Наталья Нестерова, Марта Кетро, Глория Му, Ирина Волчок, Яна Вагнер

Солнечное настроение (сборник)

Ирина Волчок

Будешь моей мамой

Глава 1

В магазине была толпа. А как же, цены снижены, распродажа… Очень душно. И очень шумно. Ольга ненавидела толпу, духоту и шум. Еще она ненавидела свое легкомыслие: как раз тех пятидесяти рублей, которые она только что проела в кафетерии на третьем этаже универмага, не хватает, чтобы купить вполне приличные туфли. Туфли ей необходимы к завтрашнему дню. Все остальное – ерунда, по крайней мере для первого визита она с Галкиной помощью вполне экипирована. Не считая обуви. У Галки кое-что есть, но лапа на два размера больше.

Вот черт, что это продавщица на нее так уставилась? Не хватает ей еще сочувствия этой матрешки свежепокрашенной…

Ой, как плохо. Ой, как тебе не стыдно… Скоро ты будешь бросаться на живых людей только за то, что у них кожаные туфли ручной работы и умненькие, понимающие глазки.

Избегая взгляда продавщицы, Ольга отвернулась к полкам, заставленным обувью на все случаи жизни, на любой вкус и на любой карман. Кроме ее кармана. Она ненавидела эту обувь. Слишком ее много. Туфли, тапочки, ботинки, сапоги, босоножки… Да еще все это отражается в зеркальной облицовке. Обувная толпа. Стадо. Ненавижу.

И тут она увидела в зеркале свое отражение. Лицо желтое, как лимон. Глаза круглые, тоскливые. Чуть не до крови искусанные губы изображают презрительную улыбку. Чучело. Краше в гроб кладут. Ладно, надо уходить, пока дождь не начался.

Ольга надела черные очки, отвернулась от полок с обувной толпой и наткнулась на продавщицу с умненькими глазами и сочувственной улыбкой. Как это она вдруг рядом оказалась? И зачем бы это? Только бы не заговорила.

– Столько всего, а выбрать нечего, правда? – заговорила продавщица. – У меня самой всегда с обувью проблемы. Никогда не могу удачно выбрать. То трет, то жмет, то каблук высокий, то цвет – ни к селу ни к городу…

– Да. – Ольга постаралась говорить спокойно. – Да, обувь – это проблема…

– У меня большие пальцы на ногах были обморожены, – пожаловалась продавщица. – Если обувь хоть чуточку жестковата – все, не могу носить. Такая боль, прямо никакого терпения. Тоска.

– Тоска, – согласилась Ольга и неожиданно для себя призналась: – У меня то же самое.

Продавщица глянула на ее разношенные тенниски и понимающе покивала:

– А-а-а… Тогда вам надо осторожно выбирать. Вы что искали – на каждый день или на презентацию?

– Вообще-то на презентацию… – Ольга поймала себя на том, что улыбается. Совершенно спокойно и естественно. – Но хорошо бы, если бы и на каждый день подошли.

– Вот такие? – Продавщица приподняла ногу и повертела стопой.

Туфли, конечно, были классные. Сказка, а не туфли. Такие туфли не могли сделать на фабрике. Эти туфли наверняка выросли и расцвели на кусте темно-красных, бархатистых, нежных роз…

– Красные я никогда не надену… – Ольга с сожалением вздохнула. – Вот если бы они светлые были… Бежевые или серенькие…

Ольга говорила так, будто за бежевые или серенькие она прямо сейчас отдала бы несколько сотен. Не задумываясь. Актерка. Лицемерка. А с другой стороны – все правильно, отдала бы не задумываясь. Если бы у нее эти несколько сотен были.

Продавщица вдруг оживилась:

– Кажется, одна пара светлых оставалась. Не помню, вроде кто-то отложил, взять хотел, а потом… Нет, не помню. Могу поискать. У вас какой размер?

Ольгу затошнило. Ну кто тебя за язык тянул? Ну почему ты все время напрашиваешься на неприятности? Она опять увидела свое отражение в зеркалах за подставками и мысленно дала себе пощечину. Спокойно. Хватит истерик. Нечего себя жалеть. У нее все хорошо. Никаких неприятностей. Девочка просто очень профессиональный работник. Продавец высокого класса. Ее задача – продать тебе товар. Она ничего о тебе не знает и, уж конечно, не хотела тебя обидеть.

– Да, – сказала Ольга, чувствуя себя виноватой. – Поищите, пожалуйста. Я пока сумки посмотрю.

– Не торопитесь, – великодушно разрешила продавщица. – Я полчаса провожусь, это точно. Забыла, куда их сунули… Если они вообще оставались.

Хоть бы их не было, хоть бы она не нашла эти проклятые туфли, думала Ольга, пробираясь сквозь толпу к галантерейному отделу. Еще она думала: после этого толкания в толпе она три часа просидит у Галки в садике, закрыв глаза и заткнув уши ватой. Потом она подумала: а какого дьявола вообще надо толкаться в толпе, пробираясь к сумкам? Все равно она ничего не собирается покупать.

А потом она увидела эту маленькую девочку. Девочка стояла в центре пустого пространства, каким-то неизвестным науке способом образовавшегося посреди бурлящей людской массы, и ни один человек почему-то не переступал невидимых границ этого круга. Вроде бы никто не обращал специального внимания на маленькую девочку, похоже, ее вообще не замечали. Каждый в толпе был озабочен своими проблемами, каждый увлеченно убивал свой обеденный перерыв на шатание от прилавка к прилавку и не смотрел на то, что не было товаром. Но каждый, кого толпа выносила к этому свободному пространству с ребенком посередине, вдруг тормозил, будто не решаясь переступить невидимую границу, пятился или шарахался в сторону, втягивался обратно в толпу. А девочка в центре свободного пространства медленно кружилась, расставив в стороны руки и слегка запрокинув темную кудрявую голову.

Компас, подумала Ольга. Одна рука ищет север, другая – юг. Такой прелестный живой компас в белом платьице.

Девочка, медленно кружась, повернулась к Ольге славной смуглой мордашкой, и Ольга схватилась рукой за горло… У девочки были огромные, неподвижные, напряженные глаза, и Ольга догадалась бы обо всем, даже если бы на шее ребенка не висели на цепочке затемненные очки с толстыми, как дно стакана, стеклами, в центре которых светились оконца глубоко выдавленных линз. Наверное, минус восемнадцать – девятнадцать. Ах ты, чижик одинокий…

– Эй, – негромко позвала Ольга, опускаясь напротив девочки на корточки. – Эй, ты кто, чижик?

Девочка остановилась, опустила руки и слегка вытянула шею, прислушиваясь.

– Вот она я. Прямо перед тобой, – подсказала Ольга осторожно.

– Я знаю, – сказала девочка с неожиданной снисходительной интонацией и уверенно шагнула к Ольге, протягивая руки с растопыренными пальцами. – Я твои слова унюхала. Ты вкусно пахнешь.

– Это я недавно ватрушку ела, – объяснила Ольга. – Она с ванилью. А ты почему здесь одна?

– Я не одна. Я с папой, с Ниной, с Сашей-маленьким и еще там, в машине, новый шофер дядя Слава. Мы приехали мне подарок искать. Мне завтра буквально пять лет. А потом мы с Ниной от них ушли, а потом я от Нины ушла. Я тоже ватрушку хочу. С ванилью.

Ольга подхватила девочку на руки, а та обняла ее за шею руками, а ногами – за талию, уютная, как котенок, крепкая, как щенок, и цепкая, как обезьянка. Толпа тут же заняла свободное пространство.

– Ну, пойдем ватрушку есть, – согласилась Ольга. – Только сначала зайдем в радиоузел и объявим твоему папе и всем-всем-всем, что ты нашлась и ждешь в кафе. Тебя как зовут?

– Анна Игоревна, – сказала девочка шепотом Ольге на ухо. – А тебя?

– А меня Ольга, – так же шепотом ответила Ольга, улыбаясь неизвестно чему.

– Это изумительно… – Шепот, щекочущий шею Ольги, был полон тепла и симпатии. – Я тебя буду звать Оленька. Ладно? У тебя красивый голос.

– Не обманывай. У меня вообще голоса нет, – шептала Ольга, прижимая к себе маленькое, но довольно увесистое тельце и осторожно поднимаясь по ступенькам лестницы наверх. – Я тебя буду звать Чижиком. Ты не против?

– Я не против. У тебя правда красивый голос. А меня все зовут Анна Игоревна. Вот глупые, да?

Так, шепчась и хихикая друг другу в ухо, они и добрались до радиоузла, который оказался рядом с кафетерием. Толстая потная тетка вытерла полой форменного халата лоснящееся лицо, щелкнула тумблером и пронзительно заверещала в микрофон:

– Потерялся ребенок, девочка лет четырех, зовут Аня, родителей просят…

И тут Анна Игоревна неожиданно проявила характер. Она с такой силой рванулась из рук Ольги, что та чуть не уронила ее, и во весь голос завопила:

– Я не потерялась! Я сама от них ушла! Сначала мы от папы ушли, и от Саши-маленького ушли, потом я от Нины ушла, а потом мы с Оленькой сюда пришли!

Толстая тетка от неожиданности не сразу выключила микрофон, и по всем этажам универмага несся возмущенный детский крик, испуганное бормотание радиотетки и смех Ольги, которая к тому же с выражением декламировала:

– Я от бабушки ушел, и от дедушки ушел, от медведя ушел, и от волка ушел…

Наконец микрофон выключили, и Анна Игоревна совершенно спокойно, но властно распорядилась:

– Я сама объявлю объявление.

Радиотетка злобно сопела и утирала лицо халатом. Ольга опять подхватила девочку на руки и виновато сказала:

– Ладно, мы ее папу будем в кафе ждать. Будем есть ватрушки и пить чай. Да, Чижик? – Она не хотела, чтобы девочка сердила радиотетку. И боялась, что радиотетка как-нибудь обидит ее Чижика. Надо же, Чижик, оказывается, уже ее. Анна Игоревна вдруг напялила на нос свои жуткие очки и стала рассматривать лицо Ольги.

– Сними очки, – приказала она.

Ольга, придерживая одной рукой ребенка, другой стащила свои светофильтры размером с тележное колесо и попыталась не очень щуриться от солнца, бьющего в окно.

– Ты красивая, – серьезно сказал ее Чижик. – Зачем тебе такие черные очки?

– Мне свет мешает, – объяснила Ольга. – Я не люблю, когда очень яркий свет.

– А я люблю, когда свет…

– Ну, что вы там шепчетесь? – вмешалась радиотетка с плохо скрываемым раздражением. – Что, в конце концов, объявлять-то?

– Чижику завтра исполняется буквально пять лет, – быстро сказала Ольга. – Ее зовут Анна Игоревна. Она здесь с папой, с Ниной, с Сашей-маленьким и еще с шофером в машине. И от всех ушла. А от меня ни за что не уйдет. Мы пошли в кафе есть ватрушки с ванилью. Если кто-то хочет, пусть ищет нас там.

Глава 2

– …Зовут Анна Игоревна… Завтра ей исполняется пять лет… – Голос в динамике запнулся и вдруг добавил: – Буквально… – Потом послышался сдавленный кашель, вздох и бумажный шорох. – Девочку повела в кафетерий на третьем этаже девушка в белом… – В динамике опять покряхтели и выдали с осуждающей интонацией: – Они обе в белом.

Игорь резал толпу плечом, стараясь не сбить кого-нибудь с ног, и машинально извинялся, задевая чужие локти-спины-бока. Извините, извините, извините, извините. Слишком много народу. За две минуты он перевыполнил годовой план по извинениям. Нет, он убьет эту Нинку. Извините… А если с Анной хоть что-нибудь не так, он убьет эту Нинку два раза. Извините, пожалуйста… Саша-маленький, мчащийся за ним сквозь толпу, подхватил того, кто оказался слишком легким для столкновения с плечом Игоря, и теперь перевыполнял собственный план по извинениям: «Извините, извините… у нас проблемы, очень серьезные… извините… разрешите пройти…»

– Разрешите пройти! – не выдержав, во весь голос рявкнул Игорь на лестнице, забитой народом. Люди машинально шарахнулись в стороны, и он понесся вверх, прыгая через несколько ступенек и в начале каждого лестничного пролета разметая толпу тем же криком.

Если проблемы действительно серьезные, он убьет эту Нинку десять раз подряд. И Александра он тоже убьет.

На третьем этаже народу почти не было, Саша-маленький догнал его и зашагал рядом, бубня над ухом бодрым голосом:

– Да ладно, Игорь Дмитриевич, все будет нормально. Если бы чего – так объявили бы, да? А то вон в кафе, кушают, наверное…

– Молчи, – сказал Игорь сквозь зубы. – Разговариваешь много, р-р-работничек.

– Да они вместе с Ниной были, ей-богу! – взвился Саша-маленький. – Она ее за руку держала! Я ж сам видел!

Они завернули за угол, украшенный стрелкой с надписью «Кафе», и чуть не налетели на Нину, которая, видимо, очень старалась опередить их, но не сумела из-за тугой, как перчатка, юбки и каблуков немыслимой высоты. Почти у дверей кафетерия Игорь настиг отчаянно семенящую девушку и резко остановил ее, охватив железными пальцами длинную стройную шею. Нина сдавленно пискнула, покачнувшись и взмахнув руками, и, не глядя на Игоря, залепетала со слезой в голосе:

– Игорь Дмитрич, честное слово, я ее все время за руку держала, честное слово! А потом она говорит: дай мне платок, честное слово, а я ее отпустила, платок достала, а ее уже нет! Ну честное слово! Я бы ее сама нашла, а тут по радио… Ну честное слово, пять минут не прошло, честное слово… Конечно, я виновата…

Игорь отпустил ее шею, вынул носовой платок и машинально вытер пальцы. Он тяжело молчал, разглядывая хорошенькое личико Нины, всегда такое самоуверенное, чтобы не сказать надменное. Сейчас на нем не читалось ничего, кроме паники.

– Да вон она, – осторожно вмешался Саша-маленький, кивая на стеклянные двери кафе. В голосе его мелькнуло искреннее изумление. – Смеется! Вон она, на коленке у белой девчонки.

Игорь глянул сквозь двери и тоже удивился. Анна и вправду смеялась. И не просто смеялась, а хохотала вовсю, заливалась, обнимая совершенно чужого человека, какую-то постороннюю девчонку вызывающего вида – белые бесформенные штаны, белая мужская рубаха с закатанными рукавами, белые тапки, белая шляпа с огромными висячими полями. Иностранка, что ли? Девчонка стояла у высокого столика, поставив правую ногу на металлический круг, соединяющий ножки стола внизу, и на ее согнутом колене сидела его Анна Игоревна, удобно опираясь спиной на обнимающую ее чужую руку. Анна за обе щеки уплетала ватрушку, что-то чирикала белой девчонке в ухо и смеялась. Девчонка тоже что-то уплетала, что-то шептала Анне на ушко и смеялась. У белой девчонки были оливково-смуглая кожа, очень темные, почти вишневые, губы и яркие белые зубы. Об остальных чертах лица не позволяли судить огромные черные очки и огромные же, неровно обвисающие поля шляпы. В кафетерии было человек десять, и все до одного, включая буфетчицу и подсобного рабочего, притащившего ящик с бутылками, не отрывали глаз от этой белой девчонки с его Анной Игоревной. Игорь вдруг понял, что улыбается. Потом он поймал взгляд Нины, которая, кажется, решила, что ее сегодня еще не будут убивать, и тут же перестал улыбаться.

– Свободна, – сказал Игорь, мельком глянув на тут же опять запаниковавшую Нину, и обернулся к Саше-маленькому: – Посади в машину, проводи до дома, позвони Тамаре, чтобы к завтрашнему дню приготовила расчет. Через пятнадцать минут машину – сюда, сам можешь пропасть до четырех.

Не слушая плаксивого вяканья Нины и виноватого «бусделано» Саши-маленького, Игорь повернулся и шагнул ко входу в кафетерий. Перед дверью чуть помедлил, ощущая, как медленно тает недавний страх, как приходит облегчение, а вместе с ним – неожиданный и неприятный взрыв ревности к этой чужой девчонке, с которой его Анне Игоревне, по-видимому, так весело и интересно. Интересно, о чем они там шепчутся?

Глава 3

Анна Игоревна оказалась замечательной собеседницей. Совершенно недетская уверенность в себе, совершенно не по-детски обширный словарный запас – и восхитительно детские забавные конструкции, которые она непринужденно лепила из этого словарного запаса. Ольга боялась, что за ее Чижиком придут слишком скоро.

– Они быстро не придут, – будто читая ее мысли, уверенно заявила Анна, когда они устроились за высоким столиком, взяв две чашки чая, ватрушки и рулет с орехами. Все равно денег на туфли не хватает, а рулет с орехами, как оказалось, они обе сто лет не ели.

– Почему ты так думаешь? – с надеждой спросила Ольга.

– Я не думаю, я знаю! – Анна многозначительно поджала пухлые розовые губки. – Папа и Саша-маленький пошли в подвал. А Нина радио не слушает.

– Почему Нина не слушает радио? – удивилась Ольга. – И зачем папа с Сашей пошли в подвал? И почему Саша маленький? Он кто?

– Нина слушает музыку… ну, где продается музыка. Папа с Сашей-маленьким пошли в подвал смотреть, что бы там получше бы посмотреть. Саша маленький потому, что маленький еще. Большой тоже Саша, но они не братья. Они с папой работают. Я понятно объясняю?

Ольга обнимала Чижика, вдыхала свежий детский аромат, слушала чуть картавящий детский голос, довольный, негромкий тоненький смех и наслаждалась каждой секундой, пока никто не пришел и не вынул у нее из рук Чижика. И так этих секунд осталось мало, незачем тратить их на мысли о расставании.

– А что тебе подарят? – поинтересовалась Ольга для поддержания беседы, вытирая липкие лапы Чижика бумажной салфеткой, смоченной чаем.

– Пианину… – Анна тяжело вздохнула. – Я краски хотела, разноцветные. Чтобы рисовать. А то все рисуют, а я, значит, как дура на пианине должна играть.

– Ну почему, – рассудительно возразила Ольга. – Музыке учиться тоже неплохо.

– Я эту проклятую музыку терпеть ненавижу, – выразительно начала Анна.

Но Ольга уже отвлеклась от темы. Зря она сюда ребенка привела. Лучше бы остаться с той толстой радиотеткой или, например, подождать в комнате охраны на первом этаже. Вон тот черный тип – что ему надо? Минуту назад он потихоньку вошел в кафе, как кот в кладовку, взял одну чашку кофе, устроился через стол от них и уставился в затылок Анне хищным взглядом. Он не похож на человека, который проводит время за чашечкой кофе в паршивой забегаловке паршивого универмага. К тому же к своему паршивому кофе он так и не притронулся.

– Давай-ка, Чижик, мы сейчас пойдем и объявим по радио опять. – Ольга занервничала.

– Зачем? – Анна обняла Ольгу за шею и уткнулась ей в щеку липкими от сладкого губами. – Нам и здесь хорошо. Разве неправильно?

– Правильно, Чижик. Только… – Ольга увидела, что подозрительный тип оторвал локти от стола, выпрямился и шагнул к ним, не отрывая взгляда от ребенка. Она подхватила Анну на руки, прижала к себе покрепче, загородила ее плечом и, собираясь проскользнуть к двери за высокими столиками, подальше от подозрительного типа, торопливо шепнула: – Там дядька какой-то… Смотрит и смотрит… Давай от него сбежим?

– Это не дядька, это мой личный папа, – безмятежно сказала Анна. – Он недавно пришел. Кофе взял. Без сахара.

– Откуда ты знаешь? Ты же не… – Ольга прикусила язык. – Он же далеко еще.

– Нет, уже близко, – успокоила Анна. – Уже досками пахнет.

– Что? – удивилась Ольга. И тут же уловила отчетливый запах хвойной древесины, когда подозрительный тип оказался в паре шагов от них. Очевидно, это ее отец. Они даже похожи, как это она сразу не заметила. Оба такие смуглые, темноглазые, и совершенно одинаковые разлохмаченные черные буйные кудри.

Бежать Ольга раздумала, но на всякий случай Анну по-прежнему крепко прижимала к себе, закрывая от подозрительного типа плечом. Тип наконец отвел взгляд от девочки, быстро оглядел Ольгу и вдруг разулыбался во всю свою зубастую пасть.

– Это вы от меня ее защищаете, да? – Голос у него был негромкий, но довольно противный, решила Ольга. Насмешливый, снисходительный и… самодовольный? Вот именно, самодовольный голос самоуверенного подозрительного типа. К тому же она не любила слишком массивных людей.

Ольга молчала, осознавая, что неприязнь к этому совершенно незнакомому человеку вызвана только тем, что сейчас он заберет у нее ее Чижика. Потому что ее Чижик – это его Анна Игоревна. Господи, когда это кончится? Галка была абсолютно права: ей пора лечиться.

– Па, ты Нину не убил? – громко спросила Анна, продолжая обнимать Ольгу за шею, но чуть поведя носом в сторону отца.

Тот перестал улыбаться, но, как показалось Ольге, стал гораздо симпатичнее. Он смотрел на дочь мягко, задумчиво, нежно и еще как-то так, что Ольга вдруг подумала: он очень хороший отец. Хоть в этом Чижику повезло.

– Нет, я не убил Нину, – сказал тип серьезно. – Ну, разве только чуть-чуть… Она уволилась.

– Какая жалость, – с неискренней взрослой интонацией сказала Анна. – И давно?

– Пять минут назад. Ну, иди ко мне. – Тип протянул свои огромные лапы к Чижику.

Ах, вот оно что. Эта бедная Нина, наверное, была приставлена к дочке начальника, а теперь потеряла работу только из-за того, что ребенок сбежал в переполненном людьми магазине. Интересно, если бы Анна сбежала от самого отца-начальника, он бы себя тоже уволил? Начальнички. Соль и гордость российской земли. Первое впечатление было верным – подозрительный тип.

Подозрительный тип-начальник-отец ее Чижика стоял с протянутыми руками, а Анна все еще крепко обнимала Ольгу всеми четырьмя лапами и, кажется, не собиралась отпускать. И Ольге тоже совсем, совсем, совсем не хотелось отпускать ребенка.

– Смотри, какую Оленьку я нашла, – сказала Анна и взяла в свои маленькие ладошки лицо Ольги. – Правда, про-ти-во-ес-тественно красивая? Как последняя Не-фер-тити.

Тип опять разухмылялся во все свои сто сорок восемь зубов и окинул Ольгу откровенно оценивающим и насмешливым взглядом.

– Да уж, действительно. Как последняя… Нефертити.

Ольга почувствовала, как от ярости у нее холодеет затылок и сердце начинает трепыхаться где-то в горле. Все они…

– Иди к папе, – шепнула она Анне и приподняла ее, освобождаясь от детских объятий. – Нина, значит, осталась без работы. Ну-ну. А когда Чижик сбежит от вас, вас тоже уволят?

Тип прямо выхватил Анну у нее из рук и перестал улыбаться. То-то. И плевать мне на твои грозные взгляды. Ты не мой начальник. Ты чужой начальник, чужой муж и отец чужого ребенка. Я тебя не боюсь.

– От меня еще никто не сбегал, – процедил тип угрожающе, нависая над Ольгой, как мамонт над мышонком. – И запомни на будущее: от меня сбежать невозможно. Я понятно объясняю?

Ольга от страха сунула сжатые кулаки в карманы штанов, задрала подбородок и развернула плечи, изо всех сил стараясь вытянуть свои несолидные метр шестьдесят пять еще хоть на пару сантиметров:

– Да, мой генерал. Запомню на будущее, если вы считаете, что оно у нас есть. Не извольте гневаться. Осмелюсь заметить: мы с вами на брудершафт не пили. Так что без церемоний, пожалуйста, можешь называть меня на вы… Например, ваше высочество.

В его глазах появился интерес, лицо смягчилось, и уголок рта дрогнул в улыбке. Но Ольгу уже несла волна ярости, и неизвестно, куда бы эта волна ее вынесла, если бы не Анна, которая неожиданно вмешалась:

– Па, ты какой подарок мне купил?

Отец помолчал, потерся своей кудрявой головой о кудрявую голову ребенка и почему-то виновато сказал:

– Пианино.

– Ну, что ж теперь, – вздохнула Анна. – Она хоть не черная?

– Оно, – поправил отец. – Пианино – оно. Оно не черное, а… очень красивое. Кажется, коричневое. Светло-коричневое…

– Между прочим, Чижик хотел краски. Чтобы рисовать, – злорадно заявила Ольга. И тут же пожалела о сказанном, увидев, какой болью исказилось его лицо.

– Саша-маленький идет, – опять вмешалась Анна.

И тут же распахнулась дверь в кафе, и в нее шагнул рыжий парень совершенно невероятных размеров. Он был почти на голову выше отца Анны, а ведь Ольга едва доставала отцу Анны до подбородка. Если, конечно, учитывать ее шляпу. Если это Саша-маленький, то какой там у них Саша-большой?

Рыжему гиганту хватило трех шагов, чтобы оказаться рядом. Он был даже больше, чем казался издалека. Еще он был красив, раскован и доброжелателен. Он весь лучился улыбкой, демонстрируя продолговатые ямочки на свежих щеках, сиял ясными светло-карими глазами, хлопал пушистыми рыжими ресницами и пах лавандой. Если бы он уменьшился вдвое, отрастил волосы и стал девушкой, это была бы на редкость очаровательная девушка. Ольга залюбовалась его ямочками на щеках и почти простила его габариты, но тут Саша-маленький наклонился к ней, двумя пальцами приподнял поля ее шляпы и близко заглянул ей в лицо:

– Ну-ка, кто это нашу Анну Игоревну нашел?

От него пахнуло пивом, и Ольга опять мгновенно ощетинилась.

– Отлезь, мастодонт, – сквозь зубы зло сказала она и подчеркнуто брезгливо отстранилась от его руки. Саша-маленький даже не заметил ничего, он повернулся и взял Анну из рук отца, все так же сияя улыбкой.

Зато Анна тут же громко спросила:

– Что такое мыстадон?

– Мастодонт, – машинально поправил отец, задумчиво разглядывая Ольгу. – Зверь такой был, давно. Очень крупный.

Саша-маленький радостно захохотал, подбросил Анну вверх, потом усадил ее себе на шею и объяснил:

– Такой же большой, как мы с тобой.

Ольга следила, как этот громоотвод кидает и вертит Чижика так, что очки, висящие на цепочке, болтаются в разные стороны. Ольга хмурилась, и кусала губы, и хотела уйти, и не могла, потому что Чижик еще не попрощался с ней. Хотя бы.

– Ты чего вернулся? – спросил отец Анны.

– А! – спохватился Саша-маленький и, придерживая одной рукой ребенка, запустил другую во внутренний карман пиджака. Он вынул мобильник, казавшийся игрушечным в его ладони, и протянул отцу Анны: – Вот. Я уехал, а отдать забыл. Уже два раза звонили.

– Ладно, оставь у себя. Иди в машину. Анне ничего не покупай – она уже наелась неизвестно чего. Я сейчас…

Саша-маленький повернулся и пошел, унося на плечах Чижика. У двери вдруг обернулся и затоптался на месте.

– Оленька, ты ко мне завтра придешь? На день рождения… – сквозь приглушенный гомон в кафе едва услышала Ольга тихий, только для нее, вопрос Чижика.

– Да… Нет. Я… – Не могла же она пообещать. – Я постараюсь. Но если не получится, ты же на меня не обидишься, да?

– Да. Нет. Не обижусь. Но ты постарайся. До свидания.

– До свидания, Чижик.

Она отвернулась от захлопнувшейся двери и наткнулась на мрачный взгляд этого типа. Почему-то у нее не получалось думать о нем как об отце Анны.

– Что вы постараетесь? – подозрительно спросил тип. – Что «если не получится»?

Господи, как она устала. Старайся – не старайся, все равно ничего у нее не получится.

– Я сказала Чижику, что, если она потеряется, постараюсь найти ее еще раз, – хмуро сказала Ольга. – А если у меня это не получится, ее найдет бог знает кто, и тогда она попадет в милицию… или в приемник-распределитель. Куда сейчас направляют беспризорных детей?

Его лицо опять передернулось злобной гримасой, но ответил он довольно спокойно:

– Никогда не говорите того, о чем не имеете представления.

– Имею, имею, – упрямо буркнула Ольга. – И побольше, чем некоторые.

– Угу… – Его голос был полон презрения. Что ему от нее надо, в конце концов? Почему он не уходит? – Вы так хорошо во всем разобрались… Поэтому заговорили о красках?

– Да именно поэтому, – отрезала Ольга. – Чижику нужны краски. И карандаши, и книжки с картинками, и… В общем, ей надо многому научиться, пока… – Она запнулась, перевела дух и отвернулась. – Пока не поздно.

– Что вы имеете в виду? – помолчав, напряженно спросил отец Анны.

Ольга повернулась к нему и внимательно глянула в хмурое смуглое лицо. Он знал, что она имела в виду. Ольга почувствовала себя виноватой и уже хотела извиниться, но тут он неожиданно вцепился ей в плечо железными пальцами, наклонился к ней и злобно рыкнул:

– А тебе, девочка, не кажется, что это не твое собачье дело?

Ольга вывернулась из-под его тяжелой руки, отступила назад и лучезарно улыбнулась в его взбешенные глаза.

– Кажется, – сказала она ласково. – Мне, пацан, кажется, что это твое собачье дело. А мое собачье дело – выволакивать твоего ребенка из-под копыт толпы. Это надо же, оставить девочку с минус восемнадцать в этой давке одну! Па-па-ша… Да еще и рычит. Нормальный человек догадался бы по крайней мере поблагодарить…

Ольга была уверена, что жить ей осталось несколько секунд, но он внезапно успокоился – как-то очень быстро, будто его заморозили. Медленно выпрямился, опустил глаза, полез во внутренний карман пиджака, негромко бормоча:

– Поблагодарить… Конечно, благодарность… Естественно, как это я забыл… Поблагодарить, еще бы…

Вынул из бумажника какую-то купюру, мгновение смотрел на нее, потом усмехнулся, пожал плечами и протянул бумажку Ольге:

– Благодарю вас.

Ольга задохнулась от обиды и почувствовала, что сейчас разревется прямо на глазах этого наглого типа и всех, кто торчал в кафе, с интересом посматривая на них.

– Ну? – сухо сказал наглый тип, не опуская зажатой в пальцах бумажки.

Ольга сжала зубы и шагнула назад, и тут он быстро, каким-то кошачьим движением, сунул свою проклятую купюру в нагрудный карман ее рубахи. Ольга ахнула, шарахнулась от него, больно ударилась локтем о соседний столик и, хватаясь за свой шуршащий карман, прошипела сквозь зубы:

– Ах ты… новорос поганый!

Но он уже стремительно шел к выходу, и только раз на ходу обернулся через плечо и усмехнулся надменно и холодно.

Ольга лихорадочно огляделась, отыскивая свой пластиковый пакет, который бросила где-то под столом, когда они пришли сюда с Чижиком, и поймала несколько любопытных взглядов. Черт бы их всех побрал, почему на нее всегда все пялятся? И где этот подлый пакет? В нем же зонтик был, не хватало еще Галкин зонтик потерять. Ага, вот он. Она подхватила пакет, зажала в кулаке купюру и выскочила из кафе с твердым намерением догнать этого типа и заклеить его проклятой купюрой его проклятую ухмылку. Она чуть не свернула себе шею, мчась по лестнице вниз, и чуть не пришибла дверью какую-то тетку, выскакивая из магазина, но типа, конечно, не догнала. Растворился в воздухе, нечистая сила. Еще бы, его же машина ждала. Он сел в машину, и уехал, и увез с собой ее Чижика.

Ольга села на металлический поручень, огораживающий витрину, поставила локти на колени и уткнулась подбородком в кулаки. Как она сегодня устала, просто немыслимо. А завтра к десяти идти на собеседование. И неизвестно, будет ли из этого толк. Что ни говори, а встречают по одежке. А обуви у нее по-прежнему нет. И денег не хватает уже не только на приличные туфли, но даже и на то безобразие, которое будет жать, тереть и угнетать ее своим убожеством две недели, а потом благополучно развалится. Приплыли.

Спокойно. Без паники. Как там полагается говорить? У меня все хорошо, у меня никаких проблем, я со всем справлюсь. Ольга сжала зубы и потерла кулаками щеки. Что-то неприятно царапнуло кожу, она разжала пальцы и уставилась на смятую бумажку. Ничего себе. Не может быть. Этот тип хоть заметил, что сунул ей в карман? Ольга посидела, задумчиво разглаживая на колене стодолларовую купюру, покачивая головой в такт внутреннему диалогу с самой собой, потом поднялась, сложила бумажку, сунула ее в карман штанов и нащупала там оставшиеся у нее деньги.

– Все продается, – холодно напомнила она сама себе. – Поганый новорос знает, что все продается. Вопрос только в цене. Интересно, что он оценил так высоко…

– Что? – Рядом тормознул мальчишка лет двенадцати, гладкий, румяный и нарядный. В одной руке он держал недоеденный стаканчик с мороженым, в другой – два еще не начатых.

– Ничего, – сказала Ольга. – Так, цитата из классики. Здесь где-то нищий сидел, ты не видел?

– Да у дверей. – Мальчишка нехорошо усмехнулся. – Бомж. Алкаш. Развелось их… Работать не хотят.

– Действительно, безобразие, – согласилась Ольга. – И куда только общественность смотрит? А ты у нас, конечно, ударник капиталистического труда. У тебя какой стаж? До пенсии далеко?

Мальчишка доел одно мороженое и начал разворачивать другое. Развернул, бросил яркую, сильно импортную упаковку Ольге под ноги и хладнокровно поинтересовался:

– У тебя что, крыша поехала?

– Yes, sir, – сказала Ольга печально. – It seems to me, sir.

Мальчишка хлопнул глазами и вдруг разулыбался.

– Sorry, miss, – начал он быстро. – I though, you are Russian…

– Куда уж нам уж, – сказала Ольга все так же печально. – Я, скорее всего, чукча. В крайнем случае – турка… нет, туркестанка. Как правильно будет?

– Не знаю, – хмуро сказал мальчишка, повернулся и тут же растворился в толпе.

– Не знает он… Чему вас только в школе учат? – возмутилась Ольга ему вслед.

Она сунула пакет с Галкиным зонтиком под мышку, повернулась и решительно направилась обратно к входу в магазин, перебирая пальцами деньги в кармане. Где хоть этот нищий-бомж-алкаш?

Нищего не было. Была нищенка. Маленькая такая старушка, одетая в древнее, но совершенно чистенькое тряпье. Лицо у нее было светлое, а глаза – тоскливые. Ольге старушка понравилась. Она не канючила, сидела себе молча на каком-то ящике в уголке и руку не протягивала, а держала на коленях. Но ладонью вверх.

Ольга остановилась перед ней:

– Бабушка, если бы у тебя было много денег, что бы ты купила?

– Булочку, – подумав, сказала старушка и пожевала губами. – Еще молочка бы купила. Сахарку.

– А если бы еще больше было денег?

– Лимон бы купила, – нерешительно сказала старушка. – Или даже сырку. Я раньше очень сыр любила.

– А если бы еще больше было денег?

Старушка закрыла глаза, глубоко задумалась, потом открыла глаза и покачала головой:

– Не знаю. Вот разве боты какие. Для осени. Может, доживу до осени-то.

Ольга опять пошевелила пальцами бумажки в кармане и уцепила одну. Вынула – сто рублей, наши, родимые. Значит, судьба. Она наклонилась, вложила в ладонь старушки деньги и слегка сжала ее прохладные узловатые пальцы:

– На сегодня тебе хватит? Нечего тут сидеть, в духоте такой.

Ольга повернулась и пошла к входу, но тут старушка всполошилась и поднялась со своего ящика, тревожно окликая ее:

– Девонька! Постой-ка… Постой… Ты мне чего дала-то? Видела?

Ольга оглянулась: старушка семенила за ней, размахивая сотенной бумажкой и испуганно тараща тоскливые глаза. Ольга остановилась, испытывая мучительное чувство вины, и неловкость, и жалось, и раздражение… Господи, как она устала…

– У меня еще осталось. В десять раз больше, – твердо сказала Ольга, стараясь не заплакать. – Ты бы, мать, деньги спрятала. Мало ли кто мимо ходит.

– Мимо люди ходят, – рассеянно сказала старушка, все так же протягивая руку с зажатыми в кулаке деньгами. – Девонька, а ты ведь меня обманула, да?

– Что?!

Нет, этот день закончится в дурдоме.

– Нету у тебя больше денег-то, ты мне последние отдала, – тихо, но уверенно сказала старушка.

Ольга сгребла оставшиеся в кармане бумажки в кулак, вытащила и показала старушке. Кроме ста долларов, там оказались еще четыре рублевых сотни, две десятки и талончик на троллейбус.

– Вон у меня сколько, полный карман! – Ольга вынула из кучи рублевые десятки и протянула старушке. – Вот, эти еще лишние остались.

– Бог с тобой, девонька… – Старушка отступила от нее, крестясь и суетливо пряча за пазуху сотенную. – Не надо мне больше, бог с тобой. Помоги тебе Христос.

Да, это бы не помешало, думала Ольга, входя в магазин и направляясь к обувному отделу. Хотя с какой стати Христос должен помогать именно ей? Та же старушка нуждается в помощи, похоже, куда больше. Уж не говоря об Анне Игоревне. Правда, у Чижика есть отец, и хотя он подозрительный тип, но девочку любит, к тому же имеет возможность дарить ей на день рождения пианино и кидать сотню баксов чужой тетке, которая накормила его ребенка всего-то ватрушкой… Все-таки очень подозрительный тип. Пусть Христос ему тоже как-нибудь поможет. Уберечься от конкурентов, рэкетиров, киллеров, уголовного розыска, налоговой полиции и всякого такого… Что там еще связано с такими богатенькими типами? Пусть Христос поможет этому поганому новоросу, чтобы Анне Игоревне было полегче жить.

Продавщица встретила ее, как родную:

– Ой, как вы долго! А я туфли нашла, даже две пары. Такие подходящие, такие мягкие! Правда, совершенно разные, но обе пары светленькие, а одна – прямо на бал, шелковые, и каблучок небольшой, и такие дешевые, вот эти шестьсот, а эти вообще две сотни, прямо удивительно! Но они тряпочные, видите? Шелковые. Ненадолго, конечно, зато такие мягкие! Я себе такие обязательно возьму.

– У вас обменный пункт есть? – спросила Ольга устало. – У меня рублей почти совсем не осталось.

Продавщица глянула на поганую новоросовскую сотню и с готовностью предложила:

– А зачем менять? Я баксы и так возьму. И сдачу дам. Вам чек нужен?

– Нет, – сказала Ольга серьезно. – Чек мне не нужен. Мне туфли нужны.

Глава 4

Галка смотрела, как Ольга выгружает покупки из двух больших пластиковых пакетов, и хмурилась все больше и больше.

Сырокопченая ветчина, полкило, не меньше. Так, сколько стоит? Пакет миндаля в шоколаде. Та-а-ак… Кулек апельсинов. Так-так. Копченая скумбрия. Банка шампиньонов. Банка зеленого горошка. Банка майонеза. Банка неизвестно чего.

– Ты что, банк ограбила? – Галка с опаской заглянула в один наполовину разгруженный пакет и пощупала тугой бок другого, пока полностью забитого.

– Нет, – строго сказала Ольга. – Не банк.

Галка чертыхнулась сквозь зубы, подхватилась и пошлепала босыми ногами в «дальнюю комнату» – конуру, отгороженную от остального пространства сложной баррикадой из древних шкафов и буфетов. В «дальней комнате» у Галки стоял такой же древний комодик с секретным ящиком, где хранились особо ценные Галкины – а последние полгода и Ольгины – вещи: документы, фотографии тех, кого никак не забудешь, и тех, кого надо бы скорее забыть; деньги – когда они были – и три облигации областного жилищного займа. Эти три облигации, три метра будущей квартиры, – все, что осталось у Ольги от всего, что у нее было. Если, конечно, допустить, что у нее вообще что-нибудь было.

Галка пришлепала назад в кухню, держа перед собой эти самые облигации веером. Была она уже не такая хмурая, но зато сильно удивленная.

– Я думала, ты как минимум полметра продала, – растерянно сказала она. – Даже обозлилась. Думаю: уж сколько натерпелись, и ничего, выкрутились. А тут, думаю, апельсинчиков ей захотелось… Ветчинки с конфеткой… Ну, извини. – Галка замолчала, с открытым ртом следя за тем, как Ольга вынимает из пакета две коробки с туфлями, помотала головой и нервно прокашлялась. – Значит, ты не банк ограбила? А кого?

– Частное лицо. – Ольга вынула последний сверток и понесла несъедобные покупки в комнату. – Чайник поставила бы. Я индийского чаю принесла. Настоящего.

– Чайник-то я поставлю… – Галка шлепала за нею, все так же растерянно держа перед собой веер из облигаций. – А ты мне хоть что-нибудь расскажешь?

Ольга ей кое-что рассказала. В общих чертах. Трудно было рассказывать Галке все подряд. Галка всегда пропускала мимо ушей то, что Ольга считала важным, и приматывалась с идиотскими расспросами о каких-то ерундовых мелочах, говорить о которых Ольге было неинтересно.

– Представляешь, – говорила Ольга. – От этого амбала алкоголем разит, а родной отец доверяет ему почти слепого ребенка! И они уходят, а он остается, и неизвестно, как он там с ней на лестнице, а он тут мне душу мотает, а что она там без него – ему начхать.

– А он брюнет или блондин? – перебила Галка, старательно слизывая майонезную кляксу с нового, только что подаренного ей Ольгой халата.

– Кто? – Ольга чуть не подавилась миндалем и попыталась сориентироваться в Галкиной логике. – Ребенок? Это же девочка, я же тебе только что…

– Да ну тебя! – Галка снисходительно усмехнулась. – Ты, Оль, не обижайся, но ты все-таки придурочная. Про ребенка я все поняла. И все. И забудь. Ну в чем ты-то виновата? Зачем ты себя грызешь? Слушай, давай тебя полечим маленько, а?

– Отстань, – буркнула Ольга. – Налечилась я уже. На всю оставшуюся жизнь… Отец – брюнет, амбал – блондин. То есть почти рыжий, только без веснушек. Очень красивый.

– То-то, – удовлетворенно вздохнула Галка. – Тебе голову надо вымыть. В шляпе-то завтра не пойдешь. Ща я воду греть поставлю.

– Спасибо, Галь, – сказала Ольга и проглотила комок в горле. – Что бы я без тебя делала…

– И тебе, Люлек, спасибо, – бодро ответила Галка, помахивая над столом рукой в нерешительности. – Как ты думаешь, что еще сожрать – апельсин или скумбрию?

– Слабительного. – Ольга встала из-за стола и направилась в комнату. – Ты посуду помоешь? Мне еще костюм погладить надо.

– Костюм я погладила, – отрапортовала Галка. – Посуду помою. Иди-ка ты в малину, пока солнышко еще хорошее. Может, хоть чуть покраснеешь. Все-таки странно: все люди как люди, если загорают – так это загар, а ты сколько времени каждый день на солнце жаришься, а все какая-то желтенькая. Как горчицей намазанная.

Ольга в одних трусиках валялась на раскладушке в углу Галкиного сада-огорода и лениво размышляла, что хорошо бы закончить портрет той парикмахерши прямо сегодня. Натура ей уже не нужна, работы там осталось всего часа на два, а деньги в любом случае хорошо бы побыстрее получить. Если завтра она устроится на работу – Галке на первое время хватит, а потом Ольга будет ей помогать со своей зарплаты. Ха-а-арошую зарплату обещают. Ой, стоп-стоп-стоп. Не будем планировать раньше времени. Будем прикидывать прямо противоположный вариант. Если – что вполне вероятно – завтра она при полном параде и в новых туфлях вернется сюда с фигой в кармане, то деньги будут нужны тем более. К тому же если портрет этой Надежде понравится, она покажет его подружкам. А если портрет понравится подружкам, они прибегут позировать тоже. И приведут своих детей. Как было после первого же портрета Галкиной соседки, когда вся улица выстроилась к Ольге в очередь. Правда, все это приносило копейки, но они с Галкой спокойно продержались полгода, а уж теперь, когда заказчик пошел денежный, и подавно продержатся. И не придется продавать три метра ее будущего жилья. А может, и еще удастся прикупить. Не сразу, конечно. Ну, ничего. У меня все хорошо. Обойдусь в случае чего и без высокооплачиваемой работы. Надо только вот прямо сейчас встать и закончить Надькин портрет.

Ольга вздохнула, перевернулась на живот и, не открывая глаз, пошарила рукой под раскладушкой. Нащупала коробку пастели, не вставая, вытащила ее и положила на раскладушку себе под бок. Опять запустила руку под раскладушку, уцепила папку с бумагой, приподнялась, сунула прохладную папку под себя и легла на нее, наслаждаясь ощущением внезапного холода на своем горячем животе.

– Ну, ты, корова, – сказала она себе сурово. – Ты что, загорать сюда пришла? А ну-ка соблюдай трудовую дисциплину.

Еще минутку полежала, ожидая, когда последняя прохлада от папки с бумагой впитается в кожу, опять вздохнула, стремительно взметнулась, перевернулась, села, по-турецки поджав ноги, и отдала честь безупречно четким жестом, правда, почему-то левой рукой.

– Есть приступить к выполнению задания, – громко сказала она и открыла глаза.

По ту сторону кустов стояла Галка – руки в боки, голова слегка склонена к плечу – и смотрела на нее хищным взглядом.

– Может, все-таки полечим тебя, а? – с надеждой спросила она. – А то вон уже сама с собой говоришь.

– С умным человеком всегда приятно поговорить, – ответила Ольга и, наклонившись, поискала в траве свои черные очки. – Знаешь, Галь, я сейчас подумала: а чего, в самом деле, особенного-то? У других еще не то бывает – и ничего, живут…

– Смотри-ка, – радостно удивилась Галка. – Сама собой вылечилась, кто бы мог подумать. Вода согрелась уже. Иди мыться, я тебе полью.

Через пятнадцать минут Ольга сидела на той же раскладушке в той же позе, сохла, с удовольствием пила чуть теплый слабенький чай с лимонными дольками и с удовольствием же доводила до совершенства портрет парикмахерши Надежды. Надежда пообещала за портрет пятьсот рублей. Ольга потратила на работу без малого два дня, но не отдавала портрет уже неделю. Как сказал бы ее бывший шеф – из соображений политической экономии. Или он говорил «экономической политики»? Как давно это было.

Ольга окинула готовый портрет последним критическим взглядом, сказала себе: «Ты гений, корова ленивая», – и спрятала портрет в папку. Посидела, повздыхала, допила чай, сказала себе: «Гений, но идиотка».

Потом достала из папки чистый лист торшона, выбрала мелок цвета золотистого загара и начала быстро набрасывать славную детскую мордашку, смуглую, румяную, смеющуюся во весь рот. Девочка на портрете так сильно смеялась, что почти зажмурила глаза.

Глава 5

Ольга сидела в мягком кресле, обитом светло-серой кожей, и рассматривала работодателя. Это был совсем молодой человек – лет двадцать пять, наверное, – белобрысый, белокожий, белозубый и белорукий. Рубашка у него была тоже очень белая. А легкий летний костюм – серый, пепельно-серый, почти того же оттенка, что и Ольгин шелковый костюмчик. Впрочем, диван, кресла, шторы на окнах и ковер на полу были тоже серые, серебристо-серые. Красиво. Когда Ольга прочла фамилию на полированной табличке на двери кабинета – Серебряный, – она представила что-то кудрявое, смугло-желто-красно-ярко-синее, томно-гитарно-цыганское. Вошла в кабинет и на нервной почве чуть не захихикала: ну совершенно серебряный. И кабинет серебряный, и хозяин кабинета – Серебряный, и сама она воткнулась сюда, как серебряная ложка в серебряную корзину для столового серебра. Нет, все-таки хорошо, что она выбрала из двух пар новых туфель те, которые попроще. Ее шелковые лодочки жемчужно-серого цвета с перламутровым сиянием были бы той последней каплей, которая переполнила бы эту серебряную чашу красоты. И все растеклось бы бесформенной лужей пародии.

Серебряный парень поднял нос от ее бумаг:

– Я смотрю, вы абсолютно все собрали, да?

В его голосе, кроме удивления, было и одобрение.

– У меня большой опыт подобной работы, – с достоинством соврала Ольга. – Но если вам требуется что-то еще, я могу предоставить любые сведения.

Как же, «что-то еще». Он ни за что не придумает, что за сведения можно потребовать еще. За четыре дня Любаша сделала все мыслимые медицинские справки, за это время Ольга честно обегала всех врачей в Любашиной поликлинике и еще несколько – в других. На всякий случай – для любителей подробностей – у нее в сумке лежала ее медицинская карточка, но было бы лучше, если бы этот Серебряный не оказался любителем подробностей. В конце концов, справка от каждого врача содержала главную информацию: практически здорова. Что ему еще может быть нужно? И рекомендации «с прежнего места работы» должны произвести впечатление. Она сама их диктовала своему бывшему однокласснику Славке Долматову, из которого неожиданно получился подполковник авиации, милому старичку Владимиру Ивановичу Болотину, местному писателю, давнему ее знакомому, и одной торговке, портрет которой она делала месяц назад. Писатель очень веселился, раскрывая ее светлый образ заботливой няни его детей. Два его сына были бы очень не против такой няни, заявил Владимир Иванович жизнерадостно. Вот только в этом месте: «никогда не допускает конфликтных ситуаций» – это вряд ли, ласточка моя. Они из-за вас друг друга просто поубивали бы. Хе-хе-хе.

Оба его сына были старше Ольги на пару лет.

Серебряный смотрел на нее и, кажется, собирался что-то спросить. На всякий случай Ольга решила перехватить инициативу.

– У вас больше нет вопросов? – Она говорила очень вежливо. Очень доброжелательно. Как учит нас Дейл Карнеги. – А то я тоже хотела бы кое-что узнать. Например, чем болен ваш ребенок. Он что… инвалид?

– Это не мой ребенок. – В холодных серебряных глазах мелькнуло удивление. – И он не то чтобы болен… То есть… И это не он, а она. В смысле – девочка.

– Не ваш ребенок?

Ольга растерялась. Какого дьявола ей тут смотрины устраивают? Что это за родители, которые поручают чужим людям выбирать няню для своего ребенка, да еще больного?

– Я хотела бы поговорить с родителями ребенка, – сказала она твердо. – Конечно, если это входит в их планы.

В серебряных глазах опять что-то дрогнуло, но ответил он с бесстрастным выражением лица бесстрастным же голосом:

– Конечно. Матери у девочки нет. С отцом ребенка вы поговорите через несколько минут. Я с вами говорю по его поручению. Еще вопросы есть?

– Только к отцу ребенка. К вам – нет. – Ольга подавила внезапное чувство неловкости. – А у вас ко мне?

– Один. – Серебряные глаза смотрели с подозрением. – Почему вы носите черные очки в помещении? У вас проблемы с глазами?

– Никаких проблем. – Ольга сумела даже улыбнуться. – Там есть справка от офтальмолога. Единица. Сто процентов. Просто я не люблю очень яркого света, а здесь солнце прямо в окна…

Серебряный встал и, прикрыв распахнутую раму, быстро задернул шторы.

– Так лучше? – безразлично спросил он, опять садясь за стол.

– Да, спасибо… Вы имеете в виду, что мне надо снять очки?

– Ну, знаете… – Парень смотрел на нее все с тем же подозрением. – Когда разговариваешь с человеком, хотелось бы видеть его глаза.

Ольга вздохнула и сняла светофильтры. Ей бы не хотелось, чтобы видели ее глаза. Ее до сих пор настораживала и даже пугала реакция тех, кто видел ее глаза. Ладно, все равно отец ребенка не он.

Она неохотно подняла ресницы и настороженно глянула в лицо Серебряному. И вдруг увидела, какой это молоденький паренек. В сущности, совсем мальчишка. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, лицо медленно заливала краска, и на полуоткрытых губах бродила растерянная улыбка. А серые глаза были просто испуганными.

– Во черт… – бормотал он. – Ничего себе… Черт побери, проклятье… – Он сел прямо, закрыл глаза, потер ладонями лицо и вдруг засмеялся. – Простите.

– Что-нибудь не так? – спросила Ольга. В конце концов, она и не такое видела. Однажды в магазине какой-то мужик, встретившись с ней глазами, выронил бутылку и даже не заметил этого, просто переступил через лужу и осколки и пошел за ней, как лунатик. А ее бывший шеф вообще сошел с ума, когда впервые увидел ее после… а, черт с ним. Ольга смотрела на мальчишку за столом и думала, что этот Серебряный – золотой парень. У него вполне человеческая реакция, кажется, он даже не собирается впадать в кому.

– Вам что-то не нравится? – настороженно спросила Ольга, наблюдая, как он потянулся к коробке селектора и нажал какую-то кнопку.

– Ну что вы, – поспешно ответил Серебряный и наклонился к аппарату. – Тамара Михайловна, будь друг, зайди сюда… – Он навалился грудью на стол и опять уставился на нее. – Извините, а у вас ресницы настоящие?

В голосе парня слышался горячий интерес, чуть ли не азарт. Визажист он какой-нибудь, что ли?

Странно все это. Куда хоть она попала? Ресницы им нужны настоящие. Или, наоборот, они имеют что-то против настоящих ресниц? И беседует она не с родителями ребенка, а с каким-то пацаном без особых примет. Особые приметы – серая личность.

В кабинет влетела какая-то баба без возраста – от тридцати до пятидесяти, прикинула Ольга. Крупная, крупнофигуристая, крупноглазая, крупноприческовая. Все в ней было как-то несколько преувеличено, особенно макияж, украшения и голос.

– Ну-ка, ну-ка, ну-ка! – заорала она с порога глубоким веселым контральто. – Кто тут у нас на этот раз? – Баба пронеслась мимо Ольги, зашла за стол и села на подоконник позади Серебряного. И только потом посмотрела на Ольгу. – Так-так-так-так-так… – Она говорила все так же весело, но гораздо тише. Улыбка у нее была широкая, а глаза оценивающие. – Ух ты, ух ты, ух ты…

«Заедает в ней что-то или это новый прием психической атаки?» – с раздражением подумала Ольга. Дама тронула Серебряного за плечо, они быстро переглянулись, и дама сказала:

– Ему волосы не понравятся. Наталья была платиновая блондинка.

– Так для кого вы няню ищете, я не поняла, – начала Ольга, накаляясь с каждым словом. – Какое отношение имеет цвет волос и длина ресниц к исполнению обязанностей гувернантки маленькой девочки, да еще больной?

– Да и молоденькая очень, – продолжала дама, совершенно не обращая внимания на Ольгин лепет.

– Тридцать два, – вставил Серебряный, сверившись с Ольгиными документами, до сих пор лежащими на столе перед ним.

– Ну-у-у? – У дамы округлились глаза, рот и даже, кажется, уши. – Вот в это я никогда не поверю, это явный подлог, подлог, подлог, фальсификация, очень грубая подделка…

Ольга сжала зубы, по возможности медленно поднялась и шагнула к столу. Ничего ей в этом дурдоме не светит, это было ясно с самого начала. Неделю только зря убила на эти дурацкие справки.

– Ладно, все ясно, – сказала она резко. – Волосы я красить не намерена, тем более – ресницы подстригать. Так что я вряд ли подойду…

И вдруг застыла с протянутой к столу рукой, повернувшись к двери и с открытым ртом напряженно прислушиваясь к невнятному шуму в приемной.

– Чижик, – сказала она с недоверием. – Этого не может быть.

– Что? – Голос Серебряного был растерянным, голос дамы Тамары-как-ее-там – подозрительным. Ольга обернулась к ним и быстро спросила:

– Это ведь Анна, Анна Игоревна, правда? Это ведь для нее гувернантка?

– Ну-у-у, вы что-то уж очень много знаете, – совсем угрожающе начала дама Тамара, но тут дверь медленно, мелкими толчками, стала открываться, и Ольга так же медленно, на цыпочках, двинулась к этой двери.

Сначала в щель просунулась маленькая смуглая ножка в красной тапочке, потом ножка опять исчезла, за дверью пошебуршили, побормотали, потом дверь открылась пошире и пропустила маленькую чернокудрую девочку в белых шортиках и голубой футболке. Девочка входила в кабинет Серебряного спиной вперед, с явным трудом волоча через порог что-то громоздкое. А, мехового тигра величиной как минимум с Ольгу. Девочка что-то сердито бухтела и время от времени говорила строгим голосом кому-то там, за дверью:

– Не трогай! Я сама!

– Чижик, – тихо сказала Ольга, не веря своим глазам. – Эй, Чижик, как жизнь молодая?

Анна оставила своего зверя на пороге, быстро повернулась и потопала к ней, протягивая руки и улыбаясь во весь рот. Ольга опустилась на колени, поймала девочку в объятия и прижалась щекой к ее прохладной тутой щечке.

– А я знала, что ты придешь, – шепнула Анна ей на ухо.

– А я даже и не надеялась, – шепнула Ольга.

– Надежда – это последнее, что умирает в человеке, – строго шепнула Анна.

– Философ ты мой сопливый, – шепнула Ольга и засмеялась.

И Анна засмеялась, обнимая Ольгу за шею, откинувшись назад в кольце ее рук, подняв мордашку вверх и почти зажмурив глаза.

Ольга счастливо вглядывалась в лицо ребенка и вдруг сообразила, что начатый вчера портрет ее Чижика – точная копия сегодняшней Анны. Мистика.

И тут вдруг грянул гром – негромкий, но довольно противный мрачный голос этого типа, отца Анны, произнес прямо у нее над головой:

– Что хоть тут происходит, мне кто-нибудь объяснит?

Ольга замерла, выпустила из рук Чижика и стала медленно подниматься. Она слушала, как дама Тамара и Серая Личность одновременно стали объяснять отцу Анны что-то насчет документов, которые в полном порядке, и о специальной медицинской подготовке, и об опыте работы, а сама со смутной тоской думала, что нет в мире совершенства. Надо же, у ее Чижика – такой отец. Такой подозрительный тип. Зря она туфли покупала. Да еще и на его деньги. При воспоминании об этом ее просто как холодом обдало. Во влипла. Где хоть ее сумка? Вечно она сумки куда попало бросает. И еще очки. И документы не забыть бы. Отец Анны движением ладони остановил дуэт из-за стола и обернулся к Ольге:

– В двух словах. Ясно и коротко.

– Пришла наниматься, – в двух словах доложила Ольга. – Не подошли длина ресниц и цвет волос. Могу быть свободна?

– Я не об этом… – Он всматривался в ее лицо напряженно и как-то… растерянно, что ли? – Откуда вы знаете мою дочь?

Он кивнул на Анну, которая пыталась вскарабкаться по Ольге как по дереву.

Сейчас она с меня юбку стащит, подумала Ольга. Она подхватила девочку на руки, и та сразу же привычно обвила ее всеми лапами.

– Оленька ко мне в гости пришла, – объяснила Анна отцу снисходительно. – Не понимаешь, что ли?

– Какая Оленька? – все еще хмуро начал он, но лицо его уже начало меняться, сначала его затопило изумление, потом – недоверие, потом быстро промелькнули злость, насмешка, смущение, черт его знает что еще, и наконец осталось только странное, напряженное выражение, с которым он неотрывно смотрел Ольге в глаза.

– Почему вы здесь?

– По объявлению, – отрезала Ольга. В конце концов, что ей терять? Все, что можно, она уже потеряла. – Вы же сами давали объявление: «Требуется опытная гувернантка для боль… м-м-м… ребенка».

В объявлении было написано «для больного ребенка». При Анне она не хотела повторять полный текст объявления.

– И вчера вы нашли Анну случайно? – Он все не отводил взгляда, и голос его был полон подозрения и угрозы.

– Конечно, – сказала Ольга.

Но тут Анна отлепила свой клювик от Ольгиного уха, слегка откинулась, упираясь ладошками ей в плечи, и с изумлением спросила:

– Как это случайно? Ты, что ли, не меня искала?

Ольга с трудом удержала девочку на руках, покрепче обняла ее и торопливо сказала:

– Что ты, Чижик! Я тебя искала, и никого больше. Я тебя долго-долго-долго искала… И нашла.

– Это я тебя нашла, – довольным голосом поправила ее Анна и повернулась к отцу: – Па, я сама нашла Оленьку, ты знаешь?

Он стоял, угрожающе возвышаясь над Ольгой, такой жесткий, такой самоуверенный… Ольга подняла глаза и увидела его растерянный взгляд.

– Знаете, лучше меня вам няни не найти, – мягко сказала она неожиданно для себя. – К тому же мне ведь надо отработать аванс, вы помните?

Он вдруг хмыкнул, расплылся в улыбке и заговорщически подмигнул:

– А я видел, куда вы дели этот… аванс.

Ольга смутилась чуть не до слез, опустила глаза и забормотала, что не знала, что он за ней следил, что шла за ним, чтобы отдать, и все такое…

– Ага, шла! – Его улыбка стала еще шире. – Вы так неслись, что пробили бы меня насквозь, если бы догнали. Как ядро. Я за углом спрятался. Пожить-то еще хочется. Выглядываю – а вы нищенке валюту кидаете. Она не умерла там? От застарелого патриотизма…

Ольга в смятении смотрела на него, кусала губы и радовалась, что хоть чуточку загорела. Можно надеяться, что хотя бы желтая краска сейчас на лице присутствует. Потому что все остальные краски отхлынули от лица вместе с кровью, которая вдруг вся прилила к сердцу, которое в свою очередь ухнуло в пятки.

– Так что, – храбро вякнула она, стараясь не лязгать коленками, – когда я могу приступить к работе?

– Вчера, – ответил отец Анны, беря у нее из рук Чижика, усаживая ее на сгиб левой руки и протягивая правую. – Будем знакомы. Игорь Дмитриевич Серебряный.

Ольга положила свою ладонь в его неприлично большую лапу, но вместо того чтобы назвать себя, быстро окинула взглядом его довольно старые джинсы и простенькую белую футболку и глупо ляпнула:

– Как это – Серебряный? – Она кивнула в сторону стола. – А он тогда какой?

– Большой. Это у него фамилия такая, – неожиданно вмешалась Анна, наклонилась и с некоторым усилием разъединила их руки. Потом заерзала, освобождаясь от объятий отца, и потянулась к Ольге. – Пойдем, я тебе тигру покажу. Ее зовут Мурка.

Глава 6

Игорь сидел за рулем, так что очень-то на Ольгу не смотрел, но всю дорогу ловил себя на том, что посмотреть хочется. Анна Игоревна была совершенно права – «противоестественно красивая» эта Ольга. Даже удивительно, как это он сам вчера не сообразил. То есть что в любой толпе она в глаза бросается – это он сразу понял. Только не понял – почему. Правда, она вчера в такой упаковке была, да еще эти черные очки… За такими очками вообще лица не видно, не то что этих ее фантастических глаз. Да еще и шляпа все занавешивала. Так что простительно и не сообразить… Хотя Саша-маленький сообразил. Он на эту тему у нас сообразительный. Вчера Саша-маленький молчал всю дорогу до дому, слушая, как Анна что-то чирикала про свою Оленьку, а выходя из машины, вдруг мечтательно пропел, сияя улыбкой:

– Нет, но ка-а-акой экземпляр, а? Штучная работа!

– Где? – оглянулся Игорь.

– Да я о той, в магазине… Ну, белая девчонка, которая Анну Игоревну нашла. Эта… Оленька…

Саша-маленький вдруг смущенно хмыкнул и отвел глаза.

– Моя Оленька красивая, – поддержала Анна Сашу-маленького и подергала его за руку. – Да, Саша? Ты ее любишь?

– Маленькая ты еще о таких вещах говорить, – строго ответил Саша-маленький, и Анна, как всегда, начала строптиво доказывать, какая она уже большая. А Игорь шел к дому за ними и снисходительно думал, что оба они, в сущности, дети. А потом вспомнил о своей выходке с сотней баксов – и обругал себя последними словами. Тоже мне, взрослый. Так скоро и прикуривать от сотенных начнешь, козел. А потом вспомнил, как эта ненормальная в шляпе мчалась за ним – это она так думала, что за ним, – размахивая его сотенной, как она шарахнулась влево-вправо у входа и, не заметив его, села на ограждение витрины в позе роденовского Мыслителя. Он уже хотел идти в машину, не дождавшись продолжения, но тут она встала, спросила что-то у какого-то пацана, пошла к дверям и спокойно сунула его сто долларов какой-то нищей старухе. Игорь, как это увидел, чуть не упал. Да уж, экземпляр…

– Вот здесь остановите, – сказала Ольга и взялась за свою сумочку. – Дальше я сама дойду. Там весь переулок перекопан, не проехать. Воду чинят, что ли…

Игорь приткнул машину у какого-то древнего забора, выключил зажигание и вынул ключ.

– Я вас провожу, – буднично сказал он, открывая дверцу и не глядя на Ольгу.

– Зачем? – удивилась Ольга, но тут же спохватилась: может быть, ему надо знать, где она сейчас живет. Мало ли что? Все-таки не секретаршу на работу берет, а няню для родной дочери. – То есть, конечно, проводите, пожалуйста. Здесь рядом, три дома от угла. Если хотите, я вас с Галкой познакомлю… с Галиной. Я у нее живу. Она моя подруга.

Игорь закрыл машину, шагнул за Ольгой в перекопанный переулок, и тут она остановилась, обернулась к нему и хлопнула себя ладонью по лбу:

– Гостинчик! Я про кулек забыла…

Игорь опять открыл машину и вынул объемистый пакет, который мать собирала для Ольги после празднования дня рождения Анны. А Ольга не только не протестовала, но еще и подсказывала, что она особенно любит и чего хорошо бы побольше завернуть «на вынос». А сотню баксов нищенке кинула. Нет, ей-богу, штучный экземпляр. Он попробовал представить, как в аналогичной ситуации повели бы себя его знакомые – или он сам, чего уж там, – и запутался. Нет, с баксами-то все ясно, с баксами все аккуратно обращаются. Никто из рук не выпустил бы… Вот разве только мать? Ну, мать – особый разговор. А кто из гостей куски со стола понес бы? Да еще так открыто. Нет, по-тихому, конечно, могут кое-что уволочь. Коробку конфет, бутылку шампанского там… Это могут, это бывает, он сам такое видел. Но чтобы салат в банку сложить или селедочку с лучком… Игорь шел за Ольгой, смотрел, как она осторожно переступает босыми ногами, а туфли несет в руке, волок увесистый пакет, звякающий банками-тарелками, и улыбался, вспоминая, как мать саданула его локтем в живот, когда он неловко попытался тормознуть это собирание объедков в «гостинчик».

– Не понимаешь – помалкивай, – сказала мать. – Человек домой, считай, к вечеру придет. Сама с ног валится, а дел до хрена. Когда ей чего готовить? А тут и на вечер, и на утро, и про запас на пару дней… Оль, тебе котлетки понравились? Я ща еще котлеток положу. А то этот паразит будет два дня в холодильнике добро гноить, а потом выбросит к свиньям собачьим.

– Котлетки мне уж-ж-жасно понравились… – Ольга сидела у кухонного стола с полусонной Анной на коленях и со спокойной улыбкой наблюдала за суровой родительницей Игоря. – Вы, Инга Максимовна, не обращайте внимания. Мужик – он и есть мужик. Что они могут понимать в котлетках? Или, допустим, в соленых огурчиках?

– Или, скажем, в апельсинах, – в тон поддержала его мать и подмигнула Ольге. – Кагору почти полная осталась. Тебе кагору закубрить?

– Кагору не надо, – все так же тихо улыбаясь, сказала Ольга. – Кагор у нас пропадет. Непьющие мы.

– То-то, я смотрю, что-то ты больно молодая да красивая.

Игорь вспомнил, какое странное выражение промелькнуло в Ольгиных глазах после этих слов его матери. Она вроде бы… обиделась. Или испугалась?

– Ольга, – окликнул он негромко и, когда она обернулась, неловко переступив босыми ступнями по каким-то мелким камешкам, строго спросил, глядя ей в глаза: – Ольга, вы знаете, что очень красивая?

– Да, конечно, – рассеянно сказала она. – А Чижик всегда днем не спит?

– Не спит? Как это? А-а, нет, как же, всегда спит. Просто сегодня так получилось – праздник, бабушка приехала, гости, все такое.

– Мама у вас тоже очень хорошая, – задумчиво сказала она, повернулась и пошла к калитке.

Хм, «тоже». А кто еще? Еще Анна. Конечно. Естественно. Игорь вздохнул и вошел в калитку следом за Ольгой.

– Та-а-а-ак… – Низкий женский голос был полон такой зловещей угрозы, что Игорь невольно остановился и поднял глаза. Ольга отступила в сторону, и он оказался лицом к лицу с мощной особой, которая стояла на крыльце, расставив ноги, уперев руки в необъятные бока и высоко задрав левую бровь. Особа была румяна, белобрыса и лоснилась темным сельскохозяйственным загаром – короткий ситцевый халат без рукавов открывал незагорелые участки молочно-белой кожи выше локтей, ниже шеи и над коленями. – Та-а-а-ак, опять метла нужна?

– Нет, Галь, не нужна, – сказала Ольга несколько смущенно. – Это мой… м-м-м… хозяин. Меня на работу приняли. Познакомьтесь. Это Галина. Это Игорь Дмитриевич.

Галка тут же заулыбалась, закудахтала что-то в том смысле, что она и не сомневалась, засуетилась, кинулась в дом и уже оттуда заорала:

– Добро пожаловать! Прошу! Проходите, пожалуйста, Игорь… э-э-э… как вас там! Сюда, вот прямо сюда, можете не разуваться!

Игорь ошеломленно моргал глазами, а Ольга трогала голой ступней воду в корыте, стоящем у крыльца, посматривала на него и чуть-чуть виновато улыбалась.

– Галка вас чай заставит пить, – вздохнула она и влезла в корыто обеими ногами. – Мне так кажется. Чтобы в неформальной обстановке исследовать как личность. Вы не обижайтесь, она хорошая. Очень. Если вы откажетесь, она будет ругаться, но простит.

– Ну почему, – сказал Игорь не очень уверенно. – Можно и чай.

– Ну, где вы там? – Галка высунула в дверь голову и опять исчезла. – У меня чай уже заваренный! Только что! Вот удача, да? Я уж думала, одной пить придется…

Голос удалился и неразборчиво гудел где-то в глубине дома.

– Сейчас она переоденется, – транслировала Ольга, поднимаясь рядом с Игорем на крыльцо. – Ради такого гостя. Вот сюда, это кухня. Давайте кулек на стол, я сейчас сама его разберу. Теперь сюда…

Она бросила свои туфли в угол, шагнула сквозь занавес из деревянных и стеклянных шариков и растаяла в полумраке.

Игорь с некоторой опаской шагнул за ней, пригибаясь под низкой притолокой, и оказался в довольно большой комнате с низким потолком, одним маленьким окном и невероятным количеством каких-то доисторических шифоньеров, столпившихся в одном углу. У окна стоял старый письменный стол, с одной стороны от него – кресло, закрытое белой бараньей шкурой, а над креслом опасно низко висела полка, забитая книгами. Еще в комнате были три доисторические табуретки и венский стул с ободранным сиденьем. Стул и табуретки стояли по всей комнате без всякой видимой логики, будто бродили по полу куда глаза глядят и замерли на месте, когда люди вошли. Вместо занавески на окне висел цветастый ситцевый платок, а на низко висящей электрической лампочке – роскошный кружевной абажур ручной работы.

Игорь осматривался с удивлением и некоторым испугом.

– Вы здесь живете?

– Да. – Ольга смотрела на него со странным выражением. – Правда, здесь хорошо?

Игорь не успел сообразить, что ответить, потому что в спину ему мягко толкнулась мощная ладонь Галины, и ее ласковый бас заворковал над ухом:

– Вот, Игорь-забыла отчество, во-о-от, сюда, пожалуйста, в это кресло, оно у нас гостевое, особое, почетное… Сюда, сюда…

Игорь шагнул к креслу, повинуясь настойчивой сильной руке, но тут Ольга резко сказала:

– Галь, прекрати!

– А что такого? – театрально удивилась Галина. – Я человека усаживаю. Чай пить.

– Игорь Дмитриевич, сядьте сюда. – Ольга взяла одну из табуреток и поставила ее с другой стороны стола. – В кресло я сяду.

Она показала Галине кулак так, чтобы Игорь не заметил. Но он заметил. Еще он заметил, как жизнерадостное румяное лицо Галины на секунду выразило притворное раскаяние, но как только Ольга отвернулась, тут же преисполнилось каким-то коварным умыслом. Интересные подружки.

– А что там насчет метлы? – невинно поинтересовался он, усаживаясь на предложенный табурет и наблюдая, как женщины сервируют стол. Хм, сервировка. Он давно не видел подобного. – Что там за метлу вы хотели найти? Когда мы пришли, помните?

– А поганую метлу, – с готовностью объяснила Галина. – Я ею курятник чищу. От помета. А когда за Олькой кто сдуру увяжется – так я его поганой метлой.

– Эй, – окликнула Ольга из кухни. – Ты не очень-то меня компрометируй, радость моя. А то уволят до окончания испытательного срока.

– Уволят – им же хуже, – беззаботно ответила Галка. – Где они еще такую найдут?

– А почему «не компрометируй»? – спросил Игорь. – И почему «сдуру увяжутся»? За Ольгой сам бог велел увязываться. Если кто не увяжется – так вот это уж точно сдуру.

Сквозь занавес из бусин шагнула Ольга с тарелкой в руках и остановилась, глядя на Игоря напряженным, неприязненным взглядом. И Галина замерла на полушаге, глядя на него тоже напряженно и почти угрожающе. Ну и ну, подивился Игорь. Он в жизни не встречал подобной реакции на комплимент.

Ольга опустила глаза и с непроницаемым лицом понесла к столу тарелку. Галина отступила от стола и из-за Ольгиной спины многозначительно улыбнулась Игорю.

– Да нет уж, Игорь Батькович, – медленно сказала она. – Вы мне уж на слово поверьте. Сдуру – это как раз те, кто увязывается.

– Метла? – спросил Игорь шутливо, пытаясь разрядить почему-то сгустившуюся атмосферу.

– А что? – рассудительно сказала Галка. – Метла – довольно эффективное средство борьбы со всякими паразитами. Если на них не действуют другие средства. Куриного помета просто ну никто не выносит. Оль, ты бы переоделась, а? На тебя уж налюбовались. Ляпнешь на юбку чем-нибудь…

Ольга смущенно глянула на Игоря и шагнула к баррикаде из древних шкафов:

– Я сейчас.

Игорь растерянно смотрел, как она открыла дверцу одного шкафа, шагнула внутрь и закрыла дверцу за собой.

– Все балдеют, – довольным голосом сказала Галка, наблюдая за ним хитрыми глазами. – Это не шкаф. Там у нас дальняя комната. Ольгина.

– Ольга давно у вас живет? – спросил Игорь вполголоса.

– Давно. Полгода вроде. Оль, ты давно у меня? – не повышая голоса, спросила Галка.

– Почти семь месяцев, – так же вполголоса отозвалась Ольга из-за баррикады. – С ноября.

Ну и ну. Дальняя комната. И кухня – она же прихожая – метр на метр. А из кухни еще одна дверь – за этой стенкой, видимо, вторая комната. Судя по фасаду, четыре квадратных метра. И они здесь вдвоем живут.

– Мне у вас нравится, – удивленно признался Игорь, наблюдая, как Галка наливает чай в разнокалиберные чашки. Ни одной вполне целой – или щербатая, или ручка отбита, или трещина по краю. – У вас как-то… спокойно.

– А то, – уверенно отозвалась Галка. – У нас всем нравится… – Она глянула на Игоря с надеждой и понизила голос: – Может, все-таки сядешь в кресло, а?

– Галь! – Тревожный голос Ольги был чем-то приглушен, будто она говорила сквозь прижатое к лицу полотенце. Послышался слабый треск, что-то звякнуло, потом дверь шкафа распахнулась, и Ольга торопливо шагнула из него, повязывая голову платком. – Галь, я тебе сейчас уши оборву.

Игорь опять ее не сразу узнал. На ней была широкая бесформенная юбка из сурового полотна, длинная, почти в пол. Панёва, вспомнил Игорь где-то слышанное слово. Свободная блузка… нет, блузкой это назвать язык не поворачивался. Свободная белая рубаха с длинными рукавами, завязочками у горла и вышивкой на груди была, очевидно, найдена в запаснике какого-нибудь музея национального костюма. А стильное каре ее серебряных волос скрывалось под низко повязанным белым платком в мелкий синий горошек. Такой платочек когда-то был у его бабушки. Только бабушка завязывала его под подбородком, а Ольга – сзади, на затылке.

– Галь, ты что мне обещала? – тревожно говорила Ольга, не замечая взгляда Игоря. – Брось ты свои глупости… Ведь когда-нибудь кого-нибудь убьешь!

– Пока никого не убила, – резонно возразила Галка и с достоинством поджала губы. – И это никакие не глупости, зря ты мне не веришь.

– Ладно-ладно, – примирительно буркнула Ольга. – Давайте лучше чай пить.

Она прошла к креслу и беззаботно плюхнулась в него – прямо под перегруженную книгами и бумагами полку. Игорь невольно привстал и с тревогой глянул на это легкомыслие – от грубого края тяжелой полки до белого платочка в синий горошек было сантиметров сорок, не больше.

– На нее сроду ничего не упадет, – с довольной улыбкой сказала Галка, перехватив его взгляд.

– Кто его знает. – Игорь с сомнением смотрел на эту проклятую полку. – Все-таки, знаете, поосторожнее надо бы.

– Может, кому-то и надо бы поосторожнее, – многозначительно протянула Галка, устраиваясь на своей табуретке у стола. – Тут раз одного всего книгами завалило. Только сел – хрясь, полка и оборвалась… – Галка с сожалением чмокнула губами. – Не совсем, правда. Но все-таки ваза прямо по башке попала! – Она удовлетворенно вздохнула и посмотрела на Игоря с гордостью. – Можешь себе представить?

– Очень даже могу… – Игорь все так же тревожно смотрел на полку. На самом верху, на бесформенной груде каких-то бумаг, криво стоял какой-то сосуд типа лампы Аладдина. Металлический, между прочим.

– Не слушайте вы ее, – вмешалась Ольга, беря свою чашку. – Она сама себе приметы какие-то дикие выдумывает, а потом сама же в них верит.

– Какие приметы? – без особого интереса спросил Игорь, тоже берясь за свою чашку и все еще поглядывая на полку.

Ольга отмахнулась от вопроса легким движением маленькой ладони, но Галка серьезно сказала:

– Никакие не дикие приметы. Чистая правда. Все зависит от того, кто в это кресло сядет. Оль, ты вспомни, на тебя хоть раз что-нибудь упало? – Она повернулась к Игорю с таким выражением, как будто выложила самый главный аргумент: – Понятно?

– Нет, – честно признался Игорь.

– Да почти на всех что-нибудь падает, – нетерпеливо объяснила Галка. – Или книга, или ваза, или вообще все подряд… В зависимости от степени вины.

– Какой вины? – Игорь чуть не поперхнулся чаем.

Ну и ну. Куда это он попал? Ольга встретила его взгляд, фыркнула и, прикусив губу, опустила глаза.

– А ты, Оль, не хихикай, – сердито глянула на нее Галка и вновь обернулась к Игорю: – От степени вины перед родными и близкими. Перед кем-нибудь. Перед всеми. Перед человечеством.

Она долго серьезно смотрела на Игоря и вдруг расплылась в довольной улыбке:

– Не хочешь попробовать?

Игорь понимал, что это чистой воды идиотизм. Он будет выглядеть стопроцентным дебилом, сидя в этом кресле и ожидая, когда на него действительно свалится эта дубовая полка… Он поставил чашку на стол, поднялся, обошел Галку и остановился над Ольгой, свернувшейся в кресле калачиком. Она непонимающе смотрела на него и не двигалась.

– Ну… – Игорь наклонился, обхватил ладонями ее талию, вынул из кресла и поставил на пол. – Я хочу попробовать. Мне интересно, в чем я виноват.

– Да бросьте вы, – сказала Ольга, с гримасой неудовольствия отстраняя его руки. – Глупости все это.

Игорь еще раз глянул на полку, но удержался и не качнул ее, как собирался, пригнулся и осторожно опустился в кресло. Несколько секунд ничего не происходило, потом над головой у него что-то едва слышно треснуло, зашуршало, и он поднял руки, чтобы защититься от возможного удара по башке, – ну и поделом тебе, вот дурак-то… Но тут лист бумаги скользнул сверху, качнулся в воздухе перед его глазами и лег на колени. Игорь все-таки потрогал полку вытянутыми вверх руками, покачал ее, потолкал… Да нет, все в порядке, крепко висит. Успокоился, взял с колен упавший листок и перевернул его. Перед ним была его Анна. Она смеялась во весь рот, чуть закинув голову и почти зажмурив глаза.

Он смотрел на портрет дочери и чувствовал, как темная волна гнева и разочарования заливает душу. Вот, значит, как. Случайная встреча в магазине вчера, случайный приход по объявлению сегодня… На полке над его головой опять что-то зашуршало, но он не обратил внимания. Поднял глаза на Ольгу – она была смущена. Еще бы.

– Откуда это у вас?

Если она не ответит, он ее придушит.

– Это я вчера нарисовала, – виновато сказала Ольга. – По памяти. По-моему, похоже немножко… Или нет?

– Вы нарисовали?

В голосе Игоря было такое недоверие, что Ольга засмеялась. Галка вынула рисунок из рук Игоря, полюбовалась и отдала назад.

– Ольга у нас классно рисует, – с гордостью сказала она. – Прям с одного раза лепит. Глянет, р-раз – и как живой. Она с этой девочкой вчера познакомилась. В магазине. Родители потеряли, а Ольга нашла. А отец на нее же и наорал. А эта дура, Ольга то есть, весь вечер эту девочку рисовала, а всю ночь ревела.

– Галь! – в смятении крикнула Ольга.

– А что, нет, что ли? – Галка повернулась на табуретке и уперлась ладонями в колени. – Думаешь, если ты слышишь, как моль летает, так я вообще глухая? Я всегда слышу, когда ты сопли на кулак мотаешь. – Она повернулась к Игорю и сердито выдохнула длинную струю воздуха: – У-ф-ф-ф-ф… Извини, тебе, само собой, непонятно… Я прям видеть не могу, как она из-за всего душу рвет. Ну, хорошая девочка, ну, жалко ее, конечно. Но родители-то у нее есть, верно? Хоть и такой отец, зато богатый. Тоже плюс… – Галка перевела взгляд с Игоря на Ольгу, потом опять на Игоря, пошлепала губами и опять вынула из его рук портрет Анны. – Это ты ее отец, – сказала она утвердительно, разглядывая Игоря и рисунок попеременно. – Ну дела-а-а.

Галка встала, обхватила голову Ольги ладонями, прижалась лбом к ее лбу и сказала как заклинание:

– Все будет хорошо. Вот увидишь. Послушай меня, дуру старую: все будет хорошо.

Цирк, думал Игорь растерянно. Театр абсурда. Таких совпадений не бывает. Или бывают? На полке опять что-то зашуршало, зашумело, и на голову Игоря посыпался целый ворох листов – некоторые чистые, некоторые с набросками, – а под конец упала тонкая пластиковая папка, на лету оскорбительно шлепнув его по носу.

– Та-а-а-ак… – Галка потерла руки и плотоядно ухмыльнулась: – И перед кем же ты провинился?

Глава 7

Когда Игорь приехал домой, Инга Максимовна уже уложила Анну и теперь устраивала большой шмон в дальней комнате. Хм, дальняя комната. Даже удивительно, как это для двух таких разных вещей можно было придумать одно название. Игорь попытался представить себе, какое впечатление могла произвести его квартира на Ольгу. Строго говоря, это были две соседние квартиры на одной лестничной площадке, несколько перестроенные и соединенные в одну. Дальней комнатой в его квартире мать называла бывшую кухню, из которой по ходу ремонта убрали всякие трубы-раковины-плиты и, передвинув внутренние перегородки, объединили ее с ванной, небольшой кладовкой и куском коридора в отдельный блок – получилась как бы квартира в квартире. Вот в этой самой комнате и развила бурную деятельность его суровая родительница. Игорь двинул кресло в угол, подальше от размашистых движений матери, сел в него и стал обдумывать тонкий подход для начала разговора на интересующую его тему. Мать вывалила на диван содержимое еще одного ящика с какими-то тряпками, критически оглядела распахнутые дверцы уже пустых шкафов и, удовлетворенно вздохнув, обернулась к Игорю.

– Ну, – довольно ехидно сказала она, – обалдел от новой няни?

М-да. С тонкими подходами у его матери всегда была напряженка.

– Ма, тебе-то она как? Понравилась?

– Еще чего! – Мать возмущенно фыркнула. – С чего бы это она мне понравилась? Вот если бы она горбатая была… или хромая… или лысая… Тогда да, тогда понравилась бы.

– Да ну тебя… – Игорь вдруг представил Ольгу с горбом и поежился. – Я серьезно.

– Да и я серьезно. Серьезнее некуда. Ладно, ты все равно не поймешь. – Мать подвинула кучу барахла на диване и села, сложив руки на животе. – Анна-то как к ней лепится, а? Не оторвешь. И все время смеется, ты обратил внимание? «Моя Оленька, моя Оленька…» Надо же! С одного раза…

– С двух, – поправил Игорь, но тут же вспомнил, как Анна вчера в кафе обнимала чужую девчонку в белом. – Хотя вообще-то да, с одного.

– Ты о вчерашнем? – Мать слегка нахмурилась и покусала губы. – Ольга мне рассказала. М-да, бывают совпадения… А ты все проверил?

– Большой проверял. – Игорь тоже нахмурился и беспокойно поерзал в кресле. – Все в порядке. В больнице, где Ольга раньше работала, о ней вообще тоскуют. А почему вдруг уволилась – никто не знает. И те, у кого няней работала, тоже очень довольны. Характер, говорят, золотой, добрая очень.

– Характер-то у нее, может, даже и бриллиантовый, – задумчиво пробормотала Инга Максимовна, глядя мимо Игоря. – Она с мужем недавно развелась. Ты знал?

– В общих чертах, – осторожно сказал Игорь, стараясь не показывать заинтересованности. – Ничего особенного, обычное дело. Детей нет, развелись тихо-мирно, он уехал.

– Во-во, – так же осторожно сказала Инга Максимовна. – Тихо-мирно. Он уехал, она у подруги живет.

– Ой, да! – Игорь засмеялся, хлопнул себя по лбу и встал. – Я ж от них тоже гостинчик привез. Редиски, зеленого луку, травы какой-то. Галка сказала, что ты разберешься с травой. Знаешь, там такая Галка – я чуть не свихнулся с этой Галкой…

– Как это? – Инга Максимовна с интересом подняла левую бровь.

– Да совершенно подвинутая. В приметы верит, по руке гадает, какие-то кармы у нее, ауры… На четыре года моложе Ольги, а кудахчет над нею, как курица над цыпленком: «Оль, ты переоденься, Оль, ты колбаски скушай, Оль, ты не простудись…» И еще гоняет всех поганой метлой. И сажает под книжную полку, чтобы посмотреть, что на башку упадет. Смешная. Она бы тебе понравилась.

– Да? – Мать смотрела на него с подозрением. – А тебе, случайно, на башку там ничего не упало?

– Анькин портрет. – Игорь с интересом наблюдал за реакцией матери. – И причем – совершенно случайно. Я так считаю. Но Галка думает, что это указывает на определенную степень вины.

Инга Максимовна поднялась с дивана, подошла к нему, сгребла у него на груди рубашку и потянула к себе, угрожающе сопя и сверкая глазами:

– А ну дыхни.

– Да ты че, начальник, – пьяным голосом сказал Игорь. – Ты че, в натуре… Я за рулем!

Но не выдержал, засмеялся, видя, как свирепо раздуваются ноздри матери, чмокнул ее в нос и обнял за плечи. – Пойдем, я тебе все покажу. Я на кухне все оставил.

Они сидели за кухонным столом, и Игорь по возможности подробно рассказывал обо всем, что хотела знать мать. Ей трудно было что-нибудь рассказывать. Важные вещи она пропускала мимо ушей, зато вопросами о каких-то несущественных подробностях просто душу выматывала.

– Беру бумажку, смотрю – а это Анна! – рассказывал Игорь. – Ты представляешь, что я подумал?

– Масло, акварель? – с интересом спросила Инга Максимовна.

– Ты о чем? – растерялся Игорь. – Я ж тебе говорю: вчера вроде как случайно встретились, а сегодня на меня портрет Анны падает. Как это понимать?

– Редиска у них какая хорошая, – с уважением заметила Инга Максимовна. – Ты не спросил, это сорт такой или, может, подкармливают чем?

– Ма, ты хоть слушаешь, что я тебе говорю? – обиделся Игорь.

– Слушаю, слушаю… – Инга Максимовна встала, пошла к плите и, проходя мимо Игоря, ласково растрепала его и так лохматые кудри. – Слушаю, сына, но ничего полезного не слышу.

Она налила чай себе и ему, вернулась к столу, поставила обе чашки и долго выбирала, какую взять себе. Выбрала, отхлебнула, вздохнула и, когда Игорь уже перестал ждать, вдруг решительно сказала:

– Ладно, завтра мы к ним в гости съездим. Вместе с Анной.

– Да? – встрепенулся Игорь. – Ну, если ты хочешь…

– Ну, естественно, это я хочу! – Инга Максимовна усмехнулась и по обыкновению подняла левую бровь. – Позвони Саше-маленькому. Предупреди, что он за водилу. Терпеть ненавижу, когда ты за рулем. Скажи, чтобы к часу приезжал. Шкафы поможет передвинуть и кроватку Анькину поставить.

– Какие шкафы? – изумился Игорь. – Куда кроватку поставить?

– В дальней комнате. Ольге не понравилась детская. И комната для няни не понравилась – далеко от Аньки. Ольга с Анной в дальней комнате будут жить.

– Это ты так решила? – У него были свои планы на дальнюю комнату, но если мать что решила, то о своих планах он может забыть.

– Это Ольга выбрала. – Инга Максимовна с вызовом глянула на Игоря. – Я ее выбор одобряю. Во-первых, они должны быть рядом. И ванная там отдельная, девочкам удобно будет. И кладовка большая – все барахло убрать можно, а то вечно у Анны игрушки по всему полу валяются. И вообще дальняя комната – самая тихая во всей хате. У тебя контраргументы есть?

– Да нет. – Игорь с интересом наблюдал за матерью. – Какие там контраргументы… Хотя я не совсем понимаю, зачем горячку пороть. Все равно мы через две недели в Семино поедем.

– Ну, две недели тоже надо по-человечески жить! – Инга Максимовна нахмурилась и поджала губы. – Знаешь, я вообще не понимаю этой твоей привычки – жить как в гостинице. Все абы как, никакого уюта, мебель черт знает как стоит… И вообще, неужели ты не понимаешь? Если Ольге будет здесь хорошо, так и Анне хорошо будет.

– Ладно, ладно… – Игорь перегнулся через стол и вкрадчиво взял мать за руку. – Чего ты развоевалась? Я ни капельки не против. Если ты мне откровенно ответишь на один вопрос.

– Ну? – Инга Максимовна потянула свою руку из его ладони и настороженно подняла глаза. Игорь сильнее сжал руку матери, подмигнул и довольно ехидно спросил:

– Что, ма, обалдела от новой няни-то?

Мать помолчала, задумчиво рассматривая их соединенные руки, покусала губы и наконец серьезно сказала:

– Знаешь, сына, что мне кажется? Мне кажется – нам что-то уж очень крупно повезло. Тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы.

– Поживем – увидим, – как можно более равнодушно ответил Игорь, с некоторым испугом ощущая, как в солнечном сплетении у него что-то дрогнуло, потеплело и стало увеличиваться, расти, заполнять его всего молодой весенней радостью. Немотивированные эмоции, как сказала бы его бывшая жена. Смех без причины. А, бог с ней.

– Ма, я еще спросить хотел, – улыбаясь, начал Игорь. – Ты сто долларов нищенке отдала бы?

– Это ты о чем? – Инга Максимовна насторожилась и высвободила руку из его пальцев. – При чем тут сто долларов? Во-первых, я его почти год носила. Да и новый он сотню баксов не стоил. Наверное. А потом, я так поправилась, что и мал он мне. А у Марьи девка на весну вообще раздетая осталась. И фасон такой мне уже не по годам… Да и вообще, что ты ко мне прицепился? Интересно, кто это тебе донес, что я плащ отдала? И почему ты решил, что Марья – нищенка? Сам-то давно за десятку сортиры на чужих дачах сколачивал? И не мужицкое это дело – интересоваться, откуда берутся и куда деваются бабские тряпки…

Игорь сидел, откинувшись на спинку жесткого кухонного диванчика, закрыв глаза и улыбаясь, и с наслаждением погружался в волны немотивированной радости.

– Ма, – сказал он, не открывая глаз. – Я тебя люблю.

– Еще бы, – по инерции сердито ответила Инга Максимовна. – Куда ж тебе деваться, конечно, любишь. Еще бы, родную-то мать.

Глава 8

В Галкиной малине Ольга рисовала следующий портрет. Новой заказчицей оказалась молоденькая продавщица, у которой Ольга позавчера купила туфли. Увидев ее, Ольга даже не удивилась. Она уже привыкла к невероятным случайностям и даже стала принимать их как должное, как закон природы, например. Понимаешь ты его или нет – не важно. Он просто есть. Так что нечего удивляться и вычислять, как это получается. Надо просто радоваться, что пока этот закон природы на твоей стороне.

Продавщица по имени Дарья оказалась на редкость послушной и понятливой. Она согласилась смыть свою боевую раскраску, и ее умытое личико обрадовало Ольгу мягкими, чуть размытыми чертами, теплым тоном гладкой кожи, а особенно – выражением ореховых глаз. Дарья смотрела на нее открытым, заинтересованным, доброжелательным взглядом, в котором были еще и некоторая неуверенность и надежда. Дарья сказала, что никто никогда не говорил ей, что она красивая, а ей ужасно хочется быть красивой. Или хотя бы хорошенькой.

Портрет Дарьи шел легко. Ольга с удовольствием всматривалась в милое лицо девочки, с удовольствием растирала крошащиеся мелки пальцами по тисненой бумаге и с удовольствием предвкушала реакцию Дарьи, когда она увидит портрет. На портрете Дарья была собой – маленькой феей с умными глазами и нежными, почти детскими губами, готовыми в любой момент раскрыться в улыбке по малейшему поводу.

Ольга была довольна собой. И натурой тоже была довольна. Еще она была довольна тем, как хорошо все получилось с работой. После этой безобразной ссоры с отцом Анны в магазине на теплый прием в его конторе рассчитывать, конечно, было нечего. И она просто не пошла бы на собеседование, если бы знала, кто ее будущий работодатель… Хозяин. Шеф. Ну, не важно. Издергалась бы, думая об Анне, но не пошла бы. Хорошо, что заранее не знала. Хорошо, что там оказалась Анна. Хорошо, что купила туфли. Значит, хорошо, что той старушке отдала не долларовую сотню, а свою рублевую? Хм… А новорос… в смысле – Игорь Дмитриевич… он решил, что его сотню. Ну и пусть, ну и хорошо. И даже хорошо, что у нее до начала работы еще почти два свободных дня, и она уже успела закончить портрет Дарьи, и еще к вечеру придет колоритная тетка, и завтра – двое. Сразу, конечно, она и половины не успеет. Но у нее будет еще два выходных через неделю, и еще два выходных еще через неделю, а в эту их деревню – как ее там? – можно взять три-четыре цветных фотографии следующих заказчиков. Ой, как хорошо. К тому же решение вопросов оплаты готовых портретов Галка взяла в свои руки, так что если Ольга и не сможет передать ей заработанные у новороса… у Игоря Дмитриевича деньги сразу, бедствовать Галке ничуть не придется.

Серо-голубая палочка пастели сломалась, оставив на бумаге слабый мягкий мазок и несколько мелких крошек. Ольга потянулась за скальпелем, чтобы снять ненужную краску, и остановилась, присматриваясь к неожиданному эффекту. У живой Дарьи совсем слабые тени в уголках глаз. И не голубые, а скорее зеленоватые. Или коричневатые? Скажем, зеленовато-коричневатые. Можем сказать как угодно, большинство людей, как с изумлением убедилась Ольга не так давно, вообще никакого оттенка не увидели бы. И эту серо-голубую жилку, едва просвечивающуюся сквозь тонкую кожу виска, тоже не увидели бы. А она увидела и теперь эту трогательную жилку покажет всем. Во как мы умеем, похвалила себя Ольга. Хорошо, что сломался серо-голубой мелок. И хорошо, что сломался он на этом месте. Все у меня хорошо, а будет еще лучше. Ольга растушевала мазок пальцем, вытерла руки о подол драной линялой футболки шестьдесят какого-то размера, сидевшей на ней, как парашют на швабре, полюбовалась портретом, потом Дарьей, потом опять портретом и решила: можно.

– На, посмотри. – Ольга не скрывала гордости и удовольствия. – А говоришь, никто не замечает, что красивая. Обманываешь, наверное, а?

Дарья взяла большую разделочную доску с приколотым к ней листом бумаги, неловко повернула ее, стараясь не задеть портрет, жадно глянула на свое изображение и вдруг наклонилась ниже, ссутулилась и зябко обхватила локти ладонями.

– Что такое? – удивилась Ольга. – Тебе не нравится? Да?

– А это я? – Дарья подняла лицо и взглянула на нее чуть ли не испуганно.

– А по-твоему кто? – строго сказала Ольга. – Дядя Петя с пивзавода, что ли?

Дарья неуверенно засмеялась, покраснела и опустила глаза:

– Что-то уж очень красивая… Я даже не ожидала. Прямо как волшебница из сказки.

– Ну, извини, – сказала Ольга Галкиным голосом и попробовала по-Галкиному поднять левую бровь. Бровь, конечно, не шевельнулась. – Хочешь, я усы пририсую? Или, например, бородавку?

Дарья опять засмеялась и подняла сияющие глаза:

– Нет, я правда не ожидала. Все-таки я в зеркало смотрюсь иногда. Ничего подобного не замечала.

– А ты перед тем, как в зеркало смотреться, косметику снимай, – посоветовала Ольга. – А то рисуете на фасаде что попало, а потом удивляетесь: что это никто не замечает, какая я красивая?

– Вам хорошо, – сказала Дарья с откровенной завистью. – Вам косметика вообще ни к чему. А я если не намажусь – так вообще лица нет.

– А ну тебя. – Ольга вынула доску из ее рук и принялась выдирать кнопки, освобождая портрет. – Ты же только что посмотрела, какая ты красавица в натуральном виде.

– Так это не я, а портрет, – неуверенно сказала Дарья. – В жизни-то я не такая, ведь правда?

– А вот мы сейчас консилиум соберем, – предложила Ольга, уловив за домом невнятную разноголосицу с участием мужского баса. Наверное, кто-нибудь из миллиона Галкиных знакомых приперся побазарить «за жизнь». А может быть, кто-нибудь кого-нибудь попозировать привел. Нет, в таком темпе она не потянет. Если только в черных очках рисовать… Ольга отдала портрет Дарье, бросила доску на раскладушку, взяла с раскладушки черные очки и, выбрав на футболке не слишком зачуханное пастелью место, протерла стекла. Надела, глянула на Дарью, чтобы прикинуть, можно ли разглядеть сквозь такие темные стекла нежные оттенки этого лица, и удивилась: Дарья сидела на своей табуретке с совершенно потрясенным видом, раскрыв рот, распахнув глаза, и смотрела на что-то удивительное за спиной Ольги. И что там такого удивительного? Ольга оглянулась через плечо, готовая увидеть что угодно…

Нет, увидеть это она готова не была. По тропинке между кустами смородины деловито топала элегантная, как принцесса, Анна Игоревна, время от времени принюхиваясь по сторонам. За ней плыла элегантная, как миноносец, Инга Максимовна, обмахиваясь ярким глянцевым журналом. За Ингой Максимовной шествовал элегантный, как кутюрье в пятом поколении, Игорь Дмитриевич, улыбаясь несколько неестественно. За Игорем Дмитриевичем вытанцовывал элегантный, как пантера в прыжке, Саша-маленький, сияя всеми своими ямочками, глазами, зубами и широкой золотой цепью на шее.

– Это кто? – потрясенно выдохнула Дарья.

– Это Чижик привел свою семью и близлежащих товарищей, – объяснила Ольга. Надо же, какой хороший день получается. – Она их всегда так водит. Внучка – за бабку, бабка – за дедку, дедка – за репку…

– Нет, вон тот – кто? Самый большой? – Дарья улыбалась так, что Ольга решила: надо нарисовать ее улыбку. Обязательно. Чтобы потомки знали.

– Самый большой – это Саша-маленький. – Ольга с интересом наблюдала за Дарьей. – Он выдающийся специалист в вопросах женской красоты. Вот у него мы и проконсультируемся по поводу сходства копии с оригиналом. А также насчет роли косметики в сокрытии вышеупомянутой красоты от всех заинтересованных в оной лиц.

– Что такое во-но-лиц? – тут же спросила Анна, свернула с тропинки и направилась на Ольгин голос прямо по луковой грядке.

Ольга шагнула ей навстречу, раздвигая малину и отфутболивая валявшуюся на пути Анны кастрюлю с яичной скорлупой, подхватила Чижика на руки, подняла повыше, пронесла через малиновые заросли на полянку, села на раскладушку, посадила ребенка к себе на колени и только тогда сказала:

– Привет, Чижик. Ты молодец, что ко мне в гости пришла. Мы будем чай пить. У нас есть пирог с малиной, тетя Галя испекла. А что ты спросила? Извини, я забыла.

– А я сама забыла, – сказала Анна. – Я люблю пирог с малиной, только я его никогда не пробовала. Это бабушка придумала, чтобы в гости приехать. Мы привезли коробку конфет, но мне много нельзя, я вчера уже две целые шоколадины съела. Буквально одна.

– А мне вообще шоколад нельзя, – поделилась своей бедой Ольга.

– Ну-у-у? Это ужасно. Бедненькая, – посочувствовала Анна. – А почему нельзя?

– У меня от него характер портится, – призналась Ольга, и они одновременно захихикали друг другу в ухо.

Игорь топтался в этом саде-огороде, как бегемот на арене. Все вроде при деле – Анна с Ольгой опять шепчутся и хихикают, мать инспектирует папку с рисунками и что-то говорит хорошенькой шатеночке, шатеночка сидит на табуретке и не сводит глаз с Саши-маленького, Саша-маленький жрет чужую малину, улыбается шатеночке и косит рыжим глазом на Ольгу…

Один Игорь не знает, что делать, что говорить и куда смотреть. На Ольгу он смотреть не решался. Когда она шагнула из кустов навстречу Анне, он опять ее не сразу узнал. Сначала вообще подумал, что это мальчик. На голове – треуголка из газеты, а ниже – бесформенная драная футболка в разноцветных пятнах. Эта футболка налезла бы на рояль, но открывала тонкие желтовато-смуглые руки и ноги. Он никак не мог понять, почему это его так поразило. Что, рук-ног он не видал? И посмуглее видал, и покруглее… Но другие. Не Ольгины. Игорь с повышенным интересом рассматривал серый соседский забор, и старую яблоню с мелкой частой завязью, и молчаливую шатеночку, и шастающего вокруг Александра, и даже заколку в прическе матери. И ругал себя, идиота, последними словами. И радовался, как идиот, немотивированной радостью.

Немотивированной? Ты вроде никогда себе не врал, друг ты мой Серебряный. Ой, не к добру все это.

От дома что-то закудахтала Галка, Ольга встала, прижимая Анну к себе, и направилась по тропинке к дому, на ходу транслируя:

– Нас зовут помогать по хозяйству. Дарья, тебя это тоже касается. Велено захватить табуретку, а то мебели на всех не хватит. Мне приказано переодеться и принять человеческий облик… Ой, правда, Чижик, я ж тебя всю изгваздаю…

Она остановилась, отдала Анну Инге Максимовне и помчалась к дому, на бегу стаскивая и сминая в комок свою треуголку из газеты.

Опять все были при деле. Ольга сверкала голыми пятками. Инга Максимовна уговаривала Анну не вертеться. Шатеночка Дарья краснела и улыбалась Саше-маленькому. Саша-маленький ворковал что-то на ухо Дарье и смотрел вслед Ольге.

У Игоря тоже нашлось дело. Даже, кажется, срочное. Он обдумывал, куда бы отправить Сашу-маленького в командировку. Хорошо бы подальше. Например, за границу. И хорошо бы на подольше. Например, на всю оставшуюся жизнь.

Глава 9

Ольга была счастлива. Вполне. Раньше она даже не подозревала, что такое возможно. Раньше, если бы ее спросили, что ей нужно для счастья, она наверняка бы ответила какую-нибудь глупость. По ее наблюдениям, практически все думают, что для счастья нужно то, и се, и пятое, и десятое… Ерунда все это. Для счастья нужна Анна. И возможность больше ни на что не отвлекаться.

У Ольги была Анна. И Ольга не отвлекалась на всякую ерунду – типа где взять деньги на житье, и чем кормить, и во что одевать, и куда деваться от тоски, если ты никому не нужна. Она точно знала, что нужна Анне. Больше всех. Может быть, даже больше, чем отец.

Отец. Хм. Нет, он тоже, конечно, нужен. Чтобы можно было кормить Анну, и одевать, и выбирать любые игрушки… Чтобы дарить ей пианино, в конце концов. Вот дурь-то, а? Ну, пусть. Главное – чтобы нанять для Анны такую гувернантку, как Ольга. И поселить ее в этом лабиринте, в самом дальнем тупике, обустроенном как отдельный гостиничный номер люкс.

В этом люксе было хорошо спать. Или не спать, слушая легкое дыхание Чижика. Очень хорошо было просыпаться от веселого крика проснувшейся ни свет ни заря Анны:

– Пи-и-иси-и-ить!

Еще лучше было просыпаться раньше Анны и наблюдать, как она досматривает последний утренний сон, хмурится, улыбается, чмокает губами и иногда подергивает лапами. Как котенок. Только что уши не прижимает.

Еще лучше было поселиться вместе с Чижиком часа на полтора в роскошной и очень удобной ванной комнате, дружно делая вид, что именно столько времени требует процедура купания ребенка. Хотя с другой стороны, почему бы и нет, если в процедуру купания входили такие замечательно интересные дела, как попытка утопить непотопляемую модель катера, разучивание элементов фигурного плавания, экспериментальное исследование температурных режимов душа и даже отмывание тигры Мурки от неизвестно как попавшего на нее какао. После такого купания Ольга выходила из ванной такая мокрая, будто это не Анна, а она сама просидела в воде полтора часа, причем в одежде и в тапочках. Мышцы живота у нее болели от смеха, а руки – от попыток сладить с голеньким скользким тельцем, энергии в котором было на пару электростанций.

Однажды при купании Чижика пожелал присутствовать Игорь Дмитриевич, заинтригованный неистовым шумом, плеском, криком и хохотом, которые неизменно сопровождали эти мероприятия. Но через несколько минут с позором бежал, ошеломленный действом, – в тот раз это была охота на дельфина, – и облитый с ног до головы холодным душем – под предлогом «папа должен закаляться».

После купания Анна засыпала раньше, чем Ольга успевала досушить ее кудри феном. Ольга укладывала уже сонного Чижика в постель, переодевалась во что-нибудь сухое, еще несколько минут тихо возилась в комнате, собирая влажные полотенца и игрушки и ожидая, не проснется ли Анна, а потом шла на кухню попить чайку и порассказывать Катерине Петровне о новых замечательных способностях Чижика, которые проявились сегодня.

Катерина Петровна была в доме Серебряных Хозяйкой. Ее прямо все так и называли, с большой буквы. Себя она называла кухаркой, иногда – домработницей, в раздражении – девкой Палашкой. Но по повадке было ясно, что осознает она себя именно Хозяйкой и ожидает к себе соответствующего отношения.

В первый раз Катерина Петровна встретила Ольгу, мягко говоря, сдержанно. Она окинула саркастическим взглядом ее белые штаны – во все стороны равны и необъятных размеров мужскую рубаху и поинтересовалась, нет ли у Ольги чего-нибудь поприличнее.

– Нет, – честно ответила Ольга. – Есть один приличный костюмчик, но он выходной. Остальное все еще хуже.

В глазах Катерины Петровны мелькнуло недоумение, она, кажется, хотела еще что-то сказать, но промолчала, только хмыкнула и поджала губы. Ольге было, в общем-то, все равно, какое впечатление она произвела на Хозяйку. Анне Катерина Петровна нравилась. Похоже, симпатия была взаимной. А при таком раскладе Ольга потерпит Хозяйкины саркастические взгляды, замечания, пристрастие к молочным блюдам и фанатичную веру в то, что все вещи в доме существуют для того, чтобы их, не дай бог, как-нибудь случайно не сдвинули с места.

Катерина Петровна полюбила Ольгу только на второй день. Ольга не уловила момента, когда это случилось. И уж совсем не поняла, почему это случилось. За обедом во время соревнования «кто быстрее съест лапшу» почему-то побеждала Анна, несмотря на категорическое заявление, что лапшу «терпеть ненавидит». Победителю полагался пирог с грибами. Конечно, пирог с грибами полагался и проигравшему, поскольку это было единственное второе блюдо. Но кусок пирога положили сначала на тарелку Анне. И пока деморализованная поражением Ольга дохлебывала свою лапшу, Анна разломила кусок пирога надвое и подвинула тарелку к Ольге:

– По-честному, я не очень победила. Ты нарочно не быстро ела, да?

Катерина Петровна, за спиной Анны укладывающая на тарелку пирог для Ольги, открыла было рот, но Ольга быстро прижала палец к губам, а сама сказала с искренним возмущением:

– Как это нарочно? Просто я давно не тренировалась. Вот увидишь, в следующий раз я выиграю.

– Хе, – сказала Анна выразительно. – Это мы еще посмотрим.

– А вот посмотрим, – заносчиво подхватила Ольга. – Прямо завтра же.

И тут Катерина Петровна обошла стол, поставила тарелку перед Ольгой и сказала ворчливо:

– На-ка, деточка, потренируйся как следует. – Она погладила Ольгу по спине большой теплой ладонью. – Вон что делается, совсем бестелая. Одни косточки, да и те птичьи…

Ольга с удивлением подняла глаза и почему-то виновато сказала:

– Да нет, я вообще-то здоровая. Это я просто выгляжу плохо, а на самом деле гораздо крепче, чем кажусь.

– Оленька уж-ж-жасно сильная, – подтвердила Анна авторитетно. – Когда мы боремся, я ее с ог-р-ромным трудом могу победить. А один раз буквально не смогла.

Катерина Петровна заулыбалась, но тут же стерла улыбку концом фартука и по-прежнему ворчливо сказала:

– Ешьте уж… чемпионы. Сегодня отец домой обедать придет, так мне ему еще мясо поджарить надо. Пирогом-то его, хищника, не укормишь.

– Что такое хищник? – тут же спросила Анна.

– Это тот, кто мясо любит, – не вдаваясь в подробности, объяснила Ольга.

– А почему ты не хищник? – не отставала Анна.

– Нет, почему… Просто я овощи больше люблю. И пироги… А вообще я все люблю. – Ольга глянула на Катерину Петровну. – Я ведь не очень капризная, правда? Я и мясо иногда ем. Значит, я тоже иногда хищник.

Катерина Петровна совсем откровенно заулыбалась и вдруг наклонилась к Ольге, чмокнула ее в макушку и пробормотала растроганно:

– Ах ты хищник… Зайчонок ты серенький.

И с этого момента Хозяйка официально взяла шефство над Ольгой. Она следила, чтобы Ольга как следует поела, требовала, чтобы спала днем после обеда – как пятилетняя Анна, смешно, честное слово! – и пресекала все поползновения Ольги хоть что-нибудь сделать по хозяйству. Однажды, застукав ее за стиркой Анькиной одежды, Хозяйка пригрозила, что пожалуется Игорю Дмитриевичу, если еще раз увидит подобное безобразие.

– Почему безобразие? – испугалась Ольга. – Я что-нибудь не так сделала? По-моему, очень хорошо выстиралось…

– Хорошо, не хорошо… Не твоя это забота. Я бы завтра все собрала да в машину сунула. Ты только Анной Игоревной должна заниматься.

– А я разве не занимаюсь? – совсем испугалась Ольга. – Я все время с Чижиком… А когда она спит – мне что, в потолок плевать? К тому же я не хотела, чтобы Чижикины вещи вместе с остальными стирались в машине. И в порошке. Все-таки ребенок… Мылом как-то спокойнее.

– Тут ты, пожалуй, права, – согласилась Хозяйка. – А за стирку все равно не хватайся. Мелочь я сама стираю, а постельное мы отдаем… – Повздыхала, похмурилась и неожиданно добавила: – Ах ты зайка моя… Мать-то из тебя какая получилась бы, а?

– Мне и Чижика хватает, – по возможности весело ответила Ольга. – К тому же няням платят, а мамам нет.

– Ну-ну, – недоверчиво буркнула Катерина Петровна и на эту тему больше не заговаривала.

На эту тему к концу первой недели неожиданно заговорил Игорь Дмитриевич. В пятницу он пришел домой рано, еще и семи не было. Гостей в этот раз почему-то не ожидалось, а Катерина Петровна приготовила роскошный ужин из соображений «все равно кто-нибудь припрется». Но раз уж никто не приперся, накрыли стол в кухне на четверых – Хозяйка согласилась остаться на ужин, потому что дочка сегодня дома и внуки под присмотром. Игорь Дмитриевич поставил на стол начатую еще на дне рождения Анны бутылку кагора, и Анна спросила:

– У нас какой праздник?

– Юбилей, – торжественно ответил Игорь Дмитриевич. – Ровно неделя, как Ольга тебя нашла.

– Это я ее нашла, – уточнила Анна.

– Неделя и один день, – уточнила Ольга.

– Неделя, один день и… – Игорь Дмитриевич глянул на часы, – шесть часов двенадцать минут.

– И пять секунд, – подхватила Катерина Петровна, усаживаясь за стол последней. – Четыре секунды, три, две, одна…

– Поехали! – заорала Анна и протянула свою чашку. – Па, я тоже вина хочу. Это же у меня ю-бю-лей.

– Чижик, не вводи общественность в заблуждение, – строго сказала Ольга. – Юбилей на самом-то деле вовсе у меня.

В этот раз они сидели за столом гораздо дольше, чем обычно. Пробовали все, что наготовила Катерина Петровна. Игорь Дмитриевич с Катериной Петровной чокались рюмками с кагором, а Ольга с Чижиком – чашками с кипяченой водой. Выпили четырехлитровый чайник чаю и съели половину песочного торта с орехами. Смеялись, болтали и изумлялись невиданным успехам Анны: она знала уже несколько букв и умела писать слова «Аня», «папа» и «Оля». К тому же сегодня она нарисовала мелом на асфальтовой дорожке в парке цветок ромашки – очень красиво, даже чужая тетенька похвалила. А еще она прошла по бревну, совсем сама, только немножко Оленьку за руку держала, чтобы та не боялась. А главное – буквально без очков! А в очках она видела много птичек, Оленька дала птичкам крошек, а потом все сидели на лавочке тихо-тихо, а птички прилетели и чуть в руки не лезут. И Анна успела их всех рассмотреть, пока они не улетели, потому что Саша-маленький чихнул буквально нарочно.

– Это ты уже во сне бредишь, – остановила Анну Ольга. – Кто бы на его месте не чихнул! Ты же ему все время рукой рот зажимала, а в руке у тебя какие-то ветки были.

– Липовые, – сказала Анна совсем уже сонным голосом. – Липовые цветы. Они на чихание не действуют. Они, наоборот, от чихания помогают. Теть Кать, скажи…

Ольга вынула Чижика из-за стола и понесла укладывать. Сегодня даже сказки не понадобилось, день был насыщен событиями, Анна устала и уснула мгновенно. Ольга по обыкновению побыла в комнате еще несколько минут, ожидая, не проснется ли Анна, прихватила недоконченное вязание и направилась в малахитовую шкатулку – небольшую комнату, выдержанную в зеленых тонах. Там все было зеленое, только разных оттенков: бледно-зеленые обои, серебристо-зеленые шторы и ковер на полу, темно-зеленые, как дубовый лист, многочисленные мягкие кресла и диван. Только телевизор и небольшой журнальный столик были не зелеными, а черными. Ольга не могла вычислить назначение комнаты и решила, что сюда просто поставили набор мягкой мебели, купленной по недомыслию. Или в подарок какому-нибудь нужному дядьке. А потом забыли, и комната так и осталась малахитовой шкатулкой неизвестного назначения. Но Ольге здесь нравилось. Здесь всегда был полумрак, и к тому же – близко от их с Чижиком закутка, зато далеко от парадной гостиной, где чуть ли не каждый вечер толокся народ независимо от того, был ли хозяин дома. И если оставить дверь приоткрытой, то она всегда услышит даже самый тихий зов Чижика. А никто чужой сюда не забредет и не помешает ей посидеть часок-другой перед сном за каким-нибудь портретом или вязанием.

Ольга оставила дверь приоткрытой и плюхнулась в огромное мягкое кресло спиной к окну. Через полчаса можно будет приоткрыть шторы, а пока светло, еще и десяти нет. Наверняка эту малахитовую шкатулку замыслили не для того, чтобы она тут сидела и вязала Чижику пальто, но, на взгляд Ольги, никто бы все рано не нашел этой комнате лучшего применения. Какая хорошая комната. Пальтишко тоже очень даже ничего получается. День очень хороший был. Катерина Петровна оказалась такая хорошая. И песочный торт с орехами получился хороший…

Господи, неужели это правда? У нее такая хорошая жизнь, и за это еще платят деньги. Хорошие деньги.

Она вязала, улыбалась и прислушивалась к шорохам и шагам где-то там, в коридоре. Это не Анна, это ее не касается. Анна спит, а это кто-то из гостей бродит… Хотя нет, сегодня никого не было. Сегодня Игорь Дмитриевич один остался. Ну конечно, это он там шастает. Зачем это его в их тупик понесло? Чижика разбудит…

Ольга подхватилась, метнулась к двери, но окликать его не стала, чтобы не потревожить Чижика. Распахнула дверь пошире и несколько раз щелкнула выключателем – может, он заметит мигание света из коридорного полумрака. Ага, заметил, сюда свернул.

Ольга выключила свет, опять забралась в кресло и продолжила вязание, без особого интереса размышляя, что бы это ему тут могло понадобиться.

Он остановился на пороге, с интересом огляделся, как будто впервые сюда попал, и сказал:

– Привет.

– Здравствуйте, – вежливо ответила Ольга. – Как поживаете? Проходите. Чувствуйте себя как дома. Сегодня прекрасная погода.

– У вас хорошее настроение, – отметил он. Прошел, сел в соседнее кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза. – Здесь не темновато для вязания?

– Зато можно без черных очков.

– Ах да, конечно, черные очки… Для чего вы их вообще носите?

– Для загадочности. А также для таинственности.

– Как это я сам не догадался? – Он потянулся, закинув руки за голову, вытянул ноги и, не открывая глаз, похвалил: – Вы что-то очень красивое вяжете.

– Да, – скромно согласилась Ольга. – Я бы сказала, просто великолепное.

– Вам очень пойдет.

– Вряд ли. Лет двадцать семь назад пошло бы. Это пальто для Чижика.

– Для Анны? – Он открыл глаза и заинтересованно глянул на ее вязанье. – А… почему? В смысле – зачем? Проще готовое купить.

– Игорь Дмитриевич, – назидательно сказала Ольга, – вы все перепутали. Это все гениальное – просто. Но далеко не все простое – гениально.

Он тихо засмеялся, протянул руку и длинными жесткими пальцами обхватил ее запястье:

– Оленька… Знаете, вы очень занятный человек.

Ольга высвободила руку гораздо более резким движением, чем собиралась, и в качестве извинения за этот недружественный жест пояснила:

– И занятой. Видите? У меня руки заняты.

Она опять начала вязать, пытаясь вернуть то настроение абсолютного довольства жизнью, которое было недавно. Но уже что-то было не так. Он что-то сказал? Да нет, кажется, ничего особенного. Засмеялся противно? Нормально засмеялся. За руки хватать стал? Похоже, вполне машинально, без подтекста. У меня все хорошо, у меня все в порядке… Но в теплом монолите безмятежности появилась трещина, и в эту трещину стал просачиваться знакомый запах страха.

– Вы, наверное, телевизор хотели посмотреть? – предположила Ольга, сворачивая работу. – Я спать пойду. Вы очень громко не включайте и дверь поплотнее закройте. У Чижика очень тонкий слух.

– У вас тоже тонкий слух. – Игорь заулыбался, вспомнив, как Ольга с Анной переговариваются через сто километров чуть ли не шепотом, а те, кто между ними, ни одну из них не слышат. – Знаете, я раньше думал, что Анна сочиняет, что абсолютно все слышит… Не верил. У людей такого слуха не бывает.

– Бывает. И слух, и нюх, и все такое… – Тема была невеселой, и Ольге не очень хотелось поддерживать разговор. – Ну, я пойду, да? Спокойной ночи, Игорь Дмитриевич.

Она направилась к двери, но тут он встал, в три шага догнал ее и, выходя из комнаты, взял Ольгу за плечи и мягко развернул в обратную сторону от их с Анной тупика:

– Какая там ночь. Десяти еще нет. Даже светло совсем. Пойдемте-ка поговорим, а то за всю неделю словом не обмолвились.

– О чем поговорим? – встревожилась Ольга. – Случилось что-нибудь?

– Ну почему обязательно что-нибудь должно случиться? Просто мне интересно с вами пообщаться.

Ну-ну. Пообщаться ему интересно. Они дошли до пересечения двух коридоров и свернули в разные стороны: он – в глубину квартиры, Ольга – в сторону кухни. Остановились, молча глядя друг на друга, потом он слабо улыбнулся, махнул рукой и пошел за Ольгой в кухню.

– Чай? – спросила Ольга и, когда он кивнул, налила себе в большую чашку кипяченой воды, а потом уже поставила чайник на огонь.

Она села на жесткий кухонный диванчик, опять развернула вязанье и ожидающе глянула на Игоря:

– Вы что-то сказать хотели?

– Расскажите мне о себе, – неожиданно сказал он, садясь на диванчик рядом с ней и беря клубок пряжи с ее колен.

– Вы чего-то обо мне не знаете? – насторожилась Ольга. – Вроде я абсолютно все документы…

– Да при чем тут… – Он потянул за нитку, мешая ей вязать. – На кого вы похожи – на папу, на маму?

– На бабушку, – все еще настороженно сказала Ольга. – Так говорят. Я ее не видела.

– И глаза у нее такие же были?

– Да, – ровно сказала Ольга. – Точно такие же.

Мама когда-то рассказывала Ольге, что бабушка совсем ослепла в двадцать три года, когда родила Ольгину маму.

– А почему вы с мужем развелись? – неожиданно спросил он.

– Так получилось, – еще спокойнее сказала Ольга. – Все когда-нибудь кончается. Начинается, продолжается и кончается. Закон природы.

Лучше бы это никогда не начиналось. И продолжалось это слишком долго. Гораздо дольше, чем необходимо для понимания, что жизнь кончилась.

– А почему у вас детей нет?

У него даже голос не изменился. Ему просто интересно. Катерина – и та не посмела спросить.

– Не знаю, – равнодушно ответила Ольга и отобрала у него клубок, складывая вязанье.

– А врачи что по этому поводу думают? – не унимался Игорь.

– Не знаю, – повторила Ольга совсем холодно. – Я их мнением не интересовалась.

Она знала, что думал по этому поводу по крайней мере один врач. Сразу после свадьбы Григорий на шутливый прогноз одного из своих приятелей по поводу будущих наследников прямо при ней, Ольге, резко ответил:

– Нет уж, обойдусь без наследников. Мне никаких детей не надо.

Ей было тогда девятнадцать, и она чуть не умерла от стыда и ужаса, услышав эти слова и этот тон, увидев, как переглянулись те, кто услышал его слова. Она по глупости считала, что замуж выходят, чтобы детей рожать. Потом он все объяснил: просто он беспокоится о ней, дети – это страшная нагрузка, это просто опасно и так далее. Он мог бы и не беспокоиться. У нее не было детей – и все. И слава богу. Ведь могли бы пойти в папочку.

Ольга встала, шагнула к двери, но Игорь опять схватил ее за руку:

– Куда вы? Чайник уже закипел. И мы так и не поговорили.

– Меня Чижик зовет, – соврала Ольга. И добавила для разнообразия правду: – А горячего я все равно не пью.

– Вы к ней по первому зову… Разбалуете вы мне Анну, – улыбаясь, сказал Игорь.

– Обязательно, – серьезно пообещала Ольга. – Во всяком случае, приложу максимум усилий.

– Нет, все-таки вы очень занятный человек, – сказал он задумчиво, глядя на закрывшуюся за ней дверь.

Глава 10

– Оленька, а ты зачем ночью плакала?

Анна не хотела есть пшенную кашу и всячески отвлекала внимание Ольги от этого обстоятельства посторонними разговорами.

Игорь поднял голову от тарелки и удивленно уставился сначала на Анну, потом – на Ольгу.

– Как это? – испуганно спросил он. – Почему это?

– Тихо-тихо, – объяснила Анна. – Даже и не знаю, почему. Оленька, может, ты на меня обиделась?

– Чижик, что ты такое говоришь? – возмутилась Ольга. – Как это я на тебя могу обидеться? Сама подумай!

– Да вот я думаю, думаю, думаю… – Анна пошлепала по каше ложкой. – Хорошо бы ты колбаски мне дала. Лучше даже с ветчинкой. Или сосиску. Две штуки.

– Обжора, – сказала Ольга. – Хищница. Ладно, дам я тебе ветчинки. Тебе как предпочтительнее – два маленьких кусочка или один большой?

– Да! – с готовностью сказала Анна.

– Я спросила – или, – строго поправила Ольга.

Они шептались и хихикали, как всегда, и Игорь веселился бы, как всегда, слушая этот диалог, если бы не думал все время, действительно ли Ольга плакала ночью, и если да, то почему. Она выглядела такой безмятежной сегодня… впрочем, всегда. Она не была похожа на женщину, которая тихо-тихо плачет по ночам. Она вообще не была похожа на женщину, которая умеет плакать.

И вообще она не была похожа на живую женщину, чего уж там. Она была похожа на статую, высеченную изо льда. Такая красивая статуя, очень, очень, очень красивая… Ошеломляюще красивая. И эти волосы, сверкающие, как снег под луной. И эти невероятные глаза, точно такого же цвета, как вода в проруби, и так же в их глубине что-то холодно мерцает, вздрагивает и плещется. И белки глаз синеватые, как утренний снег. И даже ее смуглая кожа и очень яркие, почти вишневые губы не смягчали впечатления ледяной холодности. И вообще она не может быть настоящей. Таких женщин просто не бывает.

Даже Саша-маленький это, кажется, понял. Уж он-то вокруг нее мелким бесом… Прямо извертелся на пупе. А она хоть бы что. И ведь не то чтобы ей Саша-маленький не нравился. Нравился ей Саша-маленький, она сама как-то сказала, что таких красивых сроду не видела. И портрет его нарисовала. И даже Анну доверяет ему на шее катать. И даже улыбается иногда на его треп. Бедный Саша. Игорь видел, какое разрушительное действие производит на Сашу-маленького Ольгина улыбка. Позавчера были здесь трое заказчиков, как всегда, с дамами, и девки-то одна другой лучше… И тут Анна Игоревна зачем-то притопала в столовую. Все, конечно, у-тю-тю, масенькая-холосенькая, а Анна остановилась посреди комнаты, надела очки, внимательно оглядела всех женщин и тихонько позвала:

– Оленька!

И через пару секунд в дверях возникла Ольга в своих белых штанах и белой мужской рубахе с закатанными до локтей рукавами. И без черных очков. Наверное, у каждого из гостей сердце остановилось. Наверное, люди так выглядят под общим наркозом, если не считать выпученных глаз.

– Чижик, ты зачем сюда? Тебе сюда совершенно незачем, – сказала Ольга, глядя на Анну и будто не замечая никого больше. – Иди ко мне, Чижик. Мне твоя помощь срочно нужна.

И все оцепенело смотрели на неподвижно стоящую в дверях Ольгу, пока Анна неспешно топала к ней, на ходу разглядывая гостевых теток. Интересно, подумал Игорь в тот момент, почему это у Анны такое злорадное выражение лица? Ой, интересно…

Саша-маленький взял бутылку водки и на кошачьих лапах обошел стол, наливая каждому по полному фужеру, не спрашивая, нужно или нет. Ольга скользнула холодным взглядом по этой бутылке в его руках, и Саша в полной тишине объяснил ей с одной из самых очаровательных своих улыбок:

– Противошоковая терапия… Они же в первый раз тебя видят. Как бы с кем чего не случилось. Я хозяину не наливал.

Ольга бегло улыбнулась краешком губ, и никто бы в мире не посчитал такую улыбку благодарностью за комплимент. И Саша завял прямо на глазах.

– Кто это? – с трудом сказал самый старый из гостей и машинально уцепился за фужер с водкой. – Откуда это?..

Но Ольга уже подхватила Анну в охапку, повернулась и, ни на кого не обращая внимания, исчезла.

– Няня Анны Игоревны, – грустно сказал Саша-маленький.

– Как она странно одета, – обиженно сказала самая нарядная и красивая из гостевых дам. Лицо у нее было горестное.

Все молча оглянулись на нее, потянулись к своим фужерам с водкой, уткнулись в тарелки… Игорь перехватил взгляд Саши-маленького, которым он смотрел на гостей и их дам, и понимающе усмехнулся. Саша-маленький был человеком широких взглядов. Раньше он бы вовсю охмурял этих гостевых дам, причем – совершенно искренне восхищаясь каждой из них. Раньше он вообще ни одной юбки не пропускал. Сейчас он смотрел на них с не менее искренней жалостью и недоумением. Ну да, все познается в сравнении. А рядом с Ольгой никто никакого сравнения не выдерживал. И это при том, что она могла кого угодно за десять метров взглядом заморозить… Нет, не женщина. Айсберг.

Странно все это. Анна-то к ней тянется, как подсолнух к солнцу. И без конца смеется! Анна за все свои пять лет, кажется, столько не смеялась, сколько за эту неделю. И совершенно непонятно, как это у Ольги получается. Игорь ни разу не заметил, чтобы Ольга специально Анну смешила. Просто сидят, шепчутся о каких-то глупостях, а потом вдруг начинают обе тихо смеяться. И все, кто рядом, тоже начинают смеяться. А спроси – почему, так никто и не ответит. Немотивированные эмоции. Нет, с Анной она не айсберг. И даже когда строгость напускает – Анна к ней котенком ластится и улыбается до ушей. Хотя слушается во всем беспрекословно. Мать кругом права – что-то уж очень сильно повезло им с няней. Не дай бог не понравится что-нибудь Ольге и она уйдет…

– Ольга, – вспомнил Игорь почти испуганно. – А ведь у вас сегодня выходной… И завтра. Вы не думайте, я вас задерживать не хотел. Забыл просто. Хотите, я вас сам домой отвезу?

Ольга подняла на него свои немыслимые глаза и растерянно хлопнула своими немыслимыми ресницами:

– Выходной… уже сегодня? Я тоже забыла. А разве сегодня суббота?

– Как это – выходной? – возмутилась Анна. – Ты, что ли, от меня уедешь?

– Не бузи, – сказал Игорь строго. – Человеку нужен отдых. У всех должны быть свободные дни.

– Да нет, мне вообще-то выходные не нужны. – Ольга незаметно отобрала у Анны кусок ветчины и опять подсунула ей тарелку с кашей. – Мне туда, правда, надо было бы съездить. На пару часов. Рисунки отвезти и забрать кое-что. Но два свободных дня мне совершенно не нужны. И как вы тут с Чижиком? Катерины Петровны тоже два дня не будет, как я поняла…

– Я-то дома, – объяснил Игорь, радуясь ее отказу от выходных, но честно стараясь выполнять все пункты договора. – Я с Анной всегда на субботу и воскресенье один остаюсь. Ничего, справляемся. Да, Ань?

– Нет, – решительно заявила Анна и полезла из-за стола. – Не справляемся. Па! Ты же ничего не умеешь. Я поеду с Оленькой. Я тоже хочу выходной. У каждого человека должны быть свободные дни. Я понятно объясняю?

Игорь хотел было ответить что-нибудь построже, но поймал взгляд Ольги и прикусил язык. Ольга перехватила Анну, опять усадила за стол и грозно сказала:

– А доедать кто будет? Дядя Петя с пивзавода? Не буди во мне зверя, Чижик. До трех считаю, после задушу. Доешь – тогда и решим, что делать. Не раньше.

Анна тут же с готовностью принялась за кашу, Ольга подливала ей молоко в чашку, мазала медом булку, время от времени прикладываясь к своей чашке с чаем, и они опять шептались и пересмеивались, хитро переглядывались и чокались чашками… Игорь молча сидел, смотрел и радовался, хотя почти ничего не слышал из их разговора.

Нет, не может быть, чтобы Ольга тихо-тихо плакала по ночам.

После завтрака Игорь вызвался мыть посуду, а Ольга с Анной отправились в дальнюю комнату – вместе собираться в дорогу. Это он так надеялся, что вместе… Ему очень понравилась идея Ольги о двух часах, и еще больше ему понравилась идея Анны о совместной поездке к Ольге домой. То есть к Галке, конечно, но это все равно. Он бы их отвез, и побыл бы с ними у этой подвинутой Галки, и, если той уж очень хочется, посидел бы в кресле под книжной полкой. Но ведь нельзя же напрашиваться в гости, правда? Это Ольга сама должна решить. Игорь закончил мыть посуду, сел и стал смирно ждать, что решит Ольга.

Решила все Анна. Она деловито притопала в кухню, остановилась в дверях, уперев кулачки в бока и выпятив пузо, и, подражая интонации Инги Максимовны, начала:

– Ты, что ли, еще не готов? Это безобразие. Почему это тебя всегда буквально ждать надо? Мы уже давно собрались, а он тут прохлаждается…

– Не кричи на меня, – обиженно сказал Игорь, любуясь дочерью. Чижинька моя хорошая, вон какая красавица растет. – Что ты расшумелась? Между прочим, Ольга нас в гости не приглашала. У нее сегодня законный выходной. Нужны мы там, под ногами путаться…

– Как это мы там не нужны? – возмутилась Анна. – Мы там очень нужны. Я Оленьке помогать буду. А ты нас отвезешь.

За спиной Анны в дверях появилась Ольга, тронула рукой лохматую Анькину голову и, глянув на Игоря ожидающе, сказала:

– Если вам некогда, мы и на трамвае прекрасно доберемся. Галка очень обрадуется, если Чижик к ней в гости придет. Галка вообще гостей любит. Конечно, было бы лучше, если бы и вы поехали. Но если вы не хотите…

– Я хочу, – быстро сказал Игорь, вставая. – Я очень хочу. Но стеснялся признаться.

– То-то, – удовлетворенно буркнула Анна. – Вечно тебя буквально надо уговаривать. Как маленького, честное слово.

Ольга слегка дернула Анну за ухо, заставляя замолчать, и чуть виновато улыбнулась Игорю:

– Не сердитесь на нее, пожалуйста, Игорь Дмитриевич. Она немножко возбуждена от предвкушения… Вот и расчирикалась.

Однако… Ольга ведет себя так, будто Анна – ее ребенок, и приходится извиняться за ее поведение перед посторонним человеком. Однако…

– В конце концов, это ведь я ее такую воспитал, правда? – сказал Игорь немного натянуто.

И тут же пожалел, что сказал это, увидев, как в Ольгиных глазах вздрогнула и качнула льдинки темная глубина проруби.

– Па, ты меня плохую воспитал? – неожиданно вмешалась Анна, нарушая напряженное молчание.

– Что ты такое выдумываешь, Чижик? Как тебе такое в голову могло прийти? Как ты можешь быть плохой, подумай сама! Ты до того хорошая, что я просто слов не нахожу! – Ольга наклонилась, подхватила Анну в охапку и повернулась, собираясь идти. – Игорь Дмитриевич, мы вполне готовы. Ничего, если по пути в магазин заедем? Я Галке какой-нибудь гостинчик куплю.

Игорь вел машину, то и дело с интересом поглядывая в зеркало. Ольга с Анной на заднем сиденье шептались и хихикали, склонившись над книжкой с картинками, и обе были в черных очках. Игорь болезненно поморщился, заметив, с каким трудом Анна удерживает на носу это свое жуткое сооружение с полудюймовыми стеклами, и тут же почти раздраженно подумал: а Ольге-то очки зачем? Почему она все время в черных очках?

Ольга будто почувствовала его взгляд, подняла голову, глянула на него – может быть, и не на него, не поймешь, куда она глядит сквозь эти свои черные очки, – и спросила:

– Куда это мы свернули?

– Магазин один знаю, – объяснил Игорь. – Интересный такой магазинчик… Я тоже хочу Галке подарок сделать.

Ольга, кажется, удивилась, но промолчала, опять склонилась над книжкой вместе с Анной, и они опять зашептались, вполне поглощенные друг другом. Вот так. Никому он тут не нужен.

Игорь остановился у нового небольшого магазина, который сам недавно строил, и строго приказал:

– Все двери – на замки. Не открывать никому ни при каких обстоятельствах. Стекла не опускать. Я скоро.

Он вышел, закрыл дверцу, подергал, обошел машину, проверяя все остальные замки, и пошел в магазин, то и дело оглядываясь на ходу. Анна не обратила на него внимания, а Ольга следила за ним с неподвижным лицом. Она уже не первый раз так смотрит, когда он принимает меры безопасности. Наверное, решила, что у него мания преследования. Знала бы она, откуда берутся эти мании. Уже больше трех лет прошло, а он до сих пор просыпается по ночам от одного и того же кошмара. Встает и бродит по дому, проверяя замки и сигнализацию. И Сашу-маленького он никогда не отпустит, несмотря даже на то, что Саша с Ольги глаз не сводит.

Игорь торопливо выскочил из магазина, размашисто зашагал, почти побежал к машине, еще издалека тревожно вглядываясь сквозь стекла – как они там…

Они там все так же сидели, прижавшись щеками друг к другу, и хихикали над картинками.

– Никто не подходил? – спросил Игорь на всякий случай, устраивая на переднем сиденье большую тяжелую коробку.

– Нет, – одновременно ответили Ольга с Анной, переглянулись, потихоньку засмеялись и опять в один голос спросили: – А что это?

И опять переглянулись и засмеялись, и Игорь заулыбался, усаживаясь за руль и захлопывая дверцу. Правда, как забавно, когда люди говорят хором! Как он этого раньше не замечал?

– Сервиз, – сказал он, с ожиданием поглядывая в зеркало. – Чайный. По-моему, красивый. Я надеюсь, Галке понравится.

– А если не понравится? – злорадно спросила Анна. – Придется другой какой-нибудь искать, получше. Тогда мы вместе выбирать будем, да, па? Мы с Оленькой умеем сервизы выбирать.

– Я верю, – серьезно ответил Игорь. – Я этот сам выбрал потому, что хотел Галке что-нибудь… ну, только от себя подарить. Анна, не сердись, мы еще в универмаг заедем, там ты выберешь, что сама подаришь. И Ольга хотела какой-нибудь гостинчик купить.

– Гостинчик, – с непонятной интонацией сказала Ольга. – О сервизах я вообще-то не думала. Я думала о конфетах. Ну, еще сыру кусок можно было бы… Галка сыр любит.

– Питание я беру на себя, – торопливо сказал Игорь. Господи, как это он сразу не сообразил? В такой дом – такой толпой, и с пустыми руками… У Галки этой и для одной себя небось в обрез. – И еще, Ольга, я совершенно забыл: зарплату вашу я ведь не выдал! Сейчас у магазина остановимся, и я отдам.

– Зарплату? – Он заметил в зеркало, как Ольга опять с неподвижным лицом уставилась ему в затылок. – Какую зарплату? Только неделя прошла.

– У нас в фирме такой порядок – зарплата каждую неделю, в пятницу.

– Я думала, что работаю у вас, а не в фирме.

– Это все равно, – заявил Игорь. – Фирма – это я.

Ольга промолчала и стала глядеть в окно, и Анна рядом с ней притихла, прижалась к плечу, близко заглядывая Ольге в лицо, вроде к чему-то напряженно прислушиваясь и даже, похоже, принюхиваясь. На него Анна поглядывала неодобрительно, даже губы поджимала, как Катерина Петровна. Новое дело, опять он Ольгу чем-то обидел? Понять бы еще – чем.

Игорь припарковался за углом универмага и, не выходя из машины, вынул бумажник и быстро отделил от пачки несколько купюр. Обернулся, протянул Ольге и, стараясь не выказывать интереса, стал наблюдать исподтишка, как она медленно и неумело пересчитывает деньги. Сбилась, начала сначала, опять сбилась, наконец разложила бумажки рядом с собой на сиденье и пересчитала их, дотрагиваясь до каждой пальцем. Игорь заулыбался, заметив, как она во время счета загибает пальцы на другой руке, но тут она сняла очки, подняла на него глаза, и ему тут же расхотелось улыбаться.

– Вы ошиблись, – сказала Ольга и протянула ему сотенную. – Вы больше, чем положено, дали. У вас в школе какие оценки по арифметике были?

– Всякие, – признался Игорь и опять заулыбался. Может, она и не сердится вовсе. Вон как излагает, мать, наверное, в восторге была бы. – В школе у меня только по дисциплине твердая тройка была. А по остальным предметам – всякие. Разнообразные. Когда как. Но сейчас я не ошибся. Это доплата за сверхурочную работу.

Во как удачно он выдумал. И главное – вовремя. Потому что ее «зарплату за неделю» он отстегнул от пачки денег совершенно не считая, строго на глаз. И никак не ожидал, что она будет пересчитывать. Считать деньги – это занятие как-то очень с ней не вязалось… А интересно, что бы она стала делать, если бы, скажем, сотни не хватило?

– Сверхурочная работа? – растерянно сказала Ольга. – Как же так… Ведь я же не поэтому сказала, что мне выходные не нужны… Я же не для этого… И к тому же вы все равно меня домой везете.

– Знаю, знаю, – сердито буркнул Игорь и полез из машины, стараясь не глядеть на нее. Кажется, она действительно умеет тихо-тихо плакать по ночам. – Просто я так решил. Хозяин – барин. Я понятно объясняю? Пойдемте уж, а то до вечера не успеем…

Ольга опять промолчала с непонятным выражением лица, напялила свои черные очки и вышла из машины – кажется, не очень охотно. Анна тоже молча вылезла, стояла, слегка хмурясь и цепляясь за Ольгу. Похоже, Анна вполне понимала настроение Ольги и даже разделяла его. Ишь, сестры по разуму… Не хватало ему еще на два фронта воевать.

– Ань, иди ко мне, – сказал он, поднимая дочь на руки. – Я тебя нынче не выпущу. А то опять потеряешься, что тогда делать?

– Чего это я потеряюсь? – возроптала Анна, но на руки к нему пошла охотно, и за шею обняла, и клюнула его в щеку сложенными бантиком губами. – Как это я потеряюсь, если мы все время с Оленькой? Подумай своей головой! – Анна помолчала, посопела и вдруг прошептала ему в самое ухо: – А если я опять потеряюсь, Оленька меня опять найдет.

Игорь почувствовал новый укол ревности, хотел ответить что-нибудь построже, но не успел – ответила Ольга, шедшая в паре шагов перед ним и, по его разумению, никак не могущая слышать шепот Анны.

– Я тебе потеряюсь! – тихо сказала она, не оглядываясь. – Если ты опять что-нибудь такое выкинешь, то я… уйду. Насовсем.

– Нет! – крикнула Анна так испуганно, что Игорь остановился и крепко прижал ее к себе. Он и сам вдруг страшно испугался. Как это Ольга уйдет? Насовсем!

Ольга тоже остановилась, обернулась к ним и, кусая губы, сказала:

– Я сказала «если».

И Анна сразу успокоилась, заулыбалась, протянула к ней руки и заговорила с подхалимской интонацией:

– Я не потеряюсь. Вот увидишь. Только ты близко иди, а то вдруг сама потеряешься.

– Размечталась, – буркнула Ольга и тронула пальцем протянутую лапу Анны. – Не надейся, ты от меня так просто не избавишься.

И пошла рядом, и они с Анной опять начали шептаться, и Игорь в который раз стал вспоминать рекламу слухового аппарата – как он там назывался-то? Надо, наконец, найти эту приладу, а то так и будет при них всю жизнь глухонемого изображать. Всю жизнь… Вот бы здорово, а?

В магазине он был молчалив и задумчив и целый час ходил от прилавка к прилавку, послушно следуя указаниям Анны и покупая все, что она требовала: желтое стеклянное блюдо – потому что блестит, деревянную расписную миску – потому что не бьется, огромного плюшевого бегемота – потому что огромный. Выбор продуктов Игорь взял в свои руки и теперь шел, обвешанный свертками и пакетами, да еще и с Анной на руках. Ольга шла рядом, неся плюшевого бегемота в охапке, он посматривал на нее с затаенной улыбкой: она обнимала игрушку так, будто это было живое существо, и это чудовище удобно устроилось у нее на руках, положив уродливую башку ей на плечо, довольно поблескивая стеклянными глазами и улыбаясь розовой бархатной пастью. На Ольгу все оглядывались, и она, замечая это, хмурилась и кусала губы. Странно, в который раз отметил Игорь, он никогда не видел, чтобы женщина так болезненно воспринимала заинтересованные взгляды, направленные на нее. Вот, наверное, почему она черные очки носит – чтобы еще больше не пялились. Нет, правда, как странно все это… Попробовать, что ли, у Галки об Ольге что-нибудь повыспрашивать?..

Глава 11

Они жили в Семино уже больше недели, а Ольга все никак не могла привыкнуть к этому удивительному месту, и к этому удивительному саду, и ко всему удивительному, что наполняло дом, двор и сад. Она-то думала, что лучше их с Чижиком закутка в городской квартире Серебряных и быть ничего не может. Нет, там тоже очень хорошо. Но, оказывается, бывает и лучше. Намного, намного, намного лучше! Настолько, что это и сравнить ни с чем нельзя. Она ничего подобного в жизни не видела. Впрочем, она вообще почти ничего в жизни не видела… Где она до сих пор была? Один раз – в Одессе, еще в детстве, ее родители туда возили. Несколько раз в Москве – в институте имени Гельмгольца. И в Тарту, когда ездила хоронить маму. И все, что она помнила об этих поездках, – это страх, боль и тоска.

А ни в какой деревне она никогда раньше не была. И не представляла, что деревня может быть такой… такой сказочной. Собственно, сама деревня была где-то в стороне, на другом берегу пруда, Ольга эту деревню пока не видела. Да не очень-то и хотелось. Не до деревни ей было, она еще и усадьбу, в которую Игорь Дмитриевич их с Анной привез, не успела даже наполовину исследовать. Но то, что успела, нравилось ей до холодка под ложечкой, до пресечения дыхания.

«Деревенский дом» Серебряных был двухэтажным затейливым строением из камня, кирпича и дерева, с широкими пологими ступенями, ведущими на открытую веранду первого этажа, с балконом, опоясывающим почти весь второй этаж, с двумя вычурными, как кукольные домики, мансардами, асимметрично торчащими над плоской крышей с перилами. Окна первого этажа были все разные – одно высокое и узкое, как бойница, другое – прямоугольное, огромное, с толстым затемненным стеклом, еще два – небольшие стрельчатые витражи с частым узорчатым переплетом. А на втором этаже окон не было, были только огромные застекленные двери, ведущие на балкон. Кукольные мансарды светились кукольными окошечками, занавешенными кукольными шторками с оборочками и бантиками. Кукольные двери мансард выходили прямо на крышу, а на крыше стояли: круглый стол, несколько полотняных шезлонгов и множество ящиков и горшков с цветами. Дом был не так красив, как мил, забавен и немножко нелеп, но и нелепость эта была как бы намеренной. Снаружи он не выглядел слишком большим, но внутри оказался неожиданно просторным, очень удобным и вполне современно оборудованным. Но тоже не совсем обычным – множество лестниц и переходов самым немыслимым образом соединяли внутренние помещения так, что, кажется, из любой комнаты можно было попасть и в любую другую, и в мансарду, и на крышу, и на балкон. Исключение составляла маленькая комнатка на втором этаже – в ней даже двери на балкон не было, просто обычное большое окно. И никаких потайных дверей, ведущих бог знает куда. В эту комнату можно было попасть только из смежной, у которой были еще две двери – на балкон и в небольшой внутренний холл второго этажа. Эти две комнаты и были их с Чижиком гнездом: маленькая, вмещавшая только кровать, столик и низкое мягкое кресло, – спальней Анны, комната побольше, с широкой тахтой, тумбочкой в изголовье, двумя креслами и огромным встроенным шкафом, занимающим одну стену, – Ольгиной спальней. Хорошие комнаты. Если бы Ольга сама выбирала комнату для Чижика в этой петле Мебиуса, – и тогда лучше не нашла бы. Странный дом. Не может быть, чтобы какая-нибудь из лестниц не вела в тайный подземный ход… Надо будет поискать в свободное время.

И двор был тоже очень хороший. Перед домом – большущий, ровный, весь заросший клевером, который прорезала единственная усыпанная гравием дорожка, ведущая от ворот к гаражам. Гаражи были на первом этаже маленького двухэтажного домика, расположенного чуть в стороне от большого дома, ближе к воротам. А над гаражами были две отдельные комнаты – на всякий случай, объяснил Игорь Дмитриевич, вдруг кто-то неожиданно приедет. Или Саше-маленькому придется на ночь остаться. Еще лучше был задний дворик с беседкой, оплетенной одичавшим виноградом, с небольшой печью под открытым небом, столом, окруженным вкопанными в землю скамейками, и с маленьким мелким бассейном, выложенным светло-зеленым кафелем. Сад был большой, довольно старый, немножко запущенный, но и это Ольге нравилось. Когда днем после обеда Чижик засыпал, она выбиралась в сад и по часу бродила там в сопровождении двух немецких овчарок – Розы и Цезаря. Собаки были тоже очень хорошие. Она с ними сразу подружилась, потому что Роза и Цезарь любили Чижика, умели с ней играть, а главное – следить, чтобы с Чижиком ничего плохого не случилось. Саша-маленький объяснил, что Розу и Цезаря специально учили для службы слепым. Очень хорошие собаки.

Что Ольге не очень понравилось – так это высоченный железный забор, окружающий усадьбу. Зачем это? Ничего особо ценного, насколько Ольга понимала, в доме не было. И насколько она понимала, Игорь Дмитриевич все-таки не был каким-нибудь криминальным авторитетом, которых обязательно убивают наемные киллеры. Но было заметно, что он все время чего-то опасается. И в городе, и здесь. Замки эти немыслимые, сигнализация, Саша-маленький – что-то вроде телохранителя Игоря Дмитриевича. Вернее, не так Игоря Дмитриевича, как Анны. Во всяком случае, она не заметила, чтобы Саша-маленький занимался хоть какой-нибудь полезной деятельностью. Зато он всегда сопровождал их в поездках, всегда околачивался рядом, если приезжали чужие – заказчики какие-то, что ли, – и Ольге ни разу не удалось погулять с Чижиком вдвоем, Саша-маленький непременно сопровождал их, не оставляя ни на минуту. И в городе так было, и здесь так же. Два раза Игорь Дмитриевич уезжал из Семино по каким-то своим фирменным делам, и оба раза перед его отъездом появлялся Саша-маленький, а после отъезда Игоря Дмитриевича Саша-маленький ничего не делал, только ходил за Ольгой и Анной и не спускал с них своих рыжих кошачьих глаз. Этот немигающий хищный взгляд неимоверно раздражал Ольгу. Ну, если его работа – охранять Чижика, так пусть на Чижика и смотрит. Ольга-то здесь при чем? Или он решил охранять Чижика заодно и от нее тоже? Свихнуться можно.

А потом она заметила, что Саша-маленький не только смотрит на нее, но старается прикоснуться при любом удобном случае. И при любом неудобном тоже. То за руку ее возьмет, вроде бы помогая сойти с лестницы, то по голове погладит, якобы смахивая сухой листок… А вчера вообще с яблони снял – будто потому, что боялся, что Ольга упадет. Как же, потому… Она и не думала падать. Как раз наоборот – она так крепко держалась, что Саша-маленький ее чуть с веткой от яблони не оторвал. Она от неожиданности замахала руками и, конечно, попала локтем ему в переносицу. Саша-маленький от боли зашипел сквозь зубы, зажмурился, откинул голову, но ее не выпустил – наоборот, сжал еще крепче, прижимая к своей каменной груди своими каменными руками. Ольга даже и трепыхаться не пробовала. Амбал. И как хоть они вырастают такими огромными? Наверное, другая порода. Все люди произошли от обезьян, а эти – от мамонтов.

– Извини, – сказала она, совершенно не чувствуя себя виноватой. – Я нечаянно.

– Представляю, что было бы, если бы нарочно вмазала. – Саша-маленький открыл глаза, проморгался и близко склонился над ее лицом: – Самбо? Кикбоксинг? Хоэквандо? А, я понял! У тебя черный пояс по карате.

Глаза у него были сейчас не рыжие, а очень черные от расплывшихся во всю радужку зрачков. И похоже, он не собирался выпускать ее из этого капкана, который, надо полагать, считал объятиями.

– Я очень щекотки боюсь, – объяснила Ольга как можно спокойнее. – Не выношу, когда меня трогают… Сразу такая злоба в душе поднимается… Даже, можно сказать, ненависть.

Саша-маленький минуту молчал, глядя ей в глаза, а потом опустил ресницы и осторожно поставил ее на землю.

– Понял, – очень ненатуральным веселым тоном сказал он и потрогал быстро опухающую переносицу. – Больше не буду. Без крайней необходимости.

Не то чтобы Ольга ему не поверила, но присутствие Саши-маленького ее все равно стесняло, хоть он пока и выполнял свое обещание – руками не трогал. Зато смотрел все время так… Ну что теперь, паранджу носить, что ли? Надо как-нибудь осторожно у Игоря Дмитриевича разузнать, часто ли Саша-маленький будет здесь околачиваться.

Ольга сидела на верхней ступеньке крыльца – рисовала Цезаря, развалившегося перед крыльцом в позе ленивого сфинкса, прислушивалась к звукам на втором этаже – не проснется ли Чижик, и обдумывала возможные варианты разговора о Саше с Игорем Дмитриевичем. В доме раздались неторопливые мягкие шаги, дверь за ее спиной открылась, чуть колыхнув неподвижный густой воздух душного вечера, пахнуло слабым ароматом хвойного дерева, и Цезарь, не трогаясь с места, с ожиданием глянул поверх головы Ольги и шевельнул хвостом. На ловца и зверь бежит. Вот сейчас и надо как-нибудь постепенно начать разговор о Саше-маленьком.

Игорь Дмитриевич подошел, встал за ее спиной и пару минут стоял молча. Наверное, портрет Цезаря разглядывал. Хотя нет, спохватилась она, он же в таких сумерках вряд ли что-нибудь видит. Она оглянулась, задрав голову, – он стоял над ней, сунув руки в карманы, и пристально глядел вовсе не на портрет Цезаря, а на нее.

– Я вас спросить хотела, – начала она.

– Я вас спросить хотел, – в тот же миг сказал он.

Оба замолчали, выжидающе глядя друг на друга, потом он шагнул в сторону, сел на ступеньку рядом с ней и сбоку заглянул ей в лицо:

– Сначала вы спрашивайте.

– Нет, лучше сначала вы. – Ольга отложила бумагу и карандаш и тихо чмокнула губами, разрешая Цезарю шевелиться по своему усмотрению. – У меня так, глупости. Ваш вопрос наверняка важнее. Что-нибудь о Чижике, да?

– Нет. – Он все смотрел на нее, склонив к плечу голову, слегка улыбаясь, но глаза у него были очень серьезные, даже настороженные какие-то. – Это не о Чижике. Но тоже очень важно. Ольга, вы за что Сашу-маленького покалечили?

– Господи! – Ольга так испугалась, что сердце ее пропустило удар, а потом затрепыхалось осиновым листом. – Там что-то серьезное, да? Я же нечаянно! У него перелом, да? Я не подумала сразу, да и не похоже было, даже кровь не пошла… Обычно кровь носом при любом ударе идет, вот я и не поняла… Его в больницу отвезли? Мне казалось, что он весь день нормально себя чувствовал… Мне надо было самой посмотреть…

– Ольга. – Игорь Дмитриевич смотрел на нее ошеломленно. – Погодите. Чего там серьезного может быть? Почему вы всегда так охотно себя во всем вините? Вы – и Саша-маленький! Перелом, как же… Даже и не надейтесь. Чтобы Саше-маленькому чего-нибудь поломать, нужны хотя бы пятеро таких, как я. А таких, как вы, нужна хотя бы сотня. И то если при этом Саша-маленький будет сидеть смирно, не шевелиться и даже не дышать – чтобы вас ветром не отнесло. Я к чему спросил-то… Я к тому спросил, что если уж вы ему промеж глаз все-таки засветили, стало быть, он это заслужил. Так вот, я хочу знать, чем он это заслужил. Что произошло? Он вас обидел чем-нибудь?

– Нет, что вы… – Ольга попыталась взять себя в руки, но сердце все еще трепыхалось. – Разве Саша-маленький может кого-нибудь обидеть? Это правда все случайно получилось. Я с дерева хотела слезть, он поддержал, а у меня рука сорвалась, ну вот и… А кто вам все это рассказал?

– Он сам и рассказал, – спокойно сказал Игорь Дмитриевич, наклоняясь к ней еще ближе и еще пристальнее вглядываясь в ее лицо. – Только немножко не так. Он признался, что без вашего разрешения стащил вас с яблони, вы рассердились и применили прием рукопашного боя… Он больше не приедет.

– Как это? – Ольга ахнула и вцепилась пальцами в ступеньку. – Вы его уволили? Игорь Дмитриевич! Саша очень хороший. Он Чижика любит. Зачем хоть он рассказал? Игорь Дмитриевич, все не совсем так было…

– Все было именно так, – перебил он с улыбкой в голосе. – Рассказывать абсолютно все, что происходит во время его дежурства, входит в его обязанности. Ольга, по-моему, вы опять пытаетесь взвалить на себя чужие грехи. Я и не думал его увольнять. Просто пока я здесь – у Саши-маленького, скажем, отпуск.

– А… ну да. – Ольга вспомнила, как вычисляла, кем может работать у Игоря Дмитриевича Саша-маленький. – Он ведь у вас что-то вроде телохранителя, да? Я долго не понимала. Взрослый парень, здоровый, сильный, а слоняется без дела. Он ведь очень неглупый, вы заметили? Ему бы учиться. А то так и промаячит за чьей-нибудь спиной всю жизнь, так настоящим делом и не займется…

Он молчал, и Ольга поняла, что что-то не так. У него дыхание изменилось. И руки он сжал так, что переплетенные пальцы суставами хрустнули.

– Извините, – не дождавшись ответа, тихо сказала Ольга. – Мне не следовало этого говорить. Да и не мое это дело.

– Ольга… – Игорь Дмитриевич расцепил пальцы, потер ладонями лицо, да так и остался сидеть, будто от нее закрывался. – Знаете, я заметил, что вам неприятны все эти… меры предосторожности. Ладно, ладно, может быть, не так неприятны, как удивляют. И все время в обществе Саши быть, наверное, неудобно. Я знаю, что он с любым делом справится, он действительно умный и все такое… Между прочим, он учится. На юридическом, заочно. А насчет настоящего дела – так я его долго, наверное, не отпущу. Я для него – все что угодно готов… Пусть только попросит. Да и без всяких просьб… Но только пусть останется.

– Что-то… было, да? – с замиранием сердца догадалась Ольга. – Саша-маленький, наверное, вам жизнь спас?

– Больше, – ответил Игорь Дмитриевич, и она заметила, как он поежился будто от холода. – Саша мне Анну спас.

Вот тут Ольга по-настоящему испугалась. Она и представить не могла, не хотела представлять, что ее Чижику могло угрожать что-то такое, от чего ее нужно было спасать. И это что-то было таким страшным, что Игорь Дмитриевич каждый вечер замки проверяет, и сигнализацию везде провел, и забор этот… И Сашу-маленького к Чижику приставил.

– Что? – с трудом спросила она. Ее начало мелко трясти. – Когда?

– Почти три с половиной года назад, – незнакомым голосом сказал Игорь Дмитриевич. Помолчал, покашлял и продолжил спокойнее: – Анне полтора года было. Я только-только квартиру перестраивать начал. И офис был… так, название одно, две комнатки над парикмахерской, ни охраны, ни условий… В общем, няня с Анной почти все время у моей матери жили, в старой квартире, рядом со мной. Ну, эти подонки и выследили. Решили, что я уже достаточно богат, чтобы выкуп им заплатить. Я до сих пор думаю, что тех шестерок местный рэкет напустил. Как раз перед этим приходили ко мне одни… Охранять, мол, согласны. За определенную плату. Ну, я их погнал, так на прощание предупредили: пожалеешь, всякое может случиться. А через два дня так и случилось. Няня с Анной пошла гулять во двор. Саша коляску с лестницы вызвался спустить, он этажом выше жил, тогда еще у меня не работал, нигде не работал, из армии только что вернулся. Если бы не эта коляска или если бы задержался на минуту… А тут выволакивает он эту коляску из подъезда, смотрит – а няня Анну какому-то мужику в руки отдает. Саша сначала не понял ничего, удивился только – чужой мужик-то, он его раньше никогда не видел. Крикнул: Люд, случилось чего? А она молчит и трясется. А тот мужик Анну схватил – и в машину. Саша там еще двоих заметил – за рулем и на заднем сиденье. И еще заметил, как тот, первый, Анну на заднее сиденье бросил – как сумку какую-нибудь… Они бы смылись, если бы не Саша. Они уже развернулись и прямо на него газанули – может, думали, испугается и отскочит. А может, хотели свидетеля убрать. А Саша подпрыгнул и обеими ногами – им в ветровое стекло. Водителя слегка оглушило, он машинально и тормознул. А те двое сообразили, что к чему, и сразу на Сашу кинулись. Он первым делом того достать попытался, кто на заднем сиденье, рядом с Анной был. Ну, по ходу дела и поймал несколько ножей – в живот и по горлу. Вы цепь его видели? Это он шрам так скрывает. Стесняется. Не хочет, чтобы думали, будто операцию на щитовидке перенес. Нет, не отпущу я Александра.

– А те – как? Бандиты эти? Куда делись? – Ольга вдруг заметила, что крепко держится за руку Игоря Дмитриевича. И это было правильно. Потому что он так же крепко держался за ее руку большой горячей ладонью.

– Куда им деваться? – Он передернул плечами. – Куда положено. Сначала, правда, в больнице полежали… И подольше, чем Саша. А потом – под суд.

– Где они? – Ольга почувствовала нарастающую панику. – Сейчас они где?

– Где положено, – твердо сказал Игорь Дмитриевич и крепче сжал ее руку. – Они больше не вернутся. И вообще сейчас уже никто не сможет до Анны добраться. Я знаю. А бзик этот до сих пор внутри сидит – любую секунду охранять… Умом я понимаю, что это ненормально – подозрительность такая… Знаете, когда вы по объявлению пришли, я решил, что все это подстроено. Что в магазине ее вам кто-то показал, а вы ее будто нашли… Можете представить?

– Могу, – сказала Ольга. – Еще как могу… Игорь Дмитриевич, а почему няня отдала Анну этим… ну, тем? Она с ними заодно была, да?

– Ну что вы! – Он, кажется, даже удивился. – Пригрозили ей – вот и отдала.

Ольга представила, чем это надо пригрозить, чтобы, например, она отдала Чижика бандиту.

– Игорь Дмитриевич, – сказала она как можно убедительнее. – Я думаю, мне пистолет нужен.

– Господи помилуй! – Он вдруг засмеялся, обхватил ее за плечи одной рукой, крепко прижал к себе и потерся головой о ее голову. – Пистолет ей нужен! А Анне – автомат, да? Ой, не могу… Оленька, напугал я вас все-таки? Не надо бояться. Все будет хорошо.

– Я не боюсь, но… – Ольга осторожно отодвинулась, выскользнула из-под его тяжелой теплой руки и вдруг выпалила: – А мама Чижика давно умерла?

Он застыл, выпустил ее руку и опять потер ладонями лицо. Ой, зря она спросила. Наверное, он до сих пор переживает…

– А она разве умерла? – с холодным, саркастическим, подчеркнутым удивлением спросил он после минуты молчания. – Надо же… А я об этом ничего не слышал.

– Как это? – растерялась Ольга. – А мне сразу сказали: матери у ребенка нет. Я так поняла, что…

– А разве у Анны есть мать? – тем же тоном перебил он. Помолчал и равнодушно добавил: – Мы развелись, когда Анне исполнился год.

– Развелись… не понимаю… – Ольга опять почему-то испугалась. – А как же Чижик? Ведь ребенок обычно с матерью остается… Почему же тогда?..

– Потому что Анна ей не нужна. И никогда нужна не была. Ни одной минуты.

Вот оно как, думала Ольга, слушая, как сердце опять запнулось и стало тяжело и неровно биться, и его удары отдавались в затылке тошнотворными всплесками черной боли. Вот, значит, как у них у всех просто. Решил, что не нужна, – и отобрал ребенка. И выгнал жену из квартиры, и выделил от щедрот своих часть имущества – наверное, одежду ее, да пачку сторублевок, чтобы с голоду не померла… Или чтобы хватило уехать куда-нибудь с глаз долой. И живет дальше спокойно. Может быть, на нее же и обижается. А может быть, даже не знает, где она и как.

– А где она сейчас, вы знаете? – тускло спросила она.

– В Америке, – спокойно ответил он. – В Голливуде, между прочим. Художником по костюмам. Процветает! – И таким тоном, будто успокоить хотел, добавил: – Да она сюда не вернется. У нее там семья новая, два маленьких сына, близнецы. А от Анны она официально отказалась, так что никаких претензий не… Ольга! Что с вами? Вы не заболели?

Ольга вдруг поняла, что сидит, сжимая голову руками, и раскачивается из стороны в сторону. Она опомнилась, разжала руки и с трудом встала.

– Я никогда не болею, – сказала она, шагнув к двери. – Я просто вспомнила, что портрет один не успела докончить.

– Портрет… – Он хмыкнул недоверчиво и вроде даже недовольно. – Зачем вам все это? Галка сказала, вам за них копейки платят. А работа большая, и…

– Я рисую не в ущерб своим обязанностям, – быстро сказала она. – Но если вы считаете, что няня не должна заниматься ничем посторонним, даже в свободное время…

– Да я совсем не к тому! – Он тоже поднялся с крыльца и шагнул за ней. – Я к тому, что вы все время что-то делаете, ни одной секунды не отдыхаете. Анна – это уже большая нагрузка, а вы себе еще работу ищете! Вы же себя в гроб загоните! И все из-за какой-то лишней сотни!

– Не кричите. – Ольга задрала голову, прислушиваясь. – Чижика разбудите. А что касается лишней сотни… Я вообще не представляю, как это сотня может быть лишней.

– Ага, – сказал он задумчиво. – Понятно. А лишние десять сотен и вовсе не помешают, как я понял… Ольга, у меня завтра… как бы это сказать… прием. В общем, гости будут. Вы наняты на вечер хозяйкой дома. По рукам?

– Нет! – испугалась Ольга. – Я не могу! Какие гости? Что я там делать буду? А Чижик с кем останется? Нет, Игорь Дмитриевич, нет-нет, пожалуйста… И вообще – это разве входит в мои обязанности?

– Входит, – заявил он. – Это – входит. За дополнительную оплату, разумеется. С Анной побудет тетя Марина. Да вы не волнуйтесь, это всего часа два-три займет… Ну, четыре. И все разъедутся рано. И делать вам там ничего не надо будет. Так, при случае улыбнетесь кому-нибудь. Потанцуете. Ну, я не знаю…

– Нет… – Ольга еще больше испугалась. – Игорь Дмитриевич! Я совершенно не умею танцевать. Я никогда в жизни не танцевала…

– Ну? – обрадовался он. – Тогда вы будете танцевать только со мной. Я тоже не умею танцевать. Правда, несколько раз в жизни я все-таки танцевал, но… В общем, страшные воспоминания. Ольга, не надо сопротивляться. О чем тут спорить? Я не понимаю. Это приказ. Да! Форма одежды парадная. У вас вечернее платье есть?

– Какое вечернее платье? – Это уже слишком. У нее в жизни не было вечернего платья. Она даже не знала, какое оно должно быть – вечернее платье. У нее и дневных-то… – Вот видите, Игорь Дмитриевич, я действительно не могу – у меня вечернего платья нет.

– Ну и не надо, – легко согласился он. – Придете в этих штанах. Спокойной ночи.

Глава 12

Ничего себе, «спокойной ночи»… Какая может быть спокойная ночь, если завтра какой-то прием, на котором надо работать хозяйкой. Да еще в вечернем платье. Где она возьмет вечернее платье? И вообще идея дикая. Она – и хозяйка приема! Или это надо называть «хозяйка на приеме»? Знать бы еще, что эта самая хозяйка на этом приеме должна делать. Не только же улыбаться гостям, в самом деле. Тысяча рублей – за какие-то улыбки? Ой, не так все будет просто, как Игорь Дмитриевич хочет ей представить… Наверное, надо было категорически отказаться. Несмотря на тысячу рублей. Не может же он всерьез настаивать на том, что это входит в ее обязанности… К тому же и Чижик без нее будет.

Ольга не спала, нервничала, сердилась, боялась и придумывала веские причины, по которым никак не сможет быть на этом дурацком приеме. Хорошая причина – грипп. Ой, нет, грипп не пойдет – как она с Чижиком будет общаться? Лучше перелом ноги. Сломанная нога и с Чижиком сидеть не помешает, и делать руками что-нибудь общественно полезное можно.

Господи, о чем хоть она думает? Как маленькая, как говорит Чижик. Надо просто сказать утром, что она раздумала. Тем более что идти-то на этот дурацкий прием действительно не в чем.

– Игорь Дмитриевич, – решительно заявила Ольга, входя утром в кухню вместе с Чижиком. – Вы меня извините, только я с гостями сегодня не могу… У меня действительно ничего подходящего из одежды нет. Не в штанах же, правда, идти…

– А хоть и без штанов, – жизнерадостно согласился тот, снимая чайник с плиты. – Доброе утро.

– Доброе утро, – спохватилась Ольга. – Но…

– У тебя серебряное платье есть, – как всегда неожиданно воткнулась в разговор Анна. – Помнишь, которое тетя Галя заставила взять? Не помнишь? Ты сказала: зачем мне эти роскоши? А она заставила.

И как это Чижик так некстати всегда вспоминает? Галка действительно навязала ей какую-то бледно-серую хламиду из шелкового трикотажа – наверное, кто-то из соседей принес в качестве гуманитарной помощи. Все Галкины знакомые часто ей всякие тряпки несли. То что-то у кого-то село после стирки, то кто-то из чего-то вырос… А Галка хватала все подряд – в хозяйстве пригодится. И зачем она платье взять согласилась?

– Ну, вот и хорошо, – так же жизнерадостно заявил Игорь Дмитриевич. – Значит, нет причин для тоски на свете. Ольга, вы мне поможете в гостиной уют создать, ладно? Тетя Марина весь день с Анной будет. Она там еще двух своих привела, они сегодня и готовят, и убирают.

– И я помогу! – Анна по обыкновению размахивала руками, и Ольга едва успела подхватить падающую чашку. – Мы вместе с Оленькой будем уют создавать. Мы умеем уют создавать. Да, Оленька?

– Конечно, – согласилась Ольга, вытирая салфеткой с клеенки лужу молока. – Что другое – это еще можно поспорить, а уж уют-то ты всегда сумеешь создать.

Игорь Дмитриевич засмеялся, следя за ней веселыми и немножко хитрыми глазами, и ей почему-то опять стало тревожно от этого взгляда. Наверняка он что-то замышляет. Хозяйка приема! Зачем это ему? Нужна хозяйка – так не надо было с женой разводиться.

Настроение у Ольги совсем испортилось.

И совсем она упала духом, когда отыскала наконец в одном из ящиков шкафа то «серебряное платье», о котором вспомнила Анна, ту хламиду, которую Галка чуть не со скандалом всучила ей перед отъездом в деревню. Тогда Ольга даже не вынула платье из пакета – носить-то все равно не собиралась. Да и не любила она всю эту гуманитарную помощь…

Платье оказалось совершенно новым и очень красивым… само по себе, если не иметь в виду, что его надевать надо. Ольга сроду такие вещи не носила, она даже не представляла, куда в таком платье можно пойти, и совсем не была уверена, что это можно считать вечерним туалетом: слишком глубокий вырез «маечкой», слишком широкий клеш прямо от выреза, да и коротковато – даже колени не закрывает.

– Класс! – Игорь Дмитриевич окинул ее откровенно восхищенным и опять каким-то хитрым взглядом. – А туфли-то! Прямо как специально для этого платья сделаны. Я так и думал…

Он запнулся и отвел глаза.

– Что вы думали? – подозрительно спросила Ольга.

– Что вам абсолютно все идет, – быстро сказал он. – А украшения вы не носите?

– Ношу. – Она напялила черные очки. – Вот мое любимое украшение. Подходит к случаю?

Он задумчиво смотрел на нее, слегка улыбаясь, щурил хитрые глаза, а потом решил:

– Пожалуй, подходит. Пожалуй, это будет еще лучше, чем я думал…

– Что вы думали? – совсем затревожилась Ольга – Игорь Дмитриевич, если вы что-то планируете с моим участием, то, может быть, мне лучше об этом заранее знать?

Он опять заулыбался и пожал плечами:

– Вечер. Вечер отдыха – и все.

Как же, вечер отдыха. Может быть, для кого-то это безобразие и в самом деле было отдыхом… Вон как они ржут, наверняка в доме слышно. Пойти, что ли, посмотреть, как там Чижик?

Ольга потихоньку отошла от столов, пошла от дерева к дереву, машинально улыбаясь всем встречным-поперечным и отвечая «нет, спасибо» на все предложения, даже не вникая, в чем, собственно, эти предложения заключаются. Да какая разница, в самом деле… Наверное, все то же самое: не хочет ли она шампанского, не хочет ли она потанцевать, не хочет ли она снять черные очки… Черт, кажется, этот белобрысый спросил, нравится ли ей нынешнее общество. А она, кажется, ответила «нет, спасибо»…

Белобрысый смеялся, сверкая очень белыми на загорелом лице зубами, заглядывая ей в лицо веселыми светло-серыми глазами. Где-то она его видела. Жаль – так и не научилась лица запоминать. Ну, пусть еще что-нибудь скажет.

– Вы меня не помните? – сказал белобрысый и опять засмеялся.

И она тут же вспомнила. Это тот самый Саша Большой, которого она приняла за Серебряного в свой первый визит. Серая Личность. Нет, сейчас эта личность вполне загорелая. Да и одет Саша Большой вовсе не в серое, а в довольно яркие бежевые, почти рыжие, вельветовые штаны и в коричневую рубаху с короткими рукавами. Все здесь одеты довольно ярко и не слишком официально. Это она одна сегодня серая личность.

– Ольга, у вас потрясающее платье, – весело сказал Саша Большой. – То есть я в этом, конечно, ничего не понимаю… Я думаю, что это платье потрясающее потому, что оно вам безумно идет. Вы опять очки не снимаете… А солнце, между прочим, уже садится. Куда это вы от гостей сбегаете?

– Я не сбегаю, – скрывая недовольство, сказала Ольга. – Я на минутку. Чижик там один. Вернее, с Мариной Владимировной, но… Я просто посмотреть хотела, как там что.

– Там все хорошо, – уверенно сказал Большой. – Ольга, что вы все время убегаете? Четвертый раз за три часа… О вас все спрашивают. Народ умирает от любопытства.

Это она и сама уже заметила. Если бы народ так откровенно не умирал от любопытства, она, возможно, и не пыталась бы смыться в четвертый раз за три часа. Неужели только три часа прошло? Ей казалось, что этот шабаш продолжается как минимум сутки. Сначала вся толпа в гостиной роилась, потом утомительно долго все сидели за столами, накрытыми в саду за домом, а теперь расползлись кучками по всему саду и делают что кому нравится – в карты играют, анекдоты травят, танцуют на пятачке около бассейна. И ужасно шумят. В доме, конечно, все должно быть слышно.

– Вы со мной не потанцуете? – спросил Большой и взял ее за руку. – Вы сегодня королева бала, а ни разу не танцевали.

– Нет, спасибо. – Ольга решительно отобрала у него свою руку и отступила на шаг. – Я совершенно не умею танцевать. И я не королева бала. Король бала – Игорь Дмитриевич.

– Это верно. – Большой оглянулся на толпу, окружавшую хозяина дома. Толпа ржала, восторженно галдела и заглядывала хозяину в глаза. – Игорь Дмитриевич всегда король бала. Душа общества. Вы не представляете, Ольга, до чего хорошо это у некоторых получается – всегда быть в центре внимания. У него просто талант.

– Представляю, – сказала она, холодно разглядывая это, с позволения сказать, общество с этой его душой. – Вы, Александр, не знаете, до чего хорошо я это представляю… Я все-таки к Чижику зайду. Мало ли что…

Ольга отвернулась и торопливо пошла, пока он не успел ее остановить. Душа общества! Что ж тут не представлять… Григорий был такой же душой любого общества. Король бала. Правда, она ни разу не бывала ни в его обществе, ни на его балах. Зачем она здесь?

Она свернула на тропинку, которая, петляя между деревьями, огибала открытое пространство заднего двора, сбросила туфли и, неся их в руке, почти побежала к дому. Хорошо бы ее никто не заметил. Устала она. И тысяча рублей – не такие уж сумасшедшие деньги за такую поганую работу…

Ольга наступила босой ступней на какой-то острый сучок, чертыхнулась про себя и остановилась, пытаясь рассмотреть, поранила она пятку или нет. И тут музыка вдруг смолкла, гомон толпы вокруг короля бала сюда почти не доносился, и Ольга совершенно отчетливо услышала негромкие голоса из увитой одичавшим виноградом беседки.

– Вон она идет… – Женский голос был полон недоброжелательности. – За деревьями прячется. В дом опять бежит. Что хоть она все время в дом бегает?

– Да мало ли… – Другой женский голос был ленив и немного насмешлив. – Может, у нее живот болит. Что ты дергаешься? Мне Тамара сказала, что это няня его дочки.

– Ага, няня! – Первый голос преисполнился сарказма. – Если она прислуга, то что ей делать среди нас? И ты что, не видишь, как он все время на нее смотрит? Интересно, где она платье это взяла?..

– Зачем тебе? – слегка удивился ленивый голос. – Тебе такое не пойдет… А Серебряный на всех смотрит. Он и на тебя смотрел… Было дело, а?

– Твой Толик, между прочим, тоже на нее смотрит, – мстительно заявил первый голос. – Смотри, Алка, как бы твой мужик няню для твоего спиногрыза не нанял…

– Эту? Никогда. – Ленивый голос стал еще насмешливее. – Я его вкусы знаю. Он любит баб крупных, ярких и веселых. Этой копченой селедке там не светит… Да и вообще, дураков нет – у Серебряного телку уводить. Тише, она сюда повернула.

Ольга действительно свернула к беседке. Она шла почти на автопилоте, чувствуя, как сами собой разворачиваются плечи, задирается подбородок и от ярости знакомо холодеет затылок. Она остановилась возле беседки, минуту, задрав голову, разглядывала ажурное переплетение листвы на фоне светло-фиолетового вечернего неба, молчала и слушала осторожное дыхание тех двоих в беседке.

– Добрый вечер, – наконец сказала она приветливо, все так же рассматривая листья над головой. – Погода сегодня какая хорошая, да? Я не телка Серебряного. Я гувернантка Анны Игоревны Серебряной. Это платье мне отдала подруга в качестве гуманитарной помощи. Вы не расстраивайтесь, это просто секонд-хенд, на вес продается, кажется, сорок рублей за килограмм. Сегодня меня наняли работать хозяйкой приема. Я должна следить, чтобы гостям Игоря Дмитриевича было хорошо. Вам хорошо? – Ольга замолчала, ожидая ответа, не дождалась и очень любезно добавила: – Вы ничего не желаете? Выпить, закусить, покурить, потанцевать? Нет? Может быть, вы желаете принять горячий душ? Могу организовать. А то «Суар де Пари», знаете ли, не очень сочетается с таким интенсивным запахом лака для волос… – Она опять помолчала, слушая, как дыхание тех двоих в беседке стало неровным, улыбнулась в пространство и ласково сказала: – Желаю приятно провести время. Чувствуйте себя как дома.

И пошла к дому беспечной походкой, легкомысленно виляя бедрами и помахивая зажатыми в руке туфлями.

Хорошо, что Чижик уже спит. А Марина Владимировна, кажется, ничего не заметила. Она захлопнула книжку, с облегчением полезла из кресла и радостно зашептала:

– Вот хорошо, что ты пришла! Игорек наказал от Анны ни на шаг, а я умираю – пить хочу. Пойду хоть чайку глотну. Ты минут пятнадцать здесь побудешь?

– Конечно, – ровно сказала Ольга. – Идите, Марина Владимировна, не беспокойтесь. Я и подольше побуду.

А лучше бы и вообще отсюда не выходить. Никогда. Телка Серебряного… Наверняка та дура не одна так думает. Зачем она согласилась?.. Ей нужны деньги, много денег. Когда у нее будет достаточно денег, она купит себе квартиру – ну, пусть даже какую-нибудь комнатку – и будет совершенно свободна. И тогда она уже не будет ради денег хвататься за что попало. Тогда ей не придется выслушивать всякие гадости и… И она будет только с Чижиком, все время с Чижиком, и никаких дополнительных обязанностей, и никаких приемов, и никаких гостей, плевать ей на гостей, пусть сам с ними разбирается, у него это хорошо получается, он душа общества, и король бала, и центр внимания, и пропадите все вы пропадом… Она тут совершенно ни при чем. Она всегда была совершенно ни при чем и желает, чтобы и в дальнейшем так было.

– Оленька…

Ольга быстро вытерла лицо, надела черные очки и сделала вид, что ищет что-то в тумбочке. Как это она не заметила, что он на балкон влез и уже к самой ее двери подобрался? Распустилась. Спокойно. У меня все хорошо. Ольга глубоко вздохнула, задержала дыхание и обернулась к двери.

– Оленька, вы опять убежали. – Игорь Дмитриевич откинул тюлевую занавеску и осторожно шагнул в полумрак комнаты. – Не понравился вам вечер, да?

– Работа как работа, – сухо сказала Ольга. – Говорят, бывают работы и противнее. Я сейчас выйду. Марина Владимировна за чаем пошла. Через несколько минут я…

– Оленька. – Он шагнул к ней, вдруг крепко взял за плечи и попытался что-то высмотреть за ее черными очками. – Случилось что-то? Вас кто-то обидел?

– Нет, – сказала она, передергивая плечами, чтобы сбросить его руки. – Кому меня обижать? Это я кого-то обидела… Извините, Игорь Дмитриевич, не получилось из меня хозяйки приема. Я, простите, не ожидала, что будет так… так…

Он отпустил ее на секунду – для того только, чтобы стащить с нее черные очки, – потом опять вцепился ей в плечи, глядя в лицо внимательными глазами, и вдруг мягко, но крепко обхватил ее, прижал к себе, осторожно гладя большой шершавой ладонью ее голову, и стал тихо бормотать над ее макушкой:

– Ну что ты, ну зачем так… Кто тебя обидел? Я ему голову оторву… Ну, тише, тише, тише, не плачь, моя хорошая…

– Я не плачу, – спокойным голосом соврала она, с трудом отстраняясь от него. – Я никогда не плачу. И меня правда никто не обидел. Просто я там никого не знаю, а они все друг друга знают, а я не знаю, о чем с ними говорить, и все уже пьяные…

– Да нет, – задумчиво возразил он, глядя, как Ольга берет с тумбочки черные очки и опять их надевает. – Сегодня вообще никто не напился… Я-то думал, ты отдохнешь немножко. Развлечешься. А то все с Анной да с Анной… Ну ладно. Сейчас народ разъезжаться начнет постепенно. Я тебя очень прошу – пойдем вместе их проводим. Ты только без очков, ладно? И все время помни, что ты тут самая главная… Пойдем, пожалуйста, а? Это недолго…

– Хорошо, – сказала Ольга неохотно. – Только не сразу. Я тут побуду, пока Марина Владимировна не придет. Вы идите, Игорь Дмитриевич, вы все-таки хозяин, нехорошо гостей оставлять.

Он вздохнул, потоптался еще минуту и ушел, а Ольга вынула из холодильника горсть льда и умывалась им до тех пор, пока не пришла Марина Владимировна.

– Иди, Оль, погуляй там еще, – благодушно сказала Марина Владимировна, опять устраиваясь с книжкой в кресле. – Я больше от Анны не отойду, иди, повеселись как следует.

Повеселись… Знал бы кто, какое ей веселье… Ольга напоследок заглянула к Чижику, сняла очки, надела туфли и решительно пошла работать. Все-таки ей платят деньги. И плевать ей на всех, пусть думают что хотят.

Она спустилась на веранду, остановилась на верхней ступеньке крыльца и подозрительно пригляделась к суете на заднем дворе и в саду. Кажется, действительно веселье сворачивают. Вон и шоферы их пошли куда-то за Павлом Петровичем – наверное, машины готовить.

На крыльцо поднялся Большой, остановился рядом с ней, негромко сказал с успокаивающей интонацией:

– Недолго уже осталось. Сейчас прощаться начнут. Потерпите.

– Что, так заметно? – испугалась Ольга, искоса глянув на него.

– Да ничего не заметно, – успокоил ее Большой, тоже искоса глядя на нее и улыбаясь. – Игорь Дмитриевич сказал, что вас, наверное, кто-то обидел. Сейчас публичная казнь начнется.

– Что? – ахнула Ольга и вцепилась в руку Большого. – Что он придумал? Как он мог? Что мне теперь делать?

– А ничего, – спокойно ответил Большой и накрыл своей рукой ее холодные пальцы. – Просто стойте и смотрите в упор на каждого, кто подходить будет. Если хотите, скажите что-нибудь, например, «спокойной ночи, рада была познакомиться». Не хотите – не надо. Я рядом буду…

Чего они от нее хотят? Ольга почувствовала, как начинает паниковать. Зачем ее втягивают в какие-то свои странные игры? Она не понимает их правил, она не читала сценария и совершенно не знает своей роли…

Игорь Дмитриевич уже вел к крыльцу двух толстых мужиков, удивительно похожих друг на друга. Первая партия приговоренных, надо полагать. Мужики дернулись было подниматься на крыльцо, но Игорь Дмитриевич остановился внизу, и они тоже остановились.

– Замечательный вечер, очень хороший вечер, так хорошо посидели, и погода, и природа… – наперебой заговорили мужики. – И с такой красавицей познакомились, да-да, такая красавица, ах, где мои семнадцать лет, вот если бы хотя бы даже сорок, да ладно тебе, Семен Михайлович, зачем мы ей…

– Спокойной ночи, – сказала Ольга, глядя поверх их голов. – Рада была познакомиться.

Игорь Дмитриевич тут же повел этих сиамских близнецов куда-то в сторону, а Саша Большой фыркнул над ее ухом в вполголоса сказал:

– Королева в восхищении…

– Зачем все это? – нервно спросила Ольга.

Но Игорь Дмитриевич уже вел к крыльцу еще кого-то, и опять они остановились внизу, и Ольга опять смотрела поверх чьих-то голов и желала спокойной ночи, и Саша Большой шептал ей в ухо что-то забавное, и она постепенно успокоилась. Может быть, действительно у них так принято. Мало ли у людей всяких диких обычаев и странных обрядов.

Эту бабу она узнала по запаху. Правда, какая крупная, яркая и красивая. Именно таких любит ее Толик. Ну-ну…

– Спокойной ночи, – сказала Ольга, не дав той и рта раскрыть. – Рада была познакомиться… Вы все-таки зря отказались от горячего душа.

Она перевела взгляд на мужика, стоящего рядом с бабой, и, глядя ему в глаза, ласково улыбнулась:

– До свидания. Я уверена, что мы с вами еще увидимся. Неоднократно.

Она смотрела, как баба чуть не силой уволакивает своего Толика от крыльца, а тот все оглядывается, все ловит взгляд Ольги, и лицо у него совершенно ошалелое. Она еще раз улыбнулась им вслед, помахала рукой, даже воздушный поцелуй послала. Чао, бамбино, сорри… И тут заметила, как смотрит на нее Игорь Дмитриевич, и поспешно отвернулась.

– Это было бесчеловечно, – с восторженным изумлением тихо сказал Саша Большой. – Более того – это было великолепно. Ольга, вы гипнозом, случайно, не владеете? Надо хозяину подсказать: если вы будете присутствовать на деловых встречах, мы же любой договор сможем подписать! На любых условиях…

Наконец, уже в сумерках, все разъехались, и Саша Большой уехал, и Марина Владимировна домой ушла, и Игорь Дмитриевич пошел закрывать ворота и, как всегда, проверять сигнализацию. Ольга сидела на крыльце, сунув босые ноги в мохнатый бок Цезаря, растянувшегося перед ней, и вертела в руках свои шелковые перламутровые туфли. Нельзя было их в сад надевать. Вон царапина какая-то на каблуке, и пятно какое-то сбоку. Если зелень – не отмоется.

Подошел Игорь Дмитриевич, сел рядом, с интересом поглядывая на нее.

– Не понравилось, да? – спросил он чуть виновато.

– Странно все это как-то, – не сразу ответила Ольга. – Зачем я там была нужна? И напоследок – просто цирк какой-то… Ничего не понимаю.

– Вы со мной потанцевать обещали, – ни с того ни с сего напомнил он.

– Я же предупреждала, что не умею.

– И я не умею. Так что самое время учиться, пока никто не видит. – Он встал, отобрал у нее туфли, бросил их на веранду и потянул ее за руки, поднимая. – Пойдемте. Магнитофон не убрали. Вон он на стуле валяется…

– Какие танцы? – возмутилась Ольга. – Игорь Дмитриевич! Там Чижик спит, и поздно уже, а музыка греметь будет… Чижик проснется – а меня нет…

– Позовет, – непреклонно сказал он. – А вы услышите. Пойдемте, Ольга. Желаю танцевать.

Как это все ей надоело, кто бы знал. А ведь какая хорошая жизнь была… Такая тихая, спокойная, хорошая была жизнь. Почему им всем обязательно толпа нужна?

Игорь Дмитриевич вел ее за руку к бассейну, где сегодня танцевали гости. Он включил магнитофон, убавил звук и положил свои горячие ладони ей на талию. Ольга поежилась, невольно отступая, вцепилась ему в руки, отталкивая его от себя, отталкиваясь от него…

– Не так, – тихо сказал он, чуть сильнее сжимая ее талию ладонями. – Вы должны положить руки мне на плечи… Ольга, вы же обещали потанцевать со мной. Между прочим, это входит в условия договора.

– Бред какой-то, – почти с отчаянием сказала она. И положила руки ему на плечи. – Хозяйка приема! Танцы! Я ничего не понимаю… При чем тут я?

– При всем, – так же тихо сказал он, покачиваясь под едва слышную музыку, все сильнее прижимая ее к себе, все ниже склоняясь над ее лицом. – Ты при всем, Оленька. Это они все ни при чем… Прием – так, ерунда, просто надо было сдачу объекта отметить. Так принято. Я хотел, чтобы у тебя праздник был. У тебя. И у меня. Понимаешь? Чтобы ты королевой бала была. А тебе не понравилось.

– Извините… – Ольга в смятении чувствовала, как его руки ползут по ее спине, охватывают плечи, сжимаясь все крепче. Она не могла поднять глаза. – Извините, Игорь Дмитриевич, я просто не привыкла… А потом – весь день Чижик без меня…

– Посмотри на меня, – сказал он и остановился.

Ольга подняла глаза, и то, что она увидела на его лице, ей очень не понравилось. Мало ей проблем с одним Сашей-маленьким…

– Что эти Севрюковы сделали?

– Какие Севрюковы? – не поняла Ольга.

– Ну, Толян со своей Алкой… Я заметил, как ты с ними прощалась. Оленька, ты мне лучше скажи, а то я черт знает что думать буду… Я его в пыль вобью, если…

– Он вообще ни при чем, – торопливо сказала она и попыталась осторожно отодвинуться от него. – Он ко мне вообще не подходил, и не говорил ничего, и…

– Так, – зловеще сказал Игорь Дмитриевич и крепче прижал ее к себе. – А что тебе сказала эта дура?

– Ничего она мне не говорила… Она с подругой разговаривала… Игорь Дмитриевич, отпустите меня! – Ольга чуть не плакала от неловкости.

– Скажешь – отпущу.

– Она сказала, что я – ваша телка.

И ничего он ее, конечно, не отпустил. Наоборот, прижал еще крепче, уткнулся носом ей в макушку и вдруг… засмеялся.

– Телка… Что бы они все понимали… Это они все коровы. Оленька, олененок ты маленький, забудь о них, ноги их в нашем доме больше не будет. Я тебе сказать должен… Посмотри на меня!

Она подняла голову, увидела его глаза – совсем близко, слишком близко – и, холодея от страха, быстро сказала:

– Чижик проснулся… Чижик там совсем один! Отпустите меня, Игорь Дмитриевич, а то вдруг она там встанет и… Спокойной ночи.

Она бежала по лестнице так, будто и правда ее Чижик позвал, и всей кожей чувствовала его напряженный горячий взгляд.

Глава 13

Ну да, «спокойной ночи». Он уже не помнил, когда у него была спокойная ночь. Нет, помнил: последний раз – как раз накануне той пятницы, когда Ольга пришла наниматься на работу. А потом беспокойство ночей рвануло по экспоненте. Впрочем, и дней тоже. И беспокойство это не имело никакого отношения к его первоначальным подозрениям. Сейчас Игорь даже не понимал, как можно было заподозрить Ольгу в каком-то злоумыслии. Сейчас он был твердо уверен, что может помереть совершенно спокойно, если Анна останется с Оленькой. Еще и месяца не прошло, а даже странно, как это они раньше без нее обходились.

Игорь в который раз открыл папку с Анькиными рисунками. Листы черной бумаги были смело расписаны яркими цветными пятнами: огромная ягода клубники, окруженная огромными же листьями, бабочка-крапивница размером с десертную тарелку, истошно-зеленая стрекоза с круглыми голубыми глазами… Стрекоза улыбалась. Ольга была абсолютно права – Анне нужны и карандаши, и краски, и книжки с картинками. Вон как она умеет, оказывается, да и читать того и гляди начнет. А он-то как боялся.

Игорь часто потихоньку подсматривал, чем и как занимаются Ольга и Анна вдвоем. Прямо скажем, было на что посмотреть. Особенно когда они растягивались посреди пола на животах над большим листом бумаги, с карандашами и кистями в руках – картину рисовали. Анна часто заляпывала краской ковер, а потом сама же старательно оттирала пятно мокрой тряпкой, специально припасенной на этот случай. Сама! А ведь Ольга, насколько понял Игорь, ей даже замечания ни разу не сделала. А еще он видел, как Анна вязала на спицах, а Ольга ей очень серьезно подсказывала, показывала, советовала… И ведь что удивительно – у Анны действительно что-то получалось! Очень интересно было на них смотреть.

А потом он поймал себя на том, что смотрит чаще не на Анну, а на Ольгу. Да что там – чаще… Все время смотрит на Ольгу, просто глаз не может отвести. Особенно с тех пор, как впервые увидел ее ночью у бассейна. Он совсем не собирался подглядывать, он просто спрятался в беседке, чтобы выкурить единственную за день сигарету. Это Игорь второй месяц так курить бросал – когда уж совсем невтерпеж было, дожидался ночи, прятался, чтобы никто не увидел, и выкуривал перед сном одну сигарету. Вот и тогда он сидел в беседке, чесал Цезаря между ушами, смотрел на балконную дверь на втором этаже, за которой была темнота и тишина, и уговаривал себя идти спать. И уже почти уговорил, когда из темноты за балконной дверью беззвучно появилась Ольга. Постояла, оглядываясь, потом осторожно пошла по балкону направо, скрылась за углом дома и тут же появилась на внешней лестнице, ведущей со второго этажа на нижнюю веранду. Она шла медленно и осторожно, запрокинув голову и явно к чему-то напряженно прислушиваясь. На веранде еще минутку постояла, и Игорь хорошо разглядел ее в слабом свете, падающем сквозь шторы из окна на первом этаже. Она была в светлом купальнике, который резко выделялся на ее оливково-смуглой коже, а волосы ее были завязаны в смешной коротенький хвостик на затылке, как у девочки-подростка. Она была такая тоненькая, так бесшумно двигалась – прямо не человек, а тень… Игорь сидел, боясь вздохнуть, и удерживал за ошейник Цезаря, который, увидев Ольгу, тут же собрался выйти ей навстречу. Ольга наконец спустилась с крыльца и пошла к бассейну, все оглядываясь на дом. На краю бассейна еще минутку постояла, потом села, опустила ноги в воду и негромко позвала:

– Цезарь! Ну, где ты там? Иди скорей…

Игорь почувствовал, как вздрогнул и напрягся пес, отпустил ошейник, и Цезарь с восторженным щенячьим визгом вылетел из беседки и понесся к бассейну с такой скоростью, будто им из пушки выстрелили. Игорю показалось, что вот сейчас огромный зверь со всего размаху налетит на бесплотную фигурку на краю бассейна, но в последний момент Ольга с тихим торжествующим смехом скользнула в воду, а Цезарь затормозил на краю, отчаянно молотя хвостом, припадая на грудь и поскуливая.

– Что, съел? – довольным голосом сказала Ольга и брызнула на Цезаря водой. – То-то. И никогда больше не хвастайся, какой ты быстрый.

Она несколько минут тихо плескалась в воде, смеясь и что-то шепча Цезарю, а тот бегал вокруг бассейна, делая вид, что вот прямо сейчас прыгнет к ней… Игорь сидел, не шевелясь, и остро завидовал зверю – вон как она с ним весело… Почти как с Анной. А потом Ольга вышла из бассейна и стала… танцевать. Наверное, это был не совсем танец. Хотя чем это еще могло быть? Она медленно кружилась, мелко переступая босыми ногами, высоко подняв руки над головой, и все время что-то говорила Цезарю, и тихо смеялась, а Цезарь кружил вокруг нее, иногда поднимаясь на задние лапы и нелепо размахивая передними в воздухе. И нисколько она не похожа на подростка, решил Игорь. Он вспомнил: у бабушки была крошечная статуэтка из слоновой кости – тоненькая балерина замерла, поднявшись на пуанты и высоко подняв руки над точеной головкой на высокой стройной шее, чуть склоненной набок.

– Ба, а живые такие бывают? – спросил он, когда ему было лет восемь, наверное.

– Конечно нет! – возмущенно ответила бабушка. – В жизни балерины – лошади! Знаешь, сколько репетировать надо? У живых балерин ноги – во! Сто пудов. А таких в жизни вообще не бывает, разве только в концлагере.

– Красивая очень. – Игорь тогда не знал, что такое концлагерь, и подумал, что это сказка такая. – Почему она такая красивая?

– Потому, что произведение искусства, – подумав, сказала бабушка не очень уверенно.

Ольга была разительно похожа на ту статуэтку из слоновой кости.

Теперь он каждую ночь караулил ее, притаившись в беседке и даже не решаясь курить, чтобы не выдать своего присутствия. Она приходила почти каждую ночь около двенадцати, несколько минут плескалась в воде, разговаривала с Цезарем, явно сходящим с ума от восторга, тихо смеялась, а потом уходила к себе, взлетая по лестнице на второй этаж в сто раз быстрее, чем спускалась… А Игорь тихо крался за ней и, притаившись на балконе возле двери в ее комнату, пытался разглядеть сквозь легкие тюлевые занавески, что она там делает. Ему было безумно стыдно, он боялся, что она его когда-нибудь заметит, и он жадно надеялся, что она его наконец заметит. Она его не замечала.

Она вообще, кажется, его не замечала. За исключением тех случаев, когда дело касалось Анны. Тогда – да, тогда он был объектом, достойным внимания. А в остальное время – так, пустое место. Игорь не привык быть пустым местом. Как раз наоборот, он привык, что женщины неизменно смотрят на него с интересом. Все. Даже Наталья, отказавшись от Анны, надеялась остаться с Игорем. Прямо наизнанку выворачивалась, рассказывая ему, как она без него жить не может… Только слепой ребенок – это невозможно, это конец всем мечтам и планам, это связать себя по рукам и ногам на всю жизнь, это… Так что или я – или она. Фу, дрянь какая. Зачем он вспомнил?

Наверное, Ольга сегодня не выйдет купаться. Напрасно он ждал так долго. Сколько там?… Час ночи, оказывается. Конечно, она давно уже спит…

А ведь он никогда не видел Ольгу спящей.

Игорь осторожно вышел из беседки и, поглядывая на второй этаж, стал тихо подниматься по наружной лестнице. Вышел на балкон, прошел по нему до двери в ее комнату и остановился – дверь была распахнута настежь, и только легкая тюлевая занавеска отделяла его от Ольги. Он долго стоял, тупея от острого желания резко откинуть эту занавеску и войти в таинственную темноту ее комнаты – и от не менее острого стыда. Подумать только, до чего дошел – аки тать в нощи… Повернулся и пошел к себе. Пришел, разделся, свалился на постель и пожелал себе спокойной ночи.

Через две минуты встал, накинул халат, сунул в карман пачку сигарет и вышел на балкон. В конце концов, свою единственную сигарету он сегодня так и не выкурил. Впрочем, как и вчера. И позавчера. И… Куда это он пришел? К двери в ее комнату он пришел. И совершенно незачем терзаться – ведь он только хочет посмотреть, как она спит.

Он отодвинул занавеску, осторожно шагнул в комнату и остановился, напряженно вглядываясь в темноту, слегка разбавленную лунным светом, сочащимся сквозь узор тюля. Почти ничего не видно, только светлый квадрат постели прямо перед ним и сгустки темноты рядом – кресла, что ли? Потом глаза привыкли, он стал различать детали и, увидев на белом квадрате простыни тонкий темный силуэт, уже совершенно ни о чем не думая, шагнул к постели, остановился, жадно и ошеломленно разглядывая спящую Ольгу. Господи, ведь этого просто не может быть. Произведение искусства…

Она спала на спине, закинув руки за голову, слегка повернув голову набок, скрестив длинные ноги. Простыня была откинута в сторону, а Ольга была почти обнаженная – только простые белые трусики ярким мазком перечеркивали смуглую фигуру.

Забыв, что в соседней комнате Анна, забыв, что его сюда не звали, забыв обо всем на свете, Игорь непослушными руками стащил с себя халат, не глядя, бросил его на кресло и осторожно лег рядом с Ольгой, опираясь на локоть и не отрывая от нее глаз. Она шевельнулась, медленно повернулась набок лицом к нему и, опуская руки, задела его плечо. И тогда он потихоньку обнял ее, осторожно прижимая к себе, потрясенно ощущая, какая она мягкая, гладкая, нежная и слабая – как котенок…

Нежной и слабой она была три секунды. А потом вдруг напряглась, окаменела, и он с удивлением почувствовал, с какой совершенно невероятной для этого худенького тельца силой ее руки упираются ему в грудь.

– Оленька, – шепнул он одними губами, пытаясь удержать ее в объятиях. – Не бойся меня…

Она рванулась еще сильнее, резче, протянула руку куда-то за голову, и тут же в его живот уперся холодный острый металл.

– Я же предупреждала, что боюсь щекотки, – сказала она совершенно спокойным, ясным, нисколько не сонным голосом. – Предупреждала или нет?

– Разве? – Он почти не слушал, что она говорила, и совершенно не думал, что говорит сам. – Разве предупреждала? Я не помню…

Она замерла на секунду, опять протянула руку куда-то за голову, щелкнула выключателем, и в слабом свете ночника на Игоря уставились ее холодные, холодные, холодные глаза. Она щурилась от света, и выражение ее лица от этого казалось почти брезгливым.

– Ничего себе, – насмотревшись на его виноватую и растерянную физиономию, сказала она наконец без всякого выражения. – Эх, и ничего же себе…

– Оленька, – бормотал он, все пытаясь удержать ее, совершенно не представляя, что говорить дальше. – Оленька, Оленька…

Но она уже не обращала на него никакого внимания. Она насторожилась, оглянулась на дверь, ведущую в комнату Анны, оттолкнула Игоря и, быстро поднимаясь и отыскивая халат, заговорила мягким ласковым голосом, в котором слышалась улыбка:

– Что ты, мой хороший? Я сейчас… Конечно… И мне тоже…

Игорь, приподнявшись на локте, зачарованно смотрел, как она стремительно и бесшумно двигается по комнате, торопливо хватает халат, накидывает его – и вдруг удивленно замирает, сунув руку в карман, как она вытаскивает пачку сигарет, секунду смотрит на нее, а потом сует назад, резко срывает его халат с себя и, поймав взгляд Игоря, раздраженно комкает халат, с силой бросает ему в лицо, свирепо сверкая глазами и зубами, грозит кулаком, хватает с кресла свой халат и, на ходу влезая в него, спешит в комнату Анны… При этом все время говорит тихим, мягким, улыбающимся голосом:

– Иду, иду… Не вставай, Чижик. Ну, что ты, конечно нет.

Она скрылась в комнате Анны, а Игорь поднял с постели маленькие маникюрные ножницы, которыми Ольга ему чуть живот не пропорола, задумчиво повертел их в пальцах, осторожно положил на тумбочку, встал, надел свой халат и вышел на балкон, стараясь ступать как можно тише и не задеть по пути чего-нибудь. Анна проснулась. А Ольга… Что же теперь будет? Все что угодно, понял Игорь. Пусть она его своими маникюрными ножницами в лапшу искрошит, если захочет. Только бы не ушла.

Он стоял на балконе, вертел в пальцах сигаретную пачку, прислушивался к невнятным голосам в комнате Анны, ждал и боялся. В комнате Ольги возникло какое-то движение, он оглянулся – она вышла от Анны, открыла встроенный в стенной шкаф холодильник, вынула из него большую пластмассовую миску, бесшумно закрыла дверцу холодильника и с миской в руках опять скрылась в комнате Анны. Игорь следил за каждым ее движением так, будто каждое ее движение ему необходимо было запомнить на всю жизнь. Из комнаты Анны послышался негромкий восторженный визг, заливистый детский смех и мягкий счастливый смех Ольги, потом все стихло, и он долго ждал, что будет дальше. Наконец Ольга бесшумно появилась в своей комнате с миской и полотенцем в руках, поставила миску на тумбочку, села на постель, оперлась локтями о колени, уткнулась лицом в смятое в комок полотенце. Она долго сидела неподвижно, и в позе ее была такая усталость, такое напряжение, даже отчаяние… Игорь уже хотел как-то обнаружить свое присутствие, но тут она выпрямилась, зачерпнула из миски горсть колотого льда, завернула его в полотенце и, сбросив халат, стала неторопливо тереть себя этим ледяным компрессом – лицо, руки, ноги, живот… Пачка сигарет тихо хрустнула в кулаке Игоря, и Ольга замерла, оглянувшись, быстро протянула руку к ночнику, и свет в ее комнате погас. А он все стоял и пялился в темноту, и ждал неизвестно чего, и надеялся… да нет, ни на что он, конечно, не надеялся.

Через минуту она вышла на балкон, на ходу затягивая пояс халата, остановилась рядом с Игорем, положив руки на перила балкона и глядя в небо, помолчала немного и сказала:

– Извините, меня никто не предупредил, что… это… тоже входит в мои обязанности.

– Оленька, – сказал он с трудом. – Оленька, что ты говоришь?!. Как ты могла подумать?!.

– Нет? Хорошо… – Она опять помолчала, и Игорь заметил, с какой силой ее пальцы вцепились в перила балкона. – Тогда остается думать, что вы недовольны моей работой в качестве няни Чижика и… Хотите, чтобы я ушла? Но об этом можно и прямо сказать. Зачем же вынуждать меня уйти такими… окольными путями?

– С ума сойти, – сказал Игорь беспомощно. – Я не хочу, чтобы ты ушла. Я думать боюсь, что ты можешь уйти… – Он протянул руку, будто хотел удержать ее, будто боялся, что она уйдет вот прямо сейчас, но наткнулся на ее взгляд и опустил руку. – Не уходи, пожалуйста.

– Я подумаю, – сказала Ольга, повернулась и скрылась в комнате.

Игорь пошел к себе, лег и долго валялся без единой мысли в голове, с таким чувством, будто не то его несправедливо обидели, не то он несправедливо обидел… Под утро он наконец уснул, но тут же проснулся – еще шести не было – и с тем же смешанным чувством вины и обиды спустился в кухню, сварил целый кофейник невозможно крепкого кофе и пил его до тех пор, пока не пришла тетя Марина – завтрак готовить. Он не представлял, как встретится с Ольгой при чужих, и отпустил тетю Марину, заявив, что сам приготовит и завтрак, и обед, и вообще до завтра все свободны. Пусть и Павел Петрович отдохнет – не надо сегодня ни строек, ни ремонтов, ни сельхозработ, обойдемся… Понятно? Понятно. Ну и до завтра.

Он сварил кашу и какао и дожаривал оладьи, когда в кухню вошли Ольга и Анна.

– Привет! – жизнерадостно заговорила Анна с порога. – Па, ты зачем каши опять наварил? Я ее терпеть ненавижу. Я какаву буду, буквально с оладушком.

– Доброе утро, – равнодушно сказала Ольга, не обращая на него особого внимания. – Чижик, не скандаль с утра пораньше. Это дурной тон – скандалить в восемь утра.

– А когда можно? – деловито спросила Анна, усаживаясь за стол.

Игорь уже не слушал, о чем они дальше шепчутся, он смотрел на Ольгу – опять такую спокойную, такую уверенную в себе… В черных очках. Она сидела напротив, неотрывно следила за Анной и на него внимания не обращала.

После развода с Натальей он не стал шарахаться от женщин. Можно сказать – как раз наоборот. И кажется, каких только не повидал… Среди них были даже такие, которым нужен был он – не его деньги, а именно он сам. Но никому не нужна была Анна, хотя некоторые, наверное, согласились бы потерпеть и ее в качестве приложения. А Ольге нужна была только Анна. Он ей абсолютно не нужен. Даже в качестве приложения.

– Оленька, а давай ты моя мама будешь?

Игорь замер, уставившись на дочь, а потом перевел взгляд на Ольгу.

– Осторожно, ты сейчас чашку на себя опрокинешь, – тихо сказала она, поправляя полотенце на коленях Анны. – За столом не надо так руками размахивать.

– Ладно, – согласилась Анна и тут же опять взмахнула ложкой, чуть не сбив тарелку на пол. – Вот когда я в школу пойду, меня спросят: кто твоя мама? А я скажу: моя мама – Оленька! Можешь себе представить?

– До школы тебе еще далеко. – Ольга вытерла пальцы Анны мокрой салфеткой. – До школы тебе расти и расти… И учиться. Чему мы сегодня учиться собрались?

– Не знаю. Забыла. Давай порисуем, а?

– Давайте лучше погуляем, – предложил Игорь, глядя на Ольгу. – В лесу. Вместе. Там цветов много, можно поучиться цветы собирать.

– Ура! – радостно завопила Анна. – Па, ты просто молодец!

Игорь с ожиданием глядел на Ольгу и, когда она кивнула, обрадовался. Хотя чему радоваться-то? Ясно же, что она согласилась не ради него, а ради Анны…

И два часа, которые они все вместе провели в соседнем лесу, он радовался каждому пустяку. Солнышко. Тень. Цветы. Ольга с Анной сплели огромный лохматый венок, который оказался велик и той, и другой, и этот разлапистый венок пришлось надеть Игорю… Птички поют. Кукушка кукует. Кукушка, кукушка, сколько лет нам с Ольгой вместе жить? Один, два, три, четыре… не переставай, пожалуйста, кукушечка… восемнадцать, девятнадцать, двадцать… ой, не переставай…

А ближе к обеду они вернулись домой, и Игорь, оставив разморенную Анну с Ольгой, пошел готовить обед. Собственно, готовить не было необходимости, от вчерашнего приема черт знает сколько всего осталось, разогреть только кое-что да огурцов с помидорами для салата настругать. Но Игорю было приятно сознание, что он готовит еду для Ольги и Анны. Кормилец.

После обеда он помыл посуду и долго ждал, когда Ольга уложит Анну спать. Ходил без дела по заднему дворику, поглядывая на балкон – не вышла ли? Она все не выходила, и он поднялся на второй этаж и тихо позвал у ее двери:

– Ольга! На минутку…

Тяжелые ночные шторы, которые она почему-то всегда опускала только днем, качнулись в сторону, Ольга выглянула с немножко встревоженным видом и шепотом спросила сквозь тюлевую занавеску:

– Что-то случилось?

– Я спросить хотел… Это важно.

– Хорошо. – Она выскользнула из комнаты, оглядываясь назад и на ходу надевая свои черные очки. – Только недолго. Чижик сегодня что-то плохо спит. Перегрелась, наверное. Как бы…

– Ольга, – перебил он очень тихо и очень решительно. – Ты за меня замуж пойдешь?

– Зачем? – сердито спросила она. – С какой это стати? Игорь Дмитриевич, может, вы тоже перегрелись?

– Подожди, – торопливо зашептал Игорь. – Послушай, я серьезно… Анне нужна мать, а лучше тебя все равно никого быть не может… Ольга! Да послушай ты меня, пожалуйста! Я хочу, чтобы ты у меня… у Анны… в общем, у нас – чтобы ты на всю жизнь у нас была. И чтобы не ушла никогда.

– Я Чижика и так никогда не брошу, – спокойно сказала она и пожала плечами. – При чем тут «замуж»? Глупости какие.

Она повернулась, шагнула в комнату, отодвигая шторы рукой, но на пороге задержалась, оглянулась и с плохо скрытым злорадством сказала:

– А если мне все-таки придется уволиться, то я Чижика с собой заберу.

Вот так. И что теперь ему делать? Смотреть изо дня в день, как она ни на шаг не отходит от Анны, слушать, как она говорит с ней, и смеется с ней, и обнимает ее… И завидовать Анне?

Он потерял голову. Он душу потерял… Конечно, никакой она не айсберг, айсберг не может притягивать людей с такой страшной силой. А кто она? Олененок маленький, чем-то страшно напуганный, шарахающийся от каждой тени. И от страха пытающийся рычать, когда бежать некуда. Что же там такое случилось у нее? Игорь сто раз просмотрел документы, которые сумел раздобыть его правая рука и непревзойденный детектив Александр Большой. Все в этих бумагах было ясно, просто и… скучно. Ничего в этих бумагах даже отдаленно не напоминало Ольгу, какой он себе ее представлял. До такой степени не напоминало, что даже копия фотографии из ее личного дела в больнице, казалось, была не ее. Правда, тогда ей и девятнадцати не было. На фотографии была миленькая девочка с лицом в форме сердечка, с ямочками на круглых щеках и с пышными темными волосами, заплетенными в толстую косу, переброшенную через плечо на грудь. Девочка на фотографии глядела куда-то мимо объектива, чуть-чуть улыбаясь полными яркими губами и хитро щуря блестящие слегка раскосые глаза. Лицо у нее было очень белое. Совершенно не Ольга. Конечно, время прошло, но она и сейчас очень молодо выглядит – даже слишком молодо, если уж на то пошло. Но сейчас она совсем другая. Надо еще разок к Галке съездить. Похоже, эта Галка – единственная подруга Ольги. Единственная подруга должна знать о ней что-нибудь. А если знает – расскажет, куда она денется.

Глава 14

– Оль! – Галка таращила глаза, шевелила бровями и говорила драматическим шепотом. – Он говорит, ты за него замуж не хочешь идти! Правда, что ли?

– Тише ты! – шикнула Ольга, тревожно поглядывая на Анну, которая важно ходила по двору с Розой, уцепившись за ее ошейник. – Замуж… Сейчас вот вам, все брошу – и замуж побегу… На моей зарплате, наверное, сэкономить хочет.

– Оль, перестань, я серьезно… – Галка от нетерпения вскочила с крыльца, пробежалась туда-сюда и снова села рядом с Ольгой. – Ведь он же звал, да?

– Отстань, Галь. – Ольга кончила рисовать и вытерла тряпкой руки. – Мне даже думать об этом противно, не то что говорить. Навыходилась я уже замуж, хватит.

– Ну ты, мать, даешь! – изумилась Галка в полный голос. – Что ж ты сравниваешь, а? Ты подумай своей головой: что там было – и что тут есть! Да еще и Анька готовенькая!

Как будто она не думала своей головой… Она и так уже всю свою голову насквозь продумала. Готовенькая Анька – очень веский аргумент… Но ведь это его дочь. И в случае чего – иди, Оленька, гуляй на все четыре стороны, живи дальше без Чижика… Это он сейчас такой ласковый. А как только почует, что его любят, тут же научится ноги об нее вытирать. Любят… Ничего подобного. Никогда этого больше не будет. Второй раз такого она просто не переживет.

– Он тебя любит, – с задумчивым удивлением сказала Галка, глядя на нее сбоку. – По-моему, прямо сразу влюбился. До такой степени, что аж не надышится. Все время о тебе расспрашивает.

– И что ты ему рассказала? – с напряжением спросила Ольга, предчувствуя, что Галка уж чего-нибудь, да нарассказывала. Хорошо хоть, что и Галка не все знает.

– А что я расскажу? Я и сама ничего такого не знаю… – Галка демонстративно пожала плечами и виновато отвела глаза. – Ну, сказала, что Гришка твой – козел, и зав отделением твой – козел, что ты из-за него с работы ушла.

– Уже много, – сердито сказала Ольга. – Ой, Галь, ну что у тебя за язык такой…

– Да ладно тебе… – Галка поерзала, повздыхала и заявила: – Все равно они оба уже уехали.

– Ладно, пора Чижика собирать. – Ольга отдала рисунок Галке и встала. – Зачем хоть на один день в город ездить? Не понимаю я этого…

– Да вроде к врачу… – Галка тоже поднялась и пошла за ней. – Игорь говорил, осмотр там какой-то, что ли. Медицинский.

Ну-ну. Галке, стало быть, Игорь Дмитриевич счел нужным про медосмотр сообщить. А ей, стало быть, знать не обязательно. Замуж за него…

Ольга быстренько умыла Чижика, одела «на парад», сама влезла в свою дорожную форму – просторные льняные штаны и еще более просторную белую мужскую рубаху, – уложила в сумку самое необходимое на два дня и повела Чижика вниз. А то уж их заждались, наверное.

Наверное, и правда заждались – навстречу им по лестнице торопливо поднимался Игорь Дмитриевич.

– Ключи забыл, – объяснил он, поравнявшись. – Идите, я сейчас.

– Ой, а я ниндзю забыла! – тут же радостно заявила Анна и потопала вслед за отцом.

Ольга вздохнула и тоже стала подниматься по лестнице, но Игорь Дмитриевич остановился, подхватил Чижика на руки и быстро сказал:

– Вы идите, мы тут сами справимся. Через две минуты выйдем.

Ольга вышла из дому, спустилась с крыльца, отдала сумку Саше-маленькому, который укладывал что-то в багажник, отмахнулась от Галки, которая уже сидела в машине и махала руками, подзывая ее, остановилась у крыльца и стала ждать Чижика. Дверь дома широко распахнулась, на веранду стремглав вылетела Анна, обеими руками прижимая к животу двух зеленых пластмассовых черепах, а в глубине дома послышался тревожный голос Игоря Дмитриевича:

– Осторожно, Анна…

А дальше все было как в горячечном кошмаре, когда кажется, что время остановилось, и все движение в мире остановилось, и вся жизнь остановилась, и только один этот кошмар живет и развивается по своим кошмарным законам, которых не понять, не изменить, не победить… Анна споткнулась на самом верху крыльца, оступилась и, роняя зеленых черепашек, беспомощно растопырив руки, с застывшей на лице растерянной полуулыбкой стала с разбегу падать лицом вниз, медленно, медленно, медленно вытягивая руки вперед и запрокидывая голову.

Сдавленно ахнула Галка, и Саша-маленький длинным вратарским прыжком метнулся от машины, но Ольга ничего этого не заметила, потому что у нее не хватило времени и сил, чтобы замечать что-то, кроме падения Анны. И еще у нее хватило времени и сил на то, чтобы как-то оказаться почти на середине крыльца, прямо перед распластанным в воздухе тельцем ребенка, и поймать это тельце в полете, и обхватить его, и крепко прижать к себе, окружить собой, закрыть, защитить от удара, потому что она знала, что сейчас будет удар – не такая она сильная, чтобы удержаться на ногах, тем более что левая нога подвернулась, и они обе сейчас упадут, и надо упасть так, чтобы Анна не коснулась этих твердых ступенек, и земли у крыльца, и мелких острых камешков, втоптанных в эту землю…

Удар слегка оглушил ее, но сознания она не потеряла, и даже больно сначала было не очень. Потому что упала она не на землю, а на руки Саши-маленького. В том своем прыжке-полете он не успевал подхватить Анну, но успел подставить ладони под плечи и голову Ольги, почти над самой землей, и это хоть как-то смягчило удар. Время включилось и тронулось с места, и все включилось и тронулось с места, и жизнь продолжилась. Ольга услышала, как тяжело дышит Саша-маленький, растянувшийся на земле ничком во весь рост, почувствовала, как сильно бьется пульс в его руках, которые она прижимала к земле своими плечами и затылком, потом до ее сознания донеслись другие звуки: топот ног – Игорь Дмитриевич сбегает с крыльца, металлический щелчок – Галка распахнула дверцу машины, испуганный сдавленный крик – Марина Владимировна вышла из-за дома как раз вовремя, чтобы увидеть все это безобразие. А потом в ее руках слабо шевельнулась Анна, вцепилась пальчиками в ее рубаху и, крепко прижимаясь к ее груди, тихо, горько, не по-детски заплакала.

– Что ты, Чижик? – Ольга с трудом разжала руки, кажется намертво сомкнувшиеся вокруг ребенка, тихонько погладила Анну по голове, по спинке, по ножкам, ощупывая, проверяя, все ли цело…

Анна тут же перестала плакать, подняла мокрую мордашку и, близко заглядывая Ольге в лицо, взволнованно выпалила:

– Я думала, ты умерла! Не дышишь, и глаза закрыты, и не говоришь ничего…

– С чего это мне умирать? – возмутилась Ольга. – Не такая уж я старая старуха… И вообще, я бессмертна.

– Правда? – с надеждой спросила Анна.

– Более или менее… – Ольга осторожно пошевелилась. – Ты не хочешь с меня слезть?

И тут же чьи-то руки оторвали Чижика от нее, и унесли куда-то в сторону, и заахала Марина Владимировна, и закудахтала Галка, и Саша-маленький подтянулся на локтях, не убирая своих рук из-под ее головы и плеч, заглянул ей в лицо тревожными глазами:

– Жива? Во дает… А я опять чуть нос не разбил.

Саша поднялся на колени, осторожно приподнимая Ольгу, и она зажмурилась от боли. Оказывается, она все-таки здорово приложилась. Нестерпимо заныл левый локоть, поясницу как судорогой свело, а в стопе левой ноги вообще, кажется, нож засел.

– Оленька, что? Где болит? Оленька, маленькая, пожалуйста, скажи что-нибудь…

Она открыла глаза – перед ней дрожали и плавали цветные пятна, постепенно складываясь в изображение. Вот странно, удивилась Ольга, что это у Игоря Дмитриевича лицо такое серое? Он всегда такой смуглый был.

– Извините, – сказала она. – Чижика нельзя было одного оставлять… Я должна была…

– О господи… – Он заметил кровь на рукаве ее рубахи и быстро разорвал рукав от манжета до плеча. – Оленька, очень больно?

Ольга только сейчас поняла, что Игорь Дмитриевич стоит перед ней на коленях и ощупывает своими железными пальцами ее руки, плечи, ребра… А Саша-маленький сидит на земле за ее спиной и поддерживает ее в полулежачем положении. Во стыдобища… Кто из нас медсестра, в конце концов?

– Ерунда… – Ольга попыталась оттолкнуть руки Игоря Дмитриевича и невольно поморщилась. – Просто ссадина. С Чижиком что? Да не трогайте вы! Если я ничего и не поломала, так вы мне сейчас обязательно что-нибудь поломаете…

Но он уже добрался до ее левой ноги, задрал штанину и растерянно свистнул, увидев, как быстро, прямо на глазах, отекает ступня.

– В больницу, – сказал Игорь Дмитриевич решительно. – Мы едем в больницу. Немедленно. Александр, ты с Анной остаешься здесь. Тетя Марина за Анной присмотрит. Галь, ты с нами. Куда ближе – до районной, до городской? Оленька, извини, сейчас немножко больно будет…

Он достал из кармана складной кож, открыл его и, не слушая ее протестов, мигом срезал с ее быстро опухающей ноги парусиновую тенниску. Прямо на куски раскромсал. В чем она теперь ходить будет? Ольга так расстроилась, что только об этом и думала все время, пока они ехали в районную больницу, и пока там ее осматривал хирург, и пока ей делали рентген, а потом накладывали гипс – какая-то косточка там все-таки треснула, оказывается. И потом, по дороге из больницы в Семино, сидя на заднем сиденье машины рядом с непривычно молчаливой Галкой и почти засыпая от усталости и от обезболивающего укола, Ольга тревожилась главным образом по поводу того, что опять осталась разутая. Не в тех же шелковых туфельках ей по саду лазать, правда? Или ее так и будут теперь все на руках носить, как последнюю калеку? Противно же…

Игорь Дмитриевич вынул ее из машины и на руках отнес в ее спальню, и это было не так уж и противно. Наверное, потому, что она уже мало что соображала – мысли путались и глаза слипались. Она еще помнила, как Галка помогала ей раздеться, что-то сердито бухтя при этом, а потом уже ничего не помнила – провалилась в глубокий, черный, наполненный болью и тоской сон.

Боль, тоска, и безнадежность, и страх – вдруг кто-нибудь узнает, и стыд – терпишь и молчишь, значит, сама и виновата. И никакого просвета, и никакой надежды, и ничего не изменится, у нее просто не хватит сил что-то изменить, у нее не хватает сил даже на то, чтобы встать и приготовить завтрак, но встать обязательно надо, потому что если она не приготовит завтрак – будет еще хуже… Гриша, пожалуйста, не кричи, соседи услышат, не надо, мне больно, не трогай, я сейчас сама встану, не надо, пожалуйста, тише, пожалуйста, пожалуйста…

– Оленька, тише, не надо шевелиться… Очень болит, да?

Она с трудом разлепила веки – наверное, глаза опять отекли, что же делать, придется звонить кому-нибудь, чтобы сегодня подменили ее на дежурстве в отделении… Да нет, какое дежурство. Это было давно. А сейчас она – няня Чижика. Тогда почему у нее отекли глаза? Ольга с трудом подняла руку, ощупала лицо и успокоилась – глаза нисколько не отекли. И вообще, при чем тут глаза? Она же ногой ударилась, когда Чижика ловила.

– А где Чижик?

– Тише, тише. – В слабом свете ночника лицо Игоря Дмитриевича казалось каким-то незнакомым, она его только по голосу и узнала. – Больно, да? Сейчас я тебе таблеточку…

– Где Чижик? – настойчиво повторила Ольга, окончательно просыпаясь. Он что, опять ребенка без присмотра оставил?

– Анна дома, – успокаивающе сказал он. – Саша-маленький их с Галкой вечером отвез. Галка пока с Анной побудет, а завтра днем мать приедет, Вячеслав Васильевич в санатории сейчас, так что она сможет недельку с Анной побыть.

– Кто такой Вячеслав Васильевич? – Ольга совершенно не понимала, о чем он говорит. Галка почему-то с Чижиком побудет, Инга Максимовна зачем-то приедет… – Почему Чижика в город увезли?

– Вячеслав Васильевич – муж моей матери, – терпеливо объяснил Игорь Дмитриевич. – Немолодой уже, болеет часто. Вот его в санаторий и отправили. Анна побудет в городе, пока ты не поправишься. Съешь таблеточку, а? Доктор сказал: если очень больно будет – надо тут же таблеточку глотать, и сразу…

– Ничего мне не больно, – отрезала Ольга, отталкивая его руку. – Не буду я гадость всякую глотать. И так уже стакан димедрола впороли…

– Значит, так надо было! – Он говорил с ней, как с больным ребенком. – Съешь таблеточку, а? Не могу я смотреть, как ты мучаешься…

– Чего это я мучаюсь? Подумаешь – на Сашу упала! А он не мучается? – Ольга раздражалась все больше и больше. – Зачем Чижика от меня увезли? Я что – заразная?

– Тише, тише… – Он склонился над ней еще ниже, близко вглядываясь в ее глаза тревожными черными глазами, удерживая за плечи горячими шершавыми ладонями. – Тебе просто полежать придется, совсем недолго… Я с тобой здесь побуду, тетя Марина за тобой поухаживает… Съешь таблеточку, тебе же больно. Ты даже во сне говорила, что тебе больно. Слушай, а может, ты пить хочешь? Я компотику наварил, яблочного. Он остыл уже. Хочешь пить?

– Я есть хочу, – из чувства противоречия сказала Ольга и тут же поняла, что это чистая правда. Это потому, что сейчас ночь. Раньше во время ночных дежурств в больнице она всегда страшно хотела есть.

– Ой, как хорошо! – обрадовался Игорь Дмитриевич. – Курицу будешь? Жареную. И я сейчас салата накрошу. И хлеб замечательный есть, тетя Марина вечером свежий испекла, раз уж мы не уехали.

Он исчез и через несколько минут приволок полный поднос всякой еды, поставил его на тумбочку, нырнул в комнату Анны, вернулся с двумя подушками и, обхватив ее за плечи, приподнял и посадил, затолкав ей за спину подушки.

– Я что, парализована? – буркнула Ольга, с удивлением чувствуя, до чего это приятно, когда за тобой ухаживают как за больной. За ней никто ни разу в жизни не ухаживал как за больной. Впрочем, она никогда и не болела.

– Халат дать? – Игорь Дмитриевич, наверное, заметил, как она все время тянет простыню к горлу, снял с кресла халат и положил ей на колени. – Сама оденешься? Я выйду. Если что – позови, я за дверью буду.

Ну, это уже слишком. Он что, и одевать ее сам собирается? Ольга торопливо влезла в халат, стараясь не зацепить заклеенный пластырем локоть, морщась и скрипя зубами, поворочалась в постели, одергивая и расправляя полы халата и завязывая пояс, откинула простыню к ногам и позвала:

– Игорь Дмитриевич! Я готова.

Он тут же вошел, уселся на постель рядом с ней и стал со знанием дела резать курятину, раскладывать по тарелкам салат, мелко крошить петрушку на маленькой разделочной доске, которую, оказывается, предусмотрительно принес из кухни.

И они долго с удовольствием ужинали – или завтракали? – вдвоем, и она с удовольствием слушала, как Игорь Дмитриевич рассказывает о своей жизни… Его строительное дело, оказывается, еще отец начал, но успел немного – умер семь лет назад. Отец очень болел, сердце… Мать четыре года назад опять замуж вышла. Вячеслав Васильевич у нее хороший, но тоже все время болеет. У него есть дочь от первого брака, Людмила, славная баба, они с матерью дружат, Людмила к ним в гости часто ездит, и помогает, и за отцом присматривает, когда мать к сыну собирается. Они все ему, Игорю, очень сильно помогли, когда Наталья отступного потребовала за отказ от Анны. Наталья столько потребовала, что он один не собрал бы. А мать с Вячеславом Васильевичем, да и Людмила его – они все, что было, выложили, и у него кое-что нашлось, вот и не пришлось дело ликвидировать.

– Она что – деньги взяла? – не поверила Ольга. – Отдала дочку и взяла деньги? За Чижика?

– Почему это – отдала? Анны у нее и не было никогда… И рожать ее не хотела, а когда родила – так вскоре и бросила. Ушла от нас. А перед разводом предупредила: или плати – или ребенка заберу. Суды-то, как правило, детей с матерью оставляют. Тем более – таких маленьких. Анну она не забрала бы, конечно. Зачем ей слепой ребенок? Она из-за этого и от меня ушла… Ну, потому что я не соглашался Анну в детский дом отдать. Мне один юрист посоветовал, чтобы я заставил ее официальный отказ подписать. Подписала! И очень довольна была – не ожидала, что я столько денег достану, на всякий случай просила столько, чтобы хоть половину получить.

Ольга испуганно смотрела на него и не хотела верить ни единому его слову. Конечно, она и раньше то и дело натыкалась в газетах на всякие ужасы. Но во-первых, ужасы творили, безусловно, больные люди. Наркоманы какие-нибудь. А во-вторых, газеты врут, это все знают. А чтобы вот так, в жизни, да еще если это касается Чижика…

– Ольга, – вдруг ни с того ни с сего спросил Игорь Дмитриевич. – А кто такой Гриша? Это твой муж, да?

– У меня нет мужа, – не сразу ответила она.

– Ну, бывший… Ты во сне говорила: «Гриша, мне больно».

– Ничего не помню. И помнить не хочу.

Ну вот, зачем он об этом заговорил? Как будто у нее сегодня и так неприятностей не хватает…

Игорь Дмитриевич встал, собрал посуду на поднос, молча пошел из комнаты, но на пороге остановился, оглянулся и потерянно сказал:

– Ты его любишь, вот что… Ты его до сих пор не забыла.

Ольга смотрела на закрывшуюся за ним дверь и горько жалела, что не съела эту его поганую таблеточку. Может быть, хоть уснула бы. А теперь что? Теперь она будет маяться до утра, вспоминая весь ужас своей стыдной жизни, как бывало уже сто раз в бессонные ночи. До сих пор не забыла! Еще бы.

Григорий был немыслимо, невероятно, нечеловечески красив. Так красив, что это даже пугало. На него оглядывались не только все женщины, но и вообще все, у кого были глаза, – дети, мужчины, старики, собаки, кошки, птицы на деревьях. Да что там говорить, даже тяжелые больные, встречая взгляд его прозрачных зеленых глаз, вмиг забывали свои инфарктные страхи или болевые шоки, замирали, ошеломленные и завороженные, с одинаковыми растерянными улыбками и расширенными зрачками. На него оглядывались все, а он не замечал этого, привык к такому всенародному остолбенению и принимал его как должное. То, что Ольга на него не обратила никакого внимания, его заинтриговало – он сам потом в этом признался. Она не стала объяснять, что просто не разглядела его парализующей красоты, – даже в своих тогдашних минус двадцать она видела не дальше вытянутой руки. Не разглядела и не разглядела, потому и не оглянулась. Оглянулась бы, как оглядываются все, – он бы на нее наверняка внимания не обратил. Тем более, что в их отделении Григорий бывал нечасто, только тогда, когда пациенту нужен был психиатр. Да и то могли вызвать кого-нибудь совсем другого, и вызывали, и приходили другие, и совсем не обязательно в Ольгино дежурство. То, что в первый раз Григорий пришел к какому-то несостоявшемуся самоубийце именно в ее дежурство, – чистый случай. А для того самоубийцы, между прочим, – везение. Потом, много позже, когда этот истеричный мальчишка уже вовсю прыгал по отделению на костылях, он рассказал Ольге, что за разговор был у них с Григорием Валерьевичем в первый раз: Григорий Валерьевич, до глубины души потрясенный Ольгиным неестественным невниманием, битый час жаловался пациенту с переломанными ногами и душой, потрясенной полетом с крыши двухэтажного дома, на свою злую судьбу. Что-то вроде того, что никто его не понимает и молча гибнуть он должон. То есть это Григорий молча гибнуть должен. Наверное, очень убедительно жаловался, потому что Ольга, придя в палату делать экс-самоубийце укол, застала конец их разговора, удививший ее и обрадовавший.

– Григорий Валерьевич, – говорил загипсованный прыгун не очень отчетливо, но очень горячо. – Вы, главное, не отчаивайтесь, Григорий Валерьевич! У вас все будет хорошо! Главное – не поддаваться отчаянию… Уж я-то знаю, мне вы можете поверить! Вот увидите, все образуется, Григорий Валерьевич…

– Правда? – Врач склонялся над больным и с надеждой заглядывал ему в глаза. – Ты думаешь, Володя? Спасибо тебе… Ты мне очень помог, честное слово. Можно, я к тебе еще как-нибудь зайду? Иногда, знаешь, так душу скрутит, а поговорить абсолютно не с кем.

– Да о чем разговор! – Володя попытался улыбнуться разбитыми губами. – Я только рад буду!

Он увидел Ольгу и многозначительно подмигнул Григорию Валерьевичу:

– Во, сейчас меня пытать будут. Не люблю уколов. Вот насчет чего я с вами согласен, Григорий Валерьевич, так это насчет баб. Нет у них души, это сто процентов гарантия!

Володя был немножко возбужден, все еще растерян и испуган, несколько плыл от боли и обезболивающих, но никаких следов тяжелой депрессии не наблюдалось. А ведь еще утром…

Ольга поставила звякнувший шприцами поднос на тумбочку, обернулась на вставшего со стула врача, улыбнулась ему во весь рот и, преисполнившись благодарности и восхищения, шепнула:

– Спасибо…

А потом занялась загипсованным Володей, который не любил уколов, не любил таблеток и даже температуру измерять не любил. Но теперь-то справиться с ним было куда проще, и через пять минут она вышла из палаты со спокойной душой. Вышла – и чуть не наткнулась на того самого врача, Григория Валерьевича. Он, оказывается, вовсе никуда и не ушел, стоял в коридоре напротив двери.

– Ой, – сказала Ольга, едва избежав столкновения, но все же слегка зацепив его подносом со всем своим хозяйством. – Извините. Я вас не ушибла?

– Пустяки, – сказал он глубоким психотерапевтическим голосом. – Есть мнение – выживу.

И пошел по коридору рядом с ней. Молчал и поглядывал на нее сверху вниз. Высокий какой, отметила Ольга. Наверное, не ниже отца. Кажется, впервые она сравнила Григория с отцом именно тогда.

Они вместе вошли в процедурную, и он помог ей разгрузить ее поднос, и все молчал, а потом вдруг остановился напротив нее, закинул голову и, глядя в потолок, выразительно сказал:

– Нет, но ка-а-акой дурак, а?

– Да, – неуверенно ответила Ольга. – Да, конечно. Мать чуть не умерла от страха. Мы ее полдня тут откачивали, пока его чинили. Совсем глупый. Но он маленький еще и избалованный, да и не думал, что так…

Григорий Валерьевич вдруг шагнул к ней, взял за плечи, слегка встряхнул и, наклонившись близко, заглянул в лицо:

– Вам сколько лет?

– Девятнадцать… почти. – Ольга подняла лицо, увидела его близко и неожиданно для себя спросила: – А у вас глаза правда зеленые или это от освещения так кажется?

– Зеленые. – Как ей показалось, он тщательно скрывал гордость. – А что?

– Да нет, я просто… – Она хотела сказать, что зеленые глаза – это очень красиво, но сказала почему-то другое: – Я просто никогда не видела мужчин с зелеными глазами. Женщин видела, а мужчин – нет.

Он отпустил ее плечи, отступил на шаг, выпрямился и снисходительно бросил:

– Не много же вы в своей жизни видели.

И вышел.

Она хотела обидеться, но передумала. Это же на самом деле чистая правда – в своей жизни она видела очень и очень немного.

Потом он часто приходил в отделение. Не по вызову к больному, а просто так. Ходил вместе с ней по палатам, или сидел рядом в процедурной, или ждал в ординаторской, если она была в операционной. Все время что-то рассказывал – главным образом о своей жизни. По всему выходило, что жизнь у него была и вправду нелегкая. Ну и что же, что красавец, ну и что же, что душа любого общества, ну и что же, что бабы на шею вешаются… Все это не имеет значения, если человек так безнадежно одинок, если смысла в жизни не осталось, если предали все, кому верил и кого любил, если нет рядом родной души, возле которой можно отогреться, которая поможет и спасет, и – может быть, он слишком замечтался, но – сделает счастливым. У Ольги сердце разрывалось от сочувствия. Она ни о чем не могла думать, кроме как о том, чем ему помочь. И все время чувствовала себя виноватой – потому, что ничего толкового не придумывалось. Ну не советовать же обратиться к специалисту, правда? Это ему-то, самому известному психиатру в городе… А что она сама могла сделать? Если только поменьше внимания уделять больным в отделении? Потому, что Григорий как-то очень болезненно воспринимал ее манеру «нянчиться» с тяжелыми больными. Это он так говорил: «Эта твоя дикая манера – нянчиться с полутрупами… Зачем?» Она старалась скрывать от него, сколько «нерабочего» времени проводит в отделении. Чтобы он не считал, что она им пренебрегает. А бросить манеру нянчиться с полутрупами не могла. Объясняла, что это же ее работа. А про себя знала: это она сама. Уродилась такая, тут уж ничего не поделаешь. Кто-то рождается, чтобы музыку сочинять, кто-то – чтобы прохожих грабить, кто-то – чтобы дома строить, или в футбол играть, или магазином заведовать, или рыбу ловить, или самолеты испытывать… И если человек, рожденный для какого-то дела, с этим делом в жизни встречается, все у него получается очень хорошо. Она родилась, чтобы нянчиться с теми, кому нужна. И у нее это получается лучше, чем у других. Это все знают, и больные, и персонал, и даже эта Светлана Евсеевна с идеально людоедским характером – и та однажды сказала: «Надо этого безнадюжку Ольге отдать. Даже интересно, неужели и этого выходит?» Ольга безнадюжку выходила, когда безнадюжка стал вставать – это после его-то травм, после четырех операций и шести недель в реанимации без проблесков сознания! – на него приходили смотреть из других отделений и даже из других больниц. Болотову жали руку, говорили всякие хорошие слова. Он радовался и гордился, но совершенно не понимал, почему безнадюжка не только выжил, но еще и на ноги встал. Не должен был. Не мог. Нет, Болотов, конечно, хирург замечательный, и все четыре операции – на высшем уровне, но все это от безысходности было, сам же Болотов и сказал: надежды никакой. Ольга таких слов не понимала. Конечно, она уже всякого успела насмотреться, но твердо знала: надежда есть всегда. И даже тогда, когда уже совсем ничего не остается, остается надежда.

– У меня ничего в жизни не осталось, – как-то признался Григорий. – Только надежда… Вдруг что-то произойдет – и жизнь с начала… с чистой страницы… Ты меня понимаешь?

Она его не понимала: зачем с начала, с чистой страницы? Чем его заполненные страницы не устраивают? Но вникать не стала, потому что обрадовалась, что надежда у него осталась. Надежда очень крепкая вещь, она человека вернее всего в жизни держит. Только надо ее как следует тренировать, укреплять, подпитывать. Как, например, ослабленные мышцы. И надежда постепенно окрепнет и вытащит человека из болезни, или беды, или отчаяния – и прямо в счастливую жизнь.

Почему Григорий на ней женился? Вот странно, Ольга ведь никогда не задавала этот вопрос ни себе, ни тем более ему. А почему она вышла за него замуж? Потому, что он был невероятно красив, а она была серой мышкой с безобразно толстыми очками, сквозь которые его неземную красоту все равно не очень-то видела. Потому, что он был известным специалистом, а она медсестрой без всяких перспектив профессионального роста. Потому, что в свои тридцать шесть лет он жил так, будто вся Вселенная создана исключительно ради него, а она в свои девятнадцать спокойно осознавала, что Вселенная о ее, Ольгином, существовании не подозревает и единственная цель ее, Ольгиной, жизни – это облегчить жизнь кому-нибудь еще, а если повезет – сделать кого-нибудь счастливым.

Это оказалось невозможным – сделать его счастливым. Счастливым его могла сделать пригоршня таблеток – какой-нибудь психотропной гадости, доступ к которой у него всегда был на работе. Малая наркомания – так это называют специалисты. Медикаментозная зависимость. Она удивилась, что не поняла этого раньше – все-таки уже довольно долго в больнице проработала, чтобы понять… Впрочем, если бы она не работала в больнице, она бы еще долго, а может быть, и никогда ничего не поняла. Григорий скрывал это ото всех, и от нее тоже, и даже от себя. И это было самое трудное, потому что как вылечить человека, если он не считает себя больным? Он болен?! Да пусть она на себя посмотрит! Он как специалист авторитетно может сказать: она шизофреничка, психопатка и идиотка. И пусть спасибо скажет, что он ее в дурдом не сдает, а возится с ней тут, с мордой обрыдлой… Он наедался всякой дряни до невменяемости, до галлюцинаций, до тяжелых психозов, а потом спал сутками. Просыпаясь, обычно ничего не помнил, с недоверчивым удивлением рассматривал разбитое окно, прожженный диван, Ольгины синяки. Выражал недовольство по поводу обеда: «И это все? Ты что, дурочка моя, думаешь, здорового мужика можно этим накормить?» Или: «Ты куда столько всего наворочала? Опять все пропадет! Никакого понятия об экономии! Говори, не говори – как об стенку горох!» Она жила только надеждой на то, что ей удастся его выходить. Он просто болен. Его надо вылечить. Ничего, потихоньку, день за днем… Она сумеет. Она перетерпит эти страшные дни, и эти еще более страшные ночи, и настанет время, когда Григорий даже и не вспомнит об этих таблетках, и все будет хорошо, и тогда он будет счастлив, и она, конечно, тоже будет счастлива тогда…

– Брось ты, – сказал бывший одноклассник Григория, единственный, кто кое-что знал о его зависимости. – Он давно на колесах, кажется, еще на первой практике начал. Ничего ты не сделаешь. И медицина бессильна. Это я тебе как специалист говорю.

Ольга не поверила, пожалела, что обратилась к нему, никогда больше ни к кому не обращалась и выхаживала Григория одна.

Сначала было два года беспросветного ужаса и ожидания смерти – его или своей. Потом еще два года выплывания из омута – тяжелого, медленного, с периодическими срывами на дно. Потом Григорий совсем перестал есть таблетки, но вдруг обнаружилась его алкогольная зависимость, и это было ничуть не легче. Как она все это вынесла? Как он все это вынес? Она сумела не бросить работу. Он сумел не потерять работу, хотя и сильно сдал позиции, особенно в шальные перестроечные времена. Коллеги открывали свои психотерапевтические кабинеты, или уходили в частные клиники, или – и вовсе в народные целители. А Григорий в это время потихоньку, с трудом, с натугой, возвращался в нормальную жизнь. А Ольга потихоньку, из последних сил, с трудом и надеждой тащила его в эту нормальную жизнь. И хваталась за любую работу, чтобы обеспечить ему эту нормальную жизнь, и чтобы долги отдать, и чтобы он не заметил, что его зарплаты ему едва на сигареты хватает, чтобы не закомплексовал, чтобы не сорвался опять случайно в этот омут… Ой, как же трудно все это было.

Но ведь настала она, нормальная жизнь! Ольга помнит свою сумасшедшую, ни на что прежнее не похожую радость, когда она впервые поняла, что не цепенеет от страха, видя в руках у Григория упаковку какой-нибудь психотропной дряни или бутылку водки. Уже больше трех лет Григорий не прикасался ни к таблеткам, ни к алкоголю. Сам решил и вслух сказал: никогда и ни при каких обстоятельствах. Ольга робко радовалась, но душа никак не могла забыть того ужаса, в котором жила так долго. А тут вдруг случилось так, что пришла она домой после работы, а там целая компания за столом – гости пожаловали, старые Гришины друзья, сто лет не виделись, само собой – каждый с бутылкой. И Григорий за столом, конечно, дым коромыслом, шум, смех, он в центре внимания, он всегда во всех компаниях в центре внимания был, душа общества, красавец, умница, трепач и запевала… Ольга вошла, глянула на всю эту вакханалию, слегка пожалела, что наверняка все уже сожрали, и что пораньше лечь спать вряд ли получится, и что ковер-то чистить придется… И вдруг задохнулась от оглушающей, огромной, небывалой радости: Григорий разливал коньяк по бокалам, а она не только не испугалась, а даже сначала и внимания на это не обратила, – потому, что он был трезв, он давно уже трезв, и будет трезв, и это называется счастьем.

Счастья опять не получилось. Вспоминая всю свою жизнь, Ольга вдруг поняла, что единственной счастливой минутой была именно та, когда она обнаружила, что не боится бутылки в руках Григория. Потому что оставалось еще много всего, чего приходилось бояться.

Трезвый образ жизни почти не изменил его. Он оставался точно так же эгоистичен, раздражителен, груб и жесток. Ладно, говорила она себе. Он просто болен. Он столько лет травил себя всякой гадостью. Это само собой не проходит. Ничего, потихоньку вылечим.

А он, кажется, не собирался ничего менять. Вселенная по-прежнему вращалась вокруг него, и не существовало других мнений, кроме его собственных, и других вкусов, интересов и целей. И ему все мешали. Особенно Ольга.

– Ты хоть что-нибудь можешь сделать по-человечески? – Это была его дежурная претензия.

Выходило, что она все делает не так – не так говорит, не так подметает пол, не так одевается, не так смотрит на него… Сначала она старалась все делать так, как он говорил. Но получалось еще хуже – он замечал, что она старается, и жестоко смеялся над ней, издевался, не выбирая слов. Вернее, выбирая самые обидные. Потом она и стараться перестала: старайся не старайся – все равно ничего у нее не получится. Больше всего она боялась, что кто-нибудь увидит, какой Григорий дома. Это было бы невыносимо. В компаниях-то он по-прежнему был блистательным и очаровательным. И по-прежнему бабы вешались ему на шею. Значит, во всем виновата она.

А потом она начала стремительно слепнуть. Она и так своих очков всю жизнь страшно стеснялась, всю жизнь жилы рвала, чтобы доказать, что она не хуже других, что и она что-то может. А тут оказалось, что ничего она не может, даже автобус в упор разглядеть, даже собственного мужа на улице узнать. Из отделения она перешла работать в физиотерапевтический кабинет, массажисткой.

– Учиться надо было в свое время, – раздраженно заметил по этому поводу Григорий. – Кому ты нужна без образования? Я тебе всегда говорил: без образования ты никто. Говорил или не говорил?

И она часа два молча слушала, какая она серая, никчемушная, никому не нужная и совершенно не приспособленная к жизни.

Легче ей стало при Шурке. Двенадцатилетняя дочь Григория от первого брака появилась у них в доме потому, что умерла бабушка, а мать Шурки в это время работала за границей. Григорию позвонили из Москвы их соседи, и он долго раздраженно метался из угла в угол, рассказывая, какие его планы может нарушить появление этой девчонки. Самое разумное в этой ситуации – устроить Александру в интернат, пока мать не вернется.

Ольга не понимала, почему мать Шурки не может вернуться сейчас. Какая, к дьяволу, работа? Ведь ребенок один остался. Но раз уж мать Шурки почему-то вернуться не может, то при чем тут интернат, если есть живой отец?

Она так и сказала:

– Но ведь ты ее отец.

Он вспылил, в голос кричал, какая она идиотка, если думает, что дети – это развлечение, что она его дочери никто, что это вообще не ее дело и ее мнение никого не интересует.

– Да, Гриша, – с усталой безнадежностью согласилась она. – Конечно, ты лучше знаешь, как надо делать.

Через два дня он все-таки съездил в Москву и вернулся с Шуркой.

Григорий и к дочери был совершенно равнодушен. И она раздражала его всем и всегда, но при ней он хоть чуть-чуть сдерживался. А Ольга подружилась с девочкой сразу, и Шурка привязалась к ней искренне и радостно. Два года Ольга была почти счастлива. А потом из-за границы вернулась мать Шурки, и Шурка уехала. При расставании они обе ревели, цеплялись друг за друга, требовали друг от друга обещаний писать и звонить. Григорий стоял у вагона, хмурился и демонстративно поглядывал на часы. Он отвез Шурку в Москву, вернулся, и все пошло по-старому. Отдушинами были редкие Шуркины звонки и еще более редкие письма. Ольга перечитывала их по десять раз, прячась от Григория. Если он видел – тут же начинал точить ей душу высказываниями типа «ты ей никто, ты ей не нужна, что за придурь – за чужих детей цепляться»…

Жить было страшно и тоскливо.

Когда Володин предложил ей операцию, она согласилась без всяких эмоций. Пусть попробует, если ему так хочется. Сама она ни на что хорошее давно уже не надеялась.

– Чудес не обещаю, – честно предупредил Володин. – Бурая катаракта – это, как правило, после травмы. Черт его знает, что там в стекловидном теле делается. Все сосуды порваны. Но с другой стороны, чем мы рискуем? Четыре сотых процента – это не зрение, знаешь ли.

Ольга знала. Ох, как она это знала… Она уже третий год ходила, ориентируясь в пространстве на звуки да на запахи.

Когда ей впервые сняли повязку, она сразу даже не осознала, что произошло. А произошло то самое чудо, которого ей не обещали, – она видела так, как не видела за всю свою жизнь. И даже не подозревала, что остальные люди могут так видеть. И это в первые дни после операции! А что будет потом?

А потом у нее оказалось стопроцентное зрение. Ольга вернулась из физиотерапии в свое родное хирургическое отделение и приготовилась начать новую жизнь.

Новая жизнь началась с того, что зав отделением Иван Федорович Банков, с которым Ольга проработала несколько лет, которого привыкла уважать, который ей даже нравился, который и к ней относился, как она думала, с симпатией и уважением, – так вот, этот милый человек, опять ее шеф, впервые увидев ее после операции без очков – без ее прежних минус двадцать четыре и без постоянных нынешних черных, – за две секунды сошел с ума до такой степени, что без всяких предисловий закрыл дверь дежурки на ключ, заломил ей руки за спину и стал лихорадочно стаскивать с нее халат. Она попробовала что-то вякнуть: мол, Иван Федорович, вы что? Он просто закрыл ей рот рукой, сжав лицо сильными пальцами хирурга, и сказал с усмешечкой:

– Вот, оказывается, ты какая девка клевая… Не дергайся, не убудет от тебя…

Это так страшно, так погано напоминало пьяного Григория… Она полоснула шефа скальпелем, распоров халат, футболку и кожу на руке от плеча до локтя. Он дал ей пощечину, и она кинулась на него с тем же скальпелем, совершенно уверенная, что вот прямо сейчас перережет его костлявую глотку, а дальше – все равно. Не имеют права эти гады жить. Шеф поймал ее за запястья, минуту крепко держал, глядя ей в глаза и тяжело дыша, потом отпустил-оттолкнул и спросил сердито:

– Ты зашить сумеешь?

Она зашила ему длинную, но неглубокую рану, молча слушая, как он что-то бубнит о ее глазах – «ну, другой человек, ты понимаешь, совершенно другая баба, кто бы мог подумать…» – молча додежурила смену, а потом отнесла в отдел кадров заявление об уходе. Банков никому ничего не сказал, но она все равно уволилась. Она уже заметила, как реагируют на ее новые глаза мужики, если она без черных очков. Чтоб они все сдохли.

А потом позвонила Шурка, чтобы договориться, когда можно приехать, посмотреть на новые Ольгины глаза. Трубку взял Григорий и, опять чем-то недовольный и раздраженный, заявил дочери:

– А зачем тебе с ней говорить? Она тебе никто, как ты не понимаешь?! Совершенно чужой человек! Если, к примеру, мы разойдемся, куда ты звонить будешь? Ну а сюда больше не звони…

Это было при Ольге, она кричала и пыталась отобрать у него трубку, плакала и тряслась, а он монотонно бубнил свое, почти не обращая на нее внимания, отмахиваясь от нее большой, как лопата, рукой.

Почему ей понадобилось тринадцать лет, чтобы понять, что он просто ненормальный? Она никогда не сумеет его вылечить.

Когда она подала заявление о разводе, он был, как всегда, раздражен. Она опять какие-то его планы нарушала. Она, оказывается, могла иметь какое-то отношение к его планам? Кто бы мог подумать…

После развода Григорий позволил ей забрать свои тряпки и даже выделил часть общих сбережений – почти пять тысяч. А квартира была его, он сам квартиру получал, какое отношение имеет она к его квартире? Она собралась уехать к маме в Тарту, потому что ехать ей больше было некуда. И тут пришла телеграмма от брата. Мама погибла в автокатастрофе. Пьяный грузовик вылетел на красный свет и – на маму. На похоронах она была как замороженная, ничего не видела, ничего не слышала, с трудом держалась на ногах и молча обращалась к Богу: «Возьми ее к себе, пожалуйста. Пусть моей маме будет хотя бы теперь хорошо».

После похорон брат сказал:

– Я квартиру занял. Мы с Эрной разводимся, а мне где-то надо жить, верно? Тебя все равно не пропишут. У тебя и гражданства нет, да и язык ты давно забыла небось. Ты из материных вещей возьми что хочешь, мне все равно ни к чему. Я тебе даже денег дам. Пятьсот долларов, больше не могу. У меня свободных денег нет, я бизнес расширяю.

Ольга взяла пятьсот долларов, альбом с семейными фотографиями, свои письма к маме и мамино зимнее пальто – и вернулась. Хотя возвращаться ей было уже некуда. Она сняла маленькую темную комнатку в частном доме у молчаливой старушки, нашла своих прежних пациентов и стала ходить к ним домой делать массаж. Денег хватало, чтобы прокормиться и за квартиру заплатить. Два раза она звонила в Москву Шурке. Один раз никто не ответил, второй раз ответил… Григорий. Она повесила трубку, пошла домой и сутки пролежала в темноте.

Галку она встретила через пару дней в своем переулке, когда ходила к колонке за водой. Галка тоже была из ее пациентов – после травмы позвоночника Галка полгода в их отделении лежала, и Ольга просиживала с ней, бывало, ночи напролет – уж очень больно было Галке тогда… Особыми подругами они не были, но Галка в тот же вечер уволокла ее к себе, поселила в дальней комнате и постепенно вытянула из нее все, о чем она могла сказать вслух. Галка же заставила ее рисовать портреты, заметив, что после каждого сеанса массажа у Ольги трясутся и плохо слушаются руки. Галка же нашла то объявление. Галка помогла за три дня сшить костюмчик из серого шелка, завалявшегося в бабкином сундуке с доперестроечных времен. Что бы она делала без Галки?

А вот теперь Галка растрепала все Игорю Дмитриевичу. Душе общества. Королю бала. Хорошо хоть, что и Галка всего не знает…

Глава 15

– Ну, не знаю… – Инга Максимовна хмурилась и кусала губы. – Конечно, все-таки хоть какая-то надежда. Но ведь страшно, сына… А Ольга что говорит?

– Она пока не знает. – Игорь метался по комнате, не находя себе места. – Я боюсь ей говорить. Она, наверное, испугается… Ма, но ведь такие операции делали уже! Они же сами сказали – технология отработана… Девяносто процентов – положительный результат…

– Вот-вот, – хмуро сказала Инга Максимовна. – Девяносто процентов… Ты все-таки скажи Ольге, она же медик, она, может, об этом знает чего.

Игорь ехал в Семино, в сотый раз обдумывая, как он скажет Ольге об операции, которую собираются сделать Анне. Он и сам боялся этой операции безумно, и представлял, как испугается Ольга. Но ведь это – хоть какая-то надежда, как сказала мать. Анна слепнет, и никто не знает, в чем дело, и никто не может сказать, чем это кончится. Он боялся этой операции, но был за нее. Мать боялась этой операции, но тоже вроде была за. Галка, услышав об этом, поджала губы, насупилась и потребовала, чтобы обо всем немедленно рассказали Ольге – Ольга лучше знает, можно делать Чижику операцию или нет.

– Откуда она может знать? – удивился Игорь. – Она даже не в глазном отделении работала. Специалисты, наверное, знают все-таки лучше.

– Специалисты! – надменно фыркнула Галка. – Лучше Ольги никто не знает…

Осеклась, отвела глаза и, как Игорь ни приставал, ничего больше говорить не стала. А ведь Галка знала об Ольге что-то такое, чего он так и не сумел из нее вытащить. Хотя постепенно вытащил кое-что: как бывший муж встречаться со своей дочкой Ольге запретил, например. А Ольга с его дочкой два года как со своей собственной… Два года! Тут она за один месяц к Анне так привыкла, что четвертый день как потерянная, того и гляди – с загипсованной ногой в город поскачет… Еще он узнал, что Ольга распорола зав отделением руку скальпелем. Все-таки это большая удача, что тогда, ночью, у нее скальпеля под рукой не оказалось. Игорь смешливо хмыкнул про себя: ишь, какой хищный олененок, оказывается… А еще он узнал об этих облигациях жилищного займа, об этих трех метрах ее будущей квартиры… Вот ужас-то… Что же это за Григорий такой был, чтобы… Даже представить невозможно, как Ольга жилы рвала, чтобы эти метры заработать.

– Почему она замуж не хочет идти? – выпытывал он у Галки. – Она что, своего бывшего до сих пор любит, что ли?

– Отстань, – хмуро буркнула Галка. – Я эту чушь слышать не хочу. Любит! Сказал тоже. Да этот Гришка ее кого хочешь любить отучил бы… Сам у нее спроси, чего она замуж за тебя не хочет идти.

Ну что ж, он сам и спросит. А потом расскажет об операции. Нет, сначала расскажет об операции, а потом спросит, почему она замуж не хочет.

– Операция? – Ольга распахнула глаза так, что они стали и вовсе нечеловеческих размеров. И Игорь впервые увидел в этих глазах ничем не прикрытый ужас. – Это невозможно… Это нельзя! Игорь Дмитриевич, вы даже не понимаете, о чем говорите!

– Оленька! – Игорь и так-то боялся этой операции, а реакция Ольги добавила ему страху. – Оленька, я все понимаю, но ведь это – хоть какая-то надежда. Специалисты говорят…

– Через мой труп. – Ольга попыталась встать с кресла, совершенно не слушая его, глядя сквозь него двумя огромными черными ямами, полными животного ужаса. – Я Чижика не отдам… Я ее увезу и спрячу…

Игорь удержал ее в кресле, ногой подтянул стул и сел напротив нее, крепко сжимая ее птичьи лапки своими большими горячими ладонями.

– Оленька, успокойся, зачем ты так? Ты ведь не представляешь, что у Анны с глазками. Ей через два года в школу, а они даже сказать не могут, что с ней через два года будет. Никто ничего сказать не может…

– Я могу, – неожиданно спокойно сказала Ольга и потянула свои пальцы из его рук. Глядела она сейчас прямо ему в глаза, очень решительно и немного печально. – Дайте, пожалуйста, мою сумку… Она в верхнем ящике тумбочки. Скорее.

Он, ничего не понимая, встал, открыл верхний ящик и вынул небольшую серую дамскую сумочку. Протянул ее Ольге и стал смотреть, как она открывает ее, вытаскивает пачку каких-то бумаг, укладывает себе на колени и принимается торопливо перебирать, что-то отыскивая…

– Вот, – сказала она, протягивая Игорю какие-то листочки официального вида – со штампами и печатями.

Он взял эти листочки, заглянул, ничего не понял – выписка из истории болезни какая-то… Глянул на Ольгу вопросительно.

– Я знаю, что будет с Чижиком через два года, – сказала она, не опуская глаз. – Через два года она будет видеть еще хуже. Но не намного. Она успеет научиться читать, и писать, и рисовать… И ходить без посторонней помощи. И вязать. И на пианино играть, если вам так уж хочется. Она совсем ослепнет годам к двадцати двум – двадцати четырем, наверное. Вот тогда и можно будет делать операцию. И, уж конечно, не кератопластику… Операция будет намного легче, и результат – стопроцентный успех. Стопроцентный! Что вы на меня так смотрите?

– Откуда ты знаешь? – шепотом спросил Игорь.

– Вы не поняли, да? – Она потянула бумажки из его рук, нашла что-то, подчеркнула ногтем и опять сунула ему. – Это все про меня. Я всю жизнь такая была… примерно как Чижик. С детства. А потом зрение стало еще больше падать, ну, я совсем и ослепла: минус двадцать четыре и катаракта. Два года назад мне сделали первую операцию, на левом глазу. Через полгода – на правом. Если бы какую-нибудь кератопластику сделали в детстве, потом зрение уже нельзя было бы спасти… Катаракта… В общем, я думаю, у Чижика то же самое будет.

– Откуда ты знаешь? – повторил он.

– Это очень заметно. Я даже не понимаю, как это врачи не увидели. Она яркий свет любит. При очень ярком свете Чижик в своих очках почти нормально видит. Я знаю врача, который посмотрит Чижика и все вам расскажет. Это он первый у меня катаракту заметил. И он мне операцию делал.

– Оленька, – сказал Игорь, роняя эти листочки на пол и опять хватаясь за ее руки, как утопающий за соломинку. – Оленька, пожалуйста, выйди за меня замуж.

Она недовольно нахмурилась, вырвала у него руки и с заметным раздражением сказала:

– Игорь Дмитриевич, если вы думаете, что я уйду от Чижика, то не беспокойтесь. Я с ней буду до тех пор, пока буду ей нужна. Вы не обижайтесь, но замуж я не хочу. Я хочу работать няней, и зарабатывать деньги, и…

– Ну да, – вспомнил он. – И хочешь купить квартиру. Но ведь это все твое будет!

– Я хочу купить квартиру, – с нажимом сказала она. – Свою квартиру. Мне не надо, чтобы «это все» мое было, пока я… ваша жена.

– Понятно, – задумчиво сказал Игорь. Ничего ему не было понятно. Но если она так хочет… – Знаешь, мне завтра еще на денек уехать надо. Ты уж без меня не хулигань, ладно? Тетя Марина говорит, что ты в сад пыталась допрыгать… Или ты к бассейну пробиралась? Тоже мне, Серая Шейка… Можно я тебя поцелую?

– Нет! – крикнула она, но он успел поймать ее крик губами, замер, чувствуя, как закружилась голова, почувствовал, как напряглась и замерла она, и быстро отступил, глубоко-глубоко вздохнул, потряс головой и немножко хрипло сказал:

– Главное – привыкнуть к мысли, что ты все равно выйдешь за меня замуж. Я думаю, ты постепенно привыкнешь.

– Нет. – Она старалась говорить угрожающе, но получалось у нее испуганно. – Скорее я Чижика брошу, чем соглашусь!

– Чижика ты не бросишь, – уверенно заявил Игорь. – Скорее, ты меня скальпелем…

И выскочил из комнаты, заметив, как вспыхнуло лицо Ольги, как ее рука начала шарить на тумбочке… Ну ее, от греха подальше. На тумбочке много всяких вещей валяется – как острых, так и тяжелых.

Весь следующий день Игорь провел в заботах и хлопотах. Ведь не только выбрать надо было что-нибудь подходящее, но и Галке показать – одобрит ли, а потом еще и оформить все, а потом еще о ремонте договориться… Под вечер он забежал проведать мать и Анну. Анна уже спала, а с матерью они долго говорили в кухне. Инга Максимовна, кажется, с облегчением приняла весть об отмене операции. Но в то, что он рассказал об Ольге, не очень поверила.

– Ты, наверное, чего-нибудь не понял, – нерешительно говорила она. – Ты эту выписку не привез, нет? Посмотреть бы… Ведь это чудо, ведь так не бывает, я даже не слышала ни о чем похожем…

– Через пару дней я вас с Анной в Семино отвезу, – пообещал Игорь. – Ольга уже прыгает вовсю, говорит – ничего не больно… Обрадуется! Вот у нее сама все и узнаешь.

– Сына, а почему она замуж за тебя не идет? – вдруг спросила Инга Максимовна, невинно моргая глазами. Игорь замер с открытым ртом. Ну, Галка, ну, трепло…

– Товарищ не понимает, – уклончиво сказал он наконец. – Так-то она понятливая, можно сказать, все просто на лету схватывает. Ей просто объяснить надо как следует.

– Ну, так ты объясни, – посоветовала мать. – Ты вроде всегда доступно объяснять умел.

– Ага. – Игорь почувствовал, как на него обрушилась волна немотивированных эмоций. Мать Ольгу тоже сразу приняла. – Я объясню. А если что – так ты приедешь и еще раз все как следует объяснишь.

– Ну, езжай с богом, – вздохнула мать. – Осторожнее, терпеть я ненавижу, когда ты гоняешь по ночам.

Глава 16

Уже ночь, а его все нет. Почему его нет? Наверное, что-то с Чижиком… Ой, нет, нельзя так думать. С Чижиком все хорошо. С Чижиком все обязательно будет хорошо. Может быть, что-нибудь с Игорем? Да нет, глупости все это. Ничего с ним не сделается. Просто он почему-нибудь задержался в городе, вот и все… Господи, пусть с ним ничего плохого не случится.

Ольга лежала без сна, вертелась, вставала, опять ложилась, опять вставала, умывалась льдом, считала до ста, до тысячи, до пяти тысяч… Ничего не помогало. Наконец решила одеться и пойти поискать что-нибудь в холодильнике. Значит, совсем уже поздно, раз есть захотелось. Ольга уже спустилась на первый этаж и ковыляла к кухне, когда услышала мягкий шум мотора, а потом – звук открывающихся ворот. Скорее бы уж… Что он так долго там?

Игорь осторожно вошел в дом, стараясь двигаться как можно бесшумнее. Ему очень хотелось войти к Ольге и увидеть ее спящую. Просто для того, чтобы убедиться, что прошлый раз – это был не обман зрения, что она действительно такая, какою он ее запомнил. Вот сейчас он тихонько поднимется по лестнице, войдет в ее комнату и…

– Чижик? Что-то с Чижиком? Что случилось, Игорь Дмитриевич?

Ольга очень старалась не думать ни о чем плохом, но он так тихо вошел… Так медленно, даже вроде неохотно.

Игорь невольно вздрогнул – голос ее был так близко, прямо перед ним, немножко нереальный в полной темноте и тишине, будто существующий сам по себе, без Ольги. Он пошарил рукой по стене, нашел выключатель и включил свет. Ольга стояла внизу у лестницы, держалась за перила и тревожно смотрела на него, щурясь от света.

– Что с Чижиком?

Подумать только – когда-то он взревновал Анну к Ольге. И теперь все повторяется с той же силой, только с точностью до наоборот.

– Все в порядке, – быстро сказал он и пошел ей навстречу, протягивая руки. – Чижик жив, здоров, скучает по тебе, сейчас давно уже спит и передает тебе привет. Ты зачем сюда припрыгала?

Ольга облегченно перевела дух. Значит, ничего не случилось. Зря она все время так психует. Не решат же они делать операцию прямо завтра… А потом она успеет вмешаться.

– Я есть хочу, – сказала она, все так же тревожно всматриваясь в него. – А вы есть хотите?

Если бы они поужинали вместе, он, может быть, что-нибудь ей рассказал бы…

– И я есть хочу, – сказал он, подходя к ней. И вдруг решительно подхватил ее на руки и понес вверх по лестнице. – Но сегодня мы будем есть опять в твоей комнате.

– Почему это? Зачем это? – испугалась Ольга. – Игорь Дмитриевич, отпустите меня!

– Конечно, – бормотал он, внося ее в комнату. Надо же, легкая какая. Как птица. – Отпущу. Обязательно. А как же…

Но отпустил все-таки не сразу. Подержал еще пару минут на руках, покачал, будто ребенка, потерся своей головой о ее голову. Потом осторожно посадил на постель и отступил на шаг.

– Поговорить надо, – строго сказал он. – Жди здесь, я сейчас все принесу.

Она сидела и послушно ждала, уже не очень боясь, но все-таки думая все время: о чем это ему поговорить надо?

– О чем поговорить? – спросила Ольга, как только он опять вошел в комнату с подносом в руках и с бутылкой шампанского под мышкой. Она настороженно посмотрела на эту бутылку. Нет, все-таки что-то произошло, наверное… – Об операции поговорить?

– Нет. – Игорь поставил поднос на тумбочку, а бутылку – на пол, стал расставлять тарелки, вилки из салфетки вытряхнул. – Операции не будет. И вообще об этом потом… Я просто выяснить кое-что хотел. Очень срочно.

– Ну? – тревожно поторопила она.

– В общем, так… – Игорь помолчал, собираясь с духом. – Ты работаешь, чтобы зарабатывать деньги. Правильно?

– Ну? – после паузы настороженно отозвалась Ольга.

– Деньги тебе нужны, чтобы купить квартиру?

– Ну? – повторила она, нервничая неизвестно почему все больше и больше.

Игорь оставил в покое вилки-тарелки, сел в кресло рядом с кроватью, внимательно уставился на нее и спросил:

– А квартира тебе зачем?

– То есть как зачем? – растерялась Ольга. – Чтобы жить!

– Тебе негде жить? – вкрадчиво спросил Игорь.

– Сейчас – есть где… – Ольга совершенно не понимала, куда он клонит. – Но это пока я няней работаю…

– Ясно, – перебил он нетерпеливо. – А для того, чтобы заработать на квартиру, надо проработать няней лет двадцать.

– Вот еще! – удивилась Ольга. – Мне же не такая, как у вас, квартира нужна. Мне маленькая квартира нужна, и самая дешевая, и… три метра у меня уже есть. И я Галке деньги отдала, там уже много накопилось, она обещала еще облигацию купить.

– Спокойно, – сказал Игорь. – Про эту дурь с облигациями я все знаю. Но суть в другом. Ты же все заработанные деньги на эти облигации тратить не сможешь, верно? Текущие расходы, тряпки какие-нибудь, то-се… Ну, я не знаю. В отпуск куда-нибудь съездить, в конце концов.

– Какие тряпки? – возмутилась она. – Какой отпуск? Я ни разу в жизни в отпуске не была… Да и на кой черт мне все это? Мне квартира нужна!

– Тебе квартира нужна для того, чтобы чувствовать себя независимой, – с расстановкой сказал Игорь. Он смотрел на ее тревожное лицо, на ее напряженно прищуренные глаза – даже такой жиденький свет ночника ей мешает. Ну да, она же столько лет жила в темноте… Игорь с трудом глотнул, прокашлялся и сказал буднично: – Можешь чувствовать себя совершенно независимой. У тебя есть квартира.

– Не понимаю… – Ольга нервно пошевелилась, поморщилась от боли и прикрыла от света глаза рукой, вглядываясь в его лицо. – Какая квартира у меня есть? Ничего не понимаю.

– Вот какая. – Он вынул из внутреннего кармана пиджака бумаги, бросил ей на колени и нетерпеливо ждал, пока она медленно изучала их. Что-то уж очень медленно…

– Это что за подарки? – наконец сказала Ольга, не поднимая глаз, и он вдруг с ужасом заметил, что по ее щеке поползла крупная, светящаяся в полумраке слеза.

– Это твоя зарплата за десять лет, – быстро сказал Игорь. – Во-первых, чтобы ты раньше не смылась. Во-вторых, чтобы могла зарплату за последующие десять лет по своему усмотрению тратить… Потому, что я взял тебя на работу с испытательным сроком, ты помнишь? Это у меня испытательный срок такой – двадцать лет. Минимум. А в третьих – ты за меня замуж пойдешь?

Она положила бумаги на тумбочку, закрыла лицо руками с и отчаянием сказала:

– Игорь Дмитриевич, я не могу…

Господи, что ей делать? Как он не понимает, что так просто нельзя… Квартира, о какой она и не мечтала никогда, – и за это, значит, замуж…

– Ну ничего, ничего, – забормотал Игорь, пересаживаясь на постель рядом с ней и отнимая ее руки от мокрого, бледного, растерянного лица. – Это мы потом обсудим. А то сразу все… Давай сначала квартиру твою обмоем.

Он встал, торопливо открыл бутылку и, разлив половину на ковер, налил шампанского в два больших чайных стакана. Протянул один стакан Ольге, поднял свой и настойчиво сказал:

– Пей. Сразу все выпей, и легче будет. Тебе сейчас надо…

Ольга, не переставая плакать, сделала большой глоток холодного шампанского, поморщилась от пузырьков, слегка обжегших горло, и опять сделала глоток. Игорь тоже выпил половину и тут же долил оба их стакана опять до краев.

– Я вино не люблю, – сказала Ольга, вытирая глаза. – Я быстро опьянею, наверное… Игорь Дмитриевич, все равно… Я не могу замуж. Вы не понимаете… Я никогда больше замуж не пойду. И детей у меня не может быть, скорее всего, и вообще… Зачем вам это?

Она быстро осушила свой стакан, а он свой поставил на тумбочку, обнял Ольгу за плечи, прижал к себе, спрятал свое лицо в ее волосах и тихо заговорил, сам чуть не плача:

– Ну что ты, маленькая… Ну не плачь. У нас уже Чижик есть, ты разве забыла? А потом, не хочешь прямо сейчас замуж – не надо. Я подожду, можешь сколько угодно думать… хоть до завтра.

Она засмеялась сквозь слезы, попыталась отобрать у него свои руки, сбивчиво заговорила, отворачиваясь:

– Я не могу замуж. Я… боюсь. Из меня один раз жена уже не получилась. Я вообще любить не умею…

– Умеешь, – уверенно сказал он, встал, помог подняться ей, потом откинул покрывало с постели, поднял Ольгу на руки и осторожно положил, не переставая при этом все время говорить: – Ты умеешь любить. Ты очень даже умеешь любить… Я все знаю про тебя, Оленька. Я все очень хорошо про тебя знаю. Ты любишь детей, и любишь зверей, и любишь людей…

– Нет… – Она спрятала лицо в подушку и глухо сказала, задыхаясь и всхлипывая: – Я очень не люблю… мужиков.

– Да ты что? – восхитился он, сбрасывая туфли и тихо ложась рядом с ней. – На такую удачу я даже не рассчитывал. Ты будешь любить только меня.

– Нет, – сказала она, вскидываясь, испуганно тараща глаза и пытаясь подальше отодвинуться. – Нет, пожалуйста, нет…

– Не бойся, – сказал Игорь, спокойно обнимая ее, гладя по голове, близко заглядывая в эти заплаканные испуганные глаза. По правде говоря, не слишком легко это было – говорить спокойно. Она была так близко, что даже со своим обычным человеческим обонянием он чуял запах ее кожи, и ее волос, и ее слез, и ее губ… Губы у нее были сухие, горячие и испуганные.

Игорь оторвался от ее губ, заглянул в ее почерневшие испуганные глаза и твердо заявил:

– Ты перестанешь бояться. Ты выйдешь за меня замуж. Ты растолстеешь, покрасишь волосы в какой-нибудь зеленый цвет и будешь пилить меня за то, что я задерживаюсь на работе. И ты будешь ревновать меня к… Катерине Петровне! А когда ты будешь на меня злиться, то будешь забирать Чижика и уходить в свою квартиру. А я буду приходить за вами – адрес-то я знаю! Так что, как видишь, все просчитано.

Просчитано у него все… Ольга плакала потихоньку и потихоньку осознавала, что плачет она вовсе не от отчаяния, что плачет она потому, что давным-давно не плакала вот так, не пряча слез ни от кого, тем более – от мужика, который просит ее выйти за него замуж. Наверное, это от шампанского. Как хорошо, что она выпила целый стакан шампанского. Надо почаще пить эту гадость – и ничего не бояться, ни о чем не думать, ничего не чувствовать… Кроме ласковых больших рук, которые гладят ее голову, спину и плечи. Кто бы мог подумать, что таких больших рук можно совершенно не бояться…

– Да? – тихо спросил Игорь у нее над ухом. – Давай думай быстрее. Не так уж много времени осталось. Когда Чижик пойдет в школу, ее там спросят: а кто твоя мама? И что она ответит?

– А ведь Анну все стали Чижиком звать, – сонно сказала Ольга. Правда, как спать хочется. Сколько ночей она уже толком не спала…

Игорь легко коснулся губами ее лба, провел пальцами по влажной от слез щеке и тихо поднялся.

– А Чижик им ответит: моя мама – Оленька, – сказал он, глядя на тощенькую фигурку, комочком сжавшуюся в коконе толстого махрового халата, слишком большого для нее.

И пошел к двери, пока она не проснулась и из своего упрямства, из-за своей гордыни, из-за этого своего неизвестно чего опять не ляпнула чего-нибудь совершенно неуместного – например, «нет».

– Нет…

Игорь остановился, постоял, переводя дух, медленно оглянулся… Ольга спала. Даже во сне лицо у нее было растерянное и печальное, и щеки до сих пор мокрые, и ресницы слиплись стрелками. Темные губы дрогнули, приоткрылись, и Игорь опять уловил чуть слышное, но очень категоричное:

– Нет.

Он зажмурился, тряхнул головой, стиснул зубы и вышел из комнаты, больше не оглядываясь. Нет? Ну, это мы еще посмотрим.

Глава 17

– Ну и почему я тебе должна что-то рассказывать? – Галка сидела на табурете у окна, нахохлившись, обхватив себя руками за плечи, и хмуро смотрела, как Игорь бегает из угла в угол. – Слушай, не мельтеши, пожалуйста. Сядь куда-нибудь, а то у меня от тебя уже голова кружится.

Игорь шлепнулся в «гостевое» кресло под дубовой полкой и раздраженно отмахнулся от какого-то журнала, который тут же свалился ему на голову. Галка удовлетворенно кивнула, злорадно хмыкнула и приподняла левую бровь.

– Ты еще скажи, что я в чем-то виноват, – сердито буркнул он, сдерживаясь, чтобы не вскочить и не пересесть куда-нибудь, где побезопаснее.

– Я ничего не говорю. – Галка скроила многозначительную мину, вернула левую бровь на место и подняла правую.

– Вот именно – ты ничего не говоришь! – Игорь опять начал сердиться. – Ты мне ничего не говоришь, Ольга мне ничего не говорит, никто мне ничего не говорит! Сижу тут как дурак и ничего не понимаю! Ну что мне делать, а?

– Да что хочешь, то и делай, – невозмутимо посоветовала Галка.

Игорь скрипнул зубами, вскочил и опять забегал из угла в угол. И вдруг он перехватил Галкин взгляд – напряженный, испытующий и, кажется, не очень доброжелательный. Господи помилуй, ну что он опять сделал не так? Чем он всем им так не нравится?

– Ну чем я ей так не нравлюсь? – Он остановился перед Галкой, сунул руки в карманы и уставился на нее в упор. Та снизу вверх долго смотрела на него тем же настороженным и не очень приязненным взглядом, потом отвернулась к окну, вздохнула и равнодушно сказала:

– Почему не нравишься? Нравишься… Как это такой красавец – и не понравится кому-то?

От «красавца» Игорь совсем расстроился, опустился перед Галкой на корточки, тронул ее за руку и смиренно спросил:

– Галь, ну почему она замуж за меня не хочет? Ты ведь знаешь, а? Скажи!

Галка повернулась и опять уставилась на него тем же взглядом, только теперь сверху вниз.

– А почему ты на ней жениться хочешь? – спросила она наконец без малейшего интереса.

– Как это – почему?! – Игорь от удивления сел на пол и даже на миг дар речи потерял. Ничего себе вопросы, а? Почему солнце всходит на востоке? Почему Волга впадает в Каспийское море? Почему Земля вращается вокруг Солнца? Надо же, какие банальности лезут в голову… – Галь, ты вопросы какие-то, извини, странные задаешь… Я ведь все-таки жениться хочу, а не… м-м-м… а не что-нибудь другое!

– Вопросы я задаю странные… – Галка саркастически хмыкнула и опять подняла левую бровь. – Но между прочим, на мой странный вопрос ты так и не ответил.

Игорь поднялся, сел в «гостевое» кресло и закрыл глаза в ожидании удара по темечку какой-нибудь очередной самопадающей книгой. Не дождался, открыл глаза и вдруг неожиданно для себя ляпнул:

– А если она за кого другого выйдет?

И тут же испугался собственных слов – до внезапного озноба, до острого укола в сердце.

– Не выйдет, – спокойно сказала Галка. Вроде бы даже с сожалением сказала.

– Правда? – обрадовался Игорь. – Нет, ты точно знаешь? А почему?

– Надоел ты мне. – Галка поднялась и загремела посудой. – Чай еще будешь, нет? Дел у меня сегодня – выше крыши… А я тут сижу, вопросы твои дурацкие слушаю! – Галка неожиданно грохнула чайником об стол, обернулась к Игорю и заорала в полный голос: – А на мой вопрос ты так, межу прочим, и не ответил!

Игорь вскочил и тоже заорал:

– А что я должен отвечать?! Это что, так странно – хотеть жениться на любимой женщине?!

– Ага… Понятно… Давно бы так… – Галка опять шлепнулась на свой табурет, облокотилась на стол и подперла щеки ладонями. Теперь она улыбалась торжествующей и немного хитрой улыбкой, и взгляд ее был почти доброжелательный. – Так ты ее, стало быть, любишь?

– А как же? – растерялся Игорь. – А то зачем бы мне жениться? То есть…

– Ну да, ну да… – Галкина улыбка стала еще хитрее. – Действительно, зачем? Ведь не затем же, чтобы бесплатную няню заиметь!

– Ты думай, что говоришь! – Игорь от возмущения даже заикаться вдруг стал. – Да ты думаешь, я!.. Да ты вообще!.. Да я десять нянь найму, и Ольга сама их выбирать будет, и вообще что захочет – то и…

Он заметил, что Галка совсем уже откровенно хихикает, и растерянно замолчал.

– И ты можешь представить, что Ольга кого-нибудь подпустит к Чижику? – вкрадчиво спросила Галка, все так же хитро улыбаясь.

– Не подпустит, – помолчав, согласился Игорь. – Ну и правильно. Ну и пусть. Пусть все, как она захочет… Только пусть она замуж за меня выйдет.

– А ты ей это говорил? – тоже помолчав, спросила Галка.

– Говорил. – Игорь вздохнул и полез в карман за сигаретами. Кажется, он сегодня уже курил? А, ладно… Бросишь курить тут, как же. – Я ей именно вот этими словами и говорил: все будет, как ты захочешь…

– Да нет, – перебила Галка. – Ты ей говорил, что любишь?

– А… нет. – Игорь растерялся, страшно смутился, понял, что Галка заметила его смущение, и смутился еще больше. – Галь, ну что ты, ей-богу… Ну что тут говорить-то? И так все понятно.

– Вот-вот. – Галка усмехнулась, и глаза ее опять подернулись холодком. – Гришка вот ей тоже ни разу в жизни про любовь слова не сказал.

Игорю стало плохо. По-настоящему плохо, до тошноты, до физической боли в каждой клеточке тела. Наверняка оттого, что его сравнили с «ее Гришкой». Ну что же, в конце концов, он пришел сюда именно за этим – узнать об этом «ее Гришке» и что там получилось до такой степени не так, что Ольга до сих пор не переболела этим проклятым «ее Гришкой».

– Слушай, – начал он осторожно, – если человек любит – это же видно, правда? Слова – это только слова, сказать что угодно можно…

Галка посмотрела на него как на больного и с совершенно не свойственной ей интонацией, серьезно и печально, продекламировала:

– Слова – это ветер, наполняющий паруса нашей лодки, которая несет нас по морю жизни к радости или страданиям.

– Красиво, – признал Игорь. – Емко. Это кто-то из великих придумал?

– Ага. – Галка опять хитро разухмылялась. – Из великих. Это я придумала. Только что.

– Ладно. – Игорь решительно поднялся и потянулся за висящим на спинке стула пиджаком. – Не хочешь ты мне ничего объяснять – не надо. Сам разберусь.

– Сядь. – Галка опять посерьезнела, помолчала и тяжело вздохнула. – Объясню я тебе, чего сама знаю; только если ты Ольге хоть слово – я тебя своими руками… То есть нет, глупости все это. Если ты о нашем разговоре Ольге проболтаешься – она от тебя уйдет. И даже Анну оставит… Нет, Анну не оставит, конечно. Но тебе ее не получить, если ты хоть слово…

– Нет, – быстро сказал Игорь, осторожно садясь и не отрывая глаз от очень серьезного и какого-то тоскливого лица Галки. – Нет, никогда, ни слова, ни при каких обстоятельствах… Клянусь! Ты только расскажи мне, что это за Гришка такой был, что она его никак забыть не может…

– Забыть не может! – Галка жестко усмехнулась. – Еще бы… А ты смог бы забыть палача, который бы тебя тринадцать лет подряд пытал? Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год… Забыл бы ты сумасшедшего, который тебя мучил бы и при этом объяснял, что ты заслуживаешь еще худшего, который требовал бы обожания, а при этом поливал самыми последними словами… Слова – это только слова? Какие вы все идиоты… Ой, не могу…

Галка замолчала, стиснув зубы, и схватила чайную чашку. Рука ее дрогнула, чай плеснулся ей на колени, Галка жадно глотнула остатки, невнятно чертыхнулась и с грохотом поставила чашку на стол.

Игорь ошеломленно смотрел на нее, и боялся открыть рот, и с ужасом ждал продолжения, и начинал понимать, что лучше бы этого продолжения не было. Галка подняла на него хмурый взгляд, увидела его лицо и коротко вздохнула.

– В общем, так, – несколько спокойнее сказала она. – Гришка был подлец страшный. Подонок. Эгоистичная тварь без чести и без совести. И без мозгов, если уж на то пошло.

Она опять замолчала, а Игорь с трудом сглотнул и с трудом же слепил вопрос, всплывший на поверхность мешанины эмоций, мыслей и подозрений:

– Подожди… Как же она тогда… Почему же она замуж за него вышла? И потом – столько лет…

– Ой, ну ты дурак! – Галка с сердцем хлопнула себя по коленям. – Ты-то почему на своей мочалке этой голливудской женился?

– Ну, откуда я знал, что потом так все получится, – растерянно возразил он. – И потом, она все-таки Чижика мне родила. Да и разошлись мы вовремя.

– Ну а Ольга откуда заранее что могла знать? И тоже, надо думать, своего Чижика хотела. Она же на детях совершенно чокнутая, ты заметил? Для нее же чужих детей нет, все – как ее собственные, это я еще в больнице заметила… Если бы ей своего – тогда, наверное, вся жизнь по-другому повернулась бы. И от Гришки освободилась бы вовремя, может быть. Ну да что теперь гадать… Чудо, что вообще освободилась.

– Галь, подожди… – Игорь сильно потер лицо ладонями и помотал головой. – Я все равно ничего не понимаю. Ты говоришь – он страшный подлец… Ольга должна была все понимать! Она же не из тех, кто подлость прощать будет… И все-таки не бросала его. Я этого не понимаю.

– Да алкаш он был. – Галка брезгливо поморщилась. – Да еще наркоманил помаленьку на подручных средствах – димедрол там, транквилизаторы… У них в отделении чертова прорва всякой гадости, ну он и пользовался. От него и первая жена сбежала, потому что с таким жить, ясное дело, невыносимо. Все знали, кроме Ольги. А кто о таких вещах предупреждать будет? Гришка, конечно, сам бы не сознался. Он и себе-то не сознавался… А посторонние в это дело не суются. Тактичные все, сволочи. Только за спиной перешептывались. Ведь Ольга до сих пор думает, что о Гришке никто ничего не знал! А ты спрашиваешь, почему она терпела…

– Нет, все равно не понимаю, – подумав, обреченно признался Игорь.

– Ну что тут понимать?! – Галка заметно рассердилась. – Ты же видишь, какая Ольга, да? Она же просто не может бросить больного! Она же сама сдохнет, но смертника вытащит! А Гришка без нее обязательно загнулся бы. Теперь понял?

– Но ведь она в конце концов ушла от него, – растерянно возразил Игорь. – Что же не раньше?

– Ушла, – с непонятной интонацией сказала Галка. – Сначала из верной смерти вытащила… Сейчас он не пьет, таблетки не жрет, даже не курит. Ведет здоровый образ жизни, сучье отродье. На работу его тоже она пристроила. Он же в больнице почти не получал ничего. Так она его через одну свою пациентку к частной практике приспособила, чтоб хоть деньги зарабатывал. Так он эти заработки знаешь на что тратил? Костюмчики ему нужны были новенькие, чуть не каждый месяц, и рубашечки во множестве, и ботиночки к каждому костюмчику, и портфельчики за три тысячи… Ты знаешь, сколько у Ольги платьев? Так вот: нисколько! У нее вообще почти ничего нет и не было никогда… Ладно, это не главное, ей наплевать. Но ведь она все это время без конца за всякую дополнительную работу хваталась, чтобы алименты его Шурке посылать! Ты это понять можешь? Чтобы хоть какую-нибудь мебель в квартиру купить, потому что Гришка заявлял, что у него на это денег нет! У него ни на что денег не было, даже на продукты не тратился… Ольга всю жизнь кормила. А он – складывал. Копил на что-то. И всем рассказывал, что Ольга плохая хозяйка – экономить не умеет. А когда она слепнуть стала, так он весь из себя просто героем ходил. Прямо так и говорил: это, мол, мой крест, и нести его придется всю жизнь. Кто раньше его не знал, так те очень сочувствовали. Как же, такое редкое благородство. А что он практически всю свою жизнь пропьянствовал и на чужой шее провисел – так это подзабывать стали. Последние-то годы он трезвеньким ходил. Вот и забыли.

– А ты не забыла…

– А я не забыла. Я в больницу попала как раз тогда, когда Ольга его из пьянки тянула. Ну и наслушалась всякого от сестер и нянечек. Сначала даже не верила – мало ли что бабы по злобе болтают. Ольга всегда такая спокойная была, такая… радостная, что ли. Ну, то есть радость от нее какая-то шла. Я ведь с позвоночником лежала, боль – ужас просто, совсем помирать собралась. Меня Ольга вытащила. Ночами напролет со мной сидела, ручками своими шкуру мою растирала часами – чтобы пролежней не было. Ручки у нее какие… Эх, такой редкостной девке – и так редкостно не повезло.

– А сама она тебе что-нибудь рассказывала? – осторожно спросил Игорь.

– Да почти ничего. Про Шурку только немножко. Как им хорошо жилось, и все такое. Ну и потом – что Гришка запретил им и переписываться, и перезваниваться… Знаешь, я ведь недавно туда звонила… С Шуркой хотела поговорить, может, пусть бы девчонка написала Ольге на мой адрес. А Гришкина жена бывшая заорала, что Ольга посторонний человек, что Григорий и так уже с этой больной достаточно намучился, и нечего их преследовать… В общем, я так поняла, они опять нашли друг друга. Шурку жалко, конечно. Но Ольгу жальчей – любит она Шурку, вот какие дела.

– У Ольги теперь Чижик есть, – твердо сказал Игорь.

– Угу, – одобрительно буркнула Галка. – Правильно формулируешь, молодец.

– И я у нее есть, – так же твердо сказал Игорь.

– Да? – Галка с сомнением подняла левую бровь. – А она в этом уверена?

– Не знаю… – Игорь опять полез за сигаретами. – Галь, что ж мне делать-то?

– А не знаю, – сердито сказала Галка и уставилась в окно.

– И за квартиру она обиделась, кажется… – Игорь болезненно поморщился, вспомнив ползущую по щеке Ольги светящуюся в полумраке слезу. – Говорит: это еще что за подарки… Я уж и про зарплату за десять лет говорил, и про испытательный срок… Как-то у меня все не так получается, да, Галь?

– Гришка ей за всю жизнь ни разу ничего не подарил, – хмуро сказала Галка. – Ей, кажется, никто никогда ничего не дарил. Кроме матери, и та все больше что-нибудь полезное – шапочку какую-нибудь, вазочку, полотенце там… И то Гришка все из дому тащил и пропивал. А как с питьем завязал, так все себе, себе… Даже фрукты какие или там тортик – и то только для себя. В отдельном шкафчике хранил, на ключ закрывал. Можешь поверить? И в отпуск всегда один отдыхать куда-нибудь ездил. Козел.

– Во! – оживился Игорь. – Отпуск! Что-то я давно в отпуске не был! Как ты думаешь, Ольге море понравится? У меня такая привязка есть! Друг в дельфинарии работает! Представляешь? Мы с Чижиком в прошлом году у него были, так Чижик до сих пор этот балдеж вспоминает. Ох, обрадуется, если поедем… Как ты думаешь, Ольга дельфинов полюбит?

– Дельфинов-то Ольга полюбит, – невесело сказала Галка. – Насчет кого другого еще можно сомневаться… А уж дельфинов-то Ольга точно полюбит.

Глава 18

Вторую неделю в доме такая суета, что Ольга совершенно растерялась. Юг, море, дельфины – это все, конечно, хорошо. Но как-то уж очень неожиданно. Она что-то не помнила, чтобы Игорь Дмитриевич планировал эту поездку. Ее, во всяком случае, никто ни о чем подобном не предупреждал.

Похоже, он никого ни о чем подобном не предупреждал. Инга Максимовна приезжает в Семино через день – то тряпочки всякие привозит, то просто так, якобы уточнить какие-то детали, что-то спросить, о чем-то посоветоваться с Ольгой. Ну что она, Ольга, может посоветовать? Она понятия не имеет, что нужно брать с собой на юг для ребенка. Она даже не уверена, можно ли пятилетнему ребенку ехать на этот их дельфиний юг. Но, оказывается, Чижика уже возили туда в прошлом году. Тогда тем более – о чем Ольгу-то спрашивать? В прошлом году без Ольги как-то ведь обошлись.

Ей не очень хотелось на этот юг. Наверное, потому, что вокруг поездки подняли столько шуму. А может быть, потому, что Ольге очень не хотелось уезжать из этого необыкновенного дома, в котором ей так необыкновенно хорошо. Каждую минуту, каждую секунду ей здесь было так хорошо, как не было никогда за всю ее жизнь. И даже сломанная нога была сущим пустяком, и даже не неприятностью, а скорее вовремя подвернувшимся поводом для того, чтобы провести здесь еще хоть несколько дней.

А может быть, ей просто не хотелось трогаться с места. Хотелось забиться куда-нибудь в уголок, замереть, затаиться, чтобы никто не видел и не слышал, и закрыть глаза, и тихонечко разобраться с тем, что свалилось на нее ни с того ни с сего. Всю жизнь она ощущала себя очень одинокой, а сейчас ей хотелось именно одиночества – немножко, совсем чуть-чуть, просто чтобы прийти в норму. Если, конечно, не считать того, что она, кажется, уже перестала понимать, что это такое – норма.

И когда же, наконец, привезут Чижика?

– Оленька-а-а!

Она вскочила, роняя карандаш и бумагу, кинулась к двери, совсем забыв, что нога еще побаливает, тут же оступилась, зашипела от боли сквозь стиснутые зубы, чертыхнулась шепотом и – не выдержала, закричала, как никогда не кричала за всю свою жизнь:

– Чижик! Немедленно остановись! Не бегай по лестнице! Я к тебе иду!

Но дверь уже распахнулась, и в комнату метеором влетела Анна, с разбегу прыгнула на нее, обхватывая руками и ногами, уткнулась носом ей в шею, повизгивая от восторга. Ольга охнула от довольно ощутимого удара, покачнулась, крепко обняла маленькое тугое тельце и зарылась лицом в растрепанные кудри Чижика. И сразу успокоилась. И с какой стати она какие-то проблемы себе придумывает? Чижик с ней, и все будет хорошо.

– Анна! Ты осторожнее все-таки… У Оленьки ножка еще болит.

Ольга подняла голову и открыла глаза. Игорь Дмитриевич стоял в дверях и хмурился.

– Ой, – озабоченно сказала Анна. – Что это я, правда, буквально не знаю как кто…

Она отцепилась от Ольги, спрыгнула на пол и тут же потащила Ольгу к дивану.

– Садись сейчас же, – приговаривала Анна, деловито суетясь вокруг, усаживая Ольгу и тут же забираясь к ней на колени. – Тебе нельзя пере-утом-ляться. Болит?

Она извернулась в кольце Ольгиных рук, свесилась вниз и похлопала ладошкой ей по ноге.

– Вообще-то я другую ногу ломала, – сказала Ольга и тихо засмеялась.

И Анна засмеялась, опять крепко обнимая ее и утыкаясь носом ей в шею. Господи, как же ей повезло, ведь она даже и не надеялась, даже и мечтать не смела, особенно после того, как у нее навсегда отобрали Шурку…

– Я тебя люблю, – шепнула Ольга темной кудрявой макушке. – Чижик мой хороший… Я тебя люблю. Очень сильно.

Анна подняла на нее сияющую мордашку и неожиданно громко сказала:

– И я тебя люблю. Просто уж-ж-жасно как люблю. Тетя Марина сказала, что ты мне жизнь спасла. А папа сказал, что меня буквально нужно выпороть. А Саша-маленький сказал, что нас всех нужно выпороть. И что когда ты выздоровеешь, он сам лично проследит, чтобы ты выпорола всех без ис-клю-чения, даже его. А тетя Галя сказала, что ты не можешь никого выпороть, так что она согласна выпороть всех сама… Оленька, а почему ты не можешь никого выпороть?

Ольга смотрела в румяное, смуглое, оживленное лицо Чижика и думала, что уж кого и надо бы выпороть, так это ее, Ольгу…

– Это плохое слово, – сказала она и вздохнула виновато. – Пороть – значит бить… Разве можно человека бить? Сама подумай.

Анна задумалась, серьезно сдвинув бровки.

– А если человек буквально плохой – тогда можно? – наконец спросила она.

– Ну и кто же у нас такой плохой, что его ударить не жалко?! – Ольга даже отшатнулась слегка и уставилась на Анну с искренним удивлением.

– Никто! – быстро сказала та. – Никто не плохой. Ты правильно не хочешь никого выпороть.

Они уткнулись друг в друга лбами и опять начали смеяться, и тут к ним присоединился низкий, мягкий и будто немного неуверенный смех Игоря Дмитриевича. Ох ты, она про него совсем забыла… Ольга сняла Чижика с колен, посадила рядом с собой и торопливо потянулась за рассыпавшимися по полу листами бумаги. И так она все время в его присутствии чувствует себя неловко, а тут еще эти бумажки… Не хватало только, чтобы он понял, какие такие дебеты с кредитами она без конца подсчитывает. Но он опередил ее, бросил на пол большую дорожную сумку, шагнул вперед и одним движением сгреб с пола бумажные листы.

– Опять кого-нибудь рисуешь? – начал он, но запнулся, удивленно разглядывая колонки цифр. – А, нет… Арифметика какая-то…

– Это… просто так, – быстро сказала Ольга, протягивая руку за листами. Игорь Дмитриевич поднял на нее взгляд, и она вся сжалась внутри, изо всех сил стараясь не выдать смятения.

– А я думал, что опять чей-то портрет рисуешь, – слегка улыбаясь, сказал он, отдавая ей бумажки. – Только вот кого бы тебе рисовать? Всех уже нарисовала, даже Цезаря и Розу. Меня, правда, еще не рисовала, но я ведь не такой красивый, как Цезарь…

Ольга запихивала листы со своей арифметикой в ящик тумбочки, слушала его подчеркнуто легкомысленный голос и с нарастающей неловкостью осознавала: все он понял. Чего тут было не понять, если она все так аккуратно разграфила: цена квадратного метра, количество квадратных метров, зарплата, доход от рисования, необходимая сумма для Галки, неизбежные расходы на зиму… Выплата долга за квартиру. Все он, конечно, понял и сейчас ка-а-ак скажет что-нибудь…

– Мы тебе тут привезли кое-что, – сказал Игорь Дмитриевич, подхватывая с пола сумку и плюхая ее на диван. – Галка передала. Для юга. И велела тебе не сопротивляться. Так и сказала: будет брыкаться – обозлюсь. Подтверди, Анна.

– Подтверждаю, – важно сказала Анна и энергично закивала головой. – Так и сказала: обозлюсь на хрен, как сатана. Что такое сатана?

– Караул, – ужаснулась Ольга. – На неделю ребенка нельзя оставить. Тут же чему попало научат.

– Она меня не учила, – безмятежно призналась Анна. – Я сама подслушала. Давай посмотрим, чего тебе тетя Галя прислала!

– Беда мне с вами, – пробормотала Ольга, кидая укоризненный взгляд на тихо смеющегося Игоря. – И что там смотреть? Опять Галка какие-нибудь тряпки дикие на меня повесить хочет… Прямо навязчивая идея у человека. Сто раз уже говорила, что не надо мне никакой дурацкой роскоши! А все необходимое у меня есть.

– Оль, ты бы правда не сопротивлялась, а? – мягко попросил Игорь Дмитриевич. – Галка ведь обидеться может.

– Не может, – упрямо буркнула Ольга, с неприязнью глядя на огромную сумку. – Галка никогда не обидится. Галка именно обозлится, как… э-э-э, – она оглянулась на Анну и вздохнула, – как не знаю кто. И ведь наверняка там безобразие всякое.

– А вот давай посмотрим. – Игорь Дмитриевич расстегнул замок сумки и легко поднял ее над диваном. – Может быть, никакого безобразия там и нет. Галка, например, считает, что кое-что тебе очень даже сильно понравится.

Он перевернул сумку, сильно встряхнул ее, и на диван вывалилась огромная куча разноцветной одежды. Ольга молча уставилась на эту кучу: нет, на этот раз совершенно ясно – Галка сошла с ума. Даже в глупой безоблачной юности она никогда не напялила бы на себя этот купальник леопардовой расцветки или вот эту розовую ночнушку… Хотя ночнушка вполне может оказаться вечерним платьем – она же ничего в этом не понимает. А это по всем признакам должно считаться юбкой. Нет, Галка безусловно свихнулась. Эта юбка даже Анне коротковата будет.

– Безобразие, – хмуро сказала она и принялась кидать тряпки обратно в сумку. – Откуда она все это взяла, интересно? Да еще такое количество… Чижик, не трогай ничего, мы сейчас все это упакуем, и пусть тетя Галя…

– Подожди! – Игорь Дмитриевич перехватил ее руку. – Ну что ты так сразу… Вот увидишь – все пригодится.

– Когда это все пригодится? – Ольга сердито выдернула руку из его горячих пальцев и опять принялась кидать вещи в сумку. – Мы что, на пять лет туда едем?.. Чижик, не напяливай на себя всякую гадость, порядочные девушки таких сарафанов не носят!

Игорь Дмитриевич засмеялся, опять поймал ее руки и сел рядом.

– Оленька, – вкрадчиво сказал он, заглядывая ей в глаза. – А почему ты так не любишь нарядную одежду? И потом – это совсем не так много, как тебе кажется. Тетя Катя – и та с собой больше вещей берет.

– Катерина Петровна тоже едет? – Ольга обрадовалась и удивилась. – А почему? Она что, и там тоже будет готовить, стирать и все такое?

– Ничего такого. – Игорь Дмитриевич крепче сжал ее запястья, потому что она хотела освободить свои руки. – Просто тетя Катя давно не отдыхала, пора ей свой любимый артрит на солнышке погреть. Нет, если она захочет, конечно, может и приготовить что-нибудь свое, фирменное. Но я думаю, Пашка ей не разрешит.

– Батоно Паша не разрешит, – подала голос Анна, до этого молча и увлеченно роющаяся в груде цветных тряпок. – Батоно Паша даже тете Этери не разрешает готовить… Оленька, смотри, что я нашла! Это же твои тапочки!

Ольга оглянулась, увидела в руках Чижика белые парусиновые тенниски – и тут же простила Галке всю остальную кучу этого барахла. Тенниски были точно такими же, одну из каких Игорь Дмитриевич раскромсал ножом, снимая с ее сломанной ноги. Тенниски были символом привычного, надежного, своего… А это все – не ее. Никогда не было ее, и никогда ее не будет.

Почему она не любит нарядную одежду? А потому, что у нее не было случая ее полюбить. Как-то так получилось, что их пути – ее, Ольги, и нарядной одежды – ни разу не пересекались. Ну и что? До сих пор она по этому поводу никогда не тосковала.

Ольга вздохнула и опять с неудовольствием оглянулась на пеструю кучу.

– Ладно, – сказала она неохотно. – Там посмотрим… Но откуда Галка деньги на все это взяла?

Глава 19

Игорь сидел у мангала, делал вид, что изо всех сил наслаждается жизнью, а сам тяжело и стыдно изводился от ревности. Ну что это такое, в самом деле, – с Пашкой они год не виделись, мог бы Пашка, наверное, пообщаться с ним, Игорем, чуточку подольше для первого раза. И хотя бы ради приличия. Так нет, с лучшим другом Пашке поговорить не о чем. Пашке, оказывается, в сто раз интереснее говорить с Ольгой, которую он видит в первый раз. И куда Этери смотрит?

Впрочем, Этери смотрит туда же. И трехлетний Олежка. И десятилетняя Тамара. Вся дружная семья Калмахелидзе дружно уставилась на Ольгу, дружно галдя на смеси русского, грузинского и украинского. И даже кумир семьи беспородный пес с гордым именем Коба, известный патологической ненавистью к чужим, совершенно бесстыдно отирается возле Ольгиных ног, сует башку ей под руку, улыбается, вывалив длинный розовый язык, заглядывает в глаза с воистину собачьей преданностью… Сукин сын. И даже индюшата сбежались всей толпой на нее посмотреть, свиристят что-то на своем языке не хуже семейки Калмахелидзе. А два самых наглых индюшонка все время пытаются влезть к ней на колени. И как он, Игорь, мог всего этого не предвидеть? Ничего себе отпуск получается… Две недели такого кино он просто не выдержит.

– Эй, дарагой, слюшай, ты за шашликом следышь, да? – Пашка на миг отвернулся от Ольги, глянул на Игоря веселыми синими глазами и подмигнул. – Э-э, ты не следышь, да? Шашлик сгорит – что гогония кушать будэт, слюшай?

И тут же многоголосье вокруг Ольги взорвалось с новой силой, Этери закричала «хай тоби бис», Тамара захохотала, Олежка в восторге завизжал, даже суровый пес Коба в изумлении тявкнул и упал пузом на траву, даже индюшата разинули клювы и растопырили крылья. Еще бы – вся дружная семья Калмахелидзе до сих пор не подозревала, что патриарх способен даже просто отойти от мангала, не говоря уж о том, чтобы доверить такое ответственное дело, как приготовление шашлыка, чужим рукам.

Игорь вздохнул, повертел шампуры и раздраженно отмахнулся от дыма. Гогония! Ты бы, друг мой Пашка, все-таки не зарывался. Какая она тебе девочка? Она моя ровесница, а я – твой ровесник, и между прочим, я твоей Этери ни разу не сказал: девочка…

Дружная семья Калмахелидзе опять что-то дружно заорала, и Игорь оглянулся на этот сводный хор местного филиала Бедлама. И встретился глазами с Ольгой. Ольга сидела посреди этого Бедлама молчаливая и безмятежная, с Анной на одном колене и с Олежкой на другом, обнимала обоих детей совершенно одинаково, и оба они совершенно одинаково обнимали ее с двух сторон, только Анна была тоже безмятежна и молчалива, а Олежка без конца что-то щебетал и заглядывал Ольге в лицо. Игорь замер, не в силах отвести взгляд, почувствовал, как ухнуло сердце, и вдруг стал думать – нет, не думать, а говорить про себя, молча, но очень громко, он почти кричал, он так громко молча кричал, что она просто должна была услышать… Ты такая красивая, – кричал он, – это несправедливо, все на тебя смотрят, какое они имеют право, надень очки, – кричал он, – ну зачем мы сюда приехали, тебя нельзя никому показывать, – кричал он, – конечно, тебе на меня наплевать, хорошо хоть, что у меня есть Анна, ты Анну не бросишь, ты ведь не бросишь Анну? Значит, ты и меня не бросишь, – кричал он, – но ты слишком красивая, это несправедливо, так нельзя, всякие Пашки всегда будут толпиться вокруг, и ты в конце концов кого-нибудь из них выберешь, тоже красивого, самого красивого, и тогда я его просто задушу, и тогда ты меня наверняка бросишь, а как же Анна? Она без тебя никак, – кричал он, – и я без тебя никак, зачем ты такая красивая? Это ведь совершенно не важно, ты понимаешь, ты должна понимать, я сейчас сожгу этот чертов шашлык, пойду и утоплюсь, разгони их всех, я тут совсем один, а ты невыносимо красивая! – кричал он.

Ольга слегка улыбнулась ему, и он замолчал, ошеломленный. Ольга улыбнулась именно ему. Она никогда не улыбалась никому персонально – только Анне. А сейчас она улыбнулась ему. Или у него мания величия развивается? На почве комплекса неполноценности… Во влип. Но топиться, кажется, можно погодить.

Из дому выплыла Катерина Петровна. Она зевала и хлопала заспанными глазами, хмурилась и терла затылок. Она была далеко не в своей обычной форме, но порядок в строю навела в две секунды: Пашку отправила ставить самовар, Томку – собрать персиков («только с веточки, детка, чтобы солнышком пахли»), Ольге с Анной настоятельно порекомендовала осмотреть сад, отобрала у Ольги Олежку, цыкнула на рыкнувшего было Кобу, шикнула на индюшат и велела Этери отдыхать. Ах, как хорошо, что Катерина Петровна с ними поехала, в который раз порадовался Игорь. Как у нее всегда это ловко получается: смирно, кр-ругом и шагом марш… Что-то давно он ей ничего не дарил… Настроение у него улучшилось.

Подошла Этери, села рядом на отполированное долгой эксплуатацией бревно, помолчала, глядя на огонь, и наконец сказала, мечтательно щуря черные нерусские глаза:

– Яка гарна дывчина… Дуже, дуже гарна. Мабудь, з Марсу?

– Что ж только с Марса? – вздохнув, отозвался Игорь. – А туманность Андромеды ты как вариант не рассматриваешь?

– О, – согласилась Этери. – То ж я дывлюсь – Павло зовсим з глузду зъихав.

– А сама-то? – Игорь опять вздохнул и невесело хмыкнул. – У Пашки акцент прорезался, как у Иосифа Виссарионовича, а ты так и вовсе на украинскую мову перешла.

– Да шо це таке! – начала было Этери, но спохватилась, замолчала и тоже невесело хмыкнула. – Вообще-то да, удалось тебе нас удивить. Откуда она такая взялась? Что красивая – это одно. Но скажи на милость, что Олежка может в этом понимать? Ты чув… э-э… ты видел, как Олежка на нее кинулся? Как муха на мед. Так не бывает.

– Бывает, – с некоторым чувством превосходства заявил Игорь.

Его чувство превосходства было, честно признаться, совершенно неоправданным – он и сам не понимал, как это она делает. Все дети, оказываясь в поле ее притяжения, тут же кидались на нее, как мухи на мед, и прилипали намертво. Стоило ей только посмотреть на какого-нибудь совершенно незнакомого спиногрыза – и тот тут же начинал тянуть к ней лапы, вырываясь из рук собственной мамы, хватался за ее подол – то есть за штаны, она почти всегда в этих штанах, – обнимал ее ноги, заглядывал в лицо, начинал что-то неразборчиво, но очень убедительно лопотать, да еще и норовил лицо ей обслюнявить. Так было всегда, и всегда родители пугались этого феномена почти до истерики, пытались оторвать своих чад от Ольги, а те сопротивлялись, пока Ольга не говорила им тихим улыбающимся голосом: «Иди к маме». Или к папе, или к бабушке… В общем, пока Ольга не отпускала их на волю.

И точно так же Этери остолбенела в первый момент, когда Олежка ни с того ни с сего бросился, разведя руки, в объятия какой-то чужой девчонки, а та подхватила его, как будто так и надо, как будто они встретились после долгой разлуки… И такая самостоятельная, такая взрослая десятилетняя Тамара уцепилась за Ольгу в первую же секунду… Ну, может, секунд пять сопротивлялась непонятному притяжению – все-таки большая уже. А потом все прижималась к ее плечу, все ловила взгляд. Да и Этери с Пашкой давно не дети – а ведь тоже с самого их приезда так от нее и не отходили. Красивая, не красивая… Не в этом дело.

Самое интересное, что Анна нисколько ни к кому Ольгу не ревновала. Кажется, даже наоборот – испытывала что-то вроде гордости от того, что у нее есть такая вот собственная Оленька, какой нет ни у кого. И была глубоко уверена, что так будет всегда. Ох, Чижинька моя хорошая, пусть ты окажешься права.

Игорь вздохнул и с сочувствием посмотрел на Этери, Этери вздохнула и с сочувствием посмотрела на него.

– Мы сегодня есть будем? – задумчиво поинтересовалась она. – Пашка шашлык бросил… Виданое ли дело? Сказывся совсем… Ой, мамочки мои, у меня ж там стирка включена! А, ладно… Пойду за посудой. Или уж и не накрывать стол-то? Посидим у огонька. Что уж выпендриваться, все свои.

Все свои. Дружная семья Калмахелидзе тоже сразу приняла Ольгу. Ничего, что пялятся, это с непривычки, просто обалдели немножко. И совершенно незачем себя изводить, пора бы уж и привыкнуть, что все на нее пялятся. Зато сегодня она улыбнулась персонально ему, он сам видел, и Чижика она никогда не бросит, а Чижик всегда будет с ним, значит, и Ольга будет с ним, с ними обоими, и это вовсе не потому, что решила расплачиваться за квартиру – или потому? – он так и не понял, сделал он большую глупость с этой квартирой или, наоборот, удачный ход конем. Ладно, это тоже сейчас не важно, главное – она, кажется, не сердится. Но ни одной тряпки, которые они с Галкой так старательно выбирали, она так ни разу и не надела, совершенно неизвестно, что ей может понравиться – что бы ей такое подарить? И все-таки она улыбнулась именно ему, жизнь прекрасна, а шашлык он чуть не сжег.

К обеду Катерина Петровна совершенно оклемалась, поэтому обед прошел просто замечательно. Катерина Петровна недрогнувшей рукой воцарила железную дисциплину на корабле, в зародыше пресекая любые поползновения любого из банды Калмахелидзе опять впасть в навязчивое обожание Ольги. Ах, какие глаза у Ольги!.. Да, действительно, а вот скажи мне, Этери, детка, откуда у тебя-то, хохлушки, такие глаза? Да и имечко? Ах, от мамы! Ай, как интересно! Так у тебя мама грузинка? Ну надо же… А вот откуда у батоно Пашки, грузина Калмахелидзе, такие синие глаза и такие желтые волосы? Ах, тоже от мамы! Это еще интереснее, подробнее, пожалуйста, если можно…

И Этери с Пашкой отвлекались от Ольги хотя бы на время, рассказывая историю своих семей, и историю своей встречи, и попутно – еще много всяких историй. И Тамара немножко отвлеклась от Ольги – ей тоже было что рассказать свежему слушателю в лице Катерины Петровны. Олежка ничего не рассказывал, он сидел рядом с Ольгой на отполированном многолетней эксплуатацией бревне и увлеченно грыз кусок мяса, время от времени предлагая его Ольге. Но это пусть, к Олежке Игорь Ольгу все-таки не так ревновал, как к остальным.

А потом были и вовсе спокойные два часа – детей уложили спать, и Ольга, по обыкновению, осталась сидеть возле спящей Анны. Катерина Петровна пошла наводить ревизию в обширном хозяйстве Калмахелидзе, а Игорь, Павел и Этери устроились на открытой веранде, густо оплетенной виноградом, и наконец-то смогли неторопливо поговорить. Разговор, как Игорь и опасался, начался с основополагающего вопроса Этери:

– Ну, Игорек, и скоро свадьба?

– Скоро, – решительно сказал Игорь после довольно долгого молчания. – То есть не знаю. И… ты об этом с Ольгой не говори, пожалуйста.

– Во дает! – Пашка изумленно открыл рот, и они с Этери быстро переглянулись. – Ты что это, генацвале, а? Почему это с Ольгой не говорить об этом? Внеси ясность.

– Да подожди ты… – Этери накрыла своей рукой руку Пашки, Пашка тут же переплел свои пальцы с пальцами Этери, и Игорь с острой завистью уставился на их руки. Этери демонстративно кашлянула, привлекая его внимание. – Игорек, ты и правда как-то не очень понятно все объясняешь…

– Во-первых, я ничего еще не объяснял. – Игорь почему-то вдруг рассердился. – Во-вторых, я не собираюсь никому ничего объяснять. А в-третьих, тут вообще объяснять нечего.

– Как это нечего, слюшай? – Акцент у Пашки опять прорезался. – Тебя спросили, да? Женитесь, не женитесь – трудно сказать, да? Такой простой вопрос!

– Во-первых, вопрос не такой простой. – Игорь все еще сердился неизвестно на кого. – Во-вторых, что это вы такие вопросы задаете? А в-третьих, этот вопрос вообще не ко мне.

– Понятно, – улыбаясь, начала Этери.

– Тихо, гогония, молчи, – перебил ее Пашка озабоченно. – Если он завел свои «во-первых, во-вторых» – значит, скоро драться будет. Я эту примету еще с пятого класса знаю.

Игорь облегченно заулыбался, напряжение слегка отпустило его, и разговор потек по привычному руслу общего прошлого, общих знакомых и общих воспоминаний. Так они и просидели на веранде два часа, легко болтая, легко смеясь, легко грустя и легко замолкая, пока Ольга не вышла на веранду и не объявила, что Анна и Олежка проснулись и хотят немедленно видеть дельфинов.

И опять начались шум и веселая суета, но Этери все-таки успела подобраться к Игорю и шепнуть ему в самое ухо:

– А почему Ольге не говорить? А? Может, как раз Ольге-то и надо сказать? Хочешь, я скажу? Если ты сам боишься…

Игорь свирепо глянул на нее, и она со смехом шарахнулась в сторону, совершенно довольная произведенным ее словами эффектом. Черт, черт, черт… Кажется, зря он сюда Ольгу привез. И так все не так как надо, а дружеская беспардонность этой парочки может еще больше все осложнить…

– Завтра же уедем, – мстительно сказал он вслед Этери.

Она остановилась, оглянулась и укоризненно щелкнула языком:

– Дывытесь, люды добры! Ты, Игорек, гонору-то убавь. Шуткую я.

– Ты шуткуешь – и я шуткую…

Игорь почувствовал неловкость и болезненно поморщился. Не хватало еще с друзьями ссориться из-за своего комплекса неполноценности. И из-за чего психовать-то? Ведь он сам изводил Пашку и Этери подобными вопросами чуть не с первого дня, как они познакомились. И никто из них зверем на него не смотрел. Правда, там совсем другое дело было – и Пашка, и Этери чуть не с первого дня знакомства совершенно точно знали, что обязательно поженятся. И совершенно спокойно обсуждали подходящую дату свадьбы. Причем никакие соображения вроде «вот закончим институт» или «вот будет своя квартира» в расчет не брались. Свадьба состоится тогда, когда вся многочисленная родня и все многочисленные друзья Пашки и Этери будут оповещены и приглашены. Многотрудный процесс оповещения и приглашения занял две недели, и ровно через две недели после первой встречи состоялась грандиозная свадьба. Правда, накануне Этери вспомнила, что у нее нет свадебного платья, Игорь этому обстоятельству ужаснулся, а Пашка и Этери долго хохотали, представляя, как ужаснется этому обстоятельству еще и консервативная фракция многочисленной родни, а потом сообща решили, что школьное выпускное платьице Этери вполне может поработать и свадебным, белые туфли можно взять у подружки, а фата – вообще пережиток прошлого, венок из белых роз куда больше пойдет Этери, если, конечно, Пашка не против. Пашка, конечно, был не против. Он никогда ни в чем не был против. И на биофак он пошел потому, что туда пошла Этери, хотя после школы собирался поступать на физмат. И сюда они переехали, потому что именно Этери мечтала о море. И дом он для нее строил – Этери выросла в большом доме родителей, мечтала о своем и не любила казенные квартиры. И при всем при том как-то так у них все получалось, что именно Пашка – глава семьи, добытчик и кормилец, и непререкаемый авторитет, и слово его – закон, и вообще женщина должна знать свое место. Игорь подозревал, что очень многие женщины согласились бы занять свое место – рядом с таким мужем, как Пашка. Впрочем, многие мужчины ради такой жены, как Этери, тоже в лепешку расшиблись бы. Повезло ребятам друг с другом. Да и заслуживают они такого везения. Хорошие они люди. И дети у них хорошие.

Хорошие люди со своими хорошими детьми и со своим хорошим ксенофобом Кобой шумным эскортом валили за Ольгой с Анной на руках, наперебой галдя о дельфинарии («изучение дельфинов давно началось, но сначала на таком уровне…» – Этери), о дельфинах («такие красавцы, такие умницы, веришь?» – Пашка), о посетителях («главное – каждый хочет с ними поиграть! Здесь же не развлекаются, здесь серьезная работа…» – Томка). И даже Олежка внес свою лепту:

– Дейфин – во-о-от такой! – и развел в стороны маленькие пухлые руки, восторженно тараща черные, как у матери, глаза.

Игорь шел позади всей этой толпы и не отрывал взгляда от Ольги. Сейчас она была точно такой, какой он увидел ее впервые в кафешке на третьем этаже универмага. Та же шляпа с обвисшими полями, те же штаны, та же необъятная мужская рубаха – вот интересно, откуда она взялась? Он же помнит, как сам разорвал ее, когда Ольга упала. Те же белые тенниски. Нет, тенниски новые! Единственное, что надела Ольга из всей кучи новых вещей. Уже хорошо.

И Анна точно так же обхватывает Ольгу всеми лапами, и сует башку под поля Ольгиной шляпы, и что-то чирикает ей в ухо, и смеется во весь рот. Чижик.

Игорь в два шага нагнал их, решительно оттер плечом Пашку и склонился над Ольгой:

– Ну-ка, кто это нашу Анну Игоревну нашел?

Ольга подняла лицо и улыбнулась. Глаз ее за черными очками он не различал, но мог бы поклясться: она опять улыбнулась ему!

– Оленька, отдай мне Анну, – попросил он. – Тяжелая ведь, а у тебя нога недавно ломалась.

– Нет, не тяжелая, – улыбаясь, сказала Ольга. – И нога совсем не болит. – Но все же потихоньку шепнула Анне: – Чижик, иди к папе.

Вот интересно, если бы Ольга не произнесла этот пароль, это ее заклинание, можно было бы оторвать Анну от нее силой? Мысль эта сначала позабавила его, но вдруг в глубине сознания смутно шевельнулось тревожное понимание того, что вздумай Ольга не разрешить Анне пойти на руки к собственному отцу – и та не пойдет! Конечно, Ольга так никогда не поступит, нет, она просто не способна на это… Игорь крепче прижал Анну к себе и неожиданно для себя шепнул:

– Чижик, ты меня любишь?

– А как же? – удивилась Анна. – Конечно, люблю. А ты меня любишь?

– Ужасно люблю, – шепнул Игорь. – Я вас обеих люблю очень сильно.

– Я так и знала, – удовлетворенно сказала Анна.

Игорь украдкой оглянулся на Ольгу. Она отстала на шаг и шла, опустив голову. Поля шляпы совершенно закрывали ее лицо. Слышала или нет?

– И мы обе тебя очень любим, – тихонько сказала Анна ему в ухо. – Правда-правда. Даже и не сомне-вай-ся.

Игорь прижал ребенка к себе, перевел дыхание и опять оглянулся на Ольгу. Та отстала еще на шаг и голову опустила, кажется, еще ниже. Конечно, она слышала. Она всегда все слышит. И никогда ничего не говорит…

– Чижик, – негромко сказала Ольга, не поднимая головы. – Между прочим, камни кончились, начался асфальт. Тебе не кажется, что можно было бы уже и собственными ножками?..

– Кажется! – с готовностью откликнулась Анна, тут же забывая о предыдущей теме разговора. – Па! Выпусти меня, а то правда буквально стыдно! Я все-таки не маленькая уже.

Игорь поставил Анну на землю, она тут же уцепилась за его руку одной рукой, а другую требовательно потянула к Ольге:

– Оленька! Ты тоже меня веди. Я люблю, когда вы сразу оба меня ведете.

И пошла между ними, крепко держа обоих за руки, соединенная с ними обоими, соединяя их обоих собой. Ой, Чижинька моя, умилился Игорь, и в кого же ты у меня такая умная? Как это все у тебя хорошо получается, как все правильно, мудро и вовремя. Он только сейчас заметил, что вся дружная семья Калмахелидзе как-то вдруг перестроила порядки, и теперь почетный эскорт сопровождал не одну Ольгу, а Ольгу с Анной и с ним, Игорем. Игоря с Ольгой и Анной. Их семью. И он даже не мог бы сказать, по каким таким признакам он ощутил это. И многоязычный галдеж вокруг ни на секунду, кажется, не умолкал, и тон его не изменился, и ни одного неосторожного слова не прозвучало… Но почему-то Игорь совершенно точно знал: вот только что, именно в эту минуту дружная семья Калмахелидзе что-то дружно про себя покумекала, пришла к общему мнению и отныне всех троих – Игоря, Ольгу и Анну – будет воспринимать как единое целое. Как семью. Вот интересно, а ведь Наталью даже после нескольких лет знакомства ни Пашка, ни Этери так и не приняли. Не то чтобы относились враждебно или хотя бы невежливо… Нет, все было во вполне обычном их стиле дружелюбной общительности. Только он точно знал, что ни Пашка, ни Этери не воспринимают его и Наталью вдвоем. Вместе… И после его тяжелого развода ни разу о ней не вспомнили. И если бы просто не заговаривали об этом – это еще можно было бы понять. А то ведь именно не помнили! Будто ее и не было никогда.

В общем-то, ничего удивительного. Ее и в самом деле никогда не было.

Игорь опять украдкой покосился на Ольгу. Интересно, а она почувствовала это изменение отношения его друзей к ней? К ним… Она шла, держа за руку его дочь, слушала, что с жаром ей рассказывает Тамара, смотрела под ноги и кусала губы.

– Оленька, – тихо позвал Игорь. – Ты что такая? Устала, да?

Она подняла голову, помолчала и сказала этим своим очень спокойным голосом:

– Нет, я не устала. Я никогда не устаю.

Ну да. А что он ожидал услышать?

Глава 20

А что она должна была сказать? Конечно, она устала. Все это внимание, и шум, и гам, и бесконечные вопросы – все это полбеды, Ольга как-то сразу поняла, что неистовая толпа Калмахелидзе совершенно безопасна для ее душевного спокойствия. А вот то, что Игорь Дмитриевич говорил Чижику… Так нельзя. Это неправильно – втягивать ребенка в решение своих проблем. Чижик и так уже что попало начинает говорить. Например, не далее как сегодня утром Анна осторожно поинтересовалась, почему это Оленька не хочет быть ее мамой. Вот что можно ответить на такой вопрос? Как обычно, что-нибудь вроде «кушай скорее, у нас сегодня много дел»? А ведь какая хорошая жизнь была, какая спокойная…

Ольга стояла на краю огромного открытого бассейна, где-то там, в сотне метров, соединяющегося с морем, и без особого интереса смотрела, как из зеленой воды с шумом и странным щебетом выскакивают большие блестящие тела, свечками взмывают в воздух, танцуют на хвостах и с еще большим шумом опять обрушиваются в воду. Эти две дельфинихи поссорились, объяснил Павел. Сегодня здесь дежурят студенты, Гиви и Нино, они ребята хорошие, но молодые, глупые – тоже поссорились. А у каждого среди дельфинов – свои любимчики, так ведь и у дельфинов свои любимчики среди людей, понимаешь, да? Нельзя ссориться, дельфины – очень чуткие создания, очень нервные, разве их можно расстраивать? Ну ничего, эти дельфинихи взрослые, умные, и вообще, обе очень добродушные, веселые, вот мы им сейчас рыбки свеженькой… Ольга рассеянно слушала, молча кивала, а сама смотрела на Чижика. Такой бури эмоций она от Чижика не ожидала. Анна кричала – едва ли не громче, чем Олежка с Тамарой! – махала руками, подпрыгивала на месте и восторженно хохотала. Опять долго заснуть не сможет после стольких впечатлений. И что-то уж очень близко они с Игорем Дмитриевичем к краю стоят… Правда, он Чижика все время за руку держит.

Прямо над бортиком бассейна возникла большая лобастая голова, широко открылась длинная зубастая пасть, прощебетала что-то пронзительно и навзничь рухнула в воду, подняв фонтан брызг. Ольга вздрогнула, поежилась и отступила подальше.

– Игорь Дмитриевич, – тревожно позвала она, – вы очень близко к воде стоите. Может, лучше подальше?.. А то брызги летят, Анна вся вымокла уже, и вообще…

Он обернулся, улыбаясь:

– Ты боишься, Оленька?

– Нет, но… – неуверенно начала она.

Но тут из воды высунулась еще одна – или та же самая? – зубастая пасть и ловко вынула этими своими страшными зубами прямо у него из руки рыбешку, только что приготовленную для образцово-показательного кормления. Игорь Дмитриевич удивленно ахнул, зубастая пасть засмеялась и утонула, а Анна восторженно завизжала, выдернула руку из руки отца и… шагнула в воду! Вниз, в море, где в глубине стремительно и страшно ходили зубастые пасти, и блестящие спины с высокими острыми плавниками, и огромные плоские хвосты! Ольга хотела закричать, но у нее ничего не получилось, у нее от ужаса пропал голос, у нее сейчас ноги отнимутся… И пока у нее не отнялись ноги, она шагнула за Чижиком, краем сознания с тупым удивлением отмечая, что эти сумасшедшие Калмахелидзе почему-то смеются, а Игорь Дмитриевич хотя и не смеется, но стоит себе спокойно – наверное, тоже с ума сошел…

Вода накрыла ее противным соленым холодом, который к тому же еще и вонял йодом и рыбой. Штаны и рубаха мгновенно облепили тело, сковывая движения, – это там, на воздухе, они считались удобными и просторными, а здесь мгновенно потянули на дно, как доспехи псов-рыцарей. Тонуть – очень противно, равнодушно подумала Ольга, и тут увидела в окружающем зеленом полумраке светлое пятно – футболка Чижика, вот она, только руку протянуть… Она протянула руки, вцепилась в эту футболку, с удивлением почувствовала, что Анна отталкивает ее, но перехватила маленькое тугое тельце покрепче, перевернула вверх головой и изо всех сил подтолкнула Чижика вверх, к воздуху, к жизни. И, обессиленная этим неожиданно трудным движением, камнем пошла на дно.

Очень хотелось вдохнуть, но вдохнуть можно было только воду, а она совсем не хотела вдыхать воду, эта вода ей не нравилась, она воняет йодом и рыбой, разве таким должен быть последний в жизни вздох? Господи, какие глупости лезут в голову. Разве об этом положено думать перед смертью? Перед смертью положено вспоминать всю свою жизнь. Но вот как раз всю свою жизнь вспоминать ей совсем не хочется, даже перед смертью. Чижик… Как Чижик будет без нее?

Вот сейчас она потеряет сознание, поняла Ольга, – и увидела стремительную темную тень. Тень нырнула прямо под Ольгу и оказалась очень плотной, очень сильной. Тень не просто подхватила ее, а будто ударила снизу, довольно плавно, но так быстро и так сильно, что Ольга вылетела из воды не хуже той зубастой дельфинихи и, прежде чем опять свалиться в воду, успела глотнуть воздуха и услышать отчаянный крик Чижика:

– Папа! Оленька плавать не умеет!

А потом все-таки потеряла сознание. Но, наверное, совсем не надолго. Потому что тут же опять услышала испуганный крик Чижика и инстинктивно рванулась на этот крик, а потом уже почувствовала сопротивление воды и открыла глаза… Лучше бы она их не открывала. Длинная зубастая пасть широко открылась прямо перед ее лицом, крикнула что-то тревожно – или сердито? – и захлопнулась, как показалось Ольге, с отчетливым лязгом.

– Уйди, – с ужасом шепнула Ольга этой зубастой пасти и опять хотела потерять сознание, но голос Чижика удерживал ее, и еще голос Игоря Дмитриевича вдруг перекрыл все остальные голоса, а потом что-то тяжело ухнулось в воду совсем рядом с ней, и она опять чуть не пошла на дно, глотнув противной горько-соленой воды, отчаянно забарахталась, завертела головой, пытаясь увидеть Чижика. И увидела Игоря Дмитриевича – он внезапно вынырнул прямо перед ней, отфыркиваясь и мотая головой, и лицо у него было отчаянное и почему-то очень сердитое.

– Скорее, – с трудом сказала Ольга и опять глотнула воды. – Чижик там… Скорее!

Она опять ушла под воду, но сильные руки подхватили ее, выдернули на поверхность, и Игорь Дмитриевич сердито крикнул у нее над ухом:

– Держись за меня! Положи руки мне на плечи!

Ольга вцепилась в его плечи, скользя пальцами по мокрой ткани его шелковой рубашки, и, задыхаясь и отфыркиваясь, тоже закричала сердито и испуганно:

– Чижик! Где Чижик?

– Да вот она! – Игорь Дмитриевич без видимых усилий за пару секунд достиг берега, уцепился за поручни лесенки, ведущей наверх, и оглянулся на Ольгу. – Держись за шею!

Ольга повисла у него на шее, и он мощным рывком выдернул их обоих из воды, тут же оказался на бетоне бортика и, ловко сняв Ольгу с собственной шеи, сильно встряхнул ее:

– Ты же плавать не умеешь! Кой черт тебя в море понес?

Она клацнула зубами, чихнула и стала в панике вырываться из его рук, вертя головой:

– Чижик! Где Чижик? Чижик в воде!

Игорь Дмитриевич развернул ее лицом к бассейну и опять чувствительно встряхнул:

– Чижик с двух лет плавает как рыбка! Что же тебя все время тянет кого-нибудь спасать?! Ну разве так можно?! Оленька, как ты меня напугала…

– И там рыбы эти, – не слушая его, бормотала Ольга. – С зубами… Страшные…

Игорь обхватил ее за плечи, прижал к себе и нервно рассмеялся.

– Глупая, – шепнул он ей в мокрую макушку. – Хорошая ты моя, глупая совсем…

Ольга замерла, таращась на жутковатую картину, открывшуюся перед ней. Длинная зубастая пасть смеялась прямо рядом со смуглой мордашкой Анны, и Анна тоже смеялась и обнимала маленькой рукой страшное чудище за шею… ну, за то место, где у нормальных созданий должна быть шея. И дружная банда Калмахелидзе хохотала навзрыд, и молоденькая Нино смеялась, утирая глаза мокрой Ольгиной шляпой, и щелкали и булькали три дельфина, приплывшие на шум, – наверное, тоже над ней смеялись. И даже хмурый пес Коба расплылся в улыбке, радостно поскуливая. Только Игорь Дмитриевич молчал и тяжело дышал у нее над ухом.

– Очки утонули, – сказала Ольга дрожащим голосом. – Как я теперь без очков? При таком солнце… – И совершенно неожиданно для себя разревелась – громко, неудержимо и с чувством огромного, оглушающего облегчения. Игорь Дмитриевич развернул ее лицом к себе, обнял, уткнулся ей носом в макушку и серьезно сказал:

– Очки мы тебе новые купим. Целый вагон. Топи их по сто штук каждый день. Только сначала мы тебя плавать научим, ладно?

Глава 21

К вечеру у Ольги поднялась температура. Она страшно удивилась и даже немного испугалась: вдруг зараза какая-нибудь, а она с Чижиком целый день была… Долго рассматривала в зеркале собственное горло, но ничего особенного не высмотрела – горло как горло, никаких признаков воспаления. И вообще никаких признаков никакой заразы, она совсем не чувствовала себя больной, она вообще никогда не болеет, а что температура – так с каждым может случиться после купания в холодной воде, да еще и с полной выкладкой.

– Ничего не знаю, – безапелляционно заявила Катерина Петровна. – Болеешь, не болеешь – это твое личное дело. А раз температура – ложись и лежи. Сейчас я дам тебе таблеточку. К утру как новая будешь.

– Не буду я таблетки глотать, – возроптала Ольга. – Я никогда таблетки не пью… И что за манера у людей такая: чуть что – сразу таблетку суют… Не буду я таблетку!

– Будешь, будешь… – Катерина Петровна вытряхнула из темного пузырька пару мелких желтеньких таблеток и зловеще добавила: – А то Анну к тебе не пущу.

– Наверное, Чижику ко мне так и так нельзя. – Ольга послушно проглотила лекарство, а потом уже поинтересовалась: – Что это я съела?

– Валерьянку. Все болезни от нервов… – Катерина Петровна подтолкнула Ольгу к дивану. – Ты давай ложись. Вон как шатает-то тебя… Совсем на ногах не держишься.

Ольге казалось, что она вполне уверенно держится на ногах, только вот трясет ее почему-то и очень плакать хочется.

Катерина Петровна вышла, плотно прикрыв дверь, а Ольга не раздеваясь хлопнулась на диван поверх покрывала и тут же заревела. Реветь было ужасно стыдно, но еще стыднее было вспоминать, как она спасала Чижика. Вот правда утонула бы, и Чижик без нее остался бы… И Игорь Дмитриевич нашел бы Чижику другую няню. А другая няня называла бы Чижика Анной Игоревной, заставляла бы носить очки, разрешала бы есть колбасу, а может быть, даже и против операции не возражала бы. Ольга аж задохнулась от ненависти к этой дуре, к этой гипотетической другой няне, и от страха заплакала еще сильнее, сунув голову под подушку, чтобы за дверью никто не услышал ее рыданий.

Кажется, она все-таки уснула, потому что вдруг почувствовала, что в комнате не одна, но не слышала, чтобы кто-нибудь входил. Чижик, наверное. Никого другого Катерина Петровна к ней не пустила бы.

Ольга повертела под подушкой головой, вытирая о простыню мокрое лицо, и вынырнула на свет божий. В кресле рядом с диваном сидел Игорь Дмитриевич и внимательно смотрел на нее. Очень печально смотрел, как показалось Ольге.

– Ты опять плакала, – сказал он с мягким упреком. – Почему ты плакала? У тебя болит что-нибудь?

– Ничего не болит, – сипло сказала Ольга и закашлялась. – И я не плакала. Я никогда не плачу.

– Да, я знаю, – согласился Игорь Дмитриевич и вздохнул. – Ты никогда не плачешь и никогда не болеешь.

– Никогда, – подтвердила Ольга хмуро. – Во всяком случае, раньше никогда не болела. Что ногу ломала – это ведь не считается, это с каждым может случиться. А сейчас – это просто недоразумение. Ерунда какая-то, не понимаю, с чего это Катерине Петровне вздумалось меня от людей изолировать.

Игорь Дмитриевич опять вздохнул, поднялся и пересел к ней на диван. Ольга сжалась, невольно отодвинулась, и на его лице мелькнуло какое-то странное выражение – не то обида, не то неудовольствие, не то печаль.

– Только не говори, что ты меня боишься. – Игорь Дмитриевич наклонился ниже, положил ладонь ей на лоб и близко заглянул в глаза. – Как мы уже выяснили, ты вообще ничего не боишься – ни ноги ломать, ни в воду прыгать… Даже если не умеешь плавать. Даже если в воде такие страшные зубастые звери, как бедная старушка Дафна…

Ольга вспомнила свой позор с этим несостоявшимся спасением утопающих и даже зажмурилась от стыда.

– Перестань. – Его ладонь поползла по ее влажной щеке, погладила висок, зарылась в волосы, а потом он вдруг слегка шутливо дернул ее за ухо. – Перестань, Оленька… Ну что ты как маленькая… буквально. Знаешь, что я думаю?

Ольга открыла глаза и встретилась с его задумчивым взглядом. Он улыбнулся, опять положил ладонь на ее лоб и убежденно сказал:

– Ты – совершенно героическая личность, вот что я думаю. Даже Пашка сказал, что ни за что в море не сиганул бы, если бы плавать не умел. А он у нас вообще бесстрашный рыцарь. Что уж обо мне говорить, я и в лужу бы не полез, если бы плавать не умел.

– Глупости какие. – Ольга попробовала вывернуться из-под его прохладной руки, но Игорь обхватил ее лицо уже обеими руками, не давая ей отвернуться. Ольга слегка запаниковала и быстро спросила: – Даже ради Чижика не полезли бы? Так не бывает.

– Ну… некорректная постановка вопроса. – Игорь неожиданно для себя смутился, убрал руки и даже отвернулся. – Ради Чижика я… В общем, я имел в виду, что ради чужих людей никто бы ничего подобного… – Он вдруг опять запнулся, быстро глянул на нее и испуганно сказал: – Оленька, я чушь какую-то говорю, ты не обращай внимания! Конечно, ты Аньке не чужая, и Анька тебе… Я совсем другое сказать хотел!

– Я понимаю, – сказала Ольга, не глядя на него. – Я все понимаю, Игорь Дмитриевич, вы не беспокойтесь.

– Да нет, ты, наверное, не понимаешь. – Он отвернулся, помолчал и сказал напряженным, чужим голосом: – Наталья… ну, моя бывшая жена… она бы ради Чижика и в лужу не шагнула. Чтобы туфли не испачкать.

Ольга ему не поверила, но возражать не стала. Если мужик что в голову взял – это потом и колом не выбьешь. Мужик всегда все лучше всех знает и лучше всех во всем разбирается, а если и не разбирается – все равно во всем прав потому, что мужик. Молчание становилось тяжелым, и Ольга от неловкости спросила:

– А эта бедная старушка Дафна – кто это?

Игорь Дмитриевич повернулся к ней и заулыбался облегченно:

– Дафна – та самая дельфиниха, которая тебя из воды вытолкнула. Самая умная во всем дельфинарии. Этери даже считает, что Дафна умнее очень многих людей. И характер у нее замечательный – такая веселая, и добродушная, и игривая, как котенок… Ты ее испугалась, да? Признавайся.

– Да, – призналась Ольга. – Ну и что? Они все такие большие, и зубы как у крокодилов… Мало ли что…

– Не обманывай. – Игорь Дмитриевич погладил ее по голове и вздохнул. – Ничего ты не испугалась, ты вообще ничего не боишься. Завтра в Геленджик поедем, там платный дельфинарий есть, для туристов. Посмотришь, сколько народу с дельфинами хотят поиграть, и даже деньги за это платят. И никто не боится, даже совсем маленькие дети. Поедем?

– Поедем, – рассеянно согласилась Ольга. Что ж не поехать… Ведь не будут же ее заставлять играть с дельфинами в этом их платном дельфинарии? – Только я думаю, что Катерина Петровна меня не пустит, если температура не упадет.

– Упадет, – успокоил ее Игорь Дмитриевич. – Это не простуда, это шок. Поспишь – и все пройдет.

Он наклонился, взялся за подушку, собираясь поправить ее, и вдруг замер, изумленно подняв брови и открыв рот.

– Что это? – Игорь Дмитриевич вынул руку из-под подушки и выпрямился. В руке его тускло блеснул кинжал в чеканных серебряных ножнах. – Это что ж такое, а? Ты что – всегда оружие в постели хранишь?

И он стал хохотать. Смеялся и смеялся, и никак не останавливался, а потом вынул кинжал из ножен, увидел тонкое деревянное лезвие и захохотал еще сильнее.

Ольга сжимала зубы, хмурила брови, морщила нос, но ничего не помогало, и она тоже засмеялась.

– Это Павел подарил, – смущенно сказала она. – Нож для разрезания бумаги. Я увидела, сказала, что очень красивый, а он сразу подарил. Говорит – такой закон. Так неловко получилось…

Игорь Дмитриевич перестал смеяться, вложил деревянный кинжал в роскошные серебряные ножны, сунул его ей под подушку и опять низко склонился над ее лицом.

– Оленька, а что-нибудь мое тебе нравится? – очень серьезно спросил он, глядя ей в глаза. Ольга опять запаниковала – и, наверное, от этого ляпнула, не подумав:

– Конечно. Мне все очень нравится, абсолютно все. Только…

– Хорошо, – перебил ее Игорь Дмитриевич решительно. – Очень хорошо. Я на это надеялся… Все твое. Дарю.

– В каком смысле? – испугалась Ольга. – Мне ничего не надо… Я же совсем не поэтому сказала!

– Поздно, – еще решительнее перебил Игорь Дмитриевич. – Такой закон. Спроси у Пашки, если мне не веришь. Все, что нравится, – положено дарить. Оленька, я что-то не понял: а я-то тебе нравлюсь?

Ой, ну вот зачем он так шутит? То есть нет, не похоже, что шутит, но это еще хуже… В любом случае она не умет вести легкий разговор в этом ключе, она вообще не умеет вести легкие разговоры. Каждый раз ей так безумно неловко, каждый раз она так теряется, будто оказалась на сцене в самый разгар незнакомой пьесы, а своей роли не знает, а софиты в глаза, а темная яма зрительного зала насмешливо и ожидающе молчит, а поджилки трясутся, а плакать – это уже и вовсе позор… Ольга зажмурилась и, не выдержав, всхлипнула.

– Понял: я тебе не нравлюсь, – очень ненатуральным веселым тоном сказал Игорь Дмитриевич и поднялся. – Но из милосердия ты не хочешь обидеть меня честным ответом. Или, может, наоборот? Может, ты боишься сказать, что я тебе нравлюсь, потому что не можешь принять такой дорогой подарок? Так не бойся, для меня это пустяк… Самое дорогое, что у меня есть, – это Анна. Оленька, тебе Анна нравится?

Ольга открыла глаза и перевела дух. Игорь Дмитриевич стоял над ней и смотрел на нее сверху вниз напряженным, серьезным, ожидающим взглядом.

– Перестаньте, – сказала Ольга с трудом. – Разве можно такими вещами шутить? Перестаньте, Игорь Дмитриевич.

– А с чего ты взяла, что я шучу? – Он повернулся и пошел к двери. – Сейчас я к тебе Чижика пришлю. Уже час скандалит, требует, чтобы к тебе пустили буквально немедленно… – Игорь Дмитриевич задержался на пороге и оглянулся. – Она без тебя уже тоже жить не может.

Он вышел, а Ольга опять собралась заплакать, но не успела – дверь распахнулась, и в комнату влетела Анна, а за ней едва поспевала Катерина Петровна, которая несла поднос, накрытый салфеткой. Катерина Петровна строгим голосом выговаривала Анне что-то в том смысле, что нельзя беспокоить человека, когда он болеет, а Анна убедительным тоном обещала, что она нисколько не будет беспокоить Оленьку, а только буквально немножко посидит рядышком, чтобы Оленьке скучно не было.

Ольга вдруг почувствовала, как сильно забилось сердце и от радости даже голова закружилась. Если бы она и так уже не валялась пластом, то от этой мощной волны радости точно на ногах бы не устояла. С какой стати она собиралась плакать? Ах, Игорь Дмитриевич, вы даже представить себе не можете, до какой степени мне нравится самое дорогое, что у вас есть. Самое дорогое, что у вас есть, – это самое дорогое, что есть у меня.

Анна влезла к ней на диван, свернулась у Ольги под боком, привычно обхватила ее всеми лапами и шепнула в ухо:

– Я ведь тебя не беспокою, правда?

– Нет, Чижик, – шепнула Ольга в ответ. – Ты меня никогда не беспокоишь. Мне с тобой всегда хорошо, а без тебя всегда плохо.

– И мне с тобой всегда хорошо, – шепнула Анна, щекоча дыханием Ольгино ухо. – А как без тебя – я уже и не помню.

Катерина Петровна демонстративно звенела посудой, расставляя на прикроватной тумбочке чашки с какао и вазочку с печеньем.

– Хватит шептаться, – со всей возможной суровостью сказала она, но получилось у нее почему-то жалобно, она даже носом шмыгнула и поспешно отвернулась. – Перекусите быстренько – и спать. Обе! И никаких протестов.

А никто и не думал протестовать. Ольга и Анна послушно выпили какао, сгрызли по куску пахлавы, которую Этери специально приготовила к приезду дорогих гостей, и опять свалились на диван, не разбирая постель и не раздеваясь, крепко обнялись и зашептали друг другу в ухо какие-то глупые, бессмысленные, случайные, какие-то необходимые, единственные, самые важные слова.

– Ладно, – вздохнула Катерина Петровна, собирая посуду на поднос. – Бог с вами, поваляйтесь пока так. Через полчаса приду и разгоню по своим местам, так и знайте.

Она вышла, а Ольга и Анна даже не заметили этого, продолжая рассказывать друг другу что-то очень важное, и обе потихоньку уплывали в сон, и на самом пороге забытья Ольга услышала невнятное бормотание тоже уже засыпающей Анны:

– Оленька, а почему ты не хочешь моей мамой быть?

Ольга почти уже спала. И к тому же у нее была температура. Иначе она никогда бы не сказала то, что сказала:

– Чижик, я очень хочу быть твоей мамой.

– Я так и знала, – удовлетворенно сказала Анна.

И они обе уснули.

Наверное, Ольга никогда в жизни не спала так крепко и спокойно. И Катерина Петровна не разогнала их по своим местам. И сны никакие ей не снились.

Глава 22

Ночью Игорь несколько раз заглядывал в комнату, где на большом разложенном диване, прямо поверх покрывала, в обнимку спали Ольга и Чижик в совершенно одинаковых ситцевых халатиках в сине-белую полоску. Ничего подобного ни на Ольге, ни на Чижике он раньше не видел. Наверное, опять Ольгино рукоделие. Ну кто ж одетым спит? Не выспятся как следует обе… Игорь хотел потихоньку забрать Чижика, раздеть и уложить в соседней комнате, но Катерина Петровна его остановила:

– Не трогай, пусть их… Смотри, как сладко дрыхнут – хоть из пушки стреляй. Сроду такого не было. Умаялись, зайки мои серенькие. Да и не оторвешь ты Анну от Ольги незаметно. А если и оторвешь – так они все равно потом проснутся и примутся друг к другу бегать. Оставь их, пусть уж так.

Игорь ясно видел, что и Катерину Петровну умиляет эта картина – запутавшиеся друг в друге сине-белые полоски, запутавшиеся друг в друге черные кудри и прямые белые волосы, запутавшиеся друг в друге одинаково загорелые руки и ноги. И он втайне испытывал к Катерине Петровне немножко смущенную благодарность – что-то вроде благодарности к соучастнику. Потому что вид спящих Ольги и Анны трогал и его самого чуть не до слез, а он таких эмоций всю жизнь страшно стеснялся.

Весь дом давно уже спал, когда Игорь, наконец, тоже улегся в соседней комнате, выключил свет и приготовился к уже привычной бессоннице, наполненной неясной тревогой, и радостью, и тоской, и мечтами, и отчаянием, и пронзительной надеждой, и пронзительной безнадежностью… Но неожиданно быстро провалился в глубокий, спокойный сон, успев подумать только: все будет хорошо. Не почувствовать, не ощутить, а именно подумать, четко сложить в уме вот эти самые слова: все будет хорошо.

И когда проснулся утром, тоже сначала подумал: все будет хорошо. А потом уже почувствовал на своем лице маленькие теплые ладошки Чижика, открыл глаза, увидел таинственное и нетерпеливое выражение на лице дочери и сказал вслух:

– Все будет хорошо.

– А! – как ему показалось, немного разочарованно сказала Анна и полезла к нему на постель. – Ты все буквально сам уже знаешь, да? – Она повозилась, устраиваясь поудобнее у него на груди, обхватила его за шею и радостно зашептала ему в ухо: – Вот здорово, правда? Тетя Катя говорит, что лучше мамы все равно не бывает, и что мне буквально повезло, и чтобы я це-ни-ла. Это значит, чтобы слушалась, и чтобы любила, и чтобы помогала… А я и так маму уж-ж-жасно люблю. Буквально прямо как тебя. Я маму всегда любила. Даже когда еще и не нашла.

– Чижик. – Игорь весь сжался внутри, чувствуя, как холодеет сердце, не зная, что сказать и как объяснить маленькому ребенку, что не всех мам можно любить, и как посмотреть дочери в глаза, и вообще, как вести разговор, которого он избегал так долго, и все-таки знал, что не избежит, и боялся его… Ах ты, Чижик мой маленький, и почему этот разговор настиг его именно сейчас? Игорь обнял дочь, спрятал лицо в ее разлохмаченных невесомых кудрях и трусливо сказал: – Ты о чем, Чижик? Я ничего не понимаю. Давай-ка лучше вставать-просыпаться, умываться-одеваться и на море собираться. А Оленьку пока не будем будить, пусть отдохнет от нас, хулиганов и бандитов. Как тебе такой план мероприятий?

– Да! – Анна отлепилась от его уха и приподнялась, опираясь локтями о его ключицы и заглядывая ему в лицо круглыми черными глазами. – Па, так ты ничего не знаешь?

– И чего же такого я не знаю? – легкомысленным голосом спросил Игорь. Господи, да он мог не знать самого важного! Откуда эти разговоры о вечной любви к матери? Вдруг черт принес Наталью… Мало ли какие тараканы у нее сейчас в голове… Вдруг решила, что его еще можно на мешок баксов ошкерить… Вдруг у нее там что-то не заладилось, и прилетела красавица пошарить наудачу в сладком дыму отечества… Да нет, не может быть… Даже если бы она и объявилась в России, то с какой стати искала бы их у Калмахелидзе? В фирме Наталью все знают, и никто никогда ничего ей не скажет. А больше никто не знает, куда они поехали. Игорь сухо сглотнул и с трудом спросил: – Что я должен знать?

Анна опять преисполнилась таинственности и перешла на драматический шепот:

– Оленька будет моя мама. Она сама сказала. Еще вчера. Можешь себе представить? Па! Я забыла спросить: когда она на тебе поженится, у меня какая фамилия будет?

– Чижик, ты уверена? – Игорь смотрел на дочь во все глаза и боялся поверить. – Чижик, а ты не путаешь чего-нибудь? Может, ты во сне чего-нибудь увидела? А потом подумала, что это на самом деле…

– Здрасьте вам! – Анна с достоинством поджала губы и полезла из постели. – Ты думаешь, я совсем буквально глупая? Ничего мне не приснилось. Как ты думаешь, сначала надо тете Этери сказать или батоно Паше?

– Подожди, Чижик… – Игорь вскочил и заметался по комнате, лихорадочно одеваясь и одновременно отыскивая свою бритву. Выложил он ее вчера из сумки или нет? А, ладно, у Пашки возьмет. – Чижик, подожди! Не надо пока никому ничего говорить… Пусть Ольга сама скажет, ладно?

– Мама буквально уже сказала, – с подчеркнуто терпеливой интонацией ответила Анна. – Еще вчера. Я понятно объясняю?

И она важно потопала из комнаты, предварительно нацепив свои жуткие очки, чтобы лучше ориентироваться в малознакомом помещении, а Игорь застыл столбом посреди комнаты, растерянно оглядываясь в поисках… чего? Он вроде что-то найти хотел.

– Не может быть, – наконец сказал он вслух и сильно потер ладонями колючие от щетины щеки. – Этого просто не может быть. Чижик наверняка что-то путает…

Но он и сам слышал в своем голосе нерассуждающую горячую надежду, и нерассуждающая горячая надежда проснулась у него где-то в районе солнечного сплетения, и открыла глаза, и засмеялась, и взрывом выплеснулась в сознание, и в сердце, и в легкие, и в каждую клеточку тела, и в каждую щетинку на небритом лице…

– Ой, – опять вслух сказал Игорь, испуганно прислушиваясь к тому, что творит в его организме нерассуждающая горячая надежда. – Этого не может быть, не может быть, не может быть… Чижик что-то путает. Чижик никогда ничего не путает. И никогда не обманывает. Ой, что делается…

И забыв обуться, умыться и побриться, он отправился вроде бы на веранду, где всегда происходил утренний сбор всей дружной банды Калмахелидзе, но оказался почему-то под дверью комнаты, где спала Ольга, больше всего на свете стремясь войти туда и больше всего на свете боясь войти туда. Совершенно ненормальный, – отстраненно подумал он о себе как о ком-то постороннем. – Безнадежно свихнувшийся тип. Абсолютно клиническая картина. Хоть бы вот прямо сейчас открылась дверь, и навстречу ему вышла бы Ольга, и улыбнулась, и сказала бы…

Дверь тихо открылась, и из полумрака зашторенной комнаты навстречу ему шагнула Ольга, почти закрыв глаза, занавесив их студеную глубину своими лохматыми ресницами противоестественной длины, немножко сонно и вроде бы виновато улыбаясь самыми уголками темных, почти вишневых, губ. Она была в том же сине-белом полосатом халатике и на ходу пыталась ладонями разгладить его безнадежно смятые складки.

– Оленька, – сказал Игорь и шагнул ей навстречу.

– Доброе утро, Игорь Дмитриевич. – Ольга вскинула свои нечеловеческие ресницы и виновато глянула на него своими нечеловеческими глазами. – Я Чижика проспала, можете себе представить? Просыпаюсь, а Чижик уже успел куда-то…

– Оленька, Оленька… – не слушая ее, повторил Игорь и осторожно положил ладони на ее тощенькие плечики. – Оленька, Оленька, Оленька… Скажи мне, что это правда.

Ольга знакомо сжалась под его руками, замерла, а потом попыталась, как всегда, улизнуть от его прикосновений.

– Ну да, – неуверенно сказала она. – Мы с Чижиком вместе уснули. Это нечаянно получилось. Безобразие, конечно. Няня называется… Стыд и срам. Сейчас я переоденусь и займусь…

Она опять попыталась выскользнуть из его рук, но он крепче сжал ее плечи и наклонился, жадно заглядывая в ее тревожно-ожидающие глаза.

– Оленька, подожди. – Игорь вздохнул поглубже и быстро выпалил: – Это правда, что ты согласилась замуж за меня выйти?

Ольга совсем закаменела, даже съежилась, будто от холода, в глазах ее метнулась паника, но они тут же подернулись так хорошо знакомым ему ледком спокойного отчуждения.

– Игорь Дмитриевич, – сказала она, не опуская под его горячим взглядом своих холодных, холодных, холодных глаз. – Я ведь вам уже объяснила… Я ведь уже говорила, что не хочу замуж. Я не могу. А насчет Чижика вы не беспокойтесь, я с Чижиком – навсегда… То есть, конечно, если вы меня не уволите. Вы меня не уволите? И за квартиру я выплачу постепенно…

– Подожди, подожди, подожди. – Игорь зажмурился, помотал головой, открыл глаза и с отчаянием уставился на ее неподвижное лицо, и даже слегка встряхнул за напряженные плечи. – Подожди, как же так? Чижик говорит – ты согласилась! Еще вчера!

– Как это – согласилась? На что согласилась?

Игорь увидел, каким испуганным и растерянным стало ее лицо, и почувствовал, что сердце его глухо ухнуло и заныло, но верить ничему не захотел, и из рук выпускать ее не захотел, и испуга ее замечать не захотел.

– Чижик ведь никогда ничего не выдумывает, – сказал он, стараясь удержать в себе умирающую в муках надежду. – Чижик никогда не обманывает. Ты ведь согласилась стать ей мамой?

– Я… нет… – Ольга закусила губы и заметно побледнела под загаром. – То есть да. То есть я не согласилась стать мамой, а сказала, что очень хотела бы быть мамой… Вы понимаете? Я совсем не имела в виду, что выйду замуж… Игорь Дмитриевич, как же теперь? Что же теперь Чижику говорить?.. Бедный мой Чижик, как я теперь все объяснять буду?..

– О ней ты думаешь, а обо мне нет, – с горечью начал было Игорь, но увидел выражение ее лица и замолчал.

И тут же многоголосый галдеж на веранде стал в два раза громче, стронулся с места, стремительно приблизился, распадаясь на узнаваемые элементы, дверь, ведущая в коридор, распахнулась, и в нее ввалился весь табун Калмахелидзе, весь этот корпус быстрого реагирования во главе с батоно Пашкой с Анной в охапке и с бесовской улыбкой на загорелом до черноты лице. Тылы табуна быстрого реагирования прикрывала несколько озабоченная Катерина Петровна.

– Ой, – сказала Ольга с тихим отчаянием и даже шатнулась. Игорь почувствовал это и придержал ее за плечи. – Ой, что делать?..

Игорь ощутил ее смятение как свое собственное и чуть не застонал от острой жалости – не то к ней, не то к себе.

– Тихо, – шепнул он, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более уверенно. – Ничего, все образуется.

– Ну что?! – победительно заорал Пашка, довольно скаля ослепительно белые зубы и сверкая ослепительно синими глазами. – Можно поздравить, да? Кого поздравлять, слюшай? Тебя поздравлять, кацо, да? Оле выражаем сочувствие, да?

– От скаженный! – тут же громогласно изумилась Этери. – Чи сказывся? Яко сочувствие? Игорек хлопец гарный, за такого, мабуть, и я пошла бы, да в лихую годыну бисова душа Павло подвернулся.

– Молчи, женщина, – тем же радостным голосом начал Пашка.

Но Игорь, потихоньку погладив Ольгу по плечу и отпустив ее, обернулся и перебил Пашку:

– Все бы лучше помолчали. Устроили тут цирк… Не видите, что ли, – человек неважно себя чувствует. Еле-еле выздоравливать начинает – так нет, им обязательно надо еще какой-нибудь стресс придумать… Ума у вас нет, вот что.

– Какой стресс, дарагой? – опять зашумел Пашка. – Праздник – это разве стресс, слюшай? Праздник – это праздник! Мы сейчас праздновать будем!

Игорь глубоко вздохнул, быстро глянул на Ольгу и открыл рот. Но сказать ничего не успел – Этери первая заговорила, и сказала как раз то, что нужно:

– Ой, лышеньки! Дывытесь, яка Оля бледненькая! Ну-ка, геть отседова! Нехай дывчина отдыхает…

Повисло минутное молчание. Катерина Петровна вздохнула и молча направилась из комнаты, недвусмысленно оголяя тылы дружной орды Калмахелидзе. Орда Калмахелидзе растерянно переглянулась и тоже качнулась к выходу. Предводитель неуверенно кашлянул и, глядя в окно, сказал бодрым голосом:

– Мы это… кушать звать пришли. Завтрак готов, да. Но раз Оля пока не выздоровела, так пусть лучше полежит еще, Этери ей в комнату принесет.

– Конечно! – с готовностью сказала Этери.

– Глупости какие! Зачем это? – растерянно сказала Ольга.

– Мама, а ты еще разве не выздоровела? – озабоченно спросила Анна.

Пашка заметно вздрогнул и осторожно поставил Анну на пол. Этери подняла брови и быстро глянула на Игоря. Тамара открыла рот и уставилась на Ольгу. Катерина Петровна слегка вжала голову в плечи и, не оборачиваясь, застыла в дверях. И даже маленький Олежка, сунув палец в рот, сосредоточенно переводил взгляд с одного на другого. Молчание было вязким, как смола.

– От чего это мне выздоравливать? – тихо сказала Ольга. – Я и не болела ни капельки, так что и выздоравливать не от чего. Иди ко мне, Чижик. Давай-ка мы с тобой оденемся как-нибудь поприличнее, ладно? А то я даже не знаю, на кого похожи. Пойдем, нечего людей задерживать. Вон, оказывается, завтрак уже готов, а мы даже не умывались. Стыд и срам, да?

– Да, – с готовностью подтвердила Анна, оглянулась на необыкновенно молчаливых Калмахелидзе и неторопливо потопала к Ольге. – Мы купаться будем? В саду душ есть, из бочки. Только он не теплый еще, потому что утро, и солнце не очень горячее, а душ от солнца греется, представляешь?

– От солнца? Не может быть! – изумилась Ольга, привычно подхватывая Анну на руки и поворачиваясь к двери в комнату, в которой они с Анной спали.

А дальше они, как всегда, неслышно зашептали друг другу что-то, захихикали и скрылись за дверью, а остальные так и остались стоять в неловком молчании.

– Слушай, что происходит, а? – наконец нарушил молчание громкий шепот Павла. – Я что-то совсем ничего не понял.

Этери толкнула его локтем в бок, подхватила Олежку, сунула его в руки мужу и молча повела подбородком в сторону выхода. Катерина Петровна, так и простоявшая все это время не оглядываясь, покачала головой и первая стронулась с места. За ней, вздыхая и бормоча что-то по-грузински, вышел Пашка с Олежкой на руках, последней покинула комнату Тамара, все время оглядываясь и жалобно ловя взгляд матери. Этери непреклонно выпроводила и ее, плотно закрыла дверь и ожидающе уставилась на Игоря.

– Отстань, – угрожающе сказал он.

– Да шо цэ таке? – Этери возмущенно уперлась кулаками в бока. – Я тебе хоть слово сказала?

– Вот и молчи, – хмуро буркнул Игорь, отворачиваясь к окну.

– Я и молчу, – так же хмуро буркнула Этери.

Они помолчали.

– Ладно, – наконец сказала Этери и вздохнула. – Иди ко всем. Я тут девочкам пока покажу, где у нас что. Иди, иди, не бойся. Все будет хорошо.

Выйдя на веранду, Игорь как на стену налетел на многоголосый крик, звон, стук и другие неопознаваемые шумы. Пашка орал что-то по-русски, но с таким запредельным акцентом, что понять было невозможно почти ни одного слова. Тамара кричала на дикой смеси украинского и грузинского, тоже совершенно непонятной. Олежка радостно вопил вообще без слов, хлопал в ладоши и прыгал на месте. Катерина Петровна громко комментировала все это безобразие, с грохотом расставляя на столе посуду. Суровый Коба путался у всех под ногами и непрерывно лаял от недоумения. И даже две старые кошки, Сяпка и Шуша, знаменитые своей исключительной молчаливостью и незаметностью, сейчас сидели на перилах террасы, смотрели на всех опасными глазами, прижимали уши и взмякивали противными хриплыми голосами.

– Что тут у вас стряслось? – хмуро спросил Игорь, садясь на стул в углу, подальше от машущих рук и топающих ног. – Война началась? Дельфины сбежали? Или, не дай бог, шашлык сгорел?

На него не обратили внимания, только Коба влез под его стул, повозился, пытаясь устроиться поудобнее, вздохнул и благодарно положил башку на голые ступни Игоря. Игорь тоже вздохнул и благодарно положил руку на башку Кобе. Так они и сидели молча в эпицентре очага массового психоза, оба очень довольные, что никто их не замечает, пока на веранде не появились Этери, Ольга и Анна.

И как-то сразу оказалось, что причин для крика нет никаких, и стол уже накрыт, и ничего не сгорело, и самовар уже закипает, и все сидят за столом на своих местах, а если и галдят, то никак не больше обычного. И вообще все в порядке.

Игорь старался не пялиться на Ольгу, и на Анну старался не особенно пристально глядеть… Ничего не получалось. Обе они были спокойные и веселые – как всегда. И как всегда – очень довольные друг другом. И как всегда, не обращали особого внимания на него. Впрочем, как и на всех остальных. Анна ни разу не назвала Ольгу мамой. Наверное, Ольга с ней об этом говорила. Вот бы узнать, как именно говорила Ольга с Чижиком… И что именно, какими словами, и с какой интонацией. Если бы он слышал, он бы, наверное, сумел понять… Что он сумел бы понять? Он же знает, как Ольга к нему относится. Она уже столько раз в очень доходчивой форме объясняла ему, что замуж за него не пойдет. Любой давно бы понял.

Ольга оторвала взгляд от Анны, глянула на Игоря, и он виновато зажмурился. Опять он на нее уставился. Мазохист. Лучше бы она никогда не находила Анну в том универмаге, лучше бы она никогда не приходила наниматься гувернанткой, лучше бы он никогда не видел ее невозможных глаз… Оленька, Оленька, Оленька. Лучше бы он встретил ее четырнадцать лет назад, и тогда она вышла бы замуж за него, а не за этого «страшного подлеца», как говорит Галка. Представить только – четырнадцать лет вместе с Ольгой, и Анна была бы ее дочкой, их дочкой – его и Ольги. И может быть, у них были бы еще дети. Да, но ведь она что-то такое говорила о детях? Что у нее не может быть детей… Ну и пусть, ну и ничего. У нас уже есть Чижик. Ох, нет, что это он… Ведь если бы тогда, четырнадцать лет назад, он женился бы на Ольге, то у них не было бы Чижика! Это совершенно невозможно представить.

– Ну, так мы едем или как? – Этери смотрела на него почему-то слегка раздраженно. – Что ты молчишь, спишь, что ли?

– Да, – невпопад сказал Игорь, чувствуя себя в чем-то виноватым. – То есть – нет. Не сплю. Да, мы едем, почему бы не поехать… А куда?

– Приплыли, – тоже почему-то раздраженно сказал Пашка. – Мы же вчера говорили. Забыл, что ли? В город собрались, ну? Парк, магазины, дельфинарий для туристов… Оль, ты не беспокойся, там даже Аньке по пояс будет, не больше. И дельфины специально дрессированные, их с детьми играть учат. Совсем не опасно, вот увидишь. Хочешь – сама с ними поиграешь. Тебе понравится.

– Нет уж, – быстро сказала Ольга и поежилась. – В смысле – да, съездить бы надо, мне черные очки купить придется, я без черных не могу… А в воду не полезу. Даже если мелко. Я воду не люблю, она холодная.

– Теплая, – авторитетно заявила Тамара. – Жарко будет.

– Купальник наденешь, – сказала Этери. – Тот, рябенький, который Аньке нравится. Камеру возьмем, Павло нас поснимает. А?

– Я тебе, Оль, сарафанчик погладила, – сказала Катерина Петровна. – Наденешь сарафанчик-то? Вот уж хорош…

– Ни в коем случае, – сказала Ольга и тяжело вздохнула. – Что вы меня уговариваете? Я же не против съездить. Я просто в бассейн лезть не хочу.

– Оленька боится, – доверительно сообщила Анна всем собравшимся. – Ты ведь боишься, правда?

Ольга опустила глаза, опять поежилась и промолчала. И все промолчали, неуверенно переглянувшись, – для этих людей, живущих, можно сказать, в море, тот факт, что прыжок в воду кого-то может довести по повышения температуры, приводил в тревожное замешательство.

– Ольга ничего не боится, – в тишине сказал Игорь. – Ничего, никого и никогда. Ольга абсолютно бесстрашная.

– Па, Оленька не сама боится! – объяснила Анна. – Оленька за меня боится! Я понятно объясняю? Чтобы со мной буквально что-нибудь не случилось. Да, Оленька?

– С тобой никогда ничего плохого не случится, – тихо сказала Ольга и ловко подхватила падающую чашку. – Конечно, если ты не будешь все время на себя что-нибудь ронять… С тобой не может случиться ничего плохого. Все будет очень хорошо.

– Я знаю, – сказала Анна. – Это потому, что из-за тебя.

Ольга засмеялась и поцеловала Анну в макушку. Точно, подумал Игорь и молча кивнул головой, соглашаясь с дочерью. Именно из-за тебя, Оленька. И заметил, как и Пашка, и Этери, и Катерина Петровна молча кивнули, соглашаясь со словами Анны. А Тамара сидела притихшая и таращила на Ольгу с Анной черные нерусские глаза.

Игорь пинком загнал свою печаль и обиду поглубже и успокоился. Ничего, еще не вечер. Что бы дальше ни было, все будет хорошо.

Глава 23

Ну вот зачем люди на этот юг едут, на это море, в эту жару, в эту толпу, в эту суету? Меньше всего это похоже на отдых, а ведь кто-то говорил об отдыхе, если она ничего не путает. Как хорошо было в деревне, в саду, в маленьком бассейне за домом, и в самом доме… Если не считать того дурацкого приема, на котором она работала хозяйкой в дурацком вечернем платье. И дурацкие разговоры гостей… И дурацкое театральное действо при прощании… Она до сих пор чувствовала себя совершенно по-дурацки, вспоминая все это.

Ольга вздохнула, с некоторой тревогой наблюдая, как какой-то мальчишка обнимает в бассейне дельфина. Мальчишка, впрочем, был уже большой, а дельфин – не очень, можно сказать, совсем еще дельфиненыш. И бассейн действительно мелкий. Но Чижика она туда все равно не пустит. Тем более – одну. И с Тамарой не пустит. И с Этери не пустит, и с батоно Пашкой не пустит, и даже с Игорем Дмитриевичем не пустит.

А лезть вместе с Анной самой – нет уж, нет уж. Она не стала надевать купальник – с какой стати ей было надевать этот дурацкий купальник, если она все равно не собирается лезть в этом дурацком купальнике в этот дурацкий бассейн, да еще и при всем честном народе…

По правде говоря, она ужасно устала. Она всегда уставала в толпе, а тут еще толпа такая… специфическая. Огромное количество людей, ни один из которых ничем не занят. Вернее, все заняты тем, что все время ищут какое-нибудь занятие. Ходят, смотрят по сторонам, что-то без конца жуют, покупают какие-то ненужные вещи, фотографируют друг друга… С дельфинами обнимаются. Народ так отдыхает, оказывается.

Анна тревожно вздохнула, шевельнулась и подергала Ольгу за руку.

– Что, Чижик? – Ольга склонилась над ребенком и опять с отвращением почувствовала, до какой степени оказался неудобным этот дурацкий сарафан: ни наклониться, ни на корточки присесть, ни на колени встать – тут же подол задирается, лямки сползают с плеч, пуговицы норовят выскочить из петель… Скорее бы высохли ее штаны и рубаха, которые Катерина Петровна коварно положила в стиральную машину как раз за несколько минут до поездки. – Чижик, ты не перегреешься? Не снимай шляпу, такое солнце горячее…

– Мама, – шепнула Анна, уткнувшись носом ей в щеку, – ты почему сердишься? Ты не на меня сердишься? Да?

– Тише, Чижик… – Ольга осторожно оглянулась и с досадой опять поймала пристальный, какой-то ожидающий взгляд Игоря Дмитриевича. – Чижик, мы же договорились… Разве ты не помнишь?

– Все равно никто не слышит. – Анна надменно хмыкнула. – Значит, ты на меня сердишься?

– Ни в коем случае, – сказала Ольга. – Когда это я на тебя сердилась? И никогда не буду сердиться… мне так кажется. И вообще я не сержусь, с чего ты взяла?

– Потому, что ты молчишь и дышишь, как будто буквально сердишься. И рука очень горячая.

– Жарко, – объяснила Ольга. – Вот потому и дышу, потому и рука… А молчу потому, что и так вокруг шуму много. Это я таким способом с шумом борюсь.

– Спорим, не поборешь, – сказала Анна и хихикнула ей в ухо. – Лучше давай всех домой повезем.

– Да, – горячо согласилась Ольга. – Да, домой! Какая блистательная идея! Сейчас папе скажем, и он всех соберет.

Ольга выпрямилась, оглянулась и опять встретила напряженный, ожидающий взгляд Игоря Дмитриевича. Он шагнул к ним и вопросительно поднял брови.

– Чижик домой хочет, – сказала Ольга, чувствуя себя немножко виноватой – домой-то хотела она. – Правда, наверное, пора уже. Жарко очень, а Чижик почти полдня на ногах.

– Сейчас, – с готовностью сказал Игорь Дмитриевич. – Пойдемте, я вас в машину посажу, а потом всех соберу.

– Не хочу в машину, – подала голос Анна. – Там жарко и плохо бензином воняет. Лучше мы с Оленькой вон там, на лавочке, подождем. Там тень. Только ты быстрее, ладно?

– Я мигом, – сказал Игорь Дмитриевич и нырнул в толпу.

Ольга с Анной устроились на лавочке, сидели, болтали ногами и развлекались тем, что угадывали духи проходящих мимо женщин. У них это получалось не очень хорошо – запах-то они улавливали одновременно, но названий ни та, ни другая почти никаких не знали. Поэтому Анна предложила придумывать для незнакомых духов свои названия и тут же выдала первое: мыло с мандарином. Ольга согласилась: ярко выраженное мыло с мандарином. Причем мыло из простеньких, а мандарин вообще переспелый.

– Да, – согласилась Анна. – Переспелый и раздавленный. Интересно, такие духи скользкие или липкие?

И они смеялись, и совсем не над тетками, которые душатся мылом с мандарином, да еще в такую жару, а просто потому, что им было весело жить на этом свете – вот так, все время вместе, одинаково слыша, одинаково чувствуя, одинаково думая, одинаково нуждаясь друг в друге… Им было так хорошо вместе – вот так сидеть, тесно прижавшись друг к другу, закрыв глаза, и не видеть эту праздную толпу – что там разглядывать? Совершенно нечего там разглядывать – и придумывать свои названия каждому запаху, проплывающему мимо них.

– Елка в компоте… – Анна повела носом вслед очередному аромату.

– В сливовом, – уточнила Ольга, улыбаясь. – Ор-р-ригинальная композиция.

– Сумасшедший народ, – сказала Анна, явно копируя кого-то, и тяжело вздохнула. – Это просто какое-то буквально безумие.

Ольга засмеялась, и Анна засмеялась, и прямо посреди этого смеха, прямо на гребне уже привычной и всегда такой удивительно новой радости Ольга вдруг уловила что-то страшно знакомое – ужасающе, угнетающе знакомое, так старательно забываемое, но не забытое… Еще ничего не поняв, совершенно инстинктивно она вскочила, схватила Чижика в охапку и в панике оглянулась, ища путь к спасению.

– Как ты держишься? – глубокий, мягкий баритон. Голос был бы очень красивым, если бы не злобное раздражение, сочащееся из каждого слова, каждого звука, даже каждой паузы. – Что это за походка? Ты уже не маленькая, чтобы так скакать… Никакого воспитания, смотреть противно.

– Отлезь от девки! – Женский голос был холодный, жесткий и тоже раздраженный. – Воспитатель нашелся… Курам на смех. На себя посмотри, придурок. И вообще заткнись. Надоел, зараза, как печеночная глиста.

Ольга стояла, окаменев, крепко прижимая к себе Анну, боясь оглянуться… Хотя оглянуться почему-то очень хотелось. Наверное, потому, что сама Ольга никогда не говорила таких слов… И даже не думала таких слов! Ну почему, почему, почему она никогда не говорила – и даже не думала – таких слов?!

– Какой дед противный, – шепнула Анна ей в ухо, и теплое шевеление ее клювика мгновенно вывело Ольгу из оцепенения. Она не боится, ей давно уже нечего бояться, она свободна, она счастлива, и у нее есть Анна! Ольга перевела дыхание и спросила совершенно спокойно, даже улыбаясь:

– А почему ты думаешь, что это дед, Чижик? Может, он молодой?

– Ну вот еще, – удивилась Анна. – Ничего не молодой. Злой-злой. Как Кощей Бессмертный. Ты меня на землю поставь, я уже большая. Папа боится, что тебе тяжело меня таскать.

– Ты уже большая, но мне ни капельки не тяжело, – возразила Ольга, но все-таки поставила Анну на ноги, а потом с любопытством оглянулась на голоса. Просто любопытство, ничего больше. Сейчас ей абсолютно нечего бояться.

Интересно, а чего она боялась раньше? Вот этих пустых, зеленых, как бутылочное стекло, глаз? Вот этого иссушенного злобой лица? Вот этих поганых слов, произносимых вот этим поганым бархатным голосом? Злой старый Кощей Бессмертный. Вообще-то он ничуть не изменился, да и что это за возраст для мужика – ему ведь и пятидесяти еще нет. Но – старый. Он, наверное, родился уже старым, просто она раньше этого не видела.

Свободна. Совсем свободна, навсегда, от всего. Это чувство было таким неожиданным и таким восхитительным, что Ольга вдруг засмеялась от радости. Свободна! Наконец-то все изменилось. Наконец-то она сама изменилась.

Изменилась до такой степени, что он ее не узнал. Ну, конечно, другая прическа, и очки черные, и бесстыжий сарафан, и небывалый загар… Да к тому же она смеется.

– Оля!!! – Крик был до того пронзительным, что вся толпа в радиусе по крайней мере двухсот метров тревожно колыхнулась и завертела головами. – Оля! Это ты?! Оля, подожди, я иду!

Ольга еще успела заметить проступающее тревожное недоумение на холодном лице Григория, и начинающийся поворот его головы в сторону источника крика, и поднимающиеся брови породистой, холеной, но сильно немолодой женщины, стоявшей рядом с ним, но тут же забыла обо всем этом, потому что увидела долговязую тощую девчонку, которая продиралась сквозь толпу к ней, крича и размахивая руками. Шурка ее узнала.

– Шурка, – тихо сказала Ольга, с трудом проглотив комок в горле. Вот дурочка, зачем она в рыжий цвет покрасилась?

Она чуть не бросилась Шурке навстречу, но тут Анна уцепилась за ее руку и ревниво спросила:

– А это еще кто?

– Это очень хорошая девочка. – Ольга обессиленно шлепнулась на скамейку и посадила Анну рядом, прижав к себе. – Это просто замечательная девочка… Мы раньше жили вместе и очень дружили… Шурка мне так помогала, ты себе представить не можешь…

– А я? – тревожно начала Анна, прижимаясь к Ольгиному боку, обхватывая ее руками и заглядывая ей в лицо. – Я тоже тебе помогаю, правда?

– Чижик, я тебя люблю, – твердо сказала Ольга, обнимая Анну и глядя, как Шурка сломя голову несется к ней. – Я тебя больше всех люблю, ты это всегда помни. Пообещай мне, что не забудешь…

Анна не успела ничего ответить, потому что Шурка налетела, как стихийное бедствие, – крича, плача, смеясь, тряся безобразно рыжими волосами. Она с размаху плюхнулась на скамейку рядом с Ольгой, обхватила ее длинными тонкими руками, уткнулась мокрым лицом ей в плечо и забормотала, всхлипывая и задыхаясь:

– Ну вот почему ты не звонила?.. И не писала… И пропала… Я жду-жду, а ты пропала… А я жду-жду…

– Ты зачем в рыжий цвет выкрасилась? – спросила Ольга, стараясь не разреветься. С одной стороны ее крепко обнимала Анна, сопя и настороженно поглядывая на неожиданную соперницу. Неожиданная соперница приклеилась к Ольге с другой стороны, заливая ей слезами плечо, ощутимо придушив ее шею в горячих объятиях. Прямо под носом Ольги на тонкой, загорелой Шуркиной руке переливались черненым серебром несколько тонких браслетов. Совсем взрослая девочка, вон какая высокая стала, даже сидя она была заметно выше Ольги. Ольга погладила рыжие патлы и проглотила слезы. – Как хорошо, что мы встретились… Ой, как ты выросла, Шурка… И какая ты красивая, дурочка рыжая… Как ты живешь, расскажи скорее, не реви, ну тебя, перестань сейчас же, а то я тоже сейчас заплачу…

Анна засопела сильнее и вдруг громко сказала склочным голосом:

– Не реви сейчас же! А то как дам…

Шурка оторвалась от плеча Ольги, наклонилась вперед, вглядываясь в лицо Анны, засмеялась сквозь слезы и быстро заговорила:

– Ой, боюсь-боюсь-боюсь… Не надо меня бить, я хорошая, я больше не буду, я просто от радости… Ты кто? Оль, кто этот чижик?

– Это мой Чижик, – растерянно сказала Ольга. – То есть это Анна Игоревна. Ей недавно исполнилось пять лет. Чижик, познакомься: это Александра, тоже очень хорошая, прямо как ты, только ей уже семнадцать… Шурка, мы ведь три года не виделись, с ума сойти…

– Да… – Шурка опять хлюпнула носом, выпустила Ольгу из рук, вздыхая, вытерла ладонями глаза, а потом вытерла ладони о футболку. – У тебя ведь все хорошо, правда?.. Я так скучала… Я думала… А кто у Анны Игоревны папа?

– Игорь Дмитриевич, – все еще неприветливо ответила Анна. – А мама – Оленька.

– Правда? – Шурка смотрела на Ольгу с удивлением и почему-то с надеждой.

– Чижик, мы же договорились, – с упреком шепнула Ольга.

– Правда! – отрезала Анна, крепче обхватывая Ольгу руками за талию. – Моя мама. И больше ничья.

– Оль, как я за тебя рада! – Шурка опять заплакала и засмеялась одновременно. – Слушай, ты должна все мне рассказать… Как бы нам поговорить, а? Где бы нам… Вы здесь вдвоем? На отдыхе, да? Или ты теперь живешь здесь? Ой, какой у тебя загар! Постой, я же глаза твои еще не видела, сними очки!

Ольга сняла новые, только что купленные светофильтры, и Шурка восторженно ахнула и опять полезла обниматься:

– Оль, ты невозможно красивая, таких просто не бывает, я всегда знала, слушай, пойдем куда-нибудь, надо же поговорить!..

– Мы папу ждем, – вмешалась Анна. – А потом поедем к тете Этери и батоно Паше.

– Тебя родители ждут, – виноватым голосом напомнила Ольга, с тревогой следя за тем, как мать Шурки что-то сказала Григорию и, оставив того стоять на месте, неторопливо поплыла к ним. – Они ведь и рассердиться могут. Шурка, правда, как бы нам встретиться и поговорить?

– Адрес, – быстро сказала Шурка, оглядываясь на мать и хмурясь. – Дай мне свой адрес! И телефон.

– Сейчас, – заторопилась Ольга. – Подожди, у меня в сумке блокнотик был… Ой, записать нечем! У тебя ручка есть?

– Не надо записывать, у меня визитки есть.

Ольга невольно вздрогнула и оглянулась. Шурка, наверное, ее просто оглушила, если она не заметила, как подошел Игорь Дмитриевич… Сейчас начнется выяснение того, кто есть кто, и все еще больше запутается.

– Вы Ольгина подруга, да? – улыбаясь, говорил Игорь Дмитриевич. – Давно не виделись, я правильно понял? Если хотите, поехали с нами. Мы у друзей остановились, здесь недалеко…

– Это Александра, – с нескрываемым неодобрением сказала Анна. – Она все время ревет. Или буквально смеется.

– Шурка. – Шурка засмеялась и опять вытерла лицо ладонями. – Меня все Шуркой зовут. И совсем даже я не реву все время. Я просто Олю давно не видела.

– Так это и есть та самая Ольга?

Все замолчали и оглянулись на холодный голос. Все-таки они чем-то ужасно похожи – Григорий и его бывшая жена. Или теперь уже не бывшая? Ольга с раздражением почувствовала, что опять готова запаниковать. Вот с какой бы стати? Ведь она только что, буквально несколько минут назад решила – и даже не решила, а просто поняла, – что уже ничего не боится.

– В каком смысле – та самая Ольга? – сдержанно поинтересовался Игорь Дмитриевич, тут же перестав улыбаться и разглядывая мать Шурки не очень приветливым взором.

– Александра, мы тебя ждем, – сухо обратилась она к дочери, не отвечая на вопрос Игоря Дмитриевича и не отводя глаз от Ольги. – Надо же, как люди устраиваются. Ну, свято место пусто не бывает.

– Мать, ты бы пошла покараулила… этого! – с откровенной злобой рявкнула Шурка. – А то он еще что-нибудь выкинет, разбирайся потом…

– Шурка, ты что?! – ахнула Ольга. – Как ты можешь?! Зачем ты так?..

Шурка смотрела на мать непримиримым и загнанным взглядом, и сейчас было очень заметно, что это никакая не взрослая женщина, а просто не очень счастливый и не очень уверенный в себе подросток, который очень хочет быть взрослым и сильным, но еще больше хочет заплакать…

– Мама, – громко сказала Анна, крепче прижимаясь к Ольге. – Мама, ты на тетю не сердись. Она не плохая. Она просто боится.

– Ох, защитница нашлась… – Мать Шурки, кажется, растерялась и смутилась. Теперь она смотрела на Анну со странной полуулыбкой и изо всех сил старалась выглядеть снисходительной. – И чего же это я боюсь?

– Не знаю, – сказала Анна и сочувственно вздохнула. – Но это ничего. Все когда-нибудь боятся хоть даже буквально один раз. Мама говорит, что это не стыдно. Да, мама?

– Чижик, – тревожно начала Ольга и быстро глянула на Игоря Дмитриевича. – Чижик, мы же договорились!

– Хм, мама… Вот как! – Мать Шурки подняла брови и поджала губы. – Чего только на свете не бывает…

Вообще-то она говорила все это не для того, чтобы ее услышали, – просто буркнула себе под нос по инерции раздражения. Кто-нибудь другой и не услышал бы. Но Анна решила, что сердитая тетя отвечает ей, и отвечает что-то совершенно не то…

– Моя мама! – свирепо крикнула Анна и полезла со скамейки с самым воинственным видом. – Такой мамы больше ни у кого на свете не бывает!

Ольга ахнула, вскочила, пытаясь остановить Чижика, но Игорь Дмитриевич опередил ее, перехватил дочь на полпути, поднял на руки, посадил на сгиб локтя, а потом другой рукой вдруг притянул Ольгу к себе, обхватил за плечи и настойчиво придержал, почувствовав, как она пытается отстраниться.

– Правда, – сказал он, улыбаясь и глядя на Шуркину мать. – Такой мамы больше ни у кого на свете нет.

– Точно, – неожиданно сказала Шурка и шмыгнула носом. – Такой – ни у кого… Я даже раньше и не знала, что такие мамы бывают.

Ее мать помедлила, пожала плечами, отвернулась и пошла, бросив через плечо:

– Александра, мы тебя ждем.

Шурка стояла, вытянувшись, как струна, сжав кулаки и сверкая глазами, и из глаз этих выползали крупные медленные слезы.

– Шурка, не надо так, – тихо сказала Ольга, осторожно выскальзывая из-под руки Игоря Дмитриевича. – Ты же умница, Шурка… Зачем же ты с матерью так? Мы же столько об этом говорили… Ой, не реви ты, прости меня, напрасно я тебе сказала! Ты девочка уже большая, сама во всем разберешься.

– Во, па, видишь? – Анна хмыкнула и подчеркнуто удивленно повертела головой. – Все время буквально ревет и ревет. Сейчас смеяться будет.

И Шурка тут же засмеялась сквозь слезы, опять ‘вытирая ладонями глаза, быстро заговорила, откровенно разглядывая Игоря Дмитриевича:

– Вы – отец Чижика, правильно? Очень похожи, прям как две капли воды, это очень хорошо, такая примета есть: если дочка на отца похожа – счастливой будет. Чижик обязательно счастливой будет! Чижик, ты будешь счастливой, вот увидишь! Ты уже счастливая, может, ты этого еще не знаешь, но потом…

– Я знаю, – важно встряла Анна в поток Шуркиных слов.

– Конечно, знаешь, – тут же горячо согласилась Шурка и опять обхватила Ольгу за шею длинными тонкими руками. – С такой мамой кто хочешь счастливым будет. Оль, дай же ты мне адрес, наконец, а то опять потеряешься, где я тебя искать буду? Игорь Дмитриевич – вы ведь Игорь Дмитриевич, я правильно запомнила? Давайте визитку, я вам надоедать не буду, клянусь, я просто вашей жене писать буду… И звонить… Не очень часто, вы не беспокойтесь!

– Шурка! – Ольга беспомощно трепыхнулась в ее руках, пытаясь остановить этот поток слов. – Постой, замолчи на секунду, ты что-то совсем не то говоришь… Ты не поняла, все совсем не так…

Шурка выпустила ее из рук, отстранилась и испуганно вытаращила глаза:

– Да? А как? Чижик говорит: мама… Я думала…

– Оленька – моя мама, – упрямо сказала Анна. – Просто она не хочет с папой жениться. Но это ничего, может, она потом передумает. Я подожду. И папа подождет. Да, па?

– Да, – сказал Игорь Дмитриевич и опять уставился на Ольгу этим своим ожидающим взглядом. – Я тоже подожду, раз так надо.

Ольга отступила к скамейке и села – ноги ее не держали. И так все невозможно запуталось, не хватало только публичного выяснения отношений. Сейчас еще и Шурка вцепится в нее мертвой хваткой – вынь да положь ей все подробности… Она Шуркину мертвую хватку знает, с Шуркиной мертвой хваткой даже Галкина ни в какое сравнение не идет… Инквизиторша.

– Ну и ничего, – сказала инквизиторша, тихо садясь рядом с ней. – Может, даже и правильно. Я тебя могу понять… после всего этого, – она быстро глянула вслед родителям, и на ее полудетской мордашке на миг проступило какое-то не то брезгливое, не то циничное выражение. – Ты, Оль, главное – делай все так, чтобы тебе лучше было… Во, карандаш нашла. Где тебе мой адрес записать? Мы тут еще неделю будем, может, встретиться, а? Игорь Дмитриевич, вы не против?

– Мы тут у друзей, – сказал Игорь Дмитриевич, все еще не отрывая глаз от Ольги. – Может, мы у них и соберемся все? Как, Оленька, ты не против? Они очень хорошие люди, вам, Шура, они понравятся. Вот визитка, дайте-ка свой карандаш, я номер мобильника припишу.

Они говорили еще о чем-то, обменивались адресами, уточняли, когда и где можно встретиться прямо завтра, и как дозвониться до Калмахелидзе, и Анна что-то чирикала про дельфинов, а Ольга сидела, молчала, держала Шурку за руку и смотрела на Чижика. Анна напялила свои стопудовые очки и придирчиво рассматривала Шурку. Шурка наконец заметила очки Чижика и замолчала, открыв рот и забыв дышать. Потом заглянула Ольге в лицо и шепнула испуганно:

– Как твои, да?

Ольга молча кивнула, и они обе еще немного помолчали, а потом Шурка сказала, что ей пора, быстро клюнула Ольгу в щеку мокрыми детскими губами, неохотно поднялась и сразу быстро пошла прочь. Через несколько шагов остановилась, оглянулась и громко сказала:

– Оль, я тебя ни на минуту не забывала, честное слово. Анька, тебе повезло. У тебя все будет хорошо. Игорь Дмитриевич, вы хороший человек. Пока!

Несколько человек в толпе оглянулись на нее с недоумением и интересом, а она отвернулась и пошла очень гордой и независимой походкой, развернув узкие прямые плечи и высоко подняв голову. Совсем ребенок…

– Красавец какой… – Голос Игоря Дмитриевича вывел Ольгу из ступора. – Я таких красивых мужиков не видел никогда… Теперь понятно, почему ты за него пошла…

– Кто красавец? – не сразу поняла Ольга, проследила за его взглядом и искренне удивилась: – Это Шуркин отец, что ли, красавец? Ну и ну… Игорь Дмитриевич, да вы-то гораздо красивее.

И только увидев, каким растерянным стало его лицо, она поняла, что ляпнула что-то совершенно не то, и смутилась чуть не до слез, и хотела сказать, что имела в виду совсем не внешность, но это было бы и вовсе глупо, тем более что именно внешность она и имела в виду… Фу, как неловко получилось.

– Па, ты не веришь, что ли? – Анна похлопала отца ладошкой по щеке, обращая на себя его внимание. – Это буквально правда, ты красивее, чем Кощей Бессмертный.

Игорь Дмитриевич прижался головой к голове дочери и захохотал. И Ольга засмеялась с облегчением, и Анна хитро хихикнула в ухо отцу, а потом они услышали возмущенный галдеж целой толпы Калмахелидзе:

– Нет, как это понимать, слюшай? Мы их там ждем, ждем, а они тут развлекаются! Та шо ж таке робится? Батоно Игорю! Шо вы уси так смиетесь?

Игорь вытер глаза, обернулся к Калмахелидзе и радостно заявил:

– Братцы! Ольга и Чижик считают меня красавцем! Гораздо красивее Кощея Бессмертного! Можете себе представить?

– А шо, – согласилась Этери. – Я так можу.

И теперь уже захохотали все, а Ольга смеялась еще и потому, что она единственная совершенно точно знала, что ничего смешного тут нет, что это скорее грустно – как она может говорить о какой-то там красоте, как кто-то может вообще что-то там говорить о красоте, всю жизнь Григорий говорил ей, что она безобразна, ну, в лучшем случае – просто дурнушка, да и все остальные считали ее серой мышкой, просто не замечали, или откровенно жалели – до той минуты, пока она не сняла свои минус двадцать четыре… Ах, это же просто другой человек! С ума сойти! Кто бы мог подумать!.. И ведь все они думали, что делают ей комплимент. Нет, это не грустно, это просто глупо, это действительно смешно, и правильно все делают, что смеются, не плакать же, в самом деле…

Хорошо Шурке, она умеет плакать и смеяться одновременно.

Глава 24

Игорь никак не ожидал, что этот отдых получится таким трудоемким. Но как ни странно, Ольге весь этот сумасшедший дом, кажется, нравился. Главной буйно помешанной была, безусловно, Шурка. Прямо не девчонка, а стихийное бедствие какое-то. Калмахелидзе и так сроду терпением и кротостью не отличались, а в присутствии Шурки и вовсе пошли вразнос. На следующий же день после встречи Шурка заявилась к Калмахелидзе ни свет ни заря, прямо перед завтраком – а завтракали здесь обычно в восемь часов, – и сразу заявила, что умирает от голода, что мясо невинно убиенных животных не ест из принципа, что Этери – душка, батоно Павел – крутой мэн, дети – то что надо, а Кобу придется перевоспитывать, и она, Шурка, готова лично этим заняться прямо сейчас. Для этой цели ей, Шурке, необходим хороший кусок мяса: вы что, не видите, как бедный пес хочет кушать? Собаки не бывают злыми от природы, собаки бывают злыми только от голода. Тетя Катя, этот кусок в уксусе не вымачивали? Нет? Замечательно. Кобушка, Кобочка, Кобульчик, на-ка, бедненький, замори червячка… И кончай рычать, скотина, ты у меня сейчас получишь… Хочешь блинчик? Этери, с чем это у вас блины? С курагой? Теперь понятно, почему бедненький Кобыльчик их жрать не хочет! Где вы видели нормальную собаку, которая будет есть такой ужас? Кобаньчик, будешь яйцо? Батоно Паша, какого черта эта тварь ничего не жрет? Дети, перестаньте ржать, Ольга, не пихай меня локтем, Анька, скажи ей, чтобы не пихалась, тебя она послушается… Игорь Дмитриевич, что вы молчите, наведите, наконец, порядок, в этом доме есть хоть у кого-нибудь хоть какой-нибудь авторитет? Тетя Катя, мне еще чайку, если вам не жалко…

И так весь тот день. И так все дни с тех пор, потому что Шурка приезжала каждый день с утра и уезжала вечером на последнем рейсовом автобусе. И ее присутствие мгновенно влияло на всех вокруг самым пагубным образом: все начинали не говорить, а орать, не смеяться, а ржать, не ходить, а носиться сломя голову, и даже дельфины при ней, кажется, свиристели пронзительнее, плавали стремительнее, выпрыгивали из воды выше, и даже Катерина Петровна научилась громко напевать, моя посуду, и бегать трусцой за курами, роющимися в клумбе… И даже Ольгу Шурка однажды все-таки заставила пообщаться со старой дельфинихой Соней. Ольга послушно полезла в воду и, намертво вцепившись одной рукой в борт плотика, другой робко погладила Соню по спине. Соня шевельнулась, Ольга испуганно ойкнула, на этом общение закончилось, и Ольга опять попыталась утонуть, но Шурка выдернула ее из воды, бросила на плотик и свирепо обругивала добрых полчаса за вопиющую дремучесть вообще и за неумение наслаждаться жизнью в частности. Игорь смотрел на все это безобразие и изумлялся: Ольга не обижалась, а смеялась и весело огрызалась в том смысле, что Шурка и сама не бог весть какой светоч разума, а что касается наслаждения жизнью, так она, Ольга, прекрасно наслаждалась этой самой жизнью, пока ее не засунули в эту соленую вонючую гадость к этим скользким зубастым рыбам. Им было хорошо друг с другом, Ольге и Шурке. И Анне было хорошо с ними, Игорь видел, как Анна быстро приняла эту сумасшедшую Шурку – только потому, что та любила Ольгу без памяти, это просто в глаза бросалось. А ведь им опять придется расставаться. Конечно, не так, как тогда, три года назад. Теперь Шурка уже большая, теперь ей никто не запретит звонить и писать Ольге, и даже видеться они смогут – ведь все эти дни Шурка спокойно бросала родителей, хотя они вряд ли в восторге от всего этого… Господи, как все в жизни неправильно устроено. Игорь до боли в сердце предощущал то, что будет при расставании. Жалко Шурку. Жалко Ольгу. И Чижика жалко – как-то уж очень крепко она привязалась к этому рыжему электровенику… Вот если бы можно было собрать их всех вместе, и чтобы навсегда, и чтобы он рядом… хотя бы. Раз уж ничего больше ему не светит. Все-таки хорошо, что телепатии не существует. Вот бы поразвлекались все, кто его знает, если бы прочли его мысли. Или просто не поверили бы. Наверное, даже мать не поверила бы – она всю жизнь считала его жестким прагматиком. Да он и сам раньше не поверил бы.

Тяжелые холодные капли короткой очередью ударили ему в грудь, Игорь вздрогнул и открыл глаза. Над ним стояла мокрая, как ондатра, Шурка и старательно нацеживала в ладонь из резиновой шапочки очередную порцию водяного заряда.

– Выпорю когда-нибудь, – сурово пообещал Игорь.

– Это вряд ли. – Шурка с размаху шлепнулась на песок рядом с ним и вздохнула: – Мы завтра уезжаем.

– Кто уезжает? – не сразу понял Игорь. – Куда?

– Домой, – скучно сказала Шурка и отвернулась, вроде бы наблюдая за Ольгой и Анной, которые что-то искали в песке на границе прибоя. – Старики решили, что здешний климат на меня плохо действует. Скорее бы, что ли, восемнадцать. Не бежать же из дому, правда?

– Ты что говоришь-то? – Игорь даже испугался. – Не так уж все плохо, как тебе кажется…

– Конечно. – Шурка засмеялась и обернулась к нему. Лицо у нее было злое и отчаянное: – Разумеется, все не так плохо, как мне кажется! Все гораздо хуже.

– Шурка, перестань, – строго сказал Игорь. – Ты просто юная максималистка. В твоем возрасте это со всеми бывает.

– Эх, Игорь Дмитриевич, – надменно сказала Шурка. – Жизни вы не знаете и вообще горя не видели. И не смейтесь.

Игорь смотрел на эту пигалицу, и ему совершенно не хотелось смеяться.

– Ладно, чего ты… – Он осторожно протянул руку и неловко погладил Шурку по рыжим мокрым вихрам. – Все утрясется. Да и до восемнадцати тебе всего год потерпеть. А потом – лети на все четыре… Ага?

– Ага, – согласилась Шурка. – Я к вам прилечу… То есть к Ольге. Ну, это все равно. Ольга ведь у вас еще будет, да?

– Да, – горячо сказал Игорь. – А как же иначе?

– Действительно. – Шурка серьезно покивала головой. – Иначе – никак… Эх, Игорь Дмитриевич… Единственное, что мне в вас не нравится, так это то, что вы на мне никогда не женитесь.

– Это ты так шутишь? – растерянно спросил Игорь.

– Ну вот еще! – возмутилась Шурка. – Разве можно шутить такими святыми вещами? Да, кстати о святых вещах… Чуть не забыла. Я хочу Ольге котенка подарить. Вы не будете против?

– А почему я должен быть против? – удивился Игорь.

– Повторяю для особо одаренных. – Шурка подчеркнуто терпеливо вздохнула и пристально уставилась ему в глаза. – Я хочу подарить Ольге котенка. Живого. Он маленький. И вообще это не он, а она. Кошка. Понятно?

– Понятно, понятно, – нетерпеливо сказал Игорь. – Ну и что?

– Живая кошка. Она будет мяукать, царапать мебель, лезть на постель… ну, не знаю, что еще… Линять будет как сволочь. Может, нагадит где не положено. И кормить ее надо. В общем, будет мешать.

Шурка выжидающе замолчала.

– Ольге будет мешать? – не понял Игорь. – Тогда зачем ты ей хочешь подарить?

– Вам будет мешать! – Шурка нетерпеливо дернулась. – Сами подумайте: орет, занавески рвет, когти о полировку точит! А вдруг еще и заболеет, а?

– Шурка, я что-то не пойму, о чем ты? – Игорь начал раздражаться. – Заболеет – вылечим… У меня знакомый ветеринар есть – просто чудеса творит, правда. И при чем тут занавески? Ну, порвет – и порвет, все кошки рвут, что тут особенного? Живой зверь, не игрушка какая-нибудь. Ты мне лучше прямо скажи, чего ты от меня-то хочешь?

Шурка помолчала, глядя тоскливыми глазами, и вдруг грубо выпалила:

– А надоест – так выкинете к чертовой матери. И пусть хоть сдохнет. Пусть ее хоть собаки разорвут.

– Ты гадости-то не говори, – оборвал ее Игорь. – Ни один нормальный человек беззащитного зверя из дома не выкинет. Ты меня в этом, что ли, подозреваешь?

Шурка опять надолго замолчала, вздыхая и шевеля губами, а потом сказала:

– Ольге один пациент щенка подарил, кокера… Хорошенький такой, рыженький-рыженький. Ольга его очень любила. Ну и я, конечно. А потом он пропал. Реву было!.. А в прошлом году я нечаянно узнала, что это отец его выбросил. Отвез в лес и оставил. Мешал он ему сильно. Скулил, гулять просился, дверь царапал, все такое…

– Шурка… – Игорь даже зажмурился, чтобы не видеть ее отчаянных глаз. – Шурка, а зачем тебе восемнадцати ждать? Ты ведь школу окончила уже… Ну вот и поступай в какой-нибудь наш институт. А жить у нас будешь. А? И с Ольгой, и с котенком, все вместе.

– Какой институт? – с отчаянием крикнула Шурка. – Сентябрь на носу! Все экзамены прошли уже! И где я деньги возьму?

– Спокойно, – решительно сказал Игорь. – О глупостях не думай. Главное – твое принципиальное согласие. Ну, и родители чтобы не против были. Как думаешь, уговорим мы их?

– Да, – неуверенно сказала Шурка, глядя на него с отчаянной, сумасшедшей надеждой.

Глава 25

Игорь опять никак не мог заснуть. Пойти, что ли, побродить по саду? Свитер придется надеть, ночь сегодня прохладная. Или так после юга кажется?

Последняя ночь в Семино. Завтра надо уже возвращаться в город. Послезавтра приезжает Шурка. А послепослезавтра Ольга идет с Чижиком к этому своему врачу. Сколько событий. Как же, заснешь тут.

Игорь оделся, вышел на балкон, постоял, бездумно глядя в высокое звездное небо, и потихоньку побрел к Ольгиной комнате. И зачем бы это? Просто по привычке. Дверь на балкон она, наверное, закрыла – холодно же. Но даже если и не закрыла… Теперь уже он никогда не припрется к ней среди ночи… Теперь уже и средь бела дня он старался ни словом, ни взглядом, ни случайным прикосновением не напугать ее, даже не насторожить. Теперь уже он не думал о себе, он думал только о ней. Иногда ему казалось, что он слышит ее мысли, чувствует ее чувствами, испытывает ее боль, тоскует ее тоской, радуется ее радостью.

Конечно, так не бывает, так не может быть, так не должно быть. Так можно любить только своего ребенка. Но в том-то и дело, что он любил ее не как ребенка. Он любил ее, как Адам – Еву, потому что других женщин просто не было, он любил ее, как утопающий любит воздух, он любил ее, как наркоман любит дозу, он любил ее как сумасшедший, как дикарь, как самый дикий из всех диких дикарей, и больше всего на свете ему хотелось схватить Ольгу в охапку и утащить в свою пещеру, в джунгли, в пампасы, подальше от всего остального мира, и никогда, никогда, никогда не выпускать добычу из рук. Единственная сложность – надо, чтобы добыча при этом радовалась, а не боялась, смеялась, а не смотрела молча этими своими невыносимыми глазами раненого олененка… Игорь зажмурился и вдруг представил, как своими руками душит этого Григория. Так ясно представил, что даже пальцы судорогой свело. Он разжал кулаки, перевел дух и вдруг успокоился. Нет, Ольге это не понравилось бы. Ну и все, ну и забыли.

А дверь у нее открыта. Это она зря, ночи, правда, уже холодные, простудится еще… Игорь попытался осторожно прикрыть балконную дверь, но тут у его ног что-то зашевелилось, зашуршала бумага, и в абсолютной тишине особенно громко раздался пронзительный кошачий мяв.

– Тихо ты! – шепотом крикнул Игорь, наклонился, пошарил вокруг, подхватил Муську и прижал ее к груди. – Ты чего по ночам шастаешь? Сама не спишь и другим не даешь.

Муська ловко повернулась у него на ладони, вцепилась игрушечными коготками в свитер и целеустремленно полезла вверх. У плеча чуть не сорвалась и опять пронзительно заорала.

Игорь замер, прислушиваясь к тому, что делается в Ольгиной комнате, но ничего не услышал и потихоньку пошел прочь, бережно придерживая котенка ладонью и шепча ему в ухо:

– Бессовестный зверь. Эгоистичный. Невоспитанный. Никакого от тебя покоя ни днем, ни ночью. Выдрать бы тебя, тварь лопоухая…

– Игорь Дмитриевич! – Голос Ольги за его спиной был тихий, но такой напряженный, будто струна звенела. – Вы куда Муську уносите?

Игорь чуть не споткнулся, остановился и медленно обернулся. Ольга стояла в дверях своей комнаты, с ног до головы закутанная во что-то светлое, лица ее Игорь не различал, но ему почему-то казалось, что она кусает губы. Он медленно пошел к ней, виновато шепча:

– Это мы тебя разбудили, да? Ты извини, я нечаянно… Дверь у тебя открыта была, я прикрыл, а тут Муська разоралась… Ну, думаю, сейчас всех разбудит, дай, думая, унесу…

– Куда? – напряженным голосом спросила Ольга.

– К себе, куда же еще… – Игорь подошел вплотную и теперь видел, что она и вправду кусает губы. – У меня тепло, ты не беспокойся, ей там хорошо будет. Или, может, она от голода орет? Хотя вечером целую тарелку творога сожрала. А может, ее и ночью надо кормить? Как маленьких детей, а? Так я сейчас молока согрею. Ты ложись, поздно совсем, а завтра суеты столько будет… Ложись, ложись, я сам с этой тварью лопоухой справлюсь.

Лопоухая тварь завозилась у него на плече, перебралась поближе к шее, ткнулась в щеку мокрым носом и оглушительно замурлыкала прямо в ухо. Игорь тихо засмеялся и повертел головой, пытаясь отстраниться:

– Видишь, как подлизывается! Это она про молоко услышала… Оленька, ты что это? Тебе холодно? Иди, ложись скорей, простудишься еще…

Ольга стояла, низко опустив голову, туго кутаясь в огромную белую шаль, которую ей подарила Этери на прощание, и кисти шали качались и вздрагивали – Ольгу крупно трясло.

– Простите меня, – сказала она странным голосом. Оглянулась, нашла полотняный садовый табурет и опустилась на него, все так же не поднимая головы и стягивая шалью ссутуленные плечи. – Простите меня, Игорь Дмитриевич… Я думала, что вы… Я… черт знает что подумала.

– Что ты подумала? – растерялся Игорь. – За что тебя прощать?

– Я подумала, что вы хотите Муську выбросить. – Ольга сжалась комочком и уткнулась лбом в колени.

– Это с какой стати? – начал Игорь и замолчал. Он вспомнил, что рассказывала ему Шурка о пропавшем щенке, и опять явственно почувствовал в своих руках шею этого Григория. Помолчал, пережидая слепящий приступ ненависти, и неожиданно для себя сказал: – Ты знала, как твой щенок пропал?

– Знала, – не сразу ответила Ольга. – Григорий сам рассказал. Только не сказал, куда увез… А то бы я его нашла. А вы откуда все знаете?

– Шурка рассказала. Только она думает, что ты не знала.

– А я думала, что она не знает.

Игорь пошарил в углу балкона, нашел еще один раскладной табурет, уселся на нем рядом с Ольгой, обнял ее за плечи одной рукой, а другой обхватил обе ее тонкие холодные ладошки и прижал их к своей горячей щеке. Против обыкновения она не отобрала рук и не отстранилась. Оказывается, молодая весенняя радость вовсе и не умирала в нем, она просто спала где-то в своем укрытии в области солнечного сплетения, а теперь вот проснулась, высунула нос, захлопала голубыми наивными глазами… Заглохни, сказал Игорь своей молодой весенней радости. Ничего не происходит. Она просто расстроена, ей сейчас абсолютно все равно, кто ее обнимает… Ну да, ну да, робко согласилась молодая весенняя радость. Я ничего, я просто так. Я еще немножко побуду, ладно?

Муська заворочалась у него на плече, спрыгнула ему на колени и, переливчато мурлыкая, перебралась на колени к Ольге. Ольга высвободила одну руку из ладони Игоря и стала гладить котенка.

– И зачем ты за него вышла, – с досадой сказал Игорь и тут же спохватился, успокаивающе погладил Ольгу по плечу и виновато сказал: – Ой, извини. Это я не подумав ляпнул.

– Да я и сама потом думала… – Ольга подняла голову и глянула ему в лицо отсутствующими глазами, в которых отражалось все звездное небо. – Галка говорит, что сдуру. Решила, что Григорий на отца похож… У меня папа незадолго до этого умер. Он намного старше мамы был… На двадцать шесть лет. Когда они поженились, маме было двадцать два, а ему сорок восемь, представляете? И они очень любили друг друга, всю жизнь. Я знаю. Когда папа умер, мама осталась одна. То есть с нами, конечно, но все равно одна. Она мне рассказывала, как это страшно, когда одна… Как будто одна половина души умерла, а живая половина – это все равно только половина… Инвалид. И ей все время больно. И я все время боялась, что буду всегда одна. Ну, и вышла замуж. Я теперь думаю, что поэтому. Но тогда думала, что любовь до гроба… И все такое. Но все равно была одна. Только когда Шурка появилась – тогда не одна… Но потом – еще хуже… Я думала, что никогда больше ее не увижу. А потом мама погибла. А брат – чужой… Я ему не нужна. Игорь Дмитриевич, вы очень хороший человек. Я в молодости верила, что такие бывают, а потом как-то…

– В молодости… – смущенно буркнул Игорь. – И давно это было?

– Давно, – без выражения сказала Ольга и отвернулась. – Это было так давно, что уже и не правда. Целую жизнь тому назад. А теперь оказывается, что правда. Вы очень хороший человек, очень… И так все получилось с Чижиком, а если еще и Шурка приедет…

Ольга замолчала, глубоко вздохнув, и Игорь быстро сказал:

– Это почему – если? Обязательно приедет, ты не бойся.

– Я боюсь проснуться, – вдруг горячо зашептала Ольга. – Я боюсь: просыпаюсь – и ничего этого… ни Чижика, ни вас, ни Шурки, ни Муськи, ни квартиры… И я опять совсем одна. Ведь не может быть, чтобы все это на самом деле было, правда? Ведь на самом деле так не бывает…

– Посмотри на меня, – сказал Игорь.

Ольга качнула головой, и он выпустил ее руку, обхватил ладонями ее голову и осторожно повернул лицом к себе. Она зажмурилась, пряча от него полные звезд глаза, но звезды тут же поплыли из-под ее ресниц, в каждой капле слезы – все звездное небо.

– Не плачь, – шепнул Игорь, стирая пальцами с ее щек звезды. Потом осторожно подхватил ее, пересадил к себе на колени и обнял. – Не плачь, пожалуйста.

– Я никогда не плачу, – решительно сказала Ольга и зарыдала, уткнувшись лицом ему в грудь и вцепившись руками в свитер.

– Тише, тише, тише, – забормотал Игорь, крепко прижав ее к себе и укачивая, как ребенка. – Не плачь, Оленька… То есть поплачь, это ничего, это иногда нужно. Только ты не бойся ничего. Вот увидишь, все будет хорошо. И ты никогда не будешь одна. У тебя все будут – и Чижик, и Шурка, и Муська, и… я. Всегда. Ты ведь не против?

Ольга отчаянно плакала, давя всхлипы и дрожа, она ничего не ответила, скорее всего – просто не слышала его слов. Муська завозилась между ними, недовольно мявкнула и полезла на волю, путаясь в кистях ее шали.

– Вот видишь, – бормотал Игорь, совершенно не думая, что говорит. – И Муська со мной согласна. И все со мной согласны. Все-все-все… Вся наша большая дружная толпа. Я так думаю, что если всех подсчитать, нас будет даже больше, чем Калмахелидзе. А когда Шурку замуж отдадим, она нам еще нарожает… Ты только представь, сколько с тобой народу будет! И все свои. А ты говоришь – одна…

– Зачем? – Ольга замерла, не отрывая лица от его груди, и голос ее прозвучал глухо и от этого как-то особенно испуганно.

– Что – зачем? – не понял Игорь.

Ольга оторвалась от него, вытерла лицо шалью, глубоко вздохнула и сипло спросила, напряженно глядя ему в лицо:

– Вот это все – зачем? Вам какая от этого польза? От всей толпы? Вам разве это не мешает? Чужие… Думай обо всех… А потом – расход какой!

– Это как это чужие? – удивился Игорь. – Это почему вдруг чужие? Что-то я тебя не понимаю.

– А Инга Максимовна что говорит? – помолчав и повздыхав, спросила Ольга. – Она не против, что вы Шурку к себе перетащили?

– Вот уж кто не против, так это мать! – Игорь засмеялся, вспомнив, как мать азартно планировала светлое будущее нового члена семьи. – Ты, наверное, не знаешь… Мать сама всю жизнь всех своих к себе перетаскивала. Катерина Петровна – ее бывшая одноклассница, представляешь? Дружили в детстве очень, а потом жизнь развела. Но переписывались, перезванивались… Когда тетя Катя с мужем развелась, там у нее как-то плохо все получилось… Болела очень, потом дочка в аварию попала, поломалась вся. В общем – мрак. И денег никаких. Мать их обеих к нам перевезла. Потом постепенно все устроилось, все у них сейчас хорошо… А тетя Катя так у меня и осталась. И тетю Марину мать к себе забрала. Тетя Марина тоже ее давняя подруга. И тоже одна осталась с миллионом проблем. А Тамара – помнишь, бухгалтер у меня такой… э-э… колоритный? Тамара – племянница одной бывшей отцовской сослуживицы, она Тамаре вместо матери была, всю жизнь ей посвятила, а потом – инсульт, парализовало… В общем, Тамара сейчас с ней буквально нянчится. И деньги, конечно, летят. Где она еще столько заработает?.. А Саша Большой – сын двоюродной сестры первой жены второго мужа матери.

Ольга всхлипнула, опять уткнулась лицом в грудь Игоря и вдруг засмеялась.

– Ты что? – удивился Игорь. – Ну да, звучит, конечно, нелепо, но я все правильно сказал.

– Замечательно звучит, – сказала Ольга, и он ощутил сквозь свитер ее горячее дыхание. – Игорь Дмитриевич, вы правда хороший человек. И Инга Максимовна тоже. Очень, очень… Я ее просто люблю… Вы на нее похожи, знаете, да?

– Да, – согласился Игорь, опять забывая смысл слов, потому, что его молодая весенняя радость блаженно грелась в ее дыхании, а нос щекотали легкие, рассыпчатые пряди Ольгиных волос. – Я очень похож на мать… На отца я тоже похож… Он был замечательный… И на деда я похож. И даже, кажется, на бабушку… Они у меня все хорошими были… Оленька, у нас в роду никто никого не обижал. Никогда! Алкоголиков не было, больных не было, сумасшедших не было… Вполне приличные люди, не хуже других. Ой, что-то я не то говорю. Оленька, выйди за меня, а? Подожди, ты только не шарахайся сразу опять! Ты подумай. Ты надумаешь, вот увидишь… Я же не тороплю, я просто напоминаю! Нет, не просто… Ну как тебе объяснить?! Я точно знаю: ты обязательно должна выйти за меня замуж! Понимаешь? Это просто неизбежно!

– Да, конечно, – неожиданно сказала Ольга и подняла голову.

Молодая весенняя радость вырвалась на волю с ликующим воплем и так хлопнула крыльями, что Игорь на мгновение оглох и перестал дышать.

– Ты согласна? – наконец неуверенно спросил он, слегка отстраняя ее и жадно вглядываясь в ее глаза.

– Я… не знаю, – растерянно сказала Ольга. – Я хотела сказать: я понимаю, что это неизбежно.

– Ты согласилась! – Игорь не знал, кого он уверяет – себя или ее. – Ну, скажи, что согласилась! Почему? Из-за Чижика?

Она долго молчала, ежилась, куталась в шаль… Вот зачем он спросил? Что он ожидал услышать?

– И из-за Чижика тоже, – наконец сказала Ольга не очень уверенно.

– Тоже? А еще? Еще – из-за Шурки, да?

– И из-за Шурки тоже, – более уверенно ответила Ольга.

– А еще из-за кого? Из-за Муськи? – Игорь понимал, что говорит уже и вовсе глупости, но остановиться никак не мог.

– Конечно. – Ольга даже засмеялась тихонько. – Конечно, и из-за Муськи тоже.

– Это ничего, это я переживу, – храбро заявил Игорь. – Спасибо, что не из-за квартиры.

– И из-за квартиры тоже, – спокойно отозвалась Ольга. – Игорь Дмитриевич, я не знаю, из-за чего. Вы сказали: это неизбежно… И я вижу: это неизбежно. Из-за всего, что получилось. А без вас ничего не получилось бы. Значит, и из-за вас тоже.

Ничего, думал Игорь, не все сразу. Может быть, она еще скажет те слова, которые он хочет услышать. Он опять осторожно обнял ее, притянул к себе и уткнулся носом ей в ухо:

– Скажи: «из-за тебя». Скажи: «ты, Игорь».

– Ты, Игорь, – послушно повторила Ольга. – Из-за тебя… – Помолчала, а потом вдруг сказала удивленно: – Вот странно… Мне совсем не страшно.

Наверное, самый дикий из всех диких дикарей только и ждал этого – он облегченно засмеялся, ощущая, как сильно и часто колотится сердце, как от пьянящей радости закружилась голова, как жадно руки сомкнулись вокруг добычи…

– Мама…

От сонного Анькиного голоса Ольга дернулась и попыталась вырваться, но Игорь удержал ее, обнял еще крепче, уверенно оглянулся. Анна стояла в дверях в желтой пижаме и белых носочках, терла кулаками глаза и зевала во весь рот.

– Мама, – капризным голосом сказала она, – очки куда-то подевались, и я буквально ничего не вижу… Так ты на папе все-таки женишься?

– Чижик, – смущенно сказала Ольга, беспомощно трепыхнувшись в руках Игоря, – ты что это среди ночи вскочила? А я и не слышала ничего… Игорь Дмитриевич, пустите меня, надо Чижика уложить…

– Глупости, – шепнул Игорь и встал, не выпуская ее из рук. – Пойдем вместе уложим.

– Глупости, – заявила Анна и шагнула на балкон. – Ночь уже кончилась.

А ведь и правда – ночь уже кончилась, удивился Игорь. В синих рассветных сумерках он ясно различал и перила балкона, и котенка, спящего в цветочном горшке в углу у стены, и заспанную розовую мордашку дочери, и прекрасные глаза Ольги прямо перед своим лицом… Глаза у нее были изумленные и… счастливые?

– Что? – шепнул он, глядя в эти счастливые глаза. – Скажи мне, что ты сейчас думаешь…

Ольга поежилась, неуверенно улыбнулась, смущенно оглянулась на Анну и наконец сказала:

– Я думаю, ночь уже кончилась.

– Ну и что? – начал Игорь. Он хотел сказать еще что-то легкомысленное, что-нибудь в том смысле, что будет еще много ночей, их ночей, дикий дикарь в нем просто так и норовил ляпнуть что-нибудь дикарски-радостное, но Игорь решительно стукнул своего дикаря каменным топориком по глупому темечку и ничего не сказал, только крепче прижал Ольгу к груди.

– Как это – что? – Она смотрела совершенно незнакомыми, невиданно счастливыми глазами, потом зажмурилась, робко погладила его лицо ладонью и сбивчиво зашептала: – Ты ничего не понимаешь… Ночь кончилась! Тогда, после операции, я думала: ночь кончилась! Все будет по-другому… Это как новая жизнь. А ничего не получилось, как будто ночь и не кончилась… А теперь ночь кончилась. Я, кажется, сейчас опять зареву.

– Ни в коем случае. – Игорь опять сел на табурет, устраивая Ольгу у себя на коленях поудобнее и осторожно трогая пальцами ее лицо. – Чижик, иди сюда, свидетелем будешь. Я, Игорь Дмитриевич Серебряный, торжественно клянусь: цель всей моей жизни на ближайшие пятьдесят лет – не допустить ни единой причины, которая могла бы довести тебя до слез! Оленька, ты мне веришь?

– Глупости какие, – сказала Ольга растерянно. – Разве можно причины как-то не допустить? Этого обещать нельзя.

– Можно, – авторитетно заявила Анна, с интересом рассматривая отца с Ольгой на коленях. – Если папа что-то пообещал – то так и будет, даже не сомневайся. – Анна вздохнула, подумала и неожиданно предложила: – Ты напоследок пореви, если очень хочется.

– Совершенно не хочется, – заявила Ольга. – Торжественно обещаю никогда в жизни больше не реветь.

Эпилог

Ну и, конечно, ничего из этого торжественного обещания не получилось. Свое торжественное обещание больше никогда не плакать Ольга позорно нарушила на следующий же день, когда Инга Максимовна налетела на нее, как цунами, размахивая пачкой журналов мод и охапкой каких-то белых лоскутков.

– Смотри, что я в ателье выцыганила! – радостно закричала Инга Максимовна прямо с порога вместо приветствия. – Образцы! Мне вот эта тряпочка нравится, я к ней и фасончик подходящий нашла, и туфли присмотрела…

Инга Максимовна со вздохом облегчения сгрузила свою ношу на диван, оглянулась на растерянную Ольгу и нетерпеливо помахала рукой:

– Ты чего столбом стоишь? Быстренько выбирай – и поедем. Саша в машине ждет.

– Куда поедем? – не поняла Ольга.

– Как это – куда? – удивилась Инга Максимовна. – Знамо дело, платье заказывать. Свадебное. За неделю сошьют, я уже договорилась.

– Зачем? – растерялась Ольга. Ведь никаких конкретных планов по поводу предстоящей свадьбы Игорь не озвучивал, она сама вообще как-то забыла о том, что замужество предполагает свадьбу, а Инга Максимовна, извольте радоваться, уже и насчет свадебного платья договорилась.

Инга Максимовна медленно повернулась к ней, воткнула маленькие аккуратные кулачки в свои мощные бока и совершенно по-Галкиному подняла левую бровь.

– Та-а-ак, – зловеще сказала она, сверкая черными цыганскими глазами. – Значит, незачем тебе свадебное платье? Так-так… Нет уж, доча, мы тебе передумать не дадим, даже и не надейся. Ты уже наша, ты уже Серебряная, золотая ты моя.

Господи, как давно ее не называли дочей… И Ольга хлопнулась на диван, прямо на журналы и на образцы тканей, закрыла лицо руками и разревелась, чуть не до полусмерти напугав Ингу Максимовну.

– Ты чего, ты чего? – забормотала та, садясь рядом с Ольгой и неловко обхватывая ее плечи полными горячими руками. – Случилось чего? Поссорились уже? Ты не реви, ты словами мне скажи…

– Мама тоже хотела, чтобы у меня и свадьба была, и платье… – отплакавшись, сказала Ольга.

– А как же, так положено, – приговаривала Инга Максимовна, вытирая ей лицо одним из белых лоскутков. – Ты не сомневайся, как мама хотела – так все и будет. Собирайся скорее, а то у них перерыв через полтора часа… Аньку с собой возьмем или с Катериной оставим?

– Нет, я без Чижика не могу. – Ольга поднялась и торопливо отправилась умываться.

– Кто бы сомневался… – Инга Максимовна прокашлялась, шмыгнула носом и осторожно тронула образцом белого шелка накрашенные ресницы. – Ух, повезло же нам… Спасибо тебе, Господи… Не надеялась даже…

Через несколько минут Саша-маленький распахнул перед Ольгой дверцу машины и, отводя глаза, пробормотал что-то в том смысле, что Игорь Дмитриевич, конечно, лучше всех, так что она, Ольга, правильно делает, что за него замуж идет, чего уж там. А он, Саша, даже и не мечтал никогда, так что пусть Ольга ничего в голову не берет, и вообще все будет о’кей.

– Спасибо, – важно сказала Анна, залезая в машину. – Мы очень рады вашему поздравлению… Саша, а ты когда буквально сам женишься?

– Да я теперь, наверное, никогда не женюсь… – Саша-маленький замолчал на полуслове, Ольга поймала в зеркале заднего вида его растерянный взгляд и опять чуть не расплакалась, но удержалась, потому что рядом были и Чижик, и Инга Максимовна.

А в ателье она все-таки заревела, хотя и Инга Максимовна, и Чижик были рядом. Вокруг Ольги суетились аж три закройщицы, снимали мерки, обсуждали с Ингой Максимовной тряпочки и фасончики, какие-то цветочки и туфельки, и в конце концов одна из закройщиц со вздохом сказала:

– Да такую красавицу хоть в мешок одень – все равно хорошо будет.

– Не надо мешок, – тут же возроптала Анна. – Оленьке надо красивое-красивое платье. Лучше всех. Оленька – моя мама, можете себе представить?

– А как же, – отозвалась толстая благодушная тетка, в пятый раз обхватывая талию Ольги портновским сантиметром. – Что же тут представлять? Конечно, мама… Вон как вы с ней похожи, прямо одно лицо. Особенно глазки…

Ольга зажмурилась, пытаясь удержать слезы, но они все равно поползли по щекам, и она быстро отвернулась, чтобы Чижик не заметил. Чижик не заметил, а Инга Максимовна заметила, быстренько разогнала толпу храбрых портняжек и, подхватив Анну на руки, поволокла Ольгу к машине, на ходу – стараясь сердито, но получалось жалобно – приговаривая:

– Ну вот, опять двадцать пять! Ну, что случилось-то? Ничего не случилось. Что-то, я смотрю, тебе это дело понравилось, а?

Наверное, и правда «это дело» Ольге понравилось. Она плакала при любой возможности. Например, на перроне она первым делом с готовностью с ног до головы залила слезами бросившуюся к ней Шурку, а потом уже смогла слушать ее стремительные речи и даже что-то говорила сама, не замечая, что не перестает плакать.

– Ты чего сопли распустила? – грубо рявкнула Шурка в конце концов и сама пару раз хлюпнула носом. – От радости, что ли? Игорь Дмитриевич, она что, всегда теперь плачет?

– Ольга никогда не плачет, – невозмутимо ответил Игорь, шагавший чуть сзади с двумя Шуркиными чемоданами в обеих руках и с дорожной сумкой через плечо. – С чего ты взяла, что она плачет?

– Действительно… – Шурка забежала вперед, развернула Ольгу лицом к солнцу и принялась пристально рассматривать ее мокрые щеки и слипшиеся ресницы. – Помстилось черт знает что. С недосыпу, наверное. Старею, что ли?

И Ольга рассмеялась сквозь слезы, и Игорь рассмеялся вслед за ней, а Шурка вздохнула, щелкнула языком и сурово сказала:

– Сумасшедший дом. То плачут, то смеются, как сказала бы Анька… Ну, ничего, я вас в норму вобью.

А потом они приехали домой, и Шурка с порога заорала:

– Анька! Теть Кать! Где хоть вы все? Можете не прятаться, все равно найду! А ну быстро целуйте меня, я с поезда! О! А это кто? А, я знаю, вы мама Игоря Дмитриевича! Инга Максимовна, правильно? Вылитый он! Просто как близнецы! Та-а-ак… А это еще что за безобразие?

Это Шурка увидела маячившего посреди комнаты Сашу-маленького и замерла с Анной на руках, хмурясь, кусая губы и подозрительно щуря ярко-зеленые глаза.

– Это Саша-маленький, – объяснила Анна, улыбаясь во весь рот. – Он буквально не замужем.

– Что маленький – это еще простительно, – сурово сказала Шурка, поставила Анну на пол и подбоченилась. – Но он же совершенно рыжий!

– На себя посмотри, – обиженно сказал Саша-маленький и покраснел как маков цвет.

– Речь сейчас идет не обо мне! – с негодованием возразила Шурка. – Речь сейчас о тебе! Придется перекраситься.

– Ну и перекрашивайся, – буркнул Саша и отвернулся.

– Тебе придется перекраситься, – категорическим тоном заявила Шурка. – Двое рыжих в одной семье – это перебор.

– Чего? – возмутился Саша-маленький и покраснел еще сильнее. – Эй, люди, чего эта кошка рыжая ко мне цепляется?

Люди откровенно развлекались, любуясь этой битвой рыжих титанов, а Ольга вдруг почувствовала, что глаза ее опять на мокром месте. Она так надеялась, что Шурка всем понравится и все понравятся Шурке…

– Не расстраивайся. – Шурка обняла Ольгу, прижала ее лицо к своей груди и успокаювающе погладила по голове. – Не обращай на него внимания. Маленький – он и есть маленький. Может, вырастет – поумнеет.

Саша-маленький зашипел сквозь стиснутые зубы, повернулся и потопал из комнаты, а Шурка горестно сказала:

– У меня в юности бойфренд вот точно такой же был. Я уже почти решила замуж за него идти, а потом смотрю: нет, нельзя за него замуж. Совершенно не умел смотреть в лицо опасности. Чуть что – поворачивался и бежал.

Саша-маленький опять зашипел и развернулся на сто восемьдесят градусов.

– В юности – это давно было? – злобно спросил он, скаля безупречные зубы в очень неестественной улыбке и храбро глядя в лицо опасности.

– Давно, – вздохнула Шурка. – Семь лет назад. Или восемь? В третьем классе…

– Бурная у тебя юность была, – еще более злобно сказал Саша-маленький.

– Зато есть о чем сейчас, в старости, вспомнить, – мечтательно улыбнулась Шурка.

– Наш человек, – удовлетворенно заметила Инга Максимовна, с интересом переводя взгляд с Шурки на Сашу-маленького. – Бедный Саша…

– Так он еще и бедный? – ахнула Шурка. – Столько недостатков в одном человеке? Катастрофа.

Саша все-таки не выдержал и убежал в кухню, а Ольга опять чуть не разревелась.

– Шурка, – растерянно сказала она, – ну что ты на Сашу насыпалась? Знаешь, какой он хороший!

– Ладно, ты мне потом подробнее расскажешь, какой он хороший, – отмахнулась Шурка. – Сейчас будет раздача слонов. Я тут вам всем гостинчиков привезла…

И вся эта суета продолжалась несколько часов подряд, и только после обеда все постепенно угомонились – Чижика уложили спать, Шурка, заявив, что тоже с ног валится, ушла в отведенную ей комнату, Инга Максимовна устроилась в большой гостиной перед телевизором, Саша-маленький с Катериной Петровной затеяли лепить вареники с вишней к ужину, а Игорь заявил, что пора Ольге посмотреть свою новую квартиру, схватил ее за руку и чуть не насильно потянул к двери.

– А как же Чижик? – растерялась Ольга. – Чижика я что – одного оставлю?

– В доме толпа народу, – непреклонно сказал Игорь. – Пойдем, неужели тебе не интересно? Тут рядом, буквально через два дома. И мы ненадолго… наверное.

Ольга послушно пошла за ним, чувствуя, что с каждым шагом растет в ней какая-то тревога… или страх… или если и не страх, то ожидание страха. И это ожидание страха сковывало ее, отгораживало от счастливой атмосферы сегодняшней суеты, загоняло в прошлое. Конечно, она сама виновата. Как она могла согласиться? Какой, к черту, замуж, если ее колотит от ужаса при одной мысли, что вот сейчас они останутся вдвоем в пустой квартире? Как она могла подумать, что не боится? Более того – она даже вслух сказала, что не боится. Дура, дура, дура. Надо признаться, пока не поздно, надо честно все объяснить, и может быть, Игорь все поймет и не будет злиться на нее слишком сильно, нет, злиться он, конечно, будет, но, может быть, разрешит остаться с Чижиком.

– Вот, – сказал Игорь, открывая квартиру и тут же отдавая ей ключи. – Вот это и есть твоя квартира. Ну, что же ты? Входи. И меня приглашай.

Он настойчиво подтолкнул Ольгу, и она на ватных ногах, как во сне, переступила порог, сделала пару шагов и остановилась посреди просторной прихожей, прислушиваясь, как Игорь входит вслед за ней и тут же захлопывает дверь.

– Ну, веди меня к столу, – несколько напряженным тоном сказал Игорь и положил ладони ей на плечи. – Новоселье праздновать будем.

Ольга тревожно сжалась и попыталась проглотить ком в горле.

– Оленька, – шепнул Игорь у нее над ухом, – ты что, Оленька? Тебе что-то не нравится?

– Как это – не нравится? – фальшиво удивилась Ольга. – Что мне может не нравиться? Я же ничего еще не видела.

– Ну, смотри… – Игорь обнял ее за плечи и повел по квартире, на ходу объясняя: – Шкафы встроенные, глубокие, что хочешь влезет… В ванной я хотел зеркальную стену, но Галка сказала, что тебе не понравится. А может, сделать, а? А это кухня. Правда, здорово получилось? И вход на лоджию и из кухни, и из большой комнаты. Пойдем… Вот видишь, как удобно… И стол накрыт… Сейчас мы шампанского по чуточке, ключи обмыть… Оленька, ну что с тобой такое?

Ольга машинально переставляла ноги, двигаясь рядом с Игорем, как марионетка, послушно смотрела невидящим взглядом на то, что он показывал, слушала его голос, совершенно не вникая в смысл слов, и думала только о том, что она очень боится, боится, боится… Надо ему сказать.

– Я боюсь, – с трудом сказала она пересохшими губами. – Мне надо было раньше сказать, но я думала: а как же я буду без Чижика? И не смогла…

– Стой, – сказал Игорь и снял руку с ее плеч. Она ожидала, что станет легче, но стало еще труднее. Такое чувство, будто потерялась в дремучем лесу. Игорь шагнул к столу, взял бутылку шампанского, быстро и бесшумно открыл ее и наполнил два огромных бокала. – Тихо, не говори ничего. Давай мы сначала выпьем.

– Не хочу, – сказала Ольга и машинально взяла протянутый Игорем бокал. – Я не люблю пить. И когда другие пьют – тоже не люблю…

– Я знаю. – Игорь поставил свой бокал на стол, шагнул к ней и снова обхватил за плечи. – Я сам этого дела терпеть не могу. Но ты все-таки выпей. Я не буду, а тебе нужно, пей, легче будет, вот увидишь.

Ольга опять сжалась под его рукой, закрыла глаза и быстро, как противное лекарство, проглотила почти все, что было в бокале. Открыла глаза, увидела напряженное лицо Игоря и выпалила, пока не передумала:

– Квартира – ерунда, я без квартиры обойдусь как-нибудь. А без Чижика мне никак… Ты меня не увольняй, ты сам подумай: разве ты найдешь такую няню? Я лучше всех, правда-правда, я не хвастаюсь, я точно знаю!

– Конечно, ты лучше всех, – серьезно сказал Игорь, внимательно глядя ей в лицо веселыми глазами. – Я тоже это точно знаю. Только я что-то не понял, при чем здесь квартира и с какой стати ты заговорила об увольнении. Пьяная уже, да?

– Да, – растерянно сказала Ольга, чувствуя, что ее действительно уже повело. – Но дело не в этом…

– Ну да, не в этом… – Его смеющиеся глаза были совсем близко и страшно ее смущали. – Вот поженимся – я тебя быстро от пьянства отучу. – Игорь отобрал у нее пустой бокал, взял со стола полный и сунул ей в руку. – Глотни-ка еще. Напоследок.

Ольга глотнула и совсем уже храбро сказала:

– Так вот, я как раз насчет свадьбы! Я же говорю: я боюсь…

– Меня? – Его взгляд стал напряженным.

– Да нет! – горячо сказала Ольга, допила шампанское и поставила бокал мимо стола. Вздрогнула от звона бьющегося стекла, но постаралась не отвлекаться на пустяки, чтобы не забыть того, что хотела сказать. – Я тебя не боюсь. Ты очень хороший. Ты всех моих любимых собрал в кучу… то есть вместе… Нет, что-то я не то… Чижика ты тоже любишь. И Шурку забрал. Ты, может, не знаешь, но ты ее просто спас. И Муську разрешил. Ты молодец.

– Спасибо, – растроганно сказал Игорь. Глаза его опять смеялись. – Так чего же ты боишься?

– А вдруг я тебе не понравлюсь? – трагическим тоном сказала Ольга. – И ты не будешь счастлив! А я в этом буду виновата!

Язык не очень ее слушался, и стоять на ватных ногах стало тяжело, поэтому мощную поддержку его рук она приняла даже с благодарностью.

– Во дела, – удивленно сказал Игорь, крепко обнимая ее и чувствуя, как она вцепляется в его руки – не для того, чтобы оттолкнуть, как всегда, а чтобы не упасть. – Глоток шипучки – и через десять минут аут. Или ты прикидываешься пьяной?

– Я не пьяная! – возмутилась Ольга. – Просто я не ела ничего, а тут еще стрессы всякие… Пусти! Сейчас я умоюсь холодненькой водичкой, и все будет в поряд… Ой!

Игорь подхватил ее на руки и понес куда-то, тихо бормоча:

– Вот глупая… Боится она… Не понравится она… Уволится она… Ах ты глупая, хорошая моя, маленькая моя, солнышко моё, радость моя, ты даже представить не можешь, как я тебя люблю, пьяненькая моя, красавица моя, моя, моя, ни за что не отпущу…

Игорь еще что-то говорил, укладывая ее на кровать, и она опять испугалась, когда он принялся разувать и раздевать ее, но он пресек ее попытки сопротивления очень веским аргументом:

– Ты же не покажешься Чижику в таком виде? Спать, спать, спать… Проснешься – и пойдем к Чижику.

– Да, – со вздохом согласилась Ольга. – Придется проспаться. А ты будешь со мной спать?

– О господи, – бормотал Игорь, стаскивая с нее рубаху. – Даже и не надеялся услышать… Может, тебя все время шампанским поить надо?

– А оно дорогое? – спросила Ольга, безуспешно борясь со сном.

Она еще слышала, как Игорь смеялся и что-то говорил, еще чувствовала, как он ее целует и обнимает, и даже сама что-то пыталась сказать, но потом уже и не пыталась, потому что поняла, что уже спит – наверняка это был сон, потому что она продолжала слышать его голос, видеть его глаза и ощущать его горячие губы и руки, но нисколько не боялась, а так не могло быть наяву, уж она-то знала, значит – сон… И когда проснулась, то сразу встретилась с ним взглядом, почувствовала его руки и услышала его голос.

– Ты мне так и не сказала, чего боишься, – шепнул Игорь и потерся носом о ее щеку.

Ольга старательно повспоминала, но никак не могла сосредоточиться, потому что вдруг обнаружила, что не только он крепко обнимает ее, но и она сама совершенно бесстыдно обхватывает руками его талию.

– Ты голый, – обвиняющим тоном сказала она, не придумав ничего другого.

– От такой слышу.

Игорь засмеялся и опять принялся целовать ее, и тогда она тоже засмеялась, но на всякий случай спросила:

– Ты не передумал на мне жениться?

– Не протрезвела еще, – сказал Игорь, заглядывая ей в глаза счастливыми и немножко шальными глазами. – Как это я передумаю? Ты бы не передумала…

И тут она уткнулась носом ему в плечо и разрыдалась, выплакивая все свои страхи и обиды, смывая с души многолетние наслоения тоски, отчаяния и безнадежности, и она нисколько не боялась плакать при нем, потому что ей нечего было бояться, потому что он тоже не боялся ее слез, и не сердился, и не делал вид, что ничего не замечает… Он смотрел на нее улыбающимися глазами, вытирал ее мокрые щеки большими горячими ладонями и рассказывал, какая она необыкновенная, и как он ее любит, и как они будут жить-поживать и добра наживать, и как поедут в свадебное путешествие, например в Париж… Нет? Ну, в Грецию… И не в Грецию? Ну, куда она захочет – туда и поедут. Хорошо-хорошо, если она никуда не хочет – никуда и не поедут. Медовый месяц у них будет здесь. В ее квартире, и чтобы никого рядом, только они вдвоем… Ольга постепенно перестала плакать и испуганно вспомнила:

– А давно мы здесь? Как же там Чижик один? Ой, давай собираться скорее, стыд какой, ребенка бросили…

– Вокруг Чижика там целый хоровод, – сказал Игорь, не выпуская ее из рук. – Ничего с Чижиком не случится. Давай мы еще немножко здесь задержимся? И квартиру ты так и не посмотрела…

Посмотрев квартиру, Ольга еще немножко поплакала – потому, что у нее есть своя квартира, и потому, что всю жизнь она мечтала поселиться в своей квартире вместе с мамой, и потому, что своя квартира, оказывается, ей совсем не нужна… И еще потому, что это было совершенно новое для нее ощущение – не бояться плакать, не скрывать слез.

Наверное, Инга Максимовна все-таки была права – Ольге понравилось плакать. Во всяком случае, она за всю свою прежнюю жизнь не плакала столько раз, сколько раз могла заплакать по самым вздорным поводам и вообще без повода в первые дни новой жизни. В гостях у Галки, рассказывая о переменах в судьбе, Ольга поплакала скорее за компанию с Галкой – та ревела в три ручья и почему-то просила не забывать ее. На свадьбе слегка прослезилась потому, что Инга Максимовна приказала ей надеть фату, и потому, что на высоких каблуках было страшно ходить. Потом время от времени она плакала из-за вечной войны между Шуркой и Сашей-маленьким – от огорчения; из-за того, что Шурка обстригла свои крашенные рыжие патлы и опять стала жгучей брюнеткой – на этот раз от радости; из-за того, что у Чижика оказался музыкальный слух, а Ольга не могла научить ее играть на пианино – сама не умела… Да, признавалась она себе, ей нравилось плакать. И не сам процесс, а поведение Игоря, присутствующего при этом процессе. Когда она плакала, Игорь всегда очень вдумчиво расспрашивал о причине слез, заглядывал ей в глаза своими черными смеющимися глазами, заботливо вытирал ей нос первой подвернувшейся тряпкой – собственной майкой, шторой, банным халатом, – предлагал самые неожиданные методы утешения… И в конце концов она начинала смеяться, и он смеялся, а когда она однажды спросила, почему он не сердится из-за ее частых слез, он серьезно ответил:

– Ты просто не знаешь, до чего ты красивая, когда плачешь. На твоем месте любая баба ревела бы не переставая.

А когда она расплакалась, получив новый паспорт, в котором было написано «дочь – Серебряная Анна Игоревна», Игорь не утешал ее, не смешил и ни о чем не расспрашивал.

– Оленька, – сказал он, жалобно сморщившись, – можно я тоже немножко поплачу?

– Нет! – испугалась Ольга. – Не надо, пожалуйста! А то я вообще никогда не остановлюсь!

– Ладно, не буду, – согласился Игорь, схватил с дивана какую-то тряпку и вытер глаза. – Фу, черт! Что это такое? Волосы какие-то…

– Вообще-то это Муськина постель, – сказала Ольга, и все опять кончилось смехом.

Как ни странно, Анне тоже нравилась плачущая Ольга. Анна обожала утешать маму, то снисходительно объясняя, что никаких причин для слез нет, то свирепо обещая разобраться с обидчиками. Катерина Петровна по поводу Ольгиных плачей философски заметила: значит, клапан туго зажат был, вот раньше и не отревелась. А Инга Максимовна искренне считала, что Ольга слишком уж сдерживается, любая баба ревет гораздо чаще, да при том еще и орет. А тут – тишина, покой, порядочек… И все смеются.

И так проходили дни, недели и месяцы, и целый год прошел – целый год счастья! Целый год Чижика, и Игоря, и Шурки, и кошки Муськи, и всех-всех-всех, кто был теперь ее семьей, ее частью, смыслом и оправданием ее жизни… И ничего она не хотела менять, и ни о чем большем не мечтала – куда уж больше-то? У нее было все.

– Точно, уже больше двух месяцев, – буднично сказала Любаша, что-то быстро записывая в ее карточке. – Надо думать, в начале апреля родишь.

– Я? – Ольга почувствовала, как сердце затрепыхалось осиновым листом.

– А кто же еще? – Любаша подняла нос от бумаг, поправила сползающие очки и уставилась на Ольгу с недоумением. – Ты, мать, вопросы задаешь какие-то… неожиданные, я бы сказала. Кто у нас беременный? Ты. Ну вот, тебе и рожать придется.

– Мне рожать придется.

Как только она сказала это вслух – так тут же и поверила, что это правда, и будто что-то вспыхнуло в ней, не как электрическая лампочка, а как живая тоненькая свечечка, маленький слабый огонек, но это эфемерное тепло как-то сразу согрело ее всю, и его призрачный свет как-то по-новому осветил всю ее жизнь.

Ольга шла домой, бережно неся в себе эту драгоценную каплю тепла и света, и улыбалась всю дорогу до дому, и с той же улыбкой сообщила Игорю:

– Мне рожать придется. В начале апреля, наверное.

И привычно шагнула в кольцо его рук, обнимая его за талию и прижимаясь щекой к его груди. И вдруг почувствовала, как он напрягся, подняла лицо, удивленно заглядывая ему в глаза… И увидела в его глазах панику.

– Как это? – испуганно спросил Игорь. – Ты же говорила – не будет детей!

Огонек внутри Ольги дрогнул и съежился, и она разжала руки, шагнула назад, еще не успев удивиться или испугаться, совершенно инстинктивно отстранилась, стремительно возводя вокруг себя защитный барьер, чтобы остаться в спасительном одиночестве. Но Игорь не дал ей отгородиться, он обнимал ее еще крепче, и что-то быстро говорил, и постепенно до нее дошел смысл его слов.

– Господи, как я боюсь… – говорил Игорь, и сердце его билось как сумасшедшее. – Тебе же опасно рожать, я знаю… Глазки после операции… Оленька, как я счастлив, ты бы знала! Я сволочь и эгоист, можешь меня стукнуть, но как я рад… И я боюсь ужасно. Я, кажется, сейчас в обморок хлопнусь.

Ольга подумала, что и сама должна бояться, но почему-то ничего не боялась, не думала ни о глазках после операции, ни о возможной наследственной слепоте, была, как ни странно, безмятежна и точно знала, что все будет хорошо. Все будет просто замечательно, а девочка будет похожа на Игоря.

Она так и сказала:

– Обе дочки на тебя похожи. Это хорошо, счастливыми будут.

– А может, сын? – спросил Игорь.

– Можно, – согласилась Ольга. – Но не сразу, ладно?

– С ума я с тобой сойду, – пожаловался Игорь. – Не пугай меня так.

И все это время до рождения дочки Игорь сходил с ума, смеша Ольгу своими страхами, своей осторожностью с ней, своими оптовыми закупками совершенно ненужных детских одежек и игрушек, своей свирепой готовностью защищать ее от… всего! А Ольга жила себе как живется, почти все время проводила с Чижиком, потому что нужно уже было к школе готовиться, много ела, сладко спала, ходила в гости к Галке, слегка пожучивала разленившуюся на втором курсе иняза Шурку, время от времени любовалась в зеркале своим растущим животом и никогда не плакала. Зато полюбили плакать Инга Максимовна и Катерина Петровна. Инга Максимовна приезжала к ним в это время часто, но была в эти визиты не такая шумная, как раньше, следила за Ольгой тревожным взглядом, а уединившись с Катериной Петровной в кухне, обязательно пускала слезу. Катерина Петровна тоже хлюпала и вздыхала, и так они могли проводить вдвоем часы. Ольга точно знала, что обе они с восторгом и надеждой ждут прибавления семейства Серебряных, а остальные причины их расстройства ее нисколько не волновали. Ее вообще сейчас ничего не волновало, кроме успехов Чижика, но с Чижиком все было хорошо, так что и здесь волноваться было не о чем.

В роддом ее повезли всей толпой на двух машинах. Одну вел Саша-маленький, потому что у Игоря руки тряслись, и он сел на заднее сиденье рядом с Ольгой, а на переднем устроилась Инга Максимовна с валидолом. Во вторую машину набились все остальные – Шурка, Галка, Катерина Петровна с Анной на коленях, а за руль сел взявшийся ниоткуда Саша Большой, как всегда невозмутимый и как всегда знающий о событии еще до того, как оно произошло.

В роддоме Игорь попытался организовать панику, но Ольга его попытки пресекла в корне, резонно заявив, что рожать ей, а не ему, и врачи лучше знают, что надо делать, а Игорь только под ногами путается. Игорь замолчал, больными глазами смотрел, как ее уводят, а потом сел в приемном покое и не стронулся с места, несмотря на уверения врачей, что ждать нечего, что Ольга скоро не родит, что рановато привезли, да еще первые роды… Игорь сидел, молчал, смотрел на всех ожидающими глазами, и когда через три часа ему сообщили, что Ольга родила девочку, три семьсот, обе чувствуют себя хорошо и уже просят есть, Игорь ожил, заговорил, задвигался, вцепился в дежурного врача и потребовал вызвать к Ольге офтальмолога.

– Да все в порядке, – отбивался врач. – Мы в курсе проблемы, вы не волнуйтесь. Был офтальмолог, смотрел. Все в полном порядке, и роды на удивление легкие были, родила – как выдохнула.

– Это правда? – пытал его Игорь. – Вы от меня ничего не скрываете?

Как врач ни противился, Игорь заставил его передать Ольге в палату сотовый телефон, и целый день потом сидел дома, прилепившись к телефонной трубке, и самозабвенно слушал то подробные инструкции Ольги по поводу занятий Чижика, то басовитый громкий рев самой младшей Серебряной, Марии Игоревны.

…Ольга ни разу не заплакала до того дня, когда Чижика повели в первый класс. Она сидела у школы, как когда-то Игорь в приемном покое, до тех пор, пока не увидела выходящую из дверей Анну, и кинулась к ней с миллионом вопросов, на которые Анна восторженно отвечала:

– Да класс! Буквально здорово!

И Ольга по дороге домой тихонько поплакала от облегчения: она помнила, каким мучением была школа для нее, и все время боялась за Чижика.

А потом в слезы ее вогнала Шурка. Однажды вечером, помогая Ольге укладывать Машку спать, Шурка решительно заявила:

– Я тоже девку рожу. Красивую. От Саши-маленького. Жаль, что рыжий… Но если девка рыжей будет – это даже хорошо. А вдруг пацан получится?

– Ты что? – испугалась Ольга. – Как это родишь? Когда?

– Ну, этого я еще не знаю… Все-таки сначала Сашу надо уговорить… ну и вообще…

– Вы жениться задумали! – догадалась Ольга. – Какие же вы все-таки… А я ни сном ни духом.

– Да вообще-то и Саша пока ни сном ни духом, – призналась Шурка. – Это я только что подумала: а чего бы мне тебе внучку не родить? А Саша просто к слову пришелся. А что? По-моему, подходящая кандидатура в папаши. Большой, красивый. Смешной к тому же. Нет, решено, рожу я тебе внучку.

Ольга улыбалась и плакала, глядя на этого ребенка под метр восемьдесят, и думала, что уж если Шурка решила, то бабушкой быть Ольге не миновать в самом ближайшем будущем.

Собственно, так и получилось.

Но это уже совсем другая история.

Наталья Нестерова

Вызов врача

Пролог

Девочка пряталась за кустами. Дом построен и заселен недавно, молоденькие деревца вокруг детской площадки никого не могли скрыть. Кусты тоже невысокие, но густые, благодаря дружным весенним листочкам. Если стоять в полный рост, то голова торчит над верхушками веток. Да и не выстоишь долго, а ждать девочка решила до победного конца.

Почему так говорят: «победный конец»? Ведь победа должна обозначать новую счастливую жизнь?

Девочка нашла деревянный ящик, поставила его в угол, который образовывали кусты, уселась. Теперь ее не видно ни с одной стороны, разве только из окон верхних этажей дома. Более всего боялась: спустится какая-нибудь сердобольная старушка, начнет приставать с вопросами: почему ты здесь прячешься? Где твои родители?

Восьмилетние девочки не караулят по вечерам в засаде, а делают домашнее задание, аккуратно, без помарок, выводя строчку за строчкой, наслаждаясь чистописанием, будто вышиванием крестиком.

Девочка была одета в коричневое форменное платье с белыми воротником и манжетами и белый фартук. Сегодня суббота, полагается надевать в школу белый фартук, а не черный, как в остальные дни. Девочка пришла в этот двор сразу после школы. Ждать пришлось долго. Очень хотелось пить, и еще в туалет. Но девочка терпела, не покидала своего убежища. Листочек за листочком она выщипала в середине куста отверстие, через которое отлично просматривались вход во двор, двери подъездов и детская площадка. В поздних майских сумерках белый фартук светился ярким пятном. Девочка сняла фартук и затолкала его в портфель. В окнах зажегся свет.

Ту, ради которой пришла сюда, девочка узнала сразу. По веселому заливистому смеху, хотя никогда его не слышала, по лицу, плохо различимому в темноте, оттого непонятно – похожему на единственный виденный снимок или нет. Но девочка почувствовала, как внутри словно что-то оборвалось и безошибочно выкрикнуло: «ОНА!» Девочка припала к амбразуре в кусте, не замечая колючих веток.

Женщина была не одна, со спутником. Они все время целовались. В подворотне дома, потом прошли десять метров и опять целовались. В перерывах женщина хохотала, веселилась, кружила на месте.

Мужчина ловил ее, подхватывал, и они опять сливались в поцелуе.

Девочка никогда не видела таких откровенных, взрослых, бесстыдных, долгих и частых поцелуев. Она почувствовала, что заливается краской брезгливости и стыда.

Женщина очередной раз вырвалась из объятий кавалера, прибежала на детскую площадку, села на качели, принялась раскачиваться. И все время смеялась! Взлетала вверх, юбка легкого крепдешинового платья нескромно задиралась, женщина по-девчоночьи болтала голыми ногами и заливалась хохотом от веселья. Ее спутник подошел и стал сильнее раскачивать качели. Женщина верещала от страха, но в ее визге было не меньше счастья, чем в смехе. Потом он остановил качели, подхватил женщину на руки и с притворной угрозой «Закружу!» стал быстро вертеться на месте.

Девочка думала, что так кружат только детей. Но с детьми так и не целуются после веселой забавы. Девочка встала, от парочки ее отделяло метров пять. Женщина заметила девочку и погрозила пальцем: не подглядывай! И в следующую секунду забыла о ней, взяла своего кавалера под руку, тесно к нему прижавшись, и, воркуя, повела к подъезду.

– Мама! – глотая слезы, тихо позвала девочка.

Ее никто не услышал.

Мама, бросившая девочку восемь лет назад, была абсолютно счастлива. От ее счастья дочери не полагалось ни малюсенького кусочка.

– Ненавижу! – произнесла девочка и пошла к арке.

Она мысленно повторила «Ненавижу!», наверное, тысячу раз, и это помогло не расплакаться.

Девочка чувствовала себя больной и старой. Будто по-ребячьи игривая мать забрала у нее детство, наградив собственной старостью.

Дома девочку ждали встревоженные бабушка и отец. На их расспросы, где пропадала, девочка устало соврала, что была у подруги.

– Но как же так? – удивился отец. – Мы обзвонили всех твоих…

– Помолчи! – остановила его бабушка. Она хорошо знала свою внучку: если та не хочет говорить правду, значит, имеет для этого серьезные основания.

День первый

1

Засвистел чайник. Мария Петровна пришла на кухню и выключила газ. Который раз кипятит! Сколько еще ждать?

Вернулась в комнату, села на диван, надела очки и стала читать журнал. Через минуту сдернула с носа очки, отшвырнула журнал, решительно сняла телефонную трубку и набрала номер. Занято! У них вечно занято!

С десятой попытки пошел сигнал вызова, и ей ответили.

– Поликлиника? – рявкнула в микрофон Мария Петровна. – Кто говорит? Регистратура? Слушай, ты, регистратура… Да, больная Степанова! Да, пятый раз звоню! А ты деньги получаешь за то, что со мной разговариваешь! Где врач? На вызовах? Пусть ногами быстрее двигает, подохнешь, пока ее дождешься! Небось по магазинам шляется, а не по вызовам… Это ты меня оскорбляешь, регистратура! Я? По голосу не больная? А кто две «скорых» ночью вызывал? И нечего трубку бросать! Разбросались! – Мария Петровна посылала проклятия, хотя ее уже никто не слушал. – Всю страну к чертовой матери разбросали!

Мария Петровна опустила трубку на рычаг, подошла к письменному столу, посмотрела на перекидной календарь. Первое декабря тысяча девятьсот девяносто девятого. И единица с тремя девятками, как опрокинувшееся число зверя, и грядущий двухтысячный год вызывали почти мистический страх вхождения в новую эру. Когда-то двухтысячный казался страшно далеким. Двадцатилетняя студентка Маша Степанова кокетливо загибала пальцы, подсчитывая: «В двухтысячном мне будет… пятьдесят четыре года! Это невозможно!»

Подойдя к зеркалу, Мария Петровна повернула голову вправо-влево.

– Мне сорок пять! – произнесла она вслух. – И ни копейкой больше!

Вернулась к дивану, взяла очки, надела, снова подошла к зеркалу, закусила нижнюю губу, рассматривая подбородок. Так и есть! Черный волосок.

– Сволочь! – обозвала его Мария Петровна, достала пинцет и выдернула.

Единственным признаком старости она считала эти предательские волоски, то там то сям вылезающие на подбородке. В молодости их и в помине не было, а теперь приходится лицо полоть, точно грядку с сорняками.

Наконец звонок в дверь. Мария Петровна на цыпочках побежала в прихожую, припала к дверному глазку. На площадке стояла молодая женщина, варежкой стряхивала с шубы снег. Мария Петровна бесшумно отодвинула с утра смазанную маслом задвижку и побежала обратно. В коридоре, от поворота в гостиную, крикнула:

– Входите, не заперто!

У Марии Петровны большая трехкомнатная квартира в сталинском доме; если кричать из комнаты, чтобы услышали на площадке, – глотку сорвешь.

В гостиной Мария Петровна плюхнулась в заранее приготовленное большое кресло, укрыла ноги шерстяным пледом.

Врач задержалась ненадолго в прихожей (шубу снимала) и вошла в комнату. Молодая женщина, невысокая брюнетка с короткой стрижкой, без укладки, которую бесполезно зимой делать тем, кто вынужден много ходить по улице. Если бы не серьезно-хмурое, профессионально строгое выражение лица докторши, ей можно было дать лет двадцать шесть. Но кислая (как определила Мария Петровна) мина тянула на все тридцать с хвостиком.

– Добрый день! – поздоровалась врач.

– Покажи руки! – потребовала Мария Петровна.

– Простите?

– Глухая? Руки покажи.

Врач усмехнулась, поставила на стул сумку, покрутила перед носом пациентки руками, показала ладони и тыльную сторону.

– Довольны?

Ноготочки у докторши аккуратные, но не элегантные, а как у пианистки, которая не может себе позволить длинных ногтей.

– Не больно-то у тебя руки трудовые, – оценила Мария Петровна. – Характеристику принесла? Ре-зю-ме? – по слогам, откровенно издевательски проговорила Мария Петровна.

– Нет, не догадалась.

Врач ответила спокойно, как человек, готовый к выкрутасам собеседника. Так взрослые разговаривают со вздорными детьми, с психическими больными и выжившими из ума маразматиками.

– Бестолковая! – Мария Петровна точно обрадовалась возможности обругать человека и тут же произвела небольшой откат. – Мне плевать на характеристики. Я работника насквозь вижу и быстро из тунеядцев стахановцев делаю. Объясняю условия. Три раза в неделю по восемь часов. Моешь, убираешь, ходишь в магазин за продуктами, на почту, в сберкассу, платишь за квартиру, готовишь еду, утюжишь белье, ну и прочая домашняя белиберда. Оплата почасовая, минимальная, премии ежемесячные и ежеквартальные, в конце года – тринадцатая зарплата, исчисляется по среднему заработку без учета премий.

– Все? – спокойно поинтересовалась доктор.

– Все! – вызывающе отозвалась Мария Петровна. – Торговаться будешь? Начинай!

Точно как Мария Петровна по слогам выговаривала «ре-зю-ме», врач в аналогичной манере, с нескрываемой насмешкой проговорила:

– Вы меня с кем-то спутали. Я, – ткнула себя пальцем в грудь, – участковый врач, Кузмич Ирина Николаевна. Врача вызывали?

– Надо же! – всплеснула руками Мария Петровна. – А я думала, домработница, мне обещали прислать. Внешность у тебя… так сказать, без диплома о высшем образовании.

Если последняя характеристика и не понравилась Ирине Николаевне, виду она не подала, развела руками:

– Внешностью, как вы понимаете, обязана предкам. А на них суда нет. Мария Петровна, где ваша медицинская карточка и заключения, оставленные двумя бригадами «скорой помощи», которые здесь побывали прошлой ночью?

– Ага, донесли? Вон там, на столе лежат. А тебе донесли, что я прежде лечилась в кремлевской поликлинике?

– Я в курсе. – Врач подошла к столу и принялась читать бумаги.

– И ушла из кремлевки сама! – говорила Мария Петровна, обращаясь к затылку докторши. – Никто меня не выгонял! Выдумали – сокращение контингента! Лечить не умеют, только диагнозы сочиняют. Не велик труд. Открывай учебник – и переписывай. Главное – мужика на сохранение беременности не отправить. А женщину от простатита не лечить. Алфавит вызубрил – всё, считается, что врач. Рецепты выписывают по шпаргалке, как аспирин на латыни пишется – запомнить не могут.

Ирина Николаевна повернулась, посмотрела на Марию Петровну:

– Подобного рода рассуждения стали для вас поводом присвоить записную книжку моей коллеги, которая сюда приходила? В книжке были прописи многих рецептов.

Усмешка молоденькой докторши Марии Петровне не понравилась, но торопиться размазывать по стенке эту новую фифочку не стоило, можно и старую помянуть.

– Как той двоечнице только диплом дали? – всплеснула руками Мария Петровна. – В голове одна извилина, и та в помощь кишечнику. Наверное, на экзаменах переписывала и остановиться не может. Зачем мне ее шпаргалки?

– Именно после визита к вам книжка пропала.

– Сейчас новую пишет? Пусть, ей полезно материал повторить. Может, чему и научится.

Несколько минут они молчали. Доктор перебирала бумаги, Мария Петровна рассматривала ее со спины. Ладная фигурка. Росту среднего, в талии тонка, в бедрах не шклява. Не то что некоторые современные девицы, худые и плоские, как недокормленные беспризорники. Брючки на докторше наглаженные, но внизу усеяны круглыми кляксами грязи – по улице находилась. В тапочки переобулась, а некоторые топают по квартире в сапожищах, вытирай потом за ними.

– Что это? – воскликнула Ирина Николаевна. Она в изумлении поднесла листок, который читала, ближе к глазам.

– Где?

– В вашей медицинской карте. – Ирина Николаевна повернулась к больной и потрясла в воздухе картой.

– Тебе лучше знать. Твои коллеги-гробокопатели писали.

– Но это какая-то отсебятина, вставки!

– Комментарии, – язвительно уточнила Мария Петровна.

Такого Ирина Николаевна еще не видела! В строгий медицинский текст, поверх строчек, со стрелочками, указывающими на место «комментария», были вписаны издевательства. Выглядело это так:

«Состояние средней тяжести, не до конца угробили. Кожные покровы обычной окраски, хоть с негром не спутали. Язык чистый, влажный, можете им побриться, козлы! Живот мягкий, безболезненный, спасибо, клистиры научились ставить. Печень у края реберной дуги, а в ней вся ваша долбаная медицина и мать ее завполиклиникой! Нестабильная стенокардия, заботьтесь о стабильности собственной половой жизни, кастраты-гиппократы!»

– Зачем вы испортили документ?

– Веселье нашло, то есть злость. Но ты мне морали не читай! Моя карточка? Моя! Что хочу, то в ней и пишу.

– Писательница! – тихо, сквозь зубы прошептала Ирина Николаевна. И громко добавила: – Здоровье не повод для веселья! Тем более в вашем возрасте!

– В каком таком моем возрасте? Ты знаешь, сколько мне лет? Да мы с тобой почти ровесницы!

– Год рождения вы только тут, в карточке, подтерли или в паспорте тоже?

– Ты врач или милиционер? Может, добровольная помощница правоохранительных органов? Иди, валяй, настучи про меня прокурору, сексотка!

Ехидные выпады Марии Петровны если и ранили докторшу, то внешне это не было заметно. Ирина Николаевна не вспыхивала от обиды, не поджимала губ, не метала из глаз гневные стрелы. Но и молча терпеть хамство пациентки не собиралась. Сказала докторски-учительским строгим, но равнодушным тоном:

– Вы все время пытаетесь оскорбить и унизить меня. Напрасно. Напоминаю: вы обратились за помощью, я пришла сюда, чтобы эту профессиональную помощь оказать.

– Давай оказывай.

– На что жалуетесь?

Вопрос Марии Петровне явно понравился, и она ударилась в нравоучения:

– Барышня, запомни! Степанова никогда не жалуется. Даже в магазине. Вот в глаз дать могу, если словами не понимают. На меня за всю жизнь знаешь сколько жалоб и анонимок написали? Как собрание сочинений Вэ И Ленина. У меня выговоров было больше, чем правительственных наград. Помру – ордена на подушечках понесут. А выговоры – где они? На подтирки пошли. Девушка, никогда не жалуйся. Один раз дала слабинку, другой раз слезу пустила – всё, пиши пропало. Затрут, в фарш перемелят, сделают из тебя котлеты, сожрут – не подавятся.

– Представляю, сколько ты таких котлет проглотила, – опять чуть слышно произнесла Ирина Николаевна.

– Что ты там бормочешь? Не слышу, говори громче.

– Во-первых, я вам не барышня и не девушка. Во-вторых, попрошу мне не тыкать. Я врач, а не ваша домработница.

– Ой-ой! Какие мы строгие! – пропела Мария Петровна. – Да я со всеми на «ты». Министр мне тут как-то говорит: «Вы, Мария Петровна, одна из немногих, кто ко мне на „ты“ обращается». А я ему: «Ты ж верующий, видела по телевизору, как в церкви к президенту со свечкой протискивался, локтями других отпихивал». Поняла?

– Нет.

– Министришка тоже не понял. Он, казнокрад паршивый, с Богом как разговаривает, когда лишний миллион вымаливает? На «ты». А его, значит, выше, чем Бога, ценить надо.

– Но ведь и вы не выше Бога? Или другое мнение имеете?

– Не имею. До Бога или до святой мне как паровозу до балерины.

– Зачем ТЫ вызвала врача? Что ТЕБЯ беспокоит?

Ирина Николаевна не просто подчеркнула голосом «ты» и «тебя», на каждом слове глаза ее чуть расширялись, брови вскидывались. «Тыканье» походило на пощечину. Но Мария Петровна не обиделась, наоборот.

«Крепкий орешек», – подумала она. И одобрительно кивнула:

– Характер показываешь? Валяй. Те двое, что до тебя из районной поликлиники приходили, тюфяк да кисель, рохля да мямля. Одна из них даже истерику закатила.

– Еще бы, ведь вы ее в туалете заперли. У человека двадцать больных на приеме, десяток вызовов. А ПОЖИЛАЯ пациентка с признаками легкого маразма утверждает, что у нее в унитазе лежит солитер, требует удостовериться и на два часа запирает доктора в туалете.

– На двадцать минут. Нечего было мне как школьнице выговаривать: вы не сдаете анализы, не выполняете предписания. Катись ты со своими рецептами!

– Пожалуй, я так и сделаю. Поскольку у вас нет жалоб и вы вызываете врача исключительно для того, чтобы потешить себя и развлечься, в моем присутствии нет необходимости. Вам нужен не терапевт, а психиатр.

– Были психиатры, обследовали. Нашли абсолютно здоровой, кроме некоторой повышенной эмоциональной возбудимости, которая выражается в использовании ненормативной лексики. А чего тут удивляться? Когда родителей репрессировали, меня в деревне спрятали. Там слова никто не говорил, чтобы к нему матюка не пристроить. Представляешь, я в восемнадцать лет приехала на рабфак поступать и так материлась, что фронтовики рты раскрывали. Вернее – закрывали.

– На молодых людей это, конечно, производило большое впечатление.

– Неизгладимое.

Мария Петровна отчетливо видела, что докторша желает свести общение к формальному, но срывается, невольно отвечает и вступает в разговор. Хоть и крепкий орешек, да зеленый еще.

– У меня всю жизнь, – продолжала Мария Петровна, – отбоя от мужиков не было, как пиявок их от себя отрывала. Иначе и быть не могло. Ты бы меня видела в молодости! Сокрушительное сочетание: с виду воздушная тургеневская барышня, а внутри трактор на гусеничном ходу. Не из тех я была, что на диванчиках с пяльцами сидят, о прынце мечтают. На кой черт они прынцу нужны? У него зарплата меньше, чем у жены. Прынцу подавай друга и соратника, который плечо подставит. Ему нужна здоровая крепкая лошадь в соседнюю упряжку, а не трепетная лань. Хотя, конечно, желательно, чтобы лошадка походила на нарядного пони.

– И где же ваши мужья и дети?

– Померли.

– И муж, и дети?

– Муж пять лет парализованный лежал. Инсульт. Чудной стал…

– А дети? – настойчиво перебила Ирина Николаевна.

Мария Петровна отвернулась, недовольно сморщилась и после секундной заминки ответила:

– Не дал Бог детей.

– Понятно. С вашего позволения, я помою руки. Где у вас ванная?

– По коридору налево вторая дверь. Правильно, помой руки, нечего меня грязными лапать. Да смотри! – крикнула Мария Петровна вслед уходящей докторше. – Не сопри там чего-нибудь! У меня парфюмерия дорогая.

Ирина в ванной открыла кран, посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали, заледенели, как на жгучем морозе. Только мороз был не внешний, а внутренний, тек по венам вместо крови.

Хорошо держалась, можно себя похвалить. Вот только предательский тремор рук. Они всегда так ведут себя в минуты большого волнения. На экзамене в институте преподаватель однажды возмутился: «Что за вульгарная манера – отвечать и держать руки в карманах!» Ирина молча положила перед ним руки на стол, ладонями вниз, пальцы отбивали дробь. «Извините!» – стушевался преподаватель.

Маленькая удача: пальцы начали вибрировать после того, как Степанова попросила показать руки в самодеятельном спектакле «разве ты не домработница?».

Под струёй горячей воды Ирина ожесточенно массировала кисти. Пальцы покраснели, кажется, немного отпустило. Она закрыла кран, посмотрела на хозяйские полотенца: прикасаться к ним противно. Достала из кармана брюк носовой платок, вытерла руки, промокнула лицо. Своему отражению в зеркале проговорила как заклинание:

– Это только вздорная больная старуха! И все! Меня с ней ничего не связывает! Ничего! Когда работала в градской больнице, лечила вонючих бомжей. Представь, что это бомжиха, просто ее отмыли.

По длинному коридору Ирина возвращалась в гостиную. Руки не дрожали, но казалось, вибрирует сознание, гудит, как трансформатор, который должен понизить напряжение. Так бывает при эмоциональном накале, когда испытываешь сильное волнение и вынужден тщательно скрывать его. От «трансформатора» подается «ток» только к одной мысли, яркой неоновой вывеске:

«ЛУЧШЕ ТЫСЯЧА БОМЖЕЙ, ЧЕМ ОДНА МАРИЯ ПЕТРОВНА СТЕПАНОВА».

Перед тем как открыть дверь, Ирина глубоко вздохнула и сказала себе: «Погаси лампочки на вывеске и не ври себе. Если бы ты не испытывала жгучего интереса, в пять минут свернула бы визит».

2

Когда Ирина вернулась, Мария Петровна уже перестала изображать прикованную к креслу инвалидку, стояла посреди комнаты, одергивала платье.

– Раздевайтесь, – велела Ирина.

Про себя отметила, что старуха отлично сохранилась. Не толстая, но крепко сбитая, мягкие округлые линии плеч, груди, бедер не расплылись, трикотажное платье подчеркивает плавность и женственность фигуры. И никакая она не старуха, хотя мысленно Ирина предпочитала называть Марию Петровну именно так.

Ирина перевидала сотни больных, сотни голых человеческих тел. Но ее почему-то всегда умиляли старухи, среди которых часто встречались замаскированные одеждой молодые женщины. Лицо в морщинах, руки от кончиков ногтей до ключиц, ноги от щиколоток до колен – дряблые, темные, в пигментных пятнах. А торс и бедра, которые не подвергались солнечному облучению, молочно-белые и удивительно молодые. Наверняка и Мария Петровна такая, но никакого умиления по отношению к ней Ирина не испытывала. Подошла к столу, вытащила из сумки фонендоскоп, повесила на шею, взяла в руки аппарат для измерения давления.

Раздеваться Мария Петровна не собиралась. Так и заявила:

– И не подумаю!

– Очень мило! – усмехнулась Ирина. – Зачем вы меня пригласили?

– Тебя лично никто не приглашал.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я приглашала хорошего врача.

– Зачем?

– Чаю попить! – с вызовом ответила Мария Петровна.

– Чаю? И только?

– Можно с вареньем, с бутербродами. Ты не очень прожорливая?

– Я вообще пациентов не объедаю и чаи с ними не распиваю. Ошибочку допустили, гражданка.

Ирина сняла с шеи фонендоскоп, затолкала в сумку. Следом упаковала тонометр, громко и резко застегнула «молнию» на сумке.

– Уходишь? – спросила Мария Петровна.

– Мне здесь делать нечего.

– Ну, растудыть жабу через коромысло! Доктора пошли! Не послушала, давление не измерила. Может, у меня криз?

– Врожденный, – тихо, точно самой себе, пробормотала Ирина.

Но Мария Петровна отлично услышала:

– Насмехаешься? А если я во врачебном уходе нуждаюсь?

– Об уходе отсюда только и мечтаю. Или вы сейчас же раздеваетесь, или я ухожу!

– Зачем я тебе раздетая потребовалась?

– Буду слушать ваши легкие и сердце.

– Чего их слушать? Они как у молодой лосихи.

– Гражданка Степанова! – тихо закипая, произнесла Ира. И далее говорила медленно, чеканя каждое слово, будто у Марии Петровны имелись проблемы с восприятием речи. – Вы… врача… вызвали. Следовательно… вас… что-то… беспокоит. Ответьте… пожалуйста… на вопрос. Что… вас… беспокоит?

– Ты раньше не в психушке работала? – Мария Петровна покрутила пальцем у виска. – Ты чего со мной как с дебильной разговариваешь? Или сама, часом, шизофрению подхватила?

– Что… вас… беспокоит? – как автомат повторила Ирина.

– Тьфу ты, заладила! Аппетит меня беспокоит.

– Его отсутствие?

– Присутствие! С утра ничего не ела. Хватит лясы точить, пойдем на кухню чаю попьем.

Мария Петровна повернулась и вышла из комнаты. Ирине ничего не осталось, как, подхватив сумку, двинуться следом.

– Негодяйка! – прошептала Ирина. – Я тебе покажу шизофрению!

На кухне Мария Петровна разливала заварку по чашкам. На столе стояли тарелки с сыром, ветчиной и бужениной, с рыбой, вазочки с вареньем. На плите начинал посвистывать чайник.

– Никаких чаев и угощений! – твердо сказала Ирина. – В гости к вам не набивалась!

– А вдруг у меня диабет? – открыто насмехаясь в лицо Ирине, произнесла Мария Петровна. – Укол сделала, и теперь, если не поем, окочуриться могу.

– У вас нет диабета.

– Откуда ты знаешь? Я же анализы принципиально не сдаю. Вот сейчас грохнусь тут в коме, что будешь делать? У тебя же ничего нет. Доктора! Приходят, трубочки в уши вставят и рецепты прописывают. Ты хоть знаешь, какие раньше доктора были? Они не то что к больному – из дому без своей врачебной сумки не выйдут. А в твоем бауле что? Прокладки да тампаксы, ну, еще шпаргалки. Садись, делай себе бутерброды, ешь.

– Не буду! За одним столом с ВАМИ я питаться не стану!

– Ой-ой! Какие мы строгие! Слушай, почему ты мне ТАК хамишь, словно право имеешь? Что-то в тебе есть, – Мария Петровна неопределенно покрутила в воздухе пальцами, – странное. Голуба моя! Не выпускай коготки, побереги их для другого случая. Против Степановой ты как бобик против гиппопотама. Я чужие когти, на меня нацеленные, с мясом вырываю!

– Усвоила, очень испугалась, – заверила Ира.

– Ты мне все время кого-то напоминаешь, но кого, вспомнить не могу. У меня абсолютная память на лица. Имена путать могу, но если один раз с человеком словом перемолвилась, запоминаю на всю жизнь. Я столько двойников знаю – хоть театр открывай. Но ты… Что-то очень знакомое и очень неприятное, уж извини. Кто твои родители?

– Не имеет значения.

– Подкидыш? Детдомовская?

– Нет, по счастливой случайности я воспитывалась не в детдоме.

– Что значит – по счастливой случайности? Кажется, вспомнила, мой зам по хозяйственной части в Петропавловске. Степа… Степа не помню как. Ты на него похожа.

– Ошибаетесь.

– Жаль. Степа обладал уникальной способностью шевелить ушами в ритм любой музыке. Даже Первый концерт Чайковского ушами отхлопывал.

– У меня нет музыкального слуха.

– У меня тоже. Выходит, ты своих родителей стыдишься?

– Мне не нравится этот разговор.

– Точно стыдишься. Чем они тебе не угодили? В начальники не выбились или эскимо на палочке редко покупали?

– Считайте как угодно.

– Почему чай не пьешь?

– Я вам уже сказала…

– Экая упрямая! Как ослица! Не будешь питаться, и я не буду. Подохну – тебе отвечать. Предсмертную записку оставлю. Нет, ее ты можешь уничтожить. Позвоню.

На угловой полке стоял телефонный аппарат. Мария Петровна схватила трубку, стала набирать номер.

– Катя? Это Маруся. Записывай! В моей смерти сегодня винить… Как тебя зовут? – дернула подбородком в сторону Ирины.

– Кузмич Ирина Николаевна.

– Винить Кузмич Ирину Николаевну, – проговорила Степанова в трубку. – Все поняла? Буду жива – перезвоню.

«Не так уж она, Мария Петровна, для друзей Маруся, железобетонна, как хочет казаться, – подумала Ирина. – Это не сильная женщина на пике жизни, а паникующая старуха, которая хорохорится из последних сил, пускает пыль в глаза – только пыль, а не ядовитый газ».

– Шантажируете? – усмехнулась Ирина.

– Защищаюсь от врачей-вредителей.

– Номер телефона состоит из семи цифр.

– Ну и что?

– Вы набрали только пять.

Мария Петровна заметно стушевалась, переставила тарелки на столе, хотя в этом не было надобности. Ей очень хотелось задержать колючую докторшу, которая смотрела с вызовом, с холодным презрением, как на врага. Недоброжелателей у Марии Петровны всегда хватало. Но как правило, они прятались за натужными улыбками, за враньем и подхалимством. Тех, кто прямо смотрел в глаза, ненавидел открыто, не так уж и много было. И Мария Петровна по-своему их уважала, испытывала что-то вроде спортивного азарта, как боксер на ринге перед схваткой. Физиономии врачей, которые в последнее время не переводились в доме Марии Петровны, раздражали своей терпеливо-профессиональной отстраненностью. Точно Мария Петровна была шкодливым ребенком, который опрокинул им на белый халат бутылку чернил. Что возьмешь с невоспитанного дитяти? Что возьмешь со вздорной старухи?

Ирина Николаевна Кузмич, в отличие от прежних эскулапов, видела в Марии Петровне человека вредного, но умственно полноценного, с которым можно разговаривать без скидок на возрастную дурь. И колкости, какими они успели обменяться, смысл произнесенных слов значения не имели. Главным было выражение глаз докторши – неприкрыто враждебное.

Мария Петровна дрогнула, в ее голосе зазвучали почти просительные нотки:

– Тебе жалко со мной пять минут посидеть, чашку чаю выпить?

– «Жалко» – не то слово.

– Торопишься?

– Нет, последний вызов.

«А может, она просто вульгарная хамка? – подумала Мария Петровна. – Стерва в ангельском обличье?»

– Катись! – выдала Мария Петровна, проклиная себя за минутную слабость. – Нужна ты мне, как папе римскому значок ГТО. Я снова «неотложку» вызову.

– Как вам угодно. Медицина у нас бесплатная. Почему бы не потрепать нервы врачам? Я вас последний раз спрашиваю: дадите себя осмотреть или записываю в карточку отказ?

Мария Петровна не ответила, шагнула к плите, взяла чайник. Ирина восприняла молчание Степановой как согласие. Открыла сумку и в очередной раз достала фонендоскоп и тонометр.

– Раздевайтесь!

Мария Петровна рефлекторно дернулась в сторону, решив, что настырная докторша хочет схватить ее за руку. Чайник качнулся, крышка слетела, и кипяток вылился на Марию Петровну. Она заорала благим и неблагим матом. Запрыгала на одной ноге.

Ирина забрала у нее чайник и с грохотом поставила его обратно на плиту.

– Вы сделали это специально.

– С ума сошла? – Мария Петровна опустилась на стул. – Ты у меня уже двадцатый врач. Если ради каждого членовредительством заниматься, членов не хватит. Нечего было меня лапать!

– Никто до вас не дотрагивался. Положите ногу на стул, снимите чулок. Я сделаю перевязку.

– Сделай, мать милосердная. – Степанова поерзала, сложив руки на груди.

Ирина сдвинула тарелки в сторону, достала из сумки марлевые салфетки, бутылочку со спиртом, мазь, поставила все на стол.

Мария Петровна была права, когда говорила, что участковые врачи не носят медикаментов. Хотя по правилам положено иметь при себе набор для оказания первой медицинской помощи. А попробуй потаскай его, в девяноста девяти целых и девяноста девяти сотых процентов случаев бесполезный. У тебя без медикаментов сумка забита бумагами и весит добрых пять килограммов. Но Ирина была исключением, ее сумка, нечто среднее между портфелем и баулом, по тяжести равнялась двум парам гантелей. Когда Ирина видела на экране телевизора стройных девиц в обтягивающих трико, с гантелями выполняющих упражнения бодибилдинга, мрачно шутила: мол, оказывается, я бесплатно забочусь о красоте фигуры. Эти мысли особенно «помогали» в дождь, грязь, снег, распутицу, когда приходилось долго топать по улице, а затем подниматься на пятый этаж в доме без лифта.

За четыре года работы участковым терапевтом Ирина трижды воспользовалась содержимым своей сумки. Третий раз – сегодня, в квартире пациентки Степановой. Впервые – на остановке автобуса, когда стоящий рядом человек схватился за сердце и упал. Второй раз обработала зеленкой порезанный палец шалунишке – внуку бабульки, к которой пришла на вызов. Муж говорил Ирине, что статистически глупо таскать бесполезные тяжести. Верно, в двух случаях из трех можно было обойтись домашней аптечкой. А в первом она просто спасла человеку жизнь.

Не обращая внимания на нежелание Степановой хоть как-то помочь, Ирина действовала молча и быстро. Наклонилась, захватив щиколотку, приподняла обваренную ногу, положила на соседний стул. Рывком задрала юбку, отстегнула подвязки, спустила чулок. По ноге растекалось красное неровное пятно, волдырей не было. Главный термический удар приняли на себя шерстяное платье и толстый хлопчатобумажный чулок.

Мария Петровна, наблюдая, как Ирина обрабатывает ожог, признала:

– Хорошие у тебя руки, не тошнит от них. А иной докторишка только дотронется, и уже хочется съеденный обед ему в карман вывалить.

– Зачем вы коллекционируете врачей? – спросила Ирина, накладывая мазь. – Думаете, недостаток общения можно компенсировать подобным образом? Если у вас нет родных, друзей или знакомых, готовых терпеть ваше общество, заменить их докторами невозможно. Или тоска по власти? Привыкли командовать, «тыкать», унижать людей и теперь на врачах отыгрываетесь? Салтычиха на пенсии. Это низко – считать зависимыми людей, которые пришли оказать вам помощь, и издеваться над ними.

– Ох, какие мы нежные! Издеваются над ними! А сами толком… Айболиты чертовы. Во! – подняла Мария Петровна вверх палец, как человек, которому неожиданно пришла интересная мысль. – Айболит кого лечил? Зверей. И вы все только в ветеринары годитесь. А насчет друзей и знакомых… Так их у меня полстраны бывшего СССР. Знаешь, кем я работала? Пусковицей.

– Кем? – невольно переспросила Ира.

– Сейчас на американский манер говорят – топ-менеджер. А мне русское нравится – пусковица. Я двадцать лет запускала предприятия легкой промышленности. Где-нибудь в Донбассе городок: десять шахт, пять химических заводов вреднючих, три магазина и тридцать распивочных. Мужики работают и водку хлещут. Женщины дома сидят, с ума сходят, за должность почтальона или уборщицы космы друг другу выдирают. Мы строим там швейную фабрику. Строители сдают объект. А дальше всё я – обучить людей, наладить поставки сырья, запустить производство, дать планы, просчитать экономику, организовать соцкультбыт, ясли, сады, дом культуры, база отдыха… Сдвинуть такую махину с места – не кота кастрировать. Рабочий день по двадцать часов, несколько сот людей в подчинении. Вот это называется пусковица. Меня в министерстве на руках носили.

– Потом уронили?

– Потом всю страну уронили. И первой – легкую промышленность. Собственную. А китайско-гонконговскую очень даже подняли. Наш народ без работы сидит, зато Азия процветает. Друзей и приятелей у меня, не беспокойся, три эшелона с прицепами.

– Я не беспокоюсь. А вам, очевидно, досадно, что теперь никем не покомандуешь.

– Командование здесь ни при чем. Я, может, сама всю жизнь мечтала разумным приказам подчиняться. Только мало было командиров, за спину которых спрятаться могла. Думаешь, легко решения принимать? Нет, гораздо проще по чужой указке жить. Конечно, власть – она сладка, опьяняет. Но у нормального человека и похмелье наступает. Проснулся поутру: батюшки, чего я наворотил?! А вот чего я наворотила? Не могу с приятелями общаться. Когда в стране катавасия началась, муж заболел, я ушла с работы, с ним сидела. А друзья помнят меня какой? Огонь-бабой, первой красавицей и умницей – все решит, всех разведет, безвыходных ситуаций не знает, обязательно прорвемся, победим в соцсоревновании и получим переходящее красное знамя. Пять лет не у дел – это срок. И разговаривают друзья со мной… Нет, не жалеют даже, а как бы стесняются. Мне их жалость и стеснение нужны как тюленю велосипед. Забинтовывать будешь?

– Нет, пусть мазь впитается.

– Тогда пойду переоденусь. Мокрая вся, будто до туалета не добежала.

Чуть прихрамывая на обваренную ногу, Мария Петровна вышла из кухни. Ирина огляделась. На угловой полочке лежал фотоальбом, старинный, обложка из тисненой кожи.

«Только в начале посмотрю, – подумала Ирина, – пару снимков».

Открыла альбом. На первой странице большое фото улыбающейся Степановой в молодости. Ирина почувствовала, как снова задрожали пальцы. Такой она Степанову и помнила – весело хохочущей… И даже платье это запомнила – крепдешиновое, с летящей воздушной юбкой, с широким лаковым ремешком на тонкой талии…

3

Ира не услышала, как вернулась Степанова, подошла, заглянула через плечо:

– Хороша я была, верно?

Застигнутая врасплох, Ира покраснела от досады, крепко сжала альбом, чтобы не заметно было дрожание пальцев. Спросила о том, ради чего взяла чужую вещь:

– Здесь есть фотографии ваших родителей?

– У меня от них ни фотографии, ни вещицы ни одной не осталось. Даже фамилии. Мне ее в деревне поменяли. А зачем тебе? Наследственными болезнями интересуешься?

– Вроде того. – Ира захлопнула альбом и положила на место.

– Все их болезни – пуля в лоб.

Степанова говорила и делала бутерброды. Положила их на тарелочку, налила чай в чашку, пододвинула к Ирине. Толкнула ее в плечо, Ирина невольно плюхнулась на стул. От подобной бесцеремонности Ирина опешила, а Степанова как ни в чем не бывало велела не морочить голову и пить чай. Продолжала рассказывать:

– Родителей арестовали на последней волне в сорок девятом и скоренько расстреляли. Даже не знаю, как они умудрились меня спасти и в деревню переправить. Не помню ничего. Из всего детства воспоминаний – подбрасывают меня вверх, наверное, отец, дух захватывает, а потом ловят крепкие теплые руки. Бабка тоже толком о них ничего не знала. Только шептала мне, что отец был из больших «партейных начальников, с портфелем на автомобиле ездил». «Запомни, – твердила мне, – отец твой Крыницин Иван Порфирьевич, а мать Крыницина Юлия Романовна».

– Их реабилитировали потом? – спросила Ирина.

«Имею право знать», – мысленно оправдала она свои вопросы.

– Потом суп с котом. Приехала в Москву, стала справки наводить. А у меня ведь никаких доказательств, что они мои родители. Метрику мне по поповской книге выписывали. За мешок картошки и бутыль самогона поп вписал в свою книгу, что, мол, крестил меня. И только имя по ней у меня настоящее. Бабушка уже умерла, друзья и знакомые родителей мне были неизвестны. Но справку о реабилитации мне все-таки дали. И предупредили, что все документы у дочери Крынициных Марии Ивановны, проживающей по такому-то адресу. Я обрадовалась – руки распахнула и полетела в объятия новоявленной сестры. И приземлилась в милиции, в камере за решеткой с обвинением в хулиганстве. Ты будешь чай в конце концов пить?

– Почему за решеткой?

– После того как родителей арестовали, квартиру сделали коммуналкой. В одной из комнат поселилась семья, которая мебель и прочие вещи присвоила. У них была дочь, моя ровесница. Когда оттепель, реабилитации начались, они заявили, что эта девочка – дочь Крынициных, они ее тайно воспитывали. И все метрики представили, и семейный архив. Берегли, сволочи, на всякий случай. Он и представился. Девочке площадь полагалась. В итоге вся квартира им стала принадлежать. Это я все потом узнала. А сначала с чистой шеей примчалась родственников обретать. Меня они, конечно, в штыки приняли. Аферисткой обзывали и вопили мерзко. Я тоже завелась – слезы вперемешку с матюками: дайте хоть на фотокарточку взглянуть, какое право имеете меня родителей лишать? Ах, ты о правах заговорила, так их тебе в милиции объяснят! Вызвали, забрали меня в кутузку. Я там так ревела, что все бандюки на мою защиту поднялись. Мне пятнадцать суток дали, в институт сообщили. Чуть не выгнали из института, комсомольская организация отстояла.

– Фантастично звучит: чтобы люди ради квартиры собственную дочь за другую выдавали…

– Самое фантастичное, что я ей потом отомстила. Она меня – в милицию, а я ее – в психушку. Много лет прошло, я уже в министерстве ведущим специалистом работала и однажды оказалась на совещании в отраслевом институте. Идем по коридору, смотрю – объявление о защите кандидатской диссертации Крынициной Марии Ивановны. Она химиком была и у нас защищалась по красителям для льна. А я недавно льнопрядильную фабрику в Белоруссии запустила. Красители эти чертовы – настоящая головная боль. Вот уж воистину – выкрасишь и выбросишь… на прилавок советскому потребителю. Словом, приглашаю я коллег: мол, давайте зайдем, послушаем. Директор – с удовольствием, как же – союз науки и производства. Мария Ивановна меня не подвела. Абсолютная шелупонь ее диссертация – в дерьмецо клею предложила добавить, чтобы запах и цвет сохранить.

Я спокойно задала два-три вопроса и печально покивала в ответ на ее щенячий лепет. Но сонное царство разбудила. Академические мухи вспомнили, что жалить умеют. Тем более, что Мария Ивановна была не их родная, а со стороны, и перед нами, министерскими, им хотелось покрасоваться. Словом, утопили Марию Ивановну по самую макушку. Она и краснела, и белела, может, и газы испускала – пропали денежки на заказанный банкет. И в конце вдруг выпаливает:

«Считаю необъективным обсуждение моей работы, так как здесь имеют место предвзятые личные отношения». Все удивлены: какие личные отношения? Она на меня пальцем показывает и заявляет:

«Вот эта женщина пыталась доказать, что я – не я, а она… вернее, она – это я, а мои родители – это ее родители, то есть ее родители – это не мои родители, и вообще она квартиру у меня хотела отнять». Я плечами пожимаю, народ в изумлении, тихо обсуждают, кому психушку вызвать. И ведь увезли диссертантку, прямо в Кащенку.

– Здорового человека, между прочим.

– Ну да, хорошего, честного, бескорыстного, большого ученого.

Слушая Степанову, Ирина машинально, чтобы занять руки, отщипывала кусочки от бутерброда и отправляла в рот.

– Что ты клюешь как птичка? – скривилась Мария Петровна. – Ешь по-человечески. Икру любишь? У меня есть баночка, открыть?

– Нет! – громче, чем следовало, будто уличенная в воровстве, отказалась Ирина. – Не люблю икру!

С нелепой поспешностью она отодвинула тарелку. Глупо! Полбутерброда съела и не заметила! Оскоромилась! Ладно, не будем изображать брезгливость. Тем более, что пить хочется. Ирина отхлебнула чай из чашки.

Мария Петровна ободрительно кивнула:

– Ты, значит, жалостливая?

– Вовсе не жалостливая. Но я считаю, что человек должен нести наказание за свой поступок, а не получать божью кару. Если карманник украл кошелек, его надо судить. А кирпич, упавший ему на голову, – не кара, а случайность. Даже собаку наказывают за проступок сразу – больно и основательно. И она знает: так делать нельзя, будет плохо.

– Но мы-то люди, не животные. У нас, кроме рефлексов, сознание имеется.

– Некоторым как раз здоровых рефлексов и не хватает.

– Не скажи. Мой муж был удивительным человеком. Сильным, щедрым, очень теплым в общении. Люди просто пьянели рядом с ним, и казалось, ты – лампочка, а он – батарея, будет он – и ты будешь гореть вечно. А потом – бац, инсульт, темное пятно в голове размером с куриное яйцо. Врачи говорили: еще полмиллиметра – и было бы несовместимо с жизнью. Но только то, что с ним стало, тоже было мало совместимо с жизнью. Одни рефлексы: ел, спал, под себя ходил и целыми днями орал: «Хочу бабу, дайте мне немедленно бабу!» Представляешь? А такой был умница! И чтоб по бабам таскаться, в жизни не было. Я сиделку не могла к нему нанять. Пробовала. Придут, хихикают, как с дурачком с ним разговаривают, увертываются, когда он здоровой рукой под юбку к ним норовит залезть. Не могла этого видеть. Сама ухаживала. В Библии сказано о смерти тихой и непостыдной. По-моему, такой не бывает. Любая смерть – отвратительный и гнусный акт. Ты видела, как люди умирают? Смерть видела?

– Видела.

– Тихую и непостыдную?

– Благодаря медицине сейчас любая смерть тихая, в страшных агониях никто не мучается. А непостыдная… Вы о муже сокрушаетесь. Но те люди, что от рождения слабы умом, телом, калеки, инвалиды, – выходит, у них и жизнь постыдная?

– Ты меня милосердию не учи. Милосердным можно быть по отношению к другим, а не к себе. Вот скажи, когда они умирали, не было у них чувства сокрушительного унижения? Беспомощность, распад, гниение, мучения бессмысленные, потому что сделать ничего не можешь, – все это ужасно и, стало быть, унизительно. Сама по себе смерть, уход в небытие не страшны, а вот постыдство беспомощности – каково его переживать на финише? Мне однажды воспоминания медсестры-фронтовички попались в руки. Она пишет, это только в кино показывают смерть благородную и возвышенную. А у нее на руках солдаты умирали с воплями и проклятиями. Они кричали, что жить хотят, выли, кусались и проклинали весь белый свет. Думаешь, они в этот момент думали о солнышке восходящем, о девушке, которая другому достанется, о полях некошеных и далях лесных, о Родине, о Сталине? Черта с два! Они бесились оттого, что проиграли, а побежденный всегда унижен.

– В соревновании с жизнью еще никто не вышел победителем.

– Правильнее сказать, в соревновании со смертью.

Мария Петровна встала, подошла к холодильнику, достала баночку черной икры. Открывая ее консервным ножом, думала о том, что икру фасуют по три ложки, а стоит как золотой песок. Скоро по икринкам продавать будут, измельчала жизнь. Мария Петровна вернулась за стол, сделала бутерброд и положила на Ирину тарелку.

– Ешь! Людей, которые не любят икру, не бывает. И в смерть, я тебе доложу, никто не верит. Ты веришь?

– Я ее видела, – ответила Ира.

Несмотря на похоронные разговоры, у Иры пробудился аппетит. В животе противно заскулила голодная судорога. Семь вечера, пообедать не успела, утром выпила чашку кофе – весь рацион. Черная икра пахла всеми деликатесами вместе взятыми.

– Экая ты упрямая, девушка! – Степанова перегнулась через стол, насильно вложила в руку Ирине, бутерброд, взяла ее за руку и ткнула бутербродом в губы. – Ешь, тебе говорят!

Ирине невольно пришлось облизать вымазанные икрой губы. Уступив собственному сосущему голоду и натиску Степановой – откусила. Она жевала, а Степанова рассуждала о смерти. Чувствовалось, тема ее крайне волнует.

– Ну и что, если ты смерть видела? Я медведя в цирке на самокате видела, это не значит, что он по лесу на велосипеде раскатывает. Человек в свою смерть не верит. Невозможно представить, что помрешь в какой-то день, в среду, например, а наступит четверг, солнце взойдет, гимн по радио сыграют, народ потянется на кухню чай пить и кашу лопать. А тебя не будет, у тебя вместо четверга – ничто. Это непредставляемо для человека.

– Почему же? – спросила Ира с набитым ртом. Ругала себя, но жевала. Было очень вкусно.

– Ты радиоволны представляешь?

– В целом.

– А конкретнее?

– Это поток… как их… частиц. Ну, в общем… с трудом представляю, – призналась Ирина.

– Вот именно! Мы с ними каждый день дело имеем, а вообразить не можем. Что уж говорить о смерти, если с того света никто не возвращался. Хотя, конечно, дурью маяться охотников много. У меня соседка спиритка, столы крутит, с духами общается. Недавно приходит, говорит: «Муж просил передать, что без бананов скучает». Как тебе это нравится?

– Вы, конечно, пригрозили засунуть бананы в уши спиритам?

– И в уши тоже. Чай подогреть?

– Если вас не затруднит.

Ирина самостоятельно сделала себе второй бутерброд с икрой, потом принялась за уполовиненный с бужениной, за ним пришла очередь бутерброда с сыром и шоколадной конфеты. Как отомстить за угощение, Ирина придумала. Потягивала чай и спрашивала:

– Мария Петровна, откуда такой повышенный интерес к смерти? У вас роковой недуг?

– У меня? Ты что, с ума сошла?!

Но по тому, как испуганно забегали у нее глаза, Ирина безошибочно поняла: вот она, болевая точка. Сейчас старушка расколется и пустит слезу над своим диагнозом. А ей не дадим мы скорого облегчения и с утешениями торопиться не будем. Помучайся, хлебосольная тиранка!

– Благодарю за угощение! – Ира вытерла пальцы салфеткой. – Оно пришлось как нельзя кстати. – Достала из сумки кошелек, вытащила несколько купюр, положила их на стол. – Примите плату. Надеюсь, достаточно? Это по ресторанным расценкам.

– Мне… плату? – опешила Мария Петровна. – За кусок хлеба в моем доме?

– А также за икру, сыр, буженину, две чашки чая и шоколадную конфету «Каракум». – Ирина показала на пустой фантик. – Тут с чаевыми, – двинула стопку денег к Степановой.

– Давно со мной такого не бывало! Девочка, ты где научилась людям в душу плевать? Как тебя мама воспитала?

– Вот кого бы я сейчас не желала обсуждать, так это мою маму! Давайте вернемся к проблемам вашего здоровья. Какие жалобы?

Мария Петровна не успела ответить, зазвонил телефон. Она сняла трубку. На протяжении всего разговора не сводила с Ирины возмущенного взгляда. Но речь ее находилась в большом противоречии с этим взглядом, и возмущение постепенно таяло.

– Алло! Толик? Здравствуй, мой мальчик! Соскучился? – ворковала Мария Петровна. – Конечно, я тоже скучала. Нет, сегодня не могу. Дурашка, не надо ревновать. Когда? Может быть, завтра. Билеты в театр? Ладно, купи. Нет, не одна. Почему сразу мужчина? Молодая симпатичная женщина. Ах ты льстец! Правду говоришь? Да верю, верю. Что делаем? Занимаемся делами. Я тебе не скажу. Маленький женский секрет. У меня всегда есть секреты? Загадка? Я загадка? Хорошо, котенок, поотгадывай на досуге. Нет, сегодня больше не звони, можешь завтра вечером позвонить. Я тебя тоже целую.

Мария Петровна положила трубку, показала на телефонный аппарат и сообщила:

– Я не сразу заметила, что размерчик изменился.

– Какой размерчик?

– Контингент! – довольно хохотнула Степанова.

Ирина по-прежнему ничего не понимала.

– Мною стали интересоваться молодые мужчины. Знаешь, сколько Толику лет? Двадцать семь!

Ее хвастовство било мимо цели. Ирина не прятала своих чувств – лицом выражала откровенную брезгливость. А досаду – слишком быстро Степанова забыла выпад с платой за хлебосольство и сумела нанести новый удар – Ирине удалось скрыть.

– Что мы носик-то сморщили? – отреагировала Мария Петровна. – У тебя мужа увела женщина зрелая и в расцвете сил?

– Никто у меня мужа не уводил. И вообще я не собираюсь вести с вами посторонние разговоры. Готова обсуждать только проблемы, связанные с вашим здоровьем…

– Ты второй час беседуешь со мной на посторонние темы, – справедливо напомнила Степанова. – Значит, зацепило за живое. Слушай умную тетю, пока тетя жива.

– Мне неинтересно…

– Врешь! Очень интересно! Да и мне с тобой тоже. Есть в тебе такое, что меня задевает. Наверное, твоя клеточность.

– Одноклеточность? – переспросила Ира.

– Почему «одно»? Побольше – десятиклеточность. И в каждой клеточке – порядок, чистота, закон и правила. Это хорошо – это плохо, правильно – неправильно, наши – ваши, красные – белые, задница – …передница.

– Полагаете, я – ходячий набор штампов?

– Или хочешь казаться ботанической особью. Но злость праведную не скрыть. Чего ты нервничаешь? Не стану я тебя в туалете запирать и книжки твои воровать. И твоими рубликами, – Степанова презрительно ткнула пальцем в деньги, лежащие на столе, – меня слабо шокировать. О чем мы говорили? О женщинах бальзаковского возраста. Тебе вместе со всем прогрессивным человечеством противно, что они молодых любовников заводят.

– Мне это безразлично.

– Неправда. Сама рефлексы восхваляла. Как должна реагировать молодая здоровая самка, если самцов-производителей уводят из стаи? Правильно – показать клыки и грозно зарычать. Переводя на цивилизованный язык, обозвать подобные отношения пошлыми и безнравственными. Причем если старый кобель окрутит молоденькую собачонку, общество поохает-поахает, но примет их. Опять рефлексы – самочка понести может, род продолжить, значит, все в ажуре. Между тем связи молодых людей с матронами тоже не редкость, но их в секрете, как правило, держат. Общественному мнению иногда кость подкинут – напишут о браках известных актрис или певиц преклонного возраста с юными дарованиями. Общество кость обмусоливает и желчью исходит. Но обрати внимание, как эти актриски преображаются, буквально светятся зрелой красотой, и талант их будто новое дыхание обретает, и глаз от них не отвести.

– Возрастная климактерическая гиперсексуальность, в народе называемая бешенством матки.

– В народе! – отмахнулась Мария Петровна. – Знаешь, как в народе дрын, которым груши околачивают, называют? То-то же! Вот вспомни, когда тебе было лет семнадцать-восемнадцать, не липли к тебе старые сорокалетние перечники?

Липли, и неоднократно, могла бы согласиться Ирина, но сочла за лучшее промолчать.

– Это категория мужиков, которые девушек после двадцати считают отжившим свое бракованным материалом. Козлы! Но как я удивилась, когда после сорока – сорока пяти стали вокруг меня малолетки возникать и кружить. Я-то по наивности думала, младшему товарищу требуется совет опытного наставника. Как же, совет! Им любовь-морковь подавай, и все по-серьезному. Вот проживешь еще десяток лет – сама увидишь.

– Сомневаюсь.

– Правильно сомневаешься. Если в клушу превратишься, все заботы которой блины на соде или на дрожжах делать, никто на тебя не посмотрит. А сохранится огонь – малышня на него тучей полетит. Знаешь, сколько у Пушкина было любовниц старше его на двадцать и больше лет?

– Это у нас национальная забава: чуть что, Пушкиным прикрываться.

– У меня муж был доктором филологических наук, я тебе со знанием источников говорю.

– А я вам «со знанием» могу рассказать об эдиповом комплексе, который Фрейд сформулировал. Если вас интересуют молодые люди с отклонениями психики, которые маму в детстве недолюбили, могу лишь соболезнование выразить. Биологией не интересуетесь? Нет? Так я вам сообщу, что шимпанзе целуются как люди. Половой акт совершают лицом друг к другу, что редко в животном мире. Вам ничего не напоминает?

– Это я шимпанзе? Сама ты макака!

– Состоялся милый обмен любезностями.

– Да разве я только о себе? Хочешь, расскажу о своей подружке-француженке? Мария Луиза, попросту Марлиз, бизнесменша, хваткая, умная, образованная тетка, старше меня на десять лет.

– Выслушаю, если позволите измерить вам давление.

– Черт с тобой, меряй.

Ирина достала манометр, закрепила манжетку на плече Степановой, стала нагнетать грушей воздух.

– Марлиз знаешь как я расшифровываю? Марксизм-лесбеизм. Нет, у нее с половой ориентацией все в порядке. Но Марлиз – активистка французского феминистского движения. Нормально?

– Да, давление нормальное.

Ирина вытащила фонендоскоп из ушей, сняла манжетку.

– Оно у меня всегда нормальное. Те олухи царя небесного не знали, что написать, и тиснули традиционное – нестабильная стенокардия. А у меня вместо сердца пламенный мотор.

– Разденьтесь, пожалуйста, до пояса!

4

Марии Петровне так не терпелось поведать о своей заграничной подруге, что сопротивляться она не стала, сняла блузку и бюстгальтер. Тело ее, как и ожидала Ирина, было не старчески дряблым, а крепко налитым. Груди отвисли, но не болтались спущенными шариками. Однако при близком рассмотрении молочные железы Марии Петровны Степановой выглядели неэстетично. Человека, далекого от медицины, могли бы шокировать. Обе железы были исполосованы множественными рубцами, хотя старыми и бледными, но заметно кривыми и уродливыми.

«Сколько же ей опухолей удалили? – мысленно поразилась Ирина. – Гроздьями росли? А в карточке ни слова».

Зайдя Степановой за спину, Ирина слушала легкие. На приказы – дышите глубже, не дышите – Мария Петровна внимания не обращала, рассказывала:

– Марлиз недавно приезжала, и состоялся у нас с ней презабавный разговор. «Мари, – говорит она, – посмотри, что происходит с женщинами после сорока пяти». – «Что с ними происходит? – отвечаю. – Вкалывают как шахтные лошади – все по тому же кругу ходят и лямку тянут». – «Не скажи, – возражает она. – У нас в среднем классе, у буржуа, четкие тенденции прослеживаются. Во-первых, очень много женщин находят утешение в алкоголе. Пьют тайно или явно, тихо или со скандалами, но регулярно. У процентов десяти второе истовое материнство – внуками занимаются. Еще у десяти на уме только бизнес, эти получают удовольствие от делания денег. Остальные варианты: светская жизнь, тряпки, путешествия или, напротив, домашняя рутина – сериалы, лишний вес, сплетни. Некоторые находят утешение в интимной связи с молодыми садовниками, шоферами и прочей обслугой». – «Марлиз, – спрашиваю, – а ты сама-то как решаешь проблемы переходного возраста?» Она рассказала, я со стула свалилась.

Ирина развернула пациентку лицом к себе и стала слушать сердце. Болтовня Степановой мешала, отвлекала.

– Марлиз, до того как овдоветь, была исключительно примерной женой, матерью и бабушкой. Бизнес, семья, общественная деятельность – все с высшим знаком качества, аккуратно, четко и упорядоченно. И вот теперь эта Марлиз рассказывает мне, что, отчаявшись найти идеального спутника жизни, она составила его портрет из пяти любовников. Представляешь? Из пяти! Один – яйцеголовый, интеллектуал, у него не голова, а академия наук. Другой прекрасно умеет обращаться со внуками, и они его обожают, почитают как дедушку и вместе проводят уик-энды. Третий – постельных дел мастер. Четвертый – финансовый гений и партнер по бизнесу. А с пятым она танцует.

– Что делает? – переспросила Ирина, хотя должна была озаботиться сердечными тонами пациентки.

– Танцует. Увлеклась на старости лет бальными танцами. И этот пятый, таксист, между прочим, кружит ей голову раз в неделю в каком-то клубе. Как тебе наборчик?

– Мне нужно послушать ваше сердце в положении лежа. Пойдемте в комнату.

И так же, как Степанова час назад, не дожидаясь возражений, Ирина вышла из кухни и направилась в гостиную. Там показала рукой на диван:

– Ложитесь!

Степанова покорно легла. И продолжала допытываться, как нравится Ирине вакханалия старой французской феминистки.

– Помолчите! Три минуты помолчите! – потребовала Ирина, приставляя фонендоскоп к груди Марии Петровны.

Сердце у пациентки действительно было здоровым, стучало на зависть.

– О чем вы говорили? – деловым тоном поинтересовалась Ирина, подошла к столу и принялась писать в карточке.

– Ведь это еще умудриться надо шито-крыто все обставить. – Степанова одевалась. – Ай да Марлиз! Была у женщины в душе пустыня, а она вырастила на ней цветущий сад, наполнила жизнью каждый день своего существования.

– Враньем она их наполнила, – заметила Ирина, продолжая писать.

– Почему?

– Потому что врет всем – своим любовникам пятикратно. Детям и внукам врет, а знай они правду, перестали бы ее уважать. Себя обманывает, закрывает глаза на то, что ведет себя как попрошайка, у которого нет денег на обед, и он под благовидными предлогами по знакомым шатается, подкармливается. Все это у нормального человека вызывает брезгливость. Потому и надо прятать, скрываться, врать и барахтаться в болоте лжи.

– В тебе говорит возрастная зависть.

– Какая зависть? К кому? К вам, свихнувшимся на сексе старушкам, которые в нем допинг ищут, крови молодой? К вашим любовникам? Да они в лучшем случае используют вас. В худшем – представляют собой генетически негодный материал. Забирайте их себе, общество только спасибо скажет. Медаль выдаст, как санитарам леса, за то, что уводите из оборота бракованных особей. Вот такая биология, Мария Петровна. Не пытайтесь втянуть меня в дискуссию, предмет ее мне совершенно неинтересен. Как и ваш моральный облик, давно испорченный. Ставим точку и возвращаемся к проблемам вашего здоровья.

– Опять хамишь? Моралистка, значит? Это от незрелости и дамской глупости. Скулы от тоски не сводит? Чему поклоняешься: десяти заповедям, моральному кодексу строителя коммунизма или цитатнику Мао? И все-таки ты мне нравишься. Опыта чувств у тебя, конечно, нет. Парниковое создание с зачатками мыслишек.

– Не могу ответить вам взаимностью. Вы мне решительно не нравитесь как личность.

– И не надо. Я привыкла к тому, что люди меня с первой встречи воспринимают в штыки. Зато потом привязываются и любят неземной любовью.

– Слышала о ней от своих коллег.

– Давай, давай, иронизируй.

– Ну что вы! У меня с юмором плохо, это у вас замечательно! Только вам в голову могла прийти оригинальная идея вместо мочи сдать в лабораторию яблочный сок.

– Распознали-таки? И на том спасибо! Анализаторы хреновы! А тебе не надоело строить из себя железную леди? Заржаветь не боишься? Кроме железа есть еще и другие металлы, более благородные. Алюминий, например, уж не говорю о золоте.

– Золотая, конечно, вы сами.

– Точно, высшей пробы штучный товар. Во-первых, у меня голова варит: ни в школе, ни в институте никто быстрее меня задачки не решал, знания впитываю, как новая губка мыльную воду. Во-вторых, у меня отсутствует инерция мышления, и чужую волю, заповеди, правила и всякую прочую дребедень пропускаю через сито интуиции и понимания ситуации. В-третьих, я живу сердцем и чувствами, а они у меня высокоразвитые.

– И все же очевидно, что основное ваше качество – скромность. Как говорится, никто не похвалит, если сам…

– Скромность только девушек на выданье украшает. Но согласна! Согласна, я с тобой разболталась и все время почему-то выпячиваю свои сокрушительные достоинства. Такое впечатление, что хочу тебе понравиться. На кой черт ты мне нужна?

– Действительно, на кой?

Мария Петровна не успела ответить, зазвонил телефон. Она сняла трубку, несколько секунд слушала, потом протянула трубку Ирине:

– Тебя.

– Спасибо! Алло! Здравствуйте, Евгений Владимирович! Да, это я отменила диагноз доктора Стромынской! Да, это я направила больного в стационар! Да, это больной не моего участка! – Ирина все повышала и повышала голос. – Потому что человек с двухсторонним воспалением легких неделю приходил в поликлинику и сдавал анализы. Он уже еле ползал. Не мое дело? Рентген? Качество наших рентгеновских снимков ниже всякой критики! И это не мое дело? Я лечу своих больных. Не кричите на меня! Разбирайтесь!

Ирина бросила трубку на рычаг, закусила губу, уставилась в потолок, как человек, желающий успокоиться.

– Втык от начальства получила? – спросила Мария Петровна. – Стромынская – это та, что по шпаргалкам людей лечит?

– Она поставила диагноз – аппендицит и дала направление в хирургию. Там бы никому в голову не пришло проверять легкие, потому что мы исключили пневмонию, потому что лейкоцитов в крови тьма и потому что больной крайне плох. Его бы экстренно прооперировали, он бы умер прямо на операционном столе, в лучшем случае через день…

– Выходит, ты права? Тогда почему главный бесится?

– Права я или нет, пока неизвестно. Больной в реанимации. А Евгений Владимирович, наш главный врач, думаю, устроил разнос нам обеим. Его методика – стрелять по площадям и обкладывать соломкой себя до самых ушей.

Ирина задумалась, вспоминая недавние события. После приема в кабинете, как обычно, спустилась к диспетчеру, чтобы переписать сегодняшние вызовы. Один был не с ее, Ирининого, участка, а с участка Стромынской, но Ирина не возразила. Она чувствовала себя обязанной Стромынской, которая (вместо Ирины) побывала у Степановой и потратила в большом количестве нервные клетки. Пришлось ехать три остановки в противоположную от своего участка сторону, искать дом. И оказалось, что диспетчер перепутала. Стромынская уже побывала у дедушки, поставила диагноз – воспаление аппендикса и дала направление в больницу. Родные дедушки ждали медицинскую перевозку. Ирина могла развернуться и уйти, но что-то ее остановило. «Раз уж пришла, – сказала она родным, – давайте осмотрю вашего дедушку». Выслушав его легкие, Ирина попросила телефон. Стромынская вела прием во второй половине дня. На слова Ирины «у него булькает и хлюпает со страшной силой» Стромынская решительно ответила, что у деда булькает и хлюпает последние двадцать лет. Именно столько лет Стромынская проработала на своем участке.

Это была ситуация пятьдесят на пятьдесят. Стромынская могла быть права, потому что у пожилых людей все симптомы расплывчаты. Сама Ирина однажды наставляла молоденькую практикантку перед тем, как та оправилась на вызовы:

«У бабульки дом семь, квартира сорок три, правая верхняя доля легкого хлюпает давно, пневмонию не ставь. Бабуля пятьдесят лет курит как паровоз».

В человеческих легких нет нервных окончаний, поэтому при воспалении болей не наблюдается. Прикорневую пневмонию услышать в фонендоскоп практически невозможно, и на рентгеновских снимках ее может быть не видно. Диагноз участковый врач (например, Ирина) ставит по косвенным признакам. С утра человек бодр и активен, идет на работу, вечером приползает еле живой, субфебрильная температура тела, явления интоксикации, главным из которых для человека становится крайнее бессилие. Но это относительно молодые люди! У стариков, еще раз напомнила себе Ирина, картина смазана.

Если бы Ирина следовала корпоративной солидарности, она бы оставила диагноз Стромынской, деда увезли бы в хирургию, ответственность пала бы на врачей больницы. Ирина поступила как недружественный коллега. Пусть на пятьдесят процентов, но она была уверена – у деда острая двухсторонняя пневмония, отдает в живот, поэтому смахивает на аппендицит. Пришлось ругаться со службой госпитализации, переписывать направление в больницу. Стромынская побежала к главврачу жаловаться…

Мария Петровна наблюдала, как докторша напряженно о чем-то думает, и была совершенно уверена, что Ирина… как там ее… Николаевна размышляет неправильно. Ищет себе оправдания, аргументы для разбора полетов. А следует анализировать свои предыдущие действия, потому что ошибка может быть в прошлом, а не в будущем. Марии Петровне нередко случалось трепетать в ожидании событий, которые должны были показать ее правоту или провал. И она не сразу, но научилась скрупулезно, критично и трезво, с позиции противника анализировать ход рассуждений, предшествовавший решению.

– Можно я от вас позвоню? – спросила доктор.

– Звони.

Ирина достала записную книжку, отыскала нужный номер, набрала:

– Будьте любезны доктора Хвостова. Его коллега… Саша? Привет, это Ира Кузмич. Нормально, да тысячу лет не виделись. Обязательно. Саша, у меня к тебе просьба. В вашу реанимацию сегодня поступил больной Краско Игорь Сергеевич. Ты бы не мог узнать, как он там, и перезвонить мне? Какой еще любовник, дядечке семьдесят три года. Сашка, перестань балагурить! Охальник! Сашка, ты неисправим! Ценю! Конечно, ценю твое трепетное ко мне отношение. Сашка, не заговаривайся! Болтун! Таких вещей замужним женщинам не говорят! – Ирина кокетливо рассмеялась. – Саша, ну серьезно! Пусть к Краско хирурга пригласят, ему воспаление аппендикса ставили. Проследишь? Спасибо. Нет, именно целомудренным «спасибо» только и отделаюсь. Не из дома. Запиши номер и перезвони.

Продиктовав номер и положив трубку, Ирина повернулась к Степановой и встретила насмешливо-презрительный взгляд.

«Финтифлюшка! – обозвала ее мысленно Мария Петровна. – В хороших руках, может быть, из этой фифы и вышел бы достойный работник. Только хорошие руки давно поотрубали. Смазливая пустышка!»

– Не такая уж ты монашка и скромница, какой хочешь казаться. «Саша, перестань, ты неисправим», – передразнила Степанова, – ха-ха-ха, хи-хи-хи! Жеманница и сердцеедка первой статьи. Твоему мужу, – Мария Петровна кивнула на обручальное кольцо, – следует регулярно осматривать голову.

– Зачем? – удивилась Ира.

– Рога вовремя спиливать.

– Да как вы смеете! – в сердцах воскликнула Ирина. – Что вы себе позволяете?

Вспышка Ирининого гнева нисколько не тронула Степанову. Напротив, повеселила. Мария Петровна довольно рассмеялась:

– Задела за живое? Маску сорвала? А нечего было передо мной гимназистку-отличницу корчить! Знаю я таких, как ты. С виду правильные да порядочные, а на поверку шлюхи да развратницы.

– Кто? Я развратница?

Ирина посмотрела на свои руки. Они не тряслись, хотя должны были ходуном ходить, потому что переживаемые злость, волнение, ненависть достигли крайней точки. Ирина была честной и верной женой. Но у нее иногда, в глубине душе, вдруг появлялось желание ответить взаимностью на внимание, которое к ней проявляли посторонние мужчины. Эта «глубина души» находилась в таких дальних закромах, что и волноваться не стоило, а тем более винить себя или напрягаться в борениях с желаниями.

Любой человек может иметь маленький тайный порок. Например, испытывать странное желание стянуть шоколадку в супермаркете. И при этом он никогда не унизится до воровства. Но если человека, пусть случайно, обзовут воришкой, степень оскорбленности будет гораздо выше, чем если бы обвинили его в явных, наружных грехах. Все это Ирина прекрасно знала. Но одно дело теории, а другое – борьба с ними на практике. В словах Степановой был миллиграмм правды на тонну вымысла. Но именно этот миллиграмм привел Ирину в состояние, близкое к бешенству.

«Все! – подумала Ирина. – Терпение кончилось! Не дам этой гадине размазать меня по стенке. Прикончу! Она давно заслужила! Сама напросилась!»

Ира подошла вплотную к Степановой. Едва не касаясь друг друга, они стояли в центре комнаты. Мария Петровна поставила руки в боки, ухмылялась, подначивала: мол, давай, сопливая девочка, попробуй меня укусить. За секунду до того как заговорить, Ирина подумала, что у нее изо рта могут вылетать брызги. Очень хорошо! Старуха заслуживает быть оплеванной с ног до головы.

– Вы, Мария Петровна Степанова, меня глубоко оскорбили. Оставлять подобные выпады без ответа не считаю допустимым.

– Валяй, оправдывайся!

– Вы очень заблуждаетесь, считая себя выдающимся человеком, которому позволено издеваться над людьми. На самом деле вы – патологическая личность с измененным сознанием, с давно и полностью разъеденной моралью. Попросту говоря, вздорная старуха с мерзким характером.

– Сейчас расплачусь от огорчения!

Издевательскую реплику Ирина пропустила мимо ушей, продолжила:

– Вы беситесь, потому что жизнь отодвинула вас в сторону. Потому что вас никто не любит и никому вы не нужны. Это совершенно справедливо и заслуженно. Подлых развратных особ, которые бросают своих детей, язык не поворачивается назвать их женщинами, у нас не сажают в тюрьму. И напрасно! Вот если она задушит младенца в колыбели, тогда ее покарают. Что, подмывало дочь новорожденную придушить? Тюрьмы испугалась?

Мария Петровна резко побледнела:

– Ты на что намекаешь?

– На обстоятельства жизни одной выдающейся пусковицы.

– Откуда ты знаешь?

– От верблюда!

– Я этому верблюду лишний горб сделаю! Кто тебе сказал?

– Что сказал? Бездетная пациентка Степанова, вы никак разнервничались?

– Ирина Николаевна… О господи! Как твоя девичья фамилия?

– Не ваше дело! – Ира сделала шаг назад.

– Григорьева? Ты Григорьева?

– Это вас не касается!

Ирина еще отступила. Она уже жалела, что поддалась порыву, завела этот разговор.

– Ты Ира Григорьева?.. Моя… дочь?

– Ошибаетесь. У вас не было детей.

Мария Петровна дернула руками, точно хотела обнять Ирину, и безвольно уронила. Доковыляла до кресла и рухнула в него. Выглядела она крайне плохо – враз постарела лет на двадцать. В кресле сидела задыхающаяся девяностолетняя старуха.

5

Злость Ирины не улетучилась, бешенство не рассосалось, но ноги понесли к старухе. Ноги врача, привыкшего оказывать помощь страждущим, не слушались сознания, хотя и оно принадлежало тому же врачу.

Ирина взяла Степанову за руку, чтобы посчитать пульс. На секундную стрелку часов смотреть не понадобилось – пульс был крайне частым, сердце билось как у кролика.

«Капли или укол? – размышляла Ирина, возвращаясь к столу и роясь в своей сумке. – Капли, пожалуй, слабоваты будут». Она достала бутылочку со спиртом, намочила ватный тампон, протерла руки. Вытащила из бумажной упаковки одноразовый шприц, разбила ампулу, набрала лекарство. Еще один тампон смочила спиртом, подошла к Степановой, задрала юбку, протерла бедро, сделала инъекцию. Лучше бы, конечно, в ягодицу. В бедро гораздо больней, но ворочать Степанову не хотелось, да она и не пикнула.

И Мария Петровна, и Ирина переживали странное раздвоение личности, точнее – раздвоение тела и сознания. Ирина действовала как врач-робот, профессионально, не испытывая сострадания к своей так называемой матери. Мария Петровна смотрела на дочь как на спустившегося с небес долгожданного ангела, но заговорила по привычке язвительно:

– Если думаешь, что я сейчас разрыдаюсь и стану описывать, как страдала без тебя все эти тридцать лет, то ты ошибаешься.

– А если ты, в свою очередь, надеешься, что я горевала без мамочки, то тоже ошибаешься. Я вообще не собиралась знакомиться с тобой. Угораздило тебя перейти в эту поликлинику и жить на моем участке! Никто не хочет больше подменяться, идти к тебе по вызову – ты всех достала.

– Мексиканский сериал: мать и дочь встречаются после долгой разлуки. Господи, тебе через три недели исполнится тридцать!

– Чуть больше, чем тебе по медицинской карточке.

– Это я в одну фирму собиралась устраиваться. У них знаешь как, только молодые да резвые нужны.

– Зря очковтирательством занималась? Не взяли?

– Почему? Взяли, но потом об этом. Расскажи, как ты жила…

То ли укол начал действовать, то ли Мария Петровна сама справилась с громадным стрессом, но ее сознание возвращалось в тело.

– Как ты жила после двенадцати лет? – повторила она.

– Почему именно после двенадцати? – пожала плечами Ирина. – Грудничковый период или начальная школа тебя не интересует? Ничего я рассказывать не буду! И вообще мыльной оперы не получится!

– Ты моя дочь…

– Только в биологическом смысле! За давностью лет сей факт принимать во внимание смысла нет. Я сейчас ухожу. Станет плохо… Да что тебя учить! Тебе «скорую» вызвать не привыкать.

Мария Петровна медленно встала, держась за подлокотники кресла, не опуская их, стала двигать кресло. Загородила дверь и снова уселась.

– Ты никуда не уйдешь, пока мы не поговорим!

Путь к выходу был для Ирины отрезан. Не драться же с матерью! Ирина поймала себя на том, что мысленно называет Степанову мамой. Только бы вслух не вырвалось! Когда это началось? С первых минут общения, с чаепития? Не важно! Главное – не оговориться! Не сболтнуть лишнего! Не показать, что рада ее поступку – баррикадированию двери. Теперь есть повод задержаться и высказать все, что накипело за многие годы. Возможно, и выслушать…

– Ирочка! Я очень тебя прошу поговорить со мной и…

– Как ты не понимаешь? Мы друг для друга давно умерли, еще в роддоме. Я родилась – ты умерла. Ты родила – я умерла. Только так! Мне это в детстве здорово помогало.

– А мне ничего не помогало. Только сумасшедшая работа.

– Не ври!

– Перед тобой – как перед Богом!

– Ясно! Придумала себе сказочку оправдательную, легенду, и свято веришь в нее. Я уже сталкивалась с подобным. У меня на участке жил артист народный. С женой обращался хуже, чем с половой тряпкой, ни в грош ее не ставил, открыто изменял, насмехался жестоко. И что произошло после его смерти? Вдова резко похорошела, делом жизни видит возвеличение памяти великого артиста. Книгу воспоминаний выпустила. Я читала про их большую любовь от первой встречи до последнего вздоха и диву давалась – так врать можно, только искренне заблуждаясь.

– Знаю, о ком говоришь. Лида из соседнего подъезда? Конечно, у ее мужа был прескверный характер. Плаксивый тиран и большой талант. Лида со мной делилась. Книга ее действительно розовые сопли. Не написала, как муж рыдал у нее на груди, корчился от любой малюсенькой неудачи, косого взгляда, невосторженной рецензии на фильм или спектакль. Он был очень слабым человеком. Лиде приходилось кормить его с ложечки и вытирать задницу. Но такой была ее любовь. Чужая любовь – потемки, как и душа. Судить чужую любовь нельзя.

– Никого я не сужу! И с тобой пациентов своих обсуждать не собираюсь!

В памяти Ирины великий артист остался человеком, больше всего любившим говорить на две темы – его талант и его болезни. Ирина обязана была выслушивать артиста по долгу службы. Но каково под гнетом эгоцентризма домочадцам и друзьям? Вдова артиста заработала и выстрадала счастливую благостную старость. А получилось, будто Ирина осуждает самоотверженную женщину.

Любое слово, произнесенное в разговоре с матерью, обретало другой смысл. Ирина вообще не собиралась вести с ней разговоров! И признаваться в родстве! И сидеть тут битых два часа! Проведенная над собой подготовительная работа пошла насмарку. Очевидно, что имелся другой интерес, давний, стойкий и болезненный, который никакие репетиции и самовнушения побороть не могли.

– Да, мы не о том… – потерла виски Мария Петровна. – Вот ты сказала, будто я легенду придумала себе в оправдание… Нет! Объяснение – да, имеется. Но оправдания? Тысячу раз нет!

– Ты могла тысячу раз «нет» превратить в «да», все исправить. Отец тебя любил, он больше не женился. Бабушка тоже простила бы.

– Бабушка… Свекровь Маргарита Ильинична… Господи, как я ее ненавидела! Тридцать лет прошло, а ни капельки ненависти не убавилось. Она жива?

– Умерла шесть лет назад.

– Чтоб ее на том свете черти изжарили!

– Замолчи! – воскликнула Ирина. – Не смей! Ты знаешь, кем для меня была бабушка? Настоящей матерью!

– Знаю. Извини. Когда тебе исполнилось пять лет, я до ручки дошла. Все эти пять лет Коля, твой отец, ко мне в общежитие приезжал. Тайком от матери, на случку раз в неделю. Все, говорю, Коля, не могу больше подглядывать за Ирочкой на улице, караулить ее во дворе. Давай снова поженимся. Что угодно придумаем. Будто я не умерла, а долго-долго лежала в больнице, или в тюрьме сидела, или я вовсе другая женщина и стану мачехой.

– Но он не согласился? – насмешливо, с вызовом спросила Ирина.

– Согласился. А на следующее свидание пришел уже со своей мамой. И у них был план. Коле, твоему отцу, позволено со мной встречаться. Он перед мамой покаялся, что состоит в связи с бывшей женой, мама его простила. А мне было позволено открыто стать его любовницей – для здоровья полезно. Но о дочери и речи идти не могло, ни в каком качестве и никогда. Ты счастлива в семье и хранишь в памяти светлую сказочку об умершей маме, никто другой тебе не нужен, иначе будет только вред. Если же я проявлю строптивость, на меня подадут в суд на лишение материнских прав. И ты все узнаешь. И для тебя это будет страшным ударом. И дочь я все равно никогда не получу…

– Не верю ни одному твоему слову! – перебила Ирина. – От меня никогда не скрывали, что мать моя – низкая, безнравственная женщина и бросила меня еще в роддоме. Мне было два года, а на вопрос «Где твоя мама?» я уже отвечала: «Мама очень плохая, она меня не любит, она нас бросила. Я бабушкина дочка».

– Бабушкина… Им никто не был нужен. Коля и его мать любили только друг друга. Всю жизнь и самозабвенно. Не хватало только ребеночка. Но родить она не могла, до кровосмешения не доходило, люди интеллигентные. Я погибала в их семье, задыхалась, сходила с ума. Чувствовала себя деревом, у которого методично обрывают листья, потом срезают ветки, обдирают кору, рубанком ходят по стволу. Под корень – нет, не выкорчевывают, корень даже поливают, ведь я вынашиваю им ребеночка…

Мария Петровна замолчала и продолжила, перескочив в воспоминаниях по времени:

– После того разговора с ними, когда мне вместо материнства предложили шлюхой поработать, решила ее, твою бабушку, убить. Подкараулить в подъезде и шандарахнуть по голове гаечным ключом. Пришла, спряталась за трубой мусоропровода. Дождалась. Она из лифта выходит… Я б ее убила. Но кто-то по лестнице стал спускаться, она здоровается, а ты уже дверь открываешь. И тут я вас увидела… Ты к ней на шею бросилась, радуешься: «Бабулечка моя любимая пришла…» И такие вы… Такие счастливые, любящие…

– Если ты собираешься оправдать свой поступок коварством бабушки, это напрасная трата времени.

– Не собираюсь.

– Кроме того, ты быстро утешилась в новой страстной любви и опять вышла замуж.

– Я снова вышла замуж, когда тебе исполнилось восемь лет. Странно! Сама я такая баба-пулемет, а мужья мои, что первый, твой отец, что второй, Володя, были тихими, интеллигентными, очень спокойными и сдержанными. Откуда ты знаешь про мое замужество?

– От бабушки. Думаю, она следила за тобой. И периодически сообщала нам подробности твоей жизни, развратной и беспутной.

– Да уж, развратнее не придумаешь.

– Не строй из себя невинность! Я… я своими глазами… один раз подсмотрела за тобой.

– Ты? – подалась вперед Мария Петровна. – Ты приходила ко мне, доченька?

– Не смей меня так называть!.. Я подслушала бабушкин разговор по телефону и узнала, где ты живешь… сидела во дворе и ждала. Долго ждала… уже все разошлись, стемнело, а я никак не могла уйти, пока тебя не увижу. Потом ты пришла. С мужчиной. И вы целовались. Вы целовались через каждый шаг. Вы целовались на детской площадке, на качелях. Ты смеялась, дурачилась, он тебя обнимал, кружил, и вы все время целовались.

– Я целовалась с мужем!

– Не имеет значения! Для меня сейчас, а тогда… Всё, проехали, прожили, забыли… И разговор наш бессмыслен. Не хочу ничего знать о твоей жизни. Единственное, о чем тебя прошу, – напиши заявление, перейди на другой участок, к другому врачу.

– Значит, ты не можешь меня простить?

– Простить? – невесело рассмеялась Ира. – Прощения, примирения – это из области отношения людей. А ты для меня не существуешь. Тебя нет, и прощать или не прощать тебя невозможно. Больная Степанова из семьдесят третьей квартиры, вздорная и капризная. Первая в моей практике больная, с которой я решительно отказываюсь иметь дело. Не перейдешь на другой участок – с работы уволюсь, но лечить тебя не буду.

– Ты меня ненавидишь. Это тоже чувство.

– Ошибаешься. Затаенная любовь, тоска, слезы, мечты, обида, ненависть – все перегорело, все в прошлом. В Африке живут племена, которые едят человечину. Разве я их ненавижу, собираюсь перевоспитывать? Я о них не думаю, мне дела до них мет.

– Сравниваешь меня с людоедами?

– Сравнение не в твою пользу. Вряд ли они своих младенцев едят. А живи ты в том племени – мной бы пообедала.

– Глубоко ошибаешься!

– Нет, не ошибаюсь! Мне уже не восемь лет, и прекрасно знакомо чувство, которое испытываешь к своему ребенку. Меня можно убить, но забрать у меня, живой, сына невозможно. Буду драться, царапаться, ползти, зубами рвать чужие глотки, но не отдам свою кровиночку. Свекровь, муж – да хоть весь свет пусть против меня ополчится, я никого не боюсь, и никто меня не победит. Это не только эмоции, это и биология – совершенно иррациональное, чрезвычайно дорогое и приятное чувство – материнство. Ре-флек-сы! – по слогам произнесла Ира. – А те, кто их лишен, – выродки.

– Вроде меня.

– Вроде тебя.

– Значит, у меня… у тебя есть сын? Сколько ему?

– Пять лет.

– Как его зовут?

– Колей.

– Как деда. А на кого он похож?

– Перестань! Воссоединения семейства не будет! И поддерживать с тобой отношения не собираюсь!

На кого похож Коля, Ирина тоже часто себя спрашивала и секунду назад получила ответ. Коля, электрический мальчик, три тысячи вольт, похож на свою бабушку! И внешне – те же кукольные карие глаза, круглые и блестящие, тот же подбородок с ямочкой, которая появляется при смехе; и темперамент один в один – вчера в детском саду Коля побил товарища, а потом отдал ему свой полдник, два дня назад наоборот – принес девочке конфеты, а потом вылил ей на голову баночку с водой для акварели.

– А чем твой муж занимается? – спросила Мария Петровна.

– Он юрист.

– Живете все в той же квартире, в которую из коммуналки переехали? Николай, дед, с вами?

Ирина кивнула и невольно тяжело вздохнула.

– В двух маленьких комнатах, – поняла ее вздох Мария Петровна. – Кошкин дом, теснота. Коленька ходит в детский сад?

– Да.

– В тот же, что и ты, сразу за булочной?

– Да. Слушай…

– А Коля уже хорошо разговаривает?

– Коля уже читает. С ним дедушка занимается.

– Наверное, без ума от внука.

– Не то слово.

– А я вот… Кроме тебя, после тебя… не получилось. Очень мы с Володей мечтали. Не дал Бог. Забеременела, в Узбекистане, в глуши, пускали хлопкопрядильную фабрику. Оказалась внематочная… Прямо во время совещания свалилась, кровища из меня хлынула, как из резаного барана. А у нас и больницы еще не было, медпункт… До города не довезли бы… оперировали… врачи сопливые, только после института, наркоз толком дать не могли, но я от болевого шока сознание потеряла… Хоть жизнь, спасибо, спасли… на детях – крест…

– И с тех пор, – предположила Ирина, – ты панически боишься любых хирургических операций?

– Мне проще сразу в гроб лечь, чем еще раз увидеть эту круглую лампу над собой.

– Ясно.

– Ничего тебе не ясно!

– Ошибаешься! Но проблемы твоего здоровья я буду обсуждать только в том случае, если ты сама о них заговоришь. Готова?

– Да плевать мне сейчас на здоровье, когда такой случай… когда ты пришла… мы увиделись…

– Напоминаю: я пришла не по доброй воле.

– Плевать!

– Похоже, это было основным в твоей жизни.

– Что?

– Плевать. На людей, обстоятельства, пусть – на начальство, пусть – на…

– Ирочка…

– Да, да! И на меня тоже! Тридцать лет тебе было на дочь плевать с высокой горки. Как же, пусковица! Звучит как «ослица».

– Ира! Но ты можешь хотя бы выслушать меня? Лысый попугай! Неужели тебе не интересно, почему я поступила, как последняя шлюха подзаборная? Твоя сказочка про отсутствие у меня материнских инстинктов – чушь собачья!

– Нет, не чушь!

– Чушь!

– Правда!

– Неправда!

– Не ори!

– Сама не ори!

– Ты говорила, что никогда не жалуешься? – напомнила Ирина.

– Говорила, – покорно вздохнула Мария Петровна.

– А чем сейчас занимаешься? По-моему, пытаешься меня разжалобить.

– Да я готова люстру съесть, только бы до тебя достучаться!

– Стучать можно в дверь или в окно, ломиться в скалу бесполезно.

– Значит, ты – скала? Ира, ты ведь понимаешь, что после нашей встречи не может все остаться по-прежнему.

– Почему? Станешь досаждать мне?

– Дело не только во мне, но и в тебе. Мне кажется… нет – я уверена, что ты добрая, отзывчивая… ты не сможешь как я… ты не сможешь меня бросить.

Несколько секунд Ирина смотрела на мать в изумлении, потом развела руками:

– Ну ты даешь! Молодец! Я не смогу ее бросить! Мамочку свою родную! Пошла ты знаешь куда? Напряги свое сквернословие и договори фразу. Легко! Слышишь? Я тебя могу бросить легко! Тысячу раз представляла: ты гибнешь, протягиваешь ко мне руки, а я отталкиваю их. И мне нравились такие фантазии! Я убивала тебя сотнями способов.

– Не надо. Я тебе не верю. Не плачь!

– Она мне не верит! – Ирина вытерла ладошкой мокрые щеки. – Да мне плевать, веришь ты мне или нет. Ты! Из-за тебя! Из-за тебя на мне проклятие! От первого моего крика – проклятие. Ты думаешь, как относятся к ребенку, которого бросила мать? Его жалеют? Да, жалеют, а еще ищут в нем изъян, гнильцу, порок. Раз его бросила мать, значит, с ним не все в порядке, значит, он плохой, на нем проклятие. У меня подружка была в школе. Дружили взахлеб, я ей тайну свою рассказала, что ты не умерла, как все думали, а бросила меня. Потом размолвка у нас вышла, и она разболтала всем. Как они на меня смотрели! Как шушукались! И все выглядывали – где же на мне метка дьявола. С тех пор у меня руки дрожат, стоит чуть понервничать. Учительница на беседу вызвала, до нее слух дошел. Утешить, поддержать меня хотела. А я вспоминаю тот разговор… О! Как стыдно было! Меня стыд кислотой разъедал. Казалось, уже не осталось ни кожи, ни мышц, ни костей. Один стыд. Она говорила, что дети за родителей не отвечают, я буду хорошей, если буду себя хорошо вести, и мне надо постараться и не стать такой, как моя мама. Отвечают! Отвечают дети за родителей! Я после того случая и бросилась к тебе. А ты целовалась! Взасос! У каждого дерева!

Мария Петровна сползла с кресла и встала на колени, молитвенно сложила руки на груди:

– Ирочка, доченька, прости меня! Прости! Думала, я одна страдаю. И что мой грех, мои страдания как-то должны благом для тебя обернуться. Я думала, ты счастлива. Я боялась разрушить твое счастье. Тебя боялась. К тебе как к божеству относилась и боялась божества коснуться, осквернить его. А потом думать о тебе запретила. Да, как ты говорила, нет ее, не было, умерла.

– Встань. Ты опираешься на обожженное колено. Произошло то, чего я меньше всего хотела. Мы устроили душераздирающую сцену.

Мария Петровна качалась, билась головой о пол и причитала:

– Господи, виновата! Грех неискупаемый. Прости меня! Прости! Почему я тогда не умерла? Зачем жила?

– Немедленно прекрати истерику! Или вкачу тебе снотворное! Уйду, и больше никогда меня не увидишь! Хватит рыдать! Где у тебя платок? На, возьми мой!

Мария Петровна вернулась в кресло. Носовой платок, который дала ей дочь, был слегка мокрым.

Ирочка вытирала им свои слезы! Мария Петровна прижала платок к губам. Невнятно пробормотала:

– Девочка моя! Ненаглядная! Солнышко!

– Что ты там шепчешь? Лицо вытри! Нет, лучше отправляйся в ванную и приведи себя в порядок. На чучело похожа.

– А ты не уйдешь? – робко спросила Мария Петровна.

– Я жду звонок, – нашла оправдание Ирина.

– Позвонить можно откуда угодно. Дай мне залог, – настойчиво пробормотала Мария Петровна.

– Какой залог? Зачем?

– Можно я пойду в ванную с твоей сумкой? Без сумки ты ведь не убежишь?

– Привыкла у врачей вещи воровать.

– Без залога не сдвинусь с места! – жалобно, но твердо заявила Мария Петровна. – Хоть паспорт дай, а?

– Не сходи с ума!

– С ума сойду, а с места – нет! Дай, пожалуйста, паспорт!

– Ересь какая-то! – чертыхнулась Ирина. Достала из сумки паспорт, протянула матери. – На! Довольна?

– Спасибо, доченька! – Мария Петровна поднялась с колен.

– Не смей меня так называть! Сколько раз повторять? Марш в ванную!

Ирина отодвинула кресло от двери. Мария Петровна пошла по коридору налево, а Ирина – направо, в кухню.

Если мать сказала правду и с утра она ничего не ела, сейчас лучше всех лекарств ей поможет обед. Пища – отличное средство при невротических состояниях. Когда работает желудок, психика отдыхает. У Ирины была одна больная с тяжелыми головными болями, круглосуточно сидела на таблетках. Ирина рассказала ей, что хроники, мучающиеся мигренеподобными болями, обычно сами подбирают средство облегчения. Одним помогает горячий душ на затылок, другим массаж лица кусочком льда, третьим горчичник, четвертым сытный обед. Та женщина оказалась из четвертых – у нее приступ не начинался, если желудок полон. Бедняжка поправилась на двадцать килограммов, постоянно носила в сумке печенье, шоколад, бутерброды, жевала круглосуточно. Но испортившуюся фигуру она воспринимала как малую плату за избавление от страданий.

Ирина напомнила себе о том случае, чтобы мысленно утвердиться: помогаю Степановой как врач, а не как заботливая родственница.

На кухне Ирина поставила чайник на огонь, сделала несколько бутербродов. На столе лежала стопка купюр – плата за угощение. После секундного колебания Ирина затолкала деньги в карман брюк.

6

Мария Петровна умылась и причесала волосы. Ирин носовой платочек спрятала за пазуху, в лифчик.

«Будет спрашивать – скажу, не знаю, куда делся. Все равно воровкой прослыла. Одной кражей больше, одной меньше», – думала Мария Петровна.

Ирина о платке не вспомнила, но про документ не забыла.

– Паспорт!

Мария Петровна отдала.

– Садись и ешь! – приказала Ирина, наливая чай в чашку.

– Не голодна.

– Честно: завтракала, обедала?

– Просто не хочу сейчас…

– Через не хочу! Или я уйду! Две чашки чая, четыре бутерброда, пока их не съешь – никаких разговоров!

Мария Петровна покорно взяла бутерброд и откусила. Ирина пресекала все попытки к общению, пока мать не закончила с трапезой. И только тогда спросила:

– Когда к тебе придет домработница?

– Какая к лешему домработница? Откуда у меня на нее деньги? Последние пять лет живу на то, что продаю монеты из коллекции мужа, пенсия только в следующем году.

– Но ты же приняла меня за домработницу с лицом без высшего образования.

– Это… так. От стеснения. Ты совершенно не похожа на того лопоухого завхоза.

– Самое главное, что я на тебя не похожа.

– Ты похожа на бабушку. Ты очень красивая. Я родила бабушке ее двойника. То-то счастлива была.

– У вас с бабушкой много общего. Конкретно – умение принимать тяжелые решения. Ты в магазине хамоватой продавщице в глаз можешь дать, а бабушка разбирательствами могла сна лишить. Ты головы рубишь сплеча, а она медленно отрезала. И все – по справедливости, по вашей справедливости, по собственной морали. Вы, конечно, личности. Раскольниковы в юбке или наполеоны. Все остальные – букашки, твари дрожащие.

– Ты не любила бабушку? – встрепенулась Мария Петровна.

– Очень любила, не надейся. Но я всегда отдаю себе отчет и вижу, что тот или иной человек собой представляет.

– Но тогда… тогда ее… ее ты можешь простить за то, что она сделала со мной, с моей семьей, с моей жизнью, с тобой, в конце концов? Едрена вошь!

– Простить? И не подумаю. Переоценки ценностей хочешь? Не получится. Переоценка – то же предательство. Не смей меня на него подбивать! Меня бабушка любила самозабвенно. И ее любовь была как море для рыбы – без нее я бы погибла, выброшенная на берег.

– А отец?

– Папа? Он чудный, абсолютно порядочный и достойный человек. Сие означает, что он органически не способен на подлость, не может сознательно и в добром здравии нанести кому-то удар. Поэтому твоим рассказам я не верю. Бабушка – другое дело. А папа подло поступить с тобой не мог. Ты или врешь, или придумала оправдания, потом сама им поверила. Эту тему мы уже обсуждали.

– Не вру. Он ведь тоже страдал. И свои страдания воспринимал как искупление и оправдание. Логика у таких людей проста: мне плохо – значит, я не могу быть неправым. Лью слезы – значит, я хороший. Слабые личности безошибочно определяют, где им будет лучше. Сильный человек мечется, ошибается, зубы в крошку, а эти нюхом чуют, где перинки подстелены. Твоему отцу лучше было с мамой, чем со мной. Я этого понять не могла и бесилась. Он нежный, мягкий, нерешительный, ему уютнее с мамой, которая брала на себя ответственность за каждый его шаг и чих. Я же требовала от него – хватит болтать, давай дело делать. И он выбор сделал, не в мою пользу. Он себе не признавался, это в подкорке сидело, в подсознании. Себя мучил, меня истерзал, утопал в словах – правильных, высоких и… ничего не значащих. Пойми, я не хочу опорочить отца перед тобой…

– И не выйдет! Ты хочешь, чтобы я что-то поняла, узнала, переосмыслила. А я не хочу. Нет у меня мотива разбираться в перипетиях твоей жизни – она мне неинтересна. Твои переживания не вызывают у меня сочувствия и сострадания. Возможно, это звучит жестоко, но это правда. Еще раз повторяю: я не собиралась с тобой знакомиться, оказалась в твоей квартире только потому, что никого из врачей уже не могла уговорить заменить меня. Если бы я не пришла, ты устроила бы скандал, у меня возникли бы неприятности на работе. Но в какой-то момент, наблюдая твое бахвальство и паясничанье, я вдруг поняла, что таиться, скрывать от тебя правду унизительно. Не хочу держать фигу в кармане, лучше ее…

– Ткнуть мне в нос.

– Верно.

– Это не фига! Сегодня произошло… Сегодня, может быть, самый счастливый день в моей жизни.

– Пожалуйста, без патетики.

– Сама ее ненавижу. Но в такую минуту без патетики не получится. Ирочка! А разве то, что мы встретились, не мотив?

– Отнюдь.

Зазвонил телефон, Мария Петровна ответила:

– Здравствуйте! Да, можно. Это тебя.

– Саша? – взяла трубку Ирина. – Ну что? Отек? Печально. Спасибо, я твоя должница. Передам. Ты тоже своим кланяйся. Обязательно. Пока!

Мария Петровна взяла из рук дочери трубку, положила на рычаг. Снова повернувшись к Ирине, увидела, что та сияет.

– Ура! Знай наших! – потирала руки Ира. – Пневмония! Двусторонняя! Я была права!

– Видишь, девочка, какая ты умница! – широко улыбнулась Мария Петровна. – Человека спасла!

– Вот это вряд ли, – покачала головой Ира. – Он умирает. Тяжелый отек, вряд ли до утра протянет.

Улыбка сползла с лица Марии Петровны.

– Чему тогда радуешься? Своему диагнозу радуешься?

Мать уже не походила на растрепанную и раздавленную старушку. Благодаря уколу, питанию или силе воли постепенно обретала прежний вид. По-собачьи преданный и просящий взгляд оставался, но теперь обозначились тревожные морщинки вокруг глаз.

Спросила, нахмурившись:

– Неужели для тебя, Ирина, профессиональное честолюбие важнее человеческой жизни?

Внешние изменения, отметила Ирина, носят характер положительной терапевтической динамики. И говорят они о крепкой психике и телесном здоровье. Как врач Ирина не могла им не радоваться. Как брошенная дочь желала бы продлить мучения подлой матери, которая, ко всему прочему, еще и упрекать осмеливается.

– Только не вздумай меня воспитывать! – огрызнулась Ирина. – Кто-кто, но не ты! Оставь в покое мое профессиональное честолюбие! Я сделала все, что могла. Верно установила диагноз, затолкнула старичка в больницу. Молодых умирающих не берут, а стариков и подавно. Он им статистику испортит. Кстати, я оказалась у этого больного, потому что задолжала визит, который тебе нанесла Стромынская. Родные могут подать на нее в суд. Но до этого вряд ли дело дойдет. Скорее всего, они рады избавиться от обузы. И чего ты хочешь от меня? Чтобы я слезы лила? Вот это будет действительно непрофессионально. Да, горько, но смерть – атрибут моей профессии. Если я буду рассматривать каждого больного как неповторимый венец мироздания, я так раскачаю свою психику, что никого не смогу лечить. Для меня больной – это комплекс физиологических процессов, в котором произошел сбой. Мне этот сбой необходимо обнаружить и устранить. Причем работать приходится без инструкции производителя.

– Комплекс физиологических процессов, – повторила слова дочери Мария Петровна. – Ты не любишь свою работу? Не вкладываешь в нее душу?

– А какого размера нужно иметь душу, чтобы хоть кусочек вкладывать в каждого больного?

– Душа не буханка хлеба, от нее не отщипывают.

– Но она, как и хлеб, черствеет.

– Ты обо мне?

– У тебя вместо души булыжник, нечему засыхать. А я… После института и ординатуры работала в отделении реанимации. У нас бригада была… С того света тяжелейших больных возвращали… Другие уже давно бы аппараты отключили и на перекур ушли, а мы бились как сумасшедшие. Пять раз за дежурство одежду меняли – промокала насквозь. Второй такой бригады в Москве не было. Но реаниматологи – врачи без больших гонораров. Переведут пациента в общую палату, там родные врачей одарят. Реаниматологов никто в глаза не видит. У всех ребят были жены молодые и дети маленькие. Двое парней ушли в челночный бизнес. Думали – временно, получилось – до сих пор. Торгуют шубами в Лужниках. Один в коммерческой клинике бородавки удаляет. Я перешла в другую больницу, тоже в реанимацию. А там… там как везде. Однажды… жара была страшная. Спрашиваю коллегу: «Есть что-нибудь попить?» А он мне морс клюквенный предлагает. «Сидорову из третьего бокса, – говорит, – родные присылают, а ему уже не до морса, так что пей». Это… этот морс я никогда не забуду…

Ирина замолчала. Вспомнила, как пила морс, взятый у умирающего. Потому что мучила жажда и на сантименты времени не было – уже ввозили на каталке нового инфарктника. Кисло-сладкий клюквенный морс подействовал на Ирину как мертвая вода – все опротивело. Все – это работа вполсилы, когда не хватает лекарств, ломается оборудование и гибнут люди, которых теоретически могли бы спасти.

– После того морса, – спросила Мария Петровна, – ты в участковые терапевты подалась?

Мать угадала верно. Но Ирина не собиралась подтверждать ее догадки. Да и вообще напрасно разоткровенничалась. Нашла перед кем!

– Все-таки я верю, что ты очень хороший специалист! – убежденно произнесла Мария Петровна. – Ира, ты знаешь, у меня… у меня…

– Ну, говори! – подтолкнула Ирина.

Мария Петровна явно боролась с собой: открывала рот и молчала, разводила руки и соединяла их в замок. Борьба не увенчалась успехом.

– Чепуха! Не обращай внимания! – уныло проговорила Мария Петровна.

– Трусишь? Но я до ночи здесь сидеть не намерена, пока ты созреешь. Да, я знаю, что у тебя нашли рак щитовидной железы.

– Знаешь? Откуда? – изумилась Мария Петровна.

– Не во сне же твои диагнозы увидела! Разговаривала с врачами из ведомственной поликлиники, где ты раньше наблюдалась. Зачем вырвала из медицинской книжки заключение онколога? Ты его уничтожила?

– Нет, спрятала.

– Я все поняла еще час назад. Ты устраиваешь чехарду с врачами, потому что ищешь того, кто мог бы тебя вылечить. Конкурсный отбор на владение секретом врачевания проводишь? Операции смертельно боишься и надеешься на чудо.

– Не к экстрасенсам же мне обращаться. Я в них не верю.

– Веришь. Шиворот-навыворот, но веришь. Ищешь исцелителей среди фельдшеров «скорой помощи» и участковых терапевтов. Разумная образованная женщина, а ведешь себя как невежественная баба! Отдаешь себе отчет, скольким людям своим мракобесием нервы испортила? Думаешь, твои комплексы у тебя на лбу написаны? Врач видит, что ты блажишь и издеваешься над ним. За что?

– Ладно, не снежные, не растаяли. Конверты с деньгами никому силой не пришлось заталкивать, из рук выхватывали. Та, что в туалете сидела, еще и прибавку за вредность просила. У меня больше не было, так она продуктами взяла.

– Нечего насмехаться над нищетой врачей!

– Не над нищетой их кошельков я насмехаюсь, а над нищетой мозгов.

– У самой от страха смерти мозги набекрень!

– Не боюсь я смерти! Непереносима мысль о беспомощности моего тела, гниющего заживо.

– Нам дела нет, чего ты боишься!

– Нет дела? Ира, скажи, когда ты узнала, что у меня болезнь смертельная, тебе не хотелось… ты не думала ко мне прийти?

– Зачем?

– Действительно, зачем? Я ведь в тайне все держала, словно не опухоль у меня, а срамная болезнь или проказа. Не хотела, чтобы люди относились ко мне с брезгливой жалостью.

– Потому что сама людей презираешь.

– Неправда!

– Правда! Человек больше всего не любит в других собственные недостатки. И меня никогда ты по-настоящему любить не сможешь, потому что я всегда буду напоминать о страшном грехе.

– Это ты у какого-нибудь Фрейда с арктикой вычитала?

– При чем здесь Арктика?

– Арктикой в народе лысину называют. Видишь, как много ты еще не знаешь. И Фрейд тебя всему не научит.

– Твой случай и без Фрейда ясен. На краю жизни хочется обрести покой и прощение.

– Хочется, – кивнула Мария Петровна.

– Вернись к параграфу первому своего устава, – посоветовала Ирина.

– Какого устава?

– По которому ты жила. Параграф первый – у меня нет ребенка. Параграф второй – если ребенок все-таки есть, смотри параграф первый.

– Думаешь, старые анекдоты перефразировать остроумно? Ира, ты сказала про край жизни… Понять чувства человека, который одной ногой в могиле…

– Они мне неинтересны, твои переживания. Но как врач я должна сказать…

– Не боишься на себя грех взять?

– Какой грех?

– Руку матери умирающей оттолкнуть.

Мария Петровна протянула через обеденный столик руки ладонями вверх, надеясь, что Ирина вложит в них свои ладошки. Ирина демонстративно убрала руки за спину:

– Двадцатый раз тебе повторяю: нет у меня матери! И в моей мелкой, как ты считаешь, душонке для тебя не найдется ни любви, ни сострадания, ни уважения – ничего!

Мария Петровна оперлась локтями на стол, сцепила пальцы, прижалась к ним подбородком.

– И за гробом моим не пойдешь?

– С того света подсматривать собираешься? Не выйдет. За бананами тоже ко мне не присылай.

– Это жестоко. Может, справедливо, но очень жестоко и больно. Ирина, у меня ведь квартира, большая, министерская. А вы теснитесь, друг у друга на головах сидите. Я ее, квартиру, вам, а вы, а ты… внук…

– Теперь ты пытаешься меня подкупить.

– Пытаюсь.

– Напрасно. Что касается квартиры, она все равно мне отойдет. Я – единственная наследница, других детей и родственников нет, материнства тебя не лишали, и сама ты от него не отказывалась, так что по закону после твоей смерти квартира – моя.

– И ты это давно знала?

Мария Петровна откинулась на спинку стула, зажала голову руками, словно хотела удержать рвущиеся наружу горькие и страшные мысли.

– Естественно, – пожала плечами Ирина.

– Заранее все спланировала?

– Если в нашу суматошную жизнь не вносить элементы планирования и организации, она приобретет характер хаоса.

– Твои отец и муж тоже на чемоданах сидят?

– Оставь в покое мою семью!

7

Мария Петровна резко встала, подошла к раковине, набрала из крана воды, жадно выпила. Потом с размаху грохнула чашкой об пол, та разлетелась на мелкие кусочки.

– Ах, сволочи! Пирожок с пиявками вам в глотку! Я как Анна Каренина придурочная бегаю перед поездом! Мечусь из угла в угол, стены грызть от ужаса готова. А они! Родственнички! Дружная семейка потирает руки, ждет, когда я преставлюсь, чтобы улучшить свои жилищные условия. Кукиш! Дулю! – Мария Петровна подскочила к Ирине и ткнула ей в нос дулю. – Завещание напишу. Детскому дому! Церкви! Хрену собачьему!

– Делай как хочешь. У нас по конституции свободная страна. – Ирина отвела ее руку от своего лица.

– По конституции? – продолжала кипятиться Мария Петровна. – Судиться будешь? Муж юрист… Я, конечно, паршивая овца, но вы шерсти клок с меня порядочный отхватили. Зарабатывала как полярник или космонавт. И всю жизнь, каждый месяц – половина вам, берите, живите, воспитывайте мою доченьку!

– Считаться вздумала? Ну, давай, бери калькулятор, складывай, сколько я тебе должна?

– Ты мне не деньги должна! Ты врач! Физиологические процессы она наблюдает! Знала, что мать подыхает, и не пришла, слова не сказала, не остановила, не подсказала. Как же! С одной стороны, квартирка наклевывается, а с другой – мечты реализуются. Сколько ты ко мне гробиков прилаживала? Сыграю в ящик – то-то радости тебе будет! Когда узнала, что я скоро копыта отброшу, крутилась юлой от счастья – диагноз подтвердился, больная скоро на тот свет отправится!

Ирина встала и вплотную подошла к матери. Они опять, как час назад в гостиной, стояли друг против друга, чувствовали толчки дыхания, которые вырывались вместе со словами.

– Что? – зло спросила Ирина. – Плохая девочка из меня выросла? Не нравлюсь? А в кого мне быть хорошей? В папу-рохлю или в маму-кукушку?

– В бабушку, в бабушку пошла, великого специалиста по консервам.

– По чему?

– Она мастер была огурцы солить. И людей, их чувства, стремления – все консервировать: в банку, рассолом, уксусом залить и стерилизовать, кипятить, пока ни одной молекулы живого чувства не останется.

– Не трогай бабушку и папу! Ты их мизинца недостойна!

– Я недостойна их волоска из-под мышки! Кто я? Без роду без племени! Провинциальная шлюшка! Кукушка!

– Нет, достойная, благородная женщина. Орденоносец с переходящим знаменем в руках.

– Мстишь? Отыгрываешься? Правильно. Самое время. Кто я сейчас? Живой труп. Давайте, доктор, топчите, пляшите на моих костях. Папашу еще пригласите. А то и всей семейкой. Меня – в хоспис, а сами по квартирке пройдитесь, прикиньте, как мебель будете расставлять. Я перед тобой наизнанку вывернулась, на коленях ползала, а ты меня как последнюю мразь… Чего мучаться, затягивать процесс? У тебя яд в сумке есть? Давай накапай, я выпью…

– Это пошло, в конце концов!

Ирина не рассчитала силы. Хотела отодвинуть мать в сторону, а получилось – отбросила так, что Мария Петровна отлетела и ударилась о шкаф.

«Травм нет, – на секунду задержавшись, отметила Ирина, – синяки не в счет».

Ирина быстро прошла в прихожую, сбросила тапочки, стала натягивать сапоги. Мария Петровна заявилась следом. Подошла к входной двери, повернула ключ в замке, вытащила и спрятала в карман.

– Наш разговор не окончен!

– Мне не о чем с тобой говорить! Открой дверь немедленно!

– Иди в комнату! – велела Мария Петровна. – Хватит характерами меряться!

И первой пошла в гостиную. Ирина потрусила следом. Сапожки она не застегнула, и голенища болтались, как отвороты ботфортов.

– Отдай ключ! – требовала Ирина. – Открой дверь! Я не желаю здесь оставаться!

– Потерпи еще пять минут. – Мария Петровна стояла у окна, смотрела на улицу.

– Как выросли деревья, – тихо произнесла она.

Каждый раз, когда Ирина оказывалась в этом дворе, ей приходила в голову та же мысль – деревья выросли, кусты загустели, детство прошло. Она взглядом отыскивала уголок, в котором пряталась, подглядывая за матерью. И с удовлетворением отмечала отсутствие болезненных уколов в сердце. Детские печали и страдания погребены под толстым слоем забвения. Так было до сегодняшнего дня.

Ирина хотела сделать шаг вперед, нога подвернулась, другая наступила на голенище сапожка. Ирина чуть не упала, спасло кресло, в которое она с ойканьем свалилась.

– Что с тобой? – резко повернулась Мария Петровна.

– Ничего!

Только бы не вывих! Растяжение связок – определенно. Вот нелепость! На ровном месте! Ирина попробовала встать, опираясь на травмированную ногу. Ох, как больно! Сдерживая стон, Ирина откинулась на спинку кресла, в котором, похоже, любила сидеть мать.

– Ногу подвернула?

– Не твое дело! Принеси мою сумку из коридора… пожалуйста!

Мария Петровна просьбу игнорировала, присела на корточки перед Ириной, сняла сапожок и стала ощупывать сустав.

– Что ты делаешь? Оставь меня в покое! – воспротивилась Ирина.

– Не дергайся! Это не вывих и не перелом, растяжение небольшое. Моя бабка, твоя прабабушка, была деревенской знахаркой и костоправом. Травы, заговоры – им меня не учила, боялась – ведь знахарей в тюрьму сажали. Бабушку не тронули, потому что райкомовскому председателю она рожу лечила. Не в смысле харю, а в смысле…

– Поняла, рожистое воспаление.

– Да. А костоправством мы вместе занимались. Я бабушке помогала, ассистировала. Принесут мужика, или бабу, или ребенка калечного – разве откажешь? На дворе распутица, грязь по шею, до райцентра только на вертолете можно долететь. А какие тогда вертолеты? Некоторых, особенно мужиков, приходилось держать, чтобы не брыкались. Его четверо в тиски зажали, он орет благим матом, а мы с бабушкой знай лечим, сустав на место ставим, дощечки привязываем. Потом среди ночи проснусь, она в котелке воск с травами варит, в дверь тихо скребется кто-нибудь из родни калечного, бабушка им котелок отдает, шепотом рассказывает, как из воска теплого лепешку сделать и к больной ноге или руке прикладывать.

– Что за травы?

– Говорю же, понятия не имею. Скрывала она от меня, тайно их собирала, сушила на чердаке и прятала в сеннике – это сарай, где сено на зиму для коровы хранят. Так, я тебе сейчас повязку сделаю.

Мария Петровна поднялась, подошла к серванту, выдвинула ящичек, достала широкий бинт.

– Ты, наверное, в прабабку пошла, если доктором стала. Гены проклюнулись.

Ирина еще в детсадовском возрасте мечтала быть врачом. Ее игрушки, куклы и плюшевые зверюшки, регулярно «болели», над ними с помощью инструментов из набора «Юный врач Айболит» Ирина производила манипуляции, лечила до полного победного выздоровления. Мечта юности, простая и ясная: больного сделать здоровым, плачущего – смеющимся, несчастного – счастливым, немощного – активным. Все это будет подвластно мне, врачу, я стану доктором с большой буквы. Мечта разбилась вдребезги, остатки Ирина проглотила вместе с клюквенным морсом от умирающего пациента. Вместо большой буквы – рутинное многоточие. Главная забота – не напортачить с документами, больничными листами и бесплатными рецептами.

Мария Петровна сняла с ноги Ирины нейлоновый носочек, умело накладывала повязку, восьмеркой обводя, фиксируя, голеностопный сустав. Ирине не следовало позволять этой перевязки, сама бы отлично справилась.

Если не брать в расчет врачебный осмотр, это были первые прикосновения матери к дочери. Мария Петровна, испытывая сильнейшее волнение, старалась подавить желание ласково погладить коленку дочери, поцеловать, прижаться щекой. Умиление захлестнуло Марию Петровну, перешло в нервное возбуждение со звоном в ушах, с комом в горле, с непролитыми слезами, с бьющим о грудную клетку сердцем. Она боялась дышать, мелко сопела носом. Хотя страстно хотелось набрать полные легкие воздуха. Но тогда вырвется душераздирающий стон, будто у раненого животного, или, напротив, оглушительный победный крик воина на вершине вражеской крепости. Завопит – напугает девочку.

Ирине передалось волнение матери. Не могло не передаться, хотя и собственного трепета было под завязку, с перехлестом. Нога, которую бинтовала мать, словно лишилась кожи, остались голые нервы. Они звенели от напряжения, принимая горячую энергию. Ирину бросило в жар. Она чувствовала, что покраснело лицо, стали влажными спина и живот. Возбуждение было сродни сексуальному, только без эротической составляющей. Страстно хотелось неиспытанного – материнской ласки. Именно от этой женщины, чей склоненный затылок с закрашенной сединой рассматривала.

«Господи! – мысленно испугалась Ирина. – Что со мной происходит? Обними меня, мама! Нет! Ведь я ненавижу ее!»

Мария Петровна закрепила конец бинта, надела носочек, поднялась.

– Благодарю! – хрипло произнесла Ира.

– Угу! – кивнула Мария Петровна, все еще опасаясь открыть рот.

Она снова подошла к окну, попробовала глубоко вздохнуть. Получилось. Надо успокоиться, отвлечься.

– Лошади, – проговорила Мария Петровна.

– Кто?

– Мы с тобой как лошади, которые ходят по кругу. Сначала я тебя заставляла чай пить, потом ты меня кормила. Ты меня лечила, потом я тебя перевязывала.

– Это ничего не значит. Хотя должна признать: ты обладаешь редкой способностью доводить людей до белого каления. Мой муж говорит, что меня может заставить закричать только горячий утюг, приложенный пониже спины. Ты обошлась без утюга.

– Он у тебя что, садист?

– В определенном смысле.

– Бьет тебя? – резко повернулась мать.

– Преимущественно интеллектом.

– Больно? – улыбнулась Мария Петровна.

– Остроумно. Я позвоню? – Ирина показала на телефон.

– Сиди!

Взяла аппарат и поднесла Ирине. Движения Марии Петровны, не привычной к угодливости, были суетливы и карикатурно подобострастны.

– Папа? – спросила Ирина, набрав номер и дождавшись ответа. – Добрый вечер, папа! Как ты себя чувствуешь? А давление? Лекарство принял? Николеньку забрали из садика? Павел привел? Да, задерживаюсь. У пациентки. Приступ стенокардии купируем. Нет, не надо меня встречать… Сыночек? Здравствуй, маленький! Наказали? Тебя наказали во время тихого часа? Николенька, Татьяна Самойловна не могла тебя наказать за то, что ты пошел в туалет. Ты за ней пошел? Зачем? Что-что посмотреть? Папа смеется? Дай папе трубку… Ты находишь это забавным? У твоего сына нездоровый интерес. Здоровый? Я даже знаю, в кого он такой здоровый. Павел, прекрати дурачиться и поговори с сыном. Что он спрашивает? Павел, ничего не говори ему! Я знаю, как ты объяснишь. Нет, не надо на собачках! И на птичках не надо! Отвлеки его на мультики. Да, скоро… наверно… не знаю. А что у меня с голосом? Не придумывай! Нормальный у меня голос. Ты хлеб купил? Забыл, естественно? Да, я постараюсь… не поздно. Целую! Пока! – Ирина положила трубку.

– Возьми хлеб у меня. Два батона, свежие. Мне столько не требуется.

– Спасибо, но муж сказал, что сходит в булочную.

– Я… я очень рада, что у тебя хорошая, дружная, любящая семья.

– Но и тебе на личную жизнь жаловаться не приходится.

– Почему ты так думаешь?

– Сама хвасталась молодыми любовниками да бурными страстями.

– Это ты про Толика? Да он мне тысячу лет не нужен! Он не под меня клинья забивает, а под коллекцию монет мужа. Думает, я не догадываюсь. Влюбленного из себя корчит… Молокосос! Облапошить старушку надеется, а я его за нос вожу ради спортивного интереса.

– Подобный интерес у тебя называется «спортивный»? Тогда вы со своей французской подругой – мастера спорта.

– Про Марлиз я тебе честно сказала, а сама… Ну, в общем… классовые интересы пожилых женщин отстаивала. Кроме твоего отца и Володи, второго мужа, других мужчин у меня не было.

– Не было отбоя, сама хвасталась.

– Одно другому не противоречит. Если ты нормальная женщина, то должна это знать. Ты ведь красивая, очень… на тебя наверняка засматриваются…

– Я жеманница, кокетливая сердцеедка, ты уже говорила.

– На понт брала, дразнила, лукавила, врала. Извини! Невооруженным глазом видно, что ты порядочная и честная.

– В твоих комплиментах и оценках не нуждаюсь!

– Знаю. Ирочка, я хотела про коллекцию сказать. Она действительно очень ценная. Если бы Толику хватило смелости, он бы, наверное, меня пришил, чтобы монетами завладеть. Но коллекционеры – это каста, очень закрытая, со своими принципами и правилами. Сыграй я в ящик, а у Толика появись монеты Володи, всем бы стало ясно, кто меня прихлопнул. Поэтому Толик хочет жениться на мне. Так получилось, что он знает… про мой диагноз, про рак. Рассчитывает после моей смерти законно коллекцией владеть, да и квартирой. Я думала… кто-то должен за мной… в последние часы и дни ухаживать… стакан воды подать или таблетку… Но сейчас я решила: Толику – от ворот поворот. Коллекцию внуку завещаю. Подожди, не перебивай! – Мария Петровна жестом остановила готовую возразить Ирину. – Монеты еще дед Володин собирал, есть очень редкие вещи, которых в музее не найдешь. Что-то, не самое ценное, продам на остаток дней, дожить. Мне ведь пятьдесят четыре, без работы, и пенсия еще не полагается. Вам инструкцию оставлю: с умом коллекцией распорядиться, денег хватит на две такие квартиры или загородный дом. Дачи у вас нет? А ребенку свежий воздух нужен.

Устав от долгой речи, Мария Петровна опустилась на диван.

– С чего ты вдруг такой доброй стала? – с нарочитой грубостью спросила Ирина. – Полчаса назад клеймила меня, обзывала воровкой, которая мечтает завладеть твоей недвижимостью.

– Прости меня! – закрыв глаза, проговорила Мария Петровна. – Нет, не за то, что тридцать лет назад… я же понимаю: за то прощения нет. За сегодняшнее: что орала, обзывала… Это по привычке… вторая натура… горлом брать, характер показывать… Ну, дура! – воскликнула Мария Петровна, еще сильнее зажмурившись, а потом широко открыв глаза. – Дура я старая! Не сообразила сразу, мозги плесенью покрыты. А ты все правильно рассчитала. Правильно! – повторила с нажимом Мария Петровна. – Так будет лучше! Тебе лучше! Пусть я останусь в твоей памяти сволочью и чудовищем. Я такая и есть, все правильно! А сейчас иди домой, заждались тебя. Иди, не переживай, больше врачей вызывать не буду, могут спать спокойно. Вот ключ.

Ирина взяла ключ, но с места не поднялась.

– Если ты думаешь, что я здесь третий час торчу потому, что… – начала Ирина и поймала себя на готовом сорваться вранье, разозлилась, сбилась, и с вызовом продолжила: – Да! Я здесь в том числе и потому, что хотела… увидеть, как ты… тебя… тебе… Словом… Но главное другое! Главное – твоя болезнь. И вот что я как врач…

– Леший с ней, с болезнью, – устало перебила Мария Петровна. – Иди домой!

– Я должна…

– Ничего ты мне не должна! Запомни! А сейчас уходи! Нет больше моих сил. Прощай, дочь!

Мария Петровна смотрела на нее с беспомощным и фатальным обожанием. Так, наверное, смотрит на последний рассвет или закат умирающий, желая насладиться солнечными лучами, понимая собственную неспособность изменить роковой ход событий. Мария Петровна считала себя умирающей. Но Ирина так не думала.

– Хорошо! – тряхнула она головой, будто отгоняя сомнения, ломая старые препоны. – Рассказывай!

– Что рассказывать?

– То, что тебе не терпелось выложить: как ты меня бросила.

За сегодняшний вечер нервы, эмоции Марии Петровны столько раз оказывались наряжены до предела, звенели тетивой, рвались в клочья, что казалось, они не выдержат еще одной нагрузки. Выдержали! Ее нервы из титановой проволоки. Только на секунду оглохла от волнения, лицо передернулось от множественных тиков, руки будто подпрыгнули и затряслись.

– Спокойно! – подавшись вперед, приказала Ирина. Она схватила мать за руки и прижала их к коленям. – Успокойся! Все в порядке! Укол сделать?

– Нет, извини! Горло пересохло, смочить бы. Может, чаю?

– Пошли, – поднялась Ирина. Она тихо крякнула, наступив на больную ногу. «А у матери, наверное, ожоги саднят, – подумала она. – Опять на кухню. Действительно, как лошади на заданном маршруте».

8

На кухне Ирина, опередив мать, взяла чайник, потрясла им в воздухе – воды на донышке. Набрала из крана, поставила на газ.

Мария Степановна, точно гостья, скромно присела на угловой диванчик. Ирина убрала в раковину грязные тарелки и чашки, оглянулась в поисках чистых.

– В шкафчике перед тобой, – подсказала Мария Петровна.

Ирина достала посуду, поставила на стол, села напротив матери.

– Точно укол не требуется или капли?

– Со мной все в порядке, – ответила Мария Петровна, – то есть не в порядке… ерунда. С чего же мне начать? Родилась в сорок пятом, четыре годика было, когда родителей репрессировали… кажется, я это уже говорила… как чувствовала… Рассказывала тебе, а сама внутренне удивлялась: «Чего это я разоткровенничалась, биографию сопливой девчонке выкладываю?» Ох, ты не обижайся на «сопливую девчонку», я всех… я же не знала… а выходит, не напрасно болтала… Тьфу ты, японский городовой! Мысли пляшут, слова путаются!

– У тебя есть коньяк? – спросила Ирина. – Водка, вино на крайний случай?

– Выпить хочешь? – ласково, будто речь шла о компотике для ребенка, отозвалась Мария Петровна.

– Тебе рюмка не помешает.

– Я сейчас!

Мария Петровна подхватилась, быстро вышла из кухни. Вскоре вернулась с бутылкой коньяка и рюмками.

– Мне тебя и угостить нечем! – сокрушалась она. – Была баночка икры…

– Я ее съела! – чуть не расхохоталась Ирина.

– Господи! Опять не то ляпнула! Просто черт на языке сидит. Ну, давай выпьем. – Мария Петровна разлила коньяк по рюмкам и взяла свою в руки. – Конфетами шоколадными закусывай.

– Не буду пить, – помотала головой Ирина. – На работе не употребляю.

– Что же я, одна? Как алкоголичка? Так не годится!

Она поставила рюмку и посмотрела на Ирину глазами обиженного Николеньки. У сына точь-в-точь так округлялись глаза, ползли вниз уголки губ, когда он считал себя незаслуженно наказанным. Но на бабушку ехидную, в злом гневе ругающуюся, внук не был похож. Впрочем, думала Ирина, Николенька еще мал для ситуаций, которые могли бы спровоцировать негативные реакции. Самое большое горе у сына вызывал отказ купить детскую железную дорогу, как у богатенького Стасика. Надо все-таки извернуться, думала Ирина, занять денег и купить Николеньке эту немыслимо дорогую игрушку. Двухтысячный год, особая дата, пусть запомнится.

Ирина не стала спорить с матерью, взяла рюмку. Мария Петровна расплылась от улыбки (ямочка на подбородке – точный слепок Николенькиной).

– За что выпьем, Ирочка?

– Обойдемся без тостов, – пригубила коньяк Ирина.

– А я хочу выпить за тебя, девочка! За свидание наше негаданное и счастливое! За то, чтобы ты нашла свой путь, не только женский, как мать и супруга, но и путь специалиста. Если жизнь так складывается, что бабам, кроме домашнего хозяйства, еще и государство строить надо, то в подсобницах да младших помощниках кочегара сидеть глупо. Ты думаешь, что в профессии разочаровалась, а на самом деле – в себя веру потеряла… Это я не о том, занесло. Кто я такая, чтобы тебя жизни учить? Выпьем! За тебя!

Мария Петровна одним глотком выпила коньяк, задержала дыхание на несколько секунд и шумно выдохнула. Развернула шоколадную конфету, понюхала ее и отложила, не стала есть.

Ирина не собиралась пить. Но слова матери о разочаровании в профессии были как удар по больной мозоли. Ирина опрокинула содержимое рюмки в рот, следуя примеру матери, задержала дыхание, в унисон шумно выдохнула. Развернула конфету, опять зачем-то повторяя движения матери, понюхала, прежде чем съесть.

Они обе волновались и скрывали свое волнение. Ирине предстояло услышать ответ на вопрос, который мучил ее всю жизнь. Марии Петровне – покаяться, оправдаться. И хотя прощения быть не могло, даже сотрясение воздуха словами, выталкивание их из себя на глазах у дочери было подарком судьбы. Как для грешника сходить в храм – отпущения грехов не получить, но Богу о себе и своих страданиях напомнить.

Коньяк немного ослабил внутреннее напряжение, но полностью не убрал. Ирина мелкими полосочками складывала фантик от конфеты. Когда фантик превращался в маленькую бумажную палочку, Ирина брала следующую конфету, разворачивала, съедала, скручивала фантик. Мария Петровна говорила. Старалась, чтобы голос звучал не жалостливо, слова подбирала нейтральные. Удержаться от обвинений, от воспоминаний о старых обидах было сложно, поэтому Мария Петровна решила не расписывать свои чувства и переживания подробно, а придерживаться фактов. Хотя именно факты были против нее, а переживания все объясняли.

Вырваться из деревни, то есть получить паспорт и направление на рабфак, рассказывала Мария Петровна, помог тот райкомовец, которого бабушка от рожи лечила. Москва, институт, дома высокие, проспекты широкие, женщины на улице все как на подбор красавицы, речь кругом звучит культурная, вечером огни сияют, каблучки по асфальту стучат – одно слово, сказка! После сельской школы знаний, конечно, пшик. Рабфак (его потом в подготовительное отделение переименовали) как раз придуман для таких, для колхозной и рабочей молодежи, которая дальше таблицы умножения не продвинулась. Вгрызалась в учебники как бешеная, училась истово. Страх был снова на дне жизни оказаться. Активистка, комсомолка – это само собой, всегда любила общественную работу, быстро стала заводилой и лидером. И все-таки по сравнению с московскими девочками они, провинциалки, рабфаковки, были второй сорт: с ножом и вилкой научились обращаться в двадцать, а не в пять лет, одевались безвкусно, книжек прочитали не вагон, а маленькую тележку. И в перспективе у них маячило распределение в провинцию, в глухомань. А первый сорт, москвички, в столице оставались. Вторым сортом быть не хотелось, вот и рвала жилы, подметки на ходу теряла, лезла вверх. По комсомольской линии продвинулась, брали после института в райком ВЛКСМ инструктором, но была одна загвоздка – прописка, точнее – отсутствие московской прописки. Как на духу: на Николая внимание обратила, стала встречаться из-за корысти замуж за москвича выскочить.

Маргарита Ильинична, мать Коли, стратегию ушлой провинциалки легко просекла. И потом уже никакими силами нельзя ей было доказать, что со временем полюбила Колю по-настоящему, всем сердцем. «Мой сын, – говорила Маргарита Ильинична, – безусловно, произвел на вас неизгладимое впечатление, потому что знает разницу между Шубертом и Шопенгауэром». Подразумевалось, что деревенская проныра этой разницы ведать не может. Ну и что? С кем сыну жить? С Шопенгауэром или с крепкой верной бабой?

– Самое трудное в жизни не большую ложь победить, – говорила Мария Петровна, – а маленькую правду опровергнуть. Наши с Колей отношения начались с моей пронырливости – маленькая правда. От нее следа не осталось, все любовь победила, но слова из песни не выкинешь.

– Дальше, – попросила Ирина, – только факты.

– Без материнского благословения Коля жениться не мог. Выражение-то какое старорежимное! Благословение! Как у гнилых аристократов! То есть они… конечно… ты знаешь, были настоящими аристократами, благородными, ити их в душу… Прости!

Но и я не лыком шита, у меня свои козыри найдутся. Древний как мир бабий способ – забеременеть, захомутать мужика. Отсюда и начинаются все мои грехи, жизнь покореженная и позор несмываемый. Я не ребенка хотела, не матерью мечтала стать, а парня к себе привязать, матери его нос утереть да в Москве зацепиться. Ребенок – только средство, материнские инстинкты не проклюнулись, потому что я борьбой с врагами была занята – с Колиной мамой да и с ним самим, с его бесхребетностью. Не знала, чем эта борьба обернется, как аукнется. Сейчас у меня опухоль злокачественная в теле. А тогда я себе рак смертельный и смердящий в душу поселила. И всегда помнила, что душа моя – гнилая, осмеянная, освистанная, постыдная.

Узнав о моей беременности, Коля повел себя достойно. Возможно, первый раз в жизни отчаялся пойти против воли матери. Только никакого «против» не было. Маргарита Ильинична заранее все просчитала и снова меня вокруг пальца обвела. Приходим мы к ним домой, Коля мужественно объявляет: «Мы с Марусей поженимся. У нас будет ребенок». Я думала, Маргарита Ильинична в конвульсиях от ярости забьется, а она ручками радостно всплеснула: «Ребенок – это прекрасно! Какое счастье! Я тебя поздравляю, сыночек! Подойди, я тебя поцелую!» Колю лобызает, а на меня – ноль внимания, как на старую мебель. Коле неловко, он мать ко мне поворачивает: поздравь и Марусю. Удостоилась и я «поздравления»: Маргарита Ильинична холодно сказала, что видела в комиссионке ширму, надо купить, чтобы перегородить комнату.

Никакой личной жизни за ширмой у нас не получалось. По ночам боялись лишний раз кроватью скрипнуть, потому что мамочка в трех шагах, вздыхает, ворочается, свет включает, гремит склянками, лекарство пьет. Коля откликается: «Мамочка, тебе плохо?» «Не беспокойся, сыночек! Но если тебя не затруднит принести мне горячую грелку, буду очень благодарна». Коля вскакивает, бежит на кухню воду греть. И днем Маргарита Ильинична дома торчала. Договорилась в издательстве, Коля ей рукописи привозил, она редактировала, он отвозил. Может, я лишнего на свекровь наговариваю, но в ее болезни я не верила, считала, из вредности она дома сидит. Ты родилась, болезни как корова языком слизнула. А мы с мужем на чердак бегали целоваться, точно бездомные.

Думала я, что все беды с замужеством кончатся, а они только начинались. Попала я как бабочка в клей – ни крылышком махнуть, ни лапкой пошевелить. Клей – это их жизнь, в которой мне места, глотка кислорода не было. Ревновала я мужа и свекровь, конечно, дико, скандалы устраивала, в голос кричала: «Пустите меня в свою жизнь!» Маргарита Ильинична перчаточки надевает и спокойно отвечает: «Вам, Маша, волноваться вредно, успокойтесь. Обед в холодильнике. Мы с Николаем идем в консерваторию слушать Пятый концерт Шопена, что вам неинтересно». Правильно! Неинтересно, я на классической музыке засыпаю после первых аккордов. А когда звала мужа в кино, свекровь презрительно кривилась: «Николай, ты собираешься смотреть эту пошлую „Операцию „Ы“?»

Маргарита Ильинична ни одного грубого слова мне не сказала, вообще редко ко мне обращалась, в крайнем случае через Колю действовала: мол, ты не хочешь посоветовать своей жене не носить платья с вульгарными оборками? Не стоит ли твоей жене умерить общественный пыл и больше времени уделять своему здоровью? И все это произносилось культурненько, как бы без моего присутствия. Но я-то за ширмой отлично слышу! Вспыхиваю, выбегаю ругаться и снова оказываюсь пошлой скандальней базарной бабой…

Мария Петровна замолчала, поймав себя на мысли: говорю то, чего хотела избежать – обвинений в адрес покойной свекрови. Нашла перед кем хулить Маргариту Ильиничну!

Тишину взорвал свист закипевшего чайника. Мария Петровна и Ирина одновременно вздрогнули. Ира встала, выключила газ.

– Ну его к лешему, чай! – махнула рукой Мария Петровна. – После чаю уснуть не могу. Давай еще коньячку!

Разлила по рюмкам, не дожидаясь Ирины, не произнося тостов, быстро выпила.

– Закусывай! – напомнила Ирина и подвинула к ней вазочку.

Мария Петровна послушно кивнула, развернула конфету и съела. Ирина нерешительно держала в руках рюмку, потом отважилась и выпила. Конфет в вазе заметно убавилось.

Предыдущий рассказ матери Ирина слушала затаив дыхание. Оно, дыхание, действительно точно исчезло, не чувствовалось, а сердце билось испуганно и тревожно. Руки не дрожали, хотя Ирина поймала себя на том, что боится. Напряженным усилием мысли поняла, чего боится. Того, что мать соврет, обманет, выдаст желаемое за действительное. Казалось, если мать соврет в эту минуту – особого и единственного откровения, – то не останется ни миллиметра суши в океане вранья и подлости, крошечного островка, на котором можно спастись, не утонуть.

Ирина интуитивно заслонилась, предупредила обман:

– Мне бабушка рассказывала, что ты обещала ребенка оставить. Это было оговорено до моего появления на свет. Бабушкиным словам я верю, да и папа не отрицал. Поэтому ты…

– Едрёноть! – стукнула кулаком по столу Мария Петровна, посуда подпрыгнула, звякнула. – Опять! Хвостик правды, кусочек, былинка! А картина мерзкая!

– Не буянь! – попросила Ирина.

– Не буду, – пообещала Мария Петровна. – Сейчас, подожди, три вздоха-выдоха, и снова человек. Раз, два, три, – шумно выдохнула она.

– Ты… еще до моего рождения… – раздельно проговорила Ирина, пристально глядя на мать, – собиралась… меня бросить?

Мария Петровна открыто и смело встретила взгляд дочери:

– НЕТ!

Если бы девочка умела читать по глазам! Она поняла бы, что мать не врет.

Ирина читала по глазам не лучше, чем всякий другой человек, но могла поклясться: мать не врет. Но кто-то из них, бабушка или мать, должен быть виновен! С бабушки не может спрашиваться столько, сколько с матери! Бабушка заменила маму. Пусть оттолкнула, но что это за мать, которую легко оттолкнуть? И бабушка была рядом двадцать с лишним лет: лечила, когда Ира болела, объясняла непонятные слова, пекла на день рождения особый торт, согревала своим теплом ночью, когда снился страшный сон, не заикнулась о болях за грудиной, когда Ирина сдавала вступительные экзамены в институт, прозевали инфаркт…

Значит ли: поверить матери – предать бабушку, которая тебя вырастила? Ирину внутренне ужаснул даже не сам вопрос, а возможность его постановки! Сейчас, вот так просто, на чужой кухне, после двух часов разговоров и двух рюмок коньяка заклеймить бабушку, без которой погибла бы!

«Почему я допустила возникновение подобного вопроса? – терзалась Ирина. – Разве я предательница? Неблагодарная черствая скотина? Господи, я уже выражаюсь как мать! Вопрос возможен, потому что я знаю ответ. На себе испытано, на своем детстве, терзаниях, комплексах, отчаянных слезах и мыслях о самоубийстве. Ответ прост – мать не может заменить никто: взвод нянек, рота репетиторов и даже самая распрекрасная бабушка вкупе с чудным отцом».

Мария Петровна молчала, изнывая от нежности и трепета, наблюдала за дочерью, которая о чем-то сосредоточенно или даже мучительно думала, механически ела конфеты и скручивала фантики.

Перед Марией Петровной сидела взрослая тридцатилетняя женщина, но до спазмов в горле, до дрожи в руках хотелось несусветного: баюкать девочку, дать ей соску, спеть песню, играть в «козу» – сделать все то, о чем мечтала, без чего остаешься обездоленной, как нецелованной, как пустоцветной… дыркой. У них в деревне бездетных женщин и старых дев называли презрительно дырками.

Ирина очнулась не то от стона, не то от рыка, который издала мать. Мария Петровна испуганно дернулась, схватилась за бутылку, наполнила рюмки.

– Не увлекайся! – предупредила Ирина.

Как ни была взволнована Мария Петровна, но она отметила, что растерянный, почти нежный взгляд дочери опять сменился на жесткий и холодный.

Мария Петровна подняла рюмку и отсалютовала ею, дождалась, когда Ирина поднимет свою, пригубила и, не допив, поставила. Ирина последовала ее примеру, чуть отхлебнула коньяк. Язык обожгло, но глотать практически было нечего. «Местное воздействие на слизистые оболочки ротовой полости», – подумала Ирина. Хорошо бы еще для исповеди матери подобрать диагноз, спрятаться за него, как за ширму. Не получается. Не сильна в психологии.

– Дальше слушать будешь? – спросила Мария Петровна.

– Буду! – кивнула Ирина. – Только…

– Знаю! Чтобы бабушку не порочила? Да я ведь, по-трезвому сказать, по-прожитому, в пояс поклониться, молиться на нее должна за то, что такой славной тебя вырастила! Поэтому… как же тебе облегчить?..

Мария Петровна неожиданно встала, выдвинула ящик кухонного стола и достала топорик для разделки мяса. Положила его перед Ириной:

– Вот! Как только будет меня заносить, можешь смело бить в лобешник!

– Экстравагантно, – оценила предложение Ирина.

– Положи ногу на табурет, чтобы не отекала.

– Спасибо! – Ирина водрузила больную ногу на табурет, пододвинутый матерью. – Как твои ожоги?

– Терпимо.

9

Мария Петровна продолжила рассказ, начав, как показалось Ирине, издалека:

– По убеждениям я – стойкая большевичка и коммунистка. Справедливее коммунизма ничего придумать невозможно. Но с сегодняшними политическими клоунами дела не имею. Не наше время, личная инициатива во главе угла, по-американски: позаботься о себе сам, а о других позаботится Бог. В скобках – или дьявол. Я не доживу, а внук, не исключено, увидит, как снова появятся люди, для которых благо миллионов будет важнее собственного сытого брюха.

– Но пока, – возразила Ирина, – история доказала, что миллионы сытых появляются при развитом капитализме. С чего мы вдруг перешли на политику? На пространные рассуждения у меня времени нет.

– Это я к тому упомянула, что комсомольская общественная работа меня многому научила. Внешне – риторике, пустобрехству. Противника всегда можно было задавить, клеймо мелкобуржуазности навесить, обвинить в уклонении от линии партии. Но все-таки главное, что общественная работа, то есть работа с людьми, дала, – умение опираться на свои сильные стороны и бить по слабостям противника. В моем конфликте со свекровью ее слабость, а моя сила заключались в одном – в тебе, в неродившемся ребенке. Для Маргариты Ильиничны я была животом на ножках, в котором зрело дорогое ей существо. Свекровь часто заводила разговоры: зачем вам, Маша, ребенок, он вас только свяжет, не даст вашей активности развернуться, карьеру партийную погубит, Николай – человек не вашего круга, уже сейчас видно, что вы не можете составить счастье друг другу. Я не отвечала ни «да» – мол, рожу и оставлю вам дитё, ни «нет» – а пошли бы вы, Маргарита Ильинична, вместе со своим сыночком куда подальше! Я мотала ей нервы, мстила. С Колей был полный разлад, не могла ему простить, что сидит под каблуком у матери. Готова поклясться самым святым, даже твоим здоровьем: не было у нас уговора, что я ребенка брошу! Но я и сама не знала, как жить дальше. Мое увиливание, ни да, ни нет при желании, конечно, можно было истолковать как молчаливое согласие. Что и было сделано.

Мария Петровна запнулась, ей предстояло рассказать самое тяжелое. Она закрыла лицо ладонями, крепко потерла, точно лицо занемело, откашлялась и заговорила:

– Родила я легко, но тут же начались какие-то осложнения. Помню, мне сказали: «девочка», потом говорят: «кровотечение струёй», а дальше все потемнело, я отключилась. Приходила в себя ненадолго и видела над собой круглый светильник, утыканный лампочками. Чего они со мной делали, какие операции – не знаю. Только потом одна сестричка шепнула, будто повезло мне, потому что дежурила врач… не помню, как зовут. Она очень умелая, все сделала, чтобы матку мне сохранить, а любая другая к едрене фене все бы вырезала.

Ирина мысленно перечислила возможные причины кровотечения в раннем послеродовом периоде. Мать легко могла погибнуть, а ей даже детородный орган сохранили, действительно повезло. Но если бы мать умерла, то ее, Иринино, детство было бы окрашено не мрачными красками позора, а светлым колером грусти.

– Слабой я была, – продолжала Мария Петровна, – до крайности. Рукой пошевелить не могла, голову от подушки оторвать. В меня кровь чужую, в смысле – донорскую, вливали. Лежу, смотрю, как она по трубке в мою вену бежит из бутылочки. На бутылочке написано «Сидоров», на следующей «Козлов». Почему-то казалось, что те доноры алкашами были, на выпивку не хватало, они кровь сдавали. А может, героическими донорами? Сейчас подумала! Мне люди жизнь спасли, а я…

В палату, где другие роженицы лежали, меня только на пятый день привезли. Сначала я не заметила, а потом вижу: относятся ко мне как к прокаженной или зачумленной, и соседки по палате, и врачи с медсестрами. В мою сторону не смотрят, на вопросы не отвечают, в разговор не принимают и всячески демонстрируют презрение. Что за черт? Всем женщинам детей приносят на кормление, а мне нет. Думала – из-за моей слабости. Потом как-то сестра входит с широким бинтом, говорит, надо грудь перевязать, чтобы молоко не поступало. Чем, спрашиваю, мое молоко вам не угодило? А оно вам, отвечает, без надобности, потому что от ребеночка вы отказались, завтра придет юрист и оформит документы, дочь вашу забрали бабушка и отец. Одна из женщин подошла и плюнула мне в лицо, обозвала шлюхой… ну, другое слово, покрепче… Я утерлась и так их всех, с юристами и без юристов, обложила-послала, что они рты пооткрывали и два часа слова сказать не могли, только мычали. А следующей ночью я из роддома сбежала. То есть не бежала, конечно, а плелась, за стенки держалась. На улице холод, я в больничной рубахе, сверху байковый застиранный халат, тапочки на босу ногу. Тапочки хорошо помню, потому что все время на ноги смотрела, боялась оступиться и упасть. Коричневые кожаные шлепанцы, на них белой краской написано «ПО».

«Послеродовое отделение», – расшифровала про себя Ирина.

– Доплелась я до дома. Мне соседка по коммуналке открыла. Сказала, что Маргарита Ильинична и Коля повезли девочку куда-то в Подмосковье, где нашли кормилицу, для здоровья младенца хотят его месяца три на грудном молоке подержать. Что делать? Сижу на кухне, дверь-то в нашу комнату закрыта, жду сама не знаю чего. Озноб бьет, застудилась, видно, грудь как каменная и болит отчаянно. Утром соседка вышла, а я уже полуживая, ничего не соображаю, глаза закатываются. Как на «скорой» до больницы довезли, не помню. Две недели температура под сорок держалась, голова раскалывалась, думала, с ума сойду.

«Ей хотели подавить лактацию, выработку грудного молока, – думала Ирина. – И давали парлодел, который снижает артериальное давление и вызывает сильные головные боли».

– Мастит у меня был жуткий, в обеих грудях, гною больше, чем молока. Резали и резали, кромсали меня, под этой чертовой лампой конечно. Зубной щетки с собой не было, вместо чистки зубов ежедневная пытка под лампой.

«Выходит, рубцы на молочных железах у нее не после удаленных опухолей», – взяла на заметку Ирина.

– Месяц я в больнице пролежала, ни одна живая душа меня не навестила. Когда в голове немного прояснилось, мысль пришла, как тогда казалось, очень правильная. Будто вы все: свекровь, муж, да и ты, младенец, – хотели меня со свету сжить, сильно старались меня угробить. А я назло вам выкарабкалась! И плевать на вас хотела! Вычеркнула, забыла!

«Послеродовая депрессия», – машинально поставила диагноз Ирина.

– Словом, из больницы я в общежитие вернулась. Коля потом вещи привез. И зачастил ко мне. Я его гнала, он снова возвращался. Добрый, милый, теплый и ласковый… Любовь моя не до конца, наверное, сгорела, теплились угольки. Снова сошлись. Нелепо как-то все было: вроде муж с женой, а на свидания бегаем, по углам жмемся. О тебе Коля ни звуком не заикался, у нас молчаливый договор заключен: делаем вид, что ребенка не существует. Так продолжалось, пока тебе годик не исполнился… долго… долго у меня мозги на резкость наводились.

Идем как-то с Колей по улице, и вдруг он на ровном месте засуетился, задергался. Иди, говорит, Маруся, посиди в скверике, подожди меня, я сейчас быстро. Меня любопытство разобрало, проследила за ним… Оказывается, мы мимо магазина «Детский мир» проходили, Коля в окно увидел, что очередь у прилавка клубится. Значит, что-то выбросили. Костюмчики трикотажные гэдээровские, хорошенькие, как на куколок. Стою в углу, смотрю, как Коля в очереди давится. И будто электричеством меня в темечко ударило! Прозрела! Ужаснулась! – Мария Петровна одну руку положила на шею, другую на грудь, – сердце кровью плачет, ноги точно гвоздями к полу прибили. Вот так в магазинной толчее впервые у меня материнство проклюнулось.

Мария Петровна замолчала. Не хватало слов, чтобы описать свои чувства. Да и есть ли они, такие слова? Все врут слова! Материнство у нее проклюнулось! Так хватай ребенка, нежь, лелей и воспитывай. Схватила? Как бы не так! Права Ирина: настоящую мать ни танк, ни атомная война не остановит, о свекрови и говорить не приходится. А у нее проклюнулось!

– О дальнейшем, как за мной подглядывала, как хотела бабушку убить, ты уже рассказывала, – пришла на помощь Ирина.

– Еще выпьем? – кивнула Мария Петровна на рюмки.

– Давай, – согласилась Ирина.

– Чтоб они все сдохли!

– Кто?

– Враги.

– Кто у тебя главный враг?

– Я сама! – вынуждена была признать Мария Петровна, опрокидывая коньяк.

Она слегка захмелела. Хотелось всплакнуть, пожаловаться на горькую долю, получить сочувствие. Усилием воли Мария Петровна привела мысли в относительный порядок и напомнила себе, что скорее кролик получит сочувствие от удава, чем она от дочери. Не «скорее», поправила себя мысленно Мария Петровна, а по справедливости.

«Кажется, я ее напоила, – думала Ирина. – Сначала обварила кипятком, потом заявила, что квартиру к рукам приберу, теперь напоила. Прекрасно!»

– Коля, отец твой, тоже не ангел. – Мария Петровна дала-таки слабинку, не удержалась, захотела вину поделить. – Не последнюю скрипку играл… в концерте ля-вашу-так-перетак-минор композитора Шопена…

– Кажется, ты…

– Нет! – мотнула головой Мария Петровна. – Не пьяная! Слегка развезло, больше от волнения момента. О чем я? О Коле. Обрабатывал меня… неустанно и неутомимо. Ты, говорит, Марусечка, понимаешь, что под одной крышей с моей мамой жить не можешь, а я свою мамочку бросить не могу. Ну, заберешь ты Ирочку. Куда? В общежитие? Квартиру или комнату снимать ни у тебя, ни у меня денег нет. Девочке с бабушкой очень хорошо, ты лучшего ухода обеспечить не в состоянии…

– Перестань чернить моего папу!

– Извини! Подло прозвучало, да? Хотела за Колину спину спрятаться. Я никогда и ни за чью спину… Слушай! – Мария Петровна вскинула голову и посмотрела на Ирину с волнением, которое испытывает человек, только что сделавший открытие. – Может, он из благородства? Он ведь знал: если у меня появляется настоящая цель, я ее когтями и зубами вырву. А тут мялась, сомневалась, на уговоры поддавалась… Вот Коля и решил облегчить мне жизнь, оправдания подсказать? Святой человек!

– Оба вы хороши! – в сердцах, громче, чем следовало, вырвался у Ирины упрек.

Ее душевные силы были на исходе, требовали отдыха после громадного напряжения. Усталая голова отказывалась переваривать полученную информацию, размышлять, делать выводы, давать оценки. Все это потом, завтра. А сегодня осталась одна проблема.

– Слушай меня внимательно! – тщательно артикулируя, строго заговорила Ира. – Речь пойдет о твоей болезни, об опухоли. Нового я тебе ничего не скажу, да и никто не скажет, все ты уже от онколога слышала и мимо ушей пропустила. Ты не умираешь! У тебя первая стадия! Но перейдет в следующую, если сейчас не сделать операцию.

– Под лампой? – печально осведомилась Мария Петровна.

– Не с фонариком же хирургу работать! – возмутилась Ирина. – Далась тебе эта лампа! Общий наркоз, ты ничего не почувствуешь. И останешься жива! Поняла? Жива на многие годы! От рака, от этой опухоли точно не помрешь. Гарантия девяносто пять процентов, больше в онкологии не бывает да и вообще в медицине, это же не ремонт часов. Пойдешь на операцию?

– Не беспокойся, больше я врачей не стану вызывать.

– Ты пойдешь на операцию?

– Вот, возьми. – Мария Петровна выдвинула ящик стола и достала толстую записную книжку. – Передай двоечнице Стромынской.

– Русским языком спрашиваю: будешь делать операцию? Не на аркане же тебя тащить! И милиция не согласится тебя под арестом в больницу доставить. Самоубийство – дело добровольное.

Мария Петровна не отвечала, ковыряла пальцем клеенку на столе.

– Ты боишься смерти унизительной и позорной, – напомнила Ира. – И в то же время топаешь к ней полным ходом! Это бред, паранойя! Психиатры ошибочно посчитали тебя здоровой, с головой у тебя проблемы.

– Зайдешь ко мне когда-нибудь? – подняла глаза Мария Петровна.

– Ляжешь в больницу?

– Можно я внуку подарок сделаю? Не хочешь – не говори от кого.

– Больная Степанова! Вы от госпитализации отказываетесь?

– Тебе за это ничего не будет? Давай подпишу бумагу, если нужно.

– Поразительное упрямство! Глупое и преступное!

– Хоть позвони как-нибудь, а?

Онкологические больные требуют очень бережного и осторожного обращения. Они переживают сильнейший стресс из-за страха предстоящей смерти. Их нужно успокаивать, утешать и ни в коем случае не пугать, они сами напуганы до крайности. Недаром прежде, в советские времена, медики диагноз сообщали родным, но не пациенту. И все-таки, решила Ирина, мать нужно запугать. Она сильная – во всем, даже в своем тупом упрямстве. Выдержит.

– Объясняю ситуацию, – не ответив на вопрос, заговорила Ирина. – Сейчас узел в щитовидке у тебя маленький, меньше сантиметра в диаметре. Он будет увеличиваться, прорастать в возвратный нерв, ты осипнешь, голос изменится. Произойдет сдавление трахеи, и возникнет затрудненность дыхания. Но это все мелочи по сравнению с метастазированием. Когда из опухоли брызнут метастазы, осеменят другие органы, тебе небо в овчинку покажется.

– Не стану дожидаться, – тихо пробормотала Мария Петровна. – Покончу с собой, повешусь или отравлюсь.

– Дура! – воскликнула Ирина.

– Дура, – кивнула Мария Петровна. – Но уж лучше я сама на себя руки наложу, чем под этой лампой сдохнуть. Я где-то читала, что для хирургов страшнее нет, когда на столе пациент коньки отбросит. Зачем же их, сердешных, подводить?

– Очень, с твоей стороны, трогательно заботиться о хирургах. Но подумай о другом! За один час, именно столько длится операция, не бог весть какая сложная, онколог избавит тебя от злокачественной опухоли и сохранит тебе жизнь. Для этого он и трудится…

– Под лампой.

– Больше не могу слышать про лампу! – схватилась за голову Ирина. – Мне уже самой начинает казаться, что страшнее бестеневой лампы зверя нет.

– Вот видишь!

– Вижу, что паранойя заразительна!

– Ирочка, а сколько мне осталось?

Ирина развела руками. Даже если бы желала, она не могла бы ответить на вопрос. Опухоль в щитовидке может медленно, годами зреть, а могут и завтра появиться метастазы.

– Как же я узнаю, когда… последний час? Когда басом заговорю и дышать трудно будет. – Мария Петровна не спросила, а сделала для себя вывод.

Перед визитом к матери Ирина мысленно прокручивала различные сценарии их общения. Но ей и в голову не пришел самый нелепый: подсказать матери, когда следует наложить на себя руки. Что и говорить, удружила родственнице. И ведь смотрит с благодарностью! Бред! Фантастический бред, бороться с которым нет сил.

– Прощай! – поднялась Ирина.

Нога болела, но терпимо, идти можно. Ирина надела шубу в прихожей и, не отвечая на материно «До свидания, доченька!», вышла из квартиры.

На улице бушевала снежная пыль. Неслась поземкой, взлетала выше человеческого роста, закручивалась воронками. Мелкие острые кристаллики хлестали Ирину по лицу. Будто пытали, требовали ответа. А ответа не было, она и вопросы еще для себя не поставила.

Будь на месте матери другая женщина, Ирина нашла бы ей оправдания, подробно описала бы симптомы тяжелого психического состояния – послеродовой депрессии. Помрачившемуся рассудку роженицы представляется, что ребенок – причина всех ее бед, что он навеки лишит ее свободы, свяжет по рукам и ногам, заберет оставшиеся годы жизни. В крайних проявлениях болезни матери убивают своих детей, бросают на помойке, отказываются в роддоме. Послеродовая депрессия может длиться часы, дни, месяцы, всю жизнь. Но у чужих людей! Почему у ее матери? Тем более что сама Ирина, как подавляющее большинство здоровых нормальных женщин, в момент рождения сына познала высшее блаженство. И никуда оно не делось! Только упрочилось!

День первый (продолжение)

1

Для Николая Сергеевича, отца Ирины, выход на пенсию два года назад не ознаменовался печалями и депрессиями, связанными с окончанием трудовой деятельности. У Николая Сергеевича была приятная забота – воспитание внука. Какое счастье, что горячо любимая мама успела увидеть правнука – тогда беспомощного младенца, названного в честь дедушки Николенькой.

После смерти мамы Николаю Сергеевичу стало казаться, что часть ее души как бы переселилась в него, закрыла болезненную рану потери дорогого человека. Николай Сергеевич подхватил эстафету, продолжил дело мамы. Она вырастила Ирочку, а ему предстоит воспитать Николеньку.

Правда, Николенька совершенно не походил на Ирочку в детстве. Она была тихим, замкнутым ребенком, типичным интровертом. Только иногда вдруг у Ирочки случались непонятные приступы истерической слезливости. Внешняя их причина никак не могла быть серьезной. Что за повод рыдать – пятно на платье, порванный чулок или двойка по географии? Добиться от Иры истинной причины ее горя ни у отца, ни у бабушки не получалось. Они долго обсуждали каждый случай взрыва эмоций, но, кроме возрастного кризиса, ничего придумать не могли. И обменивались понимающими взглядами: «выпускает пар». Так на их старой квартире говорила соседка о своем муже, который после получки и выпивки ее поколачивал. Соседка верещала как резаная, но от помощи соседей и милиции отказывалась, находила оправдание буяну: надо человеку пар выпустить.

Николенька, в отличие от его мамы, абсолютный экстраверт. Он легко впитывает знания, впечатления и тут же ими делится. К сожалению, кроме дедушки, на мальчика еще оказывают влияние телевизор, встречные прохожие, попутчики в транспорте, воспитатели в детском саду. Последние, по тихому возмущению Николая Сергеевича, говорят при детях бог знает о чем.

Николай Сергеевич не проявлял себя любителем юмора, но однажды зацепился взглядом в газете в колонке анекдотов будто за что-то знакомое. Прочитал:

«Отец рассказывает сыну сказку:

– Было у старика три сына. Старший умный был детина, средний был ни так ни сяк, младший вовсе был дурак.

– Папа, – спрашивает мальчик, – а чем дядя болел?

– Почему болел? – удивляется отец.

– Но ведь у него каждый раз все хуже и хуже получалось…»

Николай Сергеевич мог бы поклясться, что этот случай реальный, произошел в их семье. Очевидно, Павлик, зять, рассказал кому-нибудь, и пошло гулять. К легкой досаде Николая Сергеевича, в тексте была допущена неточность: не отец рассказывал сыну сказку, а дедушка внуку читал.

Вот и сегодня, в ожидании Ирочки, которая задерживалась, решили почитать сказки. Но вначале долго договаривались – чтение с комментариями (желание Николеньки) или без. Честно говоря, Николай Сергеевич и сам любил с «комментариями», которые часто уводили их в сторону, на обсуждение интересных тем. Но с другой стороны, никак не удавалось внушить ребенку элементарное правило хорошего тона – перебивать взрослых нельзя. Николенька по каждому поводу считал необходимым высказать свое мнение и встревал в любые разговоры. Кроме того, непоседливый мальчик начинал вертеться, ковырять в носу, дрыгать ногами через десять минут своего вынужденного молчания. Дедушка считал своим долгом вырабатывать у него полезный навык концентрации внимания.

Сошлись на компромиссе: одна сказка без комментариев, вторая – с ними. Читали русские народные сказки для самых маленьких детей. Николай Сергеевич в начале своей педагогической деятельности слишком высоко поставил планку: двухлетнему внуку читал «Мцыри» и романтические поэмы Байрона, учил числам на примере уравнений. Николенькиными интеллектуальными успехами можно было гордиться. Пока мальчик не пошел в детский сад и не обнаружилось, что, в отличие от других детей, он имеет смутное представление о Бабе-яге, Василисе Прекрасной и скатерти-самобранке. Пришлось удариться в детство, наверстывать упущенное. Трехлетний ребенок многое воспринял бы на веру, пятилетний требовал объяснений. На каком горючем печь Емели? Почему Ивана называют дураком, если он самый умный? Разбор ситуации с золотым яйцом, которое дед бил-бил – не разбил, баба била-била – не разбила, а мышке стоило только хвостиком махнуть, уводил Николеньку и дедушку в дебри физических явлений и рассуждений о случайностях и вероятностях.

Николенька мужественно выслушал сказку «Гуси-лебеди», почти не вертелся и вопросов не задавал. Николай Сергеевич перевернул страницу и прочитал первое предложение следующей сказки:

– «Жили-были старик да старуха, у них была дочка Аленушка да сынок Иванушка».

– Поздно родили? – перебил Николенька.

– Почему? – удивился Николай Сергеевич.

– Старик да старуха, а у них дети! Татьяна Самойловна, наша воспитательница, тоже поздно родила. Ох и намучилась! – Николенька почти точно повторил протяжную женскую интонацию. – А как рождают?

– Это у мамы спросишь. Читаю дальше? «Старик со старухой умерли. Остались Аленушка да Иванушка одни-одинешеньки. Пошла Аленушка на работу и братца с собой взяла. Идут они по дальнему пути, по широкому полю. И захотелось Иванушке пить.

“Сестрица Аленушка, я пить хочу!” – “Подожди, братец, дойдем до колодца”. Шли-шли, солнце высоко, колодец далеко, жар донимает, пот выступает. Стоит коровье копытце полно водицы. “Сестрица Аленушка, хлебну я из копытца?” – “Не пей, братец, теленочком станешь!..”»

– Аленушка и Иванушка были гробсарайтерами?

– Кем-кем?

– Они не могли работать около дома и пошли далеко.

– Гастарбайтеры. В определенном смысле, конечно.

Николай Сергеевич порадовался, что внук запомнил значение недавно объясненного трудного слова, хотя и переврал произношение. Они благополучно дочитали до момента, когда Иванушка не послушался сестрицу, напился из копытца и превратился в козленочка.

– Зря мучился, – прокомментировал Николенька. – Надо было пить из первого копытца. Какая разница: в теленочка, в жеребеночка или в козленочка превратиться? Из-за микробов превратился? Мама из-за микробов не разрешает воду из крана пить. А папе даже из бутылок. Я слышал, когда гости были, как мама тихо папе сказала: «Хватит пить, козленочком станешь».

– Подслушивать – некрасиво! И вдвойне некрасиво передавать то, что люди говорили друг другу по секрету.

– Почему?

Этот короткий вопрос Николай Сергеевич считал самым сложным. Коленькино «почему» часто ставило дедушку перед необходимостью просить мальчика принять моральную норму как закон с отсроченными объяснениями. Он получит их, когда подрастет. В самом деле, как объяснить пятилетнему мальчугану, что нельзя драться с девочками, когда он свое «почему?» подкрепляет аргументами: девочка была на голову выше и три раза первая ударила его танком по животу?

Кое-как выбравшись из паутины нравственных правил, Николай Сергеевич продолжил чтение:

– «Залилась Аленушка слезами, села под стожок, плачет, а козленочек возле нее скачет. В ту пору ехал мимо купец. “О чем, красна девица, плачешь?” Рассказала ему Аленушка про свою беду. Купец ей говорит: “Поди за меня замуж. Я тебя наряжу в злато-серебро, и козленочек будет жить с нами”. Аленушка подумала, подумала и вышла за купца замуж. Стали они жить-поживать, и козленочек с ними живет, ест-пьет с Аленушкой из одной чашки…»

– Не по любви вышла! – констатирует Николенька.

– Почему ты так решил?

– А что же у купца даже имени нет? Одна профессия!

«Не по любви» – это, конечно, тоже из лексики воспитательниц. Надо все-таки, думал Николай Сергеевич, поговорить с ними, указать на недопустимость подобных разговоров в присутствии детей. Но он знал, что вряд ли решится прийти в детский сад и выступить с критическими замечаниями. Может, Ирину попросить? Или Павла? Должны ведь быть границы! Вчера чуть со стыда под землю не провалился, когда Николенька на прогулке посоветовал соседям, купившим щенка, назвать собачку Аборт. Где ребенок услышал это слово? Не иначе как в детском саду!

Николай Сергеевич прокашлялся и стал читать дальше:

– «Один раз купца не было дома. Откуда ни возьмись приходит ведьма. Встала под Аленушкино окошко и так-то ласково начала звать ее купаться на реку. Привела ведьма Аленушку на реку. Кинулась на нее, привязала Аленушке на шею камень и бросила ее в воду. А сама оборотилась Аленушкой, нарядилась в ее платье и пришла в хоромы…»

– Запела от радости?

– Возможно, запела, в тексте не уточнено.

– Но она пришла в большой… как его… когда все поют… хор.

– Хоромы – это по-старинному дом, помещение, где живут.

– И поют?

– В том числе.

– Я бы на месте ведьмы тоже радовался.

– Ты себя представляешь на месте ведьмы? – нахмурился Николай Сергеевич. – А почему, скажем, не на месте Иванушки или купца?

– Так они же глупые! А ведьма – супер!

Это уже отцовское, отметил Николай Сергеевич. Павел – замечательный человек, но речь у него! Мама была бы в шоке. Отчасти удачно, что она уже сильно болела и не много общалась с мужем Ирочки. Зять пересыпает речь новомодными словечками: «супер», «тусовка», «совок», а волноваться и переживать почему-то звучит как «колбасит». При чем здесь колбаса? И стоит ли удивляться, что ребенок обозвал подаренную ему тетушкой (сестрой Павла) игрушку (строго говоря, очень странную игрушку – голубую лохматую помесь слона и крокодила) «шизой». Николай Сергеевич хотел сделать тогда замечание внуку, но не посмел, потому что Павел, отец, расхохотался одобрительно.

– Давай посмотрим, что дальше стало с твоей героиней. «Никто ведьму не распознал. Купец вернулся, и тот не распознал. Одному козленочку все было ведомо. Повесил он голову, не пьет, не ест. Утром и вечером ходит по бережку около воды и зовет: “Аленушка, сестрица моя! Выплынь, выплынь на бережок!”»

– Так она же погиблая!

– Надо говорить: погибла, умерла. Николенька, это волшебная сказка, тут описывается то, чего не может быть в действительности. Но ведь интересно!

– Интересно! – согласился внук.

Николай Сергеевич точно знал, что про «не может быть» Николенька не поверил. В его детском мозгу причудливо переплетались вера в Деда Мороза и Карлсона на крыше с фактом смерти дорогих для семьи людей, о которых часто рассказывали, – о бабушке Ирины, о родителях Павла.

– «Узнала об этом ведьма и стала просить мужа – зарежь да зарежь козленка. Купцу было жалко козленка, привык к нему. А ведьма так пристает, так упрашивает. Делать нечего, купец согласился: “Ну, зарежь его…”»

– Ах! – замер Николенька. – Что же он?! Плохой! Ничего не помнит! Изольда Гавриловна!

Так звали одну из пациенток Ирочки. У нее на участке восемьдесят процентов вызовов – к старушкам. Изольде Гавриловне исполнилось девяносто три. В прошлом певица, она рассказывала увлекательные истории о Вертинском и Лещенко, но совершенно не помнила событий дня вчерашнего. Ирина каждый раз писала ей на листе большими буквами, какую таблетку когда принимать, но Изольда Гавриловна листок теряла. Номер своего домашнего телефона и поликлиники Ирина приклеила на стенку в квартире певицы. Через день раздавался звонок: Изольда Гавриловна долго, сконфуженно и деликатно извинялась и просила напомнить схему приема лекарств. Ирина терпеливо объясняла, на следующий день сама записывала себе вызов к Изольде Гавриловне, чтобы написать новый листок. «Приклей его тоже на стенку», – советовал Павел жене. Но Ирочка не внимала совету, Николай Сергеевич догадывался почему: старенькой певице общение с его дочерью было дорого как связь с настоящим.

А в семье у них появилась привычка: когда кто-нибудь что-то забывал, он хлопал себя по лбу со словами «Изольда Гавриловна!».

– Что ты этим хочешь сказать? – спросил Николай Сергеевич внука.

– Купец забыл, что козленочек – мальчик на самом деле! – взволнованно пояснил Николенька. – Вот распустяй!

Николай Сергеевич счел за лучшее не выяснять, какое слово Николенька неправильно произнес и где его услышал.

– «Ведьма велела разложить костры высокие, греть котлы чугунные, точить ножи булатные. Козленочек проведал, что ему недолго жить, и говорит названому отцу: “Перед смертью пусти меня на речку сходить, водицы испить, кишочки прополоскать”».

В легком страхе Николенька подвинулся ближе, Николай Сергеевич обнял его за плечи.

– «Побежал козленочек на речку, стал на берегу и жалобнехонько закричал: “Аленушка, сестрица моя! Выплынь, выплынь на бережок! Костры горят высокие, котлы кипят чугунные, ножи точат булатные, хотят меня зарезати!” А Аленушка из реки ему отвечает: “Ах, братец мой Иванушка! Тяжел камень на дно тянет, шелкова трава ноги спутала, желты пески на груди легли”».

Наивная детская сказка, трепет внука подействовали и на Николая Сергеевича, у него защипало в глазах от неожиданного умиления. «Это, наверное, старческое», – подумал Николай Сергеевич. Но и при этом не испытал досады или сожаления. Он не считал потерянным временем обучение маленького внука буквам и числам. Следовательно, и простых, элементарных чувств, вызванных страданиями фольклорных персонажей, можно не стыдиться.

– Дальше, дедушка! Дальше! – нетерпеливо потребовал Николенька.

– «Ведьма ищет козленочка, не может найти и посылает слугу: “Найди козленка, приведи ко мне!” Пошел слуга на реку и видит: по берегу бегает козленочек и жалобнехонько зовет: “Аленушка, сестрица моя! Выплынь, выплынь на бережок. Костры горят высокие, котлы кипят чугунные, ножи точат булатные, хотят меня зарезати!” А из реки ему отвечают: “Ах, братец мой Иванушка! Тяжел камень на дно тянет, шелкова трава ноги спутала, желты пески на груди легли”. Слуга побежал домой и рассказал купцу про то, что слышал на речке».

– Молодец! Хороший! – пробормотал Николенька. – Я бы тоже… читай дальше.

– «Собрали народ, пошли на реку, закинули сети шелковые и вытащили Аленушку на берег. Сняли камень с шеи, окунули ее в ключевую воду, одели ее в нарядное платье. Аленушка ожила и стала краше, чем была. А козленочек от радости три раза перекинулся через голову и обернулся мальчиком Иванушкой. Ведьму привязали к лошадиному хвосту и пустили в чистое поле».

Николай Сергеевич закрыл книгу. Он был уверен, что Николенька сейчас скажет что-нибудь вроде того, что козленочек мог бы и раньше догадаться перекинуться через голову. И самому Николаю Сергеевичу финал сказки казался несколько скомканным. Но Николенька выдал неожиданное:

– Дедушка! Ведь получается, что самый главный хороший человек в этой сказке – слуга? Если бы он купцу не сказал, то ведьма бы сварила козленочка и съела, так?

– Так, мой хороший! – Николай Сергеевич обнял внука и поцеловал в макушку.

Ведь это какая логика! В пять лет малыш точно (и нетривиально, добавим!) проанализировал причинно-следственные связи и нашел скрытый узел!

Талантливейший ребенок!

Ах, как хотелось Николаю Сергеевичу, склонному к сентиментальности, осыпать внука, как, бывало, маленькую дочь, поцелуями! Личико и ручки целовать! Но он понимал неуместность подобного обращения с мальчиком и ограничился еще одним поцелуем в макушку.

В комнату заглянул Павел:

– Девять часов. Я подожду Ирину, а вы, Николай Сергеевич? С Николенькой будете ужинать?

Николай Сергеевич хотел бы отдохнуть несколько минут, посмотреть новости по телевизору. Но тон, каким Павел задал вопрос, подсказывал, что зять не торопится уделить внимание сыну.

– Покормлю Николеньку и уложу, – ответил Николай Сергеевич. – Что же Ирочки долго нет? И эпидемия гриппа еще не началась. Ах да! – вспомнил он. – Изольда Гавриловна! Ирочка сказала по телефону, что купирует тяжелый приступ стенокардии у какой-то пациентки.

– Конечно… купирует.

Николай Сергеевич поразился усмешке, недоброму выражению лица зятя. И следующие слова Павла не понравились Николаю Сергеевичу:

– Выйду, встречу ее.

Павел назвал Ирочку «ее», как чужую неприятную особу. Вероятно, между дочерью и зятем пробежала черная кошка. Но в силах ли, да и вправе ли Николай Сергеевич вмешиваться в отношения взрослых детей? Лучше сделать вид, что ничего не замечает, и уделять внимание главной и ненаглядной личности – внуку Николеньке.

2

Павел считал, что он не ревнив – жену не терзает, домыслов не строит. Ирина посмеивалась: конечно, не Оттело, еще ни разу не душил. Но сегодня случилось событие, которое не выходило у Павла из головы.

Приятель и коллега Данила в документах, которые они готовили в арбитражный суд, случайно пропустил одну страницу. Если бы Павел не проверил в последний момент, был бы скандал и куча неприятностей.

– Эх ты, кулема! – попенял Павел другу. Ответная реакция Данилы была очень странной. Он вздрогнул как от пощечины, скривился мучительно, точно плакать собирался, развернулся и ушел. В чем дело? Откуда сия ранимость? Они и покрепче выражения друг другу отпускали. Да и не случилось ничего страшного, вовремя спохватились.

И все-таки в столовой, когда обедали, Павел решил извиниться:

– Если ты обиделся, прости.

– От меня Лена ушла, – сказал Данила, продолжая монотонно хлебать суп.

– Куда ушла? – не понял Павел.

– К другому. Собрала манатки, даже шампунь из ванной прихватила, и сделала ручкой.

– Дела! – только и смог произнести Павел.

– И Наташку забрала. – Данила пододвинул к себе тарелку со вторым.

Павел знал несколько семей, которые держались непонятно на чем – муж и жена не разводились, хотя должны были это сделать позавчера. Но Данила и Лена! Они всегда производили впечатление крепкой пары. Лена, пожалуй, излишне восторженная и демонстративно трепетная («Уси-пуси» называла ее за глаза Ирина), всегда смотрела на Данилу с обожанием. В компании не могла надолго от него отойти. Садилась рядом, брала за руку или подлезала под мышку, чтобы он ее обнял. А с другой стороны на Даниле висла дочь Наташа, ровесница Николеньки. И выражение лица Данилы было в такой момент самодовольным до крайности.

Какие слова, какие соболезнования нужно говорить, Павел не знал.

– Старик! – развел он руками. – Если чем-то могу…

– Не можешь. Никто не может, – вздохнул Данила. – Это как смерть, обратного хода нет. Даже если бы Ленка передумала, я бы не простил, это была бы не жизнь.

– А ради дочери?

– Не знаю, – покачал головой Данила. – Самое гадкое… она уже полгода, сама сказала… Представляешь? Наставляла мне рога. И эти полгода… они у нас были очень хорошими, ни одной ссоры, ни одной размолвки. Ленка была со мной нежна, как ангел. Дрянь!

Данила залпом выпил компот.

– С кем она? – спросил Павел. – Кто ее любовник?

– Не знаю и знать не хочу. Еще убью ненароком. В тюрьме потом сидеть из-за всякой сволочи…

– Давай после работы в баню пойдем? Или к нам? Посидим вечерком, заночуешь.

– Нет, спасибо! Знаешь, я только сейчас понял, каково было Ольге, когда я ее бросил.

Ольгой звали первую жену Данилы, от которой он ушел к Лене, оставив годовалого сына.

– Меня тем же обухом, – продолжал Данила, – и по тому же месту. Справедливо, а? Хотел даже Ольге позвонить. Но как-то нелепо через семь лет по новой извиняться. Ладно, проехали! Пошли трудиться. Ты не очень-то трепись о моих делах, ладно?

– Мог бы и не предупреждать.

От размышлений о несчастье, которое свалилось на друга, о подлости трепетной «Уси-пуси» Павел невольно перешел к мыслям о своей жене.

Вот уж у кого работа, позволяющая крутить шуры-муры! Всегда можно вызовами прикрыться: мол, я на участке, ищи-свищи!

Да и сам Павел познакомился с Ириной, когда она пришла его лечить. Заболел ангиной, по вызову пришла симпатичная девушка со строгим, как у школьной отличницы, лицом: «Я ваш новый участковый терапевт, Ирина Николаевна Григорьева».

Осмотрела, прописала лекарства, выписала бюллетень. И на следующий день, безо всякого вызова, явилась. Устроила по телефону нагоняй медсестре, которая должна взять мазок из горла на дифтерию, но не пришла. И на третий день Ирина позвонила в их квартиру, хотя мазок уже был сделан.

Павел решил, что произвел неизгладимое впечатление на молоденькую врачиху – несмотря на лихорадку, слезящиеся глаза, компрессы на шее и прочие малосимпатичные прелести болезни. «Разглядела во мне бездну мужественности и обаяния», – тешил он себя. Не подозревал того, что Ирина действует строго по правилам: к тяжелым температурящим больным, с ангиной или воспалением легких, участковый врач обязан ходить первые несколько дней, он сам выписывает себе вызов. Павел нередко хворал горлом, но старая врачиха никогда повторно не заглядывала. Спустя много времени Ирина пояснила, что та, прежняя участковая, могла записывать себе вызовы (на своем жаргоне они почему-то их называли «активы»), но не ходить к больным.

Когда Павел пришел в поликлинику закрывать больничный, он рассчитывал, что Ирина Николаевна Григорьева каким-то образом продемонстрирует особое к нему расположение. Например, радостно вспыхнет, зардеется, смущенно улыбнется, глазами подскажет: я готова, приглашай меня на прогулки при луне или в ресторан.

Ничего подобного глаза Ирины Николаевны не демонстрировали. Она прочитала Павлу короткую научно-популярную лекцию. О том, что люди, страдающие хроническими заболеваниями горла, получают осложнение на сердце, потому что, борясь с ангиной, организм вырабатывает какие-то антитела, которые одновременно разрушают ткань сердца – миокард. Ирина выписала ему направление на электрокардиограмму и настойчиво посоветовала проконсультироваться у лора на предмет операции по удалению миндалин.

Павел вышел из ее кабинета с неприятным чувством разочарования и порушенных ожиданий. Кардиограмму он сделал только потому, что кабинет находился по ходу его движения и очереди не наблюдалось. Сделал и забыл. Но Ирина позвонила к ним домой, разговаривала с младшей сестрой Павла Вероникой, сказала, что кардиограмма показала нарушения в сердце, пока не фатальные, но с операцией тянуть не следует.

Вероника перепугалась, развила бурную деятельность, затолкала Павла в больницу. После операции, которую дети переносят играючи, Павлу пришлось лихо. Валялся беспомощный на кровати с жутким ощущением, что ему в горло залили горячий свинец, который держат на постоянном подогреве. Он не помнил, как сказал Веронике, преданно за ним ухаживавшей: «Пусть придет наша участковая докторша». Сестра позвонила в поликлинику.

Ирине его просьбу озвучил главный врач поликлиники. Он патологически боится жалоб. Стоит какой-нибудь маразматической старухе позвонить в райздрав и поплакаться, что участковый врач мало валерьянки выписывает, как главврач на еженедельной конференции устраивает всем разнос. И просьба Павла, произнесенная в полубреду, дошла до Ирины в варианте начальствующего окрика:

– Больной вашего участка, Павел Кузмич, которому сделана тонзилоэктомия, срочно требует, чтобы вы явились в больницу! Кто выписывал направление на операцию? Вы выписывали? А почему не лор? Самодеятельность развели! Мне карточку больного на стол, а сами поезжайте, разбирайтесь, и чтобы никаких рекламаций на поликлинику!

В состоянии понятного раздражения, потому что никаких грехов за собой не видела, Ирина приехала в больницу. В ординаторской лечащий врач Павла удивился ее визиту, заверил, что не вызывал, и в мыслях не было. Да и зачем?

Ирина хотела тут же уйти из клиники, но все-таки задержалась, заглянула в палату.

Когда Павел ее увидел, он подумал, что к нему прилетел ангел. Хотя Ирино нелюбезное лицо выглядело далеко не ангельски…

– Посиди со мной! – одними губами попросил он, потому что каждый звук, напряжение связок доставляло боль.

После секундного раздумья Ирина присела на стул рядом с его кроватью. Павел взял ее за руку и приложил ладонью к груди. Потом он клялся, свято верил, что с этого момента стал выздоравливать стремительно. Они молчали, смотрели друг на друга. Павел говорить не мог, а Ирина не находила нужным. Он не заметил, как задремал, но очнулся, когда Ирина стала высвобождать руку.

– Придешь ко мне еще? – прошептал Павел и добавил слово, которого прежде никогда не произносил: – Умоляю!

Она приходила еще три дня, пока он не начал вставать и сумел проглотить три ложки бульона. Посещения Ирины не выбивались из схемы: она сидела возле кровати, он держал ее руку, и молчали. Почему-то и остальные больные в палате начинали говорить шепотом, косились на них в смущении, словно подсматривали за интимным свиданием.

Выписавшись из больницы, Павел пришел в поликлинику в часы, когда Ирина вела прием, с громадным букетом роз.

– Это же сколько деньжищ такая клумба стоит! – восхищенно произнесла медсестра, явно намекая, что лучше бы деньгами отблагодарил.

Как позже узнал Павел, Ирина была на ножах со своей медсестрой. Врач и сестра работают на одном участке в тесной связке, а у них был сплошной, изматывающий нервы конфликт.

Ирина стрельнула гневным взглядом на сестру и обратилась к Павлу:

– Благодарю вас! Но вы мне ничем не обязаны. Будьте здоровы! Всего доброго!

Павлу ничего не оставалось, как попрощаться и выйти из кабинета.

Впервые в жизни он мечтал заболеть – чтобы вызвать врача на дом. Но как назло здоровел с каждым днем. И даже ангины ему были не страшны после операции. Вероника тоже не жаловалась на здоровье, но каждый вечер Павел внимательно ее рассматривал:

– Что-то ты красная. Наверное, температура, ОРЗ. Давай завтра врача вызовем?

На третий или пятый день такой «братской заботы» Вероника не выдержала:

– Если тебе очень нужно, я, конечно, могу прикинуться больной.

– Умница! Есть такой старый школьный способ: канцелярский клей в нос. Слезы, сопли – все будет натурально. Знала бы ты, сколько я уроков с помощью клея прогулял!

– А съесть какую-нибудь гадость для тебя не нужно? Пашка! Ты же влюбился! Без бинокля видно.

– Ну и что?

– А то, что раньше в обращении с девушками робости у тебя не наблюдалось. Чего ты трусишь? Твоя докторица сделана из того же теста, что и остальные.

– Ничего-то ты не понимаешь! И закрыли тему!

Ирина не могла быть из того же теста, что и другие девушки, потому что происходящее с ним не имело ничего общего с предыдущим опытом.

– Мне болеть завтра или нет? – ехидно поинтересовалась Вероника.

– Обойдусь.

Павел не сторожил девочек на улице с пионерского возраста. Он торчал у поликлиники и придумывал оригинальные заходы для разговора, но, когда Ирина вышла, глупо соврал:

– Здравствуйте, какая встреча! Позвольте вас проводить?

Через день у Ирины был вечерний прием, она освобождалась после восьми. И снова он сморозил про нечаянную встречу. И третий раз неуклюже пробормотал что-то про общую тропу и время. Так и повелось, что Павел через день оправдывался и говорил о нечаянной встрече. Как подросток неопытный.

На работе Павел твердо заявил, что по нечетным числам (у Ирины вечерний прием) задерживаться не может. Данила, который тогда только женился на Лене, был счастлив и весел, спросил:

– Ты в бассейн, что ли, записался?

– Вроде того, – ответил Павел.

Если возникала необходимость по нечетным задержаться, доделать документы, Павел намертво стоял за свой «бассейн», и Даниле приходилось оставаться, воруя время у молодой жены. Зато по четным Павел был душкой, готовым торчать на фирме до полуночи.

Два месяца Павел через день провожал Ирину. Пятнадцать минут пути, волнение, банальные речи, прощание у ее подъезда. Павел вел себя как рохля, проклинал свою откуда-то взявшуюся косноязычность и давно забытую, а теперь вдруг снова возродившуюся мальчишескую робость. Он знал, чего боится: проявит инициативу, распустит руки, да просто в кино пригласит – и конец. Ирина она умеет. Докторским тоном скажет: «Ваше поведение неуместно, попрошу вас больше не попадаться мне на пути». И что тогда делать?

Павел похудел, нервы разболтались. Сестра однажды застала его у экрана телевизора, показывали какую-то сентиментальную дребедень про несчастную любовь. Братик только слюни и сопли не пускал от умиления.

– Пашка! – удивленно воскликнула Вероника. – Крейзи! Ты что, женишься?

Какое там «женишься»! Он дрожал и трусил, как заяц. И все-таки на исходе второго месяца провожаний решился на признание.

Они стояли у ее подъезда.

– Ирина! – проговорил Павел чужим голосом. – Я вполне развит интеллектуально, прочитал много книжек, с чувством юмора и словарным запасом у меня все в порядке…

Он хотел дальше сказать: «Но рядом с вами я почему-то выгляжу косноязычным дебилом». Не успел договорить, Ирина перебила:

– Я знаю. Вы мне… вы мне нравитесь, Павел.

Он облегченно выдохнул, да такое количество воздуха, словно неделю его запасал. Вытер как бы в шутку лоб, который на самом деле покрылся испариной.

– Тогда можно вас пригласить в цирк, в театр, в кино, в ресторан, на прогулку?

– Все в один день? – рассмеялась Ирина.

Потом, когда они стали по-настоящему близки, Павел слегка обиженно говорил, что полюбил ее с первого взгляда. «С первого больного взгляда», – уточняла, смеясь, Ирина. И никогда не отрицала, что ей нужно было сначала привыкнуть к нему, чтобы затем влюбиться.

Дни, когда Ирина работала в поликлинике с утра, а на вызовы ходила после обеда, когда Павел мог удрать с работы, были самыми счастливыми из предсвадебных.

Он ждал ее, сидя на подоконнике в подъезде. Ирина выходила из квартиры больного, и они долго целовались. Потом шли в другой подъезд, на другой вызов, и все повторялось сначала. Однажды их застукала одна из пациенток Ирины. Тетка возмущенно воскликнула:

– Ирина Николаевна! Вы! Вы же доктор!..

Как будто докторам запрещено целоваться и иметь личную жизнь.

3

Павел твердил себе, что его подозрения – ерунда, чепуха на постном масле, и вспоминал убитого горем Данилу, который полгода находился в постыдном неведении о предательстве жены.

Сезонной эпидемии гриппа, когда вызовов обвал, не было. А Ирина задерживается! Точно специально сегодня, когда после разговора с Данилой стали мерещиться ужасы.

Они женаты семь лет, и Павел вынужден признать: на все сто, до закоулков души он жену не знает. Не пускает она в закоулки! Конечно, никаких страшных тайн Ирина не хранит, да и не утаивает ничего. Но, смешно сказать, тестя, Николая Сергеевича, Павел чувствует и понимает глубже и яснее, чем родную жену.

Ирина – врач от Бога, всякому понятно. Но когда Павел однажды заикнулся об этом, она уставилась на него изумленно и… да, да! – с обидой.

– Павлик! – усмехнулась. – Участковый терапевт – это пехота, штрафбат, ниже списывать некуда, последняя ступенька в иерархии врачебной. И ты меня хвалишь? Это все равно как зайцу, которого научили по барабану колотить, морковку в поощрение выдать.

Потом стала рассказывать, как начинала работать в реанимации, сбилась, про какой-то морс или компот упомянула, замолчала, махнула рукой и сказала, что не хочет вспоминать. А он, Павел, должен быть доволен, что жена трудится не в клинике, где ночные дежурства и ответственность несравнимая.

За могилами бабушки и родителей Павла Ирина преданно ухаживает. Но ведь должна быть и могила мамы, умершей сразу после рождения Ирочки! Однако когда Павел спросил о месте захоронения матери, Ирина насупилась, увела разговор в сторону, на какие-то елки-березки, которые хочет посадить на кладбище. Потом сама себя прервала и попросила о матери не спрашивать.

И лицо Ирины таит загадку. Ее нельзя назвать писаной красавицей. Точнее – она была бы очень красива, если бы не строгое, застывшее выражение лица и холодный серьезный взгляд. Но если удается ее рассмешить или добиться улыбки, она преображается – волшебно, чудесно. «Добиться» – это большой азарт, Павел на себе испытал. И не раз в компаниях замечал, как мужики распускают хвосты: балагурят, сыплют парадоксами, афоризмами и каламбурами – все будто на потеху публики, а сами тайком поглядывают на Ирину. Пляски самцов перед его женой Павлу никогда не казались забавными.

Ирина абсолютно искренний человек, она ненавидит вранье и лукавство, никогда до него не опускается. Она не станет, как «Уси-пуси»-Лена, спать с двумя мужиками. Пусть не спать, пусть у нее только разгорается роман с каким-нибудь больным шутником, который мягко и ласково клинья подбивает. «Лучше мне будет, если Ирина через некоторое время объявит: мол, я люблю другого? И пойдет с ним в койку! Честная девочка, заранее меня оповестит!»

Наконец Ирина позвонила. Разговаривала сначала с отцом, потом с сыном, последним взял трубку Павел. Он привычно шутил, она привычно «не понимала» шуток. Но, положив трубку, Павел мог бы с уверенностью сказать, что голос у Ирины был не нормальный, не спокойный. Она чем-то сильно возбуждена или взволнована. В подобном состоянии ее выдает не лицо, а только изменившийся тон голоса и дрожащие руки. У стальной девочки иногда вибрируют пальчики.

Николай Сергеевич и Николенька привычно спорили, читать сказки с комментариями или без. Договорились и уселись на диван с книжкой русских народных сказок. Павел отправился в булочную. На обратном пути зашел еще в два магазина, тянул время. Купил трехлитровую банку яблочного сока – в память о детских годах, когда сок продавали такими банками, а не в пакетах, как нынче. Приобрел носки полушерстяные (на зиму) и пену для бритья (кажется, заканчивается).

Вернулся домой. Ирина еще не пришла. Телефон звонил каждые пять минут, спрашивали Иру. Зачем-то она понадобилась главврачу и Стромынской, медсестре Верочке и еще двум женщинам, не назвавшим себя. Отметилась, как водится, Изольда Гавриловна. Старушка рассыпалась в извинениях и назвала лекарство, схему приема которого запамятовала. Павел так часто слышал Ирины объяснения по этому поводу, что взял на себя смелость ответить:

– Это мочегонное, принимать раз в три дня утром.

– Голубчик, скажите, а пила ли я его вчера или сегодня?

– Извините, но этого знать никак не могу.

Изольде Гавриловне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, почему ее собеседник не может ответить на простой вопрос. А потом она долго извинялась за причиненное своим звонком беспокойство. Павел был почти уверен: проговорив вежливые фразы, старушка тут же забыла, что делать с мочегонным.

Хотел услышать Ирину и Тимур Рафаилович, попросил позволения позвонить позднее. Павлу уже надоело работать секретарем отсутствующей жены, и он сухо ответил: «Как вам будет угодно».

Телефонное общение Ирины с Тимуром Рафаиловичем напоминало разговор двух шпионов. Несколько лет назад он перенес обширный инфаркт. Радиоинженер по образованию, дотошный человек по характеру, Тимур Рафаилович приобрел справочник «Электрокардиограмма», изучил его и научился самостоятельно расшифровывать сердечные электрические импульсы. Он выменял у фельдшера «Скорой помощи» за японский кухонный комбайн списанный аппарат для кардиограмм и большой рулон специальной ленты в придачу. Тимур Рафаилович делал себе кардиограммы регулярно. А потом звонил Ирине и отчитывался. Прижав трубку к уху (в этот момент она могла чистить картофель или гладить белье), Ирина спрашивала:

– Каков ритм «эр-эр», одинаковый? Ушли экстрасистолы? Положительная динамика зубца «тэ»? Кровоснабжение миокарда улучшилось, значит, дозу препарата мы рассчитали правильно…

Эта тарабарщина звучала так часто, что Павел однажды попросил жену объяснить ему, как читают кардиограмму. Ирина нарисовала пляшущую кривую и показала главные точки, обозначенные латинскими буквами «пэ», «эр» и «тэ» над линией координат и «ку», «эс» внизу. Если «ку» сильно проваливалось вниз, это был инфаркт, расстояние между «эр» обозначало ритм, неодинаковое расстояние – аритмия.

– Элементарно, Ватсон! – разочарованно (он-то думал, что это безумно сложно) заключил Павел. – Да это каждый может самостоятельно читать.

– Так-таки каждый?

– Легко! Очередной обман трудящихся! У вас в поликлинике сидит на ставке врач, которая читает кардиограммы с линейкой и циркулем. На деньги налогоплательщиков! Отдайте народу его кардиограммы!

– Хорошо, читай ты.

Ирина принесла ему длинную ленту. Павел принялся ее изучать, отыскивая «ку», «тэ» и прочие точки. Заключение было печальным:

– Сей пациент не жилец, правильно? Предсмертные трепыхания умирающего сердца, верно?

– Не совсем. Это моя кардиограмма. Ты чего побледнел? Испугался? Павлик, кардиограмма прекрасная! Мое сердце замечательно здорово. Единственное сомнение, которое его тревожит: не вышла ли замуж за бахвала?

– По-твоему, я глупее Тимура Рафаиловича?

– Ты из другой области, гуманитарной. Тимур Рафаилович очень долго и с моей помощью учился расшифровке.

– Зачем поощряла самолечение? Ты ведь всегда решительно против него.

– У Тимура Рафаиловича жена диабетик, и детей нет.

– Не улавливаю логики.

– Его жена специальным приборчиком постоянно измеряет содержание сахара в крови, Тимур Рафаилович снимает кардиограммы. Они обмениваются результатами, обсуждают, заботятся друг о друге. Очень гармоничная пара, милая и трогательная.

– Знаешь, я не хотел бы гармонии, построенной на обмене анализами.

– Дай Бог нам с тобою дожить до таких анализов.

Почему Ирина сказала «дожить»? Тогда он посчитал, что она имеет в виду преклонный возраст. Но сколько лет Тимуру Рафаиловичу? По голосу – не старый. Не догадался спросить. Да и с какой пьяной радости спрашивать? А если Ирина имела в виду «дожить» как остаться вместе?

В голову лезли дурные вопросы. А также дурные предчувствия, сомнения, подозрения – все ингредиенты супчика под названием ревность. Блюдо отвратительное!

Девятый час вечера. Не ужинали, ребенок не кормлен. О сыне-то должна подумать! Мать называется! Что сейчас делает Данила? Смотрит тупо в телевизор, на душе кошки скребут и похоронный вой. Позвонить ему? Телефона родителей Данилы нет, с облегчением вспомнил Павел. Да и что сказать?

Павел представил, как он сидит с Данилой в той же столовой и, бодрясь, произносит:

– Сэр! Принимайте в свой клуб обманутых мужей.

Данила невольно возликует. То есть по-дружески будет сочувствовать, но неизбежно порадуется, что не он один осел рогатый. У ослов нет рогов. Так будут!

Какая чушь лезет в голову! Чушь, обмазанная клеем, не оторвешь. Это называется больное воображение. Чем лечится воображение? Водкой? Если Ирина не придет ночевать, напьюсь до потери пульса. Привет! Напьется он! А может, с ней случилось что-нибудь гадкое? Выбрала себе профессию! Действительно, штрафбат! Ходит по квартирам, а там кто угодно проживает. И пьяницы, и дебоширы. Почему не оказаться и насильникам? У нее уже был случай, когда пришла по вызову к мужику (вот люди – участкового врача вызвали!), а у него делирий – так, кажется, белая горячка называется. Жена в ванной спряталась, а он носится со скалкой по дому – с маленькими красными обезьянами сражается. Пока психическая перевозка не приехала, Ирина с ним разговоры про разноцветных обезьян вела. А если бы алкоголик с ножом бегал?

Обойдется Николенька без игрушечной железной дороги. Надо Ирине купить сотовый телефон или пейджер, на худой конец. Где ее носит?

Надо что-то делать, не сидеть сиднем. Например, накормить ребенка ужином. Или встретить жену. Где встретить? Ее участок – четыре дома семи– и девятиэтажные, растянулись на перегон от одной до другой автобусной остановки. А у Стромынской, скажем, дома участка стоят колодцем. Очень удобно, когда вызовы дополнительные получаешь, двор перейти, а не топать километр в обратную сторону – в дом, с которого начала обход.

Павел заглянул в комнату, где сидели дедушка с внуком:

– Девять часов. Я подожду Ирину, а вы как, Николай Сергеевич? С Николенькой будете ужинать?

– Нет, покормлю Николеньку и уложу. Что же Ирочки так долго нет? И эпидемия гриппа еще не началась. Ах да! – вспомнил он. – Изольда Гавриловна! Ирочка сказала по телефону, что купирует тяжелый приступ стенокардии у какой-то пациентки.

– Конечно… купирует.

По справедливости надо было бы поделить обязанности: он кормит сына, дедушка укладывает. Но Павлу решительно не хотелось сегодня отвечать на бесконечные вопросы Николеньки, погружаться в его примитивный и жизнерадостный мир. Благо есть безотказный дедушка.

– Выйду, встречу ее, – сказал он Николаю Сергеевичу.

«Ее» – это малодушный выстрел по отцу любимой женщины.

В семье Григорьевых не принято, даже запрещено называть родных местоимениями. Ирина или ее бабушка, Николай Сергеевич, позже Павел и его сестра Вероника никогда не именовались «он» или «она». Краткость речи в данном случае отвергалась, а лишнее произнесение имени указывало на особое расположение. Не скажут: «Тебе звонила сестра, она отлично сдала сессию в институте». Только: «Звонила Вероника. Вероника отлично сдала сессию». А назвать человека, даже чужого, в его присутствии «он» или «она» – считалось неделикатным, родных – приравнивалось к брани. Павел отлично помнил, как однажды его невинное (бабушка Ирины еще была жива, но с постели не вставала) замечание: «Да она у нас сегодня молодцом!» – вызвало смущение Ирины, волнение Николая Сергеевича и отчетливый шепот отвернувшейся к стене старухи:

«Плебей!»

Родился сын, и восторг Павла: «Смотри, он улыбается!» – Ирина поправляла: «Николенька улыбается!»

Церемонность, правила поведения на каждый вздох и слово – это, безусловно, от бабушки, Маргариты Ильиничны. Если бы Павел женился на Ирине, когда Маргарита Ильинична была в силе и здравии, неизвестно, как сложилась бы его семейная жизнь. Похоже, Маргарита Ильинична держала сына и внучку под прессом своей любви и жертвенности. Отдала им жизнь и требовала в ответ петь по ее нотам. Известный тип. Все диктаторы пекутся о благе народа.

Родители Павла были простыми, шумными, часто скандалившими людьми. Но в отличие от Маргариты Ильиничны в своих поступках и словах они исходили из того, что хочет ребенок (разумный и развивающийся), а не из собственных замшелых установок. Даже бредовую идею Вероники поступать в театральный институт поддержали. Сестра, к счастью и с треском, провалилась. На следующий год родители одобрили новую фантазию Вероники – поступать в ветеринарную академию, выучиться на собачьего доктора. Вероника конкурс прошла, а родители нелепо погибли тем же холодным летом: отдыхали на даче у друзей, затопили печь, рано закрыли заслонки, пошел угарный газ, все отравились.

Принципиальная и строгая Ирина легко и по каждой вздорной просьбе выписывала Веронике липовые справки освобождения от учебы или для переноса экзаменов. Девочки друг в друге души не чаяли. Но, возвращаясь к столбовой дворянке Маргарите Ильиничне, нужно признать: вовремя она покинула этот мир. Павел не потерпел бы аристократической муштры.

А сейчас он имеет жену редкого достоинства, тестя, полностью сосредоточившегося на внуке, и гениального сына. Ну, почти гениального. Дедушка рассказал Николеньке про квадратные уравнения (пятилетнему карапузу!), и мальчик потом воспитательнице в детском саду доказывал, что существуют также треугольные и круглые уравнения. Разве не гениально?

Все у него, Павла, складывается в жизни отлично, и на работе, и в семье. Если бы не сегодняшний приступ ревности! Если бы не Данила с его печальным опытом! Умные люди, как известно, учатся на чужих ошибках.

Погода на улице была под стать настроению Павла. Сильный ветер по-разбойничьи свистел, гонял снежный песок, закручивал его в спирали и воронки. Обрамленная городским пейзажем, в тусклом свете от фонарей у подъездов и из окон дома бушевала стихия.

Несколько минут Павел прогуливался у подъезда, замерз и спрятался от ветра за высоким крыльцом. Ожидание его было бессмысленным – какая разница, в домашнем тепле или здесь, на холодном ветру, томиться? Бессмысленность добавляла раздражения.

Он не сразу узнал Ирину в кособокой фигуре. Поднятый воротник шубы, оттягивающая сумка на плече, прихрамывает, бредет боком, защищаясь от ветра. Только в трех метрах он узнал жену и шагнул навстречу.

– Ты? – удивилась Ирина. – Что тут делаешь?

– Тебя встречаю.

– Зачем?

Не дожидаясь ответа, Ирина отдала ему тяжелую сумку и открыла дверь парадного.

Их короткий диалог опустил в копилку подозрений Павла большой взнос – от Ирины отчетливо пахло спиртным. В лифте ехали молча. Павла подмывало с места в карьер устроить разбор полетов. Останавливало только профессиональное правило юриста: без подготовки любое, даже самое элементарное дело легко проиграть. Аргументы должны быть весомыми, доводы неопровержимыми, формулировка вопросов не допускающая уклончивых ответов. Павел подбирал слова. Ирина не замечала настроения мужа. Она выглядела очень усталой. От каких трудов?

4

Часы показывали десятый час вечера, а они еще не ужинали. Это Ирина выяснила, заглянув в комнату к сыну, которого укладывал дедушка. Могли бы и не ждать ее! Валится с ног, но придется хлопотать на кухне. Ирина поцеловала Николеньку, пожелала доброй ночи. Проходя через вторую комнату, попросила мужа:

– Не поможешь мне?

Павел сидел в кресле перед телевизором.

– Нет! – отрезал он, не поворачивая головы.

– Прекрасно! – обиделась Ирина. – Большое спасибо! Тронута вашим участием!

В другом настроении она обязательно подошла бы к мужу, выяснила, отчего такое недовольство. Ведь все семейные ссоры начинаются с того, что один другому не ТО или – чаще – не ТЕМ тоном сказал. Другой ответил (как она сейчас) – и пошла писать губерния.

Но сегодня для мудрого поведения сил у Ирины не осталось. Позвонил Тимур Рафаилович со своей кардиограммой. Ирина разогревала мясо и гарнир, делала овощной салат и одновременно говорила по телефону. Не вслушиваясь, поддакивала, пока на том конце провода не повисло недоуменное молчание. Тимур Рафаилович задавал вопросы, а Ирина твердила: «Да, да, так, так». Она сосредоточилась, попросила повторить вопрос, ответила и распрощалась. Положила трубку и выдернула телефонную вилку из розетки.

Ирина редко давала номер своего домашнего телефона пациентам – лишь тем, кто реально и периодически нуждался в помощи. Как правило – в психологической. Но и этих «редких» набралось десятка полтора, минимум пять звонков за вечер. Только не сегодня! Совесть Ирину не мучила – все пациенты имели четкую инструкцию вызывать «скорую» в случае резкого ухудшения самочувствия.

Больше всего Ирине хотелось поставить две тарелки с антрекотами и рисом на стол, а самой, с проходом через ванную, рухнуть в постель. Но так поступить нельзя. Папа и Павел ждали ее, наверняка волновались, муж вышел на улицу встречать, надулся от обиды. И надутый вполне мог бы резать хлеб и овощи! Стоп! Не будем раскачивать лодку! Против насупленного Павла есть только одно оружие – ласковое внимание. И где, спрашивается, ласковость сейчас взять?

Во время ужина Николай Сергеевич, желая смягчить напряженность, которая отчетливо просматривалась в отношениях Павла и Ирочки, рассказывал о «комментариях» Николеньки к сказке про Аленушку и братца Иванушку. Обычно родители внимали с интересом, расспрашивали, смеялись, и ужин проходил в прекрасной семейной атмосфере. Сегодня Николая Сергеевича едва слушали. Павел столовым ножом отрезал от большого куска мяса маленькие с чрезмерной силой, нож неприятно скрежетал по тарелке. Ирина задумчиво пила чай.

– Ты не голодна? – спросил Николай Сергеевич, потому что дочь ничего не положила себе в тарелку.

– Нет, – коротко ответила Ирина.

– Накормили, надо полагать. – Нож Павла снова ожесточенно царапнул тарелку. – И напоили.

Выработанные стратегия и тактика пошли насмарку. Павел не удержался от упреков. Пусть! Николай Сергеевич не чужой человек. Пусть кается в присутствии отца и мужа! Тесть никогда не одобрит шашней и амуров на стороне, значит, их будет двое против одной заблудшей дамочки.

Ирина не собиралась делать из сегодняшнего визита тайну. Просто у нее не было сил на рассказ и объяснения, на восприятие эмоций мужа и отца. Но делать нечего.

– Сегодня я была у своей матери.

Николай Сергеевич и Павел застыли, замерли со столовыми приборами в руках.

– На том свете побывала? – первым пришел в себя Павел.

– Маруся! – пробормотал Николай Сергеевич. – Она жива? Приехала?

– Моя мать, – Ирина повернулась к мужу, – бросила меня сразу после рождения. Поэтому я всегда считала, что она для меня умерла. Папа! – Ирина обратилась к отцу. – Пожалуйста, не нервничай!

– И зачем ты к ней поперлась? – спросил муж.

– Маруся… мама нашла тебя? – спросил отец.

Оба вопрошали одновременно, и отвечать можно обоим сразу:

– Я давно знала, что она живет в доме на моем участке. Но она лечилась до недавнего времени в ведомственной поликлинике. Потом я менялась с коллегами, чтобы они к ней ходили на вызовы. Но она всех достала, пришлось идти самой.

«Она», «к ней» – отметили Павел и Николай Сергеевич. Употребление этих местоимений указывало на недружеские чувства Ирины.

– Ты представилась?

Вопрос интересовал обоих, но задал его Павел.

– Не сразу… сначала обварила кипятком.

– Ирочка! – воскликнул Николай Сергеевич.

– Нечаянно. Сама же лечила.

– А потом раскололась? – уточнил Павел.

– Да.

– И что?

– И все.

– Сколько времени ты у нее провела? – продолжал допрашивать Павел.

– Часа три.

– Нас интересуют подробности. «И все» не подходит.

– Подробности душераздирающие. Включите телевизор и посмотрите мыльную оперу. Я зверски устала, давайте перенесем разговор на завтра?

– Доченька, – попросил Николай Сергеевич, – скажи только, как Маруся… вообще.

– Живет одна, выглядит прекрасно, характер мерзкий. У нее рак.

– Умирает? – ахнул Николай Сергеевич. – Дни сочтены?

– Если в ближайшее время сделает операцию, все будет в порядке.

– Но есть проблема? – Павел уловил недоговоренность в словах Ирины.

– Она не хочет оперироваться.

– Почему? – хором воскликнули мужчины.

– Потому что у нее заскок! Шизофрения и паранойя вместе взятые!

– Я ничего не понимаю, – признался Николай Сергеевич.

– Боится она операций, – пояснила Ирина. – До ступора боится из-за предыдущего тяжелого опыта. В качестве параноидального объекта ужаса выступает бестеневая лампа.

– Какая? – переспросил Павел.

– Круглый светильник над хирургическим столом называется бестеневой лампой.

– При чем здесь лампа?

– Повторяю: у моей биологической матери сдвиг по фазе. Она панически боится смерти, но еще больше боится оказаться на операционном столе под бестеневой лампой.

– Маруся всегда была очень смелой девушкой, – тихо проговорил Николай Сергеевич.

– Она и сейчас скандалистка каких поискать. Ругается, точно портовый грузчик.

– Да, было такое… Но ведь Маруся выросла в деревне…

– Знаю, – перебила Ирина. – Свою биографию она мне выложила.

– Ирочка, как Маруся… твоя мама отнеслась к тебе? – затаив дыхание спросил Николай Сергеевич.

– Кроме всего прочего, сказала, что у меня внешность человека без высшего образования, а также назвала меня макакой.

– Что?! – воскликнул Павел.

– После того, как я сравнила ее с шимпанзе, – успокоила Ирина мужа.

– Вы… вы обсуждали приматов? – верный своим принципам гасить конфликт в зародыше, предположил Николай Сергеевич.

– В том числе и приматов.

– И что ты собираешься делать дальше? – спросил Павел.

– У нее квартира отличная. Помрет – нам достанется. Несказанно улучшим жилищные условия.

Николай Сергеевич и Павел вытаращили глаза. Это заявление не лезло ни в какие ворота и совершенно не вязалось с характером Ирины.

– Ты что же? – оторопело выдавил Павел. – Так прямо и сказала матери?

– А чего с ней миндальничать? Она со мной не церемонилась. На этой оптимистической ноте, – поднялась Ирина, – я вас покину.

Она вышла из кухни. Некоторое время Павел и Николай Сергеевич переваривали услышанное.

– Николай Сергеевич, не сочтете за труд просветить меня на предмет ваших страшных семейных тайн? Или по-прежнему не достоин? – церемонно поинтересовался Павел.

– Не суди нас строго. Это было так давно, тридцать лет прошло… Но я помню Марусю как вчера… Был влюблен сокрушительно и страстно. Хотя мы не очень подходили друг другу. Маруся – активная, целеустремленная, а я – тихий книжный червь. Моя мама, Маргарита Ильинична, и Маруся совсем… по правде сказать, никак не ладили. Маруся… не была создана для материнства.

– Это ваше мнение или Маргариты Ильиничны?

– Не думаете ли вы, – от внезапного волнения Николай Сергеевич перешел на «вы», – что моя мама как-то повлияла на решение Маруси? Нет, нет, нет! – замахал руками. – Маруся сама, еще до рождения Ирочки, решила оставить нам ребенка, уйти, развестись со мной.

Память Николая Сергеевича к семидесяти годам стала избирательной, в ней держались только приятные воспоминания. Он искренне забыл, как ездил на свидания к бывшей жене в общежитие, как она пыталась (не очень настойчиво) вернуть ребенка.

– Ирина очень страдала оттого, что ее бросила мать?

– Совершенно не страдала! Бабушка заменила Ирочке мать, мы жили душа в душу. Ирочка и не вспоминала никогда про Марусю, не задавала вопросов. Уверяю вас, у моей дочери было счастливое детство!

Хотя Николай Сергеевич заверял очень горячо, у Павла остались сомнения. Но одно бесспорно:

– Биологическая мать Ирины – мерзкое чудовище!

– Ты ошибаешься, милый! Кроме того… Маруся очень помогала нам материально. Ее работа была, очевидно, связана с разъездами. Из разных уголков страны нам ежемесячно приходили крупные денежные переводы. Мой заработок в архиве, мамина пенсия – не густо… так сказать, алименты были ох как кстати.

– Откупилась, значит.

– Ax, – осуждающе покачал головой Николай Сергеевич, – как вы, молодые, бываете прямолинейны и даже, извини, грубы. Вот и Ирочка! Неужели прямо сказала Марусе, что хочет присвоить квартиру?

– Ира пошутила. – Павел вовсе не был уверен, только хотел успокоить тестя.

– Ты полагаешь? Странный юмор.

– Обычный, черный.

– Хочу с тобой посоветоваться. Не будет ли бесцеремонно или назойливо, если я увижусь с Марусей? Меня взволновал ее отказ от операции. Если Маруся нездорова душевно, следует обратиться к специалистам соответствующего профиля.

– Давайте оставим медицинские нюансы Ирине.

– Ты прав, мне не следует вмешиваться. И видеться нам незачем… столько лет прошло… быльем заросло.

У Николая Сергеевича на лице была написана детская обида: так умный ребенок сам объясняет, почему родители не должны покупать ему замечательную игрушку.

– Вы меня не поняли, Николай Сергеевич! Вы вольны поступать, как находите нужным, как вам хочется. Но я, со своей стороны, если Маруся… Мария… как ее?

– Мария Петровна.

– Так вот. Если Мария Петровна вздумает налаживать отношения, а Ирина воспротивится, я всячески поддержу свою жену. Эта кукушка нам не нужна.

– Но, Павел, у Маруси страшный недуг!

– Пусть лечится! Сначала голову поправит, потом рак вырежет. Но я не желаю видеть, как Мария Петровна играет на нервах моей жены!

– Маруся – человек прекрасный, добрый и деликатный… то есть не очень деликатный… была, – запутался Николай Сергеевич.

– Если этот прекрасный человек – женщина с атрофированным чувством материнства, психически повернутая, сядет на шею Ирине, отравит нам жизнь, я буду первым, кто затолкает ее в психушку!

– Но после их сегодняшней… первой встречи… уже не может быть по-старому. Ирочка не бросит умирающую мать, как бы та ни поступила в прошлом.

– Этого я и опасаюсь, – закончил разговор Павел.

Он все время ждал, что в коридорчике появится Ирина, переодетая в халатик, мелькнет на пути в ванную. Но Ирина не проходила.

Павел обнаружил ее свернувшуюся клубочком, спящую в одежде на диване. У нее не хватило сил разложить диван, постелить постель. Павел перенес жену в кресло. Постелил белье, раздел Ирину, натянул ей через голову ночнушку, ворчал:

– Будешь спать немытая.

Не открывая глаз, Ирина откликнулась, пробормотала:

– Загнанных лошадей не купают.

Щиколотка и ступня Ирины были забинтованы. Что случилось? Если человек поранился, наложил повязку, он обязательно поделится с родными подробностями того, как получил травму. Ирина не проронила ни слова. Значит, было что скрывать?

Когда жена привычно примостилась у него на плече, шумно зевнула, а потом засопела, Павел вновь уловил запах спиртного. Где Ирина пила? Кто ее угощал? Не с матерью же отмечали встречу! «Куда меня несет? – мысленно одернул себя Павел. – Получается, Ирина выпивала с ухажером, потом он ей ноги ломал? Бред!»

Но почти задавленный червь ревности трепыхнулся, давая понять, что жив и весьма активен.

День второй

1

Утром следующего дня Николай Сергеевич отвел Николеньку в детский сад, сделал покупки в магазине, вернулся домой. Павел уже отправился на работу, а Ирочка все спала. Николай Сергеевич встревожился: не заболела ли? Когда дочь была маленькой, первым признаком болезни всегда была сонливость. И когда была беременна Николенькой, – спала по двенадцать часов ночью и днем пристраивалась вздремнуть. Не ждут ли они еще одного ребенка? Славно, если у Николеньки появится братик или сестричка. Но сам Николай Сергеевич, положа руку на сердце, не чувствовал за собой силы вынянчить еще одного внука. Общению с Николенькой он посвящал все дневные часы. Мальчик стал будто частичкой его души, частичкой неугомонной, любимой, без которой терялся смысл жизни. Второму место выкроить будет сложно. Не из-за Ирочкиной ли беременности возникли трения между дочерью и зятем? Павел не хочет ребенка?

В иной ситуации эти тревоги и сомнения стали бы главными для Николая Сергеевича. Но сегодня – только второстепенными, потому что главенствовала, тревожно-приятно, в его сердце Маруся. Ирочка встала после десяти. Припухшее со сна лицо, хмурое и усталое, несмотря на долгий сон, вялая прихрамывающая походка – казалось, дочь делает над собой усилия, чтобы включиться в новый день. Она долго плескалась в ванной. Николай Сергеевич думал, что позавтракают вместе, он еще расспросит о Марусе. Но когда Ирочка пришла на кухню, налила себе кофе, сделала бутерброд, поставила на стол книгу, прислонив ее к сахарнице, Николай Сергеевич понял, что лучше не докучать. Ушел в комнату.

Очень хотелось есть, попить горячего сладкого чаю. Это была маленькая жертва во благо дочери. Николай Сергеевич по-своему любил такие маленькие жертвы, они возвышали его в собственных глазах. Деликатность и благородство – всегда жертвы.

Сегодня у Ирины прием больных в поликлинике во вторую смену, с двух. Но до приема нужно идти по вызовам.

– Папа! – заглянула дочь в комнату. – У нас не работает телефон. Вот незадача! Пойду к соседям, от них позвоню диспетчеру и вызову монтера.

Вскоре Ирочка вернулась. Она держала в руках листочек со столбиками цифр. Непосвещенному они показались бы загадочным шифром: 7-1-85 (1–4), код 82, 8-2-44 (2–2), код 93… Именно так записывают вызовы участковые терапевты. Первая цифра обозначает номер дома, вторая – корпус, третья – номер квартиры, в скобках подъезд и этаж, последними идут цифры кодового замка в двери подъезда. Ни фамилий, ни на что жалуется больной. Хотя при вызове доктора обязательно требовались эти данные. Врачи, знал Николай Сергеевич, очень благоволили к тем диспетчерам, которые умеют отбить вызов, уговорить больного прийти на прием, а не звать доктора на дом. И тут уже зависит от характера пациента. Некоторые совестливые с высокой температурой идут в поликлинику, сидят в очереди, а другие требуют прихода врача из-за пустяковой царапины.

– Много вызовов? – поинтересовался Николай Сергеевич.

– Восемь моих, семь Стромынской, она отпросилась у главного.

В день Ирине полагалось семь вызовов и двенадцать человек на приеме. Реально вызовов всегда было больше десяти, а на приеме и тридцать пациентов случалось.

– Пожалуйста, – попросила Ирина, – дождись монтера, обещали сегодня прислать. Лекарство выпил? Нет? Почему? Ты еще не завтракал?

Дочь видела его насквозь, знала как никто. Она поняла его маленькую жертву: не докучать, когда ей хотелось побыть одной.

– Папочка! – поцеловала Ирина его в щеку. – Ты у меня самый замечательный!

Она уже оделась, стояла в дверях, когда Николай Сергеевич решился спросить адрес Маруси.

– Желтый дом, где раньше был гастроном. Третий подъезд, четвертый этаж, квартира семьдесят три. Зачем тебе?

– На всякий случай.

Ирочка еще раз поцеловала его и ушла.

Николай Сергеевич тщательно побрился, принял душ, сбрызнул лицо одеколоном зятя. Наверное, это лишнее. Такой резкий вызывающий запах! Он подходит молодому мужчине, а пожилого делает неуместно молодящимся. Ничего, выветрится. Николай Сергеевич надел свой единственный парадный костюм, белую рубашку. Опять покусился на вещи Павла – одолжил у него галстук.

Наряженный и благоухающий, взволнованный предстоящим свиданием, Николай Сергеевич три часа просидел в ожидании монтера. Тот пришел, воткнул телефонную вилку в розетку (кто мог ее выдернуть, ведь Николенька спал, когда Ирочка говорила по телефону?).

– Папаша! – ухмыльнулся монтер. – Надо от склероза лечиться! – И потребовал сто рублей за вызов.

Николай Сергеевич безропотно отдал.

Цветы продавали в киоске у метро. Николай Сергеевич предусмотрительно взял с собой бумагу и липкую ленту, чтобы завернуть букет, не заморозить. Сначала выбрал три пурпурные розы. Передумал: розы говорят о страсти, неуместной в его положении. Остановил взгляд на белых хризантемах. Но это осенние цветы, их можно понять как намек на возраст. Далее попросил сборный букет и забраковал, потому что блестящая, с воланами обертка смотрелась легкомысленно и вульгарно.

Продавщица к его сомнениям отнеслась без раздражения. Милая девушка, хотя и называла его «мужчина» (всяко лучше, чем «папаша», как окрестил монтер), проявила терпение и участие.

– Мужчина, кому цветы выбираете?

– Даме возраста элегантности, с которой я не виделся многие годы.

Общими усилиями они остановились на желто-кремовых розах. Прелестные упругие бутоны, наружные лепестки чуть загнуты, по краю терракотового цвета каемочка.

Николай Сергеевич давно не покупал цветов и не предполагал, что они так дороги. Но ведь логично – зимой эти летние создания и должны быть недешевы. Наблюдая, как Николай Сергеевич отсчитывает деньги, милая девушка немного сбросила цену и отлично упаковала букет, бумага Николая Сергеевича не понадобилась. Он воспринял это как добрый знак и церемонно поблагодарил продавщицу.

Ветер, бушевавший всю ночь, утих. На земле отдельными кучками лежал снежный песок. Было морозно и хмуро. Самая неприятная московская погода – мороз без снега, как на Луне. Но Николай Сергеевич, идущий на свидание, на температуру воздуха и окружающую обстановку не обращал внимания, он испытывал давно забытые чувства – волнение и трепет.

Мария Петровна думала, что после нервной встряски не сомкнет ночью глаз. Но (благодаря коньяку, наверное) спала крепко, и первой ее мыслью утром было: дрыхла без задних ног.

Совершив утренний туалет, легко позавтракав, Мария Петровна села за важное дело – написание завещания. Первый вариант получился до обидного кратким: «Все завещаю моей дочери и внуку». Мария Петровна поставила точку и от расстройства тихо выругалась. Завещание виделось приятным и долгим занятием, вроде просмотра увлекательного многосерийного фильма, а ей, получается, достались только название картины и титры в конце.

Она решила перечислить подробно все движимое и недвижимое имущество. Не посчитает Ирочка ее крохоборкой? Так ведь не в могилу барахло тащит, а им оставляет! Писанины на день или два. Отлично! Поиск занятия на каждый день давно стал для Марии Петровны главной проблемой.

На чистом листе бумаги она писала:

«Я, Степанова Мария Петровна, 1945 года рождения, член КПСС с 1970 года…» Остановилась и про КПСС вычеркнула. Надо же, вырвалось! Потом начисто перепишу, чтоб без помарок. Продолжила: «находясь в ясном уме (см. медицинскую карточку), завещаю все нажитое честным трудом имущество моей дочери Ирине Николаевне Кузмич (в девичестве Григорьевой) и внуку Николаю. Пусть пользуются, а вспоминать меня добрым словом не обязательно. Далее описываю свое богатство, чтобы ни одна пронырливая крыса не отхватила, не заграбастала чужое».

Про «крысу», конечно, лишнее, да и стиль вольный, не для юридического документа. Но с другой стороны, рассуждала Мария Петровна, еще не хватало, чтобы посмертную волю по указке выражать! Когда в партию вступала, дали образец заявления, а она свое написала: «Прошу принять в КПСС, чтобы в партии было больше порядочных и преданных идее коммунизма людей, а не шелупони с партбилетами в кармане». Секретарь парторганизации чуть в обморок не упал, умолял переписать. Она не согласилась. Приняли, и не пожалели!

С красной строки Мария Петровна начала перечисление: «Квартира трехкомнатная, приватизированная (бумаги в серванте, верхний ящик), общей площадью 97 кв. метров, жилая – 68 кв. метров, кухня – 10 кв. метров». Глупость про метры получается. Что же, они не увидят, какие тут хоромы? Но и вдохновение, вдруг вспыхнувшее, сдерживать не хотелось. «Напишу все подробно, как есть, – решила Мария Петровна – потом лишнее выкину. На кухне у плиты не работает правая дальняя горелка и духовка барахлит. Успею – до смерти плиту поменяю. Плита к ЖЭКу относится, я с них стружку сниму, не на ту нарвались…»

Она описывала мебель в спальне, когда раздался звонок в дверь. Бросилась открывать, подумала, Ирочка пришла. На пороге стоял Толик. Принесла нелегкая! Без звонка телефонного явился, что было ему запрещено. Видите ли, показалось ему, что во вчерашнем телефонном разговоре Маруся была по-особенному ласкова и мила. Креститься надо, когда кажется! Да и ладно! Порвать с ним быстро и решительно, прямо сейчас.

Мария Петровна не дала Толику раздеться, в прихожей озвучила приговор: мы с тобой расстаемся на веки вечные, чтоб ноги твоей больше здесь не было, любовь прошла, завяли помидоры. Не удержалась и похвасталась, что у нее теперь есть дочь, даже имя сказала (приятно было произносить) и то, что дочь лучший терапевт в районной поликлинике. Толик, понятное дело, с лица опал, принялся канючить и уговаривать. Мария Петровна выказала непреклонность, силой вытолкнула его за дверь и закрылась на щеколду.

Она отдавала себе отчет, что действует грубо и некультурно. Но иначе с Толиком нельзя. Почему рядом с ней всегда оказываются слабые на волю инвалидные мужики? Коля был ни рыба ни мясо. Володя, второй муж, тоже, прямо сказать… Но ведь любила она их! Значит, такие мужики – ее судьба. Володя бросил ради нее работу в институте, мотался за ней по стране. Тихо переводил что-то с древнегерманского, варил борщи к ее приходу… Как чудесно они жили! И как ужасен, стыден был уход Володи из жизни!

К Толику Мария Петровна еще недавно питала нежные чувства. Называя вещи своими именами, Толик бросил ей спасательный круг, когда тонула в отчаянии, ухаживая за полуживым Володей, выла от безысходной тоски по собственной и Володиной судьбе. А тут Толик со своей смешной и, чего лукавить, живительной для старой бабы любовью. Как в чистой водице искупалась! Но хватит водных процедур! Побаловались, и довольно!

В новые обстоятельства жизни Толик не вписывался. У Марии Петровны появилась теперь новая любовь, чистая и великая, – дочь и внучек. Марии Петровне особенно неприятно вспоминать (и мысленно она почему-то винила Толика), как вчера оболгала этого недотепу, сказала, будто он зарится на коллекцию, чуть ли не убить (кажется, так и брякнула про убить) мечтает. Зачем врала? Жалости хотела… все бы за жалость дочери отдала, любого святого оболгала. Дура старая! А с Толиком правильно поступила! На кой ляд ему умирающая грымза? Пусть найдет себе молодую бабу, чтоб детей нарожала и пустышки облизывала. Мария Петровна однажды видела, как молодая мать облизнула соску-пустышку, прежде чем дать ее лежащему в коляске ребенку. Негигиеничный, но интимно-сокровенный жест вызвал у Марии остановку сердца. Это было в тот период, когда она пыталась вернуть Ирочку. Страстно захотелось так же – сначала самой облизать соску, потом дать своему ребенку, объединиться с ним. Хотя Ирочка в то время обходилась без сосок, двухлетняя, она смешно топала, держась за бабушкину руку.

Мария Петровна покончила с обстановкой спальни и перешла к мебели, стоящей в гостиной, упомянула «вазу хрустальную большую со сколом по краю», когда опять раздался звонок в дверь. И опять ёкнуло – Ирочка?

На пороге стоял дедок с цветами. Он держал их перед собой и смущенно улыбался. Карман пальто оттопыривался – из него торчала оберточная бумага.

– Николай! – узнала Мария Петровна. – Как постарел, пожух! Чисто обсевок!

Признаться, Николай Сергеевич тоже мысленно ахнул от того, как изменилась Маруся. Он, конечно, понимал, что годы должны взять свое. Но в памяти жила Маруся двадцатилетняя, с алебастровым лицом, тонкой талией и стремительностью (так он для себя определял) тела. Сердце болезненно сжалось от невозвратности ее былой красоты.

– Ну и я не первой свежести, – поняла его сконфуженный взгляд Мария Петровна. – Проходи. Давай поцелуемся! Надушился-то! Как педик! Для меня или ориентацию поменял?

– Для тебя, Марусенька. Мне иногда кажется… возможно, ошибаюсь… что я так стар, псиной пахну… У зятя одеколон… позаимствовал.

– Хороший запах, тебе идет. Снимай пальто. Спасибо за цветы! Чудные! Тапочки надевай, пошли в комнату. Нет, на кухню. Будем чай пить. Врачи, обжоры, все деликатесы смели. Чем же тебя угостить?

– Да мне ничего не надо! Я на минутку!

– Какая «минутка»? Целую жизнь не виделись. Иди садись сюда, к окну. Удобно? Подожди, я сейчас.

2

Мария Петровна принесла из комнаты вазу большую хрустальную со сколом по краю, наполнила водой, поставила цветы и еще раз поблагодарила:

– Прекрасные розы! Мне тысячу лет никто цветов не дарил.

Николай Сергеевич невольно взглянул на подоконник, где стояли белые хризантемы в кувшине.

Их несколько дней назад принес Толик. Зачем соврала, что давно никто цветов не дарил? Почему, когда хочешь быть предельно искренней, врешь на каждом шагу?

Николай Сергеевич подумал, что бедная Маруся сама себе покупает осенние цветы.

Мария Петровна распахнула холодильник, осмотрела сиротливые полупустые полки, привычно выругалась:

– Холера! Шаром покати! Есть сыр и объедки ветчины. Будешь? Сделать бутерброды?

– Спасибо, Марусенька! Ты всегда была очень хлебосольной.

– Откуда знаешь? У тебя не было возможности познакомиться с моей хлебосольностью.

– Я предполагаю, – выкрутился Николай Сергеевич.

Мария Петровна включила газ под чайником, сделала бутерброды, достала из шкафа вазочки с вареньем и конфетницу с двумя несчастными «Каракумами». Посмотрела на них и счастливо улыбнулась. Вчера была полная ваза, Ирочка съела. Разворачивала фантики и трескала конфетки как семечки, будто маленькая девочка.

Николай Сергеевич с легким изумлением наблюдал, как Маруся улыбалась конфетам, не поставила их на стол, а убрала обратно в шкаф, точно большую ценность.

– Рассказывай, как жил. – Маруся присела за стол.

– Хорошо, спасибо! Мама умерла шесть лет и пять месяцев назад.

Николай Сергеевич запнулся. Получилось неловко: жил хорошо, и тут же – мама умерла. Но Маруся не заметила неловкости, спросила:

– Так и работал в архиве?

– До пенсии, – подтвердил Николай Сергеевич. – А ты? Кем была?

– Пусковицей.

– Кем-кем?

Вчера Мария Петровна с бухты-барахты незнакомой докторше (тогда еще чужой девице) распиналась про свою жизнь, а сегодня почти родному человеку рассказывать не хотелось.

– Запускала предприятия, – коротко ответила она.

– Замужем… вышла замуж, кажется?

– Да.

– Счастливо?

– Очень.

– А где сейчас твой супруг?

– На том свете.

– Прости!

– У меня коньяк есть! – Мария Петровна протянула руку и достала с полки бутылку, в которой осталось на два пальца. – Будешь? Мы вчера с Ирочкой… она тебе говорила, что у меня была?

– Ирочка говорила, – быстро ответил Николай Сергеевич. – От нее и адрес твой узнал. Марусенька, я не могу, сердце. А ты, если хочешь, конечно!

– Одна не пью. В моем положении спиться – самое простое.

– Да, я знаю…

Засвистел чайник, Николай Сергеевич облегченно перевел дух – он не знал, как завести разговор с Марусей о болезни, какими словами уговорить ее на операцию.

Мария Петровна спросила, будет он чай или кофе. Сошлись на кофе – растворимом, слабеньком, только кипяток закрасить, от крепкого сердцебиение и бессонница. У Николая Сергеевича не было аппетита, но он жевал бутерброды, потому что их приготовила Маруся. С детства укоренившаяся привычка. Мама говорила: «Тебе нужно покушать», и он послушно ел. Как-то приехал дальний родственник, мама пригласила его за накрытый стол, но родственник отказался – не голоден. Коля с мамой переглянулись: какая бестактность! Для вас готовили, а вы пренебрегаете! Коля тогда сел за стол, принялся есть и нахваливать мамину стряпню. Это был маленький подвиг. Жизнь состоит из маленьких подвигов.

– Благодарю! Очень вкусно! – преувеличенно похвалил Николай Сергеевич, вытер губы и пальцы салфеткой.

Мария Петровна усмехнулась: чего тут вкусного, жевал – давился, она ведь видела. Куртуазные ширли-мырли. Давно от них отвыкла, забыла. Но сейчас даже приятно – молодость вспомнить. Как она, валенок деревенский, попала в дом, где с крахмальными салфетками обедать садятся. Дом – громко сказано, комната в коммуналке с тараканами – не хотите?

– Коля! А ведь твои предки не из столбовых дворян?

– Отнюдь. Моя бабушка служила гувернанткой в богатой купеческой семье. Сын хозяев ее… с ней…

– Понятно, оприходовал.

– Да, соблазнил. Мне кажется, мама всегда остро переживала, что она внебрачный ребенок, хотя, естественно, этого не показывала. И роковым образом повторила судьбу бабушки. Мой отец – красный командир, пограничник. Маруся, я тебе выдам тайну: они не успели расписаться, отец погиб, и я тоже внебрачный ребенок.

– А раньше мне ничего не рассказывал! – упрекнула Мария Петровна.

– Но ты и не спрашивала, – справедливо возразил Николай Сергеевич.

– Хорошенькая традиция – в подоле приносить.

– К счастью, Ирочка ее избежала. У Ирочки прекрасная семья, замечательный муж и прекрасный сын.

– Расскажи мне о внуке.

– Мне слов не подобрать, какой Николенька чудный мальчик!

Но слов Николай Сергеевич нашел очень много, говорил долго, перечисляя достоинства внука, пересказывая его вопросы, повествуя о шалостях и проказах. Мария Петровна слушала не перебивая, с блаженным выражением лица, смеялась до слез, восхищенно прижимала руки к груди. Лучшего слушателя для рассказа о любимом внуке Николай Сергеевич не мог бы найти.

Между ним и Марусей вдруг установилась теплая связь, точно ниточки протянулись, опутали пространство, и стало невыносимо приятно. У Николая Сергеевича выступили слезы умиления. Маруся уже не казалась ему постаревшей, напротив – молодой, чудесным образом сохранившейся, точь-в-точь такой, как жила в памяти. Единственная и любимая.

– Милая моя, желанная, Марусенька! – пробормотал Николай Сергеевич и полез за платком, чтобы утереть глаза.

Мария Петровна шмыгнула носом, втягивая ответные слезы.

– Ну, привет! – буркнула нарочито укоризненно. – Давай рыдать, как два старых пенька.

– Маруся! Ты нисколько не изменилась! – горячо и искренне заверил Николай Сергеевич. – Так же прекрасна, как и прежде!

– Какое там «прежде»! Коля, у меня климакс начался три года назад.

– А у меня – пятнадцать!

Они рассмеялись, и связь их стала прочнее и роднее. Точно впали в детство или охмелели без вина.

– Ирочка сказала, что обварила тебя кипятком!

– Точно! Смотри!

Мария Петровна задрала юбку и показала красные пятна на бедре. Но Николай Петрович смотрел не на них, вернее – на них, ожоги, но и на всю ногу целиком, упругую, крепкую, обворожительную. Николай Петрович почувствовал давно забытые шевеления плоти, растерялся, захлопал глазами.

– А говорил, климакс! – попеняла Маруся, опустив юбку и прекрасно поняв его состояние. – Ишь, зарделся! Не балуй! – шутливо погрозила она пальцем.

– Не буду! – молодецки пообещал Николай Сергеевич.

– У меня вчера произошло… такой особенный день! Вот бывает: пять лет пройдет, а вспомнить нечего. А тут два часа, в которые уместились, спрессовались все счастья и несчастья, которые на роду написаны. И подлость страшная, хоть и забытая… на плывуне…

– Что?

– Однажды было, на плывуне фундамент завода в Подмосковье построили, он и поплыл. Геодезистам хоть уши отрывай, хоть в тюрьму сажай – поздно, угробили народные деньги. Нельзя на плывуне строить. А подлость – тот же плывун.

Слова Маруси приземлили радостно и весело вознесшиеся чувства.

– Стоить ли грустное вспоминать? – ласково спросил Николай Сергеевич. – Столько лет прошло, печали забылись, теперь…

– Да если б я знала, что девочка страдает, что обо мне думает! Я бы глотки вам перегрызла! Я бы ее украла, увезла! Я была бы нормальной! Счастливой! Думала – вы, ты с матушкой своей, раздери вас черти, аристократы! А что я могу ребенку дать? Чему научить? У-у-уй! – застонала, как от боли, Мария Петровна и стукнула кулаком по столу.

Николай Сергеевич растерялся от этой вспышки, вздрогнул от удара по столу.

– Но, Марусенька, – пробормотал он, – все сложилось замечательно. Ирочка была окружена любовью…

Он говорил, но сам не слышал своих слов, да и Мария Петровна не слышала. Она смотрела на него, сжав губы, прикусив язык.

Мария Петровна могла сказать! Ох, как она могла бы ответить! Сколько накопилось, сколько за последние сутки приросло! Вот только зачем рвать на куски больное сердце этого старика, когда-то бывшего ее мужем, навсегда оставшегося отцом ее единственного ребенка? Кому от ее гневных речей станет легче? Мария Петровна не дала сорваться с языка проклятиям.

– …прекрасный ровный характер… – продолжал говорить о дочери Николай Сергеевич.

– Все-таки давай выпьем, – перебила Мария Петровна и открыла бутылку, достала рюмки. – Не умрешь от трех капель коньяка.

– Не умру, – согласился Николай Сергеевич, поднял рюмку и провозгласил тост: – За твое, Маруся, здоровье!

– Плевать мне на здоровье! Давай выпьем… За встречу и чтоб они сдохли!

– Кто?

– Враги Ирочки и внука.

– Но у них нет врагов!

– Это у тебя, рохля, врагов нет! А Ирочка из другого теста, мой замес, я видела. И Коленьку, по твоим рассказам, Бог характером не обидел, жару еще даст. Без врагов такие не обходятся. Подожди, закуску достану.

Две конфеты, мелькнувшие в начале их застолья, появились вновь на свет и были поделены поровну. Выпили, закусили.

Конфеты и скромные бутерброды навели Николая Сергеевича на мысль, что Маруся нуждается.

– Марусенька, я бы с радостью хотел… Давай буду помогать тебе материально?

– Ты что, окосел?

– Самую малость. Ведь ты по возрасту еще не на пенсии? И не работаешь?

– У меня любовник богатый.

– А? Что? Извини, – сконфузился Николай Сергеевич.

– Пошутила, нет у меня никакого любовника. Но если бы захотела, они б тут в очередь стояли.

– Верю.

– Знаешь, как-то с возрастом… пересыхает… нет желания. Кино смотрю, там целуются, если долго – раздражает.

– Меня тоже.

– Вдуматься, то есть убрать плотское желание, поцелуи – дурацкое и некрасивое занятие.

– Но, Марусенька, остаются еще чистые лобзания. Мне подчас хочется Николеньку осыпать поцелуями…

– Не трави душу!

– Прости! И все-таки хочу вернуться к материальному вопросу…

– Я не бедствую! Не забивай себе голову. Кстати, сейчас пишу завещание. Не совсем по форме получается, а точно протокол обыска с лирическими отступлениями. Но уж как могу! Все оставляю дочери и внуку. Копию завещания, после нотариуса, тебе отдам, хорошо?

– Пожалуйста, не принимай близко к сердцу слова Ирочки… ее претензии на квартиру. Наша дочь вовсе не корыстная особа!

– Смотрю на тебя, и кажется: хоть и прожил ты с дочерью тридцать лет, а знаешь ее хуже, чем я поняла за один вечер.

– Значит, ты на нее не обижаешься?

– Еще не хватало мне обижаться!

– И слава богу! Маруся, еще вот… твое здоровье. Знаешь, я в детстве страшно боялся корыта. Висело такое, соседское в коридоре на стенке, и страшно меня пугало. Казалось – оно живое и страшное.

– С чего это ты вдруг про корыто вспомнил?

– Лампа бестеневая, из-за которой ты на операцию лечь боишься, – то же корыто.

Марии Петровне не нужно было объяснять, что ее страх перед операцией, перед лампой – дурь и нелепость. Это Мария Петровна прекрасно знала. Но одно дело – знать, другое – перебороть нутряной, въевшийся в каждую клетку тела страх. Она вспомнила, как сдавала госкомиссии хлопкопрядильную фабрику во Владимирской области. Шли по цеху, а потом нужно было подняться по железной лестнице на высоту пятого этажа – сверху отличный вид открывался. Один из членов комиссии позеленел, испариной покрылся, отказался лезть наверх. Страх высоты. Чем страх высоты лучше или менее позорней боязни хирургической лампы?

Молчание Маруси Николай Сергеевич воспринял как одобряющий знак.

– Можно, в конце концов, обратиться к специалистам. Сначала подлечиться в одной больнице, потом лечь в онкологию.

– В какой «одной»? – вытаращила глаза Мария Петровна. – В психушке, что ли? Ты меня в желтый дом хочешь засунуть?

– Не я, – пошел на попятную Николай Сергеевич. – Это идея зятя, Ирочкиного мужа, Павла.

– Передай этому Павлу… Нет, не надо ничего передавать. Слушай сюда! Тема моего здоровья закрыта! Без комментариев!

Это выражение Мария Петровна услышала по телевизору. Депутат, которому журналисты толкали в харю микрофоны и ждали внятного объяснения по какому-то острому конфликту, отплюнулся: «Без комментариев!» На месте тех журналистов Мария Петровна треснула бы депутата микрофоном по башке. Хрен моржовый! Люди к экранам прилипли, страна замерла, а ты – без комментариев! Но сейчас эти слова вдруг выскочили и оказались к месту.

– Как же так, Маруся? Ведь ты…

– Николай, я устала. Да и тебе, наверное, пора.

– Можно мне иногда навещать тебя?

– Конечно, только позвони предварительно. Я не большая любительница сюрпризов, особенно когда в холодильнике шаропокатизм. Запиши мой телефон. Коля, а ты не мог бы внучека привести? – затаив дыхание попросила Мария Петровна.

– Если Ирочка не будет против.

– Ясно. Это мы уже проходили. Если бабушка Маргарита Ильинична не будет против, если Ирочка не будет против…

– Но, Маруся, ты понимаешь…

– Понимаю. Всегда была понятливая как… как… – Мария Петровна не нашла, с кем бы себя сравнить, махнула рукой и первой вышла из кухни.

3

Свидание с матерью Ирина пережила как острую фазу болезни, после которой чувствуешь слабость в теле и замедленность мысли. Ты еще окончательно не выздоровел, вирус сидит в тебе, и когда избавишься от него – неизвестно. Многие вирусы человек носит постоянно, до смерти.

Ирина ходила по вызовам, о матери конкретно не думала, но какой-то участок мозга, запасной мыслительный механизм, переваривал ситуацию. И выдал результат: надо сосредоточиться на главном. Оставить в покое драматические конфликты с правыми и виноватыми. Главное – затолкать мать в больницу и сделать операцию.

Вызовов было много, Ирина пришла в поликлинику только за полчаса до приема. В «неурожайные» дни между вызовами и приемом она успевала сделать закупки или даже заглянуть домой и приготовить ужин.

У Ирины не было знакомого оперирующего онколога, к которому можно направить мать. А нужен, во-первых, профессионально достойный, во-вторых, способный принять ко вниманию психологический сдвиг Марии Петровны Степановой. Ясно, что просто по официальному направлению поликлиники мать в больницу не пойдет, да и неизвестно, у кого под скальпелем окажется. Ирина позвонила нескольким приятелям-коллегам с просьбой помочь найти хорошего онколога для ее дальней родственницы (папиллярный рак щитовидной железы, первая стадия). Объясняться с хирургом, рассказывать о маниях пусковицы придется самой.

За несколько минут до начала приема в кабинет вошла медсестра Верочка, поздоровалась и сообщила, что в коридоре девять человек, положила медицинские карточки на стол. Девять – это начало, потом подтянутся еще десятка полтора.

Верочка очень хороша. Красивая, симпатичная – не точно. Именно – хороша. «Молочной спелости девица», – говорил Павел. После родов или с годами Верочка определенно растолстеет, но сейчас у нее ладная фигурка, в последней перед ожирением стадии аппетитности. Добродушная и недалекая, двадцатилетняя Верочка имела только один недостаток, хотя, с другой стороны, его можно назвать и достоинством. Отчетливо на лице – в глазах и поперек лба словно крупными буквами было написано: «Хочу замуж!!!» С тремя восклицательными знаками. Верочка мечтала о семейном гнездышке, о голубцах и расстегаях для мужа, мечтала стирать и утюжить его сорочки, родить детей и тискать их, тискать… Верочка с наивной откровенностью, подчас напоминающей придурковатость, делилась всем этим с Ириной. Но попадались Верочке исключительно одноразовые кавалеры, как огня боявшиеся брака. Ира желала бы устроить судьбу девушки, но ее и Павла круг общения был для Верочки сложноват.

На каком-то празднике у них дома на Верочку положил глаз холостой приятель Павла. Сначала все шло как по маслу – парочка ворковала на диване. А потом приятель разразился громовым хохотом. Оказывается, он упомянул роман Акунина. Верочка, не любительница чтения, наивно спросила:

– Акунин – это друг Пушкина?

– Мы все друзья Пушкина, – рассмеялся молодой человек.

И не то чтобы отринул от Верочки, напротив – теснее прижался, но интерес к девушке, как было заметно, тоже испытывал одноразовый.

Ирина любила Верочку еще и потому, что девушка разительно отличалась от первой медсестры, с кем довелось Ирине работать. Врач и сестра на участке должны трудиться в тесной связке, и кто из них главный – спрашивать не приходится.

Но шестидесятилетняя Мария Петровна (кстати, полная тезка матери!) попортила Ирине много крови. Мария Петровна пользовалась участком, как своей вотчиной. Ей тут шили и вязали, доставали продукты и путевки. Врачи приходили и уходили, а Мария Петровна оставалась. Ирину она в грош не ставила.

– Зачем вы прописали Фомину, дом девять, квартира семь, инъекции?

– Да у него пневмония, нужно делать антибиотики.

– Не буду я ему делать! Третий этаж без лифта! У меня ноги отекают!

– Что значит – не будете делать?

– А то! В больницу его отправляйте или таблетки выписывайте!

Мария Петровна ходила на инъекции (с благодетельным видом) только к тем, кто приплачивал за уколы. Взять мазок у больного ангиной, чтобы исключить дифтерию, как полагается по правилам, она считала ненужной роскошью. Поэтому в свое время Павел поразился, когда при его очередной ангине пришла медсестра и сделала мазок.

– Большое спасибо! – поблагодарила ее Вероника.

– Устная благодарность равняется пятидесяти рублям, – ответила Мария Петровна.

– Заплати, – просипел Павел.

Ирина и Верочка не были фанатичными аскетами. Дадут Верочке десять рублей за укол – хорошо. Не заплатят – так ведь и не положено, это ее работа. Принесет старушка коробку конфет – понятно, что копейки от скудного бюджета отрывала, возьмут с благодарностью. И старушке приятно, и врачу с медсестрой. Не чурались гонораров, когда приходилось лечить приезжих, не москвичей. Вызовы к иногородним (приехал в гости друг, сват, брат и занедужил) не шли в зачет ежедневного плана, их государство не оплачивало. Тогда почему не взять плату за свой труд?

Есть тут и психологический феномен, о котором Ирина хорошо знала. Заплатит больной, подарок сделает – и выздоровление его быстрее и лучше идет. Человек беспомощен в болезни, вынужден полностью доверяться врачу, воля пациента парализована, а подарок или конверт с деньгами – проявление личной воли, залог успеха. Организм настраивается на выздоровление. Не нужны Ирине двадцать пять коробок конфет! И духи «Красная Москва» без надобности! Но она берет их с таким видом, будто в жизни не ела конфет, а о «Красной Москве» только и мечтала.

А Мария Петровна вымогала! Тянула из людей деньги. Не намекала, открыто говорила: «Платите!» Перед Восьмым марта, Новым годом тянулись больные с подношениями – конфетами, бутылками, конвертами. Мария Петровна заранее их обзванивала, Ирина пятнами стыда покрывалась. Это – ладно! Можно пережить. Конфликты вспыхивали, когда Мария Петровна отказывалась выполнять свои прямые служебные обязанности. И что с ней делать? Сестер не хватает еще больше, чем врачей. Зарплата мизерная, пенсионерок держат, пока они ногами передвигают.

Павел, посвященный в конфликт Ирины Николаевны и Марии Петровны, посоветовал жене: пиши докладные начальству. Слова к делу не пришьешь, а бумага – всегда аргумент. Ирине этот совет показался, мягко говоря, неинтеллигентным. Но однажды Мария Петровна особенно ее допекла, и Ирина настрочила докладную главному врачу. И пошло! Случалось в день по три докладных писать, будто завзятой кляузнице: «Довожу до вашего сведения, что медсестра Полякова М.П. отказалась…» Главврач докладные складывал и выговаривал обеим: Ирине – строго, Марии Петровне – ласково. Ирина ведь желторотый врач, а Мария Петровна – ветеран труда, тридцать лет в поликлинике.

Погорела Мария Петровна, когда Ирина находилась в декретном отпуске и в поликлинике отсутствовала. Уголовное дело! Мария Петровна опекала одну старушку, которая обещалась ей квартиру оставить. Витамины колола, таблетки приносила и продукты. Ирина старушку хорошо знала, потому что Мария Петровна через день записывала вызовы Ирине к этой бабуле. Лишний знак особого отношения, а Ирине делать нечего – надо идти на вызов, мерить давление и слушать угасающее сердце, лекарства те же. Бабуля умерла, Мария Петровна хотела вступить в права, но тут объявились прямые наследники, которые подали в суд на медсестру, использовавшую служебное положение, чтобы захватить квартиру. Главврач с перепугу заработал предынфарктное состояние, бедолага. Но сообразил: достал из стола папку с Ириниными докладными и предложил медсестре уволиться по собственному желанию. До суда не дошло. Хотя к Ирине, тогда кормящей матери, приходили, спрашивали, не выступит ли свидетелем. Она ответила решительным отказом. Докладные писать – неблаговидное занятие, а в суде выступать против пожилой женщины – это уж ни в какие ворота. Ира считала Марию Петровну личным врагом, кровопийцей и подлой особью, позорящей звание медика. Но правде надо смотреть в лицо: Мария Петровна желала получить квартиру не для себя, а для внучки, крайне неблагополучной девушки.

Конфликт с Марией Петровной стал для Ирины хорошей жизненной школой, выпускница медучилища Верочка, которую поставили на участок, – подарком Провидения. Безотказную, всегда готовую подменить коллегу с другого участка, Верочку любили в поликлинике. Медсестры корыстно пользовались добротой девушки и бескорыстно и активно мечтали выдать ее замуж за хорошего человека.

– Ирина Николаевна! – позвала Верочка. – Чей-то вы в окно так долго смотрите? Пять минут третьего, нажимаю?

– Нажимай! Верочка, я уже говорила, что счастлива работать с тобой?

– Ой, чей-то вы! – радостно вспыхнула девушка, давя пальчиком на кнопку, которая включает лампочку над дверью кабинета «Входите».

«Чей-то» имело у Верочки множество интонаций и заменяло в словарном запасе десятки выражений.

– Чистая правда! – заверила Ирина. Повернулась к вошедшему пациенту: – Здравствуйте! Садитесь. Ваша фамилия? Есть карточка?

До конца приема оставалось полчаса, когда пришла Стромынская. Не обращая внимания на пациента – старичка с артритными пальцами, сражавшегося с пуговицами на рубашке, – спросила:

– Сколько стоит пальто твоего мужа? Я своему тоже хочу, драповое черное и длинное.

– Вера, выпиши направления на анализы: кровь общий, моча, – диктовала Ирина, – и на УЗИ сердца. Не помню, – ответила она Стромынской. – А где ты видела Павла?

– Да только что в коридоре, он ведь от тебя шел.

«Обозналась», – подумала Ирина. Вытащила записную книжку, отданную матерью, и протянула Стромынской:

– Твоя?

– Моя. Откуда она у тебя?

– Степанова вернула.

– Все-таки она стащила, а мне врала, что не ее рук дело. Еще сказала, что я… но это ладно, – осеклась Стромынская как человек, чуть не сболтнувший унизительную для себя информацию. Но после секундного колебания (обида пересилила соображения конспирации) все-таки выложила: – Эта грымза заявила, что не доверила бы мне клистир поставить. Представляешь? Мне! Врачу первой категории, с двадцатилетним стажем!

Ирина полностью разделяла точку зрения матери на профессиональные качества Стромынской, но вслух этого, естественно, произнести не могла.

– Послал тебе бог пациентку на участок! За какие грехи? – продолжала Стромынская. – Я от нее вышла, семью потами обливаясь.

«Получив конверт с деньгами, – мысленно продолжила Ирина, – и еще продукты прихватив. Достойная плата за получасовое заточение в туалете».

– Спасибо! Я пойду? – спросил старичок пациент, напуганный тем, что в его присутствии врачи перемывают косточки больным.

– Присядьте, – показала Ирина на стул, – мы еще не договорили. Я звонила в больницу, – обратилась она к Стромынской, – Краско умер, двусторонняя пневмония.

Стромынская не посчитала нужным изобразить печаль или раскаяние, пожала плечами и поведала то, ради чего пришла:

– Я у главного на завтра отпросилась на полдня, тебе мои вызовы запишут. Пока! Бывайте!

– Чей-то все гадины так хорошо устраиваются? – не стесняясь пациента, возмутилась Верочка, когда за Стромынской закрылась дверь.

Ирина перевернула карточку, прочитала на первом листе имя больного и обратилась к нему:

– Иван Александрович! Вам необходимо пройти обследования, по результатам которых…

Стромынская не обозналась. Она действительно видела в коридоре Павла, стремительно шагавшего, не ответившего на приветствие, в расстегнутом пальто.

Во искупление вчерашнего приступа ревности Павел решил встретить жену после работы. На подходе к кабинету Ирины его ноги вдруг отяжелели, а лицо окаменело. У стены стоял мужик и читал газету. Явно не пациент, явно дожидается Ирину. Отлично знакомая поза, сам так не раз стоял, отгораживаясь газетой от сидящих на лавке больных.

Павел прошел в конец коридора, изображая идущего по делу (какого лешего, для кого спектакль?), дернул закрытую дверь процедурного кабинета, развернулся и двинул в обратную сторону. Отчетливо услышал, как спросили «ухажера»:

– Вы последний?

– Нет-нет, я не на прием.

«Не на прием! Не на прием!» – пульсировала кровь в ушах. Кажется, кто-то поздоровался с ним, Павел не ответил. У гардероба нечаянно толкнул плечом женщину, прошипел сквозь зубы извинения, будто проклятия.

Выскочил на улицу, в лицо ударил морозный ветер, распахнул незастегнутое пальто. Холода Павел не ощущал. Он кипел, раскалился докрасна от гнева и ярости. Как чайник. «Я и есть чайник», – думал Павел, подставляя разгоряченное лицо ветру.

Вспомнились Ирины слова, не раз повторенные: «Ты обладаешь удивительной способностью заводиться с полоборота из-за пустяков». Она еще прибавляла: «Живем не тужим. Тишь, гладь, божья благодать. Вдруг – бах! Трах! Замыкание, искры во все стороны, пулеметная очередь, артиллерийская канонада, танковая атака! Окопы сровнялись с землей. Сдаюсь! Бери меня в плен! Только не стреляй, зачехли орудия!»

Водится за ним такой грех, чистая правда, гневлив нешуточно. В детстве слыл отчаянным драчуном, первым бил обидчиков, кулак летел вперед, опережая мысль и разум. С годами научился сдерживаться, давить вспышки гнева. Но сегодня, пять минут назад, до судороги в руке хотелось вмазать «ухажеру», впечатать ему газету в расквашенное лицо. Но устроить драку с любовником жены в коридоре поликлиники! Это уже слишком!

Возможность того, что он потеряет Ирину, разрушится их семья, была настолько кошмарна, что не поддавалась осмыслению. Все равно как представлять в деталях свою предсмертную агонию. Думать – невозможно, кипеть от ярости – легко.

А что делать? Как он должен поступить прямо сейчас? Купить водки и поехать к Даниле, пусть принимает в свой клуб обманутых мужей! Решение не оригинальное, но другого не имеется.

4

Верочка и Ирина вместе вышли из кабинета. Верочка держала стопку медицинских карточек, Ирина закрывала дверь на ключ. К ним шагнул мужчина, посмотрел на одну, на вторую, выбрал Верочку:

– Добрый вечер! Позвольте задержать вас на несколько минут?

– Чей-то? Прием окончен!

– Убедительно вас прошу!

– Нет, ну что за люди! – продолжала возмущаться Верочка.

– Ирина… Ирина Николаевна! Я друг вашей мамы, мне обязательно нужно с вами поговорить.

– Разве у вас есть мама? – удивленно посмотрела на Ирину медсестра.

– Теоретически у каждого есть мать. До свидания, Верочка! До завтра.

– Ага! Я пошла. – Вывернув шею, продолжая рассматривать мужчину, Верочка медленно двигалась по коридору.

– Простите, обознался! – вслед произнес мужчина.

Ирина откровенно и молча его рассматривала. Сколько, мать говорила, ее любовнику? Двадцать семь. Выглядит на все сорок, изрядно потрепанный. Но совершенно не похож на душегуба или убийцу. Впрочем, с преступниками Ирина никогда дела не имела, неизвестно, под какой личиной они прячутся. Этого она скорее отнесла бы к породе тихих интеллигентных неудачников, чья карьера в институте не поднимается выше старшего преподавателя, а на предприятии – ведущего инженера. Заведующим кафедрой или начальником цеха такому никогда не стать.

– Меня зовут Толик… то есть Анатолий… Витальевич.

Он заметно стушевался под оценивающим, далеким от дружелюбия взглядом Ирины.

– Что вам угодно? – спросила она.

– Я друг вашей мамы, – повторил Толик Витальевич. – До недавнего времени близкий… до сегодняшнего дня… Маруся меня прогнала.

Он никак не мог взять правильный тон, смущался и заикался. Ирина была спокойна и тверда как скала. Только любовника матери ей не хватало!

– Обязательно посвящать меня в подробности ваших отношений?

– Нет, простите, Ирина… Николаевна.

– Анатолий Витальевич! Чего вы от меня хотите? Надеюсь, не выступить ходатаем в примирении с Марией Петровной Степановой?

В коридоре появилась уборщица с ведром и шваброй. Ирина пошла на выход, Анатолий Витальевич засеменил следом. Быстро заговорил, обращаясь к затылку Ирины:

– Возможно, вы не знаете… Маруся очень скрытный человек, хотя с первого взгляда может показаться, что очень открытый… Я не подозревал, например, о вашем существовании, извините. Маруся никогда не говорила, что у нее есть дети… дочь, такая… взрослая.

Не случайно он принял Верочку за Ирину.

– Постарше вас буду.

– Разве? Мне сорок, то есть тридцать семь.

Мать в своем репертуаре! Врет на каждом шагу! Ради эффекта скинула любовнику десять лет. Правда, произведенный на Ирину эффект оказался противоположного свойства. Да и… пятьдесят четыре минус тридцать семь – семнадцать лет – вызывающая, если не сказать пошлая, разница в возрасте. Хотя с другой стороны, вынуждена была признать Ирина, мать отлично выглядит и рядом с Толиком не смотрелась бы старшей сестрой.

Они спускались по лестнице. Анатолий Витальевич обогнал Ирину и преградил ей путь:

– Вы не знаете, но Маруся тяжело больна! Она похоронила мужа, очень переживала. Это глубочайшие терзания: любить человека и ждать его смерти как избавления от унизительного существования, недостойного его прежнего. Я уговорил Марусю поехать на юг, мы провели прекрасный месяц на Черном море! Из-за солнечной радиации, мне знакомый врач говорил, наверное, и случилось. В поликлинике Марусе сделали УЗИ щитовидки, обнаружили узел, взяли биопсию. Вы знаете, что такое биопсия? Конечно же! Простите за глупый вопрос.

Процедура не сложнее взятия анализа крови. Ирина прекрасно представляла, как под контролем УЗИ матери ввели в опухоль иголку, надетую на пустой шприц, движением поршня отсосали часть содержимого, размазали его затем по стеклу. На следующий день цитолог посмотрел стекло под микроскопом и дал заключение.

– Рак! У нее рак! – панически восклицал Анатолий Витальевич.

Обычно в такие подробности – биопсию, диагноз – посвящают только близких больного. Их знают те, кто крайне заинтересован в жизни человека. Или в его смерти?

– Да, рак, – спокойно кивнула Ирина. – Ну и что?

– Как «что»? Вас это… это… не тревожит?

– Пойдемте, сейчас поликлинику будут на ночь закрывать.

На первом этаже Ирина попрощалась с охранником. Вышли на улицу, спустились с крыльца. Разбойничий ветер носился с громким свистом. Чтобы его перекричать, приходилось повышать голос. Асфальт был скользким и блестящим, точно из земли выступила влага и превратилась в пленку льда. Ирина поскользнулась, Анатолий Витальевич подхватил ее под локоть.

Они не заметили темную фигуру у дерева. Фигурой был Павел. Он дождался, чего хотел, удостоверился: Ирина вышла под ручку с ухажером. Если бы Павел проследил и дальше за женой и «ухажером», то услышал бы много интересного и, главное, успокаивающего. Но Павел быстро пошел в сторону магазина.

Ирине не доставляло удовольствия то, что Толик держит ее под руку. Но голеностоп еще ощутимо болел, и посторонняя поддержка на катке, в который превратился асфальт, была не лишней.

– Давайте не будем лукавить друг перед другом, – сказала Ирина. – Характер вашего интереса к моей матери ни для кого не секрет. Поэтому ваша притворная забота о ее самочувствии выглядит по меньшей мере кощунственно.

– Я вас не понимаю, – растерянно пробормотал Анатолий.

– Да будет вам! Неужели из-за коллекции монет стоит так интриговать? Что вы хотели от меня услышать? Подтверждения, что мать умрет? Что ее дни сочтены? И не надейтесь! Поищите другую богатенькую старушку!

– Старушку? Коллекция? При чем здесь коллекция? К вашему сведению, последние пять лет, продавая Марусины монеты, я приплачивал ей, завышал стоимость, чтобы она, Маруся, не нуждалась!

Анатолий отдернул руку, возмущенно взмахнул ею и чуть не упал. Ирине пришлось схватить его за обшлаг куртки, чтобы спасти от падения.

– У нее рак! Как вы не поймете?! Маруся не хочет делать операцию! Я в отчаянии! А вы! Коллекция! Да я свою отдам, лишь бы Маруся…

– Тише! Не кричите!

– Вы просто… холодная, бесчувственная особа!

– Перестаньте верещать! Как баба, честное слово! На нас уже оглядываются. Пойдемте!

Ирина сама взяла его под руку и слегка подтолкнула, призывая к движению. Она спросила о том, что еще несколько минут назад отказывалась знать:

– Как вы относитесь к моей матери? В чем ваш интерес?

– Ничего материального, уверяю вас! Маруся… она сделала из меня мужчину. В этом, наверное, стыдно признаваться давно не юноше, но это правда! – горячо заверил Анатолий. – Маруся… в ней столько искреннего участия и нежности!

Назвать вновь обретенную мать нежной Ирине никогда бы не пришло в голову. Наверное, нерастраченное материнство было пущено на воспитание таких вот сорокалетних юношей, им достались нежность и участие. А дочери – кукиш!

Они подошли к Ирининому подъезду. Анатолий все рассказывал, какая Маруся удивительная, замечательная и прекрасная. У Ирины даже закрались сомнения: об одном и том же человеке речь?

Слишком уж разные, полярные взгляды были у них на Марию Петровну Степанову.

– Вас послушать, – не выдержала Ирина, – она ангел с крыльями. А по-моему, скорее черт в юбке.

Анатолий почему-то решил, что Ирина сказала комплимент матери, радостно закивал:

– Да, да! Гремучая смесь дьявольского темперамента и ангельской души! Почему мы остановились?

– Потому что я здесь живу. И в гости вас, уж извините, приглашать не намерена.

– Конечно, конечно! Я ценю вашу прямолинейность, она напоминает мне искренность Маруси. Теперь я вижу – вы действительно ее дочь.

– Отнюдь не горжусь этим фактом. Скажите, Анатолий, неужели вы никогда не испытывали дискомфорта из-за вашей почти двадцатилетней разницы в возрасте? Можете не отвечать, если не хотите, вопрос продиктован праздным любопытством.

– Конечно, испытывал… что там «дискомфорт»! Страдал и мучился! Всегда знал, что недостоин Маруси, что рано или поздно она меня бросит, что я в сравнении с ней пигмей, что она из жалости меня пригрела…

– Да вы ей в сыновья годитесь!

– А в мужья не гожусь! В этом вся трагедия!

«Господи! Какой недотепа! – подумала Ирина. – И разговор наш странный. На холодном ветру фрейдистские страсти».

– Неужели вы, Ирина, думаете, что человеческие чувства, как программа средней школы, делятся по классам и должны соответствовать возрасту учеников? У Маруси есть подруга, француженка Марлиз…

– Про Марлиз я уже слышала и не собираюсь здесь и сейчас развивать эту тему. Чего вы от меня хотите? – Ирина решила подвести черту под ненужной беседой.

– Понимаю, что моя излишняя для первого знакомства откровенность произвела на вас неблагоприятное впечатление. Простите! Вы могли ошибочно понять, что я хлопочу о каких-то благах для себя. Уверяю вас, нет! Главная моя забота – здоровье Маруси.

– Но я-то тут при чем?

– Вы дочь! Вы врач!

– Как врач я обязана дать направление в больницу и объяснить пациенту возможные последствия отказа от лечения. Что я и сделала. Как дочь я не желаю и пальцем пошевелить для этой особы.

– Что вы такое говорите?!

– Правду.

– Чудовищная жестокость!

– Для информации. Ваша распрекрасная Маруся бросила меня сразу после рождения, отказалась от меня. Понимаете?

– Нет, не понимаю, – обескураженно проговорил Анатолий.

– Примите как данность.

– Вы… вы желаете отомстить своей маме?

Анатолий очень волновался, нервно сглатывал. Почему-то его шея, подставленная ветру, и дергающийся кадык вызвали у Ирины чувства, близкие к жалости или умилению. Даже захотелось утешить, как маленького, успокоить этого мужчину-ребенка. Очевидно, схожие чувства испытывала и мать. И хотя Ирина решительно не желала походить на нее в заботе об инфантильных переростках или недоростках, сказала примирительно:

– Никому я не собираюсь мстить. Укутайте шею, простудитесь! – Сняла перчатки, протянула руки, поддернула Анатолию шарф и закрыла ему горло. – Не переживайте! Куда ваша Маруся денется? Прооперируем как миленькую. Все будет хорошо!

– Спасибо! – Анатолий схватил ее за руки и стал осыпать поцелуями ладошки. – Спасибо! Огромное! Я вам верю! Спасибо!

– Будет вам! Что вы, право, такой…

– Жалкий? – невесело усмехнулся Анатолий.

Ирина не ответила, попрощалась:

– До свидания!

– Можно мне к вам еще заглянуть, чтобы узнать, как обстоят дела? Или позвонить?

Ирина кивнула.

– Пожалуйста, не думайте, что я совершенный размазня. У меня второй разряд по дзюдо, между прочим.

– Запомню.

– Глупо прозвучало, да? Вырвалось.

– Прощайте!

На звонок Ирины открыл папа. Шепотом сообщил, что Павел еще не пришел, а ее, Ирину, дожидается неприятная гостья – Мария Петровна, бывшая медсестра с участка. Сидит на кухне, в комнату пройти отказывается.

«Только сегодня о ней вспоминала, – подумала Ирина. – Закон совпадений. Что ей нужно?»

Они не виделись пять лет, за которые Мария Петровна постарела на добрых двадцать. Морщинистое лицо, трясущиеся старческие руки, затравленный, подобострастный взгляд. От прежней самоуверенной халды не осталось и следа. Мария Петровна принялась плакать, привычно и безысходно, только они поздоровались. И рассказала печальную историю. Про внучку-наркоманку, от которой отказались родители, отчаявшиеся вылечить ее, обозленные воровством денег и вещей. Только бабушка не теряла надежды спасти внучку, не гнала из дома.

– Непутевая, но ведь родная! – сморкалась в платок Мария Петровна. – Не знаю, к кому бежать, у кого совета, помощи просить. Три раза лечила, все мои сбережения, что на смерть были, прахом пошли. Ой, горечко! Денег нет, а без денег кто поможет? Вот к вам пришла. Вспомнила, как мы душа в душу жили-работали. А вы-то врач, каких поискать…

Странная, избирательная память у стариков. Назвать их совместную работу «душа в душу» можно было только в насмешку. Чего стоят докладные, которые Ирина на медсестру регулярно строчила! Стыдно сейчас, глядя на эту убитую горем женщину, вспоминать. Да и способов излечения от наркомании, неопробованных, неизвестных Марии Петровне, не существовало. Ирина была бессильна. Единственное – выслушать, пожалеть, посочувствовать. Что она и делала добрых два часа.

А потом вдруг зародилась идея, скорее абсурдная, чем конструктивная. Но в ситуации Марии Петровны, когда спасательных кругов нет, хватаются и за соломинку.

Ирина вырвала из записной книжки листок, написала на нем: «7-1-85 (1–4), код 82», протянула Марии Петровне. Та легко расшифровала:

– Дом семь, корпус один, квартира восемьдесят пять, первый подъезд, четвертый этаж. Там живет адмирал отставной?

– Раньше жил. Квартиру купили сектанты, не помню, как называются. Благостные, лилейные, все о Боге говорят и агитируют постоянно. Честно говоря, Мария Петровна, я не знаю, что лучше – наркотики или секта. Вы сами разберитесь. Они, конечно, вовсе не святые и последнее из вас, квартиру например, вытянут. Но я видела у них ребят, которые бросили наркотики и ударились в религию. Если бы существовал другой метод спасти вашу внучку, я бы его предложила. К сожалению, – Ирина развела руками, – чудес не бывает, даже в медицине.

Мария Петровна насухо вытерла лицо, свернула бумажку и положила в сумку.

– Как знала! Не напрасно к тебе пришла. Спасибо! Чем черт не шутит, а если сектантский Бог поможет, сама ему молиться буду.

– Меня не за что благодарить. Ситуация, близкая к уголовной: врач рекомендует обратиться к шарлатанам.

Ирина проводила Марию Петровну. Николенька уже спал. Второй день Ирина видится с сыном мельком, из-за этого чувствует себя обделенной, обворованной.

Павел не звонил. Задерживался и не звонил. Прежде такого не бывало. Он мог до полуночи торчать на работе, мог с приятелями загулять в пивбаре, но обязательно предупреждал, чтобы Ирина не волновалась. Еще в начале их семейной жизни случилось: он загудел с Данилой, явился в два часа ночи, Ирина лежит, калачиком свернувшись, на диване, и руки у нее трясутся. Сама почти мертвая, а руки дрожат. Она думала, что его убили, попал под машину, сгинул, больше никогда не войдет в дом, не обнимет, не рассмешит, не вспыхнет по пустяку. Ирина была воспитана в семье, в которой все друг о друге знали, кто в данную минуту где находится и чем занимается. У Павла в семье была вольница, никто ни перед кем не отчитывался. Но когда Павел увидел Ирину – дохлую кошку с трясущимися лапками, – он дал клятву, вслух и мысленно, никогда не заставлять жену волноваться понапрасну.

Нынче волнение о пропавшем муже не полыхало вселенским костром. Оно было частью других неотвязных проблем. Появление в ее жизни матери, необходимость операции, бывшая коллега Мария Петровна с ее внучкой-наркоманкой, смерть Краско, почему-то не позвонившая Изольда Гавриловна, завтрашние многочисленные вызовы, не сшитый Николеньке костюм зайца для утренника, папина гипертония, не купленные к Новому году подарки, нестираное и стираное, но невыглаженное белье, новое платье к празднику, лапша на курином бульоне, которую следует приготовить… А хочется только спать! Зверски хочется завалиться, накрыться с головой одеялом и спать, спать, ни о чем не тревожась.

Ирина поставила вариться куриный бульон. Принесла на кухню ворох белья, которое нужно отутюжить. На три часа работы. Расстелила на обеденном столе старенькое одеяло (гладильная доска в их малогабаритной квартирке не помещалась), включила утюг.

«Я сильная, справлюсь. Подумаешь – три часа. Не впервой. Павлик, где ты? Не можешь не знать, что я волнуюсь! Надо думать о чем-нибудь хорошем, вдохновляющем. Что-то в последнее время хорошего в жизни наблюдается маловато. Если бы Краско поставили правильный диагноз две недели назад, старик остался бы жив. Умер и умер! Точка! Больная из дома семь, квартира двенадцать… Ох, не простой это ревматизм! Как бы не красная волчанка! Стоп! Хватит больных! Ты дома, расслабься. Если матери удалят всю щитовидную железу, ей до конца жизни нужно пить тироксин. Ничего страшного. Две девочки из квартиры семнадцать, дом пять, обе родились с патологией щитовидной железы. Вовремя спохватились, с рождения давали тироксин. В противном случае девочки стали бы умственно отсталыми, а сейчас славные, мать их героиня, но варикозное расширение вен ей все-таки оперировать придется. Павел, где тебя носит? Почему не звонишь? Надо купить новую губную помаду, тоном посветлей. Сегодня увидела себя в зеркале – губы синюшные, как при пороке сердца. И хорошо бы дорогую крем-пудру, которая маскирует мелкие дефекты и морщинки. У Стромынской такая. Бульон закипел».

Ирина снимала пену с бульона, когда на кухню зашел папа и присел на стул. Что-то у него сегодня произошло, по лицу видно. Опять Николенька номер выкинул?

Ирина вернулась к утюжке белья. Николай Сергеевич заговорил:

– Доченька, я сегодня навестил твою маму, Марусю.

– Угу, – только и могла ответить Ирина, не зная, как к этому сообщению отнестись.

– Надушился и даже, признаюсь, позаимствовал у Павла галстук.

Николай Сергеевич подшучивал над собой, но дочь его тона не приняла.

– И как прошло свидание?

– Великолепно! Маруся совершенно не изменилась, уверяю тебя!

– Папа! Ну чему ты радуешься? – посмотрела на него Ирина. – Без вашей Маруси мы прекрасно жили.

– Вашей?

– Твоей и… не важно. Зачем ты пошел к ней?

– Зачем я пошел к Марусе? – переспросил Николай Сергеевич, мягко заменив местоимение «к ней» на личное имя. – Мы все-таки не чужие. Я рассказывал о Николеньке. Маруся хочет с ним увидеться.

– Перебьется!

– Дочь, ты выражаешься грубо, как… как…

– Как моя мать?

– Да. Между тем бабушка всегда учила тебя…

– Помню. Нельзя человеку в лицо говорить наотмашь «нет», сначала аргументируй свой отказ в максимально вежливой форме. – Одного свидания с матерью, кажется, хватило, чтобы забыть хорошие манеры. Или это гены заговорили?

– Доченька, как ты себя чувствуешь? Устала?

Папа совершенно прав. Но признаться ему, что устала, невозможно. Он и так взвалил на себя большой груз домашних хлопот и воспитания Николеньки.

– Извини, не обращай внимания. И о чем же вы беседовали с Марией Петровной?

– Коньячку выпили, молодость вспоминали, – счастливо улыбнулся Николай Сергеевич.

– И условились дружить домами?

– Пока об этом речь не шла.

– Пока?

– Ирочка, мне кажется, ты обижена на свою маму? Или я ошибаюсь? Хотел бы развеять твою неприязнь. Маруся замечательный человек…

– Это я уже слышала неоднократно. Если она такая замечательная, почему ты ей предпочел свою маму?

– Предпочел? Что ты имеешь в виду?

На сорочке Павла, которую утюжила Ирина, не хватало пуговицы. Значит, нужно идти в комнату, доставать шкатулку с нитками, подбирать пуговицу, вставлять нитку в иголку, пришивать… Сизифов труд по нынешнему состоянию. Наденет другую сорочку, завтра, потом пришью. И нечего бередить отцу душу! Будто сейчас можно что-то исправить! Сейчас можно только ранить, оскорбить воспоминаниями, предать бабушку.

– Сама не знаю, что я имею в виду, не обращай внимания. Об операции заходила речь?

– Пытался Марусю убедить в необходимости лечения, но мне, к сожалению, не удалось.

– Твоей вины нет. У моей так называемой матери мозги находятся в бронированном футляре.

– Но, Ирочка! Нельзя пустить все на самотек!

– Не расстраивайся, я что-нибудь придумаю. Папа, точно Павел не звонил? Ты ничего не забыл?

5

Павел купил две бутылки водки. По дороге к Даниле репетировал вступительную речь. Данила открывает дверь, Павел салютует зажатыми за горлышко бутылками и весело произносит: «Здесь принимают в общество рогоносцев?» Репетиции, настойчивое повторение фразы помогало не думать о главном и больном.

Заготовленная шутка провалилась. Данила открыл на звонок дверь. Павел потряс руками с бутылками:

– Привет! Здесь принимают в общество рогоносцев?

– Ты? – явно не обрадовался Данила.

За его вопросом отчетливо читалось: зачем приперся, тебя не ждали, и шутки твои дурацкие. Но Павел на тонкости реакции друга внимания не обратил. Шагнул вперед, через порог, потеснив Данилу, который выглядел как человек, не желающий впускать в квартиру, чего быть не могло по определению. Павел слегка стукнул бутылками в грудь Данилы, принуждая их взять. Наклонился, чтобы снять ботинки. И тут увидел на вешалке… Жар ударил в лицо, ставшее одного цвета с ярко-красным стеганым пуховиком. Этот пуховик был предметом его подтрунивания над сестрой. Она в нем походила на Деда Мороза в дамском исполнении – пронзительно красное пальто с белым мехом по краю капюшона и на манжетах.

Еще не разогнувшись, Павел рванул вперед, чуть не упал. Так и есть! Сидит на диване! Таращит испуганно глаза и в то же время демонстрирует вызов – я уже взрослая!

Влюбленность Вероники в Данилу Павел считал детской наивной глупостью. Данила сердцеед, бабы на него вешаются. Ирина объясняла: Даник похож на недоласканного плейбоя. Гремучая смесь сокрушительной мужской красоты и легкой трагичности во взоре. Красота, трагичность – ничего этого Павел не замечал, он смотрел на друга другим, естественно, неженским взглядом. Но Вероника! Малолетка! Дура! Наверное, прослышала о разводе Данилы и примчалась утешать. Или вешаться на шею! Или отдаваться! Веронике, между прочим, девятнадцать лет. Не ребенок, но дылда стоеросовая!

– Что ты тут делаешь? – рявкнул Павел.

– А твое какое дело?

– Я тебе покажу не мое дело! – Желваки заходили на скулах Павла.

Вперед шагнул Данила, заслонил сестру от брата, руки у него по-прежнему были заняты бутылками.

– Послушай, Павел…

Слушать Павел оказался не способен. Всю накопившуюся злость, только отчасти предназначавшуюся Даниле, Павел вложил в удар. Знатный получился удар – с размаха, со всей силы, точно в скулу. Данила упал, бутылки покатились по полу, Вероника завизжала, Павел тряс рукой – отбил костяшки пальцев.

– Марш на выход! – приказал Павел сестре.

– Уй! – стонал от боли Данила. – Кретин!

– Чего ты распоряжаешься? – Вероника еще сильнее вдавилась в подушки дивана и быстро-быстро замахала в воздухе ногами, точно защищаясь от возможного натиска брата.

Павел подошел к ней и яростно пообещал:

– Выдеру как сидорову козу! Ты меня знаешь!

Вероника перестала дрыгать ногами, ползком добралась до конца дивана и шмыгнула в прихожую.

– Скотина! – обругал Павел поднявшегося на ноги, зажимающего рукой глаз Данилу.

– Идиот! – ответил Данила.

Павел развернулся и пошагал на выход. Вероника уже натянула свой кумачовый первомайский прикид. Одного удара Павлу было маловато, чтобы выплеснуть накопившуюся злость. Подраться бы хорошенько! Но Данила не противник. Заявит, что чист как слеза ребенка. Пока чист! Вовремя успел, сестра не наломала дров. Павел с излишней силой схватил ее за шиворот и потащил из квартиры.

Волок по ступенькам, по улице хныкающую любимую сестренку. Напрасно общественность печалится, что не осталось на улицах мужественных защитников от хулиганов. Возле них затормозила машина. Иномарка с затемненными стеклами, из нее вышли трое. Бугаи с бритыми затылками круговыми движениями разминали затекшие плечи, готовились к драке.

– Мужик! Нехорошо девушек обижать! – почти радостно сообщил один.

– Маленькая тебя не хочет! – подхватил второй.

– Крошка, не бойся! Добрые дяди тебя защитят, – пообещал третий.

Боевой пыл Павла при виде непрошеных защитников заметно поубавился.

– Это не девушка, – вступил Павел в переговоры. – Это моя сестра. Ясно? Подтверди! – встряхнул он Веронику.

– Я не девушка, – послушно отозвалась Вероника и испуганно спряталась за спину брата.

– Связалась с дурной компанией, – продолжал объяснять Павел, – я ее оттуда вытащил, веду домой. Какие проблемы? Какие ко мне вопросы?

– Без проблем, – согласился первый.

– Без базара, – подтвердил второй.

– Все путем, – изрек третий.

На их лицах Павел отчетливо видел разочарование – хотелось помахать кулаками, а случай не представился. Значит, и у него последние несколько часов такая же, как у этих благородных бандитов, физиономия – не затуманенная интеллектом и с признаками животной потребности кого-нибудь покусать. Нехорошо, нецивилизованно.

Они быстро поймали такси и доехали до дома. Вероника жила в старой родительской однокомнатной квартире. А когда-то они теснились здесь вчетвером.

Павел собирался поговорить с сестрой логично, взвешенно и разумно (памятуя, что он человек цивилизованный). Но его рассудительность разлетелась в клочья от тупого Вероникиного «а если я его люблю?». Павел не заметил, что повысил голос, а потом уж и орать стал. Любит она? Кого? Мужика, у которого две семьи в прошлом, дети, алименты! Да на Даниле такие, как Вероника, гроздьями висят. Она хочет быть одной из массы? Возомнила, что она, мелюзга, способна утешить мужика, у которого на сердце кошки скребут? Нет, кошка, котенок глупый – это она, Вероника. А сердце Даниле поцарапали тигрицы, хищницы! Но ему только такие и интересны, а не восторженные гимназистки.

Вероника попыталась еще раз вякнуть про «люблю». В ответ услышала, что ее любовь – детская, глупая, наивная – будет выжжена каленым железом, растоптана сапогами, развеяна по ветру. Вплоть до трепанации черепа, пообещал Павел. Вероника скорчила недоверчивую гримаску, чем вызвала новый взрыв негодования брата. Он не употреблял нецензурных слов, но и тех, что произносил, хватило с лихвой, чтобы Вероника разрыдалась.

Павел орал, что она повела себя как продажная девка, потаскуха, дешевка. А уж «дура» было повторено десяток раз: дура влюбленная, дура малолетняя, дура мечтательная, дура непроходимая, дура глупая… Как будто существуют умные дуры!

Сначала Вероника плакала зло и гневно, потом по-девичьи горько, наконец – по-детски отчаянно. Первые две стадии Павел во внимание не принимал. Плачет, и правильно – есть причина. Он чувствовал себя отцом неразумной дочери. Отец должен воспитывать, без наказания воспитательного процесса не бывает. Сейчас горько, а на будущее – полезно, тяжело в учении… Но когда Вероникин плач стал напоминать скулеж маленькой раненой собачонки, в Павле проснулась-таки жалость. Он потоптался растерянно на месте, пробормотал хриплым после ора голосом:

– Ну, хватит! Будет! Развела мокроту.

Вероника ответила протяжным писком со скачками икоты.

Павел подошел к ней, вытащил из кресла, сел сам и устроил сестру на коленях, обнял ее, прижимая рукой голову к своему плечу. Тихонько укачивал.

– Успокойся! Ты же понимаешь, что я о тебе пекусь? Разве я могу видеть, как тебя несет по кривой дорожке, и молчать? Ты будешь вести себя как хорошая, умная девочка?

Ни слова Вероника произнести не могла, только икала. Павел задавал вопросы и домысливал ответы. Очень надеялся, что эти ответы демонстрируют начавшийся, пусть очень болезненно, процесс выздоровления сестренки. Болезнь называлась «глупая влюбленность». Способ лечения отеческий. Павел баюкал Веронику, гладил по голове и по плечу, приговаривал ласковые слова, оправдывался и объяснял свой гнев братской любовью.

Через несколько минут, еще не справившись окончательно с икотой, шмыгая носом, Вероника пробормотала:

– Ведь-ик можешь-ик, как человек-ик спокойно ик-ик, говорить! Чего-ик, орал? Как ик-ик припадочный. Ик!

«Кнут и пряник, – подумал Павел. – Не обязательно быть тираном, чтобы бессознательно пользоваться этими орудиями. Достаточно любить по-отцовски, по-братски. А вот с Ириной розги и ласка не пройдут. А что пройдет? Не знаю. Заноза! Не жена у меня, а заноза!»

Почувствовав свою власть, Вероника потребовала, чтобы братик уложил ее спать, посидел рядом с кроваткой, как возле больной, подогрел молочка и принес. Павел безропотно за ней ухаживал, только что песенку не спел и сказку не рассказал. Но, собравшись уходить, ласково и беспрекословно заявил, что отныне берет на контроль каждый шаг Вероники. То есть она обязана ежедневно, каждые три часа выходить на связь и сообщать, где, с кем находится, какие планы имеет.

Поцеловал в лобик и вздохнул:

– Когда-нибудь за мой братский подвиг ты оторвешь от своей счастливой семьи деньги и на них поставишь мне памятник. Надеюсь, прижизненный.

– Павлик, ты думаешь, Данила ко мне ничего… ни капельки, ничуточки?..

– С меньшим риском для психического здоровья ты могла бы влюбиться в Ди Каприо или какого-нибудь нашего артиста.

– В Безрукова? В Хабенского?

– Во всех вместе взятых.

* * *

Ирина закончила утюжку белья. Павел не приходил и не давал о себе знать. Она набрала номер телефона Данилы, разговор состоялся по меньшей мере странный.

– У тебя Павла не было? – спросила Ира.

– Был. Расквасил мне морду и ушел.

– Что сделал? – поразилась Ирина.

– Посоветуй как врач. Глаз заплыл, пол-лица вздулось, завтра буду как косорылый баклажан.

– Приложи лед, заверни его в салфетку и полиэтиленовый пакет. Через два часа мазь. Какая у тебя есть в аптечке? Даня, что произошло?

На последний вопрос Данила не ответил, покопался в аптечке, достал тюбик, прочитал название.

– Не подходит, – забраковала Ирина. – Это от геморроя.

– Вся наша жизнь – сплошной геморрой. От меня жена ушла, ты в курсе?

– Нет. Какой кошмар! Тебя Павел побил из-за Лены?!

– Еще не хватало, чтобы из-за этой геморроидальной твари… Другая девушка замешана.

– Вы не поделили с Павлом девушку? – У Ирины вмиг сел голос.

– Не бери в голову! Детский крем подходит? Более ничего нет.

– Детский крем не подходит, – машинально проговорила Ира. – Даня, я тебя прошу…

– Передай своему мужу, что если он считает меня подлецом и ублюдком, то сам скотина! Пока!

Данила положил трубку. Ирина опустила на рычаг свою. Она смотрела на руки. Пальцы не дрожали, хотя волнения было через край. Еще в квартире матери Ирина предположила, что после нервной встряски их знакомства и теплого общения она навсегда избавилась от досадного недостатка. Так и есть. Хоть одна польза.

Тревога отогнала усталость, отодвинула желание немедленно свалиться спать. Но голова ясной не стала. У Ирины имелся безотказный метод привести себя в состояние активного бодрствования. Метод простой – стакан крепкого сладкого чая. Случалось, приползала едва не на четвереньках домой, где маленький сын, больной папа, хмурый муж, отсутствие ужина и чистых отутюженных сорочек для них троих на завтра. Ирина заваривала крепкий чай, выпивала и через пятнадцать минут становилась бодра, как олимпиец перед стартом. Готовила ужин, стирала, гладила, играла с Николенькой, выслушивала папу, дурачилась с мужем, накрывала на стол… Но у бодрильного средства имелся существенный недостаток – оно действовало до четырех утра. До этого времени заснуть не удавалось. Полстакана чая не действовали вообще, а после целого глаз не сомкнешь до первых петухов. Три часа отдыха не восстанавливали силы, и вечером приходилось снова прибегать к допингу. Два года назад благодаря чаю, который действовал на нее как наркотик, Ирина довела себя до нервного истощения. Пришла в соседний кабинет, к коллеге, опытному доктору.

– Я совершенно здорова, – сообщила Ирина. – И у меня нет сил, чтобы жить.

Мудрая доктор выписала ей больничный и велела хорошенько выспаться.

Кажется, мать говорила, что тоже не может спать после крепкого чая. Значит, по наследству передалось. Игры с допингом Ирина поневоле прекратила, но сегодня особый случай. Она заварила чай и выпила его как лекарство.

Чем займемся на волне нового прилива жизнедеятельности? Разгуляться есть где – надо починить белье, пришить недостающие пуговицы на сорочках, отдраить кухонную плиту, вымыть туалет и ванну, весь кафель до потолка… Когда-то в школе на уроке математики Ирина не могла постичь понятие «бесконечность», обозначавшееся упавшей восьмеркой. Если что-то существует без конца, то как оно выглядит в финале? Объяснить можно было бы просто. Домашняя работа – это бесконечность…

Переделав множество дел, утомившись физически, пройдя все стадии волнения о муже: от – где ты, бессовестный, до – только бы живой остался, не поддаваясь отчаянию – звонкам по моргам и больницам, Ирина решила предаться занятию психотерапевтическому – чтению. Славно, что в последнее время появился род литературы, точно соответствующий подобной потребности, – женские ироничные детективы. Внимание удерживают, напряженной работы мысли не требуют, веселят-щекочут нервишки. Через два дня не вспомнишь сюжета, но в момент чтения чувствуешь приятный расслабляющий массаж под черепной коробкой.

Ирина расстелила диван, приняла душ, надела ночную сорочку, легла в постель с книгой в яркой обложке.

6

Павел добрался до дому во втором часу ночи. Зверски хотелось есть, ведь не ужинал. Заглянул в комнату – Ирина лежит в постели, с добропорядочным видом читает книжку с легкомысленной обложкой. Не здороваясь, не целуясь, не приветствуя, не говоря ни слова, словно жена в постели была не одушевленнее куклы, Павел подошел к серванту, открыл отделение бара, достал бутылку виски и отправился на кухню. Между прочим, оставил Даниле две бутылки водки. Мог бы их забрать и не пить сейчас буржуазный напиток, подаренный женушке-участковому врачу благодарными пациентами. Вытащил из холодильника котлеты, гречневую кашу, квашеную капусту – все температуры твердого жира, но разогревать лень, да и не утерпеть. Виски с квашеной капустой… Хоть скипидар! Столько часов мечтал ударить по мозгам спиртным!

Ирина смотрела в книгу и не видела написанное, будто читала свое: не поздоровался, не поцеловал, не объяснил своего отсутствия, как с чужой… Глаза сфокусировались на фразе: «В жизни каждого женатого мужчины была своя девушка». Девушка! Которую они не поделили с Даней! И подрались! Павел любит другую!

Это было как удар. Невозможный с физиологической точки зрения, но именно так ощущаемый – удар в каждую клеточку тела, которое онемело на несколько секунд, зависло на границе между жизнью и смертью, будто раздумывало, в какую сторону свалиться. Упало в жизнь, медленно и постепенно приходило в себя.

Когда сознание прояснилось, восстановило способность связно мыслить, Ирина поняла жуткую истину: она может все понять, простить, перетерпеть ради одного – чтобы Павел был рядом, не ушел, не бросил. И не было ни стыдно, ни унизительно от этого желания. Хотелось растечься, превратиться в лужу, в ручей смолы, куда Павел шагнет и навек увязнет. «Уж совсем гордость потеряла!» – возмутился внутренний, далекий, похожий тембром на голос матери, оппонент. Ирина велела ему заткнуться: мол, без подсказок разберусь.

«Сейчас ты откинешь одеяло, – приказывала она себе, – встанешь, гордая, серьезная и красиво неприступная! Пойдешь на кухню и прямо спросишь Павла о… о… на месте сформулируешь».

Она вскочила как подстреленная, сделала два шага… и увидела себя в зеркале шкафа. Какая там красиво неприступная! Жалкая взлохмаченная особа с панически просящим взглядом! На паперти с таким лицом побираться, а не соревноваться с молоденькими девушками-красавицами. Ирина сгорбилась, развернулась, доковыляла до постели, забралась в нее, натянула одеяло до подбородка.

Павел вошел в комнату. Повесил на стул пиджак, сверху галстук, снял брюки, поднял их кверху, совмещая швы на штанинах, аккуратно повесил поверх пиджака. Вышел. Сейчас он бросит в ванной сорочку в ящик для грязного белья, почистит зубы, вымоется. Того, что ванна отдраена, а кафель до потолка сверкает, Павел, как водится, не заметит.

Несколько минут передышки обрели для Ирины фантастические свойства. Это были часы паники и одновременно секунды трезвых самоукоров. В фантастике, во сне, в воспаленном сознании возможны чудеса. Моська побеждает слона, раб садится на царский трон, чай кислый, лимон сладкий, минуты дольше часов. «Ой, батюшки! – слегка испугалась Ирина. – Что-то нехорошо у меня с головой. Не дошло бы до беды! Помни! Что помни? Ты сильная, умная, гордая!»

Пришел муж, лег на край дивана, накрылся одеялом – все без слов. «Сильная, гордая, умная!» – еще раз напомнила себе Ирина.

– Тебе свет не мешает? – спросила она, не отрываясь от книги.

– Нет.

– Может, я тебе мешаю?

– Может.

«Несчастная, бедная, глупая!» – захлебнулась от паники Ирина. Книга выпала из рук.

– Павлик, ты меня разлюбил?

Он рывком сел на кровати, оставаясь спиной к жене:

– Вот только не надо перекладывать с больной головы на здоровую!

– Какие у тебя отношения с девушкой, из-за которой ты подрался с Данилой?

– Самые близкие.

– Что?.. А?.. О!.. Э!.. – Кроме междометий, Ирина ничего не могла произнести.

– Девушку зовут Вероника, моя сестра.

– Слава тебе господи! – перевела дух Ирина. Она знала о влюбленности Вероники и точно угадала, как обстояло дело. – Вероника пришла к Дане объясняться в чувствах?

– Да.

Ирина встала на колени, подползла к мужу, обняла его, поцеловала в макушку:

– Дорогой мой! Если бы ты знал, как я испугалась! Какой оркестр у меня в голове исполнял…

Павел расцепил ее руки, резко вскочил. Ирина не удержала равновесия и повалилась вперед, громко стукнулась головой об пол, свалилась набок. Чуть не свернула шею.

– Что ты себе позволяешь? – воскликнула она, барахтаясь на полу.

Павел и не подумал помочь ей встать, отошел в сторону, тряс сжатыми кулаками в воздухе.

– Ненавижу притворство! – прошипел он. – Только попробуй утверждать, что чиста как ангел!

Ирина вскарабкалась на диван.

– Кто-то из нас сошел с ума, – пробормотала она, потирая ушибленный лоб. – В чем ты меня обвиняешь?

– Вот этими глазами, – Павел чуть ли не ткнул указательными пальцами себе в глаза, – я все видел!

– Что видел?

– Как к тебе приходил любовник, как вы под ручку вышли из поликлиники!

– Все?

– А вчера ты с ним поддавала! Пила! От тебя несло, как из кабака! Скажешь, это был не любовник?

– Любовник, – легко согласилась Ирина.

В отместку за падение, за глупые и оскорбительные домыслы, за унизительные подозрения, за треск в собственной голове она хотела проделать с мужем тот же финт, что и он несколько минут назад с «девушкой» и «близкими отношениями». Но когда увидела, как побелело лицо у мужа, затрепетали ноздри, собрались морщинки вокруг безумных глаз, испугалась и быстро заговорила:

– Любовник моей матери! И коньяк я пила с ней! В лечебных целях! А сегодня Толик, материного приятеля зовут Анатолий Витальевич, пришел в поликлинику, озабоченный ее здоровьем…

– Думаешь, нашла хорошую отмазку? Откуда ни возьмись, как с пальмы спрыгнула, нарисовалась твоя давно умершая мамочка! Но о том, что она жива и по стечению обстоятельств проживает на твоем участке, ты, сама призналась, знала давно!

– Это не отмазка! Это правда!

– С твоей стороны было бы честно и порядочно не юлить, а признаться!

– В чем, скажи на милость, я должна признаваться? В том, что мой муж параноидальный ревнивец?

– Мои качества мы обсудим в следующий раз!

– Как ты не поймешь, ведь обижаешь меня и унижаешь своими подозрениями!

– Не надо! – погрозил Павел пальцем. – Не надо проделывать со мной женских штучек! И слезы не помогут! Лимит рыдающих девушек на сегодня исчерпан!

Ирина не заметила, как по щекам потекли слезы. Павел был точно каменный, не достучаться. В его сознании, вдруг ставшем железобетонным, имелся только один вход – для плохих новостей, подтверждающих его догадки. А для хороших вестей входа не было, они перестали восприниматься. Ирина не могла применить свою излюбленную тактику: сдаюсь на милость победителя! Это бы означало подтверждение вымыслов Павла.

Николая Сергеевича разбудил грохот в соседней комнате. А через секунду послышался крик Ирины: «Что ты себе позволяешь?»

Николай Сергеевич испуганно замер, затаил дыхание. За стенкой ссорились дети. Они не кричали во весь голос, знали об отличной слышимости. Доносилось только тревожное «бу-бу-бу», но иногда, наверное, забывались, и Николай Сергеевич улавливал отдельные слова.

Он надеялся, что буря утихнет сама собой, но не тут-то было. И Николай Сергеевич решил вмешаться.

Он предстал на пороге комнаты, сложил молитвенно руки на груди и произнес:

– Милые мои! Не надо ссориться! Пусть будет еще один ребенок! Я его воспитаю!

– Ребенок? – опешил Павел. – Ты беременна? – повернулся он к жене. – Хорошенькое дело! Я узнаю последним! И от тестя!

Сцену можно было бы назвать комической. Ночь, отец и муж в трусах и майках, Ирина в ночной рубашке, разыгрывают пьесу абсурда. Но Ирине было не до смеха. Подкатывала истерика, как в детстве. Но тогда начиналось с дрожащих рук, от пальцев катилась волна, стискивала горло, и, чтобы спастись, надо было кричать. Теперь отчаяние взорвалось где-то за грудиной и стало быстро расходиться, как круги по воде. Задрожали коленки, скрутило живот, перевернулось сердце… вот и горло разбухло и одновременно жгутом стиснулось… Навалился мрак со вспышками молний. Страшно! Очень страшно! Надо спасаться!

Ирина кричала в голос. Рыдала, колотила по подушке и выкрикивала:

– Она! Все она! Из-за нее! Ненавижу! Из-за матери! Всю мою жизнь отравила! Испортила! Подлая! Ненавижу! Думала, кончилось! А она снова, снова вмешалась!

Павел знал за собой вспышки гнева, допускал их, проигрывал в борьбе с гневом, смирился. Но его жена?! Спокойная, ироничная, уравновешенная Ирина может вот так бесноваться? Павел оторопел.

– Пар выпускает, – пробормотал Николай Сергеевич.

Павел и Николай Сергеевич растерянно стояли перед диваном со скомканной постелью, на которой извивалась Ирина. Ночная рубашка задралась, волосы прилипли ко лбу, кулаки сжаты, глаза безумны, слезы в три ручья.

– Из-за нее! – голосила Ирина. – Папа! Из-за нее Павлик думает, что я ему изменила!

– Как ты мог? – упрекнул Николай Сергеевич зятя.

Павел очнулся, подскочил к жене, обнял. Приходилось применять силу, чтобы удерживать Ирину.

– Это не все! – кричала она. – Не все! Я скажу!

– Милая, дорогая, любимая! – Павел не мог поймать лицо жены, чтобы поцеловать. – Все говори!

В детстве, когда подобное случалось, она не могла сказать. Не могла, как ни трясла истерика, бросить в лицо бабушке и отцу: «Я ХОЧУ, ЧТОБЫ У МЕНЯ БЫЛА МАМА! ЛЮБАЯ! МОЯ! ЕДИНСТВЕННАЯ! Дайте мне месяц, неделю, день, но только прожить вместе с мамой!»

Ирина чуть затихла, шумно и часто дышала:

– Скажу! Я скажу!

Она подхватывала воздух со свистящим звуком сквозь зубы.

– Говори, доченька, – плакал и не замечал, что плачет, Николай Сергеевич.

– Что с тобой? Что с тобой? – твердил Павел. – Говори!

– Я ЛЮБЛЮ ЕЕ! – в нечеловеческом напряжении и порыве выкрикнула Ирина. – Всегда любила! Хочу быть с ней! Меня тянет! Чудовищно тянет! К МАМЕ! У МЕНЯ ЕСТЬ МАМА!

Казалось, после этих слов должно было случиться нечто катастрофическое: землетрясение, атомный взрыв… Но ничего не происходило. Павел и отец не пали замертво, сраженные страшным откровением. Они выглядели как люди, которые не знают, чем помочь дорогому страдающему человеку.

И тут раздался громкий вопль Николеньки.

Малыш стоял в проеме двери. Одетый в розовую, с оборочками, не мальчишечью, подаренную Вероникой пижаму, тер кулачками глазки, кривил рот и безутешно плакал. Его разбудил шум. Вылез из кроватки – дедушки нет, пошел на голоса… когда увидел рыдающую маму, почувствовал, что привычный мир рухнул, исчез, пропал. Если мама плачет, значит, мир неправильный…

Николай Сергеевич подхватил внука и поднес к дочери. Павел забрал Николеньку, втиснул его между собой и Ириной, обнял обоих.

Отчаянное рыдание сына подействовало на Иру как отрезвляющий холодный душ, как резкое торможение на большой скорости, как падение, прервавшее полет. Ирине всегда казалось: если человек быстро впадает из крайности в крайность, из смеха в слезы, из печали в веселье, то он притворствует. Потому что инерция глубинных истинных чувств очень велика. Оказывается, не столь уж и велика. «Истеричная дура!» – довольно скоро обругала себя мысленно Ирина.

– Все хорошо, мой маленький! – утешала она сына. – Я с тобой! Папа с тобой! И дедушка! – Посмотрела виновато на мужа: – Древнегреческая трагедия?

– Шекспир отдыхает, – улыбнулся Павел.

– Папа, выпей лекарство! И мне… накапай.

– Я бы тоже не отказался, – разжал руки Павел, посмотрел внимательно на жену, не ожидается ли нового приступа. Миновало. – Только вместо валерьянки предпочел бы виски.

– И мне виски! – потребовал Николенька.

– Договорились, – ответил Павел.

Ирина посмотрела на него укоризненно: нельзя так шутить с ребенком.

Павел и Николай Сергеевич вышли на кухню. Николенька крепко обнимал маму за шею.

– Почему ты плакала?

– Ударилась больно головой. Упала с кровати. Видишь шишку на лбу?

– Вижу. Мура! Вот я трахаться умею и никогда не плачу!

– Давай договоримся – слова «мура» и «трахаться» ты говорить не будешь.

– Почему?

– Они мне не нравятся.

Пришел Павел с тремя стопками на подносе. В одной виски для него, во второй мутная жидкость – успокаивающие капли для Ирины, в третьей разбавленный чай для Николеньки.

– Выпьем!

Ирину поразило, что сын бодро, если не сказать привычно, двинул свою стопку, чтобы чокнуться. Надо больше заниматься ребенком!

– Можно я посплю с вами? – попросил Николенька.

– Э-э-э… – подбирая слова отказа, протянул Павел.

– Конечно, мой хороший! – ответила Ирина. – Устраивайся поудобнее.

Несколько минут, когда Николенька, лежащий между ними, засыпал и вдруг всхлипывал, трогательно и осуждающе, родители молчали. Казалось, сын источает детскую, теплую, с запахом молока энергию, которой лечит их от горестей и заблуждений. Любовь ребенка к родителям эгоистична. Но родительская к нему – во сто крат эгоистичнее.

Павел отнес сына в комнату к дедушке, положил на кроватку. Николай Сергеевич мирно сопел. Нервной системе стариков можно только удивляться. Казалось бы, после произошедшего с дочерью должна возникнуть опасность инфаркта. А он капельки принял и забылся сладким сном.

– Павлик, – начала Ирина, когда он вернулся в постель, – я хочу…

Он накрыл ее рот пальцами:

– Хочу, и точка! Это слово ласкает мой слух. Я тоже хочу. Кто там рассуждал о втором ребенке?

День третий

1

Павел пришел забрать сына из детского сада. Сегодня отличный день. Вообще он заметил – после страстной ночи не бывает дурных дней. Недавние корчи ревности казались глупостью. Но это не единственная его ошибка в жизни, не первый раз он наломал дров во гневе. Счастливо ошибся – и ладно, и спасибо!

Объяснился с Данилой. Физиономия у друга, конечно, сильно пострадала. На важные переговоры пришлось срочно отравлять другого юриста. На вопрос начальника, что с ним стряслось, Данила ответил: «Защищал честь девушки». Потом в курилке доходчиво, в выражениях не особо цензурных, объяснил Павлу про девушку и какого тот дурака сыграл.

– Ну, виноват! – признал Павел. – У тебя нет малолетки сестры, и не понять страхи за нее. Давай поквитаемся? – подставил лицо. – Бей! Не хочешь?

– Оставлю выстрел за собой.

– Договорились. Можешь также занять денег и не отдавать.

– Когда они у тебя будут.

– И у тебя!

Они с энтузиазмом ударили друг друга по рукам.

И Данила и Павел зарабатывали до обидного мало, учитывая их квалификацию. Юридическую компанию, в которой третьим партнером был их начальник и друг, подкосил дефолт. Клиенты не расплатились за выигранные процессы и арбитражные суды. Клиенты сами положили зубы на полку. И вот теперь, спустя два года, забрезжил свет в конце туннеля. Если и дальше так пойдет, если в стране не будет катавасии, они добьются задуманного и заслуженного. Дети Данилы получат большие алименты, Павел перевезет семью в большую квартиру, оба купят машины, построят дачи… Как говорится, лишь бы не было войны!

Воспитательница в детском саду с кислой физиономией, поджатыми губами собралась пожаловаться Павлу на сына, но не успела.

– Татьяна Самойловна! – расплылся он в улыбке, постарался изобразить самую восхищенную. – Потрясающе выглядите! Обворожительно! Вам очень идет стрижка!

– У Татьяны Самойловны, – встрял Николенька, – сегодня критические дни. Я сам слышал, как она говорила нянечке. А когда у меня будут критические дни?

Воспитательница пунцово вспыхнула, Павел закашлялся, стараясь погасить смех.

– Видите, какой он мальчик? – осуждающе покачала головой Татьяна Самойловна.

Она рассчитывала услышать от Павла покаянные слова: мол, дома поработаем над ребенком, повоспитываем. Павел извиняться за сына не собирался. Напротив, он считал (дедушка неоднократно жаловался), что воспитательницам следует укоротить языки. С другой стороны, нападки на воспитателя неизбежно скажутся на ребенке. Павел отправил сына надевать куртку, взял под локоток воспитательницу, наклонился к ее уху:

– Давно хотел вас поблагодарить за неустанное обучение моего сына тайнам женской физиологии. Это новое веяние в педагогике? Упор на раннее развитие, пробуждение интереса? Объясните мне, неразумному, какого рода интерес должен испытывать мой сын, слушая разговоры о родах, абортах или, как сегодня, прошу прощения, о критических днях?

– Никто с ним об этом не говорил!

– Достаточно того, что говорили в его и остальных детей присутствии.

По лицу воспитательницы Павел понял, что стоять завтра Николеньке целый день в углу, быстро сменил тон на лилейный, широко улыбнулся:

– Дорогая Татьяна Самойловна! Ежедневно на восемь часов мы отдаем в ваши руки самое дорогое – своего ребенка. Поэтому относимся к вам со всем возможным почтением! Примите мои самые искренние в этом уверения!

«Не поцеловать ли ей ручку? – подумал Павел. – Обойдется. Во мне умер великий дипломат».

В Москву пришла долгожданная зима. Сыпал снег, пушистый, красивый, как в мультфильме. Они покатались на горке. Для ускорения процесса скатившегося Николеньку Павел подхватывал на руки и сажал на вершину горки. На десятый или двадцатый раз, когда слегка устал, а сын заявил, что он уже «накатанный», Павел посадил его на горку, их лица оказались на одном уровне.

– У меня к тебе мужской разговор, – сказал отец.

– Про женщин?

– В определенном смысле, – усмехнулся Павел. – Ты хотел бы иметь бабушку?

– Настоящую, живую?

– Полностью живую.

– У Вани есть бабушка, у Светы, у Игоря, у многих. Я тоже хочу. Она купит мне железную дорогу?

– Не исключено. Пойдем знакомиться с твоей бабушкой?

– А почему она раньше не знакомилась?

– Потому что отсутствовала.

– В тюрьме сидела?

– Нет, просто потерялась во времени и пространстве.

– Разве взрослые теряются?

– Иногда.

– А где она будет спать? В моей комнате на раскладушке?

– Во-первых, не «она», а бабушка Маруся. Во-вторых, у нее, то есть у бабушки Маруси, имеется собственная квартира. Тут недалеко. Двинули? – снял Павел сына с горки. – И давай подумаем, как представимся твоей бабушке.

* * *

Мария Петровна открыла на звонок. За порогом стояли молодой человек и ребенок. Еще до того, как мальчик открыл рот, Мария Петровна узнала его. Узнала свои глаза на детском, невыносимо прекрасном личике. Сердце у Марии Петровны оборвалось, она схватилась за горло.

Николенька громко, точно стихи читал на детском утреннике, проскандировал:

– ЗДРАВСТВУЙ, БАБУШКА МАРУСЯ! Я пришел! На! – поднял он ручки. – Обнимай меня!

Мария Петровна с радостным всхлипом-стоном подхватила его, крепко прижала. Казалось, что все ей снится. Она зажмурила глаза, боялась открыть, проснуться.

– Задушишь! – стал барахтаться мальчик.

– Извини, Коленька!

– Я не Коленька, а Николенька!

– Николенька! Свет мой, радость, внучек!

– Пусти меня, раздеваться буду. У тебя конфеты есть?

– Есть. Сейчас тебя угощу. Снимай курточку, давай я расстегну.

Павел кашлянул, привлекая к себе внимание:

– Позвольте представиться, Павел, муж вашей дочери. Взял на себя смелость прийти знакомиться.

Мария Петровна посмотрела на него с такой благодарностью, что Павел понял: он приобрел тещу, которая будет преданно его любить. Слова Марии Петровны подтвердили догадку:

– До конца моих дней буду за тебя молиться! – И тут же забыла о Павле, поспешила за внуком, пожелавшим осмотреть квартиру.

– Где можно стоять на голове? – деловито поинтересовался Николенька в гостиной.

– Что? – не поняла Мария Петровна.

– Игорь говорит, что он у своей бабушки всегда стоит на голове. Я тоже хочу.

– Да где хочешь, там и становись! Делай что желаешь, это твой дом! Я тоже… вместе с тобой… могу… и на голове…

Николенька забрался на диван, попрыгал, хвастаясь, «как высоко я умею». Свалился на спину и попытался сделать стойку на голове, колотил пятками по спинке дивана.

– Бабушка, ты так умеешь?

– Сейчас попробую, – полезла на диван Мария Петровна, поблагодарив Провидение, что одета в брюки.

«Быстро сошлись, – подумал Павел, – сейчас им лучше не мешать». Попросил разрешения позвонить.

– На кухне есть телефон, – сизая от напряжения, с задранными ногами, нисколько не стеснявшаяся Павла, прогундосила Мария Петровна.

Павел набрал номер домашнего телефона, ответила Ирина.

– Мы с Николенькой немного задержимся.

– Где вы?

– По одному известному тебе адресу. Ира! Мы у твоей матери. Не представляешь, как наш сын легко спелся с бабушкой! В данный момент они дружно стоят на голове. Фигурально и натурально.

Ирина молчала.

– Ситуация горы и Магомета, – продолжил Павел. – Кто-то к кому-то должен был прийти. Злишься на меня? Поэтому и звоню, предупреждаю, чтобы шею мне не скрутила.

– Как она… вообще?

– Мария Петровна? Замечательно! Весьма энергичная дама.

– Да уж!

– Прекрасно помню, – понизил Павел голос до шепота, – ты несколько раз назвала мать старухой. Я думал, встречу старую развалину. Но оказалось…

– Берегись, она большой специалист по одурманиванию молодых людей.

– Что ты имеешь в виду?

– Потом расскажу. Павел, я нашла для нее врача.

– Для своей мамы?

– Не лови меня на слове! Сегодня я виделась с хирургом, он готов ее прооперировать.

– Задание понял! Если с честью выполню, мне зачтется, надеюсь?

– Посмотрим. Только что разговаривала с Вероникой.

– Где она?

– Дома, готовится к зачету. Психическое состояние удовлетворительное.

– Что-нибудь передать твоей маме?

– Обойдемся без приветов.

На кухню прискакали бабушка с внуком. Внук сидел у бабушки на спине, двумя руками она удерживала у себя на животе его ножки. Николенька размахивал в воздухе кортиком. «Сейчас отрежет ей ухо!» – испугался Павел. Подскочил к ним, забрал оружие, снял сына. Мария Петровна рухнула на стул.

– Разве можно ребенку это давать? – попенял Павел.

– Ста-ста-ринный кортик, – не могла отдышаться после скачек Мария Петровна. – От деда моего мужа еще… Я Николеньке подарила.

– Не по возрасту ему такие подарки!

– Хочу железную дорогу настоящую игрушечную, как у Стасика! – капризно заявил Николенька.

– Будет! – с готовностью отозвалась Мария Петровна.

– Ох, избалуете вы ребенка! – покачал головой Павел.

Мария Петровна посмотрела на него удивленно. Избаловать – это как? Разве можно в чем-то отказать этому чуду? А потом она сообразила, что угостить дорогих гостей на широкую ногу не получится. Перешла на режим жесткой экономии, сегодня в магазине накупила только дешевых продуктов.

Павел и Николенька наблюдали, как она мечет на стол из холодильника, достает банки с консервами и вареньем из шкафов. Что-то бормочет, Павлу показалось – ругается как грузчик. И Николенька услышал. Показал на банку кильки в томатном соусе, переспросил:

– Холера тухлая? Она вкусная?

«Отрежу себе язык, – мысленно дала слово Мария Петровна, – если еще раз при ребенке выражусь!»

Через несколько минут стол был заставлен. Пастила и рыбные консервы, варенье трех видов и колбаса докторская, сыр плавленый, сухофрукты, леденцы, перья зеленого лука, икра кабачковая, кефир, сметана, творожная масса… Места на столе не осталось, но все – не то!

– Нищета казанская! – сокрушалась Мария Петровна. – И угостить вас нечем! Если б знала!

– Более чем достаточно, – успокоил Павел. – Пусть Николенька подкрепится, а мы с вами выйдем. Есть разговор.

– Да, конечно, мне тоже тебе сказать надо.

Но от порога Мария Петровна бросилась обратно в кухню:

– Голова садовая! Про хлеб забыла! У меня еще пряники были… Твердые, гады… то есть жестковаты…

– Когда что-то забываешь, – пододвигая к себе пастилу и кильки, нравоучительно изрек Николенька, – надо говорить «Изольда Гавриловна».

– Запомню, – пообещала бабушка, не поинтересовавшись, откуда взялось это имя.

Она любые слова внука готова была воспринимать некритично, как откровения маленького божества. И за свою преданность была вознаграждена.

– Бабушка, ты мне нравишься! Спроси почему.

– Ах ты мое солнышко драгоценное! Почему?

– Потому что не заставила руки перед едой мыть! Вот! – Николенька затолкнул в рот пастилу.

Муж Ирочки, Павел, не мог не интересовать Марию Петровну. Но в данный момент имелся магнит посильнее. Сидит на кухне, кушает, зайчик, ножками болтает.

2

Мария Петровна открыла секретер, достала бумаги, протянула Павлу:

– Завещания. Сегодня была у нотариуса. Еще те бюрократы! Я с ними немного… поспорила. Не хотели мой вариант заверять, а я целый день писала. Стандартный, в одно предложение подсунули. Читай: завещаю все мое имущество, в чем бы оно ни заключалось и где бы ни находилось… Все по форме. Но ты и второй, мой вариант забери, тут до последней нитки барахло перечислено. Дальше, вот копия письма Марлиз, подруге моей в Париже. В письме я прошу перевести акции, которыми владею, на имя дочери. В завещаниях про акции ни слова, сам понимаешь, чтобы налогов избежать. Все государство дурят! Даже такие старые партийцы, как я. Довели!

Марии Петровне понравилось, что Павел не стал кочевряжиться, взял бумаги, свернул, положил в карман. Она метнула взгляд в сторону двери, хотелось поскорее опять оказаться рядом с внуком. Но Павел предложил сесть и выслушать его. Начал с извинений.

– Простите, Мария Петровна, что вмешиваюсь в дела интимные, связанные с вашим здоровьем.

– Сумасшедшей меня считаешь?

– Вовсе нет!

– А кто предлагал в психушке меня подлечить?

«Николай Сергеевич! – мысленно возмутился Павел. – Вот болтун, заложил!»

– Ладно! – махнула рукой Мария Петровна. – Я не в обиде. На твоем месте тоже решила бы, что человек, который боится… в общем, не хочет операцию ради жизни сделать, полный кретин и придурок. Поскольку я женского пола, то получаюсь – полная придура.

– Мария Петровна, поверьте, я уважаю ваше суверенное право распоряжаться собственной жизнью. Только хочу обратить внимание на крайний эгоизм и бесчеловечность вашего стремления к смерти.

– Какой эгоизм? Все вам оставляю!

– Вынужден напомнить, что однажды вы уже больно травмировали свою дочь, а теперь намерены сделать это во второй раз. Каково будет Ирине жить с сознанием того, что не смогла спасти мать?

– Вот ты как повернул, – задумчиво проговорила Мария Петровна.

– Здесь нечего поворачивать, факты на поверхности. Я только что разговаривал с Ириной, она нашла врача, который будет вас оперировать, встречалась с ним сегодня.

– Ирочка! Для меня хлопотала? – взволновалась Мария Петровна. – Сама?

«Лед тронулся! – подумал Павел. – Развиваем успех».

– Конечно, сама. Всю Москву на ноги подняла, чтобы найти лучшего специалиста. – Тут он слегка приврал для пользы дела.

– Значит, Ирочка меня… не ненавидит?

Павел не собирался глубоко копать – давать оценки прошлому или анализировать в присутствии Марии Петровны нынешнее состояние Ирины, переживающей внутренний конфликт любви-ненависти к матери.

– Думаю, – уклончиво ответил он, – вам с дочерью надо больше общаться, чтобы разобраться в своих чувствах.

– Да я готова общаться с ней двадцать четыре часа в сутки!

– После операции так и получится. Кто, если не Ирина, будет за вами ухаживать? Сейчас начало декабря, к Новому году, надеюсь, вы уже поправитесь. Официально приглашаю вас на встречу двухтысячного года к нам! Разве это не прекрасно, Мария Петровна, встретить новое столетие рядом с внуком, дочерью, зятем и, – запнулся Павел, не зная, как назвать Николая Сергеевича, – и нашим дедушкой?

– Невыносимо прекрасно!

– Мария Петровна, выдам одну тайну. Мы с Ириной хотим второго ребенка.

– Правильно, молодцы!

– Но так сложилось, что главным воспитателем у нас в семье выступает Николай Сергеевич…

– Он навоспитывает! Рохля интеллигентская! А Николеньке твердая рука нужна!

«Какая у вас твердая рука, – подумал Павел, – я уже видел».

– Одного внука Николаю Сергеевичу, – продолжал Павел, – более чем достаточно, а второго дедушка точно не потянет.

– Ты хочешь сказать… что… вы бы, как бы, меня бы… – не могла подобрать от волнения слов Мария Петровна, – …допустили? Маленького нянчить?

– У нас другой бабушки нет.

Несколько минут она изумленно хлопала глазами, не в силах переварить сказочные слова Павла.

– Режьте! – воскликнула Мария Петровна. – Режьте!

– Что?

– Вырезайте из меня эту дрянь, согласна! Лучше под лампой чертовой сдохну, чем… А если выживу…

– Обязательно выживете! Звоню Ирине и говорим, что вы согласны на операцию?

– Звони.

Павел набрал номер и передал трубку Марии Петровне.

– Ирочка? Здравствуй, доченька!

– Здравствуй!

– Как ты живешь?

– Нормально.

«Сейчас что-нибудь брякнет про ребенка!» – испугался Павел. И принялся отчаянно жестикулировать перед Марией Петровной. Показал, будто укачивает ребенка, потом приложил палец к губам, беззвучно, отчаянно артикулируя, произнес: «О ребенке ни слова!» – «О Николеньке?» – так же тихо спросила Мария Петровна, показав пальцем в сторону кухни. «Нет, – замотал головой Павел и показал два пальца. – О втором ребенке!»

– Алло? – позвала Ирина, потому что на том конце установилось непонятное молчание и слышались странные шорохи.

– Ирочка! Я с Николенькой познакомилась. Ах, какой мальчик! Чудо света!

– Зачем ты звонишь?

– Это не я, то есть я, но набирал Павел. Ирочка, я согласна идти под лампу, под нож, под черта лысого, на все согласна.

– Хорошо. Завтра придешь на прием, я выпишу направления на анализы. Для госпитализации нужно сдать анализы на СПИД, гепатит и сифилис.

– Откуда у меня взяться сифилису или тем более СПИДу? – хмыкнула Мария Петровна.

– Таков порядок. Откуда… Вчера ко мне приходил твой Толик.

– Зачем?

– Беспокоится о твоем здоровье. Похоже, осталось заседание правительства провести с повесткой дня «операция Марии Петровны Степановой».

– Ты на меня злишься? Тебе много пришлось хлопотать? Не беспокойся, за операцию я заплачу.

– Можешь – заплати, но никто тебя обдирать не собирается. Скажи Павлу и Николеньке, чтобы шли домой, мы их ужинать ждем.

– А Николенька покушал. Всякой дряни! Ничего порядочного у меня не было.

– До свидания!

– До завтра, Ирочка!

Мария Петровна медленно и аккуратно положила трубку на рычаг.

– Слышал? – спросила она Павла, гордо улыбаясь. – Мы говорили, как… как нормальные!

Из кухни послышался звон разбившейся посуды. С криком «Ты не порезался, мой драгоценный?» Мария Петровна бросилась из комнаты.

Николенька отужинал по украинской пословице: шо не зйим, то понадкусаю. Он все попробовал, надкусил. Потом решил провести эксперимент: смешать в тарелке кильки, творог, кабачковую икру, сметану – словом, все, что можно было превратить в кесю-месю. На вкус блюдо получилось отвратительное. Мама за порчу продуктов, за игру с ними обязательно заругала бы. А бабушка? Если тарелка упадет, разобьется, никто и не догадается об эксперименте. Тарелка двигалась к краю стола почти сама, Николенька к ней не прикасался. Только две его ручки зажимали вазочки с вареньем (допустим, танки) и толкали тарелку (противника) к пропасти.

Бабушка понравилась Николеньке. Из-за разбитой тарелки не расстроилась, не заругалась. А папа кулак показал, предварительно ткнув пальцем в направлении жижи и осколков на полу.

Николенька зачислил бабушку Марусю в ту же категорию, к которой принадлежали мама, дедушка и Вероника – любители поцелуев и тисканья его, Николеньки. Любовь нужно терпеть, «давно» понял Николенька. Вот папа его «не любит», потому что он самый сильный. К потолку подбрасывает ух высоко! Закружит – голова как волчок. Николенька изо всех сил упирается, тянет, тянет, а папину руку в локте разогнуть не может. Папа редко целуется, только иногда взлохматит ему волосы и улыбнется по-особому.

Бабушка Маруся, когда уходили от нее, осыпала Николеньку поцелуями – точно Вероника. Но тетушка никогда бы не сказала ему как взрослому, не прошептала на ушко:

– Не думай, что я сопля бесхребетная. У меня характер железный.

По дороге домой Николенька выяснял у папы разницу между хребетной и бесхребетной соплей. «Мало нам воспитательниц!» – думал Павел.

После их ухода Мария Петровна позвонила Толику, напрочь забыв, что рассталась с ним на веки вечные. Заявила, что ей срочно нужна самая лучшая детская железная дорога – это во-первых. Во-вторых, требуются деньги на операцию, надо продать часть монет. В-третьих, какого лешего он, Толик, досаждает ее дочери? Выслушав невнятные объяснения, Мария Петровна вздохнула:

– Ведь ты пропадешь без меня, недотепа?

– Пропаду, Марусенька! Не гони меня!

– Ладно, приходи…

* * *

Ирина накрывала на стол и одновременно по телефону анализировала кардиограмму Тимура Рафаиловича. Только положила трубку, телефон снова зазвонил, опять кому-то нужна доктор Кузмич.

– Не квартира, а филиал «скорой помощи», – недовольно буркнул Павел, которому не удавалось перекинуться словом с женой.

За ужином Ирина делилась новостями, сплошь приятными. У медсестры Верочки появился поклонник с серьезными намерениями. Живет на участке, Верочка ему уколы делала.

– Не так страшен грипп, – хохотнул Павел, – как его осложнения.

После гриппа он женился на участковой медсестре.

– Очень остроумно! А меня сегодня вызвал главврач поликлиники и предложил должность завотделением. – Ирина хотела сохранить равнодушное лицо, но ей не удалось, она счастливо и гордо улыбнулась. – С перспективой на замглавного врача. Через два года его заместительница уходит на пенсию.

Павел и Николай Сергеевич разделили ее радость, поздравили с карьерным ростом. Николенька не мог долго переносить взрослых разговоров, скучал, когда внимание отвлекается от него, любимого. Просьба сына поставила Ирину в тупик.

– Мама, расскажи, почему моя бабушка надолго потерялась. Где она была?

Тему вдруг появившейся бабушки Ирина предпочитала обходить стороной. Она и Павла не расспрашивала о подробностях их с Николенькой визита. Ирине требовалось время, чтобы пересилить себя и легко говорить о матери. На помощь пришел папа. Николай Сергеевич увел внука с кухни, обещав все ему рассказать вместо сказки на ночь. Интересно, каков будет сюжет у этой сказки и Николенькины комментарии?

Павел, в отличие от Ирины, полагал страусиную политику замалчивания неправильной.

– Хочешь знать, как мне удалось убедить Марию Петровну в необходимости лечения?

– Не хочу. Убедил, и точка.

– Ошибаешься, самое любопытное тут подробности. Я заявил твоей маме, что мы ждем второго ребенка.

– Вы с папой сговорились? Никого мы не ждем!

– Разве? Досадное упущение. В ближайшие часы, а также в последующие дни мы активно займемся исправлением данного недостатка.

Эпилог

Мария Петровна провела в больнице десять суток. Ее там надолго запомнят. Операцию делали на третий день, а на второй, разобравшись в обстановке, Мария Петровна устроила разнос старшей медсестре отделения, которая-де плохо руководит вверенным ей персоналом. Медсестрам доплачивают санитарские? Доплачивают! Тогда почему они не моют пол в палатах, а только в ординаторской, куда ступает нога врачей? Где ершики в туалете? Почему телевизор не работает? И какой идиот написал список недозволенных продуктов, наклеенный на холодильник? По этому списку больным все запрещается. Лапу сосать? Ваши больничные харчи хуже тюремных. Кто за кухню ответственный? Посадить на эту диету главного врача!

И в то же время Мария Петровна велела Толику купить микроволновую печь, которую установили в сестринской комнате. Потому что эти вертихвостки, как заявила Мария Петровна, питаются всухомятку и вскорости язву желудка заработают.

С соседками по палате, деморализованными страшными диагнозами, Мария Петровна провела разъяснительные беседы о смысле жизни. У одной бабульки, как и у Марии Петровны, был рак щитовидной железы, который благополучно вырезали.

– Ты чего хнычешь? Ты сколько лет жить собираешься? – спросила ее Мария Петровна. – До ста? Пока ночной горшок с тарелкой путать не начнешь?

– Хоть бы лет десять, – пробормотала бабулька, – до девяноста.

– Уши прочисть или слуховой аппарат купи! Чтобы слышать, что тебе врачи говорят! Русским языком! Забудь про свой рак! Не было! Как чирей вырезали! Тебя теперь маразм должен волновать, а не рак.

У второй соседки, тридцатипятилетней женщины, был рак молочной железы. Ей сделали какую-то хитрую операцию. Часть груди удалили, а на ее место вшили взятую со спины мышцу. Под одеждой – не отличишь. Но женщина с горькой иронией, за которой скрывалось отчаяние, говорила, что у нее теперь грудь бутафорская.

– Гляди сюда! – приказала Мария Петровна. Сняла сорочку и показала свою изуродованную, во вмятинах, в корявых рубцах, грудь. – Видишь? Мне двадцать с небольшим было, когда бюст скальпелем искромсали. Что, я тебя спрашиваю, удавиться надо было? Плевать на сиськи, отвечаю! Ты из-за кого печалишься? Из-за мужиков! Да у тебя муж! Я видела. Достойный мужчина. Будь у тебя вместо груди задница, и то он бы тебя любил! А на тех мужиков, для кого сиськи как наживка для рыбы, наплюй и размажь! Вечером Толик придет, мой любовник, на тридцать лет моложе. И таких Толиков у меня было без числа, – легко приврала Мария Петровна.

Своего главного врага, предмет и образ ее страхов – бестеневую лампу, – Мария Петровна и не рассмотрела толком. Перед операцией сделали какой-то укол, привезли в операционную, на стол положили, сознание плыло, и голос у Марии Петровны, как у пьяной, заплетался. Но прежде чем окончательно отключиться, Мария Петровна успела прошептать врачу, дающему наркоз:

– Смотри мне! Я про наркоз разное читала. Если я тут песни дурным голосом буду вопить, ты мне ответишь!

Через час после операции, миновав реанимационную, куда отправляли тяжелых и сложных больных, Мария Петровна оказалась в палате. Первой, кого она увидела, очнувшись, была Ирина.

– Доченька! – прошептала Мария Петровна.

– Как ты себя чувствуешь?

– Отлично. Дай попить.

– Тебе пока, после наркоза, нельзя. Я смочу тебе губы мокрой салфеткой.

Мария Петровна забывалась на некоторое время, приходила в себя и видела рядом дочь. Это был самый счастливый сон из всех, ею виденных. Ирина помогала ей сходить на судно, поправляла подушку, держала за руку, считала пульс, разговаривала (сквозь дрему Мария Петровна слышала) с хирургом, который пришел проведать пациентку.

Окончательно Мария Петровна пришла в себя около восьми вечера. Ирина покормила ее принесенным из дома куриным бульоном с мелкой вермишелью, дала попить компотика. Соседки наблюдали за ними искоса: такая бравая до операции Мария Петровна сейчас выглядела нашкодившим ребенком, который радуется, что взрослые простили ему шалость.

Ирина поднялась, сказала, ей пора. В коридоре ждал, готовый прийти на смену, Толик. Мария Петровна захватила руку дочери, смотрела просительно.

– В перевязочной, – предупредила Ирина, – куда тебя завтра позовут, висит бестеневая лампа.

– Ну и пусть! Мне теперь не страшно. Ирочка?

– До свидания! Отдыхай… мама.

Марта Кетро

Тот, кто останется

1. Нестор и Серый

Вечер 22 мая 20… года выдался ясным. Двум молодым людям, сидевшим на зеленой скамейке возле парка им. Гагарина, было удивительно хорошо. Крона старой липы над ними пропускала теплые лучи заходящего солнца, а слабый ветер раздувал юбки мимопроходящих девушек. С прошлого года осталась мода на короткие платья-ампир, расходящиеся из-под груди, но молодые люди, конечно, об этом не думали, а просто наслаждались мельканием нежных незагорелых ног и даже, пожалуй, ягодиц – если порыв ветра был особенно сильным, подолы взлетали, и женщины едва успевали придержать их сзади.

– Каждая вторая за попу хватается, – заметил один наблюдатель, большой жизнерадостный парень с банкой пива.

– Как обделавшиеся цветы… – подтвердил второй, более романтичный и тонкий юноша.

Им обоим было около тридцати, но здоровяк выглядит взрослее и опытнее. Работали они в конторе под названием «Роза-Ми», торгующей электроникой. Тот, что покрепче, Серый, сидел в отделе продаж, а суховатый рыжий Нестор трудился системным администратором, по собственному выражению, «одмином». Если Серого отличали ленивое добродушие, легкая хамоватость и почти непробиваемая самоуверенность, то Нестор казался несколько желчным, подвижным и ехидным, что не отменяло отмеченного выше романтизма. В тот вечер на нем были надеты тяжелые ботинки, зеленые бриджи и черная майка с надписью «Йа креведко». Опровергая общую репутацию айтишников как людей хилых и вялых, Нестор уже лет пять занимался кэндзюцу и неплохо управлялся как с традиционным японским мечом, так и с обычной палкой, которой при случае мог разогнать двух-трех агрессивных гопников. Впрочем, когда противников собиралось человек пять, Нестор предпочитал сделать ноги – потому что умный. Если был один. Но когда почти год назад их с Серым прижали семеро, он и не подумал удрать. Тут неподалеку, кстати, на темной аллее, которой они решили срезать путь, возвращаясь за полночь с корпоратива. И неплохо отмахались, несмотря на выпитое, – гопота оказалась еще пьянее, а у Нестора тогда на поясе висела неслабая такая фенька – крученый сыромятный ремешок с полуфунтовыми гирьками на концах. У Серого не было ничего, но он одной массой задавил, приложив трех злых, но мелких бойцов так, что их потом уносили.

После этого они стали друзьями, «обаяв» друг друга, с одной стороны, умом и ловкостью, а с другой – надежностью и силой.

Серый чаще всего носил джинсы и объемные свитера, скрывающие приличный пивной живот, который как-то незаметно вырос за последнюю пару лет сидячей работы и полгода счастливой семейной жизни. Ну, не то чтобы счастливой, но необременительной – давняя подруга Сашка вдруг залетела, «авторство» сомнений не вызывало, поэтому осенью они наконец съехались и зажили официально, семьей. Беременность не сделала Сашку более психованной, чем раньше, дышалось с нею легко, но до родов оставалось месяца полтора, и когда еще, если не сейчас, можно расслабиться, выпить на солнышке и спокойно поглазеть на телок.

– Девушка, девушка, а можно вас спросить… А вас, вас, девушка, можно? А что вас можно?

Это называлось «прикалываться», и надо быть полной дурой, чтобы обижаться. Девчонки и не обижались, хихикали, но пробегали мимо, не останавливаясь, потому что с первого взгляда было ясно: этот мышей не ловит, а второго сразу не разберешь, поэтому лучше поскорее обогнуть заброшенный угол парка и выйти на площадь, пересеченную трамвайными путями, окруженную кафешками, где полно свободных и понятных парней, готовых к простым и радостным отношениям.

У Нестора сейчас никого не было, последняя подружка попрощалась с ним неделю назад. Ушла без особой причины, хотя вроде, по женским меркам, чтобы бросить холостого, несильно пьющего мужика, нужен серьезный повод. Но был он весь какой-то безмазовый, простыми словами говоря. Вот сразу с ним ясно: этот запросто не женится. Не украдет миллион. Не оклеит улицу рекламными плакатами «Я люблю тебя, Ленка!». Со второго этажа в порыве страсти не спрыгнет. И даже мобильник розовый не подарит (у него, говорит, память маленькая. А? При чем тут память, он же ро-зо-вый…). Полночи сидит за компьютером и при этом никогда не пропускает тренировки. Чатится с такими же психами на птичьем языке, одевается черт-те как, а ведь тридцатник уже. И женщина у него не то что на втором, а на десятом месте – после «наставника», после линукса, после друга, после работы, после кучи еще каких-то дурацких занятий и правил, которые даже не объясняет, а вроде как сама должна понимать. А не понимаешь – до свидания. Ну вот и расстались с очередной славной, в общем, девочкой, которая опять «не врубилась».

– Хорошо, Серый, но скучно. Движухи бы какой, вечер пятницы, все дела.

– Ты, бля, за неделю не надвигался? Я не могу, как ты жужжишь целый день. На твоем месте я бы щас домой полз и плакал.

– Ну мы и ползем. А самураи, сам знаешь, не плачут. Я бы в лес ушел на недельку… Или хоть на пару дней.

– Да ты без Интернету назавтра сбесишься!

– Посмотрим. Вот без мобилы даже, со спальником только.

– Жопу не отморозишь? Ночью-то еще холодно, палатка нужна, все дела туристические… А вот на шашлыки можем завтра рвануть, если прям щас мяса купить.

– Не, это не то…

– Опаньки, а это еще что?

Из-за угла выкатился экипаж – натуральная черная карета, чистенькая, запряженная крепенькой пегой лошадью, с извозчиком на козлах. Извозчик, впрочем, вполне современного вида мужчина, обыкновенный, в темных очках, в рубашке и джинсах. Карета остановилась.

– Прокатиться не желаете, молодые люди?

– Гы, мы ж не с телками.

– Так и без женщин, для души?

– И сколько денег?

– А, пустяки – по двадцаточке.

– Грина?!

– Обижаете, рублей. Только лошадке на овес.

– А че, Серый?

– Ладно, поехали, поможем на овес! – Он выбросил банку и встал. Нестор подхватил рюкзак и двинул за ним.

Они сели в карету друг против друга на потертые бархатные сиденья, извозчик закрыл дверцу, и в экипаже сразу стало сумеречно и как-то нехорошо. Пахло лошадью, пылью и отчего-то немного ладаном. Серый нагнулся и поднял с пола бумажный цветок.

– Слышь, он по ходу на похоронах подрабатывает.

– Так мы типа в катафалке прогуливаемся? Готично.

– Да че-та как-то стремновато. Может, нунах?

Но лошадь уже прибавила шагу, и стучать в мутное оконце было как-то глупо. И что может произойти с двумя взрослыми мужиками белым днем, ну ладно, ранним вечером, почти в центре города?

А карета между тем все ехала и ехала, пару раз повернула и, по их расчетам, должна была уже добраться до Первомайской, которая в двух кварталах.

– А не слабо нынче за двадцатник катают…

– Экономичный транспорт, фигле.

Наконец они остановились, но извозчик против обычного лакейского правила не стал сходить с козел и открывать пассажирам дверцу.

– Ладно, блин, не девочки, но на чай не получит. На овес так на овес, а водичка все равно бесплатная.

Серый, за ним и Нестор выбрались из кареты и осмотрелись. Сверх ожидания снаружи оказалась не Первомайская, а совсем незнакомое место. Солнце уже почти село, но с первого взгляда было понятно, что это никакой не город и даже не окраина, а вполне себе чисто поле, только метрах в ста что-то вроде свалки маячило – хлипкие железные ворота, символический забор чуть ли не из спинок от железных кроватей, а за ним остовы автомобилей и какое-то еще одичавшее железо.

– Ты, сцуко, куда нас завез?! – Серый повернулся к карете, но козлы пустовали. И ни внутри, ни снаружи, ни на обозримом расстоянии никого не было. Не было даже лошади. И весь экипаж, прежде чуть ли не лакированный, вдруг показался облезлым, рассыпающимся: если бы сами из него две минуты назад не вылезли – ни за что бы не поверили, что эта рухлядь может ехать.

– Во бля! И где он?

– Он ускакал, – с неуместным ехидством ответил Нестор, – выпряг лошадь, сел на нее и ускакал!

– И шо это было?

– А хрен его знает. Пошли, вон там сторож может быть, спросим, че как ваще.

И они двинулись к воротам.

2. Наташа и Лешка. Тимофей и Колбаса

– Какой кайф без детей, а, – уже третий раз за час повторила Машка, – можем раз в жизни позволить себе спокойно?!

Спутники не возражали, но с ними каши не сваришь – Тимка и Наташка со своим Лешей к авантюрам не склонны.

Когда тебе тридцать два, а девкам – пять и семь, в свободные вечера чувствуешь себя дембелем, которому на разграбление отдан кабак и все бабы в округе. Конечно, бабы ей ни к чему, вот от крепкого парня она бы не отказалась, но рядом шел муж, и приходилось ограничиваться пивом и обычным трепом, чуть более свободным, чем при детях. Дочек забрали на дачу с ночевкой, отмечать день рождения соседки, к верным людям под присмотр. Семья хорошая, девчонки с песочницы дружат, поэтому сегодня родители могли по-настоящему оттянуться, «раз в жизни позволить себе спокойно». Машка всегда была энергичной и подвижной, еще в юности получила прозвище Колбаса – потому что почти каждый телефонный звонок подругам начинала с фразы «пошли поколбасимся», имея в виду погулять, поплясать и выпить. К сожалению, бурная ее вольница скоропостижно завершилась в двадцать четыре года нежданной беременностью и браком. Грех жаловаться, Тимка – мужик хороший, а Кристю и Ляльку она ни на какую свободу не променяет, но вот сейчас, когда чуток девки подросли, а на талии от ленивой жизни стали появляться складочки, так захотелось встряхнуться и сбросить десять лет и десять килограммов, снова стать юной «горячей колбаской», вместо того чтобы медленно превращаться в жирную свиную сардельку. Кстати, прозвище свое дурацкое Машка любила и обижалась лишь для виду, когда не только муж, но и дочки иногда называли ее Колбасой (хотя девчонки и получали за это по тощим попам из педагогических соображений).

– Счастливая ты, Наташка, у тебя каждый день так. – Колбаса прикусила губу, но поздно, бестактность сорвалась. Не слишком любезно напоминать бездетной подруге о ее положении.

– Да уж, повезло так повезло, – беззлобно ответила Наташа, но Тимка не преминул влезть:

– Ты, Маша, всегда была мастером сомнительного комплимента.

Неконфликтный Лешка поспешил замять разговор:

– И куда пойдем свободу праздновать?

– Может, в «Пирамиду» завалим или в «Солнышко»? – Колбаса предложила заведомо недорогие заведения, у Лешки-то деньги есть, позволь ему выбирать – потащит в «Дакар» какой-нибудь, где сдерут по писят баксов на нос только за выпивку. Будь Машка без благоверного, она бы не волновалась, Лешка всегда заплатит за компанию, но Тимка у нее гордый, обязательно половину счета отдаст, а в их семье лишних денег не бывает. Мужчины зарабатывали одинаково, но одно дело, когда тех денег на двоих, а другое, если еще девок растить надо и самой как-то одеваться. Колбаса покосилась на Наташку: не мешало бы ей получше за собой следить. Не рожала, попа не раздалась, могла бы и брючки на бедрах в облипку носить, а ходит в платьях по щиколотку, как привидение. Волосы не красит. Конечно, седины у нее нету (какие нервы, когда в смысле детей один кот и всех забот – книжки читать), но природный мышастенький цвет неплохо бы оживить. Впрочем, чем меньше возле Тимки красивых баб крутится, тем спокойнее. Что Наташка именно «крутится», Колбаса всерьез не думала, задору в подруге на это дело маловато, но для профилактики следила – в наше время не успеешь оглянуться – все, прощелкала мужика. Хотя Тимка, конечно, никуда не денется – ни от нее, ни от дочек. Такие не уходят.

Наташе было, в общем, все равно куда пойти. Вечер хорош настолько, что Машин щебет не раздражал. Воздух в конце мая еще не успел напитаться жаром и пылью, иногда отчего-то возникал свежий йодистый запах моря, хотя до ближайшей большой воды много-много километров в любую сторону. Казалось, их город лежит на чуть влажной великанской ладони, которая до срока покоится на земле, но однажды может дрогнуть и устремиться вверх, к чьим-то любопытным глазам. «“Когда спящий проснется” – это про нас», – думала Наташа. Не то чтобы ее одолевали мистические озарения и трагические картины будущего, но ощущение временности самых привычных вещей не оставляло с детства. «Это не навсегда» – говорили ей белые деревья зимой и золотые осенью. «Это не навсегда» – казалось в минуты покоя и счастья. «Это не навсегда», – думала она и сейчас, вдыхая бродячий нездешний ветер. Стоит ли в таком случае спорить с Машей, которой жизненно важно убить сегодняшний вечер каким-то собственным варварским способом?

Иногда казалось, что именно чувство зыбкости всего окружающего мешает забеременеть. Нет, были, конечно, объективные медицинские причины, но те оставляли ей «шанс – процентов двадцать», как говорил врач. А Наташа из года в год, из месяца в месяц не могла использовать эти свои проценты, потому что так до конца и не поверила в реальность остального мира. Ну как тут рожать ребеночка, когда в любой момент земля под ногами может зашевелиться, а самые надежные люди – уйти навсегда. Наташе хватало ума не делиться своими мыслями ни с кем, потому что даже добрый и терпеливый Алеша сочтет их романтическими бреднями, а мама и вовсе без долгих разговоров позвонит в психиатрическую.

В свое время Наташа вышла замуж чуть ли не за первого встречного именно для того, чтобы уйти от слишком решительной и вменяемой мамы, которая твердой рукой правила домом, детьми и тихим сильным человеком, Наташкиным отцом. Дочь долго не понимала, почему он разрешает так с собой обращаться, и только недавно сообразила, что, возможно, отец был точно так же ранен ненадежностью всего сущего. «Делай что должен, и будь что будет», – говорил он и так и жил, исполняя невеликий долг порядочного человека в этом сомнительном мире. Из всех знакомых мужчин только Тим казался Наташе таким же цельным и честным, другие были слабее и самолюбивее. Но про Тима она старалась не думать – при Алеше с Машей. Будто нет его, и нету меж ними ничего такого…

С Алешей ей повезло. Выйдя замуж с закрытыми глазами, она со временем обнаружила рядом вежливого и доброго человека, не особенно сильного, но любящего, а ведь это самое главное. «Носится он с тобой», – говорила Маша, и правильно говорила – Алеша заботился о ней и никогда не критиковал ее способ жить. Хочешь работать в библиотеке – работай, пусть и за копейки, хочешь писать в местную газетку бесполезные статьи об экологии – пиши. Притащила в дом помойного котенка – пусть бегает. Алеша зарабатывал достаточно, чтобы им двоим (и коту) хватало на сытое существование без затей. Наташа искренне удивлялась, что Маша, едва дорастив младшую девочку до трех лет, «рванула», по собственному выражению, на работу. Неужели не хватает?

– Тебе не понять, милая моя, – скорбно говорила Маша. – У меня запросы высокие, я люблю комфорт, красоту и бутерброды с икрой. А Тимка только хлеб с маслом обеспечивает.

Они обе работали в старом ДК имени Горького, который давно уже перестал быть «очагом культуры», зато давал приют десятку мелких фирм, в одной из которых Маша успешно торговала недорогой косметикой. А за соседней дверью доживала на скудном городском финансировании библиотека, где Наташа проводила пять дней в неделю по четыре часа – больше нужды не было, читатели заходили редко, брали стопками детективы, фантастику и любовные романы, а более серьезные книги интересовали, кажется, одну Наташу. Она первое время пыталась мессианствовать, подсовывая женщинам Петрушевскую, они из вежливости листали, но через неделю возвращали, тоскуя и томясь: «Повеселее бы чего…»

Маша повадилась в библиотеку пить чай и брать иногда что-нибудь «гламурное, про настоящую жизнь». Постепенно они сблизились, насколько это возможно для двух таких разных людей.

Сегодня после работы Лешка и Тимофей зашли за своими женщинами в ДК и отправились в сторону парка на прогулку.

Лешка изо всех сил поддерживал умирающую беседу. Он хотел, чтобы всем было весело. Машка ему всегда нравилась, честно говоря, если б не Наташа… Она такая тонкая натура, такая воспитанная, что даже строгая Лешина мама, увидев ее, смягчилась: «Неплохая девочка, кажется. Тебе давно пора». В двадцать семь действительно «пора» было давно, но до встречи с Наташей маму не воодушевляла ни одна претендентка на единственного, позднего, вымоленного сыночка – та вульгарна, другая зла, третья с ребенком, а четвертая не подошла по национальному признаку. Двадцатидвухлетняя, совершенно русская скромница Наташа устроила маму в полной мере, и вот уже восемь лет их браку, и мамы два года как нет, а Леша не разочаровался в семейной жизни. Детей только не получилось, ну и не надо, здоровье у жены хрупкое, слабенькая она.

Он с удовольствием поглядывал на крепкую Машину задницу – такая деваха и четверых родит, не переломится. Прямо рука тянется шлепнуть, ущипнуть за белый нежный бочок, выступающий над низкими штанишками. Эх, Маша-Машенька, не ценит тебя твой Тимочка, вечно с кислой рожей ходит, вроде как стесняется даже. Пожил бы с небесным созданием: как слон в посудной лавке, лишний раз не повернись – оценил бы свою бабу. Леше никогда не хватило бы духу закрутить с чужой женой, но помечтать-то можно? Треть жизни нося строгий костюм менеджера, Леша в мыслях был дерзок. С тех пор как умерла мама, он стал свободнее тратить деньги – она-то не то чтобы проверяла, но при очередном бестолковом расходе неодобрительно поджимала сухие голубоватые губы. Сердечница она была и чуть что – начинала задыхаться, грузно лезла на стул, высовывалась в форточку и жадно хватала ртом воздух. Леша страшно боялся довести ее до сердечного приступа какой-нибудь глупостью и жене наказал не спорить. Это ж можно маму родную убить ненароком, и как потом жить с такой виной на душе? До сих пор он благодарен за последний подарок – тихую ее смерть во сне, в которой не виноват никто, кроме плохих сосудов. Ну и в последние годы он расслабился, стал захаживать в дорогие кабаки, флиртовать на работе с секретаршами и засматриваться на Машку-Колбаску робко, но плотоядно. Уж он бы на месте Тимохи глаза не отводил и такой красоты не смущался.

Тимофей на самом деле ничего не стеснялся, он вообще почти не думал, потому что бесполезное это дело – под непрерывное Машкино трещание, под Лешкино похотливое сопение (интересно, он думает, я такой же слепой, как и его жена?), под душистое Ташино молчание. Благоуханная – вспомнилось дурацкое старинное слово. Не парфюмом, но ветром и тихим русым теплом она пахла, но нельзя даже взглядом показать, что он об этом знает. Не думал, глубоко дышал, смотрел на молодые свежие листья, позволял солнцу гладить себя по щеке тонкими теплыми руками, Ташиными руками… А здорово, что вовремя ушел из конторы и можно теперь не ходить в костюме, как этот сыч Лешка. С тех пор как завел небольшое дело – фирму, продающую типовые садовые домики, – стал носить попросту рубашки и джинсы. Босс из него никудышный, в команде пять человек, особо выделываться не перед кем. И партнерам не нужно пыль в глаза пускать, они его и без того знают и уважают. Машка пытается иной раз в купечество удариться, но в этом городе да на их деньги все равно не развернешься.

Паузы в разговоре становились все длиннее, угрожая перейти в тягостное молчание, и только Маша успела еще раз спросить: «Так куда идем, тормознутые вы мои?», как из-за поворота показалось довольно странное транспортное средство. Машинка не машинка, а вроде мотороллера с кузовом – какая-то тарахтелка, одним словом, впереди водитель, а сзади крошечная полукруглая кабинка с двумя сиденьями друг против друга, вся расписанная черным по желтому «БАР БОУЛИНГ БИЛЬЯРД». Тарахтелка лихо затормозила, и шофер жизнерадостно завопил: «Новое кафе в центре города! Бар, боулинг, бильярд нидорага! Караоке! Двенадцать сортов пива, для дам скидки, каждая третья кружка бесссплатно! Стейк, суши, салат-бар! – Присмотрелся к Наташе и отчего-то добавил: – Вегетарианская кухня имеется». Неизвестно, какие блага он бы еще предложил, но тут Маша запрыгала, будто сбросив десяток лет (и десять килограммов):

– Бар, боулинг, бильярд! Пошли, а? Поколбасимся!

– Ты уверена, Мань? Где это вообще, шеф?

– Недалеко, я отвезу! Бесплатно!

– А дорого там? – В Колбасе проснулась недоверчивость.

– Ни боже мой, мадам, плюс небывалые скидки в честь открытия!

– Ладно, а мы в твоего «муравья» влезем? Он не квакнет по дороге?

– Да я шестерых возил! Мужчины дамочек на коленки посадили, домчал в лучшем виде.

– Леш, Наташ, вы как?

– Я всегда – за.

– Не возражаю. Только на коленки не сяду.

– Вечно ты, Наташка, строжишься. Я вот к родному мужу с удовольствием на ручки пойду. Ладно, полезли. Сначала вы, мужики, усаживайтесь, а потом мы, а то задавите нас, изячных.

Они довольно легко поместились в желтой кабинке, которая изнутри оказалась больше, чем можно было предположить. Шеф с необыкновенно довольным лицом захлопнул дверцы с тонированными стеклами («для интиму») и рванул с места. Пассажиров порядком потряхивало, запах теплого пластика не радовал, но Колбаса была так счастлива, что никто не рискнул ворчать. После десяти минут быстрой езды тарахтелка остановилась. Через некоторое время, поняв, что никто их вызволять не собирается, компания стала выбираться наружу – сначала девочки, потом мальчики…

Да, водителя за рулем не было, и никакого кафе поблизости не наблюдалось. Только та самая свалка и покосившиеся ворота. Разве что забор из редкозубого штакетника вместо кроватных спинок.

– Ну ни фига себе, кидалово!

– Тим, а ты сможешь нас обратно на этой штуке отвезти?

– Запросто. – Но мопед отказался заводиться, бензина в баке не осталось ни капли.

– Я пойду сторожа поищу, разберусь. Леш, побудь с девчонками.

– Эй, мы без вас тут не останемся, мы с вами!

– Хорошо, девочки, пошли вместе.

3. Стэлла и Мальчик

– Поверь мне, мааальчик, – девушка растягивала слова, явно наслаждаясь звуками своего голоса, – жизнь – сложная штука и все на самом деле не так, как кажется. Я слишком крутая для тебя, мальчик, слишком опытная, и я дорого стою. Я тебя использую и брошу.

Она с удовольствием повторяла фразы шикарных женщин, слышанные в сотне фильмов, прочитанные в десятке книг. Стоило дожить до двадцати шести лет хотя бы ради того, чтобы восторженные молокососы начали смотреть снизу вверх, открыв рот.

– Я столько пережила, сколько тебе и в самом эротическом сне не приснится, а ты все: «Любовь, любовь». Не смеши меня, блин. – Она нарочито понижала тембр, стараясь произносить слова сексуально и значительно. Получалось здорово, только словечко «блин» не вписалось – случайно вырвалось.

Костик молча шел рядом и почти не слушал. «Дурочка ты моя, дурочка. Обидели тебя крепко, вот и огрызаешься. Я-то знаю, как тебя Мошквин кинул, как ты за ним почти год бегала. Ну отыграйся на мне, отыграйся, я тебя всякую возьму».

Он вспоминал подробности тех двух раз, когда она позволила к себе прикоснуться. Дала – это у нее называется «дала». Один раз спьяну, на даче того самого Михаила Мошквина, куда Костик попал вместе с компанией дипломников. Его, второкурсника, почему-то прихватили обмывать защиту мошквинского младшего брата. Хозяин дачи – тридцатилетний, красивый, успешный – немного посидел с молодняком и уехал, а Стэлла, одна из бывших подружек, метнувшаяся было за ним, вернулась со двора обратно, и по растерянному личику стало понятно – не взяли. Она быстро и безобразно напилась, и Костику впервые обломился кусок счастья – нежное, вздрагивающее, безвольное поначалу тело, слезы, невнятный шепот, красные ногти, царапающие спину, и еще много всякого, о чем он потом полгода вспоминал. В следующий раз ему достался Новый год – праздник, который Стэлла мечтала провести совсем с другим человеком… Он тогда так и не заснул, смотрел на нее спящую и думал только: «моя, моя, моя». Но после она опять пропала, сначала просто отказывалась встречаться, пару раз даже послала, а потом вообще не снимала трубку, когда определялся его номер. И вот сейчас, уже весной, она наконец ответила на звонок и согласилась прогуляться.

– Ну вот скажи, куда, куда ты меня поведешь?

– В парке можем походить…

– Ага, чебуреков пожрать. Не тупи.

– Ну, в «Пирамиду».

– Точно, а потом в подъезде потрахаться!

– Эль…

– Блин, не смей меня так называть!

Родители нарекли ее Эллой, но имечко, напрочь скомпрометированное ильфо-петровской героиней, отравило все детство, и она стала Стэллой, звездой. В ранней юности ее белая кожа, оттененная зачерненными волосами, казалась фарфоровой, но за последний год лицо по утрам все чаще смотрелось отечным и рыхлым. Впрочем, все поправимо – если не пить накануне, выспаться и подкраситься. Сейчас, в красном коротком платье, она была настоящей звездочкой. У нее выдалась паршивая зима, работа в салоне сотовой связи оказалась не только трудной, но и непрестижной для взрослой девушки с претензиями. С мужчинами не везло так, будто порчу навели… А чего? Стэлла – девушка продвинутая, в заговоры не верила, а вот в биоэнергетику – запросто. Будто присосался кто – и тянет из нее удачу и силу. И вчера, когда совсем ослабела и пала духом, вдруг сдалась и согласилась встретиться с этим дурачком, с которым пару раз перепихнулась от тоски. Удивляясь самой себе, собиралась сегодня на «стрелку» с некоторым волнением, совсем, видно, одичала за зиму. Нарядилась, накрасилась, пришла – а он теперь смотрит жалкими собачьими глазами и тупит. Подбешивает, блин.

– Прости, Стэлла. Послушай, у меня есть деньги, хватит на ужин, где скажешь. Куда ты хочешь?

– А в «Дакар» слабо? У тебя сколько? Поди, у мамы сто рублей из кошелька спер?

– Не важно, пошли, у меня хватит.

Он написал курсовые чуть ли не для половины потока и мог теперь отвести свою принцессу куда угодно. Пусть, если ей нужна вся эта фигня, пусть будут свечи, официанты, крахмальные скатерти и серебро, как в кино.

– Да ты посмотри на себя, с тобой в нормальное место не пустят.

А чего? Брюки глаженые, ботинки новые, рубашка чистая – чего еще-то? Костик нисколько не стеснялся своей внешности – средний рост, средний вес, волосы темные, глаза вроде серые. Не урод, не красавчик, нормальный. Стэлла – она, конечно, да… Но Костик был твердо уверен, что любовь его совершит чудо, принцесса расколдуется и обратит внимание на обычного парня. Когда мама, добрая, умная мама, услышала про Стэллу, она чуть ли не впервые выругалась при Костике: «Ты в своем уме?! С этой «бэ» полгорода переспали». Так и сказала, но «бэ» в ее устах звучало самым страшным матом… Костик тогда рассвирепел – даже мама не понимает, повторяет грязные сплетни. И он не мог объяснить, не мог рассказать, какой на самом деле чистой и светлой была его девочка, его звезда. Сквозь ее грубость и горькую обиду на жизнь он один сумел разглядеть потерянного, перепуганного ребенка и поклялся, что теперь никто и никогда не сделает ей больно. А она все «мааальчик, мааальчик…». Дурочка.

Они как раз огибали парк, когда Стэлла, расписывавшая крутость своего последнего ухажера, замолчала. Потому что у обочины было припарковано воплощение той самой прекрасной жизни, о которой она вдохновенно лгала последние полчаса. Длиииииннный многодверный лимузин, и не белый или черный, а красный, как кровь, как вино, как страсть. И вместо номера надпись «star». А?! Чудо, видение, мечта – Стэлла от волнения сжала кулаки, острые ногти вонзились в ладони, но сон не закончился, наоборот: передняя дверь медленно отворилась, показался человек. Мужчина неторопливо обошел автомобиль и остановился на тротуаре прямо перед замершей Стэллой. Он был такой, как бы это сказать… в точности как Любимый Мужчина Кэрри Бредшоу из «секса-в-городе» – красивый, элегантный и, несомненно, богатый.

– Милая девушка, – он заговорил так спокойно, как будто продолжил давнее знакомство, – удивительно удачный день сегодня. Подумать только, в крошечном городе я вдруг встречаю прекрасную даму в платье ровно того же оттенка, что и мой автомобиль. Это знак. Позвольте пригласить вас на чашечку кофе по такому случаю. И вас. – Тут он впервые посмотрел на Костика.

И совершенно неожиданно ему подмигнул. Вдруг показалось, что между ними установилось понимание, искра мужской солидарности мелькнула, и вовсе не заезжий хмырь нагло клеит его Стэлку, а какой-то добрый старший друг решил помочь младшему, вправить мозги девчонке, а потом отойти в сторону. Если бы у Костика был брат, он точно так же поступил бы…

Но Стэлла не заметила мгновенного обмена взглядами, она приняла все за чистую монету:

– И куда же мы поедем? В «Дакар» или прямо к «Максиму»? – Хорошо спросила, насмешливо и опытно, только с голосом в конце не справилась, он прозвучал высоко и радостно, но никто вроде не заметил.

– Здесь в окрестностях есть частный клуб, туда-то я и ехал, но немного сбился с пути. Глупейшая история: прямо перед поездкой уволил своего шофера за пьянство. Пришлось сесть за руль самому и немного поплутать с непривычки, но сейчас я разобрался в карте и готов отвезти вас. Вас и вас. – Он снова улыбнулся Костику, шутовски поклонился Стэлле и открыл дверь.

Парень было собрался влезть, но опомнился, пропустил вперед свою звезду, которая от волнения сбилась с шага, переступила с ноги на ногу, но справилась и достойно уселась в высокий, обитый бежевой кожей салон. Костик забрался следом, излишне резко захлопнул дверцу и огляделся, ослепленный кинематографической роскошью окружающего.

– Фигасе, в сказку попали…

– Молчи, дурак, – прошипела Стэлла, но она напрасно волновалась: водитель был отделен от них стеклянной зашторенной перегородкой и ничего не мог услышать.

Машина тронулась, как и ожидалось, бесшумно.

…Проволока, колючая проволока там была вместо забора на этот раз.

4. Антон и Вера

Они перебежали через дорогу и молча пошли вдоль парковой ограды. Начинать разговор, чтобы поссориться, не хотелось, но было понятно, что любая фраза, сказанная одним из них, выльется в склоку. Точнее, она станет наскакивать и упрекать, а он вяло огрызаться. Два человека, связанные взаимными обязательствами, живущие под одной крышей уже много лет и вот теперь идущие рядом по широкому тротуару, стараясь не соприкасаться, могли они хоть немного помолчать?! Но проблемы, проблемы, они никуда не деваются, даже если не говорить о них. «А ведь такой прекрасный вечер мог быть», – думала Вера. Антон, судя по всему, думал о том же.

– Мам, ну можно, я пойду? – Но она молчала.

– Мам?

– Ну мне шесть билетов осталось к понедельнику, три завтра, три в субботу. А потом еще неделя на химию. Я успею, чего ты.

Господи, как же неохота отвечать. Раскрывать рот и противным голосом, от которого самой тошно, повторять то, что говорено-переговорено. Вот как, как получилось, что он, такой способный (в полтора года уже чисто говорил, в четыре с половиной читать начал), такой ласковый, вырос в тупого и жестокого осла?! То есть еще десять дней назад она думала, что у нее умненький и любящий мальчик, – пока не встретила Нину Сергеевну в магазине. Они поздоровались и хором спросили: «Как Антоша?»:

– С учебой нет проблем?

– Скоро в школу-то выпишут? Экзамены на носу.

Вера пришла домой совсем белая. Два месяца, два (!) он не показывался на уроках, а Женька, дружочек верный, приносил классной жалостные истории про коклюш, который будто бы срубил Антошу в начале апреля. Ее колотило не от злости, а от страха. Где он проводил пять дней в неделю с восьми утра? С кем? Она ворвалась в дом и, не разуваясь, ударилась всем телом о дверь его комнаты. Запертую, как всегда, в последние пять лет. Мальчик уроки делает, как же, мешать нельзя. Она пнула дверь мягким носком кроссовки и, сдерживаясь, сказала: «Открой». На минуту повисла тишина, и Вера испугалась, что он не откроет, попробует отсидеться или вообще что-нибудь там с собой сделает от трусости – из окна выпрыгнет, что ли. Но Антон открыл и спокойно сказал: «Привет, ты че?»

– Антоша, ты где был сегодня? Где ты был?

– Как всегда, в школе.

– Руки покажи, Антоша! – Он протянул вперед ладони, как раньше, когда она спрашивала: «Ручки мыл?» – Под рубашкой!

Она сама задрала его рукава и со страхом взглянула на белую чистую кожу. Ни дырок, ни синяков.

– Ты чего?!

– Я видела Нину Сергеевну. Так, не ври мне. Где ты был?

– В школе.

Она размахнулась и попыталась ударить его по морде, по лживым губам, по невинно округленным для убедительности глазам. По лицу человека, которому она верила, как себе, потому что он и был ее частью – лучшей, любимой, самой драгоценной частью жизни. Оправданием существования, надеждой. И вот эта «надежда» оказалась гнилой, жалкой, подлой, трусливой. Он закрылся локтем, шарахнулся, ее рука слабо шлепнула и упала.

– Ссссволочь, где ты был? Почему?!

В конце концов вытянула из него: на каникулах познакомился с девочкой на два года старше, она работала в кафе официанткой и училась на вечернем. И он каждое утро приходил к ней, вместе ехали на работу и были там до пяти. Потом она отправлялась в институт, а он домой. Говорит, помогал ей там. Хозяин сначала не возражал – лишняя рабочая сила, да бесплатно, кто ж против будет.

Вера не сразу поверила в эту историю, тем более он отказывался назвать кафе, боялся, что девушку уволят. Которая, кстати, выгнала его три дня назад, то ли совесть замучила, то ли нашла кого поинтереснее. Вера просто отняла у сына телефон, по истории звонков вычислила эту самую Свету, Лисичку, и устроила допрос с пристрастием. Света встречаться отказалась, но информацию подтвердила – маленький дурак действительно проторчал около нее два месяца, смертельно надоев и ей, и хозяину. Веру привела в ярость последняя фраза: «К тому же он мешал мне учиться». Тварь. Вот как он теперь сдаст выпускные? А вступительные? В армию собрался?

– Ты в армию собрался? – кричала она тогда. – Сдохнуть решил? Чем вообще ты думал, козел?

Антон не отвечал. В апреле он решил разрулить ситуацию самостоятельно, просчитал все – и выпускные, и техникум, в который мог поступить с закрытыми глазами, а потом перейти в Светкин институт… Не просчитал только Нину Сергеевну да то, что Лисичка его пошлет. А потом уже не важно стало, хоть бы и в армию… У него и раньше были девчонки, но Лисичка прокралась в его жизнь и сделала что-то такое, от чего школа, институт, мамины вопли ушли на второй план, а осталась только одна сияющая радость. И одно черное горе, потом, когда она сказала: «Никогда не приходи больше».

Веру душила обида. Почему он с ней не поделился? Она бы поняла. Всегда думала, что они самые родные друг другу люди, что он ей доверяет, и сама ему доверяла, дура. Ну а как жить и каждый шаг контролировать? Где был, что делал, с кем разговаривал. Видимо, так и надо.

Когда развелись с Антошкиным отцом, Вера не сомневалась, что сможет одна воспитать ребенка, уверенная в собственной деликатности и здравомыслии. Тем более бывший муж от общения не устранялся, виделся с сыном раз в неделю, и эта беда (ведь именно беда, не шуточки) оказалась для него такой же неожиданностью. Вера с тоской гадала, когда же ее мальчик надломился, превратился в лживую сволочь, способную изо дня в день обманывать, глядя в глаза, рассказывать о делах в школе, показывать дневник… Черт, как же над ней, наверное, смеялись эти холуи в кафе, когда он просил расписаться за учительницу. Вера растравляла боль, расспрашивая подробности сначала спокойно, почти весело: «А трояк по биологии тебе кто ж нарисовал? Лисичка твоя? Матчасть не выучил?» – но неизменно срывалась на крик, а потом плакала. Потому что, кроме обиды, ее опустошило страшное разочарование: сын был единственным после ее папы человеком, которого она любила и в чьей любви не сомневалась. Верила. Теперь оказалось, что все зря – они чужие, у него ни мозгов, ни сердца, ни будущего нет.

Тем не менее нужно было жить. В армию ему нельзя, значит, надо в институт. Вера исхитрилась в три дня найти репетитора, который за дикие деньги взялся подтянуть парня по математике и физике, встретилась с бывшим и выбила у него обещание заплатить за первый курс, если балбес провалится на бюджетном. Теперь бы выдохнуть, но изнутри разъедала горечь. А сын вел себя так, будто ничего не случилось. Она водила его в школу, встречала после уроков, везла к репетитору, а потом домой – а он брел рядом с кислой миной, делал вид, что это все исключительно ее дикие капризы, и просился ненадолго погулять. Видно, овцу свою хотел повидать. В общем, дурака даже жалко, но пока не поступит, ни о какой свободе речи не шло. Вера даже запретила ему запираться в комнате, чтобы всегда можно было войти и проверить, что он там делает – учебник читает или опять в наушниках сидит, музыку слушает. Вкус у него неплохой – «Queen» любит, например, не попсу какую… Да он вообще неплохой, начитанный, добрый мальчик… казалось бы. Казалось, да. Такое ощущение, что вся картина мира, выстроенная за последние семнадцать лет, всего лишь показалась ей. Она взяла отпуск, который запланировала на август, после вступительных. Собиралась в качестве подарка свозить Антона во Францию, откладывала деньги. А теперь все пошло на частные уроки и взятку классной, которая неохотно согласилась закрыть глаза на пропуски, но после дорогого презента обещала даже помочь на экзаменах.

Пугливую деликатную Веру будто подменили – она с легкостью совала деньги кому надо, когда не хватило в два счета раскрутила бывшего на недостающую сумму, запросто звонила и договаривалась с репетитором, хотя раньше телефонный разговор с незнакомым человеком становился для нее испытанием. Со стороны могло показаться, что в ней пробудилась дополнительная сила, которой ощутимо недоставало всю жизнь. Но она-то знала, что это энергия отчаяния, которая истощала на пять лет вперед. Вот и сейчас, когда стоило бы рявкнуть, Вера тихо сказала:

– Антоша, я все равно очень тебя люблю. Но я очень устала, Антоша, очень. Не изводи ты меня сейчас, пожалуйста.

Они возвращались от репетитора, а в школе сегодня последний звонок, на который Антон отказался идти – прогулы полностью замять не удалось, да и мамины проводы-встречи заметили все одноклассники, не было сил терпеть перешептывания за спиной. Ему хотелось остаться одному и молча посидеть в парке, просто закрыть глаза и подумать, но мама совсем озверела. И он ее понимал. И от этого было еще хуже. Потому что тогда, в апреле, он решал только за себя, не сомневаясь, что справится с ситуацией. И теперь, облажавшись перед всеми на свете, просто не имел права голоса. Когда она не орет, а вот так устало просит, становится совсем паршиво. Он неожиданно для самого себя предложил:

– Давай хоть не сразу домой?

Вера подавила язвительное, готовое выскочить «не нагулялся?» – надо было налаживать отношения, в конце концов.

– Давай. В парк пойдем?

Но тут за спиной раздалось странное поскрипывание. Они оглянулись. (Вера машинально взяла сына за руку и чуть отстранила от предполагаемой опасности.) Их нагонял деревянный паровозик, будто сбежавший с детской площадки. В кабине сидел машинист, крутил педали, которые вращали деревянные расписные колеса, зелено-красный вагончик-прицеп с окошками цветного стекла покачивался, явно пустой. Поезд остановился.

– Молодой человек, хотите покататься с девушкой?

– Я не девушка, а мама, – польщенно ответила Вера. В тридцать шесть она выглядела очень молоденькой, сыну была по плечо, так что со спины вполне можно ошибиться. Да и с лица, пока не началась вся эта история… Обычно Вера казалась беззаботной старшей сестрой братишки-раздолбая и только в последние дни помрачнела и осунулась. Но сейчас неожиданно развеселилась, вдруг вспомнила, как лет двенадцать назад точно на таком же паровозике Антошка катался в этом парке, а они с мужем шли рядом и держались за руки.

– Юная мама взрослого сына, не хотите ли прокатиться? – тут же сменил тон машинист.

– Да он же на детей рассчитан, вы чего? – возмутился Антон.

– Молодой человек, у нас всегда дети с родителями катаются, до ста пятидесяти килограммов – запросто. У вас мамочка едва на пятьдесят потянет, так что садитесь, не сомневайтесь.

– Бред какой, я че, маленький?

– Ну, Антооош, давай, а? Давай, а? Смешно же? – На минутку вдруг показалось, что ничего не было, события прошлой недели приснились.

– Побалуйте маму, юноша.

– Дурдом. Поехали.

Невысокий вагончик с деревянными сиденьями лишь слегка крякнул, приняв пассажиров.

…А забора вообще не было, одни кривые ворота, а дальше свалка.

5. Майк и Киска

Катя старалась не смотреть на Майка слишком часто. Вертела головой по сторонам или под ноги глядела, лишь бы не на него. Потому что только дай себе волю – залипнешь, станешь жадным взглядом оглаживать каждую черточку его невероятного лица. Потому что не могло, просто не могло в одном человеке сойтись столько красоты. Чтобы глаза были такие темные и горячие, что когда он во время любви их открывал, взгляд, как самая тайная из ласк, доставал до самого сердца. А губы его, вырезанные из темного дерева, перед самым концом становились ледяными. А хищный нос, а втянутые смуглые щеки, а волосы… нет, кудри… Невозможно словами сказать о его красоте, невозможно даже подумать без того, чтобы не задохнуться, чтобы в груди не зажглось и не запело белое пламя страсти. Но самое главное, нельзя подавать виду, что это творится с тобой, – Майк парень ироничный и осторожный, хотя и прекрасный, как сама любовь, но если заметит, насколько Катя влипла, постарается удержать девочку в рамках здравого смысла. Может, даже реже постарается встречаться. А Катя, если перестанет видеть его дважды в неделю, с ума сойдет, наверное. Всю весну она проходила сама не своя, боясь спугнуть серебряную птицу, опустившуюся ей на плечо в самом начале марта. На дне рождения у подружки кто-то ее тронул, оглянулась – он. Назвался Майком, спросил: «А тебя?», к концу вечера переименовал в Киску. И не было в этом ничего обидного, ясно же – от нежности. По крайней мере к утру стало ясно, когда она, не заснув ни на мгновение, встретила рассвет в его широкой белой постели. Он-то спал, утомленный, но когда Катя попыталась встать, протянул руку и прижал ее растрепанную голову к подушке – «не уходи, Киска», – и было это простое прикосновение самым сладким из всей той сладкой ночи. Так она и попалась.

И сейчас Катя шла и гадала, понимает ли он, что с ней творится? И как лучше – чтобы понимал или нет? Он парень взрослый, поживший, такие до смерти боятся влюбленных девочек, камнем падающих на хвост «избраннику», чуть только дай слабину. С другой стороны, наверняка к тридцатнику он уже порядком устал от случайных связей и случайных людей, вдруг решит, что Катя с ним просто так спит, от скуки. Надо бы, думала, с ним поговорить, как-то дать понять, что любит, но она не из таких, которые вцепляются, поэтому согласна просто… Но Катя все никак не могла додумать, чего она «просто», потому что его запах, его голос, его присутствие сбивали с толку, кружили голову, обрывали и комкали мысли и заполняли сердце дурацкой щенячьей радостью.

Между прочим, могла бы и не мучиться, Майк отлично понимал, что с ней происходит. Если давал себе труд сосредоточиться и заглянуть в ее ясные серые глазки, видел такую бездну обожания, что тошно становилось. Эта ласковая рыженькая Киска, сменившая глуповатую, зато очень сексуальную черную, нравилась ему очень сильно, но выносить ее молчаливое восхищение иногда становилось тяжко. Выручало только то, что девочка умная, старалась держать себя в руках и не давить. Лишь иногда прорывались странные жесты опеки, несвойственные ее возрасту, – то за сигаретами ему сбегает, то рубашку «случайно» постирает, а один раз украдкой почистила его ботинки. Это уж совсем ни в какие ворота, верный знак, что человек без крыши. Майк, несмотря на королевскую внешность, не был эгоистом или киношным злодеем. Он никому не хотел причинять лишнюю боль, поэтому с женщинами старался быть честным. Честно трахал, честно ничего не обещал, честно предупреждал, что есть и другие. Кто ж из них слушает, конечно… но это уже не его вина. И вот сейчас он никак не мог решить, прекращать эту историю или дать ей еще несколько недель. Девочка, как зайчик, замирает от одного прикосновения, дышать боится рядом. В постели от нее толку, конечно, мало в физическом смысле, но Майк никогда не был толстокожим, поэтому умел наслаждаться не только сексуальной акробатикой, но и нежностью, перехлестом эмоций, которые эта девочка генерировала в своем юном теле (или в сердце, Майк не вникал). В общем, он был склонен подождать, тем более что на голову упала срочная работа, которую надо сдать до конца месяца, поэтому вообще не до женщин сейчас. И не время менять тихую необременительную киску на какую-нибудь требовательную пантеру. Разве что сама появится, ведь он открыт для всего нового – всегда. Майк никогда особенно не возился с женщинами, не слишком много думал о них, но соблюдал некую гигиену отношений, стараясь, чтобы в итоге все получалось ненапряжно. Не больно. Не подло. Потому что женщины приходят и уходят, а ему с собой жить, и чувствовать себя негодяем не хотелось.

Майк был счастливым человеком, занимался интересной работой и получал за нее приличные деньги. С парой друзей они держали элитный автосервис, специализировались на тюнинге машин, превращая скучные серийные модели в произведения искусства. В частности, Майк неплохо рисовал аэрографом и сейчас должен был изобразить на черном джипе заказчика банальное, в сущности, адское пламя, но так, чтобы выглядело оригинально. Он делал эскизы, просматривал клип-арт, лазал в Интернете, но пока ничего изысканно-инфернального не нашел.

– Понимаешь, Киска, люди удивительно однообразны в своем стремлении к оригинальности. Каждый третий владелец старого «фольксвагена» приезжает ко мне с гениальной идеей выкрасить его под божью коровку. Приходится показывать фотографии и намекать, что кто-то украл эту свежую мысль у него из головы. Еще в шестидесятых.

– Люди вообще смешные, – со знанием дела подтвердила Катя.

– А сейчас джип этот. Да я в прошлом году корейцу «ад» делал на «мерсе». Если пересекутся, с претензиями придут, повторяться нельзя никак.

– А может, чертика там пририсовать? – Катя изо всех сил хотела помочь.

– Ты моя умница. – Добрый Майк спрятал ехидство в карман и поцеловал ее в теплую макушку. – Я вечером еще подумаю, альбомы полистаю.

«Значит, к нему не пойдем, – сообразила Катя, – раз поработать надо». Жалко, конечно, но она и не думала капризничать – совершенно не хотелось, чтобы у Майка были проблемы с крутыми заказчиками.

«Может, правда, отослать ее сегодня и заняться делом? – Майк с сожалением посмотрел на милое пухленькое тело. – Хотя, если прямо сейчас поехать, успеем потрахаться, а потом отправлю ребенка к маме». Он огляделся в поисках тачки, и тут из-за угла вырулила старая, пятидесятых годов, «Чайка» в отличном состоянии. Майк сам не свой был до старых машин, он радостно замахал, и красотка остановилась. Дедушка за рулем, явно первый владелец, снисходительно принял восхищение Майка и согласился подвезти их до Фестивальной. К сожалению, рядом с шофером сесть не получилось, хотя Майк и рвался поговорить о машине, но старик твердо предложил пойти к даме в салон, отделенный от водителя перегородкой. Майк не настаивал, чтобы не напугать старика, но рассчитывал, что около дома, расплачиваясь, задаст пару вопросов об этом чуде.

…Надо ли говорить, что вместо Фестивальной они оказались у тех же ворот, а в качестве забора, вы не поверите, было там что-то вроде небольших противотанковых ежей. Во как.

6. «Голоса в моей голове мне не мешают»

Они вошли в ворота. Солнце садилось быстро, слишком быстро, будто его стаскивали с неба нарочно. Сумерки надвигались на глазах, территория, где они оказались, погружалась в темноту, и оценить ее размеры не удавалось. Как уже было сказано, более всего она напоминала кладбище старых автомобилей, потому что повсюду торчали искореженные и проржавевшие куски железа, обгоревшие остовы машин. Неподалеку стоял трейлер – почти целый, за исключением кузова, на который будто бы наступили ногой. Очень большой ногой, конечно. Чуть дальше виднелась деревянная будка, и если существовал какой-нибудь сторож, то он сидел именно там. Где-то на пределе слышимости выла собака. Хороший знак – есть надежда, что и люди могут быть. Место казалось заброшенным, кое-где сквозь железные скелеты уже проросли колючие кусты ежевики, но некоторые машины появились здесь явно не слишком давно. Свалку регулярно посещали, это очевидно.

Похолодало, от земли начал подниматься туман, сначала легкий, но постепенно густеющий. Катя поежилась, и внимательный Майк набросил ей на плечи свою куртку.

– Не волнуйся, детка.

– Майк, я с тобой куда угодно, ты же знаешь.

«Ну и зря, – подумал он, – без тебя проще было бы», – но вслух, конечно, ничего не сказал. Он мало чего боялся (кроме собак), но предпочитал отвечать только за себя.

– Мам, че-то мне как-то не по себе… Пошли отсюда, а?

– Антош, а куда деваться? Надо понять, где мы. Сейчас найдем тут охрану и спросим. – Вера взяла сына за руку. – Извини, что я тебя в это втравила, ладно?

– Да чего уж там…

– Куда ты меня затащил?! – Стэлла начисто забыла, кто из них явился инициатором поездки. Ей стало страшно, как тогда, позапрошлой зимой, когда незнакомый бомбила «подвез» ее за город и пригрозил раздеть и выкинуть из машины, если будет «выделываться». Конечно, она не «выделывалась», он потом даже домой ее доставил, но ужас запомнился надолго. Стэлла тогда вообще перестала ловить тачки, перемещалась исключительно пешком или на автобусе и сегодня чуть ли не впервые за полтора года села в чужую машину. Зачем, господи, ну зачем?! С чего вдруг решила, что чудеса – бывают?

– Стэлл, я с тобой, не бойся ничего. Вон там вроде домик какой-то, пошли. – Костик попытался обнять девушку за плечи, она сердито оттолкнула его и поковыляла, спотыкаясь на тонких высоких каблуках.

– Машка, не паникуй. Не разбредаемся, народ, а то стемнеет скоро. Девчонки, не замерзли?

– Замерзли! Бежим отсюда!

– Куда побежим-то? Ты хоть примерно понимаешь, где мы?

– Мне страашно! – Машка заплакала, и Леша полез за носовым платком.

– Не реви, все будет хорошо.

– Кто тут хотел приключений на свою жопу – получите. И на мою заодно.

– Нормально, Серый, разрулим. Вооон там…

Но туман наконец набрал сил, поднялся и уплотнился так, что люди потеряли друг друга из виду. Их будто качнуло и отнесло в разные стороны, руки разжались, чье бы то ни было присутствие перестало ощущаться, а все звуки исчезли, и кроме собственного тяжелого дыхания, никто ничего не слышал.

Невозможно оценить, сколько секунд или минут прошло в полном безвременье.

Нестор впервые по-настоящему почувствовал, что такое одиночество. Сколько раз он думал о том, чтобы хоть на несколько дней уехать, спрятаться от людей и обязательств, побыть совершенно одному, понять наконец самого себя – найти свои, а не навязанные другими цели и желания. Ну и вот, как заказывал – один, совсем один, как в анекдоте. «Осторожнее с мечтами, они могут сбыться». Нестор посмеялся бы, но «сбыча мечт» оказалась такой, что не до шуток. Чистейшее божественное одиночество обернулось нечеловеческой жутью, от которой хоть вой, хоть обосрись, а спасения нету. Уже нельзя было понять, откуда идет этот сухой азотный холод. Собственное тело показалось тонкой оболочкой, и космическая пустота снаружи равнялась пустоте в нем. Ни радости, ни освобождения это ощущение не принесло.

Поэтому, когда в голове возник голос, он даже обрадовался, потому что снова почувствовал границы своей личности. Никаких сомнений, что голос раздался именно внутри: звук отражался от костей черепа и создавал короткое, но явственное эхо. Тот, кто услышит эхо у себя в голове, сразу его узнает и отличит от того, что бывает в пещерах или в пустых домах. Поэтому принималось каждое слово послания как данность. А звучало оно так:

«Эксперимент номер 3N621Y-B. Условия для одного из пары: этот индивидуум может в данный момент попытаться покинуть зону проведения эксперимента, вероятность свободного выхода – 72 %.

Второй находится от Ворот на расстоянии, которое теоретически может преодолеть до наступления времени Х, но на практике вероятность покинуть зону – 3 %.

Если Первый уйдет, Второй погибнет (вероятность 100 %).

Если Первый останется, вероятность выживания Второго – 70 %. Пояснение: если останутся оба, вероятность выживания для обоих – 70 %.

Если Первый останется, а Второй уйдет, вероятность выживания Первого – 0 %.

Эксперимент заканчивается с восходом местного солнца, в 5.01 по принятой системе исчисления времени.

Ваш выбор?»

«П…дец, инопланетяне», – подумал Нестор, но тут же устыдился высшего разума. Голос в его голове чуть смягчился:

«Условия игры повторить? Ты уходишь, он остается – он погибает. Ты остаешься, он уходит – ты погибаешь. Оба остаетесь – оба выживаете. Оба уходите – оба выживаете. Но он запросто может не успеть, так что по-хорошему советую этот вариант рассмотреть, но всерьез не учитывать».

«Ни фига не понял».

«Хочешь, нарисую?» – участливо спросил голос, и Нестор увидел на внутренней стороне век розовые цифры, проценты и бегущих человечков, в которых с ужасом узнал себя и Серегу. И тут появились монстры, ловушки, раздались взрывы. Картинки менялись, но во всех случаях человечки уходили (или оставались), держась за руки, а если оставался только один, его неизменно развеивало в разноцветную пыль.

«Бля, а это обязательно?»

«Ога, – почти весело ответил голос, – и учти, пока ты тут тупишь, у Сереги осталось 2 % вероятности уйти, а у тебя 56».

«Он знает? Вы ему расклад показали?»

«Конечно. Это игра на двоих».

«А я могу узнать, что он выбрал? А ему скажут, что выбрал я?»

«Ищи дурака. Тогда эксперимент не получится».

«А на фига вообще вам это?..»

«Спроси еще «а вы кто?»… 55».

«О’кей. Куда нажимать “о’кей”?»

«М-да, айтишники неисправимы… Задача – продержаться до восхода».

«Антоша, беги!»

«Бесполезно, он вас не слышит. Он далеко».

«Вы хотите сказать, что мой сын не сможет уйти, даже если согласится?»

«Теоретически – может. Но на практике вряд ли успеет добежать до Ворот, местность сложная. Только если очень постарается».

«Я-то в любом случае остаюсь, но если он вдруг не добежит, передайте, что я тут, ему же страшно!»

«Это невозможно. По правилам спутник не информируется о выборе партнера».

«Что же вы за сволочи такие…»

«Скажите жене, чтобы не дергалась, я ее вытащу».

«У нас тут каждый за себя решает».

«А он успеет?»

«Если очень поторопится и твердо решит уйти – может».

«Ох, он не такой, он не бросит меня».

«Уйти-то я уйду, ну а потом всю жизнь в мудаках ходить, если эта дурочка в героиню поиграть решила? Или просто ногу подвернула».

«Могу вам пообещать, что после отказа от участия в Эксперименте и выхода за пределы Зоны вы обо всем забудете. И она, если выйдет, забудет».

«А тому, кто уйдет, ничего потом за это не будет?»

«Ничего».

«Соблазнительно…»

«Девочка, не бойся, я иду к тебе».

Солнце село. Туман растворился, но и ворота исчезли – свалка превратилась в безграничное, полное опасностей пространство, которое невозможно покинуть до утра. Те, кто остался, пришли в себя и открыли глаза почти одновременно. Рядом никого не было.

Пришло время выживать.

7. Нестор и призрак

Нестор крался почти бесшумно, вглядывался в темноту и, в сущности, был почти счастлив. Наконец-то появился шанс применить знания и навыки, накопленные за пять лет занятий. Меча у него с собой, конечно, не было, но стальная арматурина в хороших руках дорогого стоила. Он чутко прислушивался – где-то там бродил его друг Серега, и не только он. Нестор ни на секунду не забывал картинки, которые увидел на внутренней стороне век. Мутанты, взбесившиеся машины, ловушки – это вам не стадо пьяных гопников. Это – Испытание.

Редкий перелесок кончился, и Нестор оказался на открытом пространстве. Поле, где изредка попадались ржавые металлоконструкции не вполне ясного происхождения, казалось бесконечным, но при неверном свете луны, мелькающей в разрывах облаков, примерно в двадцати метрах он увидел почти целый вагончик. Имело смысл заглянуть и проверить, нет ли там Сереги или какого бонуса, который, как известно всякому геймеру, в таких местах обычно и лежит. Конечно, Нестор отлично понимал, что происходящее не игра, поэтому подходил очень осторожно и некоторое время медлил около вагончика, испытывая мучительное желание «сохраниться перед дверью».

Внутри никого не было. Можно передохнуть и подумать. Нестор сделал несколько глотков из бутылки, которая, по счастью, нашлась в рюкзаке. По дороге ему попался ручей, но пить здешнюю воду очень не хотелось. И тут Нестор услышал шаги. Кто-то приближался. Нестор поудобнее перехватил арматурину и встал сбоку от входа. Чьи-то легкие ноги поднялись по ступенькам, и в дверном проеме показалась тень.

– Есть кто дома? – спросил негромкий женский голос.

Нестор, забыв об осторожности, подался навстречу. Перед ним стояла мавка – тонкий силуэт, длинное светлое платье, распущенные волосы. От нее пахло сыростью, и Нестор попытался вспомнить, точно ли озерные ведьмы – мавки, или у них есть другое тайное имя. Он выставил вперед стальной прут:

– Убирайся, нечисть! – По законам жанра следовало бы ее проткнуть без разговоров, но Нестор все-таки не совсем утратил связь с реальностью и не мог вот так без предупреждения прикончить женщину, хотя бы и призрачную.

– Молодой человек, вы чего? – изумилась мавка. – Я, конечно, грязная вся, в канаву по колено провалилась, но что уж так сразу-то?

– А ну сгинь, – неуверенно потребовал Нестор.

– Что, и передохнуть нельзя? – жалобно спросила она. – Вы меня точно ни с кем не путаете?

– Ты кто? – глупо спросил Нестор, вконец усомнившись в потусторонней природе своей вежливой собеседницы. – Ведьма?

– Я обыкновенная русская женщина, библиотекарь. – Она вдруг хихикнула. – Извините, книжку одну вспомнила. Я вам ничего не сделаю. Меня Наташей зовут.

Нестор опустил прут. В начитанных призраков он не верил, но для проформы уточнил:

– То есть вы хотите сказать, что разгуливать здесь в полнолуние в белом платье – это для библиотекаря нормально?

– Ну что вы! Можно, я сяду? – Она опустилась прямо на пол, привалилась к стене, и Нестору вдруг стало ясно, что собеседница находится на пределе сил и моральных, и физических, просто хорошо держится. – Оно не белое вовсе, так, бежевенькое. И луна уже на ущербе. Я здесь впервые. Нас привезла…

– Черная карета?

– О нет, трижды романтический мастер, это была странная желтенькая машинка…

– Так ты здесь с мужем, стало быть? – в процессе обмена историями они перешли на ты.

– И с друзьями.

– Слушай, а про цифры, проценты всякие тебе заливали?

– Они сказали, что у него, у Алеши, вероятность выйти три процента… А у меня 72. Но если я останусь…

– Да помню я, помню… Цифры те же самые. Сдается мне, нас круто нае… прости, обманули нас, короче. Всем сказали одинаковое, что ты типа можешь идти, но твой «второй» вряд ли выберется один. На самом деле мы все могли тупо выйти…

– Господи, да зачем же тогда?!

– А на вшивость проверочка. Вопрос-то стоял, чтобы своего «второго» на верную смерть бросить. Ну и на доверие. Вот ты уверена, что Леша твой не бросил – тебя?

– Знаешь, да. Он у меня такой… умный, добрый, заботливый. Я его и не стою по-хорошему. Ни на секунду не сомневаюсь. А ты?

– И я. Серега мне как брат стал. Он парень простой, грубоватый, иногда намутить может, но больше по дурости, а для друга все что угодно сделает. Мы с ним в такие переделки попадали… А тебе показывали… Ну, ужасы всякие, монстров там, взрывы?

– Нет, одно только, будто его придавила какая-то штука, он встать не может. Лежит разбитый весь…

– Спокойно, не трясись, глюки это все были… Ты, это, пить не хочешь?

– О, если можно, спасибо! – Она сделала пару глотков из бутылки, стараясь не жадничать.

– Ты с какой стороны пришла?

– Ну… оттуда…

– Исчерпывающе. Через лесок ломилась? Луна у тебя где была?

– Лес я вроде видела, он впереди был, а луна, луна…

– Ладно, не напрягайся. Никого не встретила?

– Нннет вроде, ты первый.

– Вроде?

– Показалось мне кое-что.

Нестор хотел было расспросить, но взглянул на нее и не стал.

– Интересно, сколько же нас тут бродит… Вы двое, мы с Серегой…

– Еще Тим с Машей…

– Думаешь, они остались? Оба?

– Конечно! Маша без Тима никуда, а он, он такой… Надежный, одним словом.

– Добрая ты. Знаешь, сколько надежных при нашем раскладе сразу бы обосра… сбежали. Мне вот чудно́, что ты, телка, в смысле девушка, осталась.

– Куда же я без мужа пойду? Мне страшно одной.

– Смешная ты девчонка. Уйти страшно, а остаться в аномальной зоне – ниче, нормально.

– Загадки женской психологии, уж извини. Это мы, значит, в «Пикник на обочине» попали…

– Типа «Сталкер», ага. Хотя я думал, больше на эрпэгэшку тянет…

– Нестор, а что дальше делать, как думаешь?

– Отдохнем и дальше пойдем. Мне мнооого картинок показали… да и тебе… Не знаю, может, и глюки, а может, и нет. Короче, надо их искать.

– Тоже так думаю. Я вроде могу пойти уже. – Наташа подалась вперед, демонстрируя бодрость духа и готовность встать.

Нестор внимательно посмотрел на нее: под глазами круги, руки все еще подрагивают, а туда же. Хорошая девка, жалко даже, что замужем.

– Я еще отдохну полчасика, и пойдем.

Наташа со скрытым облегчением опять откинулась к стене.

– Ну хорошо, если тебе нужно… Кстати, у меня ни часы, ни мобильник…

– У меня тоже все стои́т. В смысле электроники.

8. Наташа и ее демоны

Сквозь опущенные ресницы она поглядывала на парня – рыжий, честный, неженатый. Рассматривала и завидовала его спокойствию и простоте намерения. Пришел человек друга спасти, а заодно и приключений поискать. И ведь найдет на свою голову. После тех страшных часов, проведенных в одиночестве, Наташа не сомневалась, что не свалка это, а настоящая Зона, которая из каждого достанет душу, рассмотрит, а потом специально для тебя составит персональный ад. Поманит тем, чего всю жизнь хотел, но даст не то вовсе, что ожидалось, а мечты вывернет наизнанку, и вся их ничтожность и лживость проступят.

Мальчика, Наташа увидела мальчика – светлоголового, тихого, который поманил ее из-за какой-то кучи железа. И она, никогда не имевшая детей, вдруг поняла, что ее сын должен выглядеть именно так – беленьким и спокойным. Побежала навстречу, а он вроде как испугался, шарахнулся в сторону и скатился под откос, в глубокую темную яму, одну из тех, которые непонятно кто нарыл на этом поле без всякого смысла. Не успев даже подумать, откуда здесь ребенок, Наташа попыталась помочь – опустилась на колени:

– Эй, где ты, давай руку, я тебя вытащу. Не ушибся?

Но мальчик не ответил, а выглянувшая на мгновение луна высветила внизу что-то невнятное – то ли просто вода на дне поблескивает, то ли кто-то лежит навзничь. Зрение у Наташи и так не очень, а в сумерках вообще куриная слепота одолевала, поэтому она перестала вглядываться и стала слушать, дышит ли. Но собственное хриплое дыхание заглушало все звуки. Она замерла, но тут откуда-то издалека донесся крик:

– …шаа… – И она узнала голос Тима. Ну конечно, он остался и теперь ищет ее. Вскочила и сразу же остановилась – а мальчик? Там внизу ребенок, потерявший сознание, которому никто, кроме нее, не поможет. Кажется, он там. Потому что Наташа до конца не поняла, не привиделось ли ей. А где-то пропадает Тим, чужой муж, которого она любит. Наташа ни на секунду не сомневалась, что всерьез пропадает, – видела, именно про него она видела страшные картинки, предательница подлая, а не про Алешу своего.

Ветер прошелестел или ребенок вздохнул? Или Тим вдалеке позвал из последних сил «Таша»? Или – «Маша»? Смешно… В голове шумело, и уже не снаружи шли голоса и стоны, а изнутри нарастали гул и грохот. Наташа не выдержала, закрыла уши руками и побежала прочь от звуков, от необходимости действовать.

Далеко не убежала, провалилась по колено в неглубокую канаву, полную стоячей ледяной воды. Промокла, зато в голове прояснилось.

Выбралась, выжала подол, растерла ноги и пошла, не торопясь, непонятно куда, лишь бы не сидеть и не мерзнуть. По дороге думала:

– Боженька мой добрый, скажи мне, чего я хочу? Я же сильная, по-настоящему сильная, как бы там обо мне врачи ни говорили, а здоровья и характера хватит, чтобы добиться всего, чего пожелаю. Только ведь не надо ничего. Место, которым хотят, то ли отсохло, то ли не выросло. Вроде ребенка бы надо, но как-то страшно пока, особенно теперь, когда с Алешей все рассыпается. Тима? Очень люблю, из последних сил, и Машка мне не преграда, но вот девочки как? Может, совесть не позволяет, но о какой совести речь, когда во лжи существуем оба, давно бы разбежались, если б мешала. Спит она, делай что хочешь.

Но штука в том, что не хочу ничего, и жить-то – не очень. Ведь сегодня, когда началось это все, я и не выбирала. Что воля, что неволя… Остаться было проще. Жизнь не нужна, но и смерть тоже. Лимб для таких никчемных душ, плывущих в киселе, специально создан.

Ни целей, ни желаний… Разве что прямо сейчас водички попить и посидеть спокойно.

И тут она увидела вагончик.

А сейчас вот исподтишка наблюдала за рыжим и думала, что воля к жизни начинается с простых вещей – с усталости, голода и холода. Пока есть шанс, тело всегда выкарабкается, если рассудок не собьет с толку. «Бог не выдаст, свинья не съест» – об этом. Только что же получается, веди себе животную жизнь, слушай голос плоти и будешь счастлив? Как скотина? Ну да. Обман, стяжательство и бессмысленные убийства – это же чисто человеческие развлечения. Была бы я лисицей, была бы я белой полярной лисицей, бегала по серебристому снегу, прятала черный нос в лапах, убивала куропаток, рассыпала перья. Разливала красную кровь по белому снегу, и чужую, и свою. И жизнь была бы короткой и правильной. А у меня вот какая – долгая, лживая, пустая. Разве что сегодня повезет и все закончится быстро.

9. «Звезда моя, ты есть на белом свете? Подай мне знак…»

Майк двигался довольно быстро, нервно поглядывая по сторонам. Из головы не шел вой, который он слышал несколько часов назад. Похоже, где-то здесь бродила стая оголодавших собак, к которым лучше не поворачиваться спиной. Страх был небезоснователен, потому что «голоса» показали несколько вариантов развития событий, и куски кровавого мяса, вырванного из человеческого тела, до сих пор стояли у него перед глазами.

«Если бы не эта дура…» Поддавшись импульсу, Майк совершил благородную глупость и теперь страшно злился на Катю, из-за которой завис в этом жутком месте. Поле вокруг него все не кончалось, никакого укрытия на горизонте не маячило. Не было даже дерева, на которое можно залезть. Зато возникло чувство, что за ним кто-то наблюдает. Будто желтые глаза смотрели в спину, а стоило обернуться, как они закрывались и враг сливался с темнотой. В том, что взгляд именно враждебный, сомнений не было, между лопатками поселился холод, как от прицела. Майк еле сдерживался, чтобы не побежать, – дикие собаки однозначно воспримут бегущего как потенциальную жертву. Толстая палка в правой руке и камень в левой придавали немного уверенности, но и здорово отягощали. Временами он чувствовал себя глупо с этим дурацким булыжником, но тревога не позволяла разоружиться. Хотелось упасть на землю и закрыть голову руками, но Майк не знал, кому (или чему) он подставит беззащитную спину. Ужас нарастал, и поэтому, когда слева мелькнули невысокие серые тени, он почувствовал некоторое облегчение – вот и все. Три большие одинаковые собаки встали перед ним, будто бы спрашивая: «Ну? Сразимся?» Майк понял, что драки не избежать, но почему-то пропел фальшивым, неожиданно тонким голосом:

– Собааачки, хорошие собааачки…

Один из псов брезгливо дернул головой и выступил вперед. Майк ткнул в его сторону палкой, зверь легко подпрыгнул, щелкнул зубами и как-то мягко, почти без усилия, выдернул ее из человеческих рук, будто игрушку отобрал у мальчика. Майку вдруг показалось, что дело решится миром – не было в этих животных ни ярости, ни особой дикости, – но серый приблизился еще на шаг и вцепился зубами в штанину, оторвал клок и отпрыгнул. Майк шарахнулся в сторону, зацепился о какую-то железяку и упал. Тут же вскочил, но пес снова пошел в атаку. И тогда Майк быстро переложил камень в правую руку, размахнулся и запустил в голову зверя, издав диковатый «ведьмин» визг. Твердая рука и глазомер всегда были его сильной стороной – враг пошатнулся и замотал огромной серой башкой. Не отводя взгляда от противника, Майк нагнулся и подобрал с земли железяку, которая чуть не погубила его минуту назад. Ломик, небольшой и тяжелый, из тех, что бомбилы хранят под сиденьем на случай разбойных пассажиров. Почти не целясь, Майк резко ударил, и лом вошел в собачью глазницу. Пес упал, Майк развернулся и побежал, зная, что собаки оставят его в покое до тех пор, пока не разорвут в клочья бывшего вожака. Отсрочка, отсрочка…

Когда дыхалка окончательно отказалась служить и воздух стал обжигать легкие, Майк увидел свет. Ему было все равно, кто там – бандиты, инопланетяне, – лишь бы не собаки. Последние метры он летел почти на одном волевом усилии, в результате не смог вовремя затормозить и чуть не воткнулся головой в костер. Если бы не чьи-то руки, вовремя перехватившие его, лежать бы Майку мордой в углях.

– Куда разогнался-то, парень? Ты цел? – Его мягко положили на траву.

– Пить, пить нету?

– Если местной водички не боишься, во, набрал тут.

Парень протянул грязную пластиковую бутылку с мутной вонючей водой. Майк глотнул, прополоскал рот и сплюнул. Горечь пережитого страха постепенно уходила с языка, дыхание восстанавливалось, рассудок возвращался. Пить холерный коктейль не стоило. Незнакомец подтвердил его мысли:

– Лучше не пей пока. Я банку консервную нашел из-под ананасов, сейчас вскипячу, целее будем.

Майк только кивнул, отдавая бутылку. Парень деловито отгребал угли, чтобы пристроить банку. Обернулся, и Майк наконец смог его разглядеть. Очень молодой и, на удивление, спокойный, в клетчатой рубашке и недорогих брюках. Раньше Майк бы решил – «какой-то лох», но сейчас он был бесконечно благодарен этому человеку.

– Я Майк.

– А я тебя знаю. Мошквин? Как-то на даче у тебя был, с братом твоим диплом обмывали. Костик я.

– А… Слушай, что здесь происходит? Что, твою мать, здесь происходит?!

– …Вот оно как. Развели, значит. Как маленьких, на чувство долга.

– Может, тебя и на чувство долга, а я ее люблю.

– Ну-ну. А она? Ты уверен, что твоя красотка осталась из-за тебя? Как ее?

– Стэлла.

– Ха, знал я одну Элку, черненькая такая, крашеная. С характером была девка… поначалу… Не твоя ли? Надеюсь, что нет.

– Ее. Зовут. Стэлла.

– Да не волнуйся, пусть Стэлла. Ты ей веришь?

– Она хорошая.

– Веришь?

Костик молчал, и Майк почувствовал себя дерьмово. Чего кишки тянуть, раз человек и так все понимает. Если «голоса» не обманули (а Майк почему-то не сомневался в серьезности поставленных условий), то жить парню осталось до утра. Особенно если речь о той самой Стэлле. Девица крутилась около него с прошлой весны, до смерти надоела и только под Новый год отстала. Спать с ней было приятно, но мозгов бог девочке не дал, пришлось послать в грубой форме. У него в голове всплыли какие-то обрывки хвастливых речей про сопляка, который проходу не дает, а она об него ноги вытерла и выбросила… Бедный парень. Отчасти из-за Стэлкиного жалкого бахвальства Майк переключился на нежную юную Катю, по контрасту. А сопляк-то оказался нормальным парнем, просто наивный, влип по-глупому. И не надо ему сейчас глаза раскрывать на «звездочку», поздно.

– Нет, – Костик прервал молчание, когда Майк уже перестал ждать ответа, – я не уверен, что Стэлла осталась из-за меня. Но понимаешь, она на шпильках была, каблучищи такие, что далеко не убежишь… Могла просто не успеть.

«Опаньки. Как все запущено, а…»

– Ну а ты почему остался? Тоже ведь из-за девушки? Ее-то ты любишь?

Майк сообразил, что Костя отлично знает об их с Элкой отношениях. «Ее-то любишь?» Захотелось придумать красивую трогательную историю, но не было сил соврать.

– Нет.

– Тогда с какого перепуга?

– Да я ушел почти, к Воротам уже двинул. А потом вдруг подумал: а как потом жить подлецом? И остался.

– Они ж обещали, что все забудешь за Воротами, я правильно понял?

– Забуду… бля, ну тебе это объяснять нужно? Если однажды перестал быть мужиком, снова ты им не станешь. Даже если забудешь. У тебя либо есть яйца, либо нет. Новые не отрастут. Я понятно говорю?

– Вполне. Гордый, значит… А она, девочка, осталась, как думаешь?

– Катька-то? Да с нее станется, дуреха. Какая на фиг разница, дело во мне. Хотя, конечно, помирать неохота.

Тут Майк заткнулся. Костя, будто ничего не заметив, глотнул давно закипевшей и почти уже остывшей воды.

– Ладно, мне пора, а воду я тебе оставляю. За огнем следи, тут полно дров, ящиков всяких, веток.

– Куда ты собрался, интересно?

– Дальше пойду, еще один костер разожгу, может, выберется кто на свет. У меня Стэлкина зажигалка в кармане осталась почти полная, еще на пару костров хватит.

– Ну ты альтруист…

– Да ладно стебаться. Ты, это, если найдешь Стэлку, успокой ее, скажи, я здесь, все нормально.

– Ладно. Ты береги себя. Удачи.

– Удачи.

10. Дельфин и русалка

Майк оказался обыкновенным парнем – не героем и не злодеем. Нервный – это да, вон как от собак удирал. Хотя Костик и сам бы припустил в такой ситуации. И почему, интересно, ему навстречу эта стая не попалась? Костя шел легко, не таился, поначалу пытался действовать по плану – дойти до края свалки (должна же она где-то кончаться), а потом обогнуть ее по периметру – но безнадежно запутался. Вроде двигался по прямой, кругов не нарезал, а полю конца не было. Умом понимал, что если нашлась сила, способная завлечь и удержать нескольких взрослых людей, она и с дороги собьет легко, и декорации поменяет на ходу, если понадобится. Но логика логикой, а верить хотелось только своим глазам и законам физики, которые просто обязаны выполняться в любой точке земного шара.

Невдалеке показался холм, довольно высокий. Подойдя, Костя заметил, что он явно искусственного происхождения – сбоку белела дверь. Приоткрытая. Костя приблизился. Облупившаяся масляная краска, створка тяжелая, железная, проржавевшая, но внутрь забраться можно, было бы желание. Интересно, рискнула ли Стэлла туда полезть? Девчонка отчаянная, но не дурочка, из одного любопытства в незнакомое заброшенное место не сунется. С другой стороны, неизвестно, в каком она состоянии – может, голову потеряла от страха или собак тех увидела и спрятаться решила.

Костя заглянул внутрь – темно, пахнет землей и старым металлом.

– Эй! Есть кто?

Эхо было таким, будто там, внутри, скрывалось большое пространство. Интересно-интересно…

Костя боком протиснулся между заклиненными створками и оказался в узком коридоре. Чиркнул зажигалкой, осмотрелся. Кругом бетон, под потолком провода какие-то тянутся, что впереди – не понять, но пол явно идет под уклон. Вылезать или идти дальше? Стэлла, насколько он ее понимал, только с большого перепуга забралась бы под землю. Но проверить нужно. Он пошел, держась левой рукой за стену. Шагов через двадцать почувствовал под пальцами углубление, ощупал, подсветил зажигалкой и увидел рукоятку рубильника, на которой еще остались следы красной краски. Чем черт не шутит? – ухватился покрепче и потянул вниз. Авось ядерную ракету не запустит… Рукоятка подалась, несколько секунд ничего не происходило («Прощай, Нью-Йорк?»), а потом под потолком зажглись редкие и неяркие точки – аварийное освещение. Ого. Стены без надписей и стрелок, только желтая полоса понизу идет. Что это – бомбоубежище или подземный завод, Костя не понимал, но то, что влез на секретный объект, было ясно. Гражданские так не строят.

Через несколько метров он замер перед новой дверью, толстенной, стальной и тоже открытой. «Просто красота, – подумал Костя, – кругом нараспашку, будто только меня и ждали. Ловушка для идиотов». Подумать подумал и вошел. Оказался на небольшом железном балкончике с лесенкой вниз, под ногами пустовал огромный цех. Оборудование оттуда вывезли лет двадцать назад, остались только рельсы на полу и сложное переплетение труб под потолком. Скудной аварийки не хватало, чтобы разглядеть противоположную сторону. Ясно одно: для той техники, что прежде работала здесь, явно предусмотрен другой выход, пошире. Костя стал спускаться.

Непонятно, это в ушах гул или где-то здесь правда работает неизвестное устройство? В конце концов, какой-то генератор обеспечивает свет. Вдруг потянуло свежим сырым воздухом – неужто и кондиционер у них? Но в дальнем конце зала блеснуло – пол заканчивался, и начиналась темная ледяная вода.

«Не понял, подводные лодки они тут делали, что ли? В тысячах километров от моря?»

От бетона шел пронизывающий холод, легко просачивался сквозь тонкую подошву ботинок, охватывал ступни, сковывал ноги, поднимался все выше.

«Так и яйца отморозить недолго», – мрачно подумал Костя, но отчего-то не сдвинулся с места. Неподвижная маслянистая вода притягивала взгляд.

У Кости был один секрет, немного постыдный – он боялся плавать. В детстве мама повезла его, четырехлетнего, к морю, и он часами играл на пляже, у самой кромки прибоя, перебирая драгоценную мокрую гальку. Однажды особенно увлекся, пытаясь подобрать на дне ускользающий из пальцев камешек редкого золотистого оттенка. Сидел на корточках, приблизив лицо к самой поверхности и подставив солнцу круглую розовую спину, и тут его накрыла здоровенная зеленая стена. День стоял ясный и тихий, волна пришла от бойкого катера. И не такая уж большая, просто Костя был маленький и легкий. Его подхватило, слегка стукнуло о черный скользкий валун и оттащило в море на метр. Ничего страшного – плескавшийся рядом мужчина со смехом поймал мальчика, вытащил на берег и поставил на ноги. Костя сделал несколько шагов к маме, лежавшей на полотенце, упал и потерял сознание. Не то чтобы он сильно ударился или наглотался воды – но коварство теплого искрящегося моря поразило его в самое сердце. Минуту назад не было и следа опасности, и вдруг какая-то сила набрасывается, тащит и душит, как волк.

С тех пор Костя не любил ходить даже в бассейн – чувство опасности не давало расслабиться, даже плавать толком не научился.

Послышался плеск, по воде пробежала рябь. Очень захотелось отойти подальше, но Костя стоял, всматривался, ожидая увидеть все что угодно – стальной нос подводной лодки, щупальце инопланетного спрута, острый акулий плавник. Но как же он был потрясен, когда на поверхности показалась узкая белая девичья рука. Не высунулась, а будто всплыла из темноты, а тело почему-то не появлялось – только мерцающая рука, слабая, длинная, слишком длинная, будто неведомая водоросль, оканчивающаяся пятью хрупкими пальцами с острыми красными ноготками. И с тонким золотым колечком на мизинце.

Костя даже не заметил, как нагнулся, и его лицо оказалось у самой воды. Только когда рука вдруг дернулась и, обдав брызгами, попыталась схватить за ворот рубашки, Костя отпрянул, завопил и понесся через зал к лесенке. За его спиной раздались влажные шлепки, будто кто-то или что-то пытается выбраться на берег, и еще какой-то странный неуместный звук, но он не стал оборачиваться. Задыхаясь, взлетел по ступеням и метнулся к стальной двери, которая, как в дурном сне, начала медленно закрываться прямо перед его носом. Обдирая кожу, пролез в сужающуюся щель и помчался по коридору. Выбрался на поверхность, захлебнулся свежим ночным воздухом и побежал дальше, не позволяя себе остановиться до тех пор, пока жуткий холм не остался далеко позади.

Тогда только он опустился на землю, судорожно дыша, трясясь от холода, который не исчез даже после безумного бега. Пытался привести рассудок в порядок, но не мог – страх продолжал накатывать волнами. И самым ужасным почему-то казалась не хищная рука с девчачьим колечком, не закрывающаяся многотонная дверь, а тот странный звук, который он слышал за спиной – только теперь Костя осознал, что преследовавшая его нечисть негромко и как-то беззлобно смеялась.

11. Вера и немного любви

Она неслась через кусты, не разбирая дороги. Да и сложно было разобрать – луна едва взошла и все норовила спрятаться за облаками. Дыхание сбилось почти сразу, она пыталась звать Антошку, но голос, как во сне, не шел. Казалось, что, если крик прорвется, кошмар окончится, она проснется, откроет глаза и почти сразу же увидит дверь, за которой мирно спит ее сын.

Сырые ветки хлестали, ноги то и дело цеплялись за корни и камни. В конце концов она упала, едва успев защитить лицо. Хорошо, что в последние дни перестала наряжаться, ходила в штанах и кроссовках, а то вообще бы шею свернула. От этой простой мысли вдруг стало ясно, что никакой не кошмар вокруг, и с Антошкой сейчас на самом деле может происходить то, что ей показали. Вера хотела бы заплакать, как плакала каждую ночь всю последнюю неделю, но не смогла. Потому что сейчас нужно вставать, идти, искать, а не валяться в кустах.

Но подняться не смогла. Что-то невесомое опустилось на нее сверху, будто давешний туман, рассеявшийся было, снова сгустился, собрался над Верой сырым душным одеялом и придавил к земле. Чуть надтреснутый голос произнес:

– Ты полежи, полежи, дочка. А я тебе сказочку расскажу.

Вера попыталась повернуть отяжелевшую голову, но не смогла, скосила глаза и увидела старичка, сидевшего поодаль на старой автопокрышке. Был он седенький, сухонький, типичный сказочный дедок в белой рубахе. Руки аккуратно сложены на коленях, лица не рассмотреть, а голос почему-то раздается над самым ухом. Он начал рассказывать, и Вера с изумлением узнала обычную детскую страшилку из тех, которыми в пионерлагере девчонки запугивают друг друга по ночам. Но история в ее сознании обрастала подробностями, и Вера не только слушала безыскусные слова, но и сама превращалась в каждое действующее лицо по очереди…

Одному мальчику родители купили одеяло.

Зима в том году случилась ранней и холодной, и шестилетний Антоша стал мерзнуть под коротковатым детским одеялом, которое исправно служило ему уже три года – с тех пор, как мальчика переселили с младенческой решетчатой кровати на почти взрослую кушетку. Родители решили купить ему новое, большое, а старое отдать четырехлетней Зое, которая тоже, кстати, почти переросла свою постель. В доме росли не только дети, но и вещи их постепенно увеличивались – обувь, куртки, мебель потихоньку принимали взрослые, «человеческие» размеры. И была особенная радость в том, чтобы с некоторым опережением купить маленькому мальчику большое одеяло – и думать, что совсем скоро он вытянется и станет ему соответствовать.

И однажды папа принес из магазина небольшой упругий сверток. Мама сделала такое лицо, как будто собралась поцеловать себя в щеку, – наморщила губы и сдвинула их куда-то вбок. Это она подумала, что папа опять купил какую-то ерунду. Но когда одеяло вытряхнули из пакета, оно развернулось, и волшебным образом увеличилось втрое (даже кошка испугалась), и засияло изнутри особенным белым светом. «Суперсовременный наполнитель», – гордо сказал папа. Мама не выдержала, улыбнулась и полезла в шкаф за новым нарядным пододеяльником.

Ночью Антоша забрался в свежую прохладную постель и удивился, как по-другому было под новым одеялом. Оно будто не касалось тела, а лежало над ним темным домом, и дом этот постепенно теплел, разогревался и становился жарким. Антоша вспотел, попытался откинуть край, но руки уже ослабели, налились ватной немощью, и мальчик заснул.

Через три дня случилась беда с Муркой. Она давным-давно повадилась спать в ногах у Антоши, поэтому утром он первым заметил, что с кошкой что-то не так. Шерсть клочьями висела на пододеяльнике, а Мурка едва шевелилась, слабо мурлыкала и казалась совсем старенькой, хотя осенью ей исполнилось всего девять лет – не молодость уже, но вполне еще бодрая кошачья зрелость. Мама отвезла ее к врачу, а вернулась с пустыми руками. Объяснила детям, что Мурку отправили к бабушке в деревню пить козье молоко и ловить толстых серых мышек.

А на следующее утро мальчик заболел.

Дни становились слишком короткими, бессолнечными, и просыпаться, вылезать из облачной мягкой постели не хотелось. Мальчик полюбил спать и спал все дольше и дольше – сначала по десять часов, потом по двенадцать.

С каждым днем Антоша худел и бледнел, и Зоя с удивлением наблюдала, как ее шумный веселый братик превращается в тихого белого человечка, вяло слоняющегося по дому. Приходили доктора, выписывали таблетки, кололи в тощую попу больные уколы, от которых в воздухе появлялся такой же вкусный запах, как из праздничных рюмок. Но Антоша все не выздоравливал, наоборот, скоро совсем перестал вставать, и в декабре его увезли в больницу. А через несколько дней Зою отправили к тете Кате встречать Новый год одну, потому что мама с папой повезли Антошу в деревню к бабушке. «Молоко пить», – подумала Зоя.

А потом мама забрала одеяло себе.

Мама бродила по пустому дому, ища безопасный угол, в котором тихо и бездумно можно пересидеть самые страшные дни. (За шесть лет материнства она привыкла, что ее собственное нежное имя Даша произносят в семье все реже и реже. Чаще всего о ней говорят «мама» – «иди к маме», «позови маму», и даже муж при детях спрашивает: «Мама, а где у нас…», и тогда она для симметрии называет его папа Саша.)

Покой она нашла в самом неожиданном месте. Как-то раз пересилила себя, заглянула в детскую и вдруг упала в разобранную Антошину постель. Она до смерти боялась, что на подушке остался запах, который пробьется через блокаду ксанакса и разорвет в куски все ее бесполезные внутренности (а может, оно и к лучшему, если разорвет). Но запаха не осталось вообще никакого. Укрылась с головой, стало тепло. Впервые за неделю ноги и руки согрелись, через некоторое время на коже выступил жаркий пот, но по сравнению с неизбывным холодом последнего времени это было хорошо и приятно. Показалось, что кто-то легкий и горячий обнимает ее.

Проснулась среди ночи от неуместного сновидения, безликого, но определенного, и пошла в спальню. Но ее несчастный муж спал, завернувшись в их общее тонкое одеяло так плотно, что она не смогла пристроиться рядом и вернулась в детскую.

Утром лицо казалось одутловатым, но сама она чувствовала, что, напротив, истончается и легчает. Лежа в теплой постели, думала, что «раскукливается», освобождается от боли, превращаясь в белую бабочку Дашу. Еще немного, всего несколько дней, и можно будет вспорхнуть, а сейчас нужно только спать, набираться легкости.

Тогда папа отнес одеяло на помойку.

Тетя Катя сказала, что мама тоже уехала и Зоя еще немножко поживет у них. Зое нравилось играть с теть-Катиной дочкой, поэтому она нечасто спрашивала, когда ее заберут обратно.

В доме было полно народу, какие-то тетки командовали, двигали стол, приводили священника, который негромко пел и брызгал на стены святую воду. Вещи нужно выкинуть, примета плохая, говорили тетки, и папа Саша безропотно выносил к мусорке тюки с детской одеждой, постельным бельем, с мамиными платьями. Он старался не думать о том, что выносит. Просто старые тряпки. Поэтому было так жутко утром, когда увидел на краю бака знакомую зеленую пижаму, рядом бомжиху в Дашином любимом сером пальто, а поодаль в кустах – мужика, который спал, завернувшись в то новое одеяло. Почему-то именно этого не стерпел, подошел, пнул ногой спящего, но тут же сквозь пелену отчаяния и многодневной нетрезвости понял, что напрасно: некого там больше пинать.

И тогда папа догадался, что это одеяло их всех убило, схватил нож и стал резать его на куски. И тут из одеяла потекла кровь. Тогда папа взял его и повез на завод, где варили сталь. Он нашел самую большую печь и бросил туда одеяло. Оно загорелось и закричало человеческими голосами, как будто кричат мама, Антоша и Мурка. Папа хотел прыгнуть к ним, но сталевары его не пустили. Так одеяло и сгорело.

Через несколько дней Зою отвезли к бабушке в деревню. Ни мамы, ни Антоши, ни даже Мурки там не оказалось, но зато жила другая кошка, собака и две козы в теплом хлеву; и там еще был самовар, и беленая печка с дровами, и железные кровати с обычными ватными одеялами и мягкими подушками, оттуда по ночам иногда вылезали мелкие колючие перышки и кололи в щеки.

Вера чувствовала, как ее мокрую, заплаканную щеку колет не то перышко, не то травинка, а тело будто бы тает, поглощаемое то ли туманом, то ли тем самым одеялом-убийцей. «Странно, – слабо удивилась она, – его же сожгли. В большой печи». И тут она вдруг вспомнила, что «Мурка кричала человеческим голосом», и неожиданно засмеялась. Сначала тихонько, потом все громче, и от ее горячего дыхания туман стал рассеиваться, таять, а старичок сказал укоризненно: «Эээх, бесчувственная!», сердито махнул рукой и пропал.

Вера поднялась, все еще улыбаясь, но потом подумала про сына. Сказки сказками, а найти его нужно. Отряхнулась и пошла вперед.

Сколько времени прошло в пустом блуждании, она не знала, но судя по тому, что луна потихоньку перемещалась, несколько часов. Вера обходила ямы, ручьи, останки машин, иногда возникало ощущение, что она возвращается по своим следам и этот несчастный горелый «жигуленок» встречала уже раза три. Но каждый раз в пейзаже обнаруживались легкие изменения, будто невидимый художник, пока она отворачивается, перерисовывает картинку в жанре «найди десять отличий» – то куст оказывается справа, то большой камень появляется там, где раньше лежала покрышка, то цвет битого пикапа меняется с «вроде бы синего» на «вроде бы зеленый». Вера отчаялась найти сына – возникла уверенность, что ее «водят» и пока кому-то не надоест, ничего толком не изменится. Полное отсутствие ветра, птиц и обычных ночных шумов дополняло ощущение искусственности всего окружающего. Будто кусок ночи отгородили стеклянным куполом от остального мира.

Наконец она увидела нечто совсем неожиданное – маленький сарайчик, будку даже, с распахнутой настежь дверью. Вошла. Страха не было, и надежды особой тоже. Сына ей отдадут, когда наиграются. Или НЕ отдадут.

У стены напротив входа кто-то сидел. Мужчина. На полу стояла плошка с углями, в которые человек осторожно подсовывал кусочки бумаги, надеясь развести приличный огонь. Он поднял голову:

– Газета сырая, не загорается толком.

– Вы тут мальчика не видели? Лет семнадцать, Антошей зовут.

– Мальчика видел, но только Костю. Хороший мальчик, но постарше будет. Здравствуйте.

– Извините, я совсем одичала. Здравствуйте, меня зовут Вера.

– Очень удачно вас зовут. А меня – Майк.

– Меня… мы… Тут такое произошло…

– Давайте иначе построим беседу. Я вам расскажу то, что знаю, а вы пока отдохните. Или, если умеете, разожгите костер.

…Огонь все-таки загорелся, пришлось вынести плошку наружу и устроить небольшое кострище, чтобы не спалить будку. Вера наконец-то разглядела собеседника. Чертовски красивый парень, даже неловко стало за свою зареванную физиономию… «Ну и дрянь же ты, – одернула себя, – там Антошка пропадает, а ты… Да и Майк здесь не один». Но паника отступила. Программа «Спасти своего ребенка», активировавшаяся в ней дней десять назад, достигла максимума и выбила все пробки. Внутренняя истерика вспыхнула и погасла. Вера вдруг допустила кощунственную мысль – ребенка нет. И он не умер, а просто вырос, на месте глупого перепуганного малыша оказался молодой человек – неопытный, не слишком сильный, но уже вполне способный жить сам, без маминой юбки в маленьком кулачке… Да у него уже такие лапы… Вера неожиданно улыбнулась.

– Я смотрю, ты в себя пришла…

– Ага. Знаешь, вдруг поняла, что никто никого не спасет. И сейчас, и вообще в принципе. Я могу только остаться и постараться быть рядом. А так, чтобы грудью от всего закрыть, защитить, – невозможно это. И кажется, не нужно.

– Ты, наверное, очень хорошая мать. Но неужели тебе не важно, он-то сам остался?

– Н-ну, важно, конечно… Фигово я его воспитала, если не остался. Но теперь-то уж чего. Я сделала то, что должна, а дальше не моя печаль.

– В самураи готовишься?

– Обязательно. Не, я очень выжить хочу, но ты же меня понимаешь… Семнадцать лет надо было беспокоиться, а сейчас самое время попуститься.

– Я понимаю, извини. Мне хреново очень.

– Ну, у вас-то все понятно: ты герой, а девочка твоя влюбленная – принцесса. На рассвете вы встретитесь и поженитесь.

– Издеваешься, это хорошо, признак вменяемости. Я не герой, я мудак. Ты же понимаешь, что остался-то не из-за нее, а из-за себя? От гордости? У меня, видишь ли, за тридцать лет не образовалось в жизни человека, из-за которого я бы мог вот так, не рассуждая, как ты или этот придурочный Костик, рискнуть. Никого, кроме меня самого.

– Солнышко, ты – это не так уж мало. – Она протянула руку и погладила его по волосам в шутку.

Но Майк вдруг придвинулся и положил голову ей на колени.

– Вроде жил нормально, старался, по-честному, а какая-то я сволочь получился.

– Ничего… зато ты очень красивый. – Вера все еще пыталась отшутиться, но рука уже сама перебирала темные пряди, гладила его по лицу, осторожно прикасаясь к отросшей щетине на подбородке, к вискам, к щекам. Щеки, кстати, были влажными. Только этого не хватало… Ну да, а почему бы и нет – только этого и не хватало, чтобы кто-то высокий, сильный и красивый оказался слабее, чтобы плакал, уткнув голову в ее колени, а она утешала. Вера замерла, испытывая жгучее желание наклониться, отвести волосы от его лица, поцеловать.

Но вместо этого выпрямилась и похлопала по вздрагивающей спине, как большого нервного коня:

– Ну-ну, мой хороший, держи себя в руках. Какая разница, почему ты остался, почему я… Скоро рассветет. Когда мы выйдем отсюда, начнется другая жизнь. Я многое поняла, ты тоже, все теперь будет иначе… Поспи немного, а потом пойдем дальше.

Костер угасал, она потянулась, чтобы поворошить угли, подбросить последнюю ветку, и голова Майка сползла с ее колен. Он завозился, подложил под щеку локоть, но не проснулся. Вера опять присела рядом и всмотрелась в его лицо. Все-таки очень красивый, очень. Был момент, когда еще чуть-чуть, и она обзавелась бы новым мальчиком взамен того, которого родила и вырастила. Этого, взрослого, так легко любить, опекать и утешать. Нет уж, хватит. «Кажется, пришло время опробовать новую модель отношений с мужчинами, как выражаются в женских журналах…»

Край неба светлел, Вера потрясла Майка за плечо:

– Эй, красавчик, пора вставать.

Он вздохнул и открыл глаза.

– Время совершать подвиги. Пошли, а то всех принцесс спасут без тебя.

– Куда пойдем?

– В лучших традициях – на восток. Вооон в ту степь…

12. Про заек

Сердце его разрывалось. Умное трезвое сердце взрослого мужчины рвалось в стороны. У него были две беды, когда и одной-то много. Выбора – уходить или оставаться – не существовало, но встал другой вопрос – ради кого? Ему показали Машку – ее хватали какие-то уроды, тащили, срывали одежду. Но где-то в другом месте тонкая фигурка в светлом платье неслась навстречу беде, билась в болоте, гибла. Куда бежать, за кем? Он, конечно, не знал, где обе, брел наугад, но чувствовал: пока не сделает выбор, не решит, которая из женщин ему нужна, не найдет ни одной. «За двумя зайцами», – пошутил бы, да не смешно. Понимал, что если крикнет сейчас имя, позовет одну, вторая погибнет. Можно бы порассуждать логически: Машка-то на его совести, а у Таши есть муж, он и должен ее спасать, по-хорошему. Но логика не срабатывала, никуда нельзя было скрыться от точного, раз и навсегда возникшего знания – обе, обе на его совести, обе – его беда. А он чей? Семь лет думал, что Машкин, семь лет собирался быть с нею «в горе и в радости, в болезни и в здравии», на всю жизнь, с нею и с дочками. А на восьмой усомнился. Появилась Таша, пришла, когда не звали, поселилась в его сердце… Нет, себе хоть не ври, сейчас пришло время правды – звал, томился, тосковал. Думал, кризис среднего возраста или еще какая дурь психологическая гонит его из дома, заставляет искать то, чего и на свете не бывает. Только когда нашел, понял.

Как это назвать – то, что между ними случилось? «Любовь» – хорошее слово, нарядное. Слово, покрывающее все – похоть, измену, слабость, трусость. И ничего не объясняющее. «Секс» – тоже хорошее слово, модное, убедительное и несентиментальное. «Взаимопонимание» тоже ничего, ооочень интеллигентно звучит. Духовное родство, страсть, дружба – что там еще? С три короба можно наврать, а правды все равно не будет. Правда – она поди назови в чем: в русых волосах на просвет, в длинных легких руках, которые несут, несут, да все никак не донесут до твоих губ четыре красные земляничины, в молчании… В молчании очень много правды, это да. Вот и домолчался, когда не просто между бабами – между жизнью и смертью выбирать пришлось.

Машка коршуном следила, как бы он не переспал с кем на стороне. Ей в голову не могло прийти, что можно вот так, не касаясь даже, одними глазами… Полгода они одними глазами танцевали: он посмотрит она – отвернется, она искоса глянет – он в упор. Как малолетки, честное слово. Только огонь в этих гляделках был не детский. Потому что однажды досмотрелись – встретились на улице, она подошла, узкую ладонь в его руку вложила и повела. Кажется, до сих пор ведет.

И постель была, не ангелы же. Он ее хотел, она его – горела вся, так хотела. Прозрачная-прозрачная, а любви требовала много, сколько часов урывали друг для друга, столько и не отпускала, обнимала и руками, и ногами, и чем еще женщина может мужика обнять…

Даже сейчас в жар бросало, когда вспоминал. А нужно бы, между прочим, головой подумать, а не чем обычно. Где он вообще? Сколько часов уже тут пробегал, а без толку.

Свалка была мертва и тиха, ветер улёгся, поблёскивала вода в канаве, пахло сырым ржавым металлом. Вдруг что-то звякнуло, Тимофей резко оглянулся и успел заметить тень, метнувшуюся от груды железа, освещённого луной, к тёмным зарослям ежевики. Он сделал пару шагов и всмотрелся: нет, не показалось. В кустах притаился подрагивающий от ужаса кролик. Повинуясь внезапному порыву, Тимофей резко подался вперёд, выбросил руку и ухватил тёплые бархатные уши. Зверёк не сопротивлялся, и Тимофей приподнял увесистую тушку. «Видимо, в ступор впал, бедняга». Вытащил добычу на свет и стал разглядывать серенькую морду, чуткий нос, безвольные передние лапки и довольно мощные – задние. Поднял глаза и встретился взглядом с кроликом… До этой минуты он полагал, что выражение оловянных зенок грызуна нельзя назвать взглядом, но сейчас на него смотрело существо хотя и туповатое, но не совсем безмозглое, и транслировало оно вполне определённую мысль: «Руки быстро убрал, урод» – с отчётливой интонацией гопника из промзоны. От изумления он разжал пальцы, зверь тяжело шлёпнулся на четыре лапы, но удирать не стал. Наоборот, перешёл в наступление, и – прежде чем Тимофей сообразил, галлюцинация у него или он правда услышал «Мобила есть? Нет? А если найду?» – кролик подобрался и прыгнул, сильно оттолкнувшись задними ногами. Тимофей был не из трусливых, но, получив в грудь пушечный удар пружинистым восьмикилограммовым ядром, предпочёл отступить. «Да он бешеный какой-то! Зидан ушастый!»

Повернулся и побежал, сначала не очень быстро, но позади захрустели ветки, он ощутил увесистый толчок в спину и припустил уже всерьёз. Страха не было, кролик, делающий гигантские скачки в лунном свете, смахивал на бредовое порождение пьяного мультипликатора, но между лопатками горело, и Тимофей перешёл на шаг не скоро.

Метрах в ста маячил автомобильный кран со стрелой, задранной в небо. Тимофей решил залезть повыше и попытаться разглядеть окрестности. «Вон и луна разгулялась, платье светлое, к примеру, заметить можно». Тут же испугался – неужто сделал свой выбор? Ради новой бабы родную жену согласен на смерть отправить? Отступившая тоска снова вернулась, и он заторопился. Время явно выходило, а женщин нужно выручать, обеих.

Обычный камазовский кран с восьмиметровой стрелой, насмерть заклинившей под углом градусов в семьдесят. Риску особого не было в том, чтобы подняться по лесенке и посмотреть, че как в округе. Тимофей полез не спеша, пробуя ржавые поручни на прочность. Вроде нормально…

Ничего особенного он не увидел. Края поля терялись в темноте, на западе маячило невнятное строение, чуть левее вроде блеснуло что-то и пропало. Тимофей невольно дернулся, пытаясь разглядеть, что там, привстал и потерял равновесие. Ухватился за лесенку, но она подвела – заскрипела, и кусок металла остался в руке. Тимофей почувствовал, что падает. «Вот и не надо выбирать!» – подумалось глупо. И вдруг боковым зрением заметил внизу светлую тень. «Ташка!» – крикнул он, прежде чем земля вышибла воздух из его легких. Теряя сознание, увидел, как сверху на него рушится секция стрелы…

Нестор и Наташа услышали все: скрежет, вопль, звук удара и лязг груды железа. Беда случилась совсем рядом, они обогнули кусты и увидели тело, лежащее на боку, смятый обломок стрелы, вся тяжесть которого пришлась мимо человека, только одна рука была прижата к земле куском металла.

Наташа, до того шедшая чуть сзади, оттолкнула спутника и побежала.

– Тим! Тимочка!

«Странно, – подумал Нестор, – она же говорила – мужа Лешей зовут. Неужели из-за чужого так убивается? Добрая…»

– Осторожней, пока и тебя не прибило… Да не реви, тут высота плевая, может, и не сломал ничего, оглушило просто.

Он осторожно высвободил мужика из-под обломков и оттащил в сторону. Наташа поскуливала рядом.

Тимофей открыл глаза и увидел ее. «Вот и выбрал», – подумал снова, но никаких угрызений совести не почувствовал – все чувства вытеснила острая боль в правой руке и глухое гудение в голове. Над ним склонился рыжий парень в майке с дурацкой надписью, плеснул в лицо воды.

– Тронешь ее – убью, – сказал Тимофей.

– Ну очень грозный чувак. Пошевелись аккуратно – спина-то цела?

Тимофей попытался сесть, вроде получилось. Спина гнулась, ноги двигались, только в правой руке жгло.

– Давай посмотрю.

Таша осторожно сняла с него рубашку, а Нестор ощупал плечо.

– Везунчик ты, мужик, перелома вроде нет.

– Точно? Вон опухло как!

– Не боись, Наталья, я на тренировках знаешь сколько травм перевидал… Но повязка не помешает.

– Таша, кто это? – Тимофей все пытался понять, что происходит.

Она не ответила, встала и решительно рванула подол платья, ставшего из бежевого грязно-серым.

– Дай помогу. – Нестор помог оторвать полосу ткани, стараясь не особенно таращиться на ее ноги. – А ты, мужик, не дергайся, сейчас она тебе все расскажет, пока я повязку наложу.

…Нестор все больше молчал, внимательно прислушиваясь к их разговору. Вроде ничего особенного сказано не было, но отчего-то стало понятно, что дело нечисто. «Ташенька», «Тимочка», тревога эта странная друг за друга – про мужа-жену едва обмолвились, а друг на друга насмотреться не могут. Нестор отвернулся. Ну почему, почему даже самые лучшие из них – суки?!

– Как ты, Тим? – в сотый раз спросила она.

– А про Лешу узнать не хочешь? – не выдержал Нестор. – Леша твой тоже где-то тут скачет, может, встретились они?

– Нет, – устало ответил Тимофей, – ни Лешки, ни Машки я не видел.

Наташа ничего не сказала, посмотрела молча. Нестор смутился. «Тоже мне, судья выискался. Хотя, конечно, да…»

– Ладно, мужик…

– Тимофей.

– Тимофей, ты встать можешь? Вон уже небо посветлело, двигать надо, народ искать и выводить.

– Куда двигать-то?

– Да хоть туда, к востоку.

Подал руку, и Тимофей поднялся, утвердился на ногах. Все тело тупо ныло, но идти он определенно мог. Таша посмотрела на парня:

– Не надо, я сама помогу.

– Ну сама так сама, – криво улыбнулся Нестор.

Она обхватила Тимофея за талию, он положил здоровую руку ей на плечи – чисто раненый боец с санитаркой. Нестор заподозрил, что они больше для радости обнимаются, чем для поддержки. Махнул рукой и, не оглядываясь, пошел туда, где небо становилось все светлее.

13. Рассвет

Они шли молча. Сначала пытались болтать, стараясь не показывать, что думают об одном и том же: «Они остались?» Остались ли те двое, от которых теперь зависит их жизнь. Все предыдущие разговоры о доверии, о том, что «это» главное, а «это» – нет, показались пустым словоблудием, потому что главным-то сейчас было одно – что жить им, может быть, до солнышка. Постепенно стихли, брели не торопясь. Сколько им еще – двадцать или тридцать минут идти, спотыкаться о кочки, смотреть по сторонам, дышать? И если вдруг… то как? Молния ударит? Мина какая-нибудь под ногой взорвется? Тоска скручивала кишки в пружину, а сердце будто чесалось так, что впору схватиться за живот, скорчиться, прикрыть мягкий смертный ливер руками, упасть на землю, зажмуриться и ждать. Только если осталось всего ничего не глупо ли? «Перед смертью не надышишься» и не насмотришься, не наживешься, конечно. Но и закрывать глаза в ужасе не жалко? Может, лучше увидеть столько неба, земли, травы, сколько успеешь? Может. Только страшно очень.

Вера так и не решила для себя этот вопрос, когда вдруг увидела.

Обшарпанная «Газель», кабина синяя, целая совсем. Стекла только выбиты, а из окошка, где пассажирское сиденье, рука свешивается. Человека не видно, наверно, на сиденье откинулся, одна рука. Не детская, мужская почти, с широким серебряным кольцом на большом пальце (внутри там надпись «спаси и сохрани» – купила ему однажды в церковной лавке. Он его не носил, говорил, фигня, а месяц назад вдруг надел). Грязная, исцарапанная рука.

Вера разом перестала видеть все вокруг, кроме одной этой руки, которая висела безжизненно. Подошла медленно, спешить уже некуда теперь. Тронула. Холодная-холодная – замерз, или все?.. Прижалась щекой.

И тут в окошке появилась всклокоченная голова (давно пора его подстричься отправить).

– Мам?

Он открыл дверь, выбрался – высокий, грязный весь. Штаны драные, лицо в потеках и ссадинах.

– Ты цел?

– Ага, а ты?

– И я. Ты… ты как?

– Нормально.

– Что с тобой было?

– Да ничего страшного, поискал тебя немного, устал, забрался в грузовик и уснул.

«Немного…» Она посмотрела на его измученное лицо, перепачканную одежду. Видно, несся сломя голову, падал, плакал. Исцарапанный весь. И опять врет, надо же – «ничего страшного», опять врет, ничем его не прошибить… Почему, почему?!

И тут она нашла ответ на это «почему?!», терзавшее столько дней. Совсем дурацкий, детский ответ, который не приходил ей в голову. Он просто не хотел ее огорчать. Вот почему.

Вера закрыла глаза и немного так постояла, не зная, плакать или смеяться. Потом взглянула на него. Он говорил что-то, а на грязных щеках появились чистые бороздки. Она сделала вид, что не заметила.

– Я только замерз немного, простудился, наверно. – Он вытер нос рукавом.

– Давай домой, я ванну горячую сделаю.

Они прошли совсем немного: Ворота оказались близко.

Когда мальчишка вылез из машины, Майк развернулся и пошел. Нормально все с ними, и хорошо, и ладно. Потом, правда, оглянулся: они уходили, потом вдруг остановились, обнялись, замерли ненадолго и двинулись дальше. Идиллия, в общем, счастливая мать обрела блудного сына.

Майк изо всех сил старался сохранить иронию и хладнокровие. Погибать, так с улыбкой, а выживать, так и вовсе не меняя выражения лица. Честно говоря, он чувствовал себя совсем потерянным и несчастным, но для какого-то невидимого наблюдателя хотелось изобразить спокойствие.

Небо порозовело, край солнца показался над горизонтом, и по всему было понятно, что если помирать, то уж вот теперь, а нет, так пора уходить.

Поэтому он даже не удивился, когда под ближайшим кустом обнаружил мирно спящую Катьку. Она лежала, положив рыженькую голову на согнутую руку, укрытая его курткой, спокойная, как ангел. У Майка возникло сильнейшее искушение пнуть ее ногой за вот эту безмятежность. Но вместо этого он присел на корточки и подумал: «Ну и чего, жениться мне на ней теперь, что ли?» Катя открыла глаза:

– Ооой, Маааайк, ты меня нашел! Пойдем отсюда скорей, я замерзла, как собака.

– Ну ты даешь. Так и проспала здесь под кустом всю ночь?

– Я подумала, ты меня быстрее найдешь, если останусь там, где… где потерялась…

– А эти, «инопланетяне», с тобой разговаривали? Про три процента и все остальное?

– Ага.

– И ты не ушла.

– Как видишь.

– Типа ты во мне так уверена…

– Были же основания.

Майк неожиданно растерялся:

– Конечно, я тебя люблю и все такое…

Катя встала, потянулась, разминая затекшее тело:

– Не мучайся, ладно? Я же знала, что ты герой. Ты бы никого тут не бросил – ни меня, ни любую другую. Гордость не позволила бы.

– Ну ни фига себе. Ты просчитала все?

«Не хреново подрос котенок за ночь…»

– Было время поразмыслить. Спасибо тебе, Майк, не думай, что я неблагодарная, спасибо. А теперь пошли.

Пережитый ужас не то чтобы исчез, но спрятался в глубокие подвалы рассудка. Ясно, что никуда он не денется и очень скоро выберется, даст о себе знать негромким жутким хихиканьем, но сейчас это не имело значения. Нужно найти Стэллу.

Костик шел и шел, с каждым часом все больше убеждаясь, что она где-то здесь. Временами он останавливался, набирал в легкие побольше воздуха и кричал. Ее имя разносилось над пустошью, иногда чудилось, что откуда-то приходит ответ. Костя каждый раз бежал на звук, но так никого и не встретил. Почему-то точно знал, что она здесь. Гнал из головы раздраженный визг Стэллы: «Куда ты меня затащил?!» – и сочувственную физиономию Майка, собственные сомнения, потому что хотел верить – и поверил. Стэлла его ждет, и точка.

Вспоминал темные волосы, белую кожу, полузакрытые глаза, руки, обнимавшие его, – разве такое может обмануть? Она просто нервная, напуганная и несчастная. Он дал ей столько любви, что должно хватить на двоих. Стэлла нежная и добрая, что бы там ни говорили, она не могла его бросить на верную смерть.

Солнце уже совсем поднялось. Свалка перестала выглядеть диким потусторонним местом, превратилась в обычную помойку. И будто в доказательство этой обычности в кармане у Кости зазвонил мобильник, замолчавший семь часов назад.

– Кооостик, – пропел нежный высокий голосок, – это яаааа. Слышииишь, ты извини, что я вчера у парка тебя кииинула… Ну, психанула, а потом девчонок с работы встретила, мы в бар пошли… всю ночь сидели, болтааали… а сейчас я чего-то устала так… Забери меня отсюда, а? Костик, не молчи, ты надулся, что ли? Ну не тупи, приезжай, я…

Костя отвел от уха пищащую трубку. Кто это? Чей это голос, вроде знакомый, но совсем чужой? Да какая разница, отвлекаться нельзя, он должен найти Стэллу. Костик огляделся и увидел бочку из-под солярки, в которой поблескивала дождевая вода. Он подошел, наклонился и выпустил из рук мобильник. Телефон булькнул и утонул. Поверхность воды пошла кругами, Костик различил свое отражение и вроде бы еще чье-то… Выпрямился, огляделся – кажется, там, за кустами, мелькнуло красное платье. Она здесь! Костик снова позвал:

– Стэээлл-лаааа!!!

Он никуда не уйдет, пока не найдет ее.

Нестор все еще злился: на распрекрасную Наташу, которая прикидывалась святой невинностью, а сама вовсю наставляла рога законному мужу; на этот нелепый квест, куда его втравили, пообещав приключений; на всю унылую жизнь, где нет места не то что подвигу, а нормальной женской порядочности. Мужики не такие! (В тот момент он почему-то не думал, что в измене, к примеру, участвуют оба пола, и та же Наташа «грешила» не в одиночку, а с другим мужчиной, обманывавшим в свою очередь ни в чем не повинную жену.)

Ничего святого нет в этой проклятой жизни, кроме нормальной мужской дружбы. Чем возиться с Наташей и этим ее хреном, надо было Серого искать. Неизвестно, в какую передрягу он влип…

Солнце осветило поле, ржавый «уазик», чахлую траву, маленький грязный ручей. Нестор решил умыться и передохнуть. Опустился на колени, окунул ладонь в прохладную воду…

И не заметил, как совсем рядом, будто из-под земли, появилась небольшая юркая крыса, странная, почти без шерсти, с розовой лысой шкуркой и чудны́ми красными глазками. Увидел бы, подумал «мутант»… Но он не увидел, а только почувствовал короткую острую боль в икре, как раз над высоким шнурованным ботинком, там, где заканчивались зеленые бриджи.

Нестор дернулся, схватился за ногу – она прямо на глазах распухала, лиловела, отек поднимался все выше, и почти сразу же стало трудно дышать.

«Ох и ни фига себе, сходил на природу», – успел подумать он. А самая последняя мысль была: «Серега-то как теперь…»

И в то же самое время где-то в другом измерении – а может, и совсем неподалеку – вздрогнул и проснулся Серега. В своей постели, рядом с толстой теплой Сашкой. Его разбудила, будто в сердце толкнула, тревога. Отчего-то вспомнил Нестора, придурка этого, с которым вчера пили пиво около парка. Разговаривали вроде ни о чем, а потом Нестор вдруг и говорит, типа хочу в лес уехать на недельку, один побыть. Типа прям сегодня соберусь и поеду. Только, говорит, боссу в почту сообщение кину и поеду. Встал, рюкзачок подхватил и пошел. Ну не псих ли?! Серега к нему хорошо относился, даже любил по-своему, но взбрыков этих никогда не понимал. Пожал плечами – и домой, к жене. Сашка последнее время волноваться стала, когда он задерживается, – беременность, нервы, все дела. Серый повернулся на другой бок и обнял жену за широкую попу. Все будет нормально…

14. А потом?

Наташа и Тимофей так никого и не встретили. Вышли за Ворота и почти сразу же поняли, где находятся – на окраине, недалеко от того места, где Тимофей с Машкой живут. Оборачиваться и смотреть, как отсюда выглядят Ворота, почему-то не хотелось, очень сильно не хотелось… Можно даже сказать, что оборачиваться было нельзя, и они оба это знали. Дойдя до какого-то двора, Наташа присела на ближайшую скамейку и вдруг заплакала. На улице в этот час никого не было, даже дворники еще не проснулись, только серая кошечка, бодро идущая по своим делам, ненадолго остановилась, посмотрела, по-человечески отчетливо пожала плечами и пошла дальше.

– Ташенька, чего ты, милая? Все кончилось, все хорошо…

– Ничего не кончилось, ничего… я думала, я думала мы ум… мы умрем, а мы не умерлииии…

– Таша, прости меня, грубияна, но ты дура. Или я не понял чего? Ты умереть хотела?

– Я ду… думала, они ушли, а мы остались. Думала, мы с тобой умрем, и все. Все кончится, врать не надо будет… а они не уш… не ушлиии…

– Так, не вой. Отдышись, хорошая моя, дура, конечно, но хорошая. Смотри, вооон уже дом мой видно, сейчас поднимемся и разберемся.

– А они где? Где они? Чего мы их не нашли?

– Разберемся. У меня батарейка за ночь села, а то бы позвонили. А твой мобильник где?

– Потеряла где-то почти сразу. Он на шее был, отцепился, одна веревочка вот осталась.

– Не переживай, пойдем, пойдем.

Недалеко от подъезда Наташа отпустила его руку – нельзя тут, увидят. Тимофей ничего не сказал, набрал код, впустил ее, вызвал лифт. До седьмого ехали молча, чего тут говорить было.

Тимофей открыл дверь ключом – в отличие от Таши он никогда ничего не терял. На кухне горела лампа, хотя за окном уже света хватало. Машка, растрепанная, невыспавшаяся, в халатике на голое тело, выскочила из спальни.

– Ты… вы… вы где были?!

– Маша! – Он хотел было ее обнять, она увернулась.

– Я тут чуть с ума… мы тут с Лешкой всю ночь с ума сходили! Так я и знала, блядуны проклятые, вместе, так я и знала… Сссучка. – Она дернулась к Наташе.

Из комнаты выглянул Леша – все в тех же брюках от костюма, но без пиджака и галстука. И без носков. Он перехватил Машу:

– Тихо, тихо, Маш, сейчас мы разберемся. Ты посмотри на них, Маш, посмотри… В грязи все, драные. Ребята, вы в милицию попали, да? У вас телефоны отняли, да? Позвонить не могли? – Он будто просил их: «Ребята, не сейчас, солгите что-нибудь, давайте оставим все как есть…»

– В милицию? Прям от парка? Бесшумно? Типа пока мы с тобой отошли тачку ловить в кабак, их повязали, молча? Сбежали они нарочно и всю ночь по кустам трахались!

– Тимофей, ну хоть ты скажи ей!

– Он улыбается, тварь, ты смотри на него, молчит и улыбается! Я щас глаза ему выцарапаю! И сучке твоей! Забирай ее, пока с лестницы не спустила!

Тимофей и правда улыбался. Все стало так легко, так просто. Узел не то что разрубили – не было никакого узла.

– Ты права, Машка, ты права. Мы – нарочно – всю ночь – по кустам – трахались. И дальше будем трахаться. Погоди, Таш, я сейчас возьму кой-чего и пойдем.

Он шагнул в комнату, Маша за ним.

– Ты куда собрался, интересно? А я, а девчонки? – Она уже не рвалась выцарапывать глаза, она перепугалась: – Всякое в семье бывает, Тимоша, если разок-то, я прощу…

– Ты? Простишь? Меня?

– Тимош, ты чего, про Лешку подумал? Ты не думай, ничего не было. Я всю ночь с ума сходила, мы переживали, в милицию хотели звонить…

– Маш, не надо сейчас, а? Пойду я, хватит. Паспорт возьму и вон штаны с рубашкой чистые…

– Ах, штаны тебе? Да ничего ты отсюда не возьмешь! Катись как есть. Ничего тебе не будет – ни развода, ни квартиры, ничего.

– Маша, не ори. Я позвоню завтра, обсудим.

В коридоре тем временем разговаривали вполголоса.

– Пойдем-ка домой, Наташа, дома поговорим…

– Нет, нет…

– Ну не плачь, Наташенька, ты не виновата, так вышло. Дома все пройдет.

– Я не пойду с тобой, не пойду…

– Ты моя жена, Наташа, я тебя люблю.

– А я тебя нет!

– Ну что же теперь, бывает… зато мы понимаем друг друга…

– Ничего ты не понимаешь.

– А что ж тут непонятного – ты семью решила разбить, Наташа. И нашу, и его. У подруги мужа увести, двух девочек без отца оставить. Ты этого хочешь?

– Со своими девочками я сам разберусь, Леша, – сказал Тимофей, выходя из комнаты. – Ты вон иди, Машку утешь. Я смотрю, ты уже начал сегодня ночью и неплохо справился. Ну так иди, продолжай.

– Странно мне, Тимоша, от тебя претензии слушать, после всего-то…

– Хватит, пошли мы. Ташу я забираю.

– Куда, интересно?

– Не твое дело, разберемся.

Они не стали вызывать лифт, спустились по лестнице.

– А мне тоже интересно, куда это ты меня заберешь…

– Для начала до твоего дома дойдем. Ключи не посеяла?

– Неа, вот, в кармане.

– Переоденешься, документы заберешь, а то нас в таком виде и правда в милицию загребут.

– А потом?

– Потом парню одному позвоню, у него дача пустует. Потом квартиру поищу. Не переживай, чего ты? Работа есть, деньги будут. Все у нас будет.

– А кота заберем?

– И кота заберем, сегодня же.

– А девочки как?

– Девочки… Давай потом об этом, Таша, потом…

15. Эпилог или вроде того

В принципе на этом все самое странное закончилось, дальше у всех участников истории началась обычная жизнь – ну, кроме двоих. Если интересно, могу коротко рассказать.

Тело Нестора нашли через месяц в лесу, километрах в ста от города. По версии следствия, он поехал «на природу», заблудился и замерз. Никаких следов насилия, наркотиков и ядов в его крови обнаружено не было – просто несчастный случай.

Костик вернулся в город через неделю после описываемых событий. Он ничего не помнил, мало что понимал и только через год интенсивной терапии пришел в себя, но так и не вспомнил, что произошло, и прежним не стал никогда.

А все остальные совершенно не пострадали. Наташа и Тимофей через полгода поженились, как только получили разводы. Из библиотеки Таше пришлось уйти, но заработки Тимофея позволяли ей не торопиться искать занятие по душе. Будут ли дети, мне неизвестно, но в последнее время у нее удивительно довольный вид.

Антоша поступил в институт в другом городе, поселился в общаге и приезжает только на каникулы. У Веры в его отсутствие началась сложная личная жизнь, в целом весьма увлекательная. В частности, состоялся бурный, но короткий роман с одним очень симпатичным брюнетом…

Майк и Катя не поженились. В принципе, как честный человек он был готов, если вдруг она захочет, но сам не предложил. А Катя не захотела. Потому что, конечно, инопланетяне, аномальные зоны и прочая мистика – это случается, но настоящих чудес, увы, не бывает – такие, как Майк, не женятся. По крайней мере на таких, как она. Поэтому через некоторое время они стали просто добрыми друзьями.

Все они забыли о событиях той ночи удивительно быстро. Помнили – случилось однажды «что-то», а точно сказать не могли, да и не хотели.

Тем, кто не остался, ничего за это не было. Даже кошмары не мучили в полнолуние по весне. Потому что это не их история, не их жизнь, даже повесть не о них.

Она о тех, кто останется ради тебя. И ради кого останешься ты. Только об этом и речь, только это, по сути, и важно.

Потому что всех тех, кто не выдержал главную битву,

кто остался в Париже, в больнице, в землянке, в стихах под Москвой,

все равно соберут, как рассыпанную землянику, а потом унесут – на зеленых ладонях – домой.

Дмитрий Воденников. Черновик

Яна Вагнер

Анна говорит

В день, когда мне предстоит тебя встретить, я выхожу из дома раньше обычного, чтобы можно было пройтись пешком по набережной; у меня встреча в высотном здании – я не люблю высотные здания и не люблю встречи, и обещаю себе придумать способ, как в будущем избежать и того, и другого. Войдя в лифт, я уже вижу тебя, но ещё не знаю, кто ты, и успеваю подумать, что не люблю ездить в лифте с незнакомыми людьми, что вообще не люблю лифтов – моя квартира на третьем этаже и я всегда хожу пешком, но в этом здании у меня встреча на двадцать седьмом, поэтому я нажимаю кнопку 27, готовясь провести несколько неловких минут в этом ограниченном пространстве, в котором не за что зацепиться взглядом, кроме другого человека, и старательно избегая смотреть в твою сторону.

Когда кабина вдруг дёргается и останавливается так резко, что у меня подгибаются колени и из рук выскальзывает портфель с бумагами, раздаётся длинный металлический лязг. Я представляю себе: стальной канат, на котором висит наша остановившаяся между этажами кабина, распадается на отдельные струны, как плохо заплетённая коса; одна из струн уже лопнула, издав тот самый зловещий лязгающий звук, за ней одна за другой лопаются остальные, и кабина летит вниз, набирая скорость, чтобы с оглушительным грохотом удариться о нижние перекрытия и превратиться в груду искорёженного металла. Я вижу это настолько отчётливо, что могу представить себе позу, в которой буду лежать под рваными кусками железа, свои раздробленные кости и вкус крови во рту.

Я открываю глаза и вижу, что сижу в своей светлой юбке прямо на полу лифта, подогнув под себя ногу. Совсем близко я вижу твоё встревоженное лицо – ты сидишь на корточках возле меня, держишь меня за плечи и что-то говоришь, но звук пока ко мне не вернулся и я тебя не слышу; я не вижу крови и разрушений и делаю вывод, что мы пока не упали, – правда, почему-то я до сих пор не могу вдохнуть. Голос появляется словно издалека – ничего страшного, такое случается, мы просто застряли, я смотрю на твои губы и понимаю, что эти слова произносишь ты. Мне становится немного неловко, и я пытаюсь сказать – я ненавижу лифты и высотные здания, – но не уверена, что ты слышишь меня. У вас паническая атака, говоришь ты, попробуйте отвлечься и, главное, дышите, иначе мне придётся делать вам искусственное дыхание, а это не очень удобно, потому что мы незнакомы, давайте так – пока вы снова не отключились, я должен хотя бы назвать вам своё имя, – и ты представляешься. Я пытаюсь произнести своё имя, но в этот момент жуткий лязгающий звук повторяется, и кабина рывком опускается ещё на метр или два – здравый смысл опять покидает меня, и когда я в очередной раз открываю глаза, я вижу – крупно – золотистые нитки, составляющие узор на твоем галстуке, немного думаю о том, что ты приятно пахнешь, теперь твой голос звучит иначе, потому что моя голова прижата к твоей грудной клетке, – знаете что, говоришь ты, по-моему, нам придётся тут посидеть какое-то время, у меня есть с собой неплохая книжка, но мне почему-то кажется, что для вас было бы полезнее поговорить о чём-нибудь, так что вот как мы поступим – вы рассказывайте, а я буду вас слушать – говорите о чём угодно, к примеру, расскажите мне о себе – кто вы такая, сколько вам лет, где живёте, что вы любите, чего не любите – ладно? – Меня зовут Анна, быстро говорю я, чтобы опять не потерять сознание, и я не люблю лифты и высотные здания.

Я не люблю общественный транспорт – бессмысленное скопление чужих друг другу людей, вынужденных сидеть, соприкасаясь бедрами и локтями, смешиваясь запахами, пересекаясь взглядами, и поэтому от моего дома до работы всего пять кварталов пешком, а на случай, если понадобится попасть куда-то еще, я купила машину – в центре её трудно парковать, но мне проще полчаса кружить вокруг нужного места в поисках парковки, чем спуститься в подземку и проехать две остановки.

Понимаю, говоришь ты, не останавливайтесь, я слушаю.

Я не люблю большие компании, в которых люди одновременно перекрикивают друг друга, и громкую музыку, которую никому не приходит в голову сделать потише, – иногда мне кажется, что её нарочно включают, чтобы паузы, которые может понадобиться заполнить словами, не возникали совсем, сквозь какофонию громких звуков можно успеть вставить только небольшую шутку, остроумное замечание или короткую сплетню, иногда люди вообще не успевают расслышать друг друга, но не переспрашивают – чтобы казаться вежливыми, они просто делают приветливые лица и кивают или смеются, если им показалось, что не расслышанные ими слова должны были быть смешны, – на самом деле им всё равно не интересно, чего именно они не расслышали; я не люблю терять время.

Ты говоришь – мне кажется, нам не помешало бы немного позитива, может, расскажете, что вы любите?

Я люблю свою жизнь – неискренних и лишних людей я давно сбросила, а те, кто остался, знают меня так хорошо, что мне одинаково легко молчать и разговаривать с ними, за годы я и мои друзья научились не требовать друг от друга больше, чем было бы благоразумно, не вмешиваться в жизнь друг друга, не давать бестактных советов и делать перерывы между встречами, достаточные для того, чтобы не уставать от общения; я люблю свой дом – трёхметровые потолки, широкие подоконники, скрипучий паркет – одно время все настойчиво советовали мне продать, обменять, переехать, кому нужен этот центр города, ни с коляской погулять, ни собаку вывести, зачем вам двоим столько комнат, и я отмахивалась, пока они не отстали, – у меня нет собаки, дети вырастают, а для счастья не нужно много денег, нужен просто дом, к которому ты привыкла и в котором тебе хорошо.

Я люблю свои платья, свои кольца и духи – женщина состоит из сложных мелочей, цветов и ароматов, до тридцати мне достаточно было подкрасить глаза и губы, теперь красота составляется из множества мелких штрихов и деталей, но каждый – на месте, к тому же теперь я знаю все правила – всё, что раньше казалось мне непостижимым и трудным, вдруг разложилось, как пасьянс, – я знаю, что нужно говорить, как нужно молчать, когда улыбнуться, моё выражение лица и голос повинуются мне беспрекословно. В тридцать девять мне не дать и тридцати пяти. От мамы мне достались тонкие щиколотки и запястья, благодаря которым я выгляжу стройной, даже если позволю себе несколько вечеров подряд плотный ужин – мне нравится есть, и – даже если некому – я люблю готовить, включить музыку погромче, зажать сигарету во рту, налить бокал вина и приготовить что-нибудь сложное, мне не нравятся рецепты, рассчитанные на четверть часа, я люблю замысловатые блюда, готовить которые – как рисовать картину, это почти танец – растереть в пальцах пахучие специи, что-нибудь мелко нарезать, отхлебнуть из бокала, попробовать соус, зажечь новую сигарету, – правда, когда всё готово, у меня нередко пропадает аппетит, а Анюта редко ест дома – её почти никогда нет вечерами, – и я закатываю еду в целлофан и ставлю в холодильник, где она вянет до тех пор, пока её уже не жаль выбросить. Я не люблю есть сама всё, что готовлю, – иначе меня не спасут даже мои запястья и щиколотки.

Анюта, это кто, спрашиваешь ты. Анюта, отвечаю я, это моя дочь.

Наверное, мне уже сложнее выглядеть свежей по утрам – например, я давно знаю, что четвёртый виски, выпитый накануне, уберёт блеск из моих глаз и кожи на весь следующий день до самого вечера; правда, это не страшно, потому что янтарная искристая односолодовая линза, сквозь которую виден только безопасный кусочек жизни, как раз к четвёртой порции мутнеет и делает мысли тяжёлыми. Впрочем, я могу себе позволить нарушить и это правило – мне не нужно выглядеть свежей по утрам, я просыпаюсь одна. Мне неудобно просыпаться в чужой постели, я не люблю смотреться в чужое зеркало в ванной, надевать вчерашнее платье – мне нужны моя спальня, моя утренняя чашка кофе в тишине, мои мягкие полотенца; все было проще, пока Анюта была маленькой, – после того, как она ложилась спать, мне достаточно было просто закрыть дверь в детскую, чтобы получить дом в свое полное распоряжение, и за час до её пробуждения никого уже не было, только я и она, а теперь она поздно ложится и среди ночи, хлопая дверьми, может прошлёпать в ванную босиком, в мятой футболке, так что, когда мне нужен мужчина, мне проще уехать из дома и вернуться поздно, это совсем не трудно – найти себе любовника, который не стремится знакомиться с твоей дочерью и остаться у тебя ночевать, мне нравятся мои мужчины, они такие удобные.

Ого, говоришь ты, наверное, чтобы просто что-нибудь сказать, вероятно, ты немного растерян – кто бы мог подумать, что незнакомая женщина в лифте станет говорить с тобой о своих любовниках, но меня уже не остановить, и потом – я не вижу твоего лица – я по-прежнему смотрю на твой галстук.

Я люблю свою работу – когда-то она стоила мне нервов и усилий, но теперь, спустя много лет, в ней почти не осталось неприятных сюрпризов, неразрешимых проблем, сложных задач – я точно знаю, с чего начнётся мой день и чем он закончится, всё, что мне приходится делать, я делала многие тысячи раз, и теперь мои ежедневные дела занимают всё меньше времени, я могу работать и одновременно думать о чём-то другом. Кроме того, у меня отдельный кабинет с маленькой кофе-машиной и пепельницей на столе, специально для меня в кабинете отключили датчики дыма, и мне не нужно больше выходить и слушать чужие разговоры в курилке, девочки из секретариата зовут меня Анна Сергеевна, и мне не обязательно теперь объяснять, почему я не хочу ходить на обед с кем-то из коллег, – иногда я не обедаю совсем, а иногда, под настроение, я выбираю какое-нибудь из множества рассыпанных по нашей улице маленьких кафе, в котором съедаю салат или суп, листая книгу. На нашей улице очень много офисных зданий, но ко мне за столик никогда не подсаживают чужих людей, даже когда кафе переполнено. Мне не обязательно торопиться с обедом – я могу задержаться и вернуться на час позже – никому не придёт в голову делать мне замечаний.

Хорошо бы вам ещё выбить себе право не ездить на встречи в высотные здания, раз вы так боитесь лифтов, – говоришь ты, ну простите, простите, я зря это сказал, я перебил вас, продолжайте.

Да, я не люблю высотные здания и ненавижу лифты, и обязательно придумаю, как избегать их в будущем. Жизнь становится намного проще, когда понимаешь, что именно доставляет тебе удовольствие, а что – нет, когда ты можешь разложить мир на две части – это я люблю, а это – не люблю, и отодвинуть вторую часть как можно дальше; мне понадобилось довольно много времени на то, чтобы понять эту простую вещь, но теперь я научилась никогда не заставлять себя делать то, чего не люблю, – даже когда мне кажется, что окружающий мир ждёт этого от меня. К моему удивлению, мир принимает все мои решения невероятно легко и совсем не сопротивляется. Есть только одна вещь, с которой я совершенно не знаю, как поступить, – последнее время мне кажется, что я больше не люблю свою дочь.

Я делаю паузу – но ты ничего не говоришь. Возможно, ты шокирован и раздумываешь над тем, как бы повежливее оттолкнуть меня, которая не любит свою дочь, от своего галстука. Может быть, ты не видишь в этом ничего плохого – предположим, у тебя тоже есть дочь и ты тоже её не любишь. А может, у тебя вовсе нет детей. Так или иначе, мне кажется неправильным оставить эту фразу без объяснения, и я продолжаю:

Боюсь, я не заметила, когда точно это произошло, в моей памяти нет водораздела – я не могу сказать себе – в её пятнадцатый день рождения я ещё любила её, а в шестнадцатый – уже нет, мне проще вспоминать фрагменты – я люблю её, когда ей два с половиной, и ночью она просыпается от плохого сна и босиком приходит ко мне в спальню, стоит на пороге, тихо всхлипывая, пока я не проснусь, я приподнимаю край одеяла, она с облегчением прячется под ним, я вдыхаю сладкий густой запах её волос, сжимаю в ладони обе её замерзшие пятки, мы засыпаем; люблю её, когда ей шесть, я наполняю ей пенную ванну, и она играет в ней, пока не остынет вода, – я оставляю дверь приоткрытой и каждые несколько минут заглядываю, даже если слышу её негромкую болтовню, она любит делать себе корону из мыльной пены, она похожа на мокрый персик, тёмные волосы мокрыми колечками лежат на лбу и на щеках, потом я вытираю её, заворачивая в большое жёлтое полотенце с капюшоном, она гладкая и блестящая, как пластмассовая куколка, и зажмуривается, когда я вытираю ей голову; люблю её, когда ей одиннадцать, она стоит перед зеркалом в моей спальне, я неожиданно вхожу, она отпрыгивает, скрестив руки на груди, и краснеет до корней волос – после длинного осторожного разговора я выясняю, что у нее начала расти грудь, один смешной розовый холмик пока больше другого, и она боится, что это некрасиво, что все будут смеяться, а потом мы примеряем с ней моё тёмно-синее шелковое платье, на которое она наступает, красим у зеркала губы, укладываем волосы; у меня много воспоминаний, которые я могу листать бесконечно, как альбом с фотографиями, у меня много доказательств моей любви.

Я не помню, в какой именно момент я замечаю, что моя сладкая девочка превращается в незнакомое, колючее существо, которое называет меня «Ма», хлопает дверью, швыряет вещи на пол, которое красит голову в ненатуральный чёрный цвет и оставляет спутанные пересушенные волосы на моей расчёске в ванной (а если я что-то не люблю, так это чужие волосы на моей расчёске), у которого плохая кожа с россыпью маленьких прыщиков на подбородке, от которого пахнет совсем не незабудками – входя к ней в комнату, я сразу же открываю окно, которое немедленно снова оказывается закрыто; она неестественно громко смеется в телефонную трубку так, что мне слышно даже сквозь закрытые двери, она носит стоптанные кеды, бесформенные трикотажные балахоны, засаленные кожаные шнурки на шее и ужасную пыльную холщовую сумку до колен; иногда, когда она позволяет обнять её или когда мы, как раньше, вдруг смеёмся с ней над какой-нибудь глупостью, на какое-то мгновение я опять чувствую свою любовь, но в остальное время я не узнаю её лица, её голоса, её запаха, затаившись, я замираю в ожидании момента, когда она вернётся ко мне, но когда эта пугающая меня, чужая оболочка слетает с неё, как треснувшая скорлупа, на свет появляется незнакомая отстранённая молодая женщина, с которой мы неловко сталкиваемся каждый день под одной крышей, и мне начинает казаться, что я просто забыла момент, когда мою девочку забрали у меня и куда-то увезли, потому что её нет – нет нигде вокруг, кроме моей памяти, моих альбомов с фотографиями.

Знаете, это самый странный разговор, который у меня был в жизни, говоришь ты – я тебе верю, потому что я и сама никогда не веду таких разговоров, тут снаружи раздаётся какой-то шум, и я даже не успеваю испугаться (ты действительно отвлёк меня), как кабина приходит в движение, а потом двери открываются на одном из ближайших этажей, и мне приходится оторвать взгляд от твоего галстука (мне кажется, тебе стоило бы подарить мне этот галстук, – в любой из последующих дней, закрывая глаза, я смогла бы представить рисунок, который был на нём, в мельчайших подробностях) и взглянуть в лица людей, стоящих снаружи, на глазах у которых мы сидим на полу, обнявшись, среди разбросанных бумаг, выпавших из моего портфеля. Нам обоим кажется глупым закончить разговор именно в этом месте – ведь если предположить, что мы до сих пор сидим на полу лифта, он бы ещё продолжался – к тому же нам обоим хочется выпить, несмотря на то, что нет ещё и полудня; мы стоим возле лифта (портфель с собранными бумагами уже опять у меня в руке) и решаем, что тебе нужно отвезти меня домой – я живу недалеко и пришла сюда пешком, – чтобы убедиться, что я в порядке; мы одновременно вынимаем телефонные трубки и что-то объясняем людям на другом конце провода, после чего направляемся к выходу и находим твою машину на парковке. Сидя на пассажирском сиденье, я недоумеваю, отчего мы не двигаемся с места, но ты ждёшь, пока я назову тебе адрес, и я почему-то удивлена, что ты его не знаешь.

К моменту, когда Анюта вернётся домой, я успею выпить намного больше четырех порций виски (впрочем, и ты тоже), какое-то время мне будет казаться неестественным сидеть на расстоянии от тебя и видеть твое лицо, пока я рассказываю, – я буду скучать по твоему галстуку, с которым знакома гораздо лучше, чем с тобой, и спустя несколько историй я предложу тебе сесть поближе, а ты с восторгом согласишься (в этот момент я подумаю о том, что, возможно, завтра как раз тот самый день, когда мне хотелось бы выглядеть свежей утром, какая жалость, что четвёртая порция виски давно позади). К этому времени мы уже будем на «ты», и я расскажу тебе почти всё, что помню о себе, – а о тебе не буду знать даже, женат ли ты (ты не женат).

Анюта выберет именно этот день для того, чтобы вернуться домой пораньше, и если она удивится тому, что видит на кухне нас троих – меня, тебя и твой галстук, к которому я всё-таки стараюсь держаться поближе, – то этого не покажет; мы воспользуемся её приходом для того, чтобы торжественно извлечь из холодильника накрытый целлофаном воскресный обед, который в воскресенье никого не заинтересовал, и немного поужинать; как ни странно, для нас с Анютой это будет первый семейный ужин за последний год. За едой мы с тобой, перебивая друг друга, расскажем ей об утренней лифтовой катастрофе, и в результате этого рассказа и этого ужина ни у кого – даже у меня – не возникнет сомнений в том, что тебе необходимо остаться у нас ночевать.

Она ужасно на тебя похожа, скажешь ты, когда она выйдет из кухни, пожелав нам спокойной ночи. На какое-то мгновение я не найдусь с ответом и мысленно представлю себе её маленькое хмурое личико со слипшимися от туши ресницами – она не смывает тушь перед сном и поэтому по утрам выглядит как худенькая неулыбчивая панда – на некоторых её детских фотографиях я действительно узнаю свои глаза и брови, свой подбородок, но если мы с ней и похожи сейчас, я этого не замечаю, – а после предложу тебе, наконец, рассказать что-нибудь о себе – должна же я узнать хоть что-то о человеке, с которым собираюсь лечь в постель. Вероятно, ты тоже думаешь о постели, поэтому твой рассказ будет короче моего, – слушая тебя, я отмечу про себя факт, что ты моложе меня на шесть лет, и с тревогой подумаю о том, что, кажется, это впервые меня беспокоит.

Всякому, кто считает, что секс на первом свидании редко бывает удачным, я порекомендовала бы заглянуть к нам в спальню в эту ночь – с другой стороны, наверное, это было бы неуместно. Утром мы попробуем ещё раз – просто чтобы убедиться в том, что ночная удача не случайна, – и ты обрадуешь меня тем, что запомнил мой вчерашний рассказ в лифте – то место, где я говорила, что люблю просыпаться у себя дома, а я удивлюсь тому, что мысль оставить мужчину ночевать у себя ни разу до этой ночи не пришла мне в голову. В этот день мы оба опоздаем на работу, но ехать всё равно придётся – второй пропуск подряд не смогу себе позволить даже я с моим свободным графиком; с утра нам будет неловко обмениваться телефонами или, что было бы ещё хуже, визитными карточками – этим стоило заняться накануне, но мы это упустили, – и к концу дня я почти привыкну к мысли, что чудесный эпизод моего спасения из лифта позади, и даже найду в нём некоторую логическую законченность, но вечером ты придёшь безо всяких звонков и останешься на ночь, и будешь приходить ещё и ещё.

Очень скоро – надеюсь, я не одна, кого удивляет, насколько скоро это всегда происходит, – ты станешь единственным (когда-то этим человеком была Анюта – не теперь, нет), кого я не смогу разделить на две части – люблю, не люблю, кто целиком – со всеми своими привычками, интонациями и словечками – поместится в одну половинку мира, который я так удачно разделила для себя. Ты будешь оставлять на моём зеркале в ванной брызги от пены для бритья, опаздывать к ужину, ты обязательно разобьёшь мою любимую чашку или ещё какую-нибудь безделушку, к которой я очень привязана, мои платья будут вечно соскальзывать с вешалок – и ты не станешь поднимать их – когда по утрам будешь доставать из шкафа свои рубашки, и несмотря на всё это, я буду неприлично сильно любить тебя всего целиком, без условий. Мне будет очень легко проверить, люблю ли я тебя по-настоящему – я никогда не могла заставить себя откусывать с кем-то от одного яблока и даже в детстве всегда переворачивала его к себе нетронутой стороной, – надо попробовать это с Анютой, мы очень давно не ели с ней одно яблоко на двоих – от твоего яблока я смогу откусить в любом месте, я даже с удовольствием съем огрызок.

Анюта станет чаще приходить домой пораньше, вылезать из своей берлоги, готовить с нами ужин – окажется, что идея с танцами вокруг еды ей тоже близка, просто танцевать со мной ей было не так интересно. Мы проведём бесчисленное множество вечеров втроём – сугробы, которые нанесло в последнее время в моём доме, с твоим появлением растают, и я снова увижу, какая она красивая, когда улыбается, как идут ей платья, в твой день рождения мы вместе пойдем ужинать – и я, как раньше, уложу ей волосы, и, стоя возле зеркала за её спиной, я наконец узнаю своё лицо – только на двадцать лет моложе – потому что у нас с ней будет одинаковое выражение глаз.

А потом я вернусь пораньше домой, или случайно войду в комнату, или просто отведу вдруг взгляд от экрана, когда мы будем втроём, лежа на ковре, смотреть телевизор – или нет, так было бы слишком банально. Давай я лучше представлю, что ничего не произойдёт – совершенно ничего, просто я пойму, наконец, в чем причина её улыбок, её звонкого голоса, её ранних возвращений и новых платьев, и тогда я скажу тебе – это будет очень глупо, но, видимо, я скажу всё равно, потому что всем нам свойственно иногда произносить вслух вещи, которые не стоило бы озвучивать, – в общем, я скажу тебе, что мне сложно посчитать, какая цифра ближе к тридцати трем – тридцать девять или девятнадцать, и я не могу больше ждать, пока это посчитает кто-нибудь из вас. Думаю, ты на это скажешь мне, что единственный день, когда я была с тобой по-настоящему откровенна, – это день, когда мы застряли в лифте, – я подумаю, ну конечно, глупый, ведь я тогда тебя ещё не любила, разве ты не знаешь, что это смертельно опасно – быть откровенным с тем, кого любишь, – вот я попробовала только что, и ты сейчас увидишь, что из этого выйдет. Потом ты скажешь – обязательно – что любовь для меня – слишком сильное чувство, и посоветуешь добавить её в список вещей, которые я стараюсь отодвинуть от себя подальше, вместе с лифтами и высотными зданиями, – и я подумаю, она давно уже там, мой милый, она была там задолго до того, как я тебя встретила. А после этого ты уйдёшь – от нас обеих.

Если мы в чем-то и похожи с моей дочерью, так это в том, что нам обеим наверняка понравишься ты – и я бы очень хотела, чтобы ты это понял – как бы ни развернулась эта история, чем бы она ни закончилась, я её потеряю. Моя девочка, возвращения которой я жду так давно, никогда ко мне не вернётся. Понимаешь, я очень, очень скучаю без неё.

Поэтому, сидя в машине на пассажирском сиденье, в то время когда ты ждёшь, пока я назову тебе адрес, я говорю тебе – знаете, я передумала, пожалуй, я вполне в состоянии дойти до дома пешком, спасибо за помощь – без вас я бы точно сошла с ума в этом лифте. Ты удивлён и как будто даже расстроен – наверное, какая-то часть из того, что я себе представляю, всегда просачивается наружу, и ты тоже увидел одну или две из моих картинок – интересно, какие именно, – и с сожалением открываешь мне дверь – вы уверены, вы точно не хотите, чтобы я вас подвёз, знаете, я подумал, мы могли бы просто выпить где-нибудь, всё-таки не каждый день удаётся избежать неминуемой гибели, и тогда я решительно качаю головой, улыбаюсь тебе и быстро иду прочь, чтобы не передумать.

Я говорила тебе, пока мы с тобой сидели на полу лифта и ты прижимал мою голову к своему галстуку, – жаль, что мне нельзя забрать его с собой на память – я не люблю терять время.

Глория Му

Хорошие собаки

Чеховский фестиваль всё приносит и приносит всякое, как морской прибой. И радости принёс, и французского цирка, и работы, и встреч с друзьями – хочу я этого или нет (о да, вот спросить забыли, надо ли мне было чего-нибудь, кроме французского цирка).

Ну, по поводу ещё работы я уже оторалась. Оторавшись же, села, подумала внимательно, и – о чудо! – выяснилось, что её (работы) ничуть не больше, чем обычно.

Столько же, сколько прошлым летом. Столько же, сколько зимой.

Беда в том, что зимой-то легче лёгкого быть трудолюбивым аскетом, а в июне, в июне вот западло.

И я хожу по дому и вою, как перекинувшийся вервольф – ааауууыыыыыыыыыыыы-не-хочу-раааа-бо-тать-не хо-чуууууууууааауууууууу!!!!

– А чего хочешь? – невозмутимо спрашивает любимый мужчина.

Я прекращаю вой и, поразмыслив минутку, честно отвечаю:

– Шляться.

Я действительно хочу только одного – шляться. Шляться по Москве. И мне не надо ни шоколада, ни мармелада, ни Туниса, ни Мадрида, и на работу не хочу.

Только шляться по Москве, наматывая километры тротуаров, заползать в незнакомые переулки, читать дурацкие названия – Скаряяятинский, А-ще-улов, Первый Бабьегородский, Второй Бабьегородский (а кто-нибудь знает, сколько их всего, Бабьегородских-то?), Ножовый, Медвежий и Лихов – выныривать в запылённых сквериках, сидеть как посторонний, как турист, на ступенях Пашкова дома, пить тёплую воду из трижды проклятой гринписовцами пластиковой бутылки и наблюдать, как мальчишки из Кремля катаются на своих машинках с мигалками.

Я её совсем забыла – Москву. Забросила. Оставила. Не помню, как куда откуда выйти и где свернуть, чтобы.

Соскучилась я по Москве, вот что, и теперь сбегаю со спектаклей, отмазываюсь от необходимых встреч, вру в телефон всякое и провожу среди себя внезапные экскурсии.

Ну а кто бы ещё смог? Среди моих знакомых плохо с теми, кто, мило щебеча, может отмахать семь километров пешком и не подохнуть. А это как раз мой минимальный прогулочный формат.

Вот вчера топала от трёх вокзалов до девятьсот пятого и вспоминала разными нехорошими словами разных хороших людей, к слову, моих нынешних работодателей.

«Вы ебанулись, – думала я, – нет, вы не ебанулись – вы охуели. Не побоюсь этого слова – вы действительно охуели».

Брать меня на работу и тащить обратно в театр – это надо действительно охуеть.

Потому что это не мой прогулочный формат.

Где-нибудь на площади что поставить, чтобы там взрывалось, летало с двадцати метров, чтобы трансвеститы в перьях, цирковые в блёстках, механическая летающая свинья, исполняющая арию Доницетти, ходулист с фальшфейером в жопе и кордебалет в шахтерских касках с фонариками – это да. А театр… Ну не люблю я театр, карнавал люблю, а в театре вашем мне не развернуться. Я давно уже не театральный художник, а уличный. Видели, постеры висят по всему городу – «Великие художники России на улицах Москвы»? Во, так это мы самые и есть. А тут вдруг – театр. Театр, господибожетымой!

Я чувствую себя странно. Как медведь в цирке. Не цирковой медведь, нет, а дикий, чёрный, костлявый шатун, не спавший три зимы подряд, которого случайно – ну вот случайно – занесло в шапито.

А там – освещённая арена, красный бархат и дюжина чистеньких, беленьких, кудрявых цирковых собачек смирно сидит на тумбах и смотрит доброжелательно.

– Ну, хорошо, – говорит шатун (то есть – я), вздыхает, садится на предложенную тумбу, по-кошачьи утирает морду лапой, чтобы сосредоточиться, и, как может вежливо, продолжает: – Хорошо, блять. И какова концепция нашего спектакля?

Вот такой французский цирк примерно. Хотя, опять же, если подумать – двенадцать действительно охуевших собачек вполне могут комфортно сработаться с одним ебанутым медведем, пуркуа бы да не па?

И с этими мыслями прихожу на девятьсот пятого, чтобы встретиться там с одним театральным критиком, предвкушая с некоторым злорадством, как немедленно потребую посетить ресторан «Макдоналдс», в туалет и мороженого с карамелью.

Но театральный критик, маленький, бледный и хитрый вьюн, приводит с собой крупного чёрного мужчину.

И мужчина этот настолько хорош (очень высокий – сторожевая башня – и очень чёрный, только ладони светлые, и тёплые, и мягкие, как солнечная дорожная пыль; и решительной лепки скулы, и запавшие щёки, и челюсти, как у термита, и губы – чётко очерченные, большие, цвета перезрелой сливы), что я напрочь забываю и про мороженое, и про карамель и, не сдержавшись, громко радуюсь:

– Вау! Это мне?!

Черный мужчина хохочет, а театральный критик говорит:

– Жан-Луи. Это – Жан-Луи, он движенец и… и… в общем, я думаю, что его интеллектуальный уровень полностью соответствует твоему. Жана-Луи так же легко рассмешить.

Движенец – это человек, который умеет фехтовать, танцевать и жонглировать семью шарами (просто семью шарами, а не своими семью шарами, если что).

Мы немедленно идём гулять дальше, через два километра театральный критик отваливается, несмотря на свой запредельный iq.

Отпаиваем страдальца водичкой, ловим тачку, сгружаем его туда и наконец можем ускорить шаг.

Москва дышит грозой, небо низко, близко, и ветер рвёт из рук чёрного человека куртку, в которую он запаковывает меня на каком-то перекрестке.

Я становлюсь похожа на военного сироту – разбитые «шелли» на два размера больше, из которых торчат голые ноги, дальше кожаный лапсердак по колено, из которого торчу остальная я – как щука из проруби.

– Пойти снег, да? Снег? – спрашивает Жан-Луи, оглядывая хмурое небо.

– Конечно снег. И медведи пойти. И балалайки. Мы же в Москве, детка, как же иначе.

Но пойти дождь.

Прячемся в крошечной кофейне, где приобретаем бутылку белого рома и тырим весь тёмный тростниковый сахар со стола.

Вываливаемся из кофейни обратно в дождь и встречаем новенький, сияющий «Кавасаки», гладим его по рогам, похлопываем по тёплому металлу боков, но угонять мотоцикл – это слишком, взрослые же люди, мирно помахав ему, уходим дальше, он жалобно повизгивает нам вслед.

Ром делает погоду приемлемой, а беседу – оживлённой. Наперебой трещим на трёх доступных языках, и чёрный человек хвастается, что много знает русский, а вчера выучил три новых слова – жопа, картоха и въебать (ну, хуле, театральные работники плохому не научат).

Я говорю – се манифик! – и мы углупляемся в лингвистические и московские дебри.

– Почему в русский столько ебать? – простодушно интересуется мой спутник, отличающийся, видимо, недюжинной памятью. – Отъебить. Доебитсо. Ебить твой мать. Это как?

Я объясняю разницу между въебать, выебать и наебать, ром и дождь начинают кончаться, мы насмерть запутываемся в клубке не узнанных мною переулочков, как кот в кустах, оплетённых повиликой.

Везде что-то строят и перестраивают, перекопано, огорожено и перекрыто, дома, как прокажённые, завешены серым тряпьём, только колокольчиков не хватает, красные фонари, жестяные вагончики и дыры в асфальте.

Упираемся в глухую кирпичную стену, оставляем пустую бутылку в куче мусора под и влезаем на – чтобы оглядеться.

Наверху хорошо – ветерок, и тучи разошлись, сидим, болтаем ногами, беседуем за жизнь как танец и кто кого ведёт.

– У меня так было, – рассказываю, – почти полтора года я её вела. Знала, чего хотела, и последовательно так, рас-рас-рас – и поворот, – рисую на салфетке схему, показываю, – все получилось, до сих пор удивляюсь…

Чёрный человек с сомнением качает головой.

– Да правда, – говорю.

– Так не бывать… долго? Потом как лё шадка…

– Чего?

– Лё шадка. Прыга́ет – ап-ап-ап! – Очень похоже изображает лошадку, сбрасывающую седока, быстро и много говорит по-французски про жизнь и взбесившуюся лошадь, мягко говоря, живо жестикулирует, так, что я невольно заглядываюсь на танец ладных, сильных черных рук и забываю слушать.

– Эй! – тормошит меня Жан-Луи. – Ты где? Ты не слушаль? Не понималь? Слишком быстро?

– Точно, – усмехаюсь я, с усилием отводя глаза от Black Beauty, – слишком быстро. Мне бы пару месяцев посидеть спокойно, всего пару месяцев ещё, но где там. Понеслось, потащило, закружило, перемены какие-то ебучие, да так быстро, что мух ловить не успеваю…

– Надо расслаби́ть. Релакс, – смеётся он, – портишь танец. Ты же есть, что хотель? Теперь она. Надо доверять партнеру, – спрыгивает со стены, протягивает мне руки, ловит мягко, ставит аккуратно.

Лезем через какие-то руины, выползаем к действующей стройке, где нас атакует стайка собак.

Чёрный человек молниеносно поднимает меня на плечо и делает попытку драпануть. Придерживаю его за уши:

– Куидадо… тьфу ты, пропасть… Нельзя бежать. Стоп. Поставь меня на место. Вниз. Даун. Даун, блять.

Собаки взяли нас в коробочку, но близко пока не суются. Мужчина пожимает плечами (на одном из которых сижу я) и ставит меня на землю.

Я обращаюсь к собакам с короткой речью – мы свои, мол, кричать не надо, а надо, наоборот, подойти спокойно и принять дары.

Лезу в сумку, достаю оттуда всякое, раскладываю. Мой новый знакомец хмыкает и тоже лезет в рюкзак. Собаки сразу врубаются, прекращают ор, подтягиваются поближе, повиливая хвостами и поводя носами.

Еда всё прибывает. Мы с чёрным человеком переглядываемся, пересмеиваемся – пара мятых бутербродов, шоколадка, чипсы, печеньки, сыр, сырок, сырные палочки, тростниковый сахар, наконец. Яблоко оставляем себе.

Собаки явно не бедствуют, но из вежливости сметают всё, даже сахар.

– Нельзя так хранить собак, – говорит Жан-Луи с осуждением, – опасно для человек.

Объясняю, что это бродячие собаки, что они часто сами нанимаются на работу – охранять стройки, автостоянки, всякое такое, что они почти ручные и бояться их не надо.

Я глажу по глазам, по морде красивого полукровку, ржаво-черного, с крупной головой и большими лапами – вылитый кавказец, но поменьше, полегче. Лет четырёх.

Хорошего пса сразу чувствуешь, и мне нестерпимо хочется сманить кобелька, увести с собой, но дома – Собакабася, которая точно не обрадуется такому соседу.

Поэтому я просто чешу ему подбородок, глажу кончики ушей.

В разгар нашего братания с собаками из строительного вагончика появляется огромная бабища в оранжевом комбинезоне. На руках у неё – облезлая болонка с голой розовой задницей.

Щеки у бабищи такие круглые и толстые, что глаз и носа пипочкой почти не видно.

– Жопа! – радуется возможности пристроить новое слово чёрный человек. – Какая жопа!

Но бабища оказывается не жопа, а сторож, гонит нас взашей, орёт и гневается. Болонка поднимает голову и суетливо облизывает ей лицо.

Мы сбегаем, снова лезем через стену и, немножко поплутав, выныриваем у Театра Васильева.

На Сретенке покупаем ещё рома и направляемся к Чистым прудам, где немедленно обижаем группу детей, танцующих с огнем.

Жан-Луи отнимает у мальчика думбек, я отнимаю у девочки пои, и начинается пьяный беспредел.

Я плююсь огнём, как гоанский нищий, мы собираем толпу, чёрный человек не может усидеть на месте (ну – движенец), втюхивает барабан обратно мальчику, отнимает у сбившихся в кучку действительно охуевших детей ещё пару моталок и выскакивает ко мне в круг:

– Покажи, как ты делаль? Покажи!

Я показываю, он схватывает влёт (ну, движенец же, говорю), и мы вполне бодро пляшем какой-то марокканский танец, пока он (движенец, блядь) не начинает учить меня правильно трясти сиськами.

– Не так делаль! Не так ноги ставиль! Смотри!

Я смотрю на него, стараюсь ставить ноги, как он – на внешнюю сторону стопы, и поражаюсь тому, как плавно двигается эта чёртова чёрная кошка, как легко и точно широкоплечий высокий мужчина рисует в пространстве женщину.

Огненные шмели на цепочках мечутся, гудят, замыкают круг, приглушают внешние звуки – гул публики, сухой треск дешёвенького думбека, но я знаю, что это ненадолго.

Шмели превратятся в маленьких синих светляков, а потом и вовсе исчезнут, и мы перестанем быть сферическими конями в вакууме, уличный шум обретёт ясность и объём, круг разомкнется.

Фитили отгорели, публика завопила, мы вернули детям их игрушки, насыпали денег в чехол от думбека – за прокат реквизита и влились в вечернюю толпу.

Нас неспешно несёт к Покровке, Жан-Луи, передав мне бутылку с ромом, вздыхает:

– Ох, усталь. Надо кофе…

– Кофе – это вряд ли. Мы пьяные, чумазые, и керосином от нас шмонит на десять метров.

– Как это – шмонит?

– Stink, – говорю я и картинно морщусь. – Dirty, – и показываю ему руки.

Жан-Луи, с трогательным удивлением пьяного, начинает разглядывать свои руки.

– Поищи чёрную кошку в тёмной комнате, ага, – одобряю я.

Мы переходим дорогу, сворачиваем в Хохловский и тотчас напарываемся на группу бритоголовых подростков (ну, мне там всегда не везёт).

– Балетки! – радуется Жан-Луи, тыча пальцем в подростковые говнодавы. – Балетки! Как твой!

Подростки тоже проявляют некоторую радость, тыча пальцами в моего спутника и приговаривая – черножопый.

Жан-Луи моментально трезвеет, группируется, взгляд становится хищным, но при этом продолжает исполнять пьяного монаха.

– Это кто? – спрашивает, обводя широким жестом бритоголовых.

– Не знаю, – отвечаю с ленцой, – наверное, скинхеды. Дети, вы скинхеды?

– Скинхееееды, – тянет чёрный человек. – Скинхеды – это плёхо. Давай их въебать?

– Ты что? – говорю. – Это же дети. Детишки. Их нельзя въебать.

– Я неправильно сказаль? Въебать – это бить. Выеба́ть – это… как?.. делать секс…

– Вы́ебать. Трахнуть, переспать, занять кого-нибудь любовью. Ну да – делать секс.

– Я правильно сказаль! А ты – неправильно. Дети нельзя переспать. Дети можно бить. Мы будем их бить, а не выеба́ть.

– Все равно неправильно. Въебать – это ударить. Один раз ударить, понимаешь? – Я показываю короткую пантомиму. – Правильно было бы сказать – давай их отпиздим.

– Отпиздим?

– Отпиздить. Избить. Вздуть. Поколотить. Отлупить, – изображаю жестами разницу между всем перечисленным и «один раз ударить», удивляясь про себя, что дети до сих пор не кинулись пиздить нас.

Бросаю взгляд в сторону – улица пуста. Детишки растворились в темноте, видимо, рассудив, что с психами, благоухающими керосином, связываться не стоит.

– А где дети? – отвлёкся от постижения русских смыслов Жан-Луи.

– У-еб-ли.

– Опять ебать. Ты сказаль, что много других слов.

– Ей-богу – много. Я тебе потом разговорник подарю. Словарь.

– У меня есть. Я купиль. – Жан-Луи достаёт из рюкзака синюю книжицу. – Смотри – хороший?

«Словарь театральных терминов» – читаю на обложке и хвалю:

– Очень хороший. Увидишь, тут много других слов, кроме «ебать». Мамой клянусь.

Мы извилисто бредём к Лубянке, болтая о фестивале.

Я жалуюсь, что в этот раз смотрю только то, что нравится.

– Это неправильно, – говорит чёрный человек.

Я соглашаюсь – так и есть. Это неправильно – видеть только то, что и так знаешь. Иногда невредно пускать под пустынные своды черепа чужие мысли. Чуждые. Некомфортные.

В этом и смысл – сменить хоть ненадолго точку сборки. Увидеть другими глазами.

– Что это есть – новый театр? – горячится в ораторском раже Жан-Луи. – Новый театр – это п-ф-уй, ничего! Театр всегда как всегда! Одни – представлять, сочинять, петь, другие – смотреть, смеяться, плакать! Всегда как всегда! Старый…

– Точно. Старый клоун борозды не испортит, – несколько некстати говорю я.

Мне жаль смотреть, как мучается Жан-Луи, стараясь орально донести до меня всю боль своего сердца.

– Что это – русский поговорка? – Жан-Луи сбивается с темпа, останавливается под фонарём, мучительно морщит лоб. – Я учил её в учебник. Она про другое.

– Про другое, – легко соглашаюсь я. – Прости, что перебила. Но… ты понимаешь… Что толку говорить о театре?

– Да! – снова оживляется Жан-Луи. – Театр не надо говорить, театр надо делать! Как любовь!

Он резко делает пируэт; в неверном, зыбком свете фонарей и отблесках витрин брусчатка у него под ногами отсвечивает, как чешуя дракона.

Я смотрю, как он отплясывает на драконьей спине Кузнецкого Моста, французский жеребец, святой Георгий, и мне становится жаль нас обоих, так жаль.

Господи, движенец и художник, две бессловесные твари, две рыбы, бьющиеся в сетях чужих, почти незнакомых языков, решили перетереть за искусство!

«Где же наш театральный критик, – с тоской думаю я, – наш чахлый умник, уж он-то наговорил бы нам сейчас о театре – нового, интересного, даже парадоксального. А мы, косноязычные животные, что мы можем сказать друг другу, кроме честных банальностей, кроме правды “от сердца”?»

Слепцы о слоне. Театр – это движение. Театр – это цвет. Театр – это смысл…

Чёрный человек внезапно оказывается близко, слишком близко, как ночное небо, слишком большой, слишком тяжёлый, слишком жаркий для такого холодного даже летом города.

– У тебя глаза зелёный и жёлтый. Как у змеи, – говорит он тихо. – Petite dragon. Дышать огнём. Губить людей.

– Dragon de vertu, – отшучиваюсь я, ныряя ему под руку, уклоняясь, как безоружный фехтовальщик в драке, увлекая его дальше, дальше, пусть смотрит на мою Москву, не на меня.

Забирая в сторону от Красной площади, идем к Большому Москворецкому, долго стоим, глядя в тёмную, далёкую воду.

Сквозь привычный уже, плотный ночной шум, как сквозь войлок, назойливо пробивается какой-то посторонний, но смутно знакомый звук, я прислушиваюсь, стараясь вспомнить – что это? – и начинаю хлопать себя по карманам. Это телефон. Мой телефон.

Нахожу трубку с десятком неотвеченных вызовов, перезваниваю:

– Ололо. Привет. Прости. Я не слышала. Да. Да, собираюсь. Скоро. Ну, как хочешь… А ты где? У «Новокузнецкой» через двадцать минут. Хорошо, давай. Пока-пока…

– Это у тебя муж? – Чёрный человек не отрывает взгляда от воды.

– Вроде того. Он за мной приедет, пошли. Отвезём тебя к гостинице.

Мы спускаемся по лестнице, зацепившись друг за друга мизинцами. Как дети.

Жан-Луи начинает что-то рассказывать – быстро-быстро, так, что от меня ускользает не только смысл, я перестаю различать отдельные слова, всё сливается в мелодичное, густое мурлыканье, но я не останавливаю его – зачем?

Я иду рядом и думаю – если он отнимет руку, закроет глаза и заткнётся – я его потеряю.

– Ты не похожа, что у тебя есть муж, – сварливо говорит Жан-Луи.

– У меня нет мужа. У меня есть мужчина. Бойфренд. Понимаешь?

– Бойфренд – это несерьёзно. – И снова начинает раздражённо мурлыкать, набирая обороты.

А я впервые, наверное, за последние пять лет, с острым сожалением думаю, что бойфренд – это серьёзно, о самурайской чести, которую мне, вероятно, имплантировали взамен утраченной девичьей.

«Лучше бы сиськи», – думаю я.

Украдкой оглядываю чёрного человека. Он мне нравится. Мне всегда нравились мужчины, обладающие качествами хороших служебных собак.

Силой. Надёжностью. Свирепостью.

И хотя этот больше похож на кота, а пахнет так и вовсе белочкой, я знаю, что он хорошая собака. Хорошую собаку сразу чувствуешь.

Но ведь я тоже – хорошая собака.

Поэтому я не дёргаю его за руку, не сворачиваю к набережной и не выключаю телефон, мы идем к «Новокузнецкой», две хорошие собаки, одна из которых склоняется к мысли, что быть маленькой сучкой временами гораздо проще.

У метро вижу знакомую машину, знакомый силуэт рядом, говорю – о! За нами уже приехали!

Жан-Луи резко останавливается, вскидывает руку, и, как по волшебству, на пустой улице появляется серебристая «Тойота», тормозит рядом с нами.

– Поеду сам.

– Как знаешь. – Мы обнимаемся, трижды расцеловываемся, он садится в машину.

Отхожу на шаг, но Жан-Луи снова открывает дверцу, ловит меня за рукав:

– Подари мне вещь. Маленький вещь, просто так.

Я опускаю руку в сумку, шарю – прокладка, книжка, зонтик, кусачки, яблоко… Яблоко!

Протягиваю подарок, Жан-Луи смеется, берет яблоко, и его увозят от меня.

– Что это за поц? – спрашивает любимый мужчина, когда я ссыпаюсь на переднее сиденье.

– Так, один движенец. Поехали домой, ангел, поехали, утро почти, – отвечаю я, маленькая сучка.

Content

Наталья Нестерова, Марта Кетро, Глория Му, Ирина Волчок, Яна Вагнер
Солнечное настроение (сборник)

Ирина Волчок Будешь моей мамой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Наталья Нестерова Вызов врача

Пролог

День первый

1

2

3

4

5

6

7

8

9

День первый (продолжение)

1

2

3

4

День второй

1

2

3

4

5

6

День третий

1

2

Эпилог

Марта Кетро Тот, кто останется

1. Нестор и Серый

2. Наташа и Лешка. Тимофей и Колбаса

3. Стэлла и Мальчик

4. Антон и Вера

5. Майк и Киска

6. «Голоса в моей голове мне не мешают»

7. Нестор и призрак

8. Наташа и ее демоны

9. «Звезда моя, ты есть на белом свете? Подай мне знак…»

10. Дельфин и русалка

11. Вера и немного любви

12. Про заек

13. Рассвет

14. А потом?

15. Эпилог или вроде того

Яна Вагнер Анна говорит

Глория Му Хорошие собаки