Чуть привстал, зубами выдернул чеку первой и швырнул ее в гущу головачей. От взрыва содрогнулась земля. Яркая вспышка больно резанула по глазам, ослепила Марата. Вторую гранату он швырнул не так прицельно, но, судя по воплям и стонам головачей, она тоже нанесла им серьезный урон. Рядом застрекотал «дробыш» Веры. Вербицкий наощупь отыскал свой автомат. Проклятье! Что случилось с глазами?! Едва он подумал об этом, как зрение вернулось.

У подножия башни царила паника. Головачи не ожидали атаки с тыла. Беспорядочно метались в поисках укрытия. Падали сраженные короткими очередями Веры. С башни тоже стреляли. Марат остановился и отыскал цель для себя. Один головач или сильно испугался, или оказался слишком наглым. Он вцепился в стальную лестницу и начал с поразительной быстротой взбираться наверх. Вербицкий поймал его на мушку, нажал на курок. Получив несколько пуль в спину, мутант разжал ладони и рухнул вниз – прямо на своих уцелевших товарищей. Еще несколько выстрелов и путь к подножию башни был расчищен. Перепрыгивая через трупы головачей, Марат и Вера добрались до цели. Прижавшись спинами к башне, они готовились отразить атаку мутантов, но желающих нападать больше не нашлось. Уцелевшие головачи в панике мчались к заводским корпусам, чтобы нырнуть в темные провалы окон.

Вербицкий поднял голову вверх.

– Эй, на палубе! Как вы там?

– Вербицкий? Мать твою, живой! – в голосе Талаша слышалась радость. – Вера с тобой?

– А где же ей еще быть? Вы спускаться думаете или остаетесь жить на верхотуре? Там не дует?

– Пошел к черту, Марат!

На этот раз к разговору присоединился Антидот. По стальным ступеням загрохотали сапоги. Первым на землю спрыгнул Талаш. Он с воодушевлением пожал Вербицкому руку.

– Молодцом, браток. Ишь, сколько уродов накосил. А у нас, веришь ли, гранаты закончились. Без тебя мы на этой башне до второго пришествия просидели бы.

– Вера, – ответил Марат. – Вере тоже спасибо сказать надо.

– И скажем! – Талаш обнял девушку. – Есть женщины в белорусских селеньях! Ей Богу, есть!

Вербицкий с улыбкой смотрел на товарищей. Из передряги группе удалось выбраться без потерь. На месте были все – молчаливый Дима, бережно поглаживающий приклад своей «эсвэдэшки», заметно повеселевший Антидот. И Багор. Почему-то хмурый и сосредоточенный. Он включил фонарик, провел конусом света по трупам мутантов.

– Кровь. Слишком много крови.

– Еще бы! – воскликнул Бельский. – Бойня была то, что надо. Мы надолго отбили у головачей охоту нападать на честных людей.

– Я не об этом. На запах крови придут лярвы. Нам надо поскорее сматываться отсюда.

– Он прав, – согласился Талаш. – Раздача орденов откладывается до лучших времен. По карте – до стены метров пятьсот. За стеной взлетная полоса аэродрома. Двигаем!

Багор вызывался идти первым.

– Идем тихо, как мыши. След в след за мной. Если подам знак – останавливаемся. И – ни звука!

Не успел отряд пройти и полсотни метров, как позади послышался шум. Вербицкий обернулся. У подножия башни было заметно движение. Присмотревшись, Марат увидел сразу трех лярв, ползающих на четвереньках вокруг мертвых головачей. Вот одна из тварей выпрямилась во весь рост и посмотрела в сторону уходивших людей. Вербицкий поспешил отвернуться и ускорил шаг. Раздавать ордена на самом деле рановато. Головачи, конечно, были опасными. Но лярвы… Поединок у склада очень красноречиво продемонстрировал, кого следует опасаться больше.

По мере приближения к заводской стене кусты стали гуще. Ночь окончательно вступила в свои права. Взошла полная луна – прекрасный антураж ко всему происходящему. Легкий ветерок шевелил верхушки кустов, заставляя людей всякий раз напрягаться в ожидании появления новых монстров.

Багор вдруг замер, резко вскинул левую руку. В призрачном свете луны тускло блеснуло лезвие тесака. В течение нескольких секунд Багор не двигался, а затем вдруг ринулся вперед и с оттяга рубанул тесаком по невидимой для остальных цели.

– У-у-у-а-ах! Р-р-р-р!

Крик этот издавало явно не человеческое горло. Кусты раздвинулись и все увидели лярву. Одна ее рука была перерублена и держалась лишь на узком лоскуте мышц. Второй рукой чудище яростно разбрасывало вокруг себя землю, пытаясь спрятаться в нору. Багор почему-то не пытался добить тварь. Просто стоял и смотрел. Минута и на поверхности земли осталась лишь лужица крови.

Талаш приблизился к Багру, толкнул его в спину.

– Эй, Федя! Чего стоишь столбом?

Поначалу Багор никак не отреагировал на толчок. Потом тряхнул головой. Вложил тесак в ножны.

– Чтоб мне сдохнуть. Я посмотрел в глаза этой ведьмы.

– Сдохнуть мы всегда успеем, – сообщил Гриша. – Посмотрите-ка туда!

Все обернулись в сторону, указанную Антидотом. Над кустами прыгали пары желтых огоньков – глаза мчавшихся во весь опор лярв. Их было не меньше десятка. Талаш вскинул автомат. Прогрохотала очередь. Выстрелы не остановили лярв. Желтые огоньки приближались.

– Все! Теперь руки в ноги! – крикнул Багор. – Шифроваться смысла уже не имеет. Бегом к стене!

Группа бросилась бежать. Марат мчался рядом с Верой, подгоняемый треском кустом и рычанием, слышавшимися позади.

Поросшая мхом кирпичная стена высотой метра в три появилась так внезапно, словно выросла из-под земли. Вербицкий не поверил собственным глазам. В одном месте на гребне стены лежал ржавый скелет ленточного конвейера. Второй его конец упирался в землю, образуя прекрасную лестницу. Первым на конвейер вскочил Багор. Через несколько секунд он оказался на гребне стены и подал руку Талашу. Дима и Бельский взобрались наверх без посторонней помощи. Марат пропустил вперед Веру, обернулся и дал очередь по лярвам, которые были совсем рядом. Целиться времени не было, но несколько пуль все же достигли цели. Молодая черноволосая лярва, обогнавшая остальных, остановилась, прижала руки к разорванной свинцом груди и упала.

Вербицкий начал карабкаться вверх по конвейеру. До гребня стены оставалось всего пара метров, когда подошва сапога скользнула по роликам. Марат съехал вниз и почувствовал, как на щиколотке сомкнулись чьи-то руки. Непреодолимая сила потащила Вербицкого назад. Он выронил автомат, попытался вцепиться руками в раму конвейера. Тщетные усилия. Сейчас он окажется на земле в полной власти мутантов, умеющих одним взмахом руки пробивать грудную клетку. Бесславный конец приключений.

Мозг Вербицкого отключился, но тело продолжало сопротивляться. Он отчаянно дергал ногами. Наверняка выбил лярве зубы, но она не отставала. Когда Марат уже был готов сдаться, на конвейер спустился Багор. Он ловко перепрыгнул через Вербицкого. Прогремел выстрел. Тиски, сжимавшие ноги, ослабли. Вербицкий перевернулся на спину. Оказывается Федор воспользовался тем, что лярва была слишком увлечена Маратом. Он попросту приставил ствол к ее голове и одним выстрелом вдребезги разнес твари череп.

Вербицкий поспешил взобраться на гребень стены, одновременно с Багром спрыгнул на ту сторону.

– Быстро на взлетку! – тяжело дыша прохрипел Федор. – Там бетонные плиты и лярвы не смогут подобраться к нам под землей.

Марат бежал вслед за Верой. Так быстро, что и сам не заметил, как земля под ногами сменилась твердым бетоном. Это и была взлетная полоса бывшего аэродрома. Луна освещала темные холмы – ангары, для самолетов. Тут и там виднелись жалкие останки летных коммуникаций.

Талаш сел на плиту.

– Фу! Выбрались-таки. На будущее лучше обходить этот завод стороной.

Он достал из рюкзака карту, разложил ее на коленях, посветил фонариком.

– Следующий ориентир – заброшенная деревня. До нее десять километров через поле. Если опять на каких-нибудь уродов не нарвемся, то к полудню на месте будем. Пока – привал. Пять минут.

Вербицкий сел рядом с Верой. С наслаждением вытянул ноги и только теперь заметил, в каком плачевном состоянии находится его сапог. Лярва постаралась на славу. Ее зубы превратили кожзаменитель в лохмотья. Пришлось воспользоваться шнурком от вещмешка, чтобы закрепить сапог на ноге.

– Вера, а почему такая спешка? Разве ваши московские друзья не смогут подождать день-другой?

– Смогут. Мы не сможем. Все должно быть кончено двадцать восьмого июня. Не раньше и не позже.

– И кто установил такой срок?

– Мой отец. Все повторяется: и сорок первый год и день, когда на северном фланге двадцатая танковая дивизия вермахта захватила Минск. Время – субстанция, не терпящая беспорядка. Сто лет назад в Минск вошли немцы. Через несколько дней в столицу войдут партизанские соединения и диверсионный отряд из Москвы. Должны войти. И сейчас только нас зависит, рухнет ли режим в ближайшие дни или Беларуси придется ждать еще сто лет.

– Интересно получается. Мы повторим путь оккупантов?

– Неважно. Суть в другом. Просто следует быть готовым к очередному временно́́му всплеску столетнего цикла. Вписаться в него.

– Что ж… Значит, будем вписываться.

Талаш встал первым. За ним поднялись остальные. Идти по взлетной полосе оказалось значительно легче, чем продираться через кусты или путаться в высокой траве. Взлетка выдержала испытание временем. Покрытые косой насечкой плиты лишь немного почернели, но не разрушились. Кустикам травы удалось пробиться лишь на стыках. Вербицкий тихо поинтересовался у Веры:

– А разве у москвичей нет самолетов? Они могли бы здесь приземлиться.

– Чудак человек, – усмехнулся Талаш, услышавший вопрос. – Да в Зоне такие помехи, что скорее разобьешься, чем приземлишься. Здесь свои законы или ты еще не понял? Только пешочком, Вербицкий, только на своих двоих. Кстати, почему без намордников? Ну-ка всем быстро надеть респираторы!

Глава 17. Деревня

Луна потускнела. В воздухе запахло утром. Над горизонтом появилась серая полоска – предвестник рассвета. Отряд давно свернул с взлетной полосы в чистое поле. К слову сказать – не совсем чистое. Оно сплошь заросло бурьяном, из которого тут и там торчали ржавые, увитые ползучими растениями останки комбайнов, грузовиков. Новых встреч с обитателями Зоны не было, как, впрочем, и настроения. Все чертовски устали, но двужильный Талаш не сбавлял темпа. Он подбадривал товарищей шутками, однако его юмор уже не оказывал своего благотворного воздействия.

И вот, наконец, Вербицкому удалось рассмотреть вдали несколько строений. Он мысленно обратился к Создателю с просьбой, чтобы это была деревня, о которой говорил командиры. Молитвы были услышаны. Еще полкилометра и группа вышла на проселочную дорогу. Единственное, что отметил Вербицкий – дорога больше походила на тропинку. Зато Дима вдруг ни с того, ни с сего остановился и жестами позвал Талаша. Оба склонились над чем-то, что заметил немой и долго сидели на корточках. Талаш поднялся.

– Здесь следы. Судя по рисунку подошвы – кирзачи. Кто-то прошел здесь совсем недавно. Хотя я очень надеюсь, что это – обычный человек, всем быть начеку.

– Накрылся наш отдых медным тазом! – буркнул Бельский. – А все из-за немого. Угораздило его следы увидеть. Ну, увидел. Что с того? Мало кто здесь шляется!

– Тебе до нашего немого, как до Москвы раком, – отвечал Талаш. – Забей поддувало и смотри по сторонам.

Антидот еще долго бурчал что-то себе под нос, но его никто не слушал. Группа вошла в деревню. По обеим сторонам единственной улицы валялись гнилые бревна, некогда бывшие стенами домов. Кое-где из зарослей кустарника оккупировавшего покинутое человеком жилье виднелись следы пребывания «хомо сапиенс». Вербицкий различил в зарослях спинку панцирной кровати, а потом едва не споткнулся о куклу-неваляшку. Пластмасса отлично сохранилась, краска почти не поблекла. Если бы не треснувший живот неваляшки, она выглядела бы как новая. Марат собирался поднять куклу, чтобы рассмотреть ее получше, но тут раздался протяжный рев. Первым разобрался в характере звука Багор.

– Корова! – прошептал он. – Мать вашу, это корова!

– Дикая, скорее всего, – констатировал Талаш. – Кажись, вон там мычала. Пойдем, глянем.

Улица поворачивала почти под прямым углом и когда группа миновала поворот, все увидели кирпичный дом. Именно дом, а не руины. Стекла в окнах были на месте и, как показалось Марату, их недавно вымыли. Из печной трубы вился легкий дымок, а со двора доносились до боли знакомые звуки. Правда, идентифицировать Вербицкий их не мог, хотя был уверен – он слышал подобное и не раз.

Отряд подошел к воротам, которые были широко распахнуты и все стало на свои места. Звук оказался мерным повизгивание пилы. Во дворе пилили дрова. Старик лет семидесяти и молодой, крепко сбитый, очень крупный парень. Оба были абсолютно лысыми. Если отсутствие волос на голове деда можно было объяснить его возрастом, то лысина парня явно имела искусственное происхождение. Он не выбрил голову. Просто волосы на ней выпали, а может, их и не было от рождения.

Старик первым заметил посторонних. Двуручная пила замерла, допилив бревно на козлах до половины. Талаш вышел вперед.

– Здорово, батя. Бог в помощь.

– Бог хотел, чтоб ты помог!

Дед широко улыбнулся, демонстрируя единственный желтый зуб во рту. От этой улыбки лицо скукожилось, сделавшись похожим на сухой лист. На первый взгляд старик улыбался приветливо, но Марат сразу почувствовал какую-то фальшь. Блеклые, неопределенного цвета глаза не улыбались. Они пристально, изучающе смотрели на пришельцев. Наряд деда состоял из льняной рубахи, подпоясанной шнурком с потрепанными кистями, серых штанов с пузырями на коленях и кирзовых сапог. Скорее всего, тех самых, что оставили следы на дороге. На шнурке болталась связка из трех ржавых ключей.

Парень являл собой более колоритное зрелище. На здоровяке была некогда голубая, а теперь безнадежно выцветшая майка. Синие тренировочные штаны с белыми лампасами были слишком маленькими и доходили до щиколоток, открывая волосатые ноги. Подходящей обуви для великана тоже не нашлось – ему пришлось довольствоваться потрепанными шлепанцами. Носки у них были аккуратно срезаны, чтобы выпустить наружу пальцы, но пятки все равно нависали над подошвами.

Атлетическое сложение богатыря портила слишком маленькая голова и почти полное отсутствие шеи, отчего массивный, квадратной формы подбородок покоился на широкой груди. Низкий лоб козырьком нависал над черными глазами. Подернутые синевой тонкие губы беспрестанно шевелись. Казалось, парень хочет сообщить что-то важное, но никак не может найти нужных слов.

– Вы здесь живете? – поинтересовался Талаш, входя во двор.

– Живем помаленьку, – отвечал старик, усаживаясь на колоду для колки дров и кладя руку на рукоятку топора. – А чему удивляться? Податься нам все равно некуда, а тут – хозяйство. Коровенка, огородишко…

– Понятно.

– А вот мне не все понятно. С чем вы сюда пожаловали? Если с миром, то встретим честь по чести, а ежели лихие люди, то задерживаться тута не советую. Эдик чужаков не любит. Правда, внучок?

– И стал я на песке морском, – пропел великан густым басом. – И увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами. На рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные! Убью. Душу выну!

Выдав смесь из «Откровения» Иоанна Богослова и угроз, Эдик замолчал. И з уголка его рта вытек ручеек слюны и скатился по подбородку на грудь.

– Не обращайте внимания, – махнул рукой старик. – Он с детства такой. Мать, дочка моя, сразу после родов померла от лучевой, чтоб ее, болезни. А батю мутанты на глазах у Эдика сожрали. Пареньку тогда пять годиков только минуло. С тех пор он и заговаривается. Любит, когда ему Евангелие читают. А я что? Я – не против. Жисть такая. Нам без веры никак нельзя. Только на Бога и уповаем…

– Зверь, которого я видел, был подобен барсу! – подтвердил Эдик, размахивая мускулистыми руками. – Ноги у него – как у медведя, а пасть у него – как пасть у льва; и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть. И видел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена, но эта смертельная рана исцелела! От оно как. Истинно, истинно говорю вам: сожрет этот зверь всех вас. Сожрет и не поперхнется!

– А ну-ка, хватит! – рявкнул старик. – Марш в хату! Мне с гостями поговорить надо.

Эдик прикрылся лопатообразной ладонью, словно боялся, что дед ударит его по лицу. Пятясь, поднялся на крыльцо и проскользнул за дверь.

– Кхе-кхе. Вот я и интересуюсь, – продолжал старик. – Кто вы такие будете и на кой ляд сюда приперлись?

– Не беспокойтесь, дедушка, – Вера приблизилась к старику и положила руку ему на плечо. – Мы – люди мирные. А вооружены потому, что опасно здесь без оружия. Идем по своим делам. Если вам мешаем, то, извините. Сейчас же уйдем и больше нас не увидите.

– Тебя как звать, девонька?

– Вера.

– А меня Парфенычем кличут. Разные люди сюда приходят, Верочка. Оттого с подозрением к чужакам и относимся. К примеру, в прошлом годе бандюганы нагрянули. Старуху мою покалечили. Кабы не Эдик, может и меня до смерти забили бы.

– Не-а, батя. Мы – не бандюганы, – включился в разговор Антидот. – Передохнем малость, если разрешишь и потопаем своей дорогой.

– Отчего ж не разрешить, коль добрые люди, – старик встал с колоды, подошел к окну и постучал согнутым пальцем в стекло. – Эй, Мария, подь-ка сюды!

Окно распахнулось. Во двор выглянула старуха, при виде которой Вербицкий испытал сильное желание поскорее покинуть гостеприимный дом Парфеныча. Таких красоток Марат видел на жутких гравюрах Гойи, изображавшего картинки из жизни ведьм. Седые волосы жены Парфеныча были собраны в тугой узел на затылке. Изрезанная глубокими морщинами, желтая, как древний пергамент кожа висела на лице, как на вешалке. Маленькие, прищуренные глазки бегали, а крючковатый нос, почти касался похожих на сырые котлеты губ.

– Чаво? – прошамкала Мария.

Говорить нормально она не могла по причине полного отсутствия зубов. Глядя на ее розово-белые десны Вербицкий испытал такой приступ отвращения, что с трудом подавил желание сплюнуть.

– Чаво-чаво! – пробурчал Парфеныч. – Гости у нас – вот чаво. Собирай на стол. Сливяночку мою фирменную не забудь. Да Эдьке скажи, каб корову на луг выгонял.

Старуха исчезла. Скрипнула дверь и на крыльце появился Эдик. Под мышкой у него была зажата книжка в засаленном переплете. Скорее всего, то самое Евангелие, о котором толковал старик. Не удостоив пришельцев даже взглядом, великан прошел к сараю в углу двора и распахнул ворота. Когда во двор величавой поступью вышла корова, все замерли в ужасе. Несчастное животное сохранило лишь форму, присущую своему роду. С содержанием дело обстояло значительно хуже. Шерсти у этой буренки не было. Голую розовую кожу прорезали синие прожилки вздувшихся вен. Непомерно большое вымя билось о задние ноги с влажными шлепками. Ко всему прочему корова была слепой – из пустых глазниц на землю капала зеленоватая слизь. Один рог был то ли спилен, то ли отвалился сам.

– Ни себе хрена! – выдохнул Бельский. – Это еще что такое?

– Нинка, – прокомментировал Парфеныч. – Нинкой мы ее кличем. Это она только на вид страшная, а так – очень даже ничего. Молочко у нее отменное. Счас сами попробуете – за уши не оттянешь. Милости прошу в хату.

Вербицкий мысленно поклялся себе, что скорее глотнет цианистого калия, чем попробует молоко радиоактивной коровы. Он поднялся на крыльцо вслед за Верой, вошел в коридор. Ничего особенного. Все, как в обычном деревенском доме. Некрашеный пол, развешанная на стенах хозяйственная утварь, ведро с водой и кружка с облупившейся эмалью на табурете в углу.

Следующая комната тоже выглядела классически деревенской. На полу лежали вязаные круглые половички. Светлые ситцевые занавески на окнах, цветочные горшки на подоконниках. Перед небольшой картонной иконкой с изображением неизвестного святого теплилась лампадка. Посередине стоял деревянный стол без скатерти и разнокалиберные, по всей видимости, принесенные из соседних домов стулья. На столе стояла керосиновая лампа с закопченным стеклом и укрытый полотенцем глиняный кувшин.

В комнате царил полумрак и Вербицкий не сразу заметил хозяйку, которая возилась у печи. Вооружившись ухватом, Мария вытащила чугунок. Почему-то пританцовывая, поставило его на стол. Марату наконец-то удалось рассмотреть старуху как следует. Она не пританцовывала, а хромала. Одна нога Марии была повернута под неестественным углом. Скорее всего, была сломана и срослась неправильно. Наверное, это увечье имел в виду Парфеныч, рассказывая о визите бандитов. На старухе было бесформенное платье, которое делало ее нескладную фигуру еще уродливей. Обувью она не пользовалась.

Марат решил, что если бы Баба-Яга существовала бы в реальности, то в выглядела бы она именно так. Для полного сходства со сказочным персонажем жене Парфеныча не хватало только ступы и метлы.

Все расселись за столом. Мария юркнула в низенькую дверь. Вернулась со стопкой алюминиевых тарелок и десятком деревянных ложек.

– Накладывайте бульбочки, гости дорогие, – прошамкала она. – Молочком запивайте, а я счас из кладовки сливяночку принесу.

Когда старуха ушла, Талаш полез в рюкзак и вытащил банку тушенки.

– Не знаю, как кто, а лично я к ихней жратве не прикоснусь. До сих пор корова перед глазами стоит.

– Пристрелить ее надо, – кивнул Багор. – Из жалости. Нельзя так над животным издеваться.

– Я тоже против молока и картошки, – подытожил Гриша. – Но за сливянку, уж извините, голосую обеими руками.

– Пьянчуга! – усмехнулся Талаш.

– А ты покажи кто не пьет! Нет, ты покажи!

Перепалку прервал Парфеныч, принесший стаканы. Следом танцевала его Баба-Яга, прижимавшая к груди здоровенную бутыль.

– А вот и сливянка! – старик вытащил из горлышка бумажный комок, заменявший пробку, и понюхал бутылку. – Эх, и крепкая, аж слезу вышибает! Поехали что ли?

Когда сливянка была разлита по стаканам, Парфеныч вдруг хлопнул себя рукой по лбу.

– Мать честная! Я ж внуку забыл сказать на какой выгон Нинку вести. Этому полудурку без меня ни за что не разобраться. Вы тут выпивайте, а я мигом!

У двери старик обернулся.

– Апосля обязательно штрафную бахну!

Мария, следуя примеру мужа, тоже не присоединилась к гостям. Понаблюдав за ними с минуту, вышла за дверь.

– Вздрогнули! – скомандовал Антидот.

Талаш, Дима и Багор подняли стаканы. Марат и Вера к своим даже не прикоснулись.

– Эх-ма! – крякнул Гриша, проглотив одним глотком свою порцию сливянки. – Не соврал, Парфеныч. Сливянка у него отменная. Вербицкий, почему не пьешь? Хозяина обидеть хочешь?

– Цел будет твой хозяин, – ответил Марат, вставая из-за стола. – Нет у меня сегодня охоты выпивать. Да и аппетит куда-то пропал. Пойду, прогуляюсь.

– Можно мне с ним? – попросила Вера.

– Гуляйте. Ваше дело молодое. Только далеко не забредайте. Через час выступаем, – предупредил Талаш. – А мы уж тут…. Как говорится, между первой и второй перерывчик небольшой. Банкуй, Бельский!

Во дворе Вербицкий обнял Веру. Девушка закрыла глаза и подставила губы для поцелуя.

– Ты специально решил погулять, чтобы мы могли побыть наедине?

– Мне очень хотелось бы ответить утвердительно, но… Здесь, что-то не так. Не нравится мне это семейство.

– Согласна. Странные люди, но и место не располагает к тому, чтобы быть нормальными. Представь себе: семья живет здесь со времени взрыва атомной станции. Хочешь, не хочешь, а мозги съедут набекрень. Но они абсолютно безопасны…

– Вот тут я с тобой согласиться не могу, – вздохнул Марат. – Парфеныч, его внук-идиот и эта Баба-Яга что-то скрывают. Кстати где они?

– Там, наверное, – Вера указала на калитку, ведущую в огород. – Со своей чудо-коровой все разбираются.

– Посмотрим.

Вербицкий толкнул калитку. Огород Парфеныча представлял собой небольшой оазис среди буйства сорняков, которые порой достигали человеческого роста и носили явные следы мутации. Чего стоили одни только борщевики, стебли, которых достигали в толщину диаметра человеческой руки, а зонтики по размеру могли соперничать с нормальным дождевым зонтом.

Семейство Парфеныча расчистило от сорняков участок в сотню квадратных метров. Были здесь ряды картофеля, аккуратные грядки с кустиками зеленых помидоров и моркови. Росли три сливы и пара яблонь. В центре огорода стояло пугало – деревянный шест с перекрестьем, на который хозяева надели холщовый мешок и напялили дырявую шляпу с обвисшими полями.

Вербицкий обошел пугало и замер от неожиданности – для головы чучела был использован человеческий череп.

– Вера, посмотри-ка на это…

Не успела девушка вдоволь налюбоваться черепом, как из зарослей борщевика послышалось шуршание. Марат пожалел о том, что оставил автомат в доме, потянулся к тесаку, но остановился. Кусты раздвинулась, показалась голова Нинки.

– Парфеныч! – вполголоса позвал Марат. – Эдик, Мария, вы где?

Нет ответа. Вербицкий все-таки вытащил тесак из ножен. Старик врал, говоря, что собирается позаботиться о корове – животное было предоставлено само себе.

Марат двинулся к зарослям борщевика, несколькими взмахами тесака расчистил себе дорогу и, наконец, увидел странное семейство. Парфеныч, Мария и Эдик были метрах в двухстах. Они возились у каких-то врытых в землю столбов.

Последившая за Вербицким Вера поднесла к глазам бинокль и через секунду выронила его.

– Марат… Марат, они…

– Что там?!

Вербицкий сорвал бинокль с шеи девушки и приник к окулярам. Издалека трудно было рассмотреть, то, что было видно теперь, как на ладони. Два столба обвивали ржавые цепи, замкнутые на висячие замки. У третьего стоял Парфеныч. Он руководил женой и внуком, которые отвязывали от столба человеческий скелет.

Глава 18. Жертвоприношение

Вербицкий продолжал наблюдать за веселой семейкой. Череп у огородного пугала. Скелет у столба. Цепи с замками. Ключи на шнурке у Парфеныча несомненно от этих замков. Интересно, что здесь творится и что все это означает? Они привязывают людей к столбам. Зачем? Ответ нашелся очень быстро. Стоило Марату взглянуть на землю у столбов. Вся она была изрыта, как после бомбежки. Вокруг валялись вырванные с корнем, засохшие растения.

Бабка с внуком наконец отвязали скелет от столба. Дальше Эдичка действовал в одиночку. Подхватил скелет и швырнул его в овраг за столбами. Слишком грубо. У скелета отвалилась нога. Великану пришлось поднять ее и забросить в овраг отдельно.

Марат опустил бинокль.

– Дело плохо, Вера. Я, кажется, знаю, что они собираются с нами сделать.

– Сожрать?!

– Нет. Эти люди не каннибалы. Они приносят жертвы лярвам. Скорее всего, те, из-за этого не трогают Парфеныча с семейством. Ты сама говорила, что они в Зоне с первого дня. Им удалось договориться с мутантами.

– Надо как можно быстрее уходить отсюда! – воскликнула девушка.

– Вот тут ты права. На все сто.

Вербицкий и Вера поспешили к дому. Марат вбежал на крыльцо, ударом ноги распахнул дверь и влетел в коридор. Почему не слышно голосов?! Они, что уснули или тоже решили прогуляться? Вербицкий вошел в комнату. Никто никуда не уходил. Все были на месте. Талаш уронил голову на стол. Руки его бессильно обвисли. Антидот растянулся во весь рост на полу, рядом с перевернутым табуретом. Димка лежал под столом, прижимая к груди верную винтовку. Признаки жизни подавал только Багор. Услышав шаги Вербицкого, он с трудом поднял поникшую на грудь голову.

– С-с-с…

– Что случилось?! – Марат бросился к Федору и принялся хлестать его по щекам. – Что с вами?!

– С-с-сливянка…

– Они траванули их сливянкой! – Вербицкий грохнул кулаком по столу. – Если бы мы, Вера, выпили бы этой гадости, тоже вырубились бы!

Девушка склонилась над Антидотом, приложила ухо к его груди. Поочередно прощупала пульс у остальных.

– Живы.

– Вот только уйти сейчас мы никуда не сможем! – Вербицкий метался по комнате, как затравленный зверь. – Черт знает сколько времени им понадобится, чтобы очухаться!

– Придется разобраться с Парфенычем и компанией самим.

Уже в который раз спокойный голос Веры помогал Марату справиться с паникой, взять в себя в руки. Он бросился к двери, сунул крючок в дужку и для верности заклинил его своим ножом. Теперь оставалось только ждать. Парфеныч должен скоро вернуться, чтобы вплотную заняться обездвиженными гостями. Судя по тому, что он оставил их одних, раньше у него проколов со сливянкой не случалось. Старик ведь так и не рассказал, что случилось с бандитами, покалечившими Марию. Сейчас Марат догадывался, чем закончилась эта история. Бандиты, конечно же, добрались до сливянки, а затем отправились на семейный алтарь, где ими поужинали лярвы. Интересно, скольких людей спровадила на тот свет компания, так любившая читать Евангелие и исправно зажигавшая лампадку перед иконой? Воистину неисповедимы твои пути, Господи!

Стоп. Бандиты не пришли сюда с пустыми руками. Они были вооружены. Это означало только одно – Парфеныч имел свой арсенал. Он сделает все, чтобы не позволить им уйти отсюда.

Чтобы не тратить время впустую, Марат решил заняться делом. Вошел в смежную комнату. Как он и предполагал, она оказалась спальней. Две обычных кровати с панцирными сетками, украшенные потускневшими хромированными шариками на спинках и широкий лежак из нестроганых досок составляли всю меблировку комнаты. Кровати были аккуратно застелены сшитыми из разноцветных кусков ткани покрывалами. На них, конечно, спали Парфеныч и Мария. А вот лежак пребывал в полном беспорядке. Плоский, как блин тюфяк сполз на пол, а драное байковое было скомкалось. Ночи придурки Эдика были бурными, а сон – беспокойным.

Через пятнадцать минут Вербицкий перетащил товарищей в спальню. Их автоматы он разложил на столе, предварительно сбросив с него наполовину опорожненную бутыль сливянки.

Вера пристроилась у окна. Сидя на табурете, девушка поглаживала приклад своего автомата. Лицо ее было бледным и осунувшимся.

Ничего удивительного. С того момента, как они покинули Шутценлох, поспать им так и не удалось. Путешествие по Зоне, оказалось очень насыщенным приключениями. Удивительно было другое – хрупкая девушка успешно соревновалась в мужестве и выносливости с мужчинами, закаленными в боях бойцами. Откуда она черпала силы? Наверное, профессор Нисанов был прав – его дочь была не совсем обычной женщиной.

Вербицкий подошел к Вере, сел на пол и положил голову ей на колени.

– Вертенда. Моя Хранительница Времени…

Девушка запустила пальцы Марату в волосы, принялась перебирать пряди.

– Мы выберемся отсюда?

– Колобок, как тебе должно быть известно, от бабушки и дедушки ушел. Мы же – гораздо круче. Вспомни, как разделались с головачами. От своих бабушки и дедушки тоже уйдем.

Со двора донеслись шум шагов и скрип. Марат вскочил, отодвинул занавеску. Парфеныч выходил из сарая с мотком веревки в руках. Рядом шагал Эдик, переваливались с боку на бок хромая ведьма. Вот сапоги старика застучали по крыльцу. Парфеныч дернул дверь.

– Эге. Они успели закрыться. Что будем делать, внучок?

– И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца! – завопил Эдик, бросился к колоде и вырвал из нее топор. – И дано было ему вести войну со святыми и победить их. Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен! Кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом. Здесь терпение и вера святых, чтоб вам всем сдохнуть!

– Вера, оставайся здесь, – прошептал Марат. – Следи за окнами. Если сунутся – стреляй.

Сам он, стараясь ступать бесшумно, вышел в коридор. Не успел добраться до двери, как та содрогнулась от удара. Из трещины показался краешек лезвия топора.

– После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе, и прежний голос, который я слышал как бы звук трубы, говоривший со мною, сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего!

От нового удара доска раскололась пополам. Ждать больше смысла не имело. Вербицкий вскинул автомат.

– Эй, придурок, если сейчас же не прекратишь махать топором, я покажу чему надлежит быть после сего!

Ответом на угрозу Марата стал новый удар. Головки ржавых шурупов, удерживающих верхнюю петлю, выехали из отверстий. Вербицкий нажал на курок. Через пулевые отверстия в темный коридор ворвался солнечный свет. Раздался стон и звук падения чего-то тяжелого. Великан, наверное, уронил свой топор.

Марат вернулся в комнату, выглянул в окно. Эдик шел через двор к сараю. Он прижимал руку к правому плечу. Из-под пальцев струилась кровь. Парфеныча и Марии видно не было.

– Эй, сынок! – раздался голос старика. – Ты не пил мою сливянку?

– Пошел на хер со своей сливянкой!

– Городские. Вы всегда были грубыми. А знаешь почему? Не умели ценить матушку-землю. Отсюда и все ваши беды. Земля долго терпела, прежде чем решила вас наказать. И вот час расплаты пробил. Земля породила новых, настоящих хозяев. Они живут в мире с ней, не умеют пакостить. Вы называете их лярвами, а мы зовем их Избранными!

– Плевал я на твои проповеди, беззубый дурак! – ответил Марат. – Если не свалишь отсюда вместе с женушкой и внучком, то сам пойдешь на корм избранным!

– О! Ты еще не знаешь Эдика. Мой тебе совет: не дожидайся новых неприятностей. Открой дверь и, быть может, мы договоримся.

– С лярвами будешь договариваться, старая сволочь!

– Что ж, парень, ты сам сделал свой выбор. Прежде чем я отдам вас лярвам, хочу сообщить, что станется с вашей девкой. Эдику уже двадцать пять, а он до сих пор так и воткнул свой шомпол в подходящий ствол. А шомпол у него – будь здоров. Ваша сучка будет визжать, как свинья на бойне, когда мой внучок станет драть ее во все дыры. Потом она родит мне правнука. Здоровенького, крепкого мальчугана. Как тебе это?

– Не дождешься! – лежавший на курке палец Марат дрожал от желания выстрелить. – Я позабочусь о том, чтоб прервать твой проклятый род!

За Парфеныча ответил Эдик. Из глубины сарая донесся его визгливый крик.

– По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее – как лица человеческие! И волосы у ней – как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов. На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее – как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну. Я буду трахать вашу Верку до тех пор, пока у нее дерьмо из задницы не полезет!

Раздался звон разбитого стекла. Это Вера ткнула стволом автомата в окно.

– Ах ты, тварь! – произнесла она чужим, клокочущим от ярости голосом. – Ну, я тебе покажу!

Автоматная очередь хлестнула по распахнутой двери сарая. В разные стороны брызнули щепки. Однако на Эдика это не произвело особого впечатления. Через пару секунд он выбежал во двор, держа в руках пулемет с круглым, дырчатым блином диска-магазина наверху ствольной коробки.

– Вера на пол! Быстро ложись! – крикнул Марат, отпрыгивая от окна. – У него – «дегтярь»!

Такие пулеметы Вербицкий видел в городском музее. Помнил даже надпись на картонной табличке. Пулемет Дегтярева пехотный. Калибр семь и шесть. Вес – килограмм восемь. Для Эдика такая штука – просто игрушка. А вот для них – нет. Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Марата, прежде чем он упал на Веру, чтобы прикрыть ее своим телом.

По барабанным перепонкам ударил грохот выстрелов. На голову Вербицкого посыпались осколки стекла и деревянная труха. Эдик стрелял короткими очередями. Дождавшись очередной паузы между ними, Марат привстал и, не целясь, выстрелил в ответ. Очередь из «дегтяря» вдребезги разнесла цветочный горшок на подоконнике, обдав Вербицкого фонтаном земляных комьев.

Огневое преимущество было на стороне Эдика. Марат лихорадочно думал, что можно предпринять. В голову пришло только одно – выбраться из дома через окно спальни и обойти стрелка сзади. План был не ахти, но ничего другого Вербицкий придумать не смог. Он наклонился к уху девушки.

– Вера! Отвлеки его. Стреляй, но ради всего святого не высовывайся. Я попробую…

– Хорошо! – ответила Вера, не дожидаясь, пока Марат посвятит ее в подробности своей гениальной задумки. – Будь осторожен.

Вербицкий пополз к спальне по-пластунски. Эдик, мать его так, хоть и уродился идиотом, но стрелять умел. Не позволял встать даже на четвереньки. Лишь в спальне, спрятавшись за стену, Марат выпрямился во весь рост. Взглянул на спящий друзей и направился к окну. Смахнул с подоконник горки с цветами, дернул за шпингалет и вытолкнул раму наружу. Тут за спиной послышался шорох. Вербицкий обернулся. Талаш, свесив голову с кровати, тошнил на пол. Когда приступ рвоты закончился, он посмотрел на Марата осоловевшими глазами.

– Что здесь… Почему стрельба?

– Вас отравили. Долго объяснять. Лежи пока, я сам разберусь.

Разберешься сам? Лихо! В последнее время, гражданин из прошлого, вы стали слишком самонадеянным. Давай-давай. Разбирайся. Полезай в кузов, если уж назвался груздем.

Не дожидаясь новых расспросов, Вербицкий влез на подоконник и спрыгнул в огород. Остановился, чтобы сориентироваться. Так. Нужно перелезть через забор, выбраться на улицу и прошмыгнуть мимо распахнутых ворот. Тогда он сможет обойти сарай и…

Вербицкий побежал к углу дома и едва два не столкнулся с Парфенычем. Старая бестия, видать, почуяла что-то неладное. В руках Парфеныча были вилы и он не замедлил ими воспользоваться. Если бы Марат инстинктивно не отпрянул в сторону, острый трезубец воткнулся бы ему в грудь. Старик промахнулся и промах этот стал для него роковым. Оказавшись сбоку, Вербицкий изо всей силы ударил Парфеныча прикладом в висок и тот беззвучно уткнулся лицом в борозду. Вербицкий забросил «дробыш» на плечо, влез на забор и рухнул в заросли крапивы. Не иначе, мутировавшей. Уж очень жгучей.

Марат вышел на улицу. Со двора доносились евангельские выкрики Эдички, перемежаемые пулеметными очередями. Выстрелы «дробыша» были не таким частыми, но все были. Значит, с Верой все в порядке. Вербицкий набрал полную грудь воздуха и, досчитав до трех, побежал.

Затея была больше, чем просто рискованной. Эдик мог заметить его, немного повернуть ствол «дегтяря» и срезать бегуна одной очередью.

Боковым зрением Марат увидел Эдика. Тот стоял на коленях, прикрываясь колодой для колки дров.

Вербицкий и сам не понял, как успел прошмыгнуть мимо ворот. Оставалось только опять перелезть через забор.

Через минуту Марат оказался на той стороне, обошел сарай и выглянул во двор. Очень вовремя. Эдику перестрелка надоела. Он встал во весь рост. Широкими шагами направился к дому. Марат прицелился ему в спину, но в последний момент передумал и опустил ствол вниз. Очередь ударила по ногам любимого внука Парфеныча. Он завизжал от боли, выронил пулемет и бухнулся на колени.

– А-а-а! Пришел великий день гнева его, и кто может устоять?! А-а-а, падлы!

Вербицкий вышел во двор. Поднял пулемет, отшвырнул его к поленнице.

– Хватит визжать, как недорезанная свинья. Будь мужиком!

Эдик смерил Марата мутным взглядом, выпустил изо рта ручеек слюны и погрозил пальцем.

– И седьмой Ангел вострубил, и раздались на небе громкие голоса, говорящие: царство мира сделалось царством Господа нашего и Христа его, и будет царствовать во веки веков.

– Аминь! – усмехнулся Марат. – Отстрелялся ты, паря. Вера, выходи, все в порядке.

Как выяснилось в следующую секунду, до порядка было далеко. Вербицкий совсем забыл о Марии, а та внезапно прыгнула ему на спину и обеими руками вцепилась в волосы. Марат и не догадывался, что при должном старании боль от дерганья за волосы может быть такой сильной. Из глаз хлынули слезы. Сквозь их пелену Вербицкий увидел, как во двор, пошатываясь, вошел Парфеныч. Эдик, подволакивая правую ногу, полз к пулемету.

Марат все вертелся, пытаясь стряхнуть старую каргу. Ничего не получалось. Бабка вцепилось в него, как клещ. Ее руки выпустили волосы и ощупывали лицо. Мария хотела выдавить ему глаза!

Внезапно ее хватка ослабела. Ведьма охнула и свалилась на землю. Вербицкий обернулся. Над Марией стояла Вера с поленом в руке. Марат бросился к Эдику, который уже дотягивался до пулемета и оттолкнул его ударом ноги в грудь.

– Прочь, гаденыш! Теперь так: Парфеныч, сучий потрох, помоги родственничкам подняться. Шевелись или я пристрелю их!

Мария оказалась бабкой живучей. Она встала без посторонней помощи. Помотала головой. Бросила на Вербицкого испепеляющий взгляд и запричитала:

– Ты прострелил Эдику ногу! Внучок, внучок, тебе больно?!

– Ему хорошо, – отвечал Вербицкий. – Смотри, как прыгает. Словно и родился с одной ногой.

Парфеныч согнулся под тяжестью руки внука, обхватившего его за плечи и проскрипел:

– Что вы собираетесь с нами делать?

– Гм… Дай-ка подумать. А что вы делали с людьми, которые попадали сюда? Поили сливянкой, потом оттаскивали к столбам, привязывали цепями и приносили в жертву лярвам?

– У нас не было другого выхода. Ты пробовал смотреть им в глаза? А я смотрел! Одним взглядом они прожигают мозги насквозь! Ты уже не принадлежишь себе! Это выше человеческих сил! Я был вынужден…

– Там как раз три столба, – продолжал Марат, не слушая оправданий деда. – Странное совпадение, не так ли? Вера, забери у него ключи. Вот так. Отлично.

– Ты… Ты собираешься… Нет, только не это! – завопил Парфеныч. – Эдик истекает кровью. Они почуют ее и приползут на запах! Только не это!

– Я немного изменю сценарий, старый хрыч.

– Что ты изменишь? – глаза Парфеныча загорелись надеждой. – Я знал, я верил, что ты не…

– Я не стану поить вас сливянкой, хотя стоило бы, – усмехнулся Вербицкий. – Вперед, святое семейство. Дорогу вы знаете.

Старик попытался рыпаться и выражать свое неудовольствие, но его пыл охладила Вера. Автоматная очередь ударила в землю в нескольких сантиметрах от ног Парфеныча. После этого он понял беспочвенность своих претензий и затих.

Добирались до столбов довольно долго. Парфенычу приходилось давать передышку – деду было тяжеловато тащить на себе полубесчувственного внука. Великан на глазах бледнел от потери крови, а лысина его покрылась испариной и блестела на солнце.

Марат несколько раз собирался послать все к черту и отпустить троицу с миром. В конце концов, они – лишь жертвы обстоятельств. Семью бросили в Зоне, обрекли на верную смерть, а они выжили, вступив в сделку с дьяволом, поскольку оказались покинутыми и Богом, и людьми.

Однако достаточно было взглянуть на Веру, как от сострадания не оставалось и следа. Глаза ее блестели от гнева, а губы были плотно сжаты. Вербицкий вспоминал, что собирался сделать старик с девушкой и понимал, как мало человеческого осталось в Парфеныче, Марии и Эдике.

Последней каплей для Вербицкого стал вид оврага у столбов. На дне его поблескивало болотце. Среди зарослей осоки и покрытых мхом кочек торчали позеленевшие и еще белые кости.

В последнее время вид человеческих скелетов стал для Марата привычным, но здесь их было чересчур много. С учетом того, что все это натворила не толпа мутантов, а три человека. Парфеныч зашел слишком далеко, перешагнул черту и должен быть наказан.

– Обмотай внучка и жену цепями, – приказал Вербицкий старику.

– Я не стану этого делать! – заверещал Парфеныч. – Люди вы или нет?!

– Для тебя – нет! – отрезала Вера. – Делай, что говорят или прострелю тебе колено, а потом живот. Мучения будут долгими и когда за тобой придут лярвы, ты встретишь их с радостью. Как избавителей.

Парфенычу пришлось выполнить приказ. Его Вера привязала сама, затем заперла висячие замки и швырнула ключи в болото.

– Пойдем, Марат. Что-то я устала…

Глава 19. Джинны мертвого леса

Вопли слышались и во дворе. Парфеныч ругался на чем свет стоит, призывал на головы Марата и Веры громы и молнии, Эдик орал псалмы, а его заботливая бабуля все пыталась узнать, как себя чувствует ее любимый внучок.

Талаш сидел на крыльце, привалившись спиной к стене. Услышав шаги, он открыл глаза и слабым голосом поинтересовался.

– Чего они так разорались?

Вера в нескольких словах объяснила командиру, что к чему. Талаш покачал головой.

– Вот падлы. Они свое заслужили.

– Как там наши? – спросил Вербицкий.

– Нормально. Пока в отрубоне. Багор пытался вставать, но он еще слишком слаб.

Вера вошла в дом. Через пару минут вернулась, держа в руках полиэтиленовый пакетик.

– Чай. Самый настоящий. По-моему даже индийский. Интересно, где они его взяли? Такой можно достать только в Минске по спецталонам.

– Ты у них еще не то найдешь. Прежде чем скормить гостей лярвам, они обирали их до нитки. Бизнес Зоны.

– Марат, разожги костер, – попросила Вера. – Я понятия не имею, как управляться с печью.

Вербицкий воспользовался брошенным Эдиком топором. Наколол мелких щепок, уложил, поджег и бросил сверху пару поленьев. Девушка принесла алюминиевую кастрюлю с водой, поставила ее на огонь. Марат сел рядом с Талашом. Разговаривать не хотелось. Он просто смотрел на танец языков пламени. Глаза слипались, а голова упорно склонялась на грудь. В конце концов, Вербицкий сдался и тут же провалился в сон. Сначала ему снились головачи, метавшиеся между руин заводских корпусов. Потом появились лярвы. Настроены они были почему-то весьма благожелательно. Танцевали с головачами в лунном свете. Чувственно виляли бедрами, вовсю трясли измазанными землей грудями. Среди толпы танцующих пар Марат возвышался поросший травой холмик, а на нем – три столба. От Марии и Эдика остались лишь обглоданные скелеты, а Парфеныч был еще жив. Правда, ноги его были объедены до колен, но это не мешало старику улыбаться и сверкать единственным зубом. Он заметил Марата, поднял голову к луне и расхохотался.

– Пришел полюбоваться на мои муки, паря? Смотри же! Они начинают жрать меня с ног, чтобы больнее и лишь потом добираются до головы. От бля, стервы!

Кто-то тронул Вербицкого за плечо. Павлик Ладеев пришел на завод в одних плавках. Синих, с золотистым якорьком. Марат ничуть не удивился его появлению и предложил:

– Садись и посмотри. Это интересно.

Павлик пристроился рядом, положил голову на плечо друга и задумчиво смотрел на танец головачей и лярв. Вскоре полюбоваться зрелищем пришел Антидот. Он разлегся на траве у ног Вербицкого, сунул в рот сигарету, прикурил и выпустил струйку дыма в темное небо. Потом ни с того, ни с сего протянул окурок Павлику.

– На-ка подыми, сынок!

– Я не курю.

– Ага. Хочешь целую! Знаем мы вас, пацанят! – Гриша выудил из пачки вторую сигарету, всучил ее Павлику и щелкнул зажигалкой. – Кури-кури. Смотри – бензиновая. Теперь таких днем с огнем не найдешь. Раритет. Так что пользуйся случаем.

Мальчик закурил, но Марат поспешил выбить у него сигарету.

– Не смей, мал еще. А ты, Бельский, сам давись своим никотином. Нечего тут…

– А я че? Я… Тебя на куски порву, сука!

Гриша вцепился Марату в ногу. Вербицкий с ужасом увидел, что рука, сжимающая его щиколотку, обожжена. Антидот исчез. Его сменил Жженный. Вербицкий вскочил, оттолкнул монстра и… услышал голос Талаша.

– Чаек у них отменный. Не чета сливянке.

Марат открыл глаза. У потухающего костра сидели Багор, Дима, Талаш и Бельский. Все с наслаждением потягивали из жестяных кружек чай. Что-то щекотало Вербицкому щеку. Он осторожно повернул голову. Вера была рядом. Спала, пристроив голову у него на плече. Марат улыбнулся. Славно, когда кошмар заканчивается такой идиллией. Все живы-здоровы. Отлично. Вот только нога затекла. Стараясь не разбудить любимую, Вербицкий распрямил ногу. Однако Вера почувствовала движение. Встала и потянулась.

– Ого. Темнеет. Вот так поспали!

– И чудненько! – махнул рукой Талаш. – Присоединяйтесь. Ужинайте.

– Можем даже сливяночки для аппетита плеснуть! – неудачно схохмил Гриша.

– Все из-за тебя, алконавт! – буркнул Багор. – Вечно ноешь: наливай, разве краев не видишь. Мамой клянусь: пусть у меня руки отсохнут, если еще раз с тобой чокнусь!

Марат и Вера подсели к костру. Впервые с начала похода плотно и без спешки поели.

После ужина к Талашу вернулась его энергичность, и он отдал приказ к немедленному выступлению. Когда группа вышла за околицу, пришлось включить фонари – стемнело окончательно, но луна еще не взошла.

Тут Марат вспомнил о семействе Парфеныча. Почему они успокоились и перестали вопить? Смирились со своей участью или, быть может, уже мертвы? В ответ на размышления Вербицкого со стороны деревни донесся крик. Дикий, пронзительный. Кричал Эдик. Потом все затихло, а через несколько минут одновременно завопили Парфеныч и Мария.

Марат явственно представил картину происходящего. Первым, до кого добрались лярвы, был великан-дебил. Он был ранен и женщины-кроты пришли на запах крови. Разобравшись с Эдиком, лярвы вплотную занялись остальными. Парфеныч – на второе, его жена – вместо компота. Жуткая смерть, но лучшей участи жрецы лярв и не заслужили.

Вскоре мысли Вербицкого переключились на окружающий пейзаж. Отряд миновал неглубокую ложбину между двумя холмами. Растительность стала гуще. Появились кусты, деревца. Еще через час, когда взошла луна, путники оказались на опушке леса. Такие леса Марат видел лишь по телевизору – в сказках про леших и кикимор. Все деревья были мертвы. Лишенные коры, они тянули свои выбеленные солнцем и дождем сучья к темному небу, словно намеревались его проткнуть.

Ноги проваливались в однородную массу – серую пыль, состоявшую из смеси остатков травы, сухих листьев и шишек.

Вербицкий пришел к выводу, что радиоактивное облако, превратившее местность в Зону, поработало над этим лесом более основательно, чем, скажем, над деревней. Тут не было ничего живого – флора и фауна погибли от всепроникающего вихря альфа-частиц.

Марат заметил, что все кроме него уже прикрыли носы и рты респираторами, поспешил натянуть свой.

Еще пару часов группа шагала в полном молчании. Мертвый лес давил на психику неподвижностью деревьев и гробовой тишиной.

Вербицкий решил было, что никаких изменений до выхода из леса не предвидится, но ошибся. Внезапно, в нескольких метрах от Талаша, идущего впереди, взвился фонтанчик серой пыли. Это было весьма странно: не чувствовалось ни малейшего ветерка.

Фонтанчик принял форму конусовидной спирали, с направленной к земле верхушкой. Миниатюрный смерч сделал круг почета вокруг людей, вернулся на прежнее место. Создавалось впечатление – сгусток серой пыли одушевлен и его действиями руководит некий разум.

Талаш поднял руку, приказывая всем остановиться.

– Замрите!

Смерч начал менять свою форму, превращаясь из спирали в… Марат готов был поклясться, что видит силуэт человека. Точнее половину – голову, шею и торс. Вместо ног – извивающийся хвостик. Совсем, как у джинна, высунувшегося из бутылки.

Ну, Вербицкий, называй свои три желания! Впрочем, молчи, я их и без тебя знаю. Вернуться в свое время. Добиться согласия Веры на совместную переброску в две тысячи одиннадцатый. И… Удачи дестабилам в их священной войне против тирании!

Сотканный из пылинок джинн распался на составляющие. С земли поднялось сразу с десяток вертящихся спиралей. Их поведение в точности повторяло действия первого джинна. Танец вокруг людей, остановка и превращение в полупрозрачный силуэт без ног.

Талаш сдвинулся с места и медленно направился к ближайшему джинну.

Что он делает? С ума сошел что ли?! Неизвестно ведь, как поведет себя аномалия. До сих пор она не проявляла враждебности, а действия Талаша могут спровоцировать джиннов на нападение.

Талаш вытянул руку. Как только пальцы его коснулись скопления серых пылинок, они одновременно упали на землю. То же самое произошло и с другими джиннами. Мгновение и они исчезли также внезапно, как и появились.

– Ну и дела! – выдохнул Багор. – Слышал я об этой хрени. И не раз. Только вот не верил, что такое бывает. Ребята, а вы тоже видели этих… Или галлюники только у меня?

– Видели-видели, – успокоил Федора Бельский. – Предлагаю сматываться отсюда. Диспут на тему аномалий начнем сразу после выхода из леса.

– Как говорил один мой дружок, который в этой хрени разбирается: «эти» не появляются сами по себе, – на ходу заговорил Талаш. – В таких местах есть особые волны. Они воздействуют на мозг и на пару с сознанием рождают галлюцинации. Человек сам создает образы, без его участия они не появятся, но в любом случае вреда причинить не могут.

– Это радует! – ехидно хмыкнул Бельский.

По мертвому лесу пришлось идти еще около часа. К счастью, ни с джиннами, ни с другими персонажами народного фольклора встретиться больше не довелось.

Начало светать. Голых деревьев становилось все меньше. Отряд вышел на открытое пространство, уже носившее следы пребывания человека. Вокруг в живописном беспорядке валялись целые и битые железобетонные блоки, обломки кирпичей, мотки колючей проволоки, бревна – гнилые и недавно спиленные. Но главное было впереди.

Вербицкий остановился, обернулся к Вере и поднял руку, указывая на темную громаду высотой метров пять, которая преграждала дорогу.

– Это она?

– Да, – кивнула девушка. – Великая Белорусская Стена.

Не успела Вера закончить фразу, как в лицо Марату ударил яркий свет прожектора.

– Стоять! – пророкотал усиленный мегафоном мужской голос. – Больше предупреждений не будет. Еще один шаг и открываем огонь на поражение! Теперь бросаем оружие, поднимаем руки вверх!

Талаш проигнорировал приказ оставаться на месте. Он прикрыл глаза ладонью, сделал несколько шагов вперед,

– Не надо нервничать, братан. Мне надо переговорить с капралом Фесюком. Он в курсе – кто мы и откуда. Позови Фесюка, будь так любезен.

Ответом на вежливую просьбу стала пулеметная очередь. Пули взметнули осколки кирпичей у самых ног Талаша.

– Нет здесь никакого Фесюка! Повторяю в последний раз: бросаем оружие, подходим к Стене с поднятыми руками и не пытаемся трепыхаться, морды дестабильские!

– Постой, друг, – Талаш изо всех сил старался оставаться вежливым, но по тону было ясно – долго в рамках приличий он не удержится. – Мы могли сбиться с пути попасть не в то место. Разве это не восемьсот вторая вышка?

– Она самая. Только твоего Фесюка еще позавчера арестовали. За связь с дестабилами и контрабандистами. Сечешь, друг? Власть поменялась. Я теперь капрал заставы вместо него. Вы попали!

– С любой властью можно договориться. У нас есть кредитки…

– А не пошел бы ты в жопу со своими кредитками!

На этот раз пулеметчик, все еще оставшийся невидимым за стеной ослепительного света, явно целился Талашу в ноги. Однако партизан его раскусил. За секунду до выстрела, отпрыгнул к бетонной плите и залег за ней. Багор, Антидот, Дима, Марат и Вера последовали его примеру. Правда, хорошее укрытие досталось только Диме. Он успел спрятаться за штабелем неструганных досок. Вере и Марату пришлось довольствоваться грудой кирпича, а Багор и Бельский залегли за невысоким холмиком.

Вспыхнули еще несколько прожекторов. Конуса света начали шарить по земле. При таком раскладе диверсанты не могли даже пошевелиться. Они были видны как на ладони. Пригвожденные к земле и почти беззащитные.

Глава 20. Великая Белорусская Стена

Почти, но не совсем. Марат повернул голову и увидел, что Дима уже успел установить свою «эсвэдешку» на сошки и приготовиться к стрельбе.

– Значит, будем выстебываться?! – рявкнул капрал. – Пеняйте на себя. Огонь!

Загрохотал пулемет. Пули впивались в строительный мусор, с противным визгом выбивали фонтаны щепок, осколки бетона и кирпичную пыль. Марат и Вера вжались в землю.

У Талаша что-то не срослось. Капрала Фесюка, поддерживающего связь с дестабилами, замели. И что теперь? Как встретить отряд из Москвы? Капрал-пограничник прав. Они попали.

В отличие от Вербицкого, глухонемой снайпер не желал признавать поражения. Когда стрельба пошла на убыль, раздался звон разбитого стекла. Погас один прожектор. Не давая часовым опомниться, Талаш дал очередь по второму прожектору. Есть! Хлопок Диминой винтовки и глаза наконец-то смогли получить передышку. С гребня Стены доносились обрывки команд, перемежаемые матерной руганью. Марат поднял голову. Теперь он мог различить вышку – металлическую коробку с пирамидальной жестяной крышей и метавшихся на ней людей в противогазах. Поверх серых костюмов химзащиты на каждом были бронежилеты.

Сама стена представляла собой весьма разнородную и очень колоритную смесь строительных материалов. Нижняя ее часть состояла из аккуратных железобетонных параллелепипедов. На высоте двух метров начиналась кладка из красного и белого кирпича. Еще выше шли несколько слоев бревен и досок, кое-как скрепленных между собой ржавыми скобами. Гребень Стены венчали три ряда колючей проволоки. Рабочие «Белстенстроя» начинали возведение своего монументального сооружения не испытывая недостатка в строительных материалах. Дальше дела пошли хуже. Бетонные блоки закончились. Пришлось довольствовать тем, что попадалось под руку. Извечная совкая проблема – недостаток, а точнее тотальное разворовывание бюджетных средств.

Вербицкому вспомнилось вычитанное где-то четверостишие о том, как начатое при Екатерине Первой строительство Исаакиевского собора в Петербурге заканчивалось при Павле.

Се памятник двух царств,

Обоим им приличен:

На мраморном низу

Воздвигнут верх кирпичный.

Автор этого едкого поэтического замечания жестоко за него поплатился – ему урезали язык, вырвали ноздри и сослали в Сибирь. Интересно, находились в две тысячи сорок первом смельчаки, которые также лихо подсмеивались над Верховным?

Направленный к земле черный ствол пулемета дернулся и выплюнул новую порцию свинца. Правда, без прожекторов стрелки били уже не так прицельно. Багор и Талаш незамедлительно этим воспользовались. Их очереди заставили пулемет замолчать. На новом этапе перестрелки в ней уже участвовал и Вербицкий. Кое-как пристроив свой автомат на битом кирпиче, он выстрелил сторожевую будку. Пули срикошетили о металл, а ответная пулеметная очередь едва не оставила Марата без головы. Когда он пришел в себя и отряхнулся от кирпично-земляного крошева, то увидел, что Дима меняет позицию – по-пластунски отползает от штабеля досок.

– Огонь, ребята! – крикнул Талаш. – Не давайте гадам высовываться!

Диверсанты дружно поддержали своего командира. Пулемет на вышке смолк, а когда часовые попытались открыть ответный огонь, хлопнула винтовки Димы.

– А-а-а!

Один из погранцов перевалился через парапет будки и бухнулся вниз. Новый выстрел и опять точное попадание. Второй парень в противогазе свесился вниз и выронил свой автомат.

Талаш вскочил, бросился к Стене. Оказавшись у ее подножия, направил ствол автомата вертикально вверх и выпустил очередь в дощатое дно будки. В наступившей тишине послышался стон.

– Ну, а теперь, кто будет сдаваться? – поинтересовался Талаш, вжимаясь спиной в Стену. – Эй, че затихли?

– Хорошо. Ваша взяла, – сдавленно пробормотал мужской голос, уже без мегафона. – Что вам надо?

– Сейчас, сынок, мне надо чтобы ты перестал прятаться и спустил лестницу.

– Вы гарантируете мне жизнь?

– Посмотрю на твое поведение.

– Так не пойдет. Я ведь могу связаться с соседними вышками по рации. Сюда придет помощь.

– Ну, тогда я не хочу вводить тебя в искушение и подвигать на глупости. Бросай рацию и оружие вниз. Обещаю, что в этом случае будешь жить долго и счастливо.

Наверху замолчали. В тягостном ожидании прошла минута, другая. Вербицкий уже подумывал о том, что последний пограничник не желает принимать ультиматум, когда о землю ударилась какая-то коробка. Вслед за рацией упал пулемет с массивной станинной и четыре «дробыша». Скрипнула дверца будки. С лязгом свесилась вниз складная металлическая лестница.

– Теперь спускайся! – приказал Талаш. – Самое время познакомиться поближе.

Человек в противогазе не заставил просить себя дважды и вскоре оказался на земле. Рукав его костюма химзащиты был продырявлен и набух от крови. Талаш сдернул с пограничника резиновую маску. Все увидели бледное, как мел лицо парня лет двадцати пяти.

– Имя, звание!

– Шеренговый Болтяня! – он не нашел ничего лучшего, как отдать Талашу честь. – Сорок четвертая рота пограничной охраны.

– Чудненько, шеренговый Болтяня. Сейчас мы тебя перевяжем, потом свяжем, сделаем свои дела и освободим. По рукам?

– Так точно!

– Прожектор починить можно?

– Так точно! На вышке есть ящик с запасными лампами.

– Фесюка точно взяли?

– Да. Так точно!

– Жаль. Ну да ладно. Взяточником он был. И вашим, и нашим. Вот и допрыгался.

Болтяне перевязали рану, связали руки и ноги, усадили отдыхать у подножия Стены. Первым поднялся на вышку Талаш.

– Ну, вроде все чисто, – донеслось сверху. – Можете подниматься.

Будка оказалась довольно просторной и вполне пригодной для жизни. Здесь имелось все, что было нужного для комфортного проживания. Имелись спальные мешки, приличный запас консервированных продуктов, два мощных и компактных аккумулятора, электроплитка для разогрева пищи, небольшой столик. В углу стояли ящики с патронами, пятилитровые пластиковые бутыли с водой и картонные коробки с запасными деталями для прожекторов.

Первое, что сделал Багор поднявшись на вышку – сбросил вниз труп капрала, так самонадеянно предлагавшего диверсантам сдаться.

Антидот проявил неожиданные познания в электрике, сам вызвался починить один из трех прожекторов, закрепленных по периметру будки, и принялся рыться в коробке с запчастями.

Вербицкий и Вера оказались не у дел. Они воспользовались передышкой, что полюбоваться окружающими пейзажами, которые не очень сильно отличались по ту и другую сторону Стены. Зона была за спиной, а ее близнец – впереди. Марат даже различил другой лес, состоявший из деревьев, лишенных коры. Ему даже показалось, что он видит там какое-то движение. Ничего удивительного. Раз леса ничем не отличаются, то и джинны обитают в обоих.

Отличие было лишь в том, что на белорусской стороне Стены имелась дорога со следами автомобильных покрышек. По всей видимости, ею пользовались для доставки пограничникам еды, пищи и боеприпасов.

Достойна внимания была и сама Стена. Точнее ее гребень. Выглядел он как гать через болото. Шириной метра в два, с дорожкой посередине и сухим, свитыми в беспорядочную массу сучьями по краям. Пограничники наверняка расхаживали по гребню, расширяя охват подведомственной территории.

– Вера, а кем был капрал Фесюк? – поинтересовался Марат. – И что за обвинения в контрабанде?

– Точнее чем выразился Талаш, и не скажешь, – ответила девушка. – Пограничникам мало платят и дестабилы уже давно пользуются этим, чтобы получать из-за Стены оружие, продукты, современные средства связи. Проще дать взятку этим парням, чем раздобыть что-нибудь в Беларуси. Сеть наших помощников среди тех, кто служит Верховному довольно широка. Предатели, Марат, найдутся всегда, были бы талеры…

– Талеры, талеры, что их! – забурчал Бельский. – Лучше бы они нормальными лампами запаслись, чем эти треклятые талеры хапать.

– Че зудишь, Гришаня? – подал голос Багор. – Кстати, ты уж у нас учитель истории, а с какого перепугу в электричестве разбираться начал?

Антидот ответил не сразу. Повисла неловкая пауза. Все смотрели на Бельского, ожидая его реакции на резонное замечание.

– Электричество… Эх, Федя, жизнь всему научит, лишь бы способности были. Это вы думаете, что Бельский только и годен на то, чтобы сивуху глушить. А ведь есть, поверь на слово, у старика Антидота много и других увлечений. Оп-ля! Чтоб вы без меня делали!

Старания Гриши увенчались успехом. Предрассветные сумерки прорезал яркий столб света. Несмотря на то, что рефлектор был поврежден пулями, освещения хватило для того, чтобы понять – в лесу на той стороне разгуливают вовсе не джинны, а люди в пятнистой форме. Прежде чем они спрятались от света, среди деревьев Вербицкий успел заметить – рослых, до зубов вооруженных парней не меньше двух десятков. Россияне?

Талаша, как видно мучил тот же вопрос, но в отличие от Марата он знал, как получить на него ответ. Оторвав крышку картонного ящика, он прикрыл ею прожектор. Открыл. И через несколько секунд повторил процедуру. Условный сигнал заметили. На опушку вышел невысокий, широкоплечий мужчина. Он поднял руку в приветственном жесте и направился к Стене. Вслед за ним из леса вышли и остальные. Остановились, ожидая знака командира. Талаш погасил прожектор.

– Эй, хлопчики, чьи будете? – донеслось снизу.

– Талаш. Командир объединенных партизанских сил Беларуси.

– Полковник Тукмачев. Россия!

– Милости прошу, поднимайтесь, полковник! – Талаш обернулся к Багру. – Федя, давай лестницу на ту сторону.

– Добре!

Когда полковник Тукмачев взобрался на сторожевую вышку, Талаш пожал ему руку.

– Как добрались?

– Не скажу, чтобы с ветерком. Было даже пару боестолкновений. А у вас, я слышал, тоже постреливают?

– Не без этого. Маленькая неувязочка получилась, но сейчас все в ажуре. Знакомьтесь с ребятами, полковник.

Тукмачев поочередно обменялся со всеми рукопожатиями, а Вере галантно поцеловал руку.

Марат был доволен новым знакомством. От российского полковника веяло спокойствием и непоколебимой уверенностью в собственных силах. В его раскосых, азиатского разреза глазах плясали озорные огоньки. Приятный, надежный мужик.

– Что ж, буду звать своих хлопчиков, – объявил Тукмачев. – Переберемся на вашу территорию, курнем, перекусим и все обсудим. Время, как я понял у нас в обрез…

– Это точно, – вздохнул Талаш. – Совсем рассвело. На передышку у вас полчаса – не больше. Уверен, что скоро сюда пришлют подмогу. Стрельбу слышали, просто бояться соваться в Зону ночью.

Бойцов в подчинении у полковника оказалось тридцать. Всего лишь взвод. Марат пересчитал их, наблюдая снизу за тем, как спецназовцы спускаются на белорусскую землю.

– Я ожидал, что их будет больше, – скептически шепнул Вербицкий на ухо Вере. – Не сильно же расщедрилась Россия.

– Тукмачев и один стоит целой дивизии, – возразила девушка. – А эти парни – настоящие асы. Они станут консультантами командиров партизанских отрядов. Военные действие в городе для наших ребят в новинку. Поэтому помощь тукмачевцев неоценима.

Расположившись среди гор строительного мусора, спецназовцы разожгли костры, принялись разогревать пищу. При этом никто не собирался забывать об осторожности – четверо бойцов разошлись в разные стороны, чтобы нести караул.

Антидот, благодаря своей общительности быстро нашел язык с россиянами. Подсел к костру, опорожнил банку тушенки и, выпросив вторую, отнес ее грустному шеренговому Болтене. Развязал ему руки, сунул ложку. Пограничник с благодарностью кивнул. Наблюдая за этой сценой, Вербицкий с удивлением констатировал, что Бельскому не чуждо милосердие.

Полковник и Талаш не стали тратить времени на еду. Они разложили на обломке железобетонного блока карту и принялись совещаться. Марату страшно хотелось узнать, о чем идет речь. Однако подойти ближе он не решился и поискал глазами Веру. Девушка не теряла времени даром – пристроившись на обрезке доски, чистили свой «дробыш».

Часть третья. Процессор времени

Глава 21. На Минск

Когда Марат сел рядом с Верой, та оторвала взгляд от автомата.

– По глазам вижу: хочешь что-то спросить. Не стесняйся. У нас не тайн от тебя.

– У нас… Значит, все-таки отделяешь меня от вашей компании.

– Не цепляйся к словам. Все мы в одной связке.

– Ты права: хотел узнать, что будем делать дальше.

– Тукмачев уйдет для того, чтобы соединиться с нашими отрядами, которыми в отсутствие Талаша командует Василий Макарович. Они уже выступили и скоро будут в одном местечке. Раньше оно называлась Червенем, считалось городом. Теперь не тянет даже на деревню. Вокруг леса. Там подготовлено все, что необходимо для вступления в город. С полковником мы встретимся только у Великого Октаэдра. Если повезет, конечно. Я, ты, Талаш, Багор и Антидот проникнем в бывшую библиотеку через подземные коммуникации. Их подробный план нам передаст в Минске надежный человек. Ты с ним познакомишься. Вот, собственно и все. Сама удивляюсь. План захвата Октаэдра разрабатывался в течение пяти лет, а я уложилась в два слова. Как странно…

Вербицкий не успел изложить свои соображения по поводу сказанного – появился один из караульных. Судя по спешке, с которой парень направлялся к Тукмачеву, он хотел сообщить что-то важное.

Вербицкий и Вера уловили только одно слово – бронетехника. Талаш и полковник вскочили.

– Тушить костры! – крикнул Тукмачев. – Строиться!

Вера бросилась к командиру.

– Что случилось?!

– Стаботряд – вот, что случилось! – отвечал Талаш. – Ума не приложу, почему они так быстро отреагировали. Мистика какая-то! Я ждал самое большее отряд погранцов, а тут… Бронетранспортеры. Ввязываться в бой не станем. Проводником у отряда Тукмачева я назначил Диму. Он поможет ребятам обойти опасные места и добраться до места соединения в срок. Мы двинемся по дороге вдоль Стены, навстречу связному. Все ясно?

Марат и Вера одновременно кивнули. Талаш тут же переключился на новую проблему. Он заметил, что Антидот развязывает пленному ноги.

– Бельский, ты очумел?!

– А че? Ты ж сам собирался его отпустить, когда дела сделаем.

– Я собирался. Понимаешь – я. Какого же хрена ты самовольничаешь?

– Ну вот! Опять виноват. Хотел, как лучше…

– А получилось – как всегда, – отрезал Талаш. – Допрыгаешься когда-нибудь. Вот попадешь под горячую руку…

Не закончив фразы, Талаш плюнул и заторопился к Тукмачеву, который уже инструктировал подчиненных.

Марат, Багор и Вера издали наблюдали за последним совещанием. Говорил Талаш. Полковник только внимательно слушал, хмурился, изредка кивал головой. Дима оживленно жестикулировал.

Прошло всего минут двадцать, а Тукмачев и Талаш опять обменялись рукопожатием – на этот раз прощальным. Спецназовцы выстроились в колонну по двое и направились прямиком к мертвому лесу. Талаш вернулся к товарищам.

– Железные ребята. Такой переход и хоть бы хны. Пришлось на ходу менять маршрут. Выбрали пусть и не самый короткий и простой, но надежный. В те места, через которые Дима их поведет, эсэнэсовцы не сунутся. Кишка у черных тонка. Ну, а теперь и нам пора в путь дорогу. На Минск.

Группа вышла на идущую вдоль Стены дорогу. С противоположной ее стороны все явственнее слышалось гудение двигателей. Вербицкий оглянулся. Освобожденный Антидотом шеренговый Болтеня со всех ног мчался навстречу стаботряду. Марат думал, что Талаш остановит его выстрелом в спину, но тот лишь хмыкнул.

– Дурак, дважды дурак. Не понял, что мы в любой момент можем свернуть с дороги и спрятаться там, где никакая техника не пройдет, а солдат можно будет отстреливать из укрытий.

– А почему дважды? – спросил Вербицкий.

За Талаша ответил Бельский.

– Потому, что надеется оправдаться перед своими.

– Вот тут ты прав, – кивнул командир. – Такого Служба Национальной Стабильности не прощает. В ближайшее время наш дружок Болтеня перейдет с чистой водички на ту, что подают в исправительных лагерях.

Взошло солнце. Его лучи осветили безрадостный пейзаж, состоявший преимущественно из строительного мусора. Кое-где виднелась брошенная, утонувшая в буйных зарослях сорняков техника.

Марат несколько раз оглядывался – его беспокоил все усиливающийся шум. Когда же рокот двигателя послышался и впереди, он был готов без всяких приказов ломануться подальше от дороги. Однако Талаш и Вера, к удивлению Вербицкого, бежать не собирались. Наоборот вышли, на середину дороги. Даже не привели автоматы в боевую готовность. Из-за поворота на большой скорости выскочил автомобиль как две капли воды напоминавший тот, на котором приехал к Дусе ныне покойный капрал Байдак. Гибрид «Нивы» и «УАЗа». Выкрашенный в защитный цвет, с ребрами для крепления брезентового верха. Даже одежда водителя была такой же, как у Байдака и Петеньки. Никаких знаков отличия кроме аббревиатуры «СНС» и красно-зеленого флажка на черном берете.

Автомобиль затормозил так лихо, что его развернуло поперек дороги. Из-под покрышек вырвались клубы пыли. Эсэнэсовец распахнул дверцу, выскочил на дорогу и широко улыбнулся.

– Дядя Талаш, Верунчик! Сколько лет, сколько зим!

– Здорово, Зорге! – Талаш крепко обнял эсэнэсовца.

Марат пристально рассматривал человека, получившего в качестве клички фамилию знаменитого разведчика. Не больше тридцати лет. Среднего рота, немного полноватый, но подвижный. Круглое, румяное лицо. Нос картошкой. Серые глаза, простецкий взгляд, по-детски наивная улыбка. Не тянул парниша на шпиона. И, тем не менее, он им был. Первое впечатление обманчиво.

Зорге перехватил взгляд Вербицкого в тот момент, когда направлялся к Вере, раскинув руки. Явно собирался обнять девушку, но передумал. Что-то прочел в глазах Марата и просто пожал девушке руку. Потом познакомился с Багром и Антидотом и лишь потом протянул пухлую ладонь Вербицкому. Хотел что-то сказать, но тут вклинился Талаш.

– После, после перезнакомитесь. У нас, Зорге, промежду прочим, стаботряд на хвосте. Если бы не бронетехника, давно бы нагнали.

– Твою мать! Это в твоем стиле, дядька Талаш. Ну, не можешь ты без сюрпризов. Ладненько. Быстро в машину. Моя ласточка только на вид эсэнэсовское точило, а на самом деле… Под капотом всамделишный бензиновый двигатель стоит. Так что не угнаться им за нами.

– Бензиновый, говоришь? – усмехнулся Талаш, забираясь на переднее пассажирское сидение. – Экологию разрушаешь, братан. Не подчиняешься Декретам Верховного.

– Да в гробу я его видал! – Зорге, повернулся, а убедившись, что все сели, до упора надавил педаль газа и ловко развернул машину. – В белых, как говорится, тапочках!

Дорогу, по которой мчалась ласточка Зорге, нельзя было назвать хорошей. Похоже, что в основном тут курсировала техника потяжелей. Колдобина на колдобине, яма на яме. Однако водитель был классным. Машину потряхивало, норовило швырнуть на обочину, но Зорге ловко справлялся с этими неприятностями и не сбавлял скорости. Марат взглянул на спидометр. Семьдесят кэмэ. Неплохо.

Дорога все дальше уходила от Великой Белорусской Стены. Машина пронеслась мимо двух сторожевых вышек. Пограничники, заметив форму Зорге, тут же теряли интерес к автомобилю.

Еще один поворот, почти под девяносто градусов. Через полчаса Стена скрылась из вида, а придорожный пейзаж начал меняться. Зона, с ее чахлой растительностью, осталась позади. На склонах холмов зазеленела трава. Появились засеянные, прорезанные асфальтовыми дорожками поля, на которых росла хорошо знакомая Вербицкому проволочная рожь. В нескольких местах он заметил горки земли – следы, оставленные лярвами.

И вот проселок сменился асфальтом. По обочинам замелькали сначала деревянные, затем бетонные столбы. Вскоре все увидели квадратный указатель с цифровым обозначением агрогородка.

Когда появились первые дома, Вербицкий даже привстал. Однако быстро сообразил, что не откроет для себя ничего нового. Все это он уже видел. До безобразия одинаковые дома, заборы. Раскрашенные в яркие цвета фанерные животные и птицы, не прибавляющие ни капли веселья. Режущая глаз чистота и запах бедности, пропитавший все вокруг.

Появились первые люди. Две женщины, стайка ребятишек и пожилой мужчина. Реакция на появление автомобиля с эсэнэсовцем за рулем была у всех одинаковая. Беглые взгляды и поспешное бегство за калитки своих дворов. Народ явно относился к своей народной власти с опаской и предпочитал держаться от ее представителей подальше.

– Еще пятьдесят километров и будем на окраине Нулевого Мегаполиса, – сообщил Зорге.

По обеим сторонам дороги замелькали поля. Марат увидел пару ферм – чистеньких и прилизанных. Вот только коровы, пасшиеся на лужках, огороженных проволокой электропастухов, выглядели не намного лучше, чем Нинка. Проблемы у коровы Парфеныча возникли из-за радиации, а в этом случае буренкам просто не хватало корма.

Вербицкий пришел к выводу, что и в две тысячи сорок первом сельское хозяйство его страны по-прежнему упорно не желало становиться прибыльным. Разгадка этого парадокса лежала на поверхности и отчетливо читалась в глазах группы крестьян, встретившихся по дороге.

Выстроившись в цепочку, они шли то ли на работу, то ли на очередной митинг. Все были в одинаковых серых комбинезонах, с бирками на груди и светлых бумажных шапочках. На ногах – тяжелые, как кандалы резиновые сапоги цвета болотной тины. Глаза этих людей были мутными и пустыми, а губы кривились в приветливых, но совершенно безжизненных улыбках. Стабильно одурманенные и стабильно послушные жители стабильно нищей страны. Мигуны и Жевуны. Первое название новых белорусов, пришедшее когда-то на ум Вербицкому, оказалось очень точным. Вместо зеленых очков – синтетический наркотик, вместо мудрого Гудвина – Верховный Председатель. Почему на бумажных шляпах нет колокольчиков?

Марат улыбнулся Вере, наклонился к ее уху.

– Ты – Элли. Я – твой Тотошка.

– О чем это ты?

Девушка явно не читала «Волшебника Изумрудного города».

– Да так. Вспомнилась одна детская сказка, очень популярная в мое время. Мы сейчас едем по дорожке из желтого кирпича. Талаш – Железный Дровосек, Антидот – Страшила, а Багор…

Тут Вербицкий запнулся. Причин было две. Во-первых, Багра никак нельзя было назвать Трусливым Львом, а во вторых, впереди показалось три машины, забитые вооруженными людьми в черной форме. Эсэнэсовец, сидевший в головном автомобиле, поднял руку, приказывая Зорге остановиться. Однако тот даже не сбавил скорости. В ответ машины остановились, перегородив дорогу. Парни с автоматами, заняли позиции за распахнутыми дверцами.

Вербицкий потянулся к своему «дробышу». От бля. Сейчас начнется. Зорге, наверное, сошел с ума, если думает, что сможет протаранить эсэнэсовские автомобили. Камикадзе, хренов…

Глава 22. Чтоб я так жил!

Зорге нажал на педаль тормоза в тот момент, когда столкновение казалось уже неизбежным.

– Вербицкий, не дергайся, – прошипел Талаш. – Пострелять ты еще успеешь. А сейчас твоя первоочередная задача – молчать и сопеть в две дырочки.

Зорге выпрыгнул из машины и двинулся навстречу командиру эсэнэсовцев, который хоть не убрал руку с курка «дробыша», но заметно расслабился.

– В чем дело, служивый? Что вы здесь за спектакль устраиваете?

– Проверка документов. Стало известно, что в нулевой Мегаполис пробирается группа террористов.

– Мне об этом стало известно гораздо раньше, – Зорге сунул руку в нагрудный карман и протянул эсэнэсовцу прямоугольную пластиковую карточку с фотографией, печатью и каким-то текстом. – Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ суб-лейтенант, – эсэнэсовец вернул карточку Зорге, вытянулся в струнку и прищелкнул каблуками. – Извините, служба такая. Пропустить!

Перегородившие дорогу машины разъехались к обочинам. Зорге сел за руль, проехал мимо эсэнэсовцев и процедил сквозь зубы:

– Уже все знают, суки. Как думаешь, дядя Талаш, не завелся ли крот у тебя в штабе?

– Сам голову ломаю, но ничего путного на ум не приходит. А у тебя, я вижу, все схвачено.

– Документы в полном порядке, – хмыкнул Зорге. – Потому как они настоящие. Десять лет беспорочной службы и, как результат, почти безграничное доверие.

– Неужели ни разу не заподозрили? – спросила Вера.

– Ну, было. Константинов прикрыл. Он – надежная крыша. Не скажу, что с самим Верховным чаи распивает, но шишка большая. Такой союзник дорогого стоит.

– А вы? – не выдержал Марат. – Суб-лейтенант это…

– Подполковник по старому табелю о рангах. Плюс – контрразведчик. Так что голыми руками меня не возьмешь.

– Ну-ну, расхвастался, – рассмеялся Талаш. – Лучше по делу давай: твой Константинов на встречу согласился?

– Только с Верой и с… ним, – Зорге кивнул на Вербицкого. – В Парке Челюскинцев. Я его понимаю. Константинову есть, что терять в случае провала миссии. Его ведь не в исправлаг отправят, а сразу – к стенке. Выжидает, осторожничает, чтобы под занавес присоединиться к победителю.

– Вот, падла! – буркнул Багор. – Я б его…

Вербицкий не успел заметить, когда серый, растрекавшийся асфальт сменился черным. Гладкую, весело поблескивающую на солнце дорогу делила напополам пунктирная желтая полоса. Появились дома. Точнее особняки. В отличие от однотипных жилищ колхозников они соперничали в разнообразии, были двух и трехэтажными. Некоторые выглядели просто дворцами. Низкие штакетники здесь не приветствовались. Особняки, в которых жила и здравствовала белорусская элита, окружали монументальные стены высотой не меньше двух с половиной метров. Кирпичные и каменные, металлические и железобетонные они надежно скрывали от любопытных взглядов пикантные подробности быта беларасов. А вот камеры видеонаблюдения, ловили все, что могло заинтересовать жителей шикарных особняков.

Зорге свернул с основной трассы на менее широкую, но такую качественную дорогу, петлявшую между коттеджей. Автомобиль остановился у больших стальных ворот. Сработал какой-то хитрый механизм. Створки раздвинулись и… Вербицкий не верил в существования рая. Тем более на Земле. Однако то, что он увидел во дворе дома Зорге, очень напоминало Эдемский сад. Траву цвета изумруда, осыпали блестящими искорками воды струи поливочных механизмов. Территория вокруг трехэтажного, похожего на замок, особняка напоминала огромное поле для гольфа. На периферии этого зеленого царства располагался овальный, отделанный по периметру плитами каррарского мрамора бассейн. Вокруг него стояли разноцветные шезлонги, которые сейчас были пусты. По лужайке в живописном беспорядке рассыпались цветочные клумбы, от пестроты которых болели глаза. Лужайку огораживал высокий забор из декоративного красного кирпича. Поверху, в нишах кованой решетки, через каждые десять метров виднелись белые головки камер слежения. Кипарисовая аллея вела к главной достопримечательность этого места – дому Зорге. Двухэтажному каменному особняку с четырьмя изящными башенками по углам.

Хозяин уловил восхищение во взгляде Марата.

– Неплохо, да? К сожалению, так живут менее трех процентов нашего населения. Остальным путь на небо заказан.

– Хм… Чтоб я так жил, – завистливо вздохнул Антидот. – Спрашивается, Зорге, какого лешего тебя в революцию потянуло?

– Долгая история. Началась она в две тысячи пятнадцатом, когда на очередном липовом референдуме был введен пост Верховного Председателя. Мой отец был в избирательной комиссии. Имел неосторожность выступить против фальсификации результатов голосования и в тот же вечер, по пути домой, бесследно исчез. С тех пор у меня и появились личные претензии к Верховному. Несмотря даже на его любимую фразу «сын за отца не отвечает». Проходите в дом. У меня три ванных, а вам не помешает хорошенько отмыться. Пока вы тянете в лучшем случае на кочегаров, уволенных с работы за пьянку, но уж никак не на руководителей.

В доме Вербицкого ждали новые впечатления и сюрпризы. Жилище суб-лейтенанта СНС было напичкано современной оргтехникой, дорогой мебелью и другими наворотами, достойными помещения под стекло в музей.

Зорге провел небольшую экскурсию для гостей, в ходе которой Марат узнал, что в хозяйстве имеется автономный генератор и своя артезианская скважина. Высокие чины СНС не знали, что такое электричество по расписанию и пили воду без стабилизатора.

– Если есть желающие посмотреть телик – милости прошу на второй этаж, – предложил Зорге напоследок. – Шестидесятидюймовый экран, спутниковый ресивер. Пятьсот каналов.

– Не до телевизора нам, – Талаш махнул рукой. – Показывай, где твои душевые и ванные. Будем из кочегаров в руководителей превращаться.

Марат вошел в ванную комнату, которую указал ему Зорге. Она состояла из двух помещений. Первая комната размером поменьше служила для раздевания. Изящные витые вешалки, зеркальные стены. Пластиковый стол, заставленный пузатыми бутылочками с одеколонами и дезодорантами. Стул, на спинке которого висели серый костюм, белая сорочка и галстук в красно-зеленую полоску. На сиденье лежал полиэтиленовой пакет с носками. На коврике стояли новенькие, блестящие штиблеты. Вербицкий посмотрел на бирку костюма. Никаких сведений о производителе. Лишь размер. Его размер. По всей видимости, Зорге давно сообщили все данные о гостях и он успел подготовиться к встрече.

Марат сбросил с себя костюм диверсанта и вошел в следующую комнату. Шикарная ванна. Душевая кабина. Ослепительно чистый унитаз, на который ни то, что садиться, прикоснуться было страшно. Антидот прав. Что я так жил.

Вербицкий быстро разобрался с кнопками, регулирующими подачу горячей и холодной воды. Встал по душ. Такого блаженства он не испытывал давно. Под теплыми, тугими струями хотелось стоять бесконечно. Однако Марат подавил в себе желание подольше понежиться под душем. Вышел из кабины и вооружился бритвенными принадлежностями, поджидавшими его на полке. Завтра – двадцать восьмое. Последний, решающий день. Расслабляться он будет потом. У себя дома.

Через пятнадцать минут Вербицкий рассматривал себя в зеркало. Рана на лбу поджила и стала почти незаметной. Серый костюм сидел на нем, как влитой, а воротник новехонькой сорочки царапал горло. Если бы не петушиная раскраска галстука все было бы в полном порядке. Перед тем как покинуть ванную Марат несколько раз провел расческой по волосам. Теперь он ничем не отличался от руководителей, которых видел по телевизору в доме Дуськи-молотометательницы. Оставалось лишь скорчить рожу понахальнее и можно смело выходить в люди.

Вербицкий вышел из ванной и двинулся по коридору к комнате, из которой слышались разговор и смех. Все остальные уже собрались в помещении, служившей Зорге гостиной. За большим, овальным столом, ломившемся от множества изысканных блюд. На тарелках было картофельное пюре, котлеты весьма аппетитного вида. На блюдах – нарезанные дольками огурцы, ломтики помидоров. В нескольких хрустальных вазах – фрукты. Апельсины, яблоки, виноград. В пузатых бокалах искрилось янтарное вино, аромат которого ощущался уже на входе в гостиную.

Услышав шаги Марата все обернулись. Повисла гробовая тишина. Вербицкий смутился и даже, кажется, покраснел.

– Хорош, – констатировал Талаш. – Тебе бы, Маратушка, не с дестабилами вошкаться, а прямиком в Администрацию Верховного идти.

– Точно! – согласился Гриша, за обе щеки уплетая пюре. – Красавец, орел!

– Да хватит вам, ребята…

За Вербицкого заступилась Вера. Марат поднял глаза. Его так пристально изучали, что он не заметил девушки, которая тоже переоделась. Вера встала из-за стола. Подошла к Вербицкому, взяла его за руку.

– Присаживайся, Марат. Не обращай внимания на этих олухов. Они тебе просто завидуют.

На Вере был деловой костюм из той же добротной, серой ткани. Приталенный пиджак, юбка ниже колен, белая сорочка с кружевным воротником, красно-зеленый бант и черные туфли на высоких каблуках. Волосы она расчесала на аккуратный пробор, а губы чуть тронула помадой. Черный костюм ей тоже шел, но этот наряд… Вера была так ослепительно красива, что у Марата перехватило дыхание. Он опустился на свой стул и одним глотком опорожнил бокал вина.

– А почему вы не переоделись?

– Зачем? – ответил Талаш, похрустывая огурцом. – На встречу в Минск поедете только ты, Вера и Зорге. Да и признаться мне больше по сердцу даже не этот костюм ниндзя, а мои гимнастерка и кубанка. Хочу так войти в Великий Октаэдр. Кстати, Зорге, можно доставить мои шмотки на явочную хату?

– Без проблем. Сделаем. У кого еще есть пожелания?

– У меня! – поднял руку Бельский. – Этот костюм, нет слов, хорош. Но я, как и Талаш предпочитаю переодеться в свой пиджачок. Удобнее в нем как-то. Привычнее.

– Ну, а Марату надо будет переодеться обязательно, – добавила Вера. – В случае победы он должен вернуться к себе в своей одежде.

– Это еще зачем? – страшным усилием воли Вербицкий заставил себя не спрашивать, почему он должен возвращаться вообще. – Зачем в своей?

– Не хочешь в своей – вернешься нагишом.

Понятно. Совсем, как в «Терминаторе». Там Шварценеггер после путешествия по времени тоже прыгал в чем мать родила. Не в одежде, в общем-то, дело. Вернешься… Вот, в чем соль. Вера постоянно намекала на то, что остаться здесь он не сможет.

– Договорились! – Зорге еще раз отхлебнул вина, поставил бокал и встал из-за стола. – Сейчас я свяжусь с Шутценлохом по спутнику. К ночи все, что вы просили, доставят на явочную квартиру. Это будет куда проще, чем переправить в Минск группу головорезов.

– Ага. Все переодеваются, а я не при делах? – спохватился Багор. – Тогда и я наряжусь в то, в чем привык охотиться на лярв. А заодно и «калашников» верните. С ним помирать сподручнее.

– Помирать он собрался! – хохотнул Талаш. – Да тебя дубиной не пришибешь!

– Шутки шутками, а ведь у меня как у кошки – девять жизней, – Багор потянулся к хрустальной вазе взял яблоко и откусил здоровенный кусок. – Сам не верил, а тут… В общем семь раз, если с самого детства считать, я на грани был. Костлявой прямо в глаза смотрел. Ну, а последний, седьмой случай – это когда лярвы всех моих ребят угрохали. Вы сами видели. Так что кой-какой запасец жизней у меня еще имеется. Аж две штуки.

Бельский слушал разглагольствования Федора вполуха. Он встал и, прохаживаясь по гостиной, с интересом рассматривал детали буржуйского быта. Потом остановился перед каким-то портретом. Вербицкий прекратил жевать. Верховный! В том, что портрет руководителя страны висел в гостиной подполковника-контрразведчика не было ничего необычного. В конце концов, здесь ведь бывают не только дестабилы-диверсанты. Марата интересовало другое.

– Слушай Зорге, а сколько лет Верховному в две тысячи пятнадцатом было?

– Хм… Да за пятьдесят.

– Хорошо, однако, сохранился.

– Тут не его заслуга. Наверняка целый институт по омоложению над этим работает. Поддерживают в форме. Ну, да ладно. Собирайтесь молодые люди. Я на десять минут отлучусь.

Вербицкий покидал гостеприимный дом Зорге с сожалением. Что-то подсказывало ему, что на ближайшее будущее о таких прелестях, как горячий душ и отличный обед можно забыть.

Марат намеренно позволил Вере попрощаться с товарищами в гостиной. Он искал повода побыть наедине с ней хоть пару минут. Такой случай представился на крыльце. Вербицкий поспешил обнять и поцеловать девушку. Вера не сопротивлялась.

– А тебе очень идет новый наряд.

– Красоту ничем не испортишь, – шутливо заметила девушка. – Вот и ты словно родился в костюме руководителя.

– Это – да! Я всегда чувствовал в себе задатки чиновника, бюрократа и головотяпа.

Марат хотел сорвать еще один поцелуй, но тут на крыльце появился Зорге. Насвистывая какой-то веселый мотивчик, он сбежал по ступенькам во двор и остановился возле вмонтированных в стену ворот. Створки их послушно раздвинулись. Зорге скрылся внутри. Зарокотал двигатель, на подъездную дорожку выкатилось чудо автомобильной мысли две тысячи сорок один – черная машина с тонированными стеклами. То ли новая модель «Чайки», то ли «линкольн-континенталь». Ни на радиаторной решетке, ни на заднем бампере не было никаких опознавательных знаков фирмы-производителя. Лишь номерной знак с множеством нулей и единиц, выведенных красной краской на черном фоне. Раздался сигнал, напоминавший трель дверного звонка. Опустилось стекло водительской дверцы.

– Полезайте в мою колымагу, – пригласил суб-лейтенант. – Обещаю прокатить с ветерком.

Глава 23. Идиократия

Марат и Вера забрались на заднее сиденье. Мягкие, бежевые, явно из натуральной кожи. Внутри салон мало чем отличался от тех, которые Вербицкому доводилось видеть у больших начальников своего времени. Те же удобства, вроде откидывающихся из спинок сидений столиков и вмонтированных мониторов. Особого внимания заслуживала «торпеда» – приборная панель. На ней было множество кнопок непонятного назначения, а спидометр и другие причиндалы заменял большой прямоугольный дисплей.

Марат напрасно пытался отыскать хоть какую-то логику в дебрях по нему бегущих цифр, значков и упустил драгоценное время, которое можно было потратить на осмотр пригорода Минска. Впрочем, на скорости, с которой мчался лихач Зорге, оценить красоты было трудновато. Мелькали лишь придорожные столбы, массивные скульптуры зубров и оленей да огромные биллборды с улыбающимися, породистыми лицами.

Шоссе расширилось. Сначала до четырех полос, потом до шести. Мимо проносились такие же машины. Единственным отличием автомобилей руководителей был цвет и количество цифр на номерных знаках. Они, скорее всего, и делили местную элиту на касты.

Зорге хорошо ориентировался в этом табеле о рангах. Беззастенчиво подрезал менее значимых начальников, чем сам. Ни с того, ни с сего уступал дорогу машинам более солидных руководителей. В обход здравого смысла и дорожных правил.

Обычных машин Вербицкий вообще не заметил. Наверняка уделом рядовых жителей Нулевого Мегаполиса было передвижение на общественном транспорте. Во время очередной остановки, связанной с пропуском какого-то кортежа, Марат увидел сотрудника ГАИ. Рослый детина в восьмиугольной фуражке стоял на специально огороженном для него круглом пятачке и лениво помахивал полосатым жезлом. Поразило Марата не столько безразличие ко всему происходящему, написанное на лице гаишника, сколько количество фликеров на его форме. Они были повсюду: на рукавах, штанинах серых брюк, на груди и спине. В темноте этот парниша, сто процентов, светился не хуже новогодней елки. Знаменитый лозунг «Стань заметным!», родившийся в первом десятилетии двадцать первого века, полностью воплотился в этом страже дорог. И рожа, которая может присниться в кошмаре, и неимоверное количество светоотражающих бляшек делало гаишника слишком заметным.

Промелькнул указатель с намалеванным белой краской нулем. По обеим сторонам шоссе потянулись кубы и параллелепипеды многоэтажек. Интересно, куда подевались люди? Их не было ни на тротуарах, ни на площадках у супер и гипермаркетов. Ага. Рабочий день. Наистрожайшее соблюдение трудовой дисциплины. Плюс карточная система. То, что полагалось рядовым белорусам, они, конечно же, получали без всяких очередей в свободные от производства часы. Быть может, строго регламентированный запас продуктов и туалетной бумаги даже доставлялся им на дом.

Въехав в город, Зорге, наконец, соизволил сбросить скорость. Это позволило Вербицкому рассмотреть новую деталь пейзажа Минска-2041. Питьевые фонтанчики. Их было не просто много. Они заполонили город. Сделались его неотъемлемой частью. Самых разнообразных форм и размеров, с украшениями и без, агрегаты для утоления жажды ютились в специальных нишах стен домов, стояли на тротуарах, через каждые двадцать метров. Пей, не хочу. Не захочешь – напоим. Станешь лакать дождевую воду – посадим.

Вербицкий почувствовал, как растет его ненависть к этому режиму. Идиократия. Откуда пришло в голову это слово? Ах, да. Когда-то он посмотрел очень занимательную фантастическую комедию, в которой американцы изображались абсолютно деградировавшей нацией. Здесь были белорусы и не комедия, а трагедия. Страны, где гипертрофированная стабильность разрослась подобно раковой опухоли и пожрала у всех остатки разума.

– Зорге, а мы можем прогуляться по Минску? – неожиданно для самого себя спросил Марат. – Если, конечно, есть время и возможность.

– Отчего ж нет? – Зорге притормозил у обочины. – Думаю, тебе это будет полезно. Получишь полное представление о том, что здесь происходит. Ты не против, Вера?

– Во сколько встреча?

– Еще целых полтора часа. Покажи Марату город, а потом сможете добраться на такси. Троллейбусы и автобусы у нас ведь ходят только утром и вечером. В этих костюмах вас никто не тронет, но на всякий случай возьмите…

Зорге нажал одну кнопку на приборной панели. Отодвинулась крышка перчаточного ящика, вспыхнула голубая неоновая лампочка подсветки. Суб-лейтенант протянул Марату и Вере по пластиковой карточке. На каждой был изображен рыцарский щит с гербом – две ладони, бережно прикрывающие огонек свечи.

– Служба социальной защиты населения, – пояснил Зорге. – Никчемная, следует заметить, братия. В шутку эту структуру называют «догорай моя свеча». Толку от нее при нашей системе ценностей, как от козла молока. Зато в любую дырку без мыла пролезть можно. Якобы для изучения нужд населения. Ну, я поехал. А вы, как наболтаетесь с Константиновым, отправляйтесь сразу на явочную квартиру. Ваших я туда еще успею сам отвезти. Адью!

Марат и Вера вышли на пустынный тротуар. Чистота. Стерильность. Ни одного окурка, ни одной конфетной обертки. Вербицкий и подумать не мог, что когда-нибудь будет скучать по мусору. Оказывается, он оживлял пейзаж. Придавал городу атмосферу динамики. А здесь все выглядело бутафорским. Рассчитанным лишь на гостей, которые задержатся в городе на один день, а потом будут трепаться по всему миру о сногсшибательной чистоте и порядке в Минске, этой огромной потемкинской деревне.

Вербицкому захотелось увидеть тех, кто поддерживает этот порядок. Мечта его сбылась очень быстро. Из подворотни вышел мужик в оранжевом комбинезоне и резиновых сапогах. В руке его была метла с зеленым хвостом, а на лице – широкая улыбка, довольного всем и вся человека.

Продолжая идиотски улыбаться, он склонился над ближайшим питьевым фонтанчиком, хлебнул воды и вытер губы рукавом. Внезапно выражение радости сползло с лица дворника. Марат решил, что это как-то связано с его персоной, но ошибся. Все дело было в микроскопическом обрывке бумаге на вылизанном тротуаре. Соколиный глаз парня в оранжевом немедленно зафиксировал проявление беспорядка. Дворник рванулся к бумажке так рьяно, что если бы Вера вовремя не отступила в сторону, он бы неминуемо сбил ее с ног. И вот бумажка поднята. Засунута в нагрудный карман комбинезона. Улыбка вернулась на лицо блюстителя чистоты. Любимый город может спать спокойно.

Еще один пример действие стабилизатора. Убойная штучка. Неужели они здесь все такие зачарованные? Нет, не все. На тротуаре появился эсэнэсовский патруль. Эти не улыбались. Каменные лица. Строгие, внимательные взгляды. Проходя мимо Марата и Веры три молодца в черном одновременно вскинули руки, отдав честь.

Уважают, падлы, руководителей.

По пути к Парку Челюскинцев встретилось еще с десяток улыбающимся дворников и дворничих. На одном перекрестке наряд эсэнэсовцев даже проверил у Марата и Веры документы, но отпустил с миром.

Прогулка становилась однообразной. Вербицкому до чертиков надоели и плакаты с призывами всем скопом рвануть в светлое будущее, и детские площадки с их пестрыми красками и нетронутыми песочницами, и магазины без покупателей.

Минск превратился в огромную театральную площадку, на которую вот-вот должны были выйти актеры, а пока суетились лишь рабочие сцены, готовившие реквизит.

Уже на входе в парк Вербицкий увидел девушку в знакомом платье с матросским воротничком. Сияя, как начищенный медный пятак, она смотрела через прутья ограды на аккуратные клумбы парка и умчалась, едва завидев грозного эсэнэсовца, направлявшегося к ней. Наверное, осмелилась оставить производство, чтобы полюбоваться цветами, нарушила дневной комендантский час и получит теперь заслуженный нагоняй.

Марат ничуть не удивился, увидев, что ворота парка охраняет парнишка мрачного вида в черной форме, со скрещенными на груди руками. Вообще создавалось впечатление, что в Нулевом Мегаполисе жили одни только эсэнэсовцы. Этот следил за тем, чтобы в парк не проникли нарушители трудовой дисциплины, сбежавшие от фрезерных станков и доменных печей.

Заметив парочку, охранник изменил позу. Еще шире расставил ноги, зачем-то погладил кобуру, но не задал ни одного вопроса. Возможно, серые костюмы внушили ему почтение или парень просто разомлел от жары и ленился задавать вопросы.

Вербицкий был уверен, что не встретит в парке никого кроме эсэнэсовцев, но ошибся. По аллеям гуляли люди в черных и серых гражданских костюмах. Парами и в одиночку. По мере углубления в парк все отчетливее слышались звуки работающих аттракционов и музыка.

Марат приготовился к сюрпризу. Неужели он увидит детей? Конечно, увидит! Какой же Парк Челюскинцев в июне и без детворы? Никакими стабилизаторами детишек не остановишь.

Аллея свернула к первому аттракциону. Детей не было. Сиденья вертящейся «Ромашки» оказались пустыми.

Глава 24. Парк Челюскинцев

Все было на месте: и пластиковая будка, стилизованная под избушку на курьих ножках, и улыбающееся лицо кассирши в окошке. Двигатель гудел, послушные центробежной силе цепи натягивались. Для кого все это? К Марату бросился рабочий, управлявший ромашкой – длинный и худой как жердь мужчина в синем комбинезоне и белой каске, с испачканными солидолом ладонями.

– Прокатиться желаете? – пропел он просительным тоном. – Приобретайте билеты! Всего за один талер вы испытаете незабываемые ощущения!

Вербицкий взглянул на улыбающуюся рожу.

– Уже испытал. Отвали!

– Простите, – хозяин аттракциона попятился. – Простите. Я не хотел…

Когда «Ромашка» осталось позади, Вера сделала Марату замечание.

– Я понимаю, что все это производит тягостное впечатление, но ты должен держать себя в руках. Мы не можем вызвать подозрений.

– Я постараюсь, – пообещал Вербицкий.

Аттракционы «Автодром», «Сюрприз», «Хали-гали» тоже работали и тоже желающих прокатиться на них, не находилось. За исключением одного руководители, такого толстого, что он едва втиснулся в кабинку детской машинки. Пухлые ладони лежали на рулевом колесе, а на роже, украшенной тремя подбородками, была написана такая сосредоточенность, словно боров управлял космическим кораблем.

Через пятьдесят метров Вербицкий заметил над верхушками сосен сварные конструкции американских горок.

Марат и Вера устроились на скамейке, неподалеку от здоровенного щита с надписью «Супер-8» и молча наблюдали за плывущими по небу облаками. Вербицкий уже начал свыкаться с особенностями парка, когда вдруг лязгнули цепи и одна из машинок аттракциона поползла по рельсам. Проклятье! Неужели Константинов не мог найти другого места для встречи?! Машинка медленно, двигаясь рывками, вползла на самую высокую точку горки и с грохотом понеслась вниз. Вербицкий закрыл глаза и прижал ладони к ушам. Эта чертова «Супер-8» – железная дорога в миниатюре! Стоит ему открыть глаза и он увидит, что в машинке сидит Жженый. Он ведь имеет привычку появляться там, где есть рельсы и шпалы…

Вербицкий открыл глаза. Машинка закончила свои метания в хитросплетениях подъемов-спусков и остановилась. Жженного в ней не было.

– Марат, что ты там увидел? – девушка с тревогой посмотрела на Вербицкого. – На тебе лица нет!

– Супер восемь. Железная дорога. Понимаешь…

– Я давно это заметила. Еще когда мы вошли в Зону. Ты становишься сам не свой, когда видишь рельсы.

– Детская психологическая травма. Однажды под колесами поезда погиб мой друг. А сразу после этого я встретился с очень странным человеком. Сильно обгоревшим…

– Жженный?

– Откуда ты знаешь?! – встрепенулся Вербицкий.

– Когда ты бредил в Шутценлохе, то без конца повторял эту кличку.

– Да Жженный. Он, а вовсе не авария причина заболевания, которое называется сидеродромофобией. Ерунда, в общем-то, но неудобно как-то… Взрослый мужик боится железной дороги. Я хотел от этого избавиться. Решил, что если разыщу Жженного, то смогу победить фобию. Долго искал. Сначала сам, потом с помощью друзей из милиции. Мой городок не так велик, чтобы в нем можно было затеряться столь приметному человеку. На след Жженного мне помог напасть один знакомый пенсионер, всю жизнь прослуживший в уголовном розыске. В свое время он осматривал вынутый из петли труп бомжа. Мужик повесился в заброшенном доме через несколько дней после того, как произошла трагедия на железнодорожном переезде. Старый сыщик описал мне самоубийцу. Это был, вне всякого сомнения, мой Жженый.

– Значит, все ясно.

– Дело ясное, что дело темное, – усмехнулся Вербицкий. – Нищие и бомжи не могут появиться в провинциальном городке ниоткуда. Они должны иметь хоть какую-то родословную. Это не имел. Он словно соткался из пустоты для того, чтобы появиться передо мной после аварии. А потом унес в могилу секрет своего появления. Так что ответа на свой вопрос я так и не нашел. Боюсь, что так никогда и не узнаю тайну Жженого, а сидеродромофобия станет моей пожизненной спутницей.

– Понятно, – Вера встала со скамейки. – А вот и наш дружок Константинов.

По аллее быстро шел высокий блондин в сером костюме. Красивое, с правильными чертами лицо его было озабоченным. Девушка собиралась пойти навстречу блондину, но тот едва заметно качнул головой. Проходя мимо скамейки, не сбавил шаг.

– За мной следят. Ресторан «Мегаполис». Девять вечера.

Константинов исчез в конце аллеи, а на площадке у аттракциона появился подозрительный субъект в черном пасторском пиджаке со стоячим воротником, серых брюках с тщательно отглаженными стрелками. Солнцезащитные очки с огромными стеклами закрывали половину лица. Черные волосы были прилизаны и набриолинены так, что блестели на солнце. Если бы Марат был режиссером шпионского фильма, то он обязательно взял бы этого парня на роль шпика.

Мужчина прошелся вокруг аттракциона, мельком взглянул на аллею, по которой ушел Константинов. Затем повернулся и в упор уставился на Марата и Веру.

– Пойдем, – тихо сказала девушка. – Нам надо от него отвязаться.

Отвязаться оказалось не так-то просто. Шпик вслед, как приклеенный. Нахально, ничуть не заботясь о том, что его видят. Вербицкий уже собирался поговорить с ним по душам в каком-нибудь укромном уголке, но Вера тащила его за руку к воротам парка.

Они прошли мимо охранника, добрались до ближайшего перекрестка. Девушка направилась к стене дома, на которой был закреплен черный ящик с кнопками. Проделала какие-то манипуляции и вернулась.

– Я вызвала такси.

Раскрашенная во все оттенки яичного желтка машина появилась через несколько минут. Вера первой забралась на заднее сиденье.

– Мы хотим осмотреть город, – объявила она, предвосхищая вопрос таксиста. – устроите нам экскурсию часа этак на три?

– Сделаем.

Марат захлопнул дверцу. Автомобиль тронулся.

Шпик был явно обескуражен таким поворотом дела. Он стоял на тротуаре, растерянно глядя вслед машине и пританцовывал так, словно ему сильно хотелось пописать. Парню ничто не мешало тоже воспользоваться черным ящиком, но, по всей видимости, бюджет шпионского отдела Службы Национальной Стабильности не позволял сотрудникам разъезжать на такси.

Глава 25. Старые знакомые

Начало темнеть, но в многоэтажных домах не засветилось ни одного окна. Режим жесткой экономии. Электричество дадут позже. Когда вообще ни хрена видно не будет. В отличие от домов, вывески супермаркетов, казино и других заведений, работавших только для руководителей, празднично светились всеми цветами радуги. Уставшая от дневных забот элита спешила оттянуться по полной программе. Останавливались черные автомобили. Мужчины в черных и серых костюмах галантно открывали дверцы своим спутницам – богато наряженным дамам в вечерних платьях. Впереди показалась сверкающая вывеска ресторана «Мегаполис»

Таксист, за всю дорогу не проронивший ни слова, остановил машину у входа на стоянку.

– Приехали. Десять талеров.

Вера протянула водителю кредитку. Водила сунул ее в какую-то прорезь на приборной панели. Мигнула синяя лампочка. Вера получила карточку обратно.

На стоянке у ресторана безраздельно властвовал суровый гаишник, похожий на своего товарища, которого Вербицкий видел по пути в Минск, как две капли воды. Такая же увешанная фликерами форма, восьмиугольная фуражка, квадратное лицо, полное отсутствие интеллекта в глазах. Надув щеки от сознания собственной значимости, страж стоянки гордо расхаживал между одинаковыми черными автомобилями руководителей. Изредка останавливался, чтобы полюбоваться своими начищенными до блеска ботинками и продолжал дефилировать по стоянке.

Уже поднимаясь на крыльцо «Мегаполиса» Марат стал свидетелем занимательной сцены из жизни белорусской элиты. Очередное руководительское авто влетело на стоянку с такой скоростью, что едва не сбило гаишника. Водитель – невысокий, пухлый мужичок в сером костюме не вышел, а вывалился из машины, чтобы оказаться лицом к лицу с гаишником. Тот собирался отчитать нарушителя, который едва держался на ногах. Не тут-то было!

– Да ты кто та-а-а-акой! – завизжал пьяный в стельку беларас. – Как смеешь в таком тоне разговаривать с Депутатом Палаты Национальной Стаб… Стаб… Стаблязации?!

Язык у депутата заплетался, а сам ростом он был вдвое ниже гаишника. Несмотря на это, толстячок чувствовал себя сказочным богатырем. Он пнул опешившего великана кулаком в живот и, пошатываясь, направился к крыльцу. Вслед за ним из машины вышел другой персонаж. Высокий и худой, тоже в сером костюме он прошел, не удостоив сдувшегося гаишника даже взглядом. Еще один поборник стаблязации, для которого не писаны законы.

Внутри ресторан выглядел не хуже и не лучше престижных заведений, где Марату доводилось пару раз бывать. В роли полугостя. Журналистов на неофициальные части мероприятий звали с неохотой и пристально следили за тем, чтобы они не выпили и не съели лишнего. А уж освещать ресторанные посиделки в прессе запрещалось категорически – ведь слуги народа частенько нажирались до положения риз.

В ресторанном зале царил приятный полумрак, играла приглушенная, не мешавшая вести застольные беседы, музыка. Пока еще пустая сцена с необчного вида сферическими колонками. Несколько игровых автоматов у стен. Погашенные люстры на расписанном в зеленый и красный цвет потолке. Десятка три столиков, уставленных яствами, бутылками с вином и напитками покрепче. Несколько танцующих пар. Услужливые официанты скользили между столиками с подносами, наполняли бокалы клиентов и исчезали в арке, очевидно ведущей на кухню.

– А я ему и говорю, рабочих на заводе много, а сын у меня один! – громко вещал один из руководителей с раскрасневшимся от горячительных напитков лицом. – Ну, погорячился парень. Ну, прибил этого придурка. Что с того?

Его товарищ, придвинув к себе тарелку с внушительным куском свинины, старательно работал челюстями и кивал головой, соглашаясь с тем, что прибить простого рабочего – вполне обыденное дело.

– Короче, связался я с нужными людьми из Администрации, а уж они, – рассказчик сделал паузу и смачно рыгнул. – А уж они заставили следака сожрать уголовное дело. Я, так думаю, распустили, мы рабочий класс. Слишком много воли им дали. Вот они и качают права. Не доведет демократия до добра, ох не доведет…

Противник демократии потянулся к бутылке водки и набухал себе полный бокал.

– За Верховного!

Тут Марат заметил Константинова. Тот сидел в дальнем углу зала и неспешно потягивал вино из хрустального бокала. Два стула у его столика пустовали. Блондин тоже заметил их. Поставил бокал, встал и сделал несколько шагов навстречу. Поцеловал Вере руку и провел к столику. Вербицкому оставалось лишь идти следом. Не успели они сесть, как появился официант и протянул Вере обтянутую красным бархатом книжечку с тисненой золотом надписью «Мегаполис». Девушка покачала головой.

– Только кофе, пожалуйста. Черный, без сахара.

– Мне тоже самое, – улыбнулся Марат официанту.

Как только тот ушел, Константинов вытащил из внутреннего кармана пиджака узкий, пухлый конверт из белой бумаги, положил его на стол и щелчком пальца подтолкнул к Вере.

– Здесь все. Карта и электронный ключ. Он понадобится вам после того, как доберетесь до станции Восток. Надеюсь, подходящее решение этой проблемы уже продумано?

Вера спрятала конверт в карман, но ответить не успела. Появился официант с двумя чашками дымящегося кофе. Пришлось дожидаться пока он поставит напиток на стол.

– Да. Нам удалось отыскать квартиру в доме, подвал которого имеет выход в подземку, – девушка отхлебнула кофе. – С этим проблем не будет. Ваша поддержка понадобится после того, как мы…

– Не надо продолжать. Я все понял. Поддержка будет обеспечена, но лишь после того, как я смогу убедиться в том, что вы на месте. Если дело сорвется, то на дальнейшую помощь не рассчитывайте. Я поставил на карту все и теперь нахожусь в очень шатком положении. На крючке у спецслужб. Так что поймите меня правильно.

Константинов допил вино, вытер губы салфеткой и встал.

– Уйдете минут через десять после меня. До скорой встречи.

– М-да. До встречи, дружище, – Вера проводила Константинова взглядом и улыбнулась Марату. – Мы обязательно встретимся: или на заседании нового правительства, или в исправительном лагере. Третьего не дано.

Вербицкий потягивал ароматный кофе, исподтишка изучая посетителей ресторана. Не из праздного любопытства. Ему не давал покоя короткий инцидент на стоянке. Пьяный толстячок и его долговязый спутник. Было в них что-то знакомое. Наконец взгляд Вербицкого отыскал того, кто был ему нужен – депутата, нагрубившего гаишнику. Он и здесь вел себя крайне самоуверенно. Что-то втолковывал спутнику, размахивая руками так, что опрокинул настольную лампу. После того, как официант устранил беспорядок, мужичок немного успокоился. Встал и, натыкаясь на соседние столики, поплелся в другой конец зала. Наверное, в туалет. Освежиться.

В очередной раз извиняясь за свою неуклюжесть перед пожилой дородной дамой, толстяк повернулся в профиль. Марата словно током ударило. Простецкое лицо. Маленькие, бегающие глазки. Кароши рюски мужичок. Депутат Бойцов Валерий Васильевич. Вот так встреча! Теперь Вербицкий не сомневался – спутником Бойцова был Гнатиков. Доктор Геббельс.

– Вера нам надо сматываться отсюда. Чем быстрее, тем лучше. Стоп. Сиди.

Сматываться было поздно. Дмитрий Иванович почувствовал на себе взгляд Марата и обернулся. Рот его приоткрылся. Глаза под стеклами очков округлились. Он тоже узнал пленника капрала Байдака. Все. Просто так им теперь отсюда им не уйти. Гнатиков трезв и сейчас начнет звать на помощь. Надо брать инициативу в свои руки. И, как можно скорее.

– Вера, у тебя есть оружие?

– Откуда?

– Плохо, совсем плохо, – наблюдая за тем, как пальцы Гнатикова нервно комкают салфетку, Вербицкий расстегнул пуговицы, снял пиджак. – Фу, как жарко. Вера я встретил старых знакомых. Подожди меня на стоянке. Желательно поймай такси. И ни о чем не спрашивай. Все будет в полном порядке. Иди, девочка.

Марат повесил пиджак на согнутую руку, пошел вслед за Верой, но оказавшись рядом с Гнатиковым, остановился и ткнул ему в спину вытянутым указательным пальцем.

– Вы были правы, Дмитрий Иванович. Мы встретились. Не дергайся, сука. Еще одно движение и я стреляю. Понял?

– П-понял…

Уловка с указательным пальцем, прикрытым пиджаком, сработала.

– Сейчас ты встанешь и мы пойдем в туалет. В обнимочку, как пара гомиков.

– Хорошо. Только не стреляйте.

Бойцова Вербицкий в расчет не брал. Тот был слишком пьян, чтобы представлять серьезную опасность. А вот Гнатикова следовало нейтрализовать. Если понадобится, то и убить.

Путь в конец зала был проделан без приключений. Никто не обратил на них внимания. Доктор Геббельс распахнул дверь туалета. Там никого не было и Марат, без всякого стеснения, втолкнул Гнатикова внутрь ударом колена под зад.

В сверкающем белом кафелем помещении было пять кабинок, столько же писсуаров и рукомойников. Имелось здесь и то, на что Вербицкий очень рассчитывал. Узкая дверь с наружной защелкой явно вела в подсобку. Гнатиков оглянулся. Марат с удовлетворением отметил, что губы его трясутся, а стекла очков запотели. Волнуется, урод.

– Вы… Не можете меня застрелить, товарищ…

– Тамбовский волк тебе товарищ, – Вербицкий подтолкнул Гнатикова к подсобке. – Пшел. Открывай.

Внутри было темно. Марат различил металлическую стойку с набором инвентаря для уборки, несколько пластиковых ведер. Оценил толщину двери. Если Дмитрий Иванович начнет в нее лупить, дверь долго не продержится, но, чтобы уйти понадобится пару минут.

– Входи. Очень хочется поболтать с тобой на темы стабильности в обществе, но времени нет. Если услышу, что трепыхаешься – выстрелю через дверь.

Сникший Гнатиков покорно вошел в подсобку. Трепыхаться он явно не собирался. Марат захлопнул дверь, повернул защелку. Все. Теперь к Вере.

Проходя мимо одной из кабинок, он услышал что-то похожее на хрюканье. Черт, совсем забыл о Бойцове! Пьян, то он пьян, но вполне способен выпустить дружка. Вербицкий рванул дверь кабинки на себя. Валерий Васильевич был на месте. Стоя на коленях, обеими руками опирался на обод унитаза, пытаясь извергнуть из себя излишек спиртного. Занятие это было таким увлекательным, что он даже не заметил незваного гостя. А Марат и не нуждался во внимании депутата. Вцепился ему в волосы, приподнял голову и резко опустил. Удар лбом об унитаз вырубил Бойцова. Хрюкнув в последний раз, парламентарий затих. Спи спокойно, дорогой товарищ. Вербицкий прикрыл дверь кабинки и вышел из туалета.

В ресторанном зале ничего не изменилось. За исключение того, что на сцене теперь прыгали пышногрудные девахи в обтягивающих майках без рукавов с надписями «Мы – белорусы!» и узких кожаных трусах.

Тьфу, кобылы. Марат с трудом удержался от того, чтобы плюнуть и направился к выходу. Вера поджидала его у такси.

– Ну, как? Поболтал со старыми знакомыми?

– Поболтал. От души. Поехали.

Они забрались на заднее сиденье. Девушка назвала адрес. Таксист завел двигатель, вырулил на шоссе. Он оказался не таким молчаливым, как его собрат по профессии.

– Гм… Странный у вас маршрут, товарищи руководители. Странный, если не сказать больше. Из центра в такую глухомань, да еще на ночь глядя. По-до-зри-тель-но.

– А тебе какое дело? – поинтересовалась Вера.

– Собственно говоря – никакого. Просто сегодня клиентов совсем не было, а семью кормить надо.

– А как же Декрет Верховного Председателя «О дальнейших мерах по искоренению взяточничества»?

– А нам это… Что дальнейшие, что предыдущие – все по барабану, – хмыкнул таксист. – Говорю вам: семью кормить надо, а биотопливо нынче еще раз подорожало. Растут цены. Им декреты не указ, извиняюсь за каламбур.

Вера рассмеялась. Протянула ушлому таксисту кредитку.

– Сними себе сто талеров и закрой рот.

– Вот это по-нашему! – таксист быстрыми движениями фокусника проделал все манипуляции с карточкой. – О! Ошибочка вышла. Сто десять. Вы не против?

– Сказано же тебе: заткнись!

– Никакие вы не руководители, – продолжал таксист. – Я дестабилов за версту чую. Наверняка в Нулевой пожаловали, чтобы какую-то акцию учинить. Честно говоря, давно пора. С их указами, да декретами скоро совсем жрать нечего станет. Эх, жаль поболтать, как следует, не удалось. Приехали!

Машина остановилась у обшарпанной серой девятиэтажки. Вера дождалась пока сочувствующий дестабилам таксист уедет и лишь после этого пошла к подъезду. Вербицкий заметил, что спальный микрорайон Минска сильно отличается от центра. Покосившиеся, ржавые ограды, груды мусора, растрескавшийся асфальт. Полное запустение. Стальная дверь, через которую они вошли в подъезд, тоже дышала на ладан. От домофона осталось лишь углубление с торчащими проводами, а листовая сталь насквозь проржавела. В подъезде было не лучше. Марат судил об этом по запаху. Рассмотреть, что-либо было трудновато – лампочки на лестничных площадках Белоруссии будущего стали непозволительной, буржуйской роскошью.

По выщербленным ступеням они поднялись на третий этаж. Вера остановилась. Дождалась, пока глаза привыкнут к темноте. Подошла к одной из трех дверей и постучала в нее условным стуком. Дверь тут же распахнулась. На пороге стоял Талаш. Черный костюм диверсанта он сменил на свой фирменный наряд – гимнастерку, галифе и, конечно же, знаменитую кубанку.

– Проходите, – прошептал он. – Я уж, грешным делом подумал, не случилось ли чего. Вера, не молчи. Как там с Константиновым?

– Порядок, – девушка достала из кармана конверт. – Здесь карта и электронный ключ.

Все окна двухкомнатной квартиры были плотно зашторены. Освещалась она огоньками множества свечей. Больше всего Вербицкого поразили иконы. Картонные и деревянные они висели на стенах, стояли на подоконниках, ютились на книжных полках. Куда бы ни смотрел Марат, повсюду он натыкался на строгие взгляды святых.

– Что Вербицкий, интересно? – улыбнулся Талаш. – Хозяйка этой квартиры верит в Бога. А это у нас категорически запрещено. Религия – опиум для народа. Белорусам предписано уповать не на Всевышнего, а на Верховного и не забивать себе голову разной ерундой. Правда, Светлана?

– Каждому воздастся по делам его, – отвечала худенькая женщина лет пятидесяти, в косынке и сером платье, которую Вербицкий не сразу заметил в полумраке. – Конец Света близок и тем, кто разрушал храмы Божьи, придется отвечать перед высшим судом. Проходите в зал.

Вся компания была в сборе. Багор и Антидот тоже переоделись и теперь, усевшись на продавленный диван, занимались чисткой оружия. На большом столе лежало десятка два гранат, два «дробыша», фляжка, пять фонариков с резинками для крепления на голове и пожитки Вербицкого. Красная майка с изображением комманданте Че, джинсы, кроссовки, проспект и сотовый телефон.

Талаш открыл конверт, придвинул одну из свеч.

– Федя, полюбуйся на карту.

Антидот тоже решил взглянуть на подарок Константинова, но Багор оттолкнул его локтем.

– Отвали. Не твоего ума дело. Лучше вон гранаты в вещмешок складывай.

– И что за отношение? – вздохнул Бельский. – А Вербицкий? Может, ты скажешь? Как воевать, так вместе, а как доверять – так выборочно. А что у нас во фляжечке?

Не дожидаясь разрешения, Гриша отвинтил пробку и понюхал содержимое.

– Мать честная, самогон! Можно мне глоточек?

Багор вырвал фляжку, завинтил пробку и прицепил к поясному ремню.

– Сказано тебе – за победу пить будем!

Скрипнула дверь ванной. Вышла Вера сменившая костюм руководителя на черный наряд ниндзя. Талаш оторвался от карты. Сунул руку в карман и протянул девушке изящный пистолет небольших размеров.

– Зорге просил передать. На удачу. Браунинг. Решил, что даме не стоит таскаться с автоматом. Сказал, что работает, как часы, хоть и старинный. В магазине – семь патронов. Берешь?

– Раз на удачу – возьму.

Настал очередь Вербицкого менять наряд. Он сгреб в охапку свои вещи, прошел в ванную. Комнатушка только носила громкое название ванной комнаты. Самой ванны здесь не было и в помине. Остались лишь крепления в полу, да кран, свисавший над дырой, заменявшей слив. Марат быстро переоделся. Засовывая в карман телефон, он нащупал там что-то мягкое. Ромашка. Подарок Веры. Совсем засохла.

Вербицкий бережно расправил лепестки и положил цветок в свободный карман. Осмотрел себя в зеркало с мутной, частично облупившейся эмалью. Ничего особенного. Не похож он на талисман победы, ох не похож…

Когда Марат вышел из ванной, товарищи уже поджидали его в коридоре. Талаш забросил на плечо набитый гранатами рюкзак. Смерил свою команду оценивающим взглядом.

– Ну, как говорится, вперед и с песнями.

Глава 26. Девять жизней Багра

Хозяйка вывела гостей на лестничную площадку. Остановилась, прислушиваясь. Убедившись, что в подъезде нет посторонних, начала, крадучись спускаться вниз. Диверсанты последовали за ней.

Дверь подвала дышала на ладан – была обита насквозь проржавевшей жестью и лишь чудом удерживалась на одной петле.

– Проходите, – прошептала Светлана. – Справа по коридору – решетка. Замок на ней не заперт. Спуститесь по лестнице. Дальше не ошибетесь – там только одна дорога. Метров через пятьсот выйдете к бывшей станции метро Восток. Прощайте, и да пошлет вам Господь удачу.

– Спасибо, Света, – Талаш пожал женщине руку. – Сразу уходи. У меня нехорошее предчувствие насчет твоей квартиры. В любой момент эсэнэсовцы могут нагрянуть. Обещаешь, что задерживаться не станешь?

Светлана кивнула. Было в этом кивке такая обреченность, что Вербицкий сразу понял – она никуда не собирается уходить и всецело полагается на своего Бога.

Талаш зажег фонарик. Конус света вырвал из мрака узкий коридор. Осыпавшаяся штукатурка обнажала кладку из красного кирпича, очень похожую на рану. По обе стороны коридора зияли провалы дверных проемов. Внутри этих сарайчиков площадью в четыре квадратных метра был только мусор. Минчане не пользовались подвалами. Скорее всего, потому, что хранить им было нечего – в две тысячи сорок первом году запасы не создавались. Все жили одним днем, а о нем заботилось правительство.

Как и сказала Светлана, вскоре в свет фонариков попала решетчатая дверь. Ржавый решетчатый замок на ней был лишь бутафорией. Талаш сбросил его на пол и толчком ноги распахнул решетку. Дальше была лестница, уходившая вниз под наклоном в тридцать градусов. Спуск по ней занял значительно больше времени, чем предполагал Марат, знавший, что станции столичного метро относятся к подземным объектам мелкого залегания.

В этом месте Вербицкий на несколько мгновений переместился в свое время. Причиной тому были выцветшие, сделанные аэрозолем надписи на стенах и потолке. Эй-си-ди-си. Металлика. Секс Пистолз. Подростки, некогда расписывавшие эту лестницу, уже умерли или стали стариками. Это ведь было очень давно. В те благословенные времена, когда Беларусь еще не достигла пика своей стабильности.

Уже были видны последние ступеньки лестницы, когда позади послышался шум.

Вербицкий оглянулся. Идущий за ним Бельский прислонился к стене и тер лодыжку. Перехватив сочувственный взгляд Марата, он сморщился и со злостью прошипел.

– Ну, чего уставился? Споткнулся я, споткнулся. Идите, сейчас оклемаюсь и догоню.

Группе пришлось дожидаться Антидота внизу. Он спустился минуты через три. Заметно прихрамывал. Смущенно улыбнулся и развел руками.

– Извиняйте. Отвык я от своих ботинок. Без шнурков они у меня. Ну и… Теперь все в порядке. Идем!

Новый коридор оказался широким и низким. По нему приходилось идти, пригибая головы, постоянно рискуя забыть об этом и врезаться лбом в остатки креплений для ламп. Стены набухли от влаги и потели каплями воды. Сырость превратила мусор на полу в мерзкую кашу. Под ногами то и дело метались крысы, явно недовольные тем, что в их владения вторглись чужаки. Молчание лишь усугубляло и без того гнетущую атмосферу.

– Вера, а на Восток выходить не опасно? – спросил Марат и собственный усиленный эхом голос показался ему чужим. – На станции ведь люди и наверняка дежурят эсэнэсовцы.

– Отдежурили. У тебя устаревшие сведения. Минское метро законсервировано в две тысячи двадцать четвертом. Благодаря правильной политике городских властей необходимость в подземном сообщении отпала. В Нулевом Мегаполисе исчезли пробки и тратиться на метро больше не имело смысла. Кроме того, по мнению Верховного, подземки любой страны всегда были лакомым куском для террористов. Все предусмотрено, Марат. Логично и обосновано. Придраться не к чему.

И тут Вербицкий вспомнил, что за время прогулки по городу не заметил ни одного обозначения станций метрополитена. Даже подземку, падлы, похерили!

Коридор повернул под прямым углом. Сузился так, что пройти по нему можно было только одному человеку. Марат почувствовал легкий приступ клаустрофобии. Лучшего места для засады и придумать нельзя. Поскорее все это закончилось…

– Да стой же ты, Багор! – воскликнул Талаш. – Не видишь разве – пришли!

Впереди послышался звук удара и гулкий грохот падения чего-то металлического. Движения возобновилось. Вот и конец коридора. Вербицкий наступил на кованую решетку, которую выбил Талаш. Стены расступились. Станция Восток встретила гостей тишиной и запустением. По замыслу архитекторов она должна была напоминать своей формой космический корабль с окнами иллюминаторов. Может раньше и напоминала. Теперь же выглядела, как звездолет потерпевший крушение. Швы на стыках железобетонных конструкций односводчатого потолка расползлись. Из щелей свисали неопрятные нити какого-то растения. То ли мха, то ли другой хрени, приспособленной к жизни в кромешной темноте.

Надписи на темно-красной гранитной облицовке путевых стен когда-то сверкали позолотой. Теперь она облупилась и потускнела, полностью утратив былое великолепие. Печальную картину довершали проплешины на полу – часть мраморных плиток выкорчевали для какой-то надобности.

Талаш сел, разложил на коленях карту, поводил по ней пальцем, повертел головой по сторонам.

– Гм… Турникетный зал там. Чудненько. Значится, нам в эту сторону.

Талаш встал, спрятал карту в рюкзак и направился к желтой полосе на краю платформы. Вслед за ним на рельсы спрыгнули все, кроме Бельского.

Он долго примеривался, пристраивался так и этак. Наконец свесил ноги вниз, спрыгнул и застонал.

– О, чертова нога!

Талаш намеренно не обратил внимания на этот эпизод. Он рвался к цели и не считал нужным заострять внимание на вывихнутой ноге Антидота. Гриша понимал, что становится обузой, изо всех сил старался не отставать.

Идти по туннелю пришлось дольно долго. Наконец, впереди что-то блеснуло. На левой стене провода, кабеля и трубы старых коммуникаций были аккуратно срезаны, чтобы очистить место для круглой двери. Новая и блестящая, она резко контрастировала с окружающим запустением и на вид выглядела очень прочной. Ни предупреждающих надписей, ни цифр на гладкой, слегка выпуклой поверхности.

– А ну-ка, ребятки, станьте кружком, да посветите мне!

Талаш сел на корточки, расстегнул карман гимнастерки и достал ключ весьма замысловатой формы. Длиной сантиметров пятнадцать, с умопомрачительным количеством выступов и углублений, он легко вошел в едва заметное отверстие на двери. Вспыхнул и замигал красный светодиод, вмонтированный в головку ключа. Талаш терпеливо дождался, пока он погаснет. Раздался звук, похожий на шипение рассерженной змеи. Дверь плавно открылась. В фонарях необходимости больше не было. Сверкающая металлическая труба диаметром в два с половиной метра освещалась лампами, скрытыми под шарообразными матовыми плафонами, которые крепились на потолке. На полу цилиндрической шахты была резиновая лента с насечками, предназначавшимися для удобства ходьбы.

Все это походило на космический корабль куда больше, чем станция, посвященная полетам к звездам. Опять шипение. Пропустив гостей, дверь закрылась.

– Ну, дружки мои веселые, если верить карте Константина теперь еще сто метров и мы окажемся прямо под Великим Октаэдром. Дальше будет вертикальная шахта. Придется карабкаться наверх. Двадцать три этажа. Только так и иначе. Мосты, как говорится, сожжены… Есть желающие высказаться по этому поводу?

Никто высказаться не успел. Знакомое шипение прозвучало, как гром среди ясного неба. Дверь качнулась и начала открываться. В образовавшуюся щель Вербицкий увидел человека в черной форме и шлеме, таком же, как у стаботрядовцев. Марат вскинул автомат, но нажать на курок не смог. На линии огня стоял Гриша. Он замешкался и теперь закрывал сектор обстрела.

– Ложись! – завопил Марат. – Ложись, Бельский!

Сам Вербицкий уже понял – эсэнэсовец выстрелит первым и сделал единственное, что успел: заслонил собой Веру. К счастью, черный начал стрелять до того, как дверь открылась полностью. В итоге хорошо прицелиться у него не получилось. Пули взрезались в стену цилиндрической шахты. Рикошетом разбили плафон над головой Марата, осыпав его стеклянными осколками.

Антидот наконец бухнулся на пол. Багор и Талаш выстрелили одновременно. Упал первый эсэнэсовец. Его товарищ споткнулся о тело и тоже рухнул. Вербицкий не мог сдвинуться с места до тех пор, пока не увидел: к двери, подрыгивая на резиновой ленте, катится граната. Он развернулся, схватил Веру за руку и потащил за собой. В течение нескольких секунд было тихо. Марат слышал лишь стук собственного сердца. Потом по барабанным перепонкам ударил грохот. Взрывная волна толкнула Вербицкого в спину. Он пролетел несколько метров, но каким-то чудом удержался на ногах. За спиной слышались стоны раненых эсэнэсовцев и крики. Командир черных пытался навести порядок в своих войсках. Марат оглянулся. Багор чуть ли не волоком тащил оглушенного взрывом Антидота. Талаш послал еще одну очередь в сторону двери.

– Отходим!

Повторять дважды ему не пришлось. Через несколько минут диверсанты добрались до вертикальной шахты. По стенам ее квадратного короба уходили вверх ряды толстых разноцветных труб и кабелей. Имелась здесь и лестница, о которой упоминал Талаш. Сваренная из швеллеров, с поперечными перекладинами, обтянутыми черной резиной, она была снабжена полукруглыми металлическими ребрами. На них могли опереться спиной и отдохнуть те идиоты, которым бы вздумалось карабкаться на высоту двадцати трех этажей. Константинов, наверное, шутил, предлагая такой путь. Почти сотня метров! Кроме того, если они все же рискнут взбираться по этой чертовой лестнице, то станут прекрасной мишенью для эсэнэсовцев. А те, судя по крикам, доносившимся из цилиндрической шахты, были совсем близко.

В отличие от Вербицкого, просчитывавшего все минусы создавшегося положения, Багор сдаваться не собирался. Он присел на корточки и посветил фонариком в квадратное отверстие у самого пола. Еще одна шахта. Очень узкая. Возможно, вентиляционная.

Багор встал, забросил «калаш» на плечо.

– Полезайте в эту нору. Думаю, если забраться поглубже, то отсидеться можно.

– А ты? – поинтересовался Талаш. – Есть план?

– Не самый лучший, но единственный. Давай сюда вещмешок с гранатами. Заберусь на лестницу, а когда черные прибегут сюда, встречу их таким фейерверком, что чертям тошно станет.

– Это же самоубийство!

– Торопитесь, пока я не передумал, – улыбнулся Багор, вырывая рюкзак у Талаша. – Не забывай, что у меня девять жизней, а израсходовано всего семь. Ставки хорошие. Играть еще можно.

Непреклонный тон Багра, заставил Талаша забыть о возражениях. Он опустился на четвереньки и забрался в лаз.

– Вербицкий, пропусти Веру и Бельского. Сам будешь замыкающим.

Лишь через несколько минут, уже пробираясь по вентиляционному коробу, он понял, что Талаш отдал распоряжение не случайно. Одно из двух: командир боялся за Веру или… Не доверял Антидоту.

– Эй вы! Куда подевались? Идите же сюда, мои котята! Посмотрите, как умеет умирать охотник на лярв!

Свой призыв Багор подкрепил автоматной очередью. Это были его последние слова. Их заглушил топот эсэнэсовских сапог. Гулкий звук удара набитого гранатами вещмешка о пол. Трехсекундная пауза и взрыв, забравший у Федора две его последних жизни.

Глава 27. Повелитель крыс

Марат не помнил, когда закончилась шахта. Не знал, как оказался в длинном коридоре рядом с Верой и Талашом. Голова гудела, глаза слезились, а сердце бешено колотилось о грудную клетку. Какая-то часть взрывной волны досталась и им, но они выбрались. Ценою жизни Багра. Выбрались неизвестно куда и непонятно зачем. Что теперь? Искать другой путь наверх?

Талаш встал. Вербицкий последовал его примеру, помог подняться Вере. Все правильно. Надо идти. Коридоры, какими длинными они не были, имеют свойство заканчиваться. Как ни странно, но приняв вертикальное положение, Марат почувствовал себя значительно лучше. Он шел рядом с Верой мимо запертых дверей каких-то подсобок, вделанных в стены вентиляционных решеток. Флуоресцентные лампы на ребристом потолке ритмично мигали. Наверное, взрыв повредил систему энергопитания. Поворот, еще один. Конец коридора. Талаш остановился перед блестящей, как зеркало металлической дверью. О том, что это дверь можно было догадаться по тонкой, всего в миллиметр линии, где смыкались две створки. Никаких ручек и кнопок. Тупик. Полный абзац.

– Приехали, – буркнул Марат. – Взорвать ее что ли, к чертовой матери?

– Ага. Разнести вдребезги. Вот только чем? Нет больше гранат. Одна надежда…

Прежде чем Вербицкий понял, что собирается сделать Талаш, то направил на дверь ствол «дробыша». По ушам резанул визг рикошетящих пуль. Нулевой эффект. На гладкой поверхности не осталось даже царапины.

В наступившей тишине раздался встревоженный голос Веры:

– Гриша. Куда подевался Антидот?!

– Чет бы побрал вашего Гришу! – Талаш в ярости плюнул на пол. – И какого хрена я согласился взять его с собой!

– Стоп! – воскликнула Вера, оборачиваясь. – Кто-то идет…

Девушка не ошиблась. Из-за поворота появился Бельский. Он хромал сильнее, чем прежде. Лицо его было бледным, как мел, губы тряслись, а рука, волочившая «дробыш» по полу, судорожно подергивалась. Таким Антидота Вербицкий еще не видел. Неужели рыжий пьянчуга мог струсить?

– Нам крышка, – без обиняков объявил Гриша. – Сзади – толпа вооруженных до зубов эсэнэсовцев. Будут здесь через пять минут. Думаю, у нас только один выход… Сдаемся?

– Что?! – рявкнул Талаш, бросаясь к Антидоту. – Ты очумел?!

– Я сидел в исправлаге. Ничего страшного. Выкарабкался. Когда-нибудь мы начнем все сначала…

Талаш влепил Грише звонкую оплеуху. На мгновение Марату показалось, что взгляд Бельского стал осмысленным. Даже больше. В глазах вспыхнули огоньки ярости. Но вот Антидот опустил голову и плаксиво проворчал:

– Хорошо. Я очумел. А ты – нет? У тебя есть какие-то планы? Лбом, что ли прошибешь эту дверь?

– Может и прошибу!

– Ладно, молчу, – Гриша привалился к стене. – Подождем.

Внезапно Антидот исчез в темном провале, невесть как образовавшемся у него за спиной. Послышался шум падающего тела и хриплое ругательство Гриши. Марат сообразил, что стена была фальш-панелью.

Из темноты высунулась костлявая рука. Пальцы согнулись в жесте приглашения.

– Входите и побыстрее, – тихо позвал незнакомец.

– Ага! – с ухмылкой ответил Талаш. – Так мы и вошли. Сначала покажись, а уж потом…

– Я не могу выйти! Электрический свет… Мои глаза от него отвыкли. Я могу ослепнуть.

Талаш осторожно подошел к проему в стене. Марат последовал его примеру. Выглянул из-за плеча. В темной комнатушке, на фоне вьющихся по стене кабелей стоял седобородый, до невозможности худющий старик. На нем был некогда белый, а теперь страшно грязный халат, синие фланелевые брюки и стоптанные туфли неопределенного цвета. Бледное, осунувшееся лицо носило печать бесконечной усталости. Правый угол рта подергивался в нервном тике, а прищуренные, обведенные красноватой каймой глаза слезились. Длинные седые волосы, перехваченные на морщинистом лбу лоскутом ткани, наверное, оторванным от подола халата, безжизненно болтались.

– Да, входите же! – повторил старик. – Я не причиню вам вреда.

– Какой уж там вред! – Талаш прошел в комнатушку и помог подняться все еще не очухавшемуся от падения Грише. – Тебе, отец, поесть сначала надо как следует, а уж потом вред причинять.

Когда вошли Вера и Марат, старик бросился к проему и ловкими движениями задвинул фальш-панель на место. Затем нагнулся и открыл крышку люка в полу.

– Спускайтесь за мной. Там будете в безопасности. Последний пусть закроет крышку.

Не дав никому опомниться для возражений, странный дед юркнул в люк. Талаш пожал плечами и последовал за незнакомцем. Вербицкий пропустил девушку вперед. Когда он опускал крышку, то услышал за стеной топот и голоса. Черные, как и предупреждал Бельский, шли по пятам.

Стальная лестница состояла всего из десятка ступенек. Потом был коридор, как две капли воды похожий на тот, где они недавно были. Проводник открыл одну из дверей – стальную, толщиной сантиметров десять.

– Вот тут я и живу. Проходите.

Комната в десяток квадратных метров освещалась тусклым огоньком нещадно чадящего фитиля, который плавал в наполненной вонючей жидкостью банке, стоявшей прямо на цементном полу. На стенах и потолке специальными кронштейнами крепились трубы и кабеля – вены и артерии энергопитания Великого Октаэдра.

– Садитесь. Стульев у меня, как видите, нет. Даже писать приходится лежа на полу.

Только сейчас Марат рассмотрел две внушительных стопки бумаги и несколько огрызков карандашей, которые лежали рядом с импровизированной лампой.

– А че пишешь, папаша? – поинтересовался Антидот, наклоняясь над рукописями. – Мемуары, что ли?

– Не твоего ума дело! Кто вы такие?

– Мы-то? – от недавней растерянности Гриши не осталось и следа. – Диверсанты. Дестабилы. Может, слыхал?

Старик собирался ответить, но его неожиданным образом прервали. Из-за ажурной решетки, прикрывавшей вентиляционное отверстие, выпрыгнула громадная крыса. Красные, как пылающие уголья глаза уставились на людей.

– Кыш! – брезгливо скривилась Вера. – Прочь отсюда! Терпеть не могу…

– А терпеть придется, – усмехнулся дед. – Крысы – мои единственные друзья. Собеседники, слушатели и… пища. Правда, я поедаю только слабых и больных. Знакомься, Тесла, это – мои гости.

Виляя длинным, голым хвостом, Тесла пересек комнату и уселся у ног хозяина.

– Дрессированная крыса, – девушка с интересом смотрела, как узкая, худая старика гладит грызуна по спине. – Первый раз вижу такое.

– Не просто дрессированная. Это – мутант. Кроме того, в мозг Теслы вживлен специальный чип. Он позволяет мне отдавать крысе простые приказы на телепатическом уровне. Эй, дружок, станцуй-ка нам!

Тесла встал на задние лапы, комично поджал передние и, упираясь хвостом в пол, завертелся вокруг собственной оси. Марат не смог удержаться от смеха.

– Как вам это удалось?

– Вживить чип, хотите спросить вы? Когда-то я проделывал это с легкостью. У меня была лаборатория и куча талантливых помощников. Все закончилось десять лет назад. Дальше – исправлаг и возвращение сюда уже в несколько подпорченном виде. Какое-то время, одурманенный стабилизатором, я продолжал работать на Верховного. Правда, особых достижений добиться уже не смог. Сказались лошадиные дозы стабилизатора. Меня хватило лишь на побег. С тех пор скитаюсь здесь.

– Почему не ушел? – поинтересовался Талаш. – Судя по всему, ты знаешь подвалы Великого Октаэдра как свои пять пальцев.

– Знаю. Но, во-первых, я почти ослеп, а во-вторых, должен кое-кого дождаться.

– Как вас зовут? – звенящим, как натянутая струна голосом спросила Вера. – И кого вы должны дождаться?

Старик встал и приосанился.

– Вы, должно быть, слышали обо мне. Позвольте представиться: профессор Альберт Нисанов!

– Папа! Что они с тобой сделали?! – девушка бросилась к старику и крепко обняла. – Папа… Это же я, твоя Вертенда!

В течение минуты было слышно только хриплое дыхание профессора и всхлипывания Веры. Все словно окаменели не в силах поверить в то, что изобретатель Процессора Времени жив.

Профессор сел, прижал дочь к себе.

– Значит, мои расчеты были верны. Вы пришли. Только почему-то так рано? Сейчас ведь только март. Или я ошибаюсь?

– Июнь, отец. Сегодня – двадцать восьмое.

– О, черт! Я подозревал, что сбился со счета. Надо спешить. Все случится сегодня! Я проведу вас…

Где-то наверху раздался грохот.

– Они там! Вперед! – рявкнул кто-то командным басом. – Брать сволочей живьем!

– Эсэнэсовцы! – Талаш вскочил и заметался по комнате. – Хотел бы я знать, как они так быстро нас находят! На запах идут, что ли? Ох и не нравится мне это!

– Спокойно друзья, – Нисанов встал, подошел к двери и несколько раз повернул колесо запорного механизма. – Они не смогут выломать эту дверь. Я выведу вас отсюда и покажу, как добраться до служебного лифта. Никто кроме Верховного Председателя не знает о его существовании. Мне о нем известно лишь потому, что я сам его проектировал. На лифте доберетесь до коридора, который ведет прямиком к ГПУ.

– Какое еще ГПУ? – буркнул Талаш. – Может еще и в НКВД попремся?

– Главный Пульт Управления. Находится в личных покоях Верховного. Там же установлен и Процессор Времени. В этот зал могут входить только несколько человек – Члены Верховной Коллегии и Комитета Быстрого Реагирования. А сейчас помолчите. Мне надо поговорить с дочерью.

Профессор отвел Веру в сторонку и принялся вполголоса что-то объяснять. Звучали смутно знакомые и совсем непонятные Вербицкому технические термины. Девушка внимательно слушала, изредка кивала головою. Потом Нисанов коснулся рукой лба дочери. Вера закрыла глаза. Несмотря на то, что в дверь со всей дури уже молотили черные, профессор не спешил. По его сосредоточенному лицу было видно – то, что он сейчас делает, очень важно.

Марат вспомнил слова Веры о том, что он заложил в ее память некий архив или программу. Возможно, сейчас Нисанов открывал этот архив или запускал программу.

Наконец он опустил руку, что-то прошептал на ухо дочери. Вера кивнула, улыбнулась, взяла отца за руку и подвела к Вербицкому.

– Это он? – недоверчивым тоном поинтересовался Нисанов.

– Да, папа.

– Как тебя зовут, мальчик?

– Марат Вербицкий.

– Жаль, что я не могу рассмотреть тебя как следует. Но я доверяю дочери, а она утверждает, что ты – хороший человек. Вертенда, погуляй. Мне надо сказать Марату парочку слов с глазу на глаз.

Девушка отошла в сторону с явной неохотой. Профессор наклонился к уху Вербицкого.

– Береги, мою девочку. Она почти не знала матери, а я, подлец, слишком много времени уделял проклятой науке, а если и интересовался дочерью, то опять-таки лишь в угоду этой самой науке. На ее долю выпали великие испытания, так что не смей ее обижать. Если с Вертендой что-то случится, я тебя с того света достану.

– Вы еще сами позаботитесь о ней.

Возразив профессору, Марат вдруг с ужасом понял, что Нисанов не просто читает ему нотацию, а прощается.

– О Вертенде позаботишься ты, – глухо продолжал старик. – Моя земная миссия почти выполнена, но девочке ни к чему об этом знать. После двадцать восьмого июня две тысячи сорок первого года профессор Нисанов нигде не упоминается. У меня нет будущего. Или ты хочешь поспорить с первым в мире человеком, совершившим путешествие по времени?

– Нет…

Тут профессор улыбнулся. Морщины на лицее его разгладились, глаза раскрылись. Видно было, что это доставляет старику боль, но продолжал смотреть на Марата, словно хотел получше его запомнить. По щекам Нисанова струились слезы. Он смахнул их ладонью и протянул Вербицкому мокрую руку. Марат ее пожал.

– Ну, вот и пришло время уходить, – объявил профессор, оборачиваясь к остальным. – Скоро они подтянут тяжелое вооружение и тогда не выдержит даже эта дверь. Марат, сынок, помоги мне снять вентиляционную решетку.

Вербицкий помог отодвинуть решетку, из-за которой выпрыгнул Тесла. Профессор, пригнувшись, пролез в квадратное отверстие. Марат оказался по ту сторону решетки вслед за Верой и сразу почувствовал, как вибрирует под ногами пол.

– Прямо под нами цех по производству стабилизатора, – пояснил профессор. – Полностью автоматизированный. Я пытался туда проникнуть, но все подходы просто напичканы датчиками движения и температуры. Кроме того, там полно лазеров, способных разрезать человека на куски. Едва унес ноги.

Вибрация пола была не единственной отличительной чертой этого коридора. Отовсюду слышались шорохи. Вербицкий никак не мог понять, что они означают, пока не увидел уставившиеся на него красные глаза. Крысы. Здесь они были повсюду: Черные силуэты мелькали между трубами и стенами, цокот когтистых лапок слышался где-то наверху. В отличие от Теслы, вертевшегося у ног профессора, его собратья предпочитали не показываться. Лишь выглядывали из своих укрытий и тут же прятались.

У Марата мелькнула дикая мысль – он вдруг подумал, что грызуны сопровождают Нисанова, как свита своего короля. Проверить это Вербицкий не успел. Позади раздался грохот взрыва и гулкий удар. Как и предупреждал профессор, эсэнэсовцы справились с дверью. Нисанов остановился.

– Они догонят нас раньше, чем мы доберемся до лифта. Их нужно задержать.

– Ха! За этим дело не станет! – Талаш передернул затвор «дробыша». – Теперь моя очередь. Идите, а я догоню. После того, как пошлю десяток свинцовых приветов черным. Коридор здесь узкий. Позиция удобная…

– Нет, так не пойдет. Вас и без того: раз, два и обчелся, – возразил профессор. – Их остановят мои серые друзья. Поди-ка сюда, Тесла.

Нисанов сел на корточки и, поглаживая крысу по спине, тихо заговорил с ней. Не прошло и десяти секунд, как к Тесле подбежал его сородич. Потом с потолка шлепнулась на пол еще одна крыса. Четвертая, пятая. Скоро серая масса грызунов укрыла весь пол вокруг Нисанова, а из своих нор выбегали все новые и новые крысы.

– Уходите! – крикнул Нисанов. – Скоро я присоединюсь к вам!

– Отец! Я не оставлю тебя одного! – закричала Вера.

Профессор прижал дочь к груди, поцеловал в лоб.

– Глупая. Разве мы собираемся расставаться? Не для того, доча, я тебя ждал столько лет, чтобы вот так… За меня не беспокойся. Я прекрасно знаю все здешние ходы и выходы. Скоро буду с вами.

Вербицкий понимал, что профессор лжет. Он собирался пойти на смерть ради общего дела и ради своей Вертенды. Тем не менее, отцу удалось обмануть дочь. Девушка кивнула.

– Хорошо папа. Но, пожалуйста, береги себя.

Нисанов развернулся и двинулся в обратную сторону. Навстречу эсэнэсовцам. Серое воинство во главе с Теслой сопровождало своего повелителя. Проходя мимо Марата, Нисанов замедлил шаг.

– Со мной все кончено, – прошептал он. – Я могу отдавать приказы Тесле только в радиусе трех метров. Помни, что я тебе говорил, Вербицкий. Уводи Вертенду. Комбинация кодового замка лифта – две тысячи сорок один.

Через пару минут Нисанов скрылся в темноте, а вскоре оттуда донесся первый крик. Послышалась возня, ругательства, загремели автоматные очереди. Крысы атаковали черных. Побледневшая Вера рванулась вслед за отцом, но Марат преградил ей путь.

– Не надо. Доверься профессору. Он знает, что делает.

Глава 28. Лифт на небеса

Не успел Вербицкий закончить фразу, как раздался вопль. Кричал, несомненно, Нисанов. Длилось это всего несколько секунд. Потом его голос утонул в грохоте выстрелов.

В темноте мелькнул человеческий силуэт. Марат и Вера остановились. Они надеялись, что профессор выполнит свое обещание. Однако вместо Нисанова из глубины коридора выбежал эсэнэсовец. Молодой парень без шлема и автомата завертелся волчком, рухнул на пол и принялся молотить себя руками по груди. Черная ткань его костюма вздулась и лопнула. Из дыры высунулась окровавленная морда крысы. Ловко избегая ударов кулаков, грызун перепрыгнул с груди на горло. Щелкнули зубы, впившиеся в сонную артерию. Брызнула кровь. Эсэнэсовец закричал, а крыса спрыгнула на пол и неподдельным интересом следила за агонией. Судя по воплям, доносившимся из конца коридора, с остальными черными происходило нечто подобное.

– Не надо тебе на это смотреть, – Марат взял парализованную ужасом девушку за руку. – Идем.

– Отец ведь погиб? – Вера подняла мокрые от слез глаза. – Только честно. Папы больше нет?!

Вербицкий хотел ответить утвердительно, но в последний момент передумал.

– Не знаю. Если жив, то скоро догонит нас.

– Да… Ну, конечно.

Вера и Марат нагнали друзей в конце коридора. Те стояли у двери лифта, рассматривая кодовый замок с десятью черными кнопками.

– Нам никогда не подобрать кода! – вновь впал в уныние Антидот. – Куда ни кинь, всюду клин!

– Что-то ты, Гриша, в последнее время совсем пессимистом сделался, – Вербицкий отодвинул Бельского в сторону, подошел к замку и набрал нужную комбинацию. – Клин, говоришь? Так его клином и вышибают!

Створки лифта бесшумно разъехались в стороны. Лампочки на потолке, спрятанные за матовым плафоном, вспыхнули. Лифт оказался небольшим – всего полтора квадратных метра площадью и два в высоту. Зато его внутреннее убранство поражало своей роскошью. Зеркальные стены и потолок. Пол, выложенный в шахматном порядке золотыми и серебряными пластинами. Изящные витые поручни по периметру – тоже золотые. Сбоку, в специальном углублении размещался пульт – всего две кнопки. Но какие! Вербицкий плохо разбирался в бриллиантах, но сразу понял – он видит не просто дешевые стразы, а именно бриллианты.

Марат первым осмелился ступить в святую святых первым. Едва его ноги коснулись пола, как из невидимого динамика раздался приветливый голос.

– Добро пожаловать, товарищ Верховный Председатель.

– И тебе здравствуй, – усмехнулся Талаш, входя в лифт.

– Через две минуты лифт доставит вас к двери зала Главного Пульта Управления.

– Чудненько! Вера, входи. Бельский, а ты чего застыл?

– А если это ловушка? – Антидот сделал шаг, но в лифт не вошел, остановился в проеме. – Если профессор спятил и отправил нас на верную погибель? Вы видели его? Нисанов – безумец!

– Не смей так говорить о моем отце!

Вера вскинула руку, собираясь дать Грише пощечину, но Талаш ее опередил. Он вырвал у Бельского «дробыш», выдернул из него рожок и швырнул автомат в коридор.

– Ты это… Чего? – воскликнул ошарашенный Антидот.

– Того! – Талаш схватил Гришу за отворот пиджака, втащил в лифт и толкнул к зеркальной стене. – Стоять и не рыпаться! Вербицкий, ты сказал, что в последнее время он пессимистом стал? Так я от себя добавлю: этот парень не нравился мне с самого начала.

– Взаимно! – буркнул Антидот. – Чем тебе мой автомат мешал?

– Не хочу, знаешь ли, получить пулю в спину.

– Хорошо. Я подумаю над этим.

И вновь в глазах Бельского вспыхнул нехороший огонек, однажды уже замеченный Вербицким. С ним что-то происходило. В этом Марат не сомневался. Но вот, что именно, он сказать не мог. Просто по мере приближения к цели Гриша менялся. И не в лучшую сторону.

– Давай, Марат, заводи эту машинку! – поторопил Талаш.

Вербицкий нажал верхнюю кнопку-бриллиант. Прежде чем створки лифта закрылись, все увидели новую сцену из жизни грызунов и людей. В коридоре появился эсэнэсовец с ног до головы облепленный серой, шевелящейся массой. Что с ним сталось дальше, осталось тайной – дверь закрылась. Лифт слегка дернулся и плавно поплыл вверх.

Все молчали. Наверняка кто-то думал о том, что их ждет наверху, о встрече с Верховным Председателем, который сейчас может находиться в Зале Главного Пульта Управления, о Багре и Нисанове безропотно отдавших свои жизни ради того, что встреча эта состоялась. Вербицкий исподтишка смотрел на отражение лиц товарищей в зеркалах. Талаш хмурился и сжимал рукоятку «дробыша» с такой силой, что побелели пальцы. Лицо Гриши было непроницаемым. Если его что-то и волновало, то он умело это скрывал. Ботинок без шнурка ритмично постукивал по золотой пластине пола. Казалось, Антидота не удивляет ни роскошь, ни помпезность лифта Верховного. Марат чувствовал бы себя гораздо спокойнее, если бы Бельский выдал что-нибудь вроде «Эх, живут же люди!». Что было бы вполне в стиле весельчака и балагура, каким Гриша был до прихода в Великий Октаэдр.

И, наконец, Вера. Она смотрела в пол. Марату хотелось коснуться рукой плеча любимой. Хоть как ее приободрить, но он не решился этого сделать. Всего несколько минут назад девушка встретила отца, которого не видела десять лет и тут же его потеряла. Она, конечно, не поверила уверениям, в том, что профессор вернется. Какое уж тут, к свиньям собачьим, ободрение?

Лифт вновь дернулся и замер.

– Товарищ Верховный Председатель! – торжественно объявил невидимый гид. – Вы прибыли в Зал Главного Пульта Управления!

– Спасибо, брат! – вновь съязвил Талаш. – Только рано ты меня в Верховные Председатели записываешь. Ха! Интересный, черт бы его побрал, механизм, этот лифт на небеса.

Восхищение Талаша лифтом достигло апофеоза, когда все вышли в коридор. Створки сдвинулись, а из паза в потолке опустилась панель, закрывшая проем. Она ничем не отличалась от стены. Лишь узкая щель у самого пола говорила о том, что за панелью скрывается шахта лифта.

Вербицкому почему-то вспомнилась теория хаоса, о которой говорил ученый из фильма «Парк Юрского периода». В парке тоже много разных ухищрений и, казалось бы, архинадежнейшая систем защиты. Тем не менее, динозавры вырвались на свободу. Сбой системы в одном месте повлек цепную реакцию. Чем больше степеней защиты – тем больше вероятность бардака в системе. Так и здесь. Тайные переходы и замаскированные лифты Великого Октаэдра не помешали, а даже помогли диверсионной группе добраться до самого сердца председательской резиденции.

Впрочем, еще не вечер. Рано или поздно эсэнэсовцы доберутся и сюда. Выигрыш во времени был невелик. Его следовало использовать с максимальной пользой.

В одном конце короткого, устеленного красно-зеленой ковровой дорожкой коридора была самая обычная дверь из полированного металла. В другом – широкая, украшенная рельефным, отлитым из золота гербом Беларуси. Причем контур страны был выложен зелеными камешками. Скорее всего, изумрудами. Столица отмечалась на гербе большим бриллиантом. Поскольку кнопок нигде не было видно, Вербицкий решил, что этот камешек, по аналогии с лифтом, и есть кнопка, открывающая дверь в зал Главного Пульта Управления. Марат указал на нее Вере.

– Думаю, что только ты имеешь право первой открыть эту дверь.

Девушка приблизилась к золотому гербу. Едва ее палец коснулся кнопки, как грянула музыка. После первого куплета государственного гимна, герб разделился на две половины. Створки двери разъехались в разные стороны. Диверсанты вошли в зал, который подавлял уже одними размерами. В полу, выложенном чередующимися черными и белыми мраморными плитами, отражался куполообразный потолок, представлявший собой макет звездного неба. Планеты и звезды на нем заменялись лампочками разных размеров.

– Твою мать! – задрав голову, воскликнул Талаш. – Вот куда уходили бюджетные денежки!

Наклонные, гигантских размеров окна шли по всему периметру зала. В центре же его было возвышение – круглая, диаметром метров в двадцать пять площадка. На ней стояло несколько сдвинутых в ряд хромированных столов, сплошь заставленных оргтехникой. По экранам мониторов бежали непонятные цифры, мелькали разноцветные геометрические фигуры. Плоские и объемные. Чуть дальше располагалось то, что с почтением называли Главным Пультом Управления – четыре электронных блока, каждый размером с письменный стол, нашпигованных разноцветными лампочками, кнопками и датчиками и большой монитор. Горизонтальная панель Пульта, расположенная на высоте полутора метров от пола была прикрыта прозрачной пластиковой крышкой с желтым, размером с ладонь, кругом в центре.

Еще одно устройство, представляющее собой капсулу, внутри которой мог свободно разместиться взрослый человек, Вербицкий узнал сразу, хотя никогда не видел Процессора Времени. Задняя его часть была черной, передняя – прозрачной. Рядом с капсулой, на вмонтированной в пол трубе находился пульт управления Процессором: куб со стороной в пятьдесят сантиметров с кнопками и девятнадцатидюймовым монитором. В капсуле тоже были клавиши и кнопки, очевидно предназначенные для того, чтобы путешественник по времени мог управлять Процессором изнутри. Над капсулой нависала полусфера. Из отверстий по ее периметру к полу опускались голубые, полупрозрачные стрежни. Они образовывали защитную решетку Процессора и мерно жужжали.

Рассматривая изобретение Альберта Нисанова, Марат не сразу обратил внимание на то, что следовало заметить в первую очередь. Между Процессором Времени и Главным Пультом Управления в кресле, окруженном целым лесом видеокамер, сидел человек в черном пиджаке, белой сорочке и ярко-красном галстуке. Верховный Председатель! Сердце Вербицкого бешено заколотилось. Почему он никак не отреагировал на появление посторонних? Уснул что ли? Задумался над судьбами мира? Ни то, ни другое. Гимн звучал так громко, что разбудил бы и мертвого.

Тут, наконец, Вербицкий рассмотрел то, что раскрыло загадку неподвижности Верховного Председателя. У него не было ног! Из штанин черных брюк упирались в пол два тонких хромированных стержня. А на кой хрен ему ноги, если по телевизору показывают только голову и верхнюю часть туловища? Верховный Председатель не двигался потому, что был куклой. Роботом с силиконовым лицом. От спинки его кресла к Главному Пульту Управления тянулись, извиваясь по полу, разноцветные провода. Вот тебе и тайна вечной молодости. Чтобы глава страны, претендующей на мировое господство, шевелился и говорил, требовалась самая малость – нажать несколько кнопок на Пульте, обеспечив подачу электроэнергии.

Талаш тоже понял все и направился к своему заклятому врагу, которого в реальности не существовало.

– Они морочили нам головы! Ловкачи. Ох, какие же ловкачи!

– Верховный Председатель умер десять лет назад, – прогремел под сводами зала чей-то незнакомый мужской голос. – Он тяжело болел, а когда профессор Нисанов отказался работать над решением задачи бессмертия, наш бессменный руководитель так разозлился, что его хватил удар. Талаш, обернись!

Командир дестабилов замер на месте и медленно повернулся. В то же мгновение какая-то невидимая сила подбросила его в воздух и швырнула на пол.

– Ты не хотел выстрела в спину. Так получай в грудь.

Глава 29. Тайна Жженого

Марат не верил своим глазам. Талаша свалил Бельский. Чем-то, что держал сейчас в вытянутой руке. Бесшумным, но очень эффективным оружием. Партизанский лидер лежал на полу, широко раскинув руки. Из обеих его ноздрей змеились ручейки крови. Но самым страшным были бурые пятна, проступившие на гимнастерке в районе груди. Неужели внутреннее кровотечение? Так или иначе, Талаш был навсегда выведен игры. А Марат и Вера ошеломлены настолько, что тоже в игре не участвовали. Зато Григорий был в теме. Движением фокусника поднес к сигарете… Зажигалка! В руке Бельского была простая зажигалка.

– Бросайте оружие, дети мои, – Гриша прикурил, перевернул зажигалку и направил ее на недавних друзей. – Штуковина на моей руке называется гравитационным шокером «Зубр». В просторечье – грайвер. Ты такого не видел, дружище Вербицкий. Эту пушку изобрели в две тысячи двадцать пятом. Экспериментальный прибор. Используется только для нужд Комитета Быстрого Реагирования, в котором я имею честь работать. Заряда конденсатора хватит еще на три выстрела. Первый из вас, кто посмеет дернуться, получит порцию гравитационной мощи матушки-земли. Это больно. Не верите мне, узнайте у Талаша. Тьфу ты! Уже не узнаете. Наш легендарный партизан, кажется, сдох. Ну же, бросайте оружие или вы трупы!

Губы Бельского улыбались, но глаза были ледяными. Он выполнит свою угрозу. Марат разжал руки. Автомат с грохотом упал на пол. Вертенда последовала примеру Вербицкого и бросила браунинг.

– Предатель!

– Ну-ну, не гони. Предает тот, кто переходит на сторону врага, а я никогда не был твоим дружком. Даже если ты так думала, милашка.

Гриша переступил через неподвижное тело Талаша, отшвырнул ногой кубанку, поднял пистолет и сунул себе за ремень брюк. Выполняя эти действия, он продолжал целиться из грайвера в Вербицкого и девушку. Нескладный пьянчуга. Пофигист. Сотрудник КБР. Джеймс Бонд образца две тысячи сорок один.

– Эй, Вербицкий, будь добр, отшвырни ногой эти пукалки как можно дальше. У нас есть еще время, чтобы поговорить спокойно и расставить все точки над «i».

Марат выполнил приказ и мысленно выругался. Пол был гладким, как каток. Автомат кружил по нему, пока не замер метрах в десяти. Браунинг Веры оказался еще дальше.

Гриша подошел к двери, нажал кнопку в стене у двери.

– Говорит Бельский. Охрану в зал Главного Пульта Управления. Быстро, олухи!

Отдав приказ непреклонным, командирским тоном Григорий сосредоточился на пленниках.

– Эх и нравитесь вы мне, ребята!

– Не могу ответить тебе взаимностью, Гришка Антидот, – усмехнулся Марат. – Ты уж прости меня, глупого.

Бельский побледнел. Лицо его перекосила гримаса ярости. Он стремительно пересек зал. Зажигалка-убийца уперлась Вербицкому в подбородок.

– Хочешь умереть быстро, сучонок?! Не выйдет. Я давно хотел испытать грайвер на чьих-нибудь яйцах. Называй меня Григорием Лукьяновичем, если хочешь сберечь то, что у тебя между ног. Или по кличке. Ее легко запомнить. За глаза подчиненные называют меня Малютой. Ты понял?

– Потому, что рыжий и беспощадный?

– Плохо знаешь историю, Марат. Нас, служителей стабильности почему-то считают невежами. А между тем я получил блестящее образование. В отличие от тебя мне известно, что при Иване Грозном у вельмож были двойные имена и фамилии. По-христиански знаменитый опричник Малюта Скуратов звался Григорием Лукьяновичем Бельским. Может это и нескромно, но я считаю себя его реинкарнацией.

– Ты поражаешь меня глубиной своего интеллекта, – съязвил Вербицкий. – Не человек – ходячая энциклопедия.

– Заткнись и… Чуточку разумных предосторожностей, дорогие мои дестабилы. Вы подойдете к этим столам, повернетесь ко мне спиной и положите руки так, чтобы я их видел. Не хочу ничем омрачать день своего триумфа. Что стоите, партизаны недоделанные? Двигаем, двигаем ножками.

Вербицкий подошел к столу. Перехватил взгляд Веры. Растерянный и опустошенный. Она тоже была в шоке от того, с каким изяществом Григорий обвел их вокруг пальца. Теперь, когда маски были сброшены, он вспомнил несуразности в поведении Бельского. Все, от беспричинных приступов трусости, до неожиданных проявлений безудержной храбрости, объяснилось. Бельский был шпионом экстра-класса и, надо признать, провел операцию по обезглавливанию партизанского движения блестяще. Талаш мертв. Вертенда Нисанова в плену. Отряд Тукмачева и партизаны Макарыча погибнут под стенами Октаэдра в бою с превосходящими силами эсэнэсовцев. Все кончено. Все усилия были напрасными. Эта власть слишком долго находилась на вершине Олимпа. Успела воспитать плеяду высококлассных церберов вроде Григория-Малюты.

– Вы оказались круче, чем я думал, – разглагольствовал Бельский, прохаживаясь по залу. – Как ни верти, но добрались до самого сердца моей Родины. Прошмыгнули через все ловушки, расставленные мною. Хитрые, дьявольски хитрые проныры… И что в итоге, Марат? Как видишь, я все равно вас переиграл. Выжили только вы. Ты так и не допер, что все с момента нашего знакомства было подставой. Больше всего нас интересовала дочка профессора. Поэтому мне пришлось целую неделю просидеть в камере, дожидаясь пока появишься ты. Пришелец, ха-ха. У нас, Верочка много источников. Мы запаслись терпением и это принесло свои результаты. Финита ля комедия. Слышишь выстрелы? Они все реже и реже. Исход боя, который ведет ваш дружок, известен заранее. Отряд Тукмачева и ваши банды прихлопнут в течение часа…

– Значит, тот радиомаяк, у Валентина…

– Конечно, установил я! Чистая работа, согласитесь. К сожалению, я не учел, что банда Талаша так хорошо вооружена и довольно мобильна. Если бы знал, все закончилось бы уже тогда. Я все время направлял вслед за вами моих орлов. Помнишь сторожевую вышку? Для того, чтобы включить прожектор требовалось всего-навсего ввинтить лампочку. А копался я целых двадцать минут для того, чтобы запустить оборудование, подающее сигнал тревоги. Жаль, что мои подчиненные оказались такими нерасторопными. Ты думаешь, что эту рванину я напялил на себя в знак солидарности с вами? Ерунда! В подкладку пиджака вшиты несколько радиомаяков и мне требовалось всего пару минут, чтобы активировать один из них.

– Хватит трепаться, Бельский! – не выдержал Марат. – Чем слушать твои бредни, лучше умереть. Убей нас!

– Ну, уж нет! Я не привык разбрасываться полезным человеческим материалом. Тебя, Вербицкий отправят в исправительный лагерь третьей степени. Через год ты выйдешь оттуда настолько преданным режиму, что самому будет тошно. Для нашей милашки Вертенды уготовано много работы на поприще путешествий по времени. После обработки концентрированным стабилизатором она согласится продолжить дело своего великого папаши. Нам ведь не терпится заглянуть в будущее и… По возможности исправить его в сторону стабилизации!

– Кому это нам?

– Истинной элите современной Беларуси! Гениям КБР, Членам Верховной Коллегии сумевшим найти способ обуздать все низменные пристрастия народа! Мы и только мы управляем отсюда подачей стабилизатора, а значит, держим нити управления государством.

Краем глаза Вербицкий заметил, как Малюта подошел к пульту и нежно положил руку на желтый круг. Крышка плавно отъехала вниз, обнажая ряды разноцветных кнопок.

– Всего одним нажатием можно увеличить подачу стабилизатора, чтобы улыбки моего народа стали еще шире и все это быдло дралось бы за право лизнуть сапоги своим вождям. Хочешь, я сделаю это прямо сейчас?

– Если вы такие всесильные, то зачем пластиковая кукла Верховного Председателя? Объявите всем, что власть принадлежит вам и дело с концом.

– Наркоз, дружище. Наркоз – великое дело. Покойный Верховный Председатель правил так долго, что примелькался на экранах телевизоров и занозой засел в головах людей. Он убедил всех, что никто не сможет сделать без него и шага в нужном направлении. Сознание того, что существует лидер, берущий на себя ответственность за все, действует не хуже стабилизатора. Вспомни Гитлера! Именно этим он заставил свою нацию беспрекословно подчиняться себе. К чему же бездумно разрушать образ безукоризненного вождя? Он продолжает играть свою роль. Только теперь за ниточки дергаем мы!

Марат взглянул на Веру. Девушка словно окаменела. Не сводила глаз с лежащего на полу Талаша и, скорее всего, не слышала разглагольствований Бельского. А как же иначе? Разрушены все ее планы. Растоптаны мечты. И он, хренов пришелец, ничем не может помочь!

Вербицкий резко обернулся к Бельскому. Рука Малюты молниеносно отреагировала на это движение, нацелив грайвер Марату в грудь.

– Что за телодвижения Вербицкий? Ты заставляешь меня нервничать!

– В гробу я видал тебя и твои нервы! Буду стоять так, как захочу!

Бельский расценил отчаянную непокорность Марата по-своему.

– А-а-а… Хочешь полюбоваться ГПУ? Пожалуйста! Могу даже рассказать о его устройстве. Пульт уникален! Он…

Речь Бельского прервали. Раздвинулись створки двери. Взыл гимн. Вошли пятеро молодцев в черном, вооруженные «дробышами» со складными прикладами. Они без особого удивления осмотрели зал и застыли в ожидании дальнейших приказаний.

Малюта покачал головой.

– К сожалению, не могу закончить своей занимательной лекции. Увести их!

Пара эсэнэсовцев решительно направилась к Марату и Вертенде. Вербицкий чувствовал себя так, словно душа его отделилась от тела и наблюдала за происходящим со стороны. Никаких эмоций. Никаких желаний. Никакой боли. Просто бездумная фиксация событий. Полный ступор. Поэтому то, что произошло в следующую секунду, Вербицкий воспринял с полным равнодушием. Ноги громилы в черном вдруг подломились. Дергая руками как паяц, он рухнул на пол. Второй эсэнэсовец упал на колени, попытался обернуться, но бессильно завалился набок. Третий выпустил очередь куда-то в потолок, выронил «дробыш», сделал два лунатических шага, пытаясь найти опору и упал.

Марат, наконец, понял, что происходит. Стреляли из-за двери. Так ловко и прицельно, что когда солдаты стабилизации пришли в себя и начали отстреливаться, их пули пропадали даром.

Вербицкий взглянул на Малюту. Тот тоже был ошарашен неожиданным поворотом событий. Он целился из грайвера в невидимого снайпера и никак не мог отыскать мишень.

Твой выход парень. Ты же ведь хотел что-то сделать? Почему же стоишь как засватанный? Вперед, Вербицкий! Покажи этому асу из КБР, что партизаны не сдаются!

Марат ринулся на Бельского со скоростью заправского спринтера. Однако скорость не имела здесь решающего значения. Расстояние было главным. Десять метров, разделявшие Малюту и Вербицкого стали камнем преткновения. Вот лицо Бельского озарилось сознанием новой опасности. Вот он направил грайвер на Марата. Большой палец дернулся. За считанные доли секунды до выстрела Вербицкий вильнул в сторону. Несмотря на этот маневр, он ожидал гравитационного удара, который не только остановит бег, но и переломает все кости. Бросит его на пол, как Талаша.

Однако удара не последовало. Промах! Нового шанса Бельскому Марат не дал. Он врезался противнику головой в живот. Малюта согнулся пополам, сделав свое лицо прекрасной мишенью для колена Вербицкого. Кра-ах! На этот раз Бельский на ногах не удержался. Едва он упал, Марат оказался сверху. Грайвер все еще оставался в руке Малюты. Он прекрасно сгодился бы и в ближнем бою, но Вербицкого такая мелочь уже волновала. Удар! Еще удар! Изо рта Бельского выпорхнула стайка зубов. Сбивая костяшки пальцев, Вербицкий с наслаждением впечатывал кулаки в лицо врага и вкладывал в удары столько силы, что быстро устал. Ничего. Еще немножко. Заключительный аккорд. Марат схватил Бельского за волосы и ударил головой о пол. Гэйм овер, братишка.

Вербицкий встал. В пылу драки он напрочь забыл о том, что за его спиной идет бой. Оказалось, что последний эсэнэсовец залег за телом убитого товарища и поливал очередями пустое пространство за дверью. Впрочем, жить ему оставалось недолго. Не только потому, что из простреленной руки ручьем текла кровь. Вера, бледная, с расширившимися глазами, неумолимая, как сама богиня мести, успела поднять свой браунинг. Выстрел. Эсэнэсовец уткнулся лицом в живот мертвого товарища.

В зале повисла тишина. Марат смотрел на оседавший пороховой дым, ожидая продолжения. Кто он неведомый спаситель? И какие цели преследует он, помогая паре обреченных? Ответ на эти вопросы был получен очень быстро.

– Вербицкий, ты там живой?

Марат остолбенел. Голос Багра. Но ведь он погиб, прикрывая их отход! Или произошло чудо?

– Федя, ты?

– Не-а, мой беспокойный дух!

В дверном проеме появился тот, кого Марат и Вера считали мертвым. К слову сказать видок у охотника на лярв был еще тот. Лихо закрученные усы опалены огнем. Голова перевязана тряпкой, на которой темнело пятно проступившей крови. Бледное лицо покрывала копоть. Камуфляжная форма превратилась в лохмотья, но бодрости духа Багор не утратил. Черные цыганские глаза, как всегда озорно поблескивали, на губах играла фирменная кривая ухмылочка, а руки сжимали старый, верный «калаш».

Первым делом Багор надавил на кнопку. Дверь закрылась. Удар приклада. Из механизма электронного запора брызнул фонтан желтых искр. Теперь вероятность того, что дверь можно будет открыть снаружи, значительно уменьшилась.

Вербицкий с трудом удержался от того, чтобы не броситься Багру на шею. За него это сделала Вера. Она обняла спасителя, расцеловала в закопченные щеки.

– Милый, милый, как ты…

– Выбрался? Ерунда. Говорено же вам: девять жизней у меня. После того, как я сбросил на головы черным вещмешок с гранатами, сам успел зашкериться между трубами. Шибануло – мама не горюй. Едва удержался. Потом – по лесенке наверх. Руки-ноги до сих пор гудят. Забрался, а тут черные бегут. Они – за вами, я – за ними. Никаких чудес: простое везение.

Вертенда вновь чмокнула Багра в щеку. Марат почувствовал укол ревности. Могла бы и сдержать свои чувства. Он тоже здесь не в бирюльки играл!

Чтобы прервать затянувшиеся нежности, Вербицкий недовольно буркнул:

– Дальше-то что? Сейчас сюда сбежится новая толпа эсэнэсовцев и от нас мокрого места не останется.

– Дальше, говоришь? – Багор отстранился от девушки, отстегнул от ремня мятую фляжку и, сделав внушительный глоток, протянул ее Марату. – Выпей, на тебе лица нет. А когда маленько очухаешься, расскажешь, что вы здесь начудили. После и будем решать, что дальше.

Вербицкий охотно принял угощение. Добрый глоток самогона был сейчас ой как нужен. Даже два. А может и три? Взрыв тепла в животе был таким приятным, а мысли прояснились настолько, что Марат едва не выхлебал всю фляжку. Багор вовремя ее отобрал.

– Кто… Талаша?

– Он, – Вера, не оборачиваясь, ткнула пальцем в направлении Малюты.

– Антидот?! – брови Багра удивленно поползли вверх. – Этот придурок?

– Если бы придурок, – вздохнула Вертенда. – Он – один из руководителей Комитета Быстрого Реагирования. Член Верховной Коллегии…

– Вижу, что член! – Багор яростно сплюнул. – Чувствовал же: есть в этом парне какая-то гнильца! Эх, не раскусили вовремя гадюку. Хотя, чего теперь размазывать сопли по тарелке? Все только начинается. Повоюем напоследок, Вербицкий?

– Повоюем! – улыбнулся Марат.

Он видел, что Багор находится в своей тарелке. Деятельный и энергичный. Точно знавший, что требуется в этот конкретный момент. Гений тактики. Вербицкий искренне завидовал ему. Сам он был способен лишь на то, чтобы поддаваться первому импульсу, лететь куда-нибудь сломя голову, не задумываясь о последствиях.

Багор ударом ноги перевернул столы. Посыпавшиеся с него мониторы, ударяясь о пол, разлетались на пластмассовые осколки. Марат помог Багру подтащить перевернутые столы так, чтобы они находились точно напротив двери. Баррикаду усилили телами эсэнэсовцев. Вера собрала трофейные «дробыши» и рожки с патронами. Осмотрев все это хозяйство, Багор покачал головой.

– Боезапаса самое большое – на пару часов. Если черные приволокут гранатометы и того меньше. Думайте, ребятки, как жить дальше будем. Мои мозги для этого не годятся. Взорвать или пришить – это мне раз плюнуть. А идеи, это уж по вашей части.

Генерировать идеи Вербицкому помешал шум за спиной. Он оглянулся. От бля! За болтовней и строительством баррикады он забыл о Малюте. Непростительная ошибка! Следовало добить гадину пулей, а не надеяться на кулаки. Бельский шел к Процессору Времени. Скособочившись, спотыкаясь на каждом шагу. Выставив перед собой руки словно слепой. Но все-таки шел! Новое открытие еще больше шокировало Марата. Малюта успел отключить защиту. Цилиндрическая решетка из жужжащих голубых прутьев пропала!

– Он собирается бежать в прошлое! – закричала Вертенда.

– Я ему покажу прошлое! – Багор вскинул автомат. – Без всякой машины времени к праотцам отправлю!

Стрелок надавил на курок, но девушка успела толкнуть ствол автомата. Пуля, предназначенная Бельскому, пробила одно из наклонных стекол. Оно лопнуло с оглушительным звоном, разлетевшись на тысячу мелких осколков. В зал ворвался поток воздуха. Такой сильный, что Марат инстинктивно прикрыл глаза.

– Нельзя стрелять! – в отчаянии говорила Вера. – Мы можем повредить Процессор!

Вот так дела! Стрелять нельзя, а что же тогда можно? Позволить Бельскому сбежать? Этого Вербицкий допустить не мог. Он вскочил и бросился к Малюте. Тот услышал топот ног и оглянулся. Марату показалось, что на лице, превратившемся в кровавую маску, светится торжествующая улыбка. При всем желании, даже если бы у Вербицкого выросли крылья, он не смог бы остановить Бельского. Тот был слишком близко к Процессору.

Марат свернул к Пульту. Единственный выход – включить защиту. Перекрыть этой твари дорогу к машине времени. Идея была просто гениальной, но оказавшись у пульта, Вербицкий был ошеломлен количеством кнопок. Потребовался бы недельный курс обучения, прежде чем он начал бы ориентироваться в этих дебрях. Что ж, положимся интуицию. Думай, голова! Какого цвета может быть кнопка включения защиты? Красной, белой или зеленой?! Взгляд Марата упал на две кнопки, расположенные на некотором удалении от остальных. Они были голубыми. Цвета стержней, образующих защитный цилиндр! Кнопка «офф» светилась, а ее подружка «он» была темной. Вербицкий не знал, насколько правильна его догадка, но придумать ничего лучшего не мог. Он ткнул пальцем в кнопку «он» и обернулся. Слишком поздно! Малюта уже переступил границу защиты. Или нет? Послышалась приглушенное жужжание. Бельский уже протягивал руку к прозрачной крышке капсулы, когда из полусферы выскочили сверкающие всеми оттенками ультрамарина энергетические стержни. Они рассекли тело Малюты точно пополам.

– А-а-а-а-а!

Вопль Бельского достиг самых дальних уголков огромного зала. Рык простреленного навылет зверя. Воздух моментально наполнился запахом жженого мяса. Окутанное голубым ореолом тело Малюты конвульсивно дергалось.

Марат поежился. Он не хотел бы умереть столь мучительной смертью. Однако Бельский умирать не собирался. Какой же нечеловеческой силой надо было обладать, чтобы сохранить в такой ситуации остатки разума? Гриша Антидот их сохранил. Когда ему удалось вырваться из цепких объятий защитного цилиндра, одежда его дымилась. Сделав пару шагов, Малюта отбросил крышку капсулы, ввалился внутрь. Крышка захлопнулась. Капсула наполнилась дымом, который мешал рассмотреть то, что происходило внутри. Судя по низкому, вибрирующему звуку Бельскому удалось запустить Процессор. Он ускользнул. Вербицкий увидел, как к Процессору подбежала Вера. Она склонилась над блоком управления и, поглядывая на бегущие по монитору цифры, набирала какую-то комбинацию. Наверное, пыталась остановить Процессор. Пусть Бог пошлет девочке удачу.

Марат собирался вернуться к баррикаде, но тут дым внутри капсулы рассеялся и… Бельский все еще был внутри. Он улыбался, поднимая вверх сжатую в кулак руку. Вербицкий окаменел. Это уже с ним было. Яркое солнце. Запах горячего асфальта и выхлопных газов. Страшный человек по ту сторону сверкающих рельсов. Все стало на свои места. Многолетние поиски Жженого закончились. Тогда он не случайно улыбался пятнадцатилетнему Марату, как старому знакомому. Они на самом деле были хорошо знакомы. Иначе и быть не могло. Свой детский кошмар ты сотворил собственноручно, Марат. Здесь и сейчас. Нажав клавишу включения защиты Процессора Времени. До чего же все просто и логично! Искать обожженного человека в городе было бесполезно. Просто потому, что его там не было. Жженный, он же Гриша Антидот, он же Григорий Лукьянович Бельский, он же Малюта явился из будущего, чтобы отомстить Вербицкому за то, что тот сделал с ним в две тысячи сорок первом году. Павлик Ладеев просто оказался не в том месте, и не в то время. Он попал под колеса поезда не случайно. Малюта выстрелил в пацаненка из грайвера… Нет, черт побери! Эта сволочь не знала, как выглядит Марат в подростковом возрасте. Бельский думал, что убил своего врага, а когда понял ошибку, заряда конденсатора гравишокера на новый выстрел не хватило. Страшное оружие превратилось в простую зажигалку. Павлик погиб вместо Марата. Месть состоялась. Хоть и не в том виде, на который рассчитывал Бельский. Долгие годы Вербицкий просыпался по ночам от кошмаров. Думал о Павлике, перед которым не успел извиниться. Испытывал неосознанный страх перед железной дорогой…

– Он ушел. Я не успела остановить его, но сделала все, что могла. Изменила пункт назначения. Бельский не попадет в привычное для него время. Он окажется там, где не найдет поддержки… Будет скитаться обгорелым калекой, пока не сдохнет под забором.

Вербицкий выслушал Веру с улыбкой.

– Не под забором. Он повесится. Я знаю, девочка. Все знаю. Если хочешь, могу даже назвать год, в который ты отправила этого урода.

Глава 30. Цветок с обочины

Через выбитое окно слышался треск автоматных очередей у подножия Великого Октаэдра. Бой продолжался. Вербицкий выглянул наружу. Величественная панорама утреннего Минска была похожа на шахматную доску, по которой передвигались маленькие фигурки. Причем движение происходило только в одной части доски. Рядом с Октаэдром. В других частях города царила полная, всепоглощающая неподвижность. Нет, это не означало, что движение там отсутствовало вообще. Отнюдь. Двигались трамваи, троллейбусы и автобусы. Останавливаясь, впускали в себя горстки одинаково одетых людей, чтобы доставить их к месту назначения. Все подчинялось раз и навсегда заведенному порядку. Движение это было равномерным, а, как известно из физики оно ничем не отличалось от состояния покоя. Стабильность. Она плавала над Минском в клубах утреннего тумана. Ею были пропитаны лучи солнца, освещавшие куцо подстриженные деревья и прямоугольники рекламных щитов, на которых улыбающиеся рабочие и крестьяне рвались ковать свое светлое будущее. Вербицкий сильно сомневался в том, что эту стабильность можно чем-то поколебать. Столкнуть с места гранитную скалу наверняка легче. Вот почему отряд Тукмачева и местные дестабилы походили на муравьев, безуспешно пытающихся эту самую скалу сдвинуть.

Их можно было отличить по разномастной одежде. Передвигались лесные братья короткими перебежками. От одного укрытия к другому. Прижимали к плечам приклады автоматов. Посылали врагу очереди. Не стреляли. Отстреливались. Совсем по-другому вели себя эсэнэсовцы. Их черные фигурки объединялись в группы, атаковали и отступали, чтобы вновь теснить партизан. Численный перевес и уверенность в победе несомненно были на стороне черных. Партия проиграна и то, что троица дестабилов заняла Главный Зал Великого Октаэдра, ничего не меняло. Скоро и сюда придут черные.

От грустных мыслей Вербицкого отвлек тревожный вой сирены. В отличие от него Вера не собиралась сидеть сложа руки. Девушка поколдовала над Пультом и теперь по его монитору бежала тревожная надпись «Внимание! Подача стабилизатора отключена! Внимание! Чтобы возобновить подачу…». И все это под пение сирены.

– А еще включила электроэнергию, – сообщила Вера. – Для потребителей всей страны. Думаю, свет в неурочный час привлечет их внимание.

Собака ты, Марат. Пес смердячий. Девчонка, слабая девчонка не сдается, а ты… Вскинул лапы вверх. Берите меня, господа хорошие! Я ничего не могу поделать, поэтому сдаюсь на милость победителя! Ничего не потеряно, дурак. Вода в скором времени очистится от заразы, которой ее пичкали. Улыбки сползут с лиц людей. Они посмотрят друг на друга не затуманенными наркотиком глазами. Какой будет их реакция? То-то и оно! Займись делом, Марат! Пораскинь мозгами. Подумай, чем можно помочь товарищам. И тогда, будь уверен, скала сдвинется.

Вербицкий-пессимист вынужден был сдаться под напором веских аргументов. Сдаться и уступить место Вербицкому-оптимисту. Он осмотрел зал и ахнул. Этого нельзя было не заметить раньше! Куда он смотрел, о чем думал? Журналист хренов! Камеры и микрофоны, окружавшие кресло кукольного Верховного Председателя. Их там расставили не случайно. Отсюда, дорогуша, пластиково-силиконовый лидер обращался к нации. Отсюда ругал дестабилов и прочих врагов. Отсюда убеждал свой народ в том, что светлое будущее вот-вот наступит.

Марат бросился к креслу. Небрежным движением столкнул куклу. Верховный Председатель рухнул на пол лицом вниз. От его спины, представлявшей электронную плату с набором чипов и контактов, отсоединились несколько проводов. Отболтался парень! Теперь вместо тебя станут говорить другие.

Грохот падения робота привлек внимание Веры и Багра. Они с удивлением следили за Маратом, который метался от камеры к камере. Хвала Создателю, оборудование будущего только на вид выглядело сложным. Знакомый набор кнопок был на месте. К тому же камеры и другая аппаратура давно отлажены. Вербицкому потребовалось меньше десяти минут, чтобы включить все хозяйство. Он встал за пульт микшера и улыбнулся. Оставалось лишь нажать кнопку «плэй», чтобы запустить механизм прямого эфира.

– Вера, садись в кресло! – не терпящим возражений тоном приказал Вербицкий. – Сейчас ты выступишь с обращением к нации!

Марат ожидал возражений, но не услышал их. Вера еще раз доказала, что не была обычной девушкой. На ее бледном лице лишь отразились следы душевного волнения. Никаких «Почему я?» или «Достойна ли я такой чести?». Вера прекрасно понимала: дорога каждая минута и от ее выступления будет зависеть исход дела, которому она посвятила всю жизнь. Уверенной походкой она поднялась на круглую площадку, села в кресло.

– Скажешь, когда можно было начинать?

– Конечно. Даю отсчет. Три, два, один! – Вербицкий нажал кнопку. – Мы в прямом эфире!

Вера заговорила сразу. Без паузы. Четко, уверенно. Словно всю жизнь только и занималась тем, что выступала по телевидению.

– Дорогие соотечественники. Я обращаюсь к вам из Главного Зала Великого Октаэдра для того, чтобы объявить: антинародная власть, добивавшаяся покорности белорусов с помощью наркотика, подмешенного в питьевую воду, низвержена. Вы свободны. Сейчас, в подтверждение моих слов, наш оператор покажет вам помещение, из которого многие годы нашей страной руководили узурпаторы.

Марат мысленно поаплодировал девушке. Все правильно. Пусть белорусы увидят Зал и все, что в нем находится. Тогда у них отпадут последние сомнения.

Он начал медленно поворачивать камеру, задерживая ее на особо ярких деталях. После того, как зрители вдоволь насладились вид валявшейся на полу куклы, Вербицкий вновь нацелил объектив на девушку.

– В эти минуты под стенами Октаэдра партизаны ведут бой с прислужниками режима. Сделано много, но сделать предстоит еще больше. Мы очень рассчитываем на вашу помощь и обращаемся, в первую очередь к жителям столицы. Оставьте все дела, покиньте рабочие места и спешите к Великому Октаэдру на помощь к вашим братьям, которые сейчас истекают кровью в неравном поединке. Спасибо за внимание. По мере возможности я буду информировать вас о развитии событий.

Марат выключил камеру, а Багор подошел к девушке и с чувством пожал ей руку.

– Хорошо говорила. Коротко и ясно.

Своей доли похвал удостоился и Марат. А затем Багор показал товарищам, что и сам он не лыком шит. Сгреб в охапку Верховного Председателя и, подойдя к разбитому окну, вышвырнул его наружу.

– Пусть полюбуются на папочку. Уверен – это охладит пыл эсэнэсовцев.

Марат и Вера подошли к окну. От удара о плиты пластмассовый вождь разлетелся на несколько кусков. Бомба, вряд ли смогла произвести больший эффект, чем поверженная кукла лидера. Ошарашенные эсэнэсовцы, на какое-то время, перестали поливать партизан свинцом. Тукмачевцы и дестабилы тоже прекратили стрельбу. Две противоборствующих стороны силились переварить произошедшее.

Стало так тихо, что можно было различить жужжание работающих компьютеров. А потом тишину разорвало громоподобное «Ур-р-ра!». Наверное, так в далеком сорок четвертом кричали партизаны, соединившиеся с передовыми частями регулярной армии. Вновь послышался треск автоматных очередей. Эсэнсовцы отступали! Беспорядочно отстреливаясь, они пятились к главному входу в Октаэдр. Падали сраженные выстрелами партизан, которые перешли от обороны к атаке.

И все же численный перевес был на стороне черных. Марат, затаив дыхание ждал самого страшного. Еще немного и эсэнэсовцы очухаются от шока. Что им сломанный робот? Парни с остервенением будут драться за спасения собственных шкур. Ведь в случае победы партизан, этим ребятам придется туго.

Однако пессимистические прогнозы Вербицкого не сбылись. Шквал огня обрушился на черных сзади. Из главного входа. Эсэнэсовцы оказались под перекрестным обстрелом. Вот один из них бросил автомат и поднял руки. Второй последовал его примеру. Началась цепная реакция. Люди в черной форме сдавались один за другим.

– Это Константинов, – тихо сказала Вера. – Теперь он на нашей стороне.

– Сука твой Константинов, – заметил Багор. – Такой продаст кого угодно за понюшку табака. Когда все закончится, обязательно займусь его воспитанием. Первым делом набью морду.

Если бой у подножия Великого Октаэдра заканчивался, то внутри здания все только начиналось. С нижних этажей доносились крики, гремели выстрелы. Марат залег за баррикадой. Багор занял позицию у двери. Вера осталась у открытого окна. В напряженном ожидании прошло около часа. Наконец девушка прервала затянувшуюся паузу.

– Вижу группу минчан. Еще одну. Они идут сюда. Их не меньше двух сотен.

– Начинают очухиваться. Интересно, как долго действует стабилизатор? Если пару часов, то скоро внизу соберется целая толпа.

– Не завидую я тебе, Федя, – заметил Вербицкий с усмешкой. – Придется из воина переквалифицироваться в трибуна.

– Трибунов тут и без меня хватит, – буркнул Багор. – Того же Константинова хлебом не корми, дай только повыступать.

Со стороны двери послышался грохот сапог. Створки содрогнулись от ударов.

– Вера, открывай! Свои!

Марат узнал голос.

– Это Константинов.

– Только помяни черта, а он уже тут как тут, – Багор опустил автомат. – Сам открывай. Автоматика сдохла!

– Понял!

Минут через пять послышалось шипение. В нижней части двери появилось красное пятнышко. Оно поползло вверх, вычерчивая прямую линию – Константинов воспользовался автогеном. Еще немного и вырезанный квадрат металла с грохотом упал на пол. Первым в отверстие пролез Константинов. Свой шикарный серый костюм он сменил на наряд стаботрядовца – черные брюки и безрукавку-разгрузку с множеством накладных карманов. На плече висел «дробыш». Вслед за Константиновым в зал вошла его свита – дюжие, до зубов вооруженные парни, с цепкими взглядами киллеров.

Осмотрев зал, блондин расплылся в улыбке.

– А вот и я. Как обещал! Кажется, вовремя…

– Под шапочный разбор, – заметил Багор. – Мы и без тебя уже справились.

– Не скажи! Сейчас во всех кабинетах Октаэдра работают мои люди. Все ходы-выходы перекрыты. Идут аресты. Ты же не хочешь, чтобы половина руководителей сбежала? Так что без меня вам не обойтись.

– Хватит цапаться, – устало сказала Вера. – Занятие найдется всем.

– А я что говорю! – обрадовался поддержке Константинов. – Работать надо, а не ссориться.

Тут послышалось пыхтение и в зале появился новый персонаж. Маленький лысый человечек в сером костюме руководителя. Его перепачканное копотью круглое лицо с отвислыми щеками и лиловыми губами сияло. Короткие руки, беспрестанно двигались, словно собирались что-то схватить и ни за что не выпускать.

– Товарищи! – завопил коротышка. – Дорогие товарищи! Наконец-то! Мы столько ждали дня падения тирании. И вот он пришел! Моя фамилия Рогатый. Вадим Васильевич Рогатый. Слышали, конечно?

Никто из присутствующих Рогатому не ответил. По всей видимости, он был совсем не так популярен, как считал сам. Коротышку ничуть не смутили ни молчание, ни взгляды, в которых не было и намека на дружелюбие. Вадим Васильевич скорчил деловую гримасу.

– Действовать. Незамедлительно. Власть не терпит пустоты. Необходимо срочно сформировать правительство переходного периода, в которое войдут известные политики, опытные хозяйственники. Предлагаю назвать его правительством народного доверия. Поскольку вертикаль, созданная диктатором, отлично себя зарекомендовала, считаю целесообразным ее сохранить.

– Гм… Вадим Васильевич, можно один вопросик? – Багор хитро прищурился. – А кто, по вашему мнению, может возглавить правительство народного доверия?

– Мой авторитет в определенных кругах…. Мой опыт и лидерские качества, позволяют взвалить эту ношу на себя! – важно ответил Рогатый. – Или есть другие мнения?

– Есть, – вздохнул Федор. – Есть мнение, товарищ Рогатый, что рога вам необходимо укоротить или отшибить напрочь. Константинов, дружок. Сделай доброе дело. Прикажи своим янычарам арестовать этого говоруна. Таких ты, Вадим Васильевич, мы будем судить. Думаю, что твоя карьера руководителя уже закончилась. Страну будешь поднимать на стройках народного хозяйства. С лопатой и киркой в зубах.

– Вы не сможете без нас и шагу ступить! – заверещал Рогатый, пытаясь вырваться из рук конвоиров. – Верховные Председатели приходят и уходят, а мы остаемся на орбите. Мы были всегда и всегда будем. Вы делаете большую ошибку!

Одному из парней Константинова надоели телодвижения и крики претендента на должность главы правительства. Он хлопнул Рогатого ладошкой по лысине. Шлепок, надо думать, получился не столько болезненный, сколько унизительный. Вадим Васильевич сразу присмирел, сник и позволил вывести себя из зала.

Вера покинула наблюдательный пост у окна, подошла к Багру.

– Федор, мне надо несколько минут побыть наедине с Маратом.

– Понимаю. Конечно, – кивнул Багор. – Нечего здесь прохлаждаться. Сейчас все рогатые сбегутся власть делить. Надо бы их на место поставить. Пойдем, Константинов, делом займемся. Рассортируем твоих бывших дружков по степени вредности: кого на все четыре стороны, а кого и в кутузку.

Девушка и Вербицкий остались одни. Марат ждал и боялся этого момента. Поражение партизан в поединке с властями оставляло ему шанс остаться в будущем и быть рядом с Верой. Пусть в лесу, пусть постоянно гонимым, но с ней. Победа означала крушение всех его надежд и планов. Черт бы побрал всезнайку-профессора! Нисанов – вот его истинный враг. Дельфийский оракул, чтоб его через коромысло… Почему Великое и Ужасное Время не может смириться с тем, что ничтожная букашка Вербицкий останется здесь? Не такая уж он важная фигура, чтобы что-то нарушить. Пора убедить в этом Веру. Сейчас или никогда!

Радикальные намерения Марата испарились сразу после того, как девушка взяла его за руку, посмотрела в глаза и грустно улыбнулась.

– Пора, Марат. Сейчас я запрограммирую Процессор на нужный временной диапазон. Постараюсь, чтобы ты вернулся в ту самую точку, откуда начал свое путешествие.

– Уверен, что у тебя это получится, – Вербицкий обнял девушку. – Почему все так четко в теории и так глупо, страшно и несправедливо на деле? Я прошел через тридцать лет, чтобы встретить тебя. Я выполнил свою миссию. Неужели не заслужил права остаться с той, кого люблю?

Вместо ответа Вертенда впилась в губы Вербицкого поцелуем. Он почувствовал, что щеки девушки мокры от слез.

– Любимый мой, – всхлипывая, прошептала она. – Я готова отправиться в прошлое, чтобы быть с тобой. Однако не ты, не я не вольны распоряжаться собой. Я – Хранительница Времени, а ты – человек, чье появление изменило ход событий. Если мы останемся вместе, это будет сродни взрыву мощнейшей временно́й бомбы. Нарушения будут необратимыми. Ах, о чем это я… Все это уже было сказано. Цветок. Наша ромашка осталась у тебя?

– Да.

– Хорошо. Пусть она напоминает тебе о Вере из две тысячи сорок первого года. Той, что всегда будет любить тебя и всегда ждать. О самой несчастной девушке на Земле…

Марат сунул руку в карман джинсов. Вытащил ромашку. Полевой цветок, невесть как выросший на обочине заброшенной лесной дороги. Увядший символ их любви.

Сопротивляться неизбежному было бессмысленно. Вербицкий на ватных ногах пошел к Процессору. Как ненавидел он сейчас бездушную, поломавшую его жизнь машину! Сейчас время представлялось ему в виде некой трясины, всасывающей в себя все эмоции и переживания людей. Законы мироздания суровы и жестоки. Так для кого же они созданы и кто их установил? Бог? Тогда это не дедушка с седой бородой патриарха, а некий маньяк, которому нравится мучить тех, кого он называет своими чадами…

Перед тем, как занять место в капсуле, Вербицкий нежно коснулся ладонями щек Вертенды.

– Не надо плакать. Иначе и я сейчас зареву, как теленок.

– Я… Я постараюсь.

Старания Веры успехом не увенчались. Когда Марат вошел в капсулу и опустил голову на мягкий подголовник, плечи девушки содрогнулись от рыданий. Чтобы хоть как-то успокоить любимую Вербицкий улыбнулся.

– Слушай. А ведь тридцать лет не так уж и много. Я доберусь до тебя своим ходом, ничегошеньки не нарушая. Как встретишь старичка, из которого будет сыпаться песок?

Девушка не оценила шутки. Подавив рыдания, она подошла к компьютеру Процессора, занялась его настройками. Вербицкий стиснул зубы. Все. Решено окончательно и бесповоротно. Он отправляется в свое время и раз уж ничего нельзя изменить, то может быть… Павлик! Они должны встретиться еще раз. Время отобрало у него единственную любовь. Оно не сможет отказать ему в такой малости!

– Вера, а можно мне немного свернуть дороги? Хотелось бы встретиться с одним мальчишкой. Как раз в том месте, куда ты зашвырнула Бельского…

– Это можно, – пальцы Вертенды забегали по кнопкам и клавишам. – Только у тебя будет пять минут. Не больше. Ну, вот все и готово.

Девушка подошла, чтобы захлопнуть крышку капсулы. Выражение ее лица испугало Марата. Она не сказала ему всего, что знала!

– Вера, – голос Вербицкого дрожал. – Видишь, я больше не упираюсь…

– Вижу…

– Скажи честно: мы больше не встретимся? Ты что-то знаешь об этом?

Девушка захлопнула крышку. Щелчок магнитного замка прозвучал, как выстрел. Вера положила ладонь на прозрачный пластик.

– Да, любимый, знаю. Нам не суждено больше увидеться. Береги цветок. А я… Я до последней минуты буду видеть твое отражение в глазах нашего ребенка…

– Что?! Что ты сказала?!

Вербицкий ударил кулаком в пластиковую крышку. С такой силой, что если бы не треснул пластик, треснул бы кулак. Марат ожидал вспышки боли, но рука его не встретила сопротивления. Он опоздал. Вихрь времени унес соломинку по фамилии Вербицкий из главного зала Великого Октаэдра к далеким берегам его настоящего дома. Марат испытал странное ощущение. Пустота. Никаких сожалений о потерях, никакой боли. Через минуты, часы, дни и года летел не человек, а его бестелесная оболочка. Подголовника больше не было. Не было ничего вообще. Вербицкий парил в невесомости.

На этот раз он понимал, что происходит и прислушивался к ощущениям. Кроме расширения кругозора это помогало отвлечься от мыслей о Вертенде и ее последних словах.

Легкое головокружение. Хоровод разноцветных звездочек перед глазами и что-то похожее на легкий ветерок. Звездочки упорядочили свое хаотичное движение, слились в сверкающий круг. Один, второй. Концентрические окружности образовали подобие бесконечного коридора. Он втягивал Вербицкого внутрь себя. Веки его отяжелели и опустились. Марат был готов погрузиться в сон, когда почувствовал легкий толчок. Ощущение невесомости исчезло. Он чувствовал ногами что-то мягкое и теплое. Песок. И леска в руках. Вербицкий открыл глаза. Солнце превращало воды Днепра в расплавленное золото. Пахло водой и разомлевшим от жары лугом. Даже песок источал своеобразный аромат.

С годами, когда начинаешь мыслить все рациональнее и рациональнее, то перестаешь улавливать эти запахи. Атрофированное обоняние не может в полной мере ощутить того, что называется терпким запахом детства.

Марату повезло. Судьба, так сурово обошедшаяся с ним, подарила ему шанс вновь очутиться в сказочной стране, вернуться в которую не может никто…

Эпилог

Плеча Вербицкого коснулась мокрая рука.

– Ну, извини… Я же не знал, что так выйдет. Марат, весь день впереди. Мы еще поймаем много рыбы. Обязательно.

Вербицкий обернулся на знакомый голос. Перед ним стоял смущенный Павлик. Мальчик, в синих плавках с маленьким золотистым якорем. Пацаненок, которому оставалось жить меньше часа, пытался выпросить прощения за свою необдуманную выходку.

Марат улыбнулся, шагнул к Павлику, крепко обнял его и шепнул в ухо:

– Чего уж там… Конечно поймаем. Что там день? У нас впереди целая жизнь.

– Правда, не злишься? – Ладеев с подозрением посмотрел Марату в глаза. – Рыбина-то большая была…

– А у нас донки тоже не маленькие. До вечера еще уйма времени.

– Хорошо, – Павлик улыбнулся. – Тогда я минут на двадцать домой. Бате обещал.

– Лети. А я пока наживку сменю.

– Договорились, Марат!

Вербицкий не стал смотреть вслед уезжавшему в вечность другу. Хотел запомнить его улыбающимся. Повернулся лицом к реке. Позади несколько раз чихнул и завелся двигатель газовой «Риги». Небо потемнело. На зеркальной глади Днепра появилась рябь. Порывистый ветер пригнал черные тучи. На песок упали первые капли дождя. Громыхнул гром.

Марат почувствовал уже знакомое ощущение невесомости. Прикрыл глаза. Удаляющийся рокот двигателя возвратился уже другим звуком – стуком вагонных колес. В лицо ударили тугие струи ливня. Шум поезда затих вдали. Вербицкий увидел здание вокзала. Все правильно. Пять минут, проведенные с Павликом не пропали бесследно. Он опоздал на поезд, но ничуть об этом не жалел.

Утром Марат чувствовал себя не то, чтобы бодро, но вполне сносно. О бессонной, проведенной в тягостных размышлениях ночи, говорили лишь темные круги под глазами. Усевшись за рабочий стол, Вербицкий приподнял стекло и бережно положил под него засохшую ромашку. Перед уходом на работу он осмотрел себя в зеркале. Кроме едва заметных белых рубцов на лбу и плече, цветок был единственным материальным доказательством его пребывания в будущем.

В коридоре послышался стук каблучков. В кабинет заглянула бухгалтерша Людочка.

– Марат, а ты почему не в Минске?

– Вчера не получилось. Неотложное дело. Сегодня поеду.

– Имей в виду: командировочные выплачу, только если предъявишь железнодорожные билеты. Достань их как хочешь.

– Нет проблем. Я и поеду на поезде. Чего уставилась?

Людочка поспешно ретировалась. Наверняка побежала разносить по редакции весть, что Вербицкий изменил свое отношение к железной дороге.

Решая с чего начать рабочий день, Марат развернул газету «Беларусь сегодня». Эта толстое и солидное на вид издание особой популярностью в редакции не пользовалось. Другие газеты хранились в кабинете редактора, а экземпляры «БС», с ее громадным тиражом, валялась, где не попадя. Вербицкий взглянул на передовицу, горько улыбнулся и прочел вслух первые предложения статьи:

– Главным национальным достоянием Беларуси является стабильность, которой мы, несмотря на все трудности, достигли и которую не позволим нарушить ни внешним, ни внутренним врагам.

Content

Сергей Антонов
Стабилизатор. Минск 2041

Пролог

Часть первая. Сорок один

Глава 1. Грозовой вокзал

Глава 2. Вниз по кроличьей норе

Глава 3. Озма из Страны Оз

Глава 4. Механический уничтожитель леса

Глава 5. Желтое на белом

Глава 6. Партизан Вербицкий

Глава 7. Доктор Геббельс и Гриша Антидот

Глава 8. Охота на лярв

Глава 9. Чем дальше в лес

Глава 10. Стабилизационный отряд

Часть вторая. Зона

Глава 11. Призраки Шутценлоха

Глава 12. Вертенда – Хранительница Времени

Глава 13. Темная сторона

Глава 14. Головачи

Глава 15. В логове

Глава 16. Атака с тыла

Глава 17. Деревня

Глава 18. Жертвоприношение

Глава 19. Джинны мертвого леса

Глава 20. Великая Белорусская Стена

Часть третья. Процессор времени

Глава 21. На Минск

Глава 22. Чтоб я так жил!

Глава 23. Идиократия

Глава 24. Парк Челюскинцев

Глава 25. Старые знакомые

Глава 26. Девять жизней Багра

Глава 27. Повелитель крыс

Глава 28. Лифт на небеса

Глава 29. Тайна Жженого

Глава 30. Цветок с обочины

Эпилог