Яна Розова

Девушка с ложью на сердце

Молодая женщина в темном пальто не заметила Павла Петровича, а вот он узнал ее, несмотря на пять лет, прошедших с момента их последней встречи. Она сильно похудела, выглядела как человек, потерявший интерес ко всему на свете, а возможно, и к жизни в целом. Седов заметил также ее легкую хромоту, невидимую теми, кто не знал обстоятельств жизни этой женщины.

Паша встретил ее в супермаркете «КУБ», где запасался алкоголем на ближайший вечер, она, кстати, затаривалась молочными продуктами.

«В соответствии с ангельским образом», – заметил про себя Паша.

Он надвинул козырек фуражки на глаза, схватил с полки бутылку водки и направился к кассам. Лучше он вернется в «КУБ» позже, чем встретится с ней сейчас!

После той давней истории с гродинской сектой, случившейся в благодатные докризисные времена, отец Сергий считал Пашу героем, дословно: «героем поневоле», но вот ирония – при этой женщине Паша трусил. А ведь теперь их кое-что объединяло: потеря смысла жизни и нежелание приспосабливаться к окружающей среде.

Итак, Седов сбежал, но встреча не осталась без последствий – весь свой одинокий пьяный вечер Пашка вспоминал события пятилетней давности и людей, встреченных в то время, – то ли к счастью, то ли к беде.

Глава 1

ДОБРОЕ УТРО, КИТАЙ!

Седов открыл глаза и тут же закрыл их снова. Еще до первой попытки увидеть свет божий он понял, что вчера перепил. Это было нормально.

Любимым Пашкиным героем всегда был граф де Ла Фер, в просторечии – Атос, но еще совсем недавно Паша и представить себе не мог, как сходны будут их привычки.

Впрочем, были и отличия: граф, напиваясь, вел долгие беседы о повешенных, ибо алкоголь ему забвения не приносил. А вот Паше – приносил, и еще как. Водочная анестезия купировала тяжелые спазмы памяти, норовящей выбросить в пустое гудящее сознание тлеющие клочья воспоминаний.

Паша приподнялся с дивана, на котором уснул одетым, и, не сумев сразу одолеть гравитацию, остался сидеть. Он покачивался и позевывал, растирая пальцами веки. Руки, на которые он не любил смотреть из-за покрывавших кожу шрамов, пахли рыбой, что было странно.

Наконец он сумел встать и поплелся в туалет. Там, над раковиной, висело замызганное зеркало. Оно, издеваясь, отразило мятую морду с заплывшими красными глазами и торчащими в разные стороны рыжими вихрами. По поводу своей непослушной шевелюры Седов не раз досадливо говаривал: хоть бы облысеть скорее!

– Ё!.. – Этот возглас выразил примерно следующее: «Ну, какие же мы сегодня хорошенькие китайчики!»

Полез под душ, подставил опухшую рожу свою под прохладные струи, фыркнул, похлопал себя по плечам. Нащупал на полке шампунь, подаренный доброй и брезгливой сводной сестрицей Лилей, вымыл голову. Вылез, обернул тощие чресла провонялым полотенцем и, поддавшись ободряющему влиянию горячей воды, протянул руку к бритвенному станку.

И ощутил, как вернулась его давняя близкая подруга. Она плюхнулась тяжелой задницей ему на плечи и поймала протянутую к бритве руку за мокрое запястье. Близкую подругу звали красиво – Апатией.

– К черту бритье…

С тем и направился в кухню, где принялся искать бутылку. Стерва пропала куда-то, смылась. Сама собой выпилась и выбросилась в мусорку!

Раздосадованный отсрочкой счастья, Пашка тихо, но смачно выругался и потопал в комнату. По дороге он взял из ванной свои штаны и отбросил полотенце. А войдя в комнату, остолбенел.

В кресле сидела незнакомая девушка. Гостья выглядела ничем не лучше Пашки – помятое личико и глаза-щелочки, зато была одета. Пашка выпрыгнул из комнаты в коридор и заскакал на одной ноге, пытаясь попасть другой в штанину.

– Извините! – крикнул он по направлению к комнате. – Вы как вошли?

– Я не вошла, я проснулась, – сипло возразила гостья. – Ты такой чувствительный с утра! Прямо как в анекдоте про девочку, знаешь? Идет по улице здоровый мужик, а навстречу ему – девочка с битой. Она его – шарах по яйцам, он как закричит! А девочка и говорит: «Ой-ой, какие мы нежные!»

Тут Пашка все и вспомнил.

Сидя на своем обычном месте возле барной стойки, отставной сыщик и нынешний алкоголик Павел Петрович Седов чувствовал себя вполне комфортно. Он практиковал такие вот выходы в свет, потому что иногда даже алкашей тошнит от одиночества. А тут, в «Бригантине», можно встретить если не людей, так хотя бы ядерных тараканов, переживших свои персональные глобальные катастрофы.

– Сашок появился, – с ухмылочкой сообщил бармен Вовка. – Но странный! Только пиво пьет.

Он указал на одного такого ядерного таракана – Сашу Кумарова, сухощавого, коротко стриженного мужика, отставного военного. Саша не появлялся в «Бригантине» уже с полгода.

Саша с Пашей оба были одинокими и пьющими, но имелись и принципиальные различия: Кумаров искал компании, а Седов – никогда. Кумаров объявлял себя жертвой обстоятельств (безработицы и развода), Седов же, наоборот, винил во всем только одного Павла Петровича. Саша не замечал этих различий, принимая Пашку за себе подобного и делясь с ним всем своим жизненным опытом как с равно пострадавшим.

Паша машинально оглянулся на Кумарова и тут же был пойман Сашкиным цепким взглядом. Кумаров помахал ему, приглашая подсесть за столик. Причин отказаться не обнаружилось.

– Ты как? Работу не нашел? – спросил Саша после приветствий.

– И не искал, – ответил Седов.

В качестве закуски к пиву у Сашки на столе лежала здоровенная, остро пахнущая жирная вяленая рыбина.

– Я отгрызу? – Пашка кивнул на рыбу.

– Угощайся, – небрежно махнул рукой Кумаров. – Я сам теперь только рыбу ем. От мяса меня, короче, воротит.

Седов вцепился голодными зубами в волокнистую рыбью плоть, а Саша начал общаться:

– Ну да! Где тут приличную работу найдешь? Одно фуфло. Платят копейки, а пахать надо день и ночь…

Он все говорил и говорил, пил и пил, пока его речь не стала малосвязной. В конце концов Паша перестал понимать его.

– Прикинь, – говорил Саша почти интимным тоном, – говорят, что оттуда не возвращаются. Но я же вернулся! Я, короче, точно помню: не дышу, страшно, дергает всего и – хоп! – сердце остановилось. Забрали в морг…

Услышав «морг», Паша недоверчиво наморщил нос.

– Ты, слышь, я же там был! ТАМ! Это клево…

Дальше он забормотал и вовсе непонятное.

Паша поднялся из-за стола, кивнул бармену и потащил Кумарова на улицу. Поймал частника, назвал примерный адрес Сашки, сунул водителю пятьдесят рублей. Отправив приятеля, Седов ополоснул в туалете руки, устроился за барной стойкой и заказал водки.

Вот тогда-то он и заметил ее. Справа от него сидела хорошо одетая девушка со светлыми волосами и курила, беспокойно разглядывая в зеркале за стеллажами с бутылками отражение бара. Перед девушкой стоял бокал для мартини, уже пустой и оттого какой-то никчемный.

Дальше в памяти зиял невосполнимый пробел, а на следующем кадре, выплывшем наутро в памяти, было только ее лицо крупным планом. Они уже познакомились и разговаривали о чем-то вполне интересном, даже и для Паши. Кажется, она рассказывала, как однажды перепила текилы в баре с мужским стриптизом и укусила танцора за…

– А самое смешное, – говорила девушка, давясь от смеха, – что у него в плавках была мыльница, как у спортсмена!

Она рассмеялась, широко открыв рот и показывая белые зубки с треугольными неровными клычками, придававшими ее веселому оскалу немного опасный вид. Опасный, но сексуальный. Паша засмотрелся на эти клычки, на розовое горлышко и влажный живой язычок.

Внезапно девушка вздрогнула, прервав смех. Он так быстро сменился страхом, что показалось, будто в эпизоде вырезали несколько кадров.

– Ты чего? – спросил он.

– А, показалось…

Она снова улыбалась.

Потом Паша стал травить скабрезные анекдоты, тайно размышляя, как бы затащить новую приятельницу в свою постель…

Похоже, ему это удалось, поскольку она находилась в его комнате. И не удалось, поскольку он проснулся один на диване, одетый.

– Можно мне воспользоваться душем? – церемонно спросила узкоглазая с перепою красавица.

– Да, конечно. – Павел потоптался в дверях, пропуская ее в коридор. Когда гостья закрыла за собой дверь ванной, опомнился: – Постойте! Я дам вам чистое полотенце!

Теперь он намеревался напоить гостью кофе и выпроводить. Направляясь на кухню, Паша увидел свое отражение в зеркале, висящем в прихожей, и усмехнулся:

– Доброе утро, Китай!

Глава 2

СТАРАЯ АКТРИСА

Славяна Владимировна Ожегова всегда любила воскресенья. В годы ее молодости воскресные спектакли собирали аншлаги. Ей часто снилось, как она стоит в свете рампы, а в зале – лица! Они смотрят на нее с восторгом, с обожанием, иногда даже со страстью. И страсть эта в равной степени относится и к Славяне Ожеговой, и к ее Джульетте, ее Катерине, ее Тане, ко всем созданным ею образам, всегда разным, но вечно, бесконечно, талантливо женственным, обаятельным, сильным и живым.

Увы, старая актриса сознавала, что ее давно забыли, а перед этим еще и записали в неудачницы. Такова жизнь. В свое время Славяне надо было всеми правдами и неправдами оставаться в столице. Ей, восемнадцатилетней дурочке, предлагали небольшие роли на московских подмостках, но Артур, химик по образованию, был командирован работать на новый химический завод в Гродине. Славяна представить себе не могла разлуку с любимым мужем. Она отказалась от ролей, поругалась с мамой и поехала декабристкой в глушь.

В Гродине Ожегова стала домохозяйкой при всегда занятом муже. Она маялась, рыдала, читала монолог Джульетты с балкона всем прохожим, ругалась с соседкой ради выплеска душивших эмоций, слушала по радио театральные постановки, упиваясь голосом великой Бабановой. Как ей хотелось в Москву! Как ей мечталось о сцене!

Артур считал жену ненормальной.

– Хватит выпендриваться! – кричал он каждое утро, обнаружив, что его обувь не начищена, брюки не отглажены, завтрак подгорел, а Славяна кружится по комнате, накинув на голову кружевную пелерину, и причитает: «Отчего люди не летают?» – Посмотрите, какая Любовь Орлова! Если ты и дальше так будешь продолжать, с тобой я разведусь!

Но Славяна продолжала. Конечно, Артур не развелся с ней: она была такая красавица! А в семьдесят втором в Гродине началась культурная революция: город-спутник химического завода рос как на дрожжах и вскоре превратился в областной центр, а областному центру полагался драматический театр. Драматическому театру полагалась ведущая актриса.

Талант и блестящие внешние данные Славяны Ожеговой пригодились. И тридцать прекрасных, трудных, долгих, быстротечных, насыщенных, опустошающих, таких памятных каждой минутой лет Славяна отдала Гродинскому драматическому. Она сыграла все главные роли во всех постановках, пережила трех главных режиссеров с их пресловутыми «не верю!» и расфуфыренными пассиями! Она унесла домой сто гектаров цветов от поклонников!

Славяна была счастлива, слепо, безумно, крылато, волшебно!

И не заметила, как из примадонны и богини превратилась в сценическое пугало. Ей было пятьдесят пять, она играла, нет, жила Офелию. После спектакля поднялась в свою гримерку, села к зеркалу, стала снимать лицо и вдруг услышала за тонкой перегородкой между своей уборной и уборной другой актрисы:

– Какой ужас! Уже и Шекспиром зрителя не заманишь! И все из-за бабки! Без слез невозможно смотреть на эту шамкающую беззубым ртом Офелию…

Это был голос Анненковой, инженю. Славяна полагала, что Ира Анненкова спит с режиссером и оттого получает все вторые роли в постановках. Уже в трех спектаклях Ира была основной партнершей Славяны, играя ее соперниц или наперсниц.

– Тише, тише! – отозвался режиссер. – Она же за стеной! – И притихшая Славяна различила, как он добавил совсем тихо и досадливо: – Ну не могу, не могу я заменить ее! Она же жена замдиректора химии. Тут такое поднимется!

«Химией» в народе назывался химический завод, а «замдиректором», конечно, был постаревший, вальяжный Артур. Теперь он гордился своей Славяной, хвастался ею, как недавно полученной звездой Героя Труда, и совершенно забыл, как шпынял жену в молодости.

Услышанный разговор взбесил Славяну. Да разве возраст помеха гению?! Ожегова вам старая? Да у Ожеговой внешность тридцатилетней! Вот что будет с этой Ирочкой в ее возрасте? Лицо станет как печеное яблоко, а под тушей будут ломаться подмостки!

Ожегова закатила грандиозный скандал. Ира Анненкова извинилась, режиссер лебезил, но Славяна добилась-таки, чтобы всю грязь разобрали на общем собрании труппы и виноватых в оскорблении заслуженной артистки со смаком размазали по авансцене. Тому и Артур посодействовал.

Через пару месяцев ославленный режиссер уехал работать в какой-то захолустный Дворец колхозника руководителем драмкружка для особо даровитых доярок. Ира Анненкова подалась в Москву, куда ее пригласили работать в новый театр рабочих окраин. Ой, да пусть себе топчет столицу! Ничего она не вытопчет.

После скандала Ожегова ходила с высоко поднятой головой, и Артур знал, что она не может играть на сцене. Это было похоже на то, как гусеница разучилась ходить: доски сцены, которые Славяна никогда не замечала, потому что это были мощеные улицы Вероны, Мадрида или Лондона, вдруг превратились в обычные тусклые деревяшки. Бутафорские комнаты, дворцы, дворики, фонтанчики, балкончики стали для нее всего-навсего крашеным картоном, папье-маше.

– Боже! – стонала Славяна по ночам, не в силах уснуть, растирая глаза, будто полные песка. – Боже! За что мне это?

Однажды в такую ночь Славяна и решила: пора уходить. Уходить сразу, не ожидая окончания сезона, просто приехать и написать заявление. Ее тут же заменят – в театре столько молодых актрисок, нет, не актрисок, а самых настоящих актрис. И им надо играть, они хотят и достойны повторить блестящий путь Славяны.

И вот уже много – считать не хочется сколько – лет старая актриса кормит у подъезда кошек, вспоминает свое прошлое, зная, что старость не имеет будущего. Артур умер, она осталась совсем одна. Мало кто заходит по старой памяти к забытой звезде, мало осталось тех, кто помнил ее на сцене.

Однако со временем выяснилось, что жить без сцены тоже можно. Грустно, конечно, но ведь Славяна прожила хорошую жизнь, и ей есть что вспоминать! К тому же, как ни странно, каждую секунду появлялась какая-нибудь мелочь, которая требовала внимания и вызывала новый интерес к жизни: те же кошки – они ведь есть должны три раза в день! А единственный племянник Славяны – Пашка?

«Но, видит Бог, излишняя забота – такое же проклятие стариков, как беззаботность – горе молодежи», – цитировала себе под нос Ожегова, набирая в очередной раз Пашкин телефонный номер. Она всегда делала вид, будто нуждается в помощи сама, а не просто так названивает.

Племянник никогда не отказывался прийти по делу. Он входил в комнату Славяны, вежливо улыбаясь, убеждая тетку, что все у него в полном порядке, а от самого разило перегаром и серые глаза были тусклые и пустые.

Она читала в них знакомое до боли: «О, если бы моя тугая плоть могла растаять, сгинуть, раствориться!» – и чуткое сердце подсказывало Славяне – мальчик разрушает себя сознательно. Он хочет прекратить все намного раньше, чем это ему на роду написано.

Престарелой актрисе казалось, что она снова играет в «Гамлете», спектакле, после которого наступил ее собственный крах. И Гамлет сегодня – ее рыжий Пашка, и в последнем акте его пронзит отравленная шпага, а потом он скажет: «Дальнейшее – молчанье»…

Ох уж это актерское воображение! Ох уж эти актерские фантазии!

А сегодня воскресенье и настроение такое солнечное, особенное! Будто выходить Славяне на сцену, будто ждет ее аншлаг, цветы, поздний ужин, улыбающийся Артур на новой двадцать первой «Волге».

Воскресенье само по себе всегда лучше других дней, но в это первое мартовское воскресенье придет в гости к Славяне девушка. Она учится в аспирантуре и пишет диссертацию на тему…

«На какую тему пишет диссертацию Верочка? – попыталась вспомнить Славяна. – Ах, старая, забыла! Словом, что-то о культуре и театре Гродина в эпоху застоя. Какое же чудесное, неповторимое время был этот застой!»

Верочка, красивая девушка с удивительно густыми светлыми волосами, появилась точь-в-точь в назначенное время. Она принесла изумительный торт. Славяна очень обрадовалась торту, поскольку сладкое всю жизнь любила, но ради своих ролей постоянно «постилась».

Накрыли стол для чая, достали старые альбомы, где была масса, огромная масса фотографий, семейных и театральных, где лежали хрупкие пожелтевшие газетные вырезки с хвалебными рецензиями на новую роль Славяны Ожеговой, на бенефис Славяны, на премьеру спектакля с Ожеговой в главной роли.

Верочка спросила о семье, о детях. Узнав, что у Ожеговой своих деток не было, искренне посочувствовала:

– Одиноко вам, наверное, сейчас…

– Вы знаете, Верочка, одиноко мне без театра. А дети… Увы, я столько раз играла материнство, что поверила, будто пережила его на самом деле. Да и племянник есть у меня, сын сестры. Он хороший мальчик, добрый. А то, что пьет… Так время такое…

Рассказав гостье о Пашке, Славяна немного огорчилась, потускнела.

Вера поспешила перевести разговор на театральные воспоминания. Славяна улыбнулась, она снова была прекрасна. Ее лицо, умевшее выразить любое из человеческих чувств, раскраснелось от удовольствия воспоминаний, от благодарности к внимательной слушательнице, от счастья быть услышанной. Верочка тоже выглядела взволнованной: она забыла про свой блокнот и про свой научный интерес, а просто слушала, широко раскрыв удивленные глаза, в которых временами стояли самые настоящие слезы.

После чая с тортом и воспоминаний Славяна ощутила неимоверную усталость. Глаза просто слипались, видимо, давление упало. Или поднялось. Ожегова понятия не имела, чем различаются эти два состояния, поскольку неурядиц с давлением в ее скромном списке физических недомоганий не было.

И голова закружилась, и ноги похолодели. Верочка обеспокоенно взяла ее за руку, посчитала слабый старческий пульс, заботливо помогла прилечь на диван. А когда старая актриса уснула, деловито прочесала все ящики и комоды в поисках паспорта и документов на квартиру.

Перед уходом девушка еще раз подошла к старушке. Лицо на подушке было таким белым, что она снова стала искать пульс на худеньком запястье.

– Нет, – твердила она, – нет, не может быть!

Это всего-навсего диланиум, от него не умирают, он обещал…

Глава 3

ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!

Она появилась на кухне: волосы собраны на затылке, лицо гладкое, совсем не китайское, а очень даже милое. Села за стол, придвинула чашку кофе, потянулась к сигарете.

– Как спалось? – глупо спросил Паша, угодливо протягивая ей огонь.

– Хорошо…

Паша ждал удобного момента, чтобы сказать, что ему, дескать, надо уходить, и он с удовольствием проводит ее до остановки. Все равно за бутылкой идти! Однако девушка все сидела и сидела над чашкой, не притрагиваясь к кофе. Вот уже и сигарета обратилась в смятый на дне пепельницы бычок, и была подкурена другая…

– Вы не спешите? – неожиданно для себя самого ляпнул хозяин.

Девушка вздрогнула и подняла на него глаза. К своему изумлению, Паша обнаружил в этих карих глазах выражение, которое раньше видел только в кино, у героинь триллеров типа «Крик» или «Рассвет мертвецов». Чем же он так напугал ее?

– Я… мне некуда спешить. Можно я еще тут побуду?

– Ты из дома убежала? – В голосе Седова зазвенело легкое раздражение, он даже не заметил, как перешел на «ты». – А мама волноваться не будет?

Девушка снова опустила глаза. Потом вдруг сказала:

– Я могу заплатить. Мне надо на время спрятаться.

А вот этого Паша и вовсе не любил! В таких вот фразочках многое можно упрятать: и желание придать себе немного криминального флеру, и спекуляцию на сочувствии, и ловушку для идиота, вдруг возомнившего себя Ланселотом.

– Если у тебя проблемы – иди в милицию, – посоветовал он мрачно. – Извини.

Глядя на него с тем же самым выражением ужаса, она сумбурно заговорила:

– Мне придется вернуться, он все равно меня найдет. Ох, проснуться бы и начать все заново! Просто жить, просто по улицам ходить…

По мере развития ее «сюжета» Паша чувствовал, как нарастает в голове тягучая боль. Девушка уже казалась ему яркой представительницей породы отпетых грузчиц. Встречались ему такие еще во времена службы в милиции. Рассказы грузчиц скрывали разное. Одна такая была воровкой, другая – мошенницей. Но попадались и совсем туманные экземпляры – наркоманки или дурные от скуки жены богатых мужей. Вот именно к последнему типу и отнес Паша свою новую знакомую.

А она все говорила, нервно помахивая рукой с потухшей сигаретой:

– Он говорит одно, а делает другое. Я много чего вытерпела…

– Погоди, – перебил ее Паша. Он уже допил свой кофе, и теперь во рту высыхал вкус дешевой растворимой бурды, сладкий и горелый. – Мне нет дела до всех этих подробностей. Пойди к своим друзьям-подругам, отсидись у них.

И тут, к растущему раздражению алчущего Пашки, зазвонил дверной звонок. Он сразу решил, что это Лилька, и пришла она, как всегда, со своим любопытством и тарелкой горячих пирожков.

Он открыл дверь, намереваясь перехватить воображаемую тарелку, одновременно не пустив благодетельницу в свое логово. Однако в дверном проеме вместо невысокой Лили стояли два крупных мужика в одинаковых серых пальто. Паша только и успел мяукнуть: «Вам ко…», как его решительно задвинули входной дверью в узенький коридорчик, а потом и вовсе ухватили за шиворот.

– Где Эля? – спросил один из мужчин. – Бармен сказал, что она ушла с тобой!

– Кто? – хрипло переспросил Пашка. Инстинкты человека, побывавшего в мордобойных ситуациях не единожды, подсказали не сопротивляться.

– Жена моя где?

Из кухни в комнату метнулась отчаянная тень.

Мужики бросили Пашку и рванули за ней. Паша потряс головой и пошел к месту действия. Там разворачивалась мелодрама: гостья Павла, белая как полотно и натурально стучащая зубами, забилась в угол, а посетители наступали на нее, выговаривая в два голоса:

– Немедленно возвращайся домой! Знаешь, что тебе за это будет?!

Внезапно девушка вскочила. Паша с изумлением заметил, что она делает рывок к окну, словно позабыв, что находится на седьмом этаже!

Один из мужчин ловко преградил ей путь. Она, вскрикнув, приостановилась, и тогда он ударил ее наотмашь по лицу. Девушка отлетела на добрых два шага, с силой врезавшись в стену, безвольно стекла на пол. На выцветших обоях осталось кровавое пятно.

– Эй! – возмутился Пашка. – Нельзя же так!

Ударивший Элю ничего хозяину квартиры не ответил. Он аккуратно подобрал полы своего пальто, склонился над девушкой, лежащей, будто тряпичная кукла, облитая кетчупом.

– Ничего, – сказал он, поднимая ее на руки. – Отойдет!

Второй тип в сером пальто обернулся на Пашину гневную реплику.

– Вы простите нас… – сказал он совершенно иным, крайне вежливым и деликатным тоном. – Можно вас на пару слов?

Паша не мог оторвать глаз от безвольной женской руки. Его возмутила эта грубая и беспощадная расправа. Но, осадил он себя, в сущности, какое ему дело?

– Видите ли, – снова заговорил мужчина. Павел оторвал взгляд от светлого пятна волос, растаявшего в полутьме коридора, и поднял глаза на собеседника. Лицо этого человека явно привыкло менять свои выражения быстро и убедительно. – Видите ли, это семейное дело, так сказать. Эля немного не в себе. Так вот, мы нашли для нее хорошего специалиста, а она убегает, не хочет лечиться. Это все очень тяжело и хлопотно, понимаете? – Он достал из кармана тяжелый, блеснувший желтым металлом портсигар и одним гусарским жестом откинул крышку перед самым носом Павла. – Я просто хочу попросить вас не рассказывать никому о том, что произошло, и вообще о том, что Эля была у вас. Мы договорились?

Паша сделал вид, что портсигара не заметил, ему было неприятно. Мужчина расценил выражение испитого и помятого лица парня по-своему.

– Вот, возьмите! – Вместо портсигара перед Пашкой возникла веселенькая зелененькая бумажечка.

Он брезгливо наморщил нос, усыпанный рыжими веснушками, и, поворачиваясь спиной к протянутой купюре, сухо сказал:

– Катитесь отсюда.

У ларька Паша нарвался-таки на встречу с Лилей. Увидев кузину, он вздохнул: их отношения с сестрой всегда были сложными. Проблема заключалась в излишней болтливости Пашиной двоюродной сестры.

Самый яркий случай, иллюстрирующий ситуацию, произошел в третьем классе. В свои десять лет Пашка увлекся пиротехникой. В те времена петардами на улицах не торговали, приходилось самостоятельно раздобывать порох, селитру, спички и прочие расходные материалы. К тому же надо было самому изготавливать боеприпас, рассчитывать пропорции составляющих так, чтобы достичь максимальной боевой мощи снаряда. Паша в этом деле был талант – его самодельные бомбы взрывались круче всего.

Вот однажды и бабахнуло… На первом этаже их жилого дома повылетали несколько стекол, жильцы страшно перепугались. Пашка понял, что надо ложиться на дно. Зато Лиля была в курсе Пашкиного подвига и очень гордилась своим талантливым братом. Благодаря ей Пашку изобличили, и ему здорово досталось.

Потом Лилька ляпнула в школе, что Паша влюблен в Инну Мордовцеву, и все над ним смеялись. Потом кузина разболтала про курение за зданием школы…

Сейчас Лиля была располневшей домохозяйкой при муже-бизнесмене: любимые дети, полон рот забот, сериалы, парикмахерская и магазины. Пашина дорогая тетя Слава отзывалась о ней: «Если о женщине говорят, что она хорошо готовит, значит, больше о ней сказать нечего!»

Лиля, как и тетя Слава, любила Пашку и пыталась о нем заботиться. Паша, как мог, отбивался. Вот и сегодня у ларька он уже приготовил пару отражающих заботу фраз, но они не пригодились – Лиля была чем-то подавлена. Заметив это, он сам остановился перед ней.

– Ты чего такая грустная?

Кузина подняла на него покрасневшие глаза.

– Да так, – голос звучал непривычно вяло, – у мужа неприятности. И еще в аварию попал…

– Серьезно разбился?

У мужа Лили, Звонарева, был цех по производству мягкой мебели. Еще у него был бзик на автомобилях в стиле ретро, он имел пару редких и весьма ценных динозавров, участвовал во всяких выставках и автопробегах, где собирались такие же чокнутые на рухляди энтузиасты.

Учитывая последнее обстоятельство, Паша задал и второй важный вопрос:

– На чем ехал?

– На «порше» своем любимом. Управление отказало…

Она пояснила, хлюпая носом, что Звонарева подвел «Порше-911» 1963 года производства.

– Леше и ноги переломало, и ребра! Чудом жив остался. – Лиля расплакалась навзрыд. – Так мало что он разбился! – продолжила Лиля. – Оказывается, Леша вез при себе в машине чужие деньги, а после аварии они пропали. Там очень много денег было, очень! И Леше теперь только и остается, что цех свой продавать. Уже и покупатель есть. Сразу мухи налетели! – Она вдруг взяла Пашу за рукав. – Пашка, а может, ты нам поможешь?

– Чем это еще? – пробормотал он, пытаясь мягко освободиться от ее маленькой, цепкой в отчаянии руки.

– Ну как же! Ты же в милиции работал, ты же сыщик! Может, попробуешь эти деньги найти?! Мы заплатим, хорошо заплатим. Тебе бы я доверять могла…

При одной мысли о том, чтобы вернуться в настоящую жизнь, взять на себя ответственность за чьи-то судьбы, Паша испытал тяжелейший приступ тоски.

– Нет, Лиля, я не могу за такое взяться!

– Прошу тебя! Они разом смолкли.

«Выпить! – скомандовал себе Паша. – Срочно выпить!»

– Извини, – буркнул он, стараясь не смотреть в глаза кузины, и пошел к ларьку.

Дома, на кухне, Паша раскупорил бутылку, достал стакан, но не налил в него ни капли, а просто поднес бутыль ко рту и сделал один жадный большой глоток. Сейчас отпустит, сейчас все пройдет…

Глава 4

БУДЕТ ЛЕГЧЕ

Центр красоты «ВИП-персона», или, как говорили в народе, «Выпь с фасоном», славился на весь Гродин своими изысками и ценами. Особенно ценами. Правду сказать, большинство дам Ларисиного круга были уверены, что дорогое – это самое лучшее.

Те, кайфующие, были в основном красотки из городских низов. Они лет до восемнадцати прожили в кошмарных панельных квартирах с кучей родственников и хорошего в плане шмоток видели мало. Потом красотки повыскакивали замуж за богатых дядь и начали швыряться деньгами, искренне думая, что это и есть счастье.

Другое дело – Лариса. Она выросла в достатке, ее одевали в самые модные тряпки, она проводила летние каникулы в «Орленке» или на Золотом берегу.

При этом мама и папа объясняли своей девочке, что вещи и поездки – это не самое главное в жизни. Главное – отношения, чувства, друзья, любимые, прочитанные книги. Главное – стать в этой жизни кем-то нужным, приносить людям пользу, заслужить их уважение. Тогда и материальное благополучие приложится. Но если и не приложится, можно обойтись тем, что есть.

Любуясь своими родителями, не всегда всем довольными, но счастливыми тем, во что они верили, Лариса полностью приняла их мировоззрение.

Она вышла замуж, родила детей и жила согласно родительским идеалам. А потом как-то сразу все изменилось. И где Лариса недоглядела? Почему не чувствовала мягких шагов пустоты за своей спиной? Когда же эта пустота разом поглотила ее, вдруг очнулась, поняла – уже поздно!

Муж стал важным, очень важным человеком. Он стал крупной шишкой на Гродинском химическом и теперь жил своей деловой жизнью. Он изменился, стал надменным, растолстел. Муж, единственный мужчина Ларисы, больше не мог вызвать в ней прежнего чувства. От образовавшегося на месте умершей любви пустого места в душе Ларисы было холодно.

Дети, такие близкие и милые существа, те самые мордашки, те самые всегда липкие от конфет ручонки, вдруг тоже отдалились невозможно, перешли в совсем иное измерение. Будто бы новое тысячелетие наступило для них, но не наступило для опешившей от своей внезапной пустоты Ларисы.

Но окружающим этого показывать было нельзя. Приходишь в эту самую «Выпь» и поешь свою песню: «Муж?.. Ой, он столько работает! Просто удивляюсь, откуда энергия берется? И на все его хватает: и бизнесом он руководит, и на заседания в Думу мотается, и с детьми уроки делает! Вот, новый мобильник подарил. Шутишь, сорок штук?! Все восемьдесят!..»

О том, как Ларисе одиноко, на самом деле знала только ее ближайшая подруга – Наташа Волохова. Наташе в жизни меньше повезло, чем Ларисе. Волохов был отставным офицером, работал охранником в гастрономе самообслуживания и звезд с неба не хватал.

Лариса всегда старалась помочь подруге – дарила ее детям вещички, самой Наташе – бытовую технику, весьма облегчавшую кухонное ярмо, да и вообще помогала, как могла. Недавно Ларисе удалось уговорить Наташу на курс омолаживающих масок и визит к парикмахеру-стилисту, в «ВИП-персоне».

На Наташу модный салон произвел впечатление угнетающее: персонал салона был натаскан оценивать посетителя по одежке. На Наташу тут же повесили ярлык «Денег нет» и начинали обращаться преднамеренно небрежно, чтобы не зачастила. Наташа согласилась прийти в салон в надежде немного развеяться от монотонной жизни, а в итоге получила новый стресс.

Нет, думала Наташа, покидая салон, она будет в другом месте развеиваться – на собрании их общества «Светоч» в Доме пионеров. Прав был Опавший Лист, когда говорил, что мир вокруг нас создан из боли и разочарования.

На собрания Наташа ходила всего около полугода, потому что, впервые услышав проповедь Листа, почувствовала: проповедник говорит сердцем. Та, первая проповедь была о власти:

– …И люди эти, подобно обезьянам, карабкаются друг через друга, топчут друг друга, срываются в смердящую пропасть. Они хотят взобраться на мирские троны, будто счастье восседает там!

Молодой парень в очках и с жиденькой бородкой повернулся к сидящей между ним и Наташей девушке, шепнув:

– Это же из Ницше!

После проповеди к новичкам, которые по традиции сидели на первом ряду, подошел сам проповедник. Он спросил, как понравилась проповедь, и козлиная бородка тут же вступил в дебаты. Наташа не слишком разобралась в его умствованиях, она лишь любовалась, с каким достоинством парировал проповедник выпады молодого человека. Опавший Лист сказал то, что Наташу убедило во всем и сразу:

– Надо верить, молодой человек! У вас блудливый разум, подавивший чистую способность верить. Поэтому вы не можете распахнуть глаза и сердце навстречу правде.

После этого Опавший Лист повернулся к Наташе и улыбнулся ей.

С того памятного вечера Наташа проводила в обществе все свободное время. Ей впервые показалось, что она видит перед собой нечто настоящее. Она так устала от каждодневных проблем, от набившей оскомину работы на химическом заводе, от хлопот у плиты, от мытья посуды, от стирки. А деньги, которых все время не хватает? Ох, как же надоела Наташе эта бессмысленная бухгалтерия неудачников!

Но и Ларисе нужна была помощь – ее пустота превращалась в черную бездну. После очередной проповеди Наташа остановила Листа в фойе и рассказала ему о своей подруге и ее пустоте.

Он положил руку ей на плечо:

– Вот видишь, женщина сама дала название своей болезни – пустота! Приведи ее к нам, она заполнит пустоту светом.

Глава 5

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ОТКРЫТИЯ В САМОМ СЕБЕ

Дня три Павел провел самым наилучшим образом, то есть в беспамятстве.

Утром после третьей дивной ночи очнулся, брезгливо обнюхал себя, убеждаясь в несовершенстве физического тела человека. Телу этому доверять было совершенно невозможно: чуть не уследил – оно уже вонючее, липковатое, в красных полосках от смятой влажной простыни.

Сам Паша с удовольствием избавился бы от своего тела, но пока удавалось в этом направлении немногое. Все, что он мог, – сделать свое существование слегка дискретным и эфемерным. Однако руки и бутылку Седов не опускал.

Из душа он выбрался с твердым намерением слегка прибраться в доме. ПХД, так сказать, парково-хозяйственный день. Начал со стирки, для чего замутил ядреный раствор стирального порошка в голубеньком вместительном тазике, добавил туда примерно стакан «тети Аси» и вывалил в эту царскую водку все свое грязное белье, накопленное за последний месяц.

Кваситься вся эта вонючая прелесть будет часов десять, а потом Паша, мудрый, хоть и ленивый до безобразия рационализатор, опустит в синенький скромный тазик рассекатель душа и зарядит на два часа горячую струю. И после, счастливый, отожмет свое бельишко. Этот метод был гордостью Седова.

Пока откисало белье, Паша разобрался со сваленным на стулья барахлом, заправил диван, протер пыль на книжных полках, с которых уже больше двух лет не доставались ни Стругацкие, ни Куприн, ни Набоков, ни Каспаров. Паша больше не читал ничего, кроме этикеток на бутылках, и не интересовался никакими партиями, кроме партии спиртного в соседнем ларьке. В приступе хозяйственности Седов даже вымыл полы, а это потребовало серьезного напряжения воли.

Гордясь собой, он вышел перекурить на балкон. Этот майский вечер для Гродина был, пожалуй, холодноват. Паша вдруг подумал, что прошли зима и весна, а он их почти не помнит.

Дерзкий ветерок сбил пепел с его сигареты и спустился вниз, во двор, где весело прошуршал по молоденьким листьям каштанов, разбросал белые конфетти с цветущей алычи и взметнул золотистые пряди волос молодой женщины, в растерянности стоящей перед подъездом. Секунду назад она вылезла из иномарки, которая теперь плавно отъезжала со двора в сторону улицы. Павел невольно пригляделся к блондинке, угадывая знакомый силуэт.

– Ага, – вслух произнес Паша.

– Я только на минуточку, – оправдывалась она. Ее легкие пальцы нервно касались тонкой кожи под глазом, будто там прилипла ресничка и щекотала и беспокоила Элю. – Мне больше некуда…

Павел стоял, привалившись спиной к дверному косяку, и выразительно молчал.

– Ты боишься, что опять мой муж припрется? – догадалась она. – Он уехал. У него дела в деревне.

– А кто тебя сюда привез? – поинтересовался Паша, не меняя позы.

– Попутку поймала.

«С каких это пор попутки к подъезду довозят?» – спросил себя Седов.

– Если не хочешь меня впускать, может, пойдем в бар? Я угощаю!

– Ладно, пойдем, – неожиданно для себя самого согласился Паша. – Только не в «Бригантину», там бармен болтливый.

Эля привела Пашку в «Созвездие», заведение классом повыше, чем он привык. И он уже приготовился напиться под жалобы на мужа и все такое, как Эля неожиданно подмигнула ему и сказала:

– У тебя такое выражение лица, будто ты лежишь на операционном столе, а доктор говорит: «Прими эту жертву, о Повелитель Тьмы!»

Паша похлопал белесыми ресницами.

– А ты чего веселишься? – спросил он. – Говорила, вроде неприятности? Те мужики сказали – у тебя не все дома…

– Все правильно, – снова улыбнулась она. – Муж уехал!

Вопреки ожиданиям Паши, Эля шутила, болтала ни о чем, пила с ним на равных. Вскоре Седов обнаружил, что хоть он и не пьян в дрезину, но ему вполне хорошо, хочется идти по городу, хочется вдыхать влажный ночной воздух, смеяться.

Он глянул на свою примолкшую спутницу. В полумраке она казалась не просто хорошенькой, а настоящей красавицей: огромные, подведенные полумраком глаза, темные губы на очаровательно бледном лице, погрустневшем и отстраненном. Кого-то она напоминала Паше, но ему некогда было вспоминать, кого именно.

Они вышли из бара.

– А куда мы идем? – спросил Паша.

– Я не знаю, – обронила она.

– Пойдем ко мне!

– Да? – Эля обернулась к нему. Ее взгляд выражал надежду и робкую радость.

…Та ночь осталась в Пашиной памяти как одно из самых удивительных приключений в его жизни. И позже, намного позже, когда все кончилось так странно и страшно, он вспоминал ее, зная, что такого ему уже не пережить. И дело было не в физическом удовольствии, а в том, что случилось с его душой. Откуда взялась вся та нежность, которую он обнаружил в себе и постарался подарить своей случайной-неслучайной подруге? Ее больше не было у Паши, он точно помнил, что все сгорело.

И это длилось долго, а пролетело в один момент.

Наутро он проснулся один, с редким для его образа жизни ощущением бодрости и свежести. Выпил кофе, покурил на балконе, ежась от утренней щекочущей прохлады, и направился в душ. Стоя под ласковым дождем, он заметил на своем бедре след маленького острого ногтя, оставленный этой упоительной ночью. Заметив, что возбуждается от одного только упоминания неких событий, добавил холодной воды.

С утра, разделавшись со стиркой, он вывесил свои облезлые тряпки на балкон и остановился в прихожей возле пятна на обоях. Седов впервые призадумался: почему кровь не выцветает, не буреет и не коричневеет на бумажных обоях?..

В прежние времена Павел Петрович замечал за собой одну особенность: в его голове созревал совершенно посторонний вопрос, и, отвечая на него, Паша обнаруживал, как просыпается его третий глаз. Для работы это было хорошо, но теперь, когда Паша проклял эту свою работу, третий глаз стал раздражающим атавизмом его сознания. Весь последний год Седов насильно закрывал его, но сегодня – не получалось никак, хоть выцарапывай ты этот третий глаз!

Ругнувшись в сторону, он опустился на корточки перед пятном, подумал немного и отцарапал кусочек облитой кровью обоины от стены. Кусочек он положил в целлофановый пакетик, оделся и вышел из дому. Его путь лежал в криминалистическую лабораторию юридического факультета Гродинского университета, где у Паши был приятель.

На обратном пути Пашка привычно глянул на балкон Лили. Балкон был пуст. Обычно на застекленном трехметровом балконе Звонаревых толпились велосипеды их сыновей, стояла стремянка, какая-нибудь объемистая кастрюля, скромно прорисовывались аппетитные силуэты трехлитровок с маринованными огурцами, солеными помидорами, лучистыми компотами и прочими Лилиными заготовками. Переборов желание забыть все, что увидел, Пашка поднялся на второй этаж к квартире сестры.

– Привет, – сказала Лиля, распахнув перед ним дверь. Одета она была в джинсовый комбинезон, а на голове кузины красовалась желтая косынка, повязанная на манер банданы. – Я квартиру продала, вещи вывожу. Не по карману теперь так жить. – Подруга детства вдруг хлюпнула носом.

Мебель в квартире еще стояла, но семейный уют, о котором так хлопотала прежде Лиля, был уже разрушен.

– Это из-за аварии? – Пашкин хрипловатый голос звучал здесь чуждо.

– Из-за тех проклятых денег, что пропали из Лешиной машины.

Они помолчали немного, Паша предложил свою помощь, Лиля ответила, что для этого существуют грузчики. Паша пожелал удачи и двинулся к выходу.

– Слушай, Паш! – окликнула его в дверях Лиля.

Он обернулся. Лиля подошла поближе и спросила, нахмурив тонкие брови:

– А кто эта девушка, с которой ты вчера из дому вышел?

– Просто девушка, – ответил он осторожно.

Лилька вроде бы улыбнулась, а вроде и скривилась.

– Странное дело, мне, наверное, померещилось… Я ее с Алешкой видела. Прямо накануне аварии. Его машина стояла на светофоре, а он с этой девкой целовался. Он вечером поздно вернулся – я не спросила ничего, а на следующий день разбился.

Паша пожал одним плечом:

– Думаю, тебе показалось.

– Не знаю. – Лиля упрямо потупилась. – Все бывает.

Паша приобнял ее и вышел за дверь.

Вечером ему не пилось. Третий глаз не желал смежить вежды, и очень некстати позвонил приятель из университетской лаборатории, чтобы сообщить, что Пашкина обоина вымазана в красной краске.

Тут стало очевидно, что девушка со светлыми волосами была не кем иным, как Миледи, – в пару графу де Ла Феру.

А назавтра появилась она, девушка со светлыми волосами. Нежная, пахнущая весной, такая улыбчивая со своими анекдотцами и такая загадочная, будто чемодан с двойным дном.

Она принялась говорить, рассказывать, спрашивать, но Седов сделал вид, будто уже основательно пьян и те несколько рюмок, что они выпили за встречу и удачу, доконали его самым трагическим образом. Эля, убедившись в полной Пашиной недееспособности, уложила его на кровать и ушла.

Седов осторожно выскользнул на балкон, присел за ограждением. Сквозь щели ему чудесно был виден весь большой двор, ограниченный унылыми параллелепипедами девятиэтажек.

Где-то внизу, под деревьями, хлопнула дверца машины, а чуть погодя и сама иномарка – серебристый «опель» – выплыла в проезд, ведущий на проспект Жукова. Для собственного спокойствия Павел еще долго разглядывал двор, ожидая появления хрупкой светловолосой фигурки, но она так и не появилась. Стало быть, ее и увезла та самая машина. Паша снова завалился в постель и закурил.

Глава 6

ЖЕНСКИЙ БОГ

Если бы вы жили в Гродине в середине первого десятилетия нового века и любили прогуляться вечерком по его ухоженному центру, то не смогли бы отказать себе в удовольствии выпить чашечку чаю с фантастически вкусными пирожными в «Англезе» – самом уютном кафе города.

Интерьер «Англеза» имитировал обстановку классического английского клуба, где в кожаных диванах под хрустальными люстрами ведутся неторопливые беседы о ценах на сукно и индийские пряности, а легконогие официанты неслышно разносят ароматный чай и воздушные бисквиты. Гродинцам было плевать на колониальные товары, но при взгляде на дубовые панели под отличными репродукциями Джона Констебла они ненадолго превращались в чинных сквайров или чопорных леди.

Это наваждение удерживало их в своей власти совсем недолго. Чуть освоившись и согревшись, они снова становились собой, начинали смеяться, открыв набитый пирожными рот, громко болтать о том, какие все вокруг нищие дураки, и названивать подряд всем знакомым, чтобы продемонстрировать свой новый iPhone.

Этим вечером в «Англезе» было занято всего три столика. За одним расположились разъевшиеся нувориши со своими упитанными чадами, за другим – группка хорошеньких смешливых студенток, которые стреляли глазами в папу-нувориша и мыли кости его расфуфыренной жене. За третьим столиком, возле витринного окна, друг напротив друга сидели две хорошо одетые и обвешанные эксклюзивным серебром молодые женщины. Они тихо говорили между собой на тему, с первого взгляда весьма от жизни отстраненную.

– Я просто не понимаю, зачем мама меня тащит в церковь! – рассказывала одна – женщина с красивым, чуть восточным, профилем и темными глазами. – Мне там скучно. И эти бабки! Я в прошлый раз пришла в розовых джинсах, так они меня блядью обозвали!

– Они будто старыми родились, – заметила ее подруга, яркая блондинка.

Брюнетка отпила глоток чаю и сказала, выступив самой себе оппонентом:

– Но, знаешь, иногда я все же думаю: ведь живем – грешим, так надо же как-то и прощения попросить. Я вот мужу изменяю…

Она сказала это грустно, будто изменяла по принуждению или в голод за буханку хлеба. Блондинка сочувственно улыбнулась подруге:

– Да ладно! Твой муж рога свои отработал по полной программе!

– Да, баб у него – как у собаки блох, – рассмеялась брюнетка с легкой горечью. – Притом он женщин ни в грош ни ставит! Говорит, бабы либо шлюхи, либо дуры. Других нет. Да все мужики так думают!

Блондинка понимающе усмехнулась, а черноглазая продолжила:

– Но пусть он сам о своей душе беспокоится, мне на него плевать с высокой горки. Я о себе больше переживаю – чувствую, что надо мне очиститься, надо подумать о вечном.

Она улыбнулась немного виновато, ожидая от собеседницы поддержки и одобрения, но блондинка вдруг опустила глаза. Ей очень хотелось рассказать, где она недавно побывала, но она сомневалась: можно ли?

– Ты никому не скажешь? – наконец не выдержала она.

Подруга, решившая было поправить макияж, перевела глаза со своего отражения в зеркальце пудреницы на ее лицо.

– Не скажу, а что?

– Недавно в одно место попала, знакомая привела… Даже не знаю, как это место правильно назвать… – Она закусила губку, подбирая слова. – Там женщины собираются, чтобы поклоняться богине.

– Че-его? – протянула брюнетка. – Церковь какая-то?

– Нет… не совсем. Есть индийская богиня – Кали. – Блондинка стала говорить тише: – Знаешь, индуизм, буддизм, все такое. Бог Шива, он вроде главный, а его жена – Кали. Она богиня смерти, насылает ураганы, град, наводнения. Она жутко страшная! В той комнате свет потушен, а напротив входа – такая скульптура стоит, в человеческий рост, и на нее лампа светит. Ужасно выглядит: лицо синее, губы как будто в крови, а зубы верхние как клыки. – Рассказчица поднесла свою руку с полусогнутыми растопыренными пальцами ко рту, и ее собеседница вдруг ясно представила себе эти острые жуткие клыки, нависающие над нижней губой. – И у Кали восемь рук, а в каждой – отрубленная голова или нож в крови…

– Фу! – не выдержала женщина с восточным профилем. – Зачем ты туда пошла?

– Понимаешь, это такой тайный культ – для избранных. Для женщин, которые знают, что их в этом мире за дурочек держат. Ты же понимаешь, как это достало! Знаешь, что про меня в нашей конторе говорят? Что я с прежним шефом трахалась, а за это он сделал меня начальником отдела.

– А Кали тут при чем?

– Ну она тоже женщина, так сказать. Но могущественная, сильная. Если она тебя будет поддерживать – никто рот не откроет против тебя! Она защитит.

Брюнетка удивленно напомнила:

– А зачем она с отрубленными головами?

– Кали кажется злой, – все более убежденно говорила блондинка, – но на самом деле она имеет много всяких воплощений и тоже борется со злом.

– Так добрая эта Кали или злая?

– Понимаешь, – принялась терпеливо разъяснять рассказчица, – в мире ведь нет ни зла, ни добра. То, что для кого-то зло, для других добро, и наоборот. Например, идет дождь, и мы с тобой недовольны, потому что у нас портятся прически, а для урожая дождь – хорошо, понимаешь?

– Или я сломала ноготь, – с улыбкой подхватила черноглазая, клацнув по столу острым изогнутым коготком. – А моя маникюрша довольна, потому что сдерет с меня пятьсот рублей за коррекцию. Или вот: если мой муж станет импотентом, то для него это будет плохо, а для меня хорошо, потому что он перестанет тратить деньги на своих баб!

Женщины рассмеялись, и блондинка снова продолжила:

– Вот-вот! Всегда где-то убавляется, а где-то прирастает. И когда Кали в злом обличье – она отнимает, а когда в добром – дарит. И мы просим ее злую сторону не отнимать у нас, помиловать. Для этого есть особый ритуал… Пообещай мне, что никому не скажешь!

– Я же уже обещала! – Брюнетке безумно хотелось знать все об этой Кали.

Блондинка поставила последнее условие:

– И обещай, что не будешь меня осуждать! Но там все это делали, и я подумала: никто же не узнает, что я трахалась с тем парнишкой…

Черные глаза напротив стали огромными от изумления.

– Нет!.. – Брюнетка фыркнула и недоверчиво рассмеялась: – Нет! Не может быть! Повтори: чем ты там занималась?

Блондинка взмахнула ресницами – дескать, ты все правильно поняла – и сделала большие глаза. Ее собеседница выдохнула:

– Ну, ты даешь! Вау! А почему ты решила, что никто не узнает? Там же были и другие женщины?

– Они болтать не будут, иначе и про них можно рассказать то же самое! Рыльце в пушку у каждой… И все были в масках, а многие еще и в париках. Конечно, узнать кого-то сложно, но я узнала.

– Кого?

– Да Аньку из городской администрации. У нее шрам на бедре с детства, а я знаю, потому что ходила с ней в бассейн в прошлом году. И Галку Красноруженко узнала. Это та, у которой сеть отделов спортивной одежды. Еще кое-ко го узнала, но не уверена.

– А там все непростые люди, да? – призадумалась брюнетка.

– Выходит, что да.

Блондинка, не замечая ее задумчивости, продолжила свою исповедь:

– Но, понимаешь, на самом деле секс нужен вовсе не для разврата. Не смейся! Это нужно, чтобы узнать, что такое экстаз. Сначала ты достигаешь физического экстаза, а потом сможешь достичь высшего экстаза, который как бы воссоединяет тебя с Кали. Это духовный экстаз.

Брюнетка склонила голову к левому плечу, как кошка, которая наблюдает за прыгающим по подоконнику воробьем.

– И что же, это лучше оргазма? – спросила она.

– Это… – блондинка опустила глаза, – лучше всего!

Глава 7

ЛОВУШКА ДЛЯ БОРОДАВЧАТОГО

Павлу Петровичу хотелось лишь покоя, но уже на следующее утро его можно было встретить на улице чисто выбритого и прилично одетого.

Он направлялся к остановке автобуса, который должен был доставить его в травматологическое отделение первой городской больницы, где лежала несчастная жертва ретроавтомобиля. Оттуда рыжий алкоголик вышел через пару часов.

Сведения, раздобытые в беседе с Алексеем Звонаревым, Паша осмысливал и так и эдак, но выводы каждый раз совпадали: Звонарева кинули и Пашка тоже на очереди!

Бессовестный Паша мало раскаивался в том, что приехал к больному человеку и обманул его, пообещав помочь в поиске пропавших денег. Оправдывал себя Седов собственным алкоголизмом – какие претензии могут быть к пьющему человеку?

Увидев беднягу Звонарева в отдельной палате на больничной койке, он в тысячный раз удивился: почему его милая умница сестра вышла замуж за этого толстяка с бородавчатой мордой? И ладно бы эти бородавки! Звонарев всегда был узколобым, самодовольным и высокомерным, а Лиля – доброй, милой и замечательной. Как так бывает?

Обменявшись с родственником приветствиями и поговорив о погоде, Седов вдруг ляпнул:

– Если хочешь деньги назад получить, то выкладывай всю правду! – Он кривовато ухмыльнулся: – Про ту блондинку!

Весь в гипсах и бинтах, Звонарев подпрыгнул на кровати:

– Откуда знаешь?

– Есть у меня источники, – таинственно ответил Пашка и сурово повелел: – Опиши ее!

Родственник послушался:

– Она ростом с меня, она… глаза карие или серые, волосы светлые…

– …Или темные! – съязвил Паша. – Поточнее надо бы! Как ее зовут? Особые приметы: родинки, шрамы, татуировки?

– Эльвира, – быстро и даже немного испуганно выпалил Звонарев. – Особая примета – большая родинка под левой лопаткой. Огромная родинка, просто уродище какое-то!

Палец Седова неторопливо растирал морщинку на переносице. Он и сам помнил эту родинку. Собственно, это было просто небольшое родимое пятно, почти идеально ровный гладкий темно-коричневый кружок, который в давние времена, несомненно, назвали бы печатью дьявола. И Паша брезгливо удивился, что бородавчатый Звонарев называет родинку красивой женщины «уродищем».

– Как давно ты с ней знаком?

– С месяц, наверное. Я ее в «Постоялом дворе» снял.

– Она проститутка?

– Зачем мне проститутки? – хмыкнул муж подруги детства. – Я принципиально бабам за трах не плачу. Сначала мне понравилось с ней – она все анекдоты травила, в любой момент ноги раздвигала. Но больно уж липкая, а мне не хочется проблем с женой. Ты смотри мне, Пашка, не разболтай Лиле об этой сучке!

Пашка достал из кармана невидимый ключик и выразительным движением запер рот на замок. Звонарев кивнул ему и продолжил:

– Она привязалась ко мне, как банный лист! Я уже отделаться хотел, а она все звонит мне на мобильный, все встречи назначает…

– И что дальше? Что там за история с деньгами?

– Так это Эльвира и дала их мне! Двести пятьдесят тысяч баксов было. Конечно, сумма так себе! Я и побольше в жизни зарабатывал! – хорохорился толстяк.

Пашкин третий глаз вдумчиво прищурился.

– Зачем она дала тебе деньги?

– Просто на хранение. Я же известный человек, предприниматель. У меня репутация, связи. Она сказала, что ее брат продал кирпичный заводик где-то в Лугановске и переехал сюда. Там его рэкет достал. Банкам он принципиально не доверяет. Его вроде кинули пару раз, и теперь он боится. Пока что нет у него оборудованного сейфа, а дома держать такой капитал страшно. Щас же время какое? Ужас! Я и согласился ее бабосы в свой сейф положить. Офис и бухгалтерия у меня не в мебельном цехе, а в новом здании, на Жукова. Туда я их и повез.

– А почему повез деньги сам? Почему без охраны? Почему брат Эльвиры с вами не поехал?

– Охрану я себе не держу, – горделиво сообщил Звонарев. – Я и сам, если угощу по рылу – мало не будет! А брат Эли как раз в больницу к жене ездил. Она третьего ребенка родила.

– Так, – кивнул Седов, подтверждая собственные выводы, и спросил: – А тебе не показалось, что тебя просто подставили?

От возмущения подобным предположением глаза Звонарева вылезли из орбит.

– Меня? – Щеки толстяка мелко затряслись от гнева. – Это меня-то подставили? Да я за свою жизнь тысячу подстав на чистую воду вывел!

Он еще злился, пыхтел, тужился выразить свое негодование и презрение, начиная безмерно надоедать Седову, вызывая тягучую алкоголическую жажду, скуку и желание бросить все на хрен и смыться куда подальше, где наливают.

Скрипнув зубами, Паша уточнил:

– Но деньги ты теперь Эльвире выплачиваешь?

Перестав кипеть, Звонарев с достоинством ответил:

– Не Эльвире, а ее брату. Олежка парень неплохой, простой такой, свойский. Пришли они вдвоем сюда, в больницу, а он чуть не плачет! Говорит, трое детей у него теперь, ни жилья, ни бизнеса – ничего! Жена в больнице, а после родов у нее осложнение, нужна операция, причем дорогая. Теперь, говорит, она умрет! С другой стороны, деньги и в самом деле у меня пропали. Люди мне доверились, а я вот погорел… Старый мой «поршик», дряхленький! Прямо вот за рынком Семеновским хотел я свернуть на объездную, а тут… А когда в кювет скатился да об дуб шарахнулся – вырубился надолго и за деньгами приглядывать не мог. Кто-то умный смародерничал! Деньги вытащил, а меня подыхать бросил. Найди мне его – я ему яйца на морду натяну! А уж я тебя, Пашка, отблагодарю!

Стоя на продуваемой знаменитыми гродинскими ветрами остановке, Паша мысленно аплодировал Эльке и ее приятелю. Элька точно просчитала, что надутый индюк Звонарев небрежно так кинет саквояж с двумястами с половиной тысячами баксов на заднее сиденье своей тарантайки сорок какого-то года выпуска и попрет без охраны в свой офис на проспекте Жукова.

Надо было только изучить маршрут Звонарева да автомеханика хорошего напрячь, чтобы «порше» потерял управление именно в нужном месте. Паша не сомневался, что Эля нашла способ выудить у любовника ключи от машины, чтобы мастер-ломастер смог немного поработать над тормозами или рулевым управлением. Потом мошенники сели в машину и последовали за Звонаревым на разумном расстоянии. После аварии они быстренько вытащили денежки из его машины.

А после чудесно исполненной первой части мероприятия приступили ко второму акту. Тоже тонкая работа! Умница Эля, прицокивал языком Паша, молодец ее «брат»! Конечно, приди они с понтами, расставь пальцы веером да начни давить на такого, как этот бородавчатый, – шиш бы чего добились! Звонарев уперся бы рогом и лег бы костьми, но ни копейки бы не выплатил и цех свой не отдал. А тут пожалуйста! Дали возможность толстозадому сделать щедрый жест, почувствовать себя благодетелем – и он растекся, расквасился, словом, влетел в расставленную западню на всех парах и еще собой доволен остался!

Подошел нужный автобус, Паша загрузился в него и уселся на свободное место у окна. Он смотрел на город, плывущий за стеклом, и отмечал перемены, произошедшие за последние полгода. Именно столько времени он не смотрел по сторонам и не задумывался ни о чем, кроме того, сколько и где он будет пить.

Первым делом Пашка заметил качественное изменение потока машин, омывающих улицы Гродина. Земляки Седова всегда предпочитали машины с репутацией – пусть морально устаревший и битый, но «мерседес», пусть подержанный – но БМВ! Сегодня же чаще встречались новехонькие «субару», «саабы», «шкоды», «пежо», «ситроены», «мазды» и «хонды», а также верткие малолитражки из уважаемых автомобильных семейств.

Еще Паша заметил, что рекламные баннеры, перетяжки, стойки сити-формата и вывески все больше украшены логотипами местных предприятий. Здесь было и пиво «Золотой Гродин», и пельмени «Мясков», и удобрения «Урожай-Гродин», и крупнейшие гродинские магазины – «КУБ», «Техно-кайф», «Оборот», и новые рестораны – «Крыша мира», «Ням-ням», и клуб «Бикфордов шнур».

Город явно хорошел, а люди в нем богатели: в самом центре вырос огромный торговый комплекс с залом для игры в боулинг, повсюду строились небольшие офисные здания с приличного размера торговыми площадями. Все первые этажи зданий, включая жилые дома, были заняты магазинами и бутиками – спортивных товаров, модной одеждой, парфюмом, посудой, тканями, строительными материалами, запчастями на иномарки и всеми прочими видами счастья.

Третий глаз Пашки раскрылся снова, наблюдения наводили на размышления, но поразмыслить Пашке не давали попутчики. Между пассажирами, в основном стариками и бабульками в разноцветных косынках, кипели какие-то споры.

Опыт подсказывал Седову, что дебаты ведутся либо о современной никуда не годной молодежи, либо о современном никуда не годном правительстве, либо о современном никуда не годном пенсионном фонде. Однако, прислушавшись к долетавшим гневным фразам, Седов понял, что у старшего поколения гродинцев есть темы гораздо более волнительные.

С удивлением он различил слова хрупкой благообразной старушки с необыкновенно резким и грубым голосом:

– …А Чистота это и есть вам Бог! И правильно, что умирать чистым надо. Без имущества, без сберегательной книжки! Отдать другим это надо, пусть они во имя Чистоты используют. Все, что дано нам – и хлеб, и вода, и земля, – все это только на время, для тела, для чрева и для крыши над головой. А когда в Чистоту уйдешь – зачем тебе и хлеб, и вода, и земля?..

Проповеднице перечил другой женский голос – более высокий и молодой, он и принадлежал еще не старой на вид женщине в пестром шелковистом шарфике на голове, торчащие концы которого, словно заячьи ушки, бодро подпрыгивали на каждой кочке далекой от идеала гродинской дороги.

– А вот у меня двое детей в моем доме живут, и внук недавно родился! – Ушки убежденно кивнули. – Так чего мне, дом отписать на вашу Чистоту, а родных детей на улицу выпроводить?!

– Все вы грязные! – вдруг выкрикнула старушка с резким голосом. Паша вздрогнул – он инстинктивно боялся кликушества. – Только бы кушать да пить вам! Нет у вас души!

Ее перебил мужской баритон, принадлежавший осанистому старику в серой мятой шляпе.

– Пусть дети ваши тоже к Чистоте придут – тогда и на улице не останутся.

Резкоголосая замолчала, будто ее водой окатили.

– Как это? – удивились ушки.

– А у нас мирян не обижают. Им даже помогают. А если Учитель совет даст да благословение – ни в чем нуждаться ваши дети не будут! Чего же плохого, коли люди успешно живут? Пусть! Мирская наша жизнь и дана для труда, для успеха.

Цветные кончики шарфика дерзко подпрыгнули.

– Так, а чем эта Чистота помочь мне сможет, если мне пенсии на стиральную машину не хватает? Денег даст, что ли?

– Коли Учитель благословит – то даст! – твердо заверил ее баритон.

Разговор на этом не закончился, но Паше пора было выходить.

«Выполз на свет божий! – сказал он себе саркастически. – Наслушался! И чем люди себе головы забивают? Пойду-ка я выпью».

Глава 8

КОШЕЧКА НА ДИВАНЕ

Ни детство под крылом любящей семьи, ни отрочество с друзьями из таких же благополучных семей, проживающих только в центре города, не подготовили Лизу к шквалу горестей, обрушившихся на нее с неожиданной, непредсказуемой и невиданной жестокостью.

Еще два года назад она была милой замужней домохозяйкой, нежным цветком в комфортабельной оранжерее, кошечкой на велюровом диване. У Лизы были длинные ногти и рассеянный взгляд женщины, список проблем которой умещался в одной-единственной фразе: ах, если бы у меня был ребенок!

Но вскоре и это затруднение благополучно разрешилось – у Лизы родилась дочь. Безоблачное счастье длилось всего пять месяцев. В марте девочка приболела, потом стала угасать на глазах и, наконец, тихо умерла одной черной ночью, освещаемой лишь вспышками молний майской грозы. Девочку не спасли ни деньги, ни молитвы, ни аура благополучия семьи. Диагноз не имел значения, поддержка родственников была не нужна, судьба заткнула свои маленькие ушки, не желая слышать просьб и молитв.

Беда не пришла одна. Следом за смертью дочери Лизе надлежало пережить и смерть мамы с папой. Родители Лизы погибли вместе, в один день, в один час. Их новенький «форд» за секунду превратился в груду бессмысленного металла. Залитые кровью тела пожилых людей доставали из скомканного автомобиля с помощью автогена и все равно по частям. Как-то не укладывалось в голове, что водитель, размазавший «форд» по асфальту своим многотонным, груженным бетонными плитами КамАЗом, остался абсолютно невредим, да и не виноват, согласно правилам дорожного движения и закону.

До смерти родителей Лиза полагала, что в отчаянии достигла дна. После их гибели – и это дно ушло из-под ног. Муж Лизы, Денис, слушая ее бессвязные и отчаянные речи, потоком лившиеся день за днем, неделя за неделей, постепенно начал терять терпение. Ему стало казаться, что все эти беспрерывные беспомощные слезы сольются в соленые ручьи, потом образуют реки, реки превратятся в моря, и не будет больше тверди земной и ничего прочного в его жизни.

Денис взялся рыть эффективные слезоотводы и возводить на пути соленых рек плотины и дамбы. Примерно полгода муж окапывался на острове своей собственной жизни, а через полгода собрал чемодан и ушел в неведомое Лизе пространство.

А Лиза осталась.

Она не спятила и не потеряла связь с внешним миром. Лиза просто решила, что должна жить так, будто бы у нее есть то, чего уже не было. Она взяла детскую коляску и вышла во двор. Женщина недолго катала коляску вокруг дома, а потом села на лавочку у подъезда и открыла книгу. Проходящих мимо соседей Лиза приветливо окликала. Они останавливались, наиболее мужественные и артистичные даже улыбались. Лиза рассказывала им про то, как кушает и спит ее дочь, про отменное здоровье родителей и про новую работу мужа. Если кто-то из собеседников пытался вернуть заплутавшую Лизу к реалиям, она лишь мило улыбалась. Людям придется привыкнуть к тому, что у нее снова все хорошо!

Так, в странном спокойствии, Лиза прожила до Нового года. Она полоскала пеленки и ночью кормила дочь грудью. Она готовила мужу ужины и стирала его рубашки, обнаружив две, отправленные на тряпки, завалявшиеся в дальнем углу шкафа. Лиза ездила в дом родителей, накрывала стол к чаю и подолгу болтала с мамой о том, как быстро растет ее внучка. Денег, оставленных мужем, пока хватало на детское питание, погремушки и прочее…

Наконец одна из ошарашенных подруг Лизы, наблюдавших за всем этим делом, пришла к ней в сопровождении знакомого психолога. После недолгой беседы доктор предложил Лизе пообщаться с одним человеком из общества «Светоч». Он обещал помочь, ему уже встречались такие Лизы.

И женщина с пустой коляской, очарованная его голосом, согласилась принять помощь.

…Пролечившись год, она покончила с собой, отравившись газом. Предсмертная записка объясняла причину душевного катаклизма Лизы: у ее бывшего мужа и его новой жены родилась дочь.

А ведь незадолго до этого Лиза поняла – никакие психологи ей не нужны, и помочь ничем не смогут. Лиза и так знала о себе все: она в полном порядке, у нее нет никаких проблем. Дочь Лизы растет здоровой и крепкой девочкой, муж на руках носит, родители, слава богу, души в дочери не чают. Лиза ходила к психологам только для того, чтобы завистливые друзья-приятели не смотрели на нее с таким вот озабоченным выражением: «Ох, Лиза, ты на каком свете находишься?» Пусть они не думают ничего, не высовывают свои раздвоенные языки, шипя разные гадости, – лечится Лиза, лечится!

Они, безумцы, не понимают – от счастья не вылечишь, от благополучия не спасешь. Да, ходит Лиза на все эти занятия, а потом вновь возвращается в свою огромную гулкую квартиру, открывает дверь своим ключом, входит в сумрачную прихожую, вдыхает полной грудью родные запахи своей семьи: свежие пеленки, мужской парфюм, осетрина, запеченная в фольге, сигаретный дымок с балкона, где курит ее красивый ласковый муж.

Лиза скидывает с усталых ног легкие остроносые сабо и летит к ним, к мужу и к дочери, чтобы обнять, прижаться, затискать, чмокнуть, подставить сохнущие от нетерпения губы… Смех, куча-мала, визг толстенькой девчушки, мужские властные руки. Потом – ужин, а это – святое. Они садятся в столовой – никаких телевизоров!

Они соскучились и хотят видеть только лица друг друга, а не ведущих этих смрадных новостей! Лиза раскладывает осетрину и салат по тарелкам, наливает по бокалу белого вина себе и мужу, а дочери – гранатовый сок для гемоглобина. Они едят, и говорят, и замирают, встретившись взглядами, что похоже на тот пронзительный момент, когда мимо окна летним вечером пролетает шальная ласточка и звонко-высоко кричит по-птичьи, что лето коротко и грядет ночной тревожный сумрак.

Потом ночь, нежные супружеские ласки. А назавтра новое счастье от каждого мига существования.

Можно ли такое вылечить?

Иногда Лиза вдруг чувствовала, что она вроде бы не узнает своего мужа. Он вдруг стал другим. Изнутри и снаружи иным, чужим. Она не хотела об этом думать, тем более что ее девочка обожала папу. Он дал ей счастье, так чего же придираться? Зачем быть невыносимой?

– Ты хочешь, чтобы я подписала эти смешные бумажки? – говорит она, глядя в его улыбающиеся глаза. – Милый, ну конечно, конечно! Ты прав, это как-то странно: глава семьи, а в квартире и не прописан! Мамин дом? Ну конечно, я подпишу, конечно!

Она ставит свою подпись на всех документах, которые он ей подкладывает. Она ждет похвалы, но вместо этого происходит непонятное и страшное перерождение любимого человека в монстра. Лиза кричит, пытается убежать, но игла шприца уже воткнулась ей в плечо. Она обречена.

Узнать бы точно, прозрела ли Лиза накануне смерти?

Глава 9

ЗАКАЗ

– Я нашла кое-что. – Эля кашлянула и пристально вгляделась в безмятежное лицо своего рыжего любовника. – Потеряла ключ от квартиры и пошла к мужу в офис. Его не было в кабинете. Я стала в ящиках стола рыться, запасную связку искать. Смотрю: медицинская карта! Сначала испугалась за мужа, не сразу поняла, что это моя карта. А карта из психбольницы! Понимаешь?!

Все было именно так, как Паша и предполагал: водка – постель – легенда.

Он заложил руки за голову, не отказывая себе в удовольствии любоваться телом аферистки. Обнаженная, с распущенными волосами, она сидела на кровати, поджав ноги, опустив плечи, сложив маленькие ладони на округлых коленях в трогательной позе покорной рабыни. Ее голос звучал умоляюще:

– Я всегда его любила, всегда. И сейчас надеялась, что все еще может наладиться, но… Когда я карту увидела, то ему, конечно, ничего не сказала, только намекнула, что готова развестись с ним и не буду на имущество претендовать! А он спокойно так ответил мне, что разводиться со мной и не думает, что любит по-прежнему… Я посмотрела ему в глаза, а там такое равнодушие, такая пропасть!

Пальцы Эли снова стали искать на щеке под глазом упавшую ресничку. Павел вдруг вспомнил, что читал где-то, будто люди непроизвольно касаются лица, когда заведомо лгут.

– Он все давно решил. Он упрячет меня в психушку. И к тому же баба у него есть! Он теперь хочет с ней официально жить, на мои деньги и с моим сыном. А в психушке – кто знает? Чего-нибудь вколят в вену и преставлюсь! Паша, помоги мне!

– Что же я должен сделать?

– Помоги мне избавиться от него!

Седов опустил на мгновение взгляд, чтобы скрыть молнию озарения: вот оно!

– Но как же я убью его, Эля? – спросил он тихо. – Никого никогда не убивал! А если поймают меня? Что же мне, в тюрьме сидеть?

– Пашенька, родной! Что ты говоришь?! Разве я позволю тебе в тюрьму попасть? Я лучших адвокатов найду, я всем заплачу. Я для тебя все, просто все сделаю!

– И как я же я его убью?

Эля чиркнула зажигалкой, прикуривая, и ответила:

– Я долго думала над этим. Как только поняла, что положение у меня безвыходное, сразу стала прикидывать варианты. Для нас лучше, чтобы убийство выглядело как заказное. Будто бы его из-за бизнеса укокошили. Например, выстрелили в него – такое ведь не редкость.

Паша тоже достал сигарету.

– На улице подойти и застрелить, так?

Она протянула зажигалку.

– Нет, не на улице. Напротив нашего дома – заброшенное строение. Оттуда можно стрелять.

– Где же ты оружие найдешь?

Эля не потрудилась одеться, но весь эротизм испарился, остался чистый развод. Седов снова любовался ею: таких умниц он еще не встречал.

– Это как раз легко! Мой двоюродный брат привез из Чечни винтовку. Она у нас в сейфе хранится, у брата нет сейфа, и дети могут найти. Мои племянники – настоящие чертята, ничто их не останавливает. Знаешь, как в том анекдоте: «Девочка, перестань трогать дедушку за нос, а то я закрою крышку гроба!»

…Утречком он проснулся вместе с Элей, но сделал вид, будто продолжает смотреть сны. А когда его подруга выскользнула за дверь, быстро вскочил, натянул брюки, свитер и бросился за ней следом.

Эля вышла на остановку, дождалась маршрутки, села в нее. Пашка вскочил в такси, дежурившее на остановке. Эля вышла почти в самом конце маршрута, в районе частных домов. Седов сделал то же самое. Девушка со светлыми волосами свернула в проулок, прошла три дома и вошла в зеленую крашеную калитку. Пашка подождал немного, вернувшись за угол. Через двадцать минут она снова появилась. За руку Эля вела мальчишку лет восьми, похожего на нее как две капли воды. Седов проследовал за ними до ограды школы и растворился в утреннем тумане.

После променада и до самого вечера, трезвый и мрачный, он ходил из комнаты на балкон, курил, глядел на кроны деревьев во дворе, возвращался в комнату, долго сидел на диване перед телевизором. Никакого разумного выхода не находилось.

Время, совсем недавно такое быстротечное, такое легко пропиваемое, теперь клейко липло каждой секундой к каждой мысли и не хотело двигаться, стопорило решение. Паша знал, что консистенция времени изменится, как только он поймет, что ему делать, и начнет действовать.

К вечеру позвонила Эля. Ее голос звучал мягко, но настойчиво. Сначала она сообщила, что муж ее готов действовать в самое ближайшее время: вчера вечером он увез сына в санаторий, а этого раньше не планировалось. Вот-вот и случится страшное!

– Что же теперь? – спросил Пашка девушку со светлыми волосами и убийством на сердце.

– Нам надо успеть первыми! Завтра.

* * *

Они встретились в десять утра на Загородной улице, в самом престижном предместье гродинских богатеев. Это был вовсе не тот район, куда Эля уехала этим утром и где находился ее малыш.

Эля приехала на затонированной до черноты серой «восьмерке», остановила ее, чуть не доезжая до нужного дома. Паша, ожидавший ее на запланированном месте, сел в машину.

Поцеловав его в поросшую рыжей шерстью щеку, она начала инструктаж:

– Ты перелезешь через забор дома напротив, войдешь в него и найдешь место, откуда лучше всего будут видны ворота. Он подъедет ровно в семь, перед воротами остановится и выйдет из машины, чтобы отпереть их. Я сделаю так, что он будет долго с замком возиться. Мне придется пойти к подруге – ради алиби. Обязательно до мужа дозвонюсь и точно сообщу, когда он домой поедет. Вот, возьми мобильник. Потом протрешь и выбросишь.

Эля повернулась к Паше. Тревога металась в ее глазах, пот выступил на алебастровой коже над верхней губой, и незамеченная им ранее морщинка пересекала чистый лоб.

«Большой куш на кону, – пришло Паше на ум. – Она дергается совершенно натурально. Если я откажусь – найдет другого идиота».

– Винтовка уже у меня. – Она кивнула на заднее сиденье, где лежал длинный брезентовый сверток. – Я подвезу тебя до дома, и ты возьмешь ее к себе. Проверь все, посмотри. Ты оружие раньше в руках держал?

Сомнительная своевременность вопроса заставила Пашу криво усмехнуться. Похоже, она очень торопилась, иначе подготовилась бы лучше.

– Я в армии служил, – ответил он.

– Паша, – тихо произнесла девушка со светлыми волосами, – ты что-то бледный. Пашенька, не подведи нас…

Она отвезла своего киллера домой, предложила свою компанию на вечер, но Паша сказал, что ему надо морально подготовиться к предстоящему делу. Она снова поцеловала его и уехала.

А Седов остался один на один с орудием убийства.

Налив себе водки, он долго рассматривал 7,62-миллиметровую, четырехкилограммовую снайперскую винтовку Драгунова, рисуя себе их совместное будущее.

«Длиннющая какая!» – подумал он с восхищением, вскидывая ствол на уровень сердца предполагаемой жертвы. Пусть это и машинка для убийства, но очень красивая.

Вот он уперся локтем в подоконник заброшенного дома и положил прохладную сталь цевья в наивно раскрытую ладонь…

Вот припал рыжей бровью к окуляру, удобнее установил локоть на подоконнике и неторопливо навел прицел на спину мужчины, в свете фар склонившегося к замку на воротах…

Вот он задерживает дыхание на вдохе, с полсекунды «держит» цель. Палец мягко ложится на спусковой крючок…

Глава 10

КЛЕЙМО ПЛЕБЕЯ

– …И забери из садика Эмилию, – закончила список распоряжений жена.

Она была беременна, на восьмом месяце, и оттого капризна до неврастении. Беременность оказалась тяжелой с самого первого дня: тошнота, плохие анализы, угроза выкидыша, неблагоприятный генетический прогноз, пигментные пятна, токсикоз на поздних месяцах, преждевременное старение плаценты и всякое другое, что каждый раз озабоченно провозглашала платная докторица и что стоило все новых денег, денег, денег. Вообще-то Анька и раньше знала, что ей нельзя рожать, но она вбила себе в голову, что хочет второго ребенка, и все тут.

Теперь все льстиво восхищались ее капризным безголовым героизмом, тем более что ожидался мальчик, а сын в семье – это главное.

Сам Борис Васильевич ожидал появления наследника без особого трепета. У него уже был сын от первого брака, и Борис с ним не ладил.

Мальчик рос странным, в точности как и его мамаша. Все попытки отца возобновить отношения принимались им в штыки.

Борис приезжал в брошенную им ради дочери ректора Гродинского университета семью с огромными сумками, полными продуктов и подарков.

Он входил в убогую однокомнатную квартиру, где все стены были скрыты книжными шкафами и картинами отца его бывшей жены – знаменитого на юге России художника-пейзажиста, с неизменным чувством своего носорожьего несоответствия атмосфере этого жилища.

Сын односложно отвечал на его вопросы, делая отчаянные глаза в сторону своей матери. Та понимающе кивала. Потом мальчик быстренько испарялся из поля зрения надоедливого папаши.

– Инна, что ему купить? – снова и снова спрашивал Борис, вполне искренне думая, что покупка может стать мостом к сердцу мальчика. – Что он хочет? Велосипед? Компьютер?

Все это и многое другое беспрерывно хотела его шестилетняя Эмилия, и все это у нее было, поэтому папа был любимый, его целовали, без него не ели, не ложились спать.

Бывшая неизменно отвечала:

– Алешка ни в чем не нуждается. И перестань носить нам еду. Мы не голодаем. Квартиру, что ты нам оставил, сдаем, у меня есть работа. Недавно выяснилось, что Алешка теперь художник и его картины уже покупают.

– Покажи мне их! – потребовал Борис.

Она принесла нечто невообразимое: не дерево, не зверь, не человек, не луна…

– Что это за бред? – скривился он, а Инна улыбнулась, и в ее глазах появилось некое выражение, будто она не глазами видела мазню Алешки, а другим, специальным органом, которого у плебея Бориса и быть не может.

…Двадцать лет назад он приехал в Гродин поступать в сельхозинститут. В кармане у Бориса только и было, что направление на учебу, выданное районным отделом образования, и рублей пятьдесят денег. В институт он поступил и сразу стал комсомольским лидером, активистом, отличником.

Стал продвигаться по комсомольской линии, сумел остаться в Гродине после института. Вскоре выпускник вуза уже работал на Гродинском химическом, куда простых смертных без химического образования не брали, а его взяли, вот так!

Потом встретил Инну, женился на ней просто потому, что она ему нравилась, и это было так удобно: городская прописка, домашнее питание.

Год за годом карьера Бориса набирала высоту, но жена этим не интересовалась совершенно. Витала себе над землей в эмпирических потоках, кропала какую-то ненужную диссертацию – то ли про Ван Гога, а то ли про Гогена, которых Борис не различал.

Поначалу равнодушие жены к его успехам Бориса не трогало, но со временем он ощутил потребность в признании своих заслуг, в уважении со стороны женщины, с которой делил постель и которая жила за его счет. Этого не было. Недопонимание разжигало ссоры, все чаще перераставшие в настоящие скандалы, и однажды Борис услышал в свой адрес:

– Ты всего-навсего плебей. Цепкая деревенщина.

И это задело его до самых печенок как раз потому, что было правдой.

Вскоре он бросил Инку и женился на Аньке. Родители жены помогли молодой семье, подарив квартиру в самом престижном доме города, как раз напротив здания мэрии. Да и загородным домом, купленным через три года уже на Борисовы деньги, можно было гордиться вполне!

Теперь Борис занимал должность заместителя директора по маркетингу Гродинского химического завода. Уровень жизни поддерживать помогал контрольный пакет акций заводика по розливу уникальной минеральной воды в Курортном. Пакетик этот Борису удалось урвать благодаря знакомствам и незацикленности на соблюдении законов.

* * *

В своем кабинете, в своем «мерседесе», в своей квартире, на беспрерывных банкетах он чувствовал себя большим человеком, непререкаемым авторитетом в любой области.

Свои суждения Борис привык излагать насмешливым тоном и стремясь не просто поумничать, но и царапнуть собеседника. Любил, ковыряясь зубочисткой в дупле зуба, побороться за нравственность, отчитав кого-нибудь из молодых сотрудников за джинсы или яркий макияж. Призабыв об обстоятельствах собственной жизни, возмущался разводами в семьях подчиненных.

В новой семье Бориса ценили и уважали. Его тесть сам из народа вышел, не корчил из себя интеллигента. Поднялся по крутой партийной лесенке, и шаловливые ветры перемен не сумели сдуть его со взятых нахрапом высот. Что же касается жены, то и тут Борис был доволен. Анька была девушкой яркой, эффектной, недешевой, но при этом интересы имела вполне земные: тряпки, еда, подружки-гулянки, дети. Для общения с окружающими ей хватало осовремененного словаря Эллочки-людоедки, самыми ходовыми выражениями в котором были: «Почем?», «Где брала?», «Круто!», «Вау!» и «Говно!».

И только каждый раз, после визита к бывшей жене и бывшему сыну, Борис ощущал некоторую удивительную для его натуры неуверенность.

Плевался после, клялся больше не приезжать, но все равно он не мог удержаться и ехал в ту скромную квартиру, где много лет назад его, неотесанного первокурсника, приветливо встретили родители Инны. За их столом оробевший Борис впервые взял в руки столовый нож, впервые услышал, как люди говорят без мата. Да и о чем говорят! О книгах, о живописи, о природе, о политике. Ему показалось тогда, будто мир вокруг него стал шире, больше, разнообразнее, удивительнее.

Странная раздвоенность исчезла только тогда, когда Борис стал соискателем рыцарского звания в ордене Чистой Веры. Лишь только получив золотой медальон с изображением двух рыцарей, сомкнувших руки в крепком рукопожатии, он осознал, чего же ему не хватало все эти годы. Ему не хватало осознания своей избранности, ощущения элитарности. Он не плебей, иначе не попал бы в рыцарский орден.

Среди рыцарей, собиравшихся каждый четверг (именно четверг!) в огромном банкетном зале ресторана «Арарат», хозяин которого тоже был членом ордена, простых людей и быть не могло. Поначалу Борис смотрел на этот карнавал свысока, но разглядел среди ряженых кое-кого из числа авторитетнейших лиц Гродина и поубавил спеси. А ведь оказаться среди первых людей в городе и области не так уж плохо! И пусть все прикрывали лица масками, деликатно изображая уважение к чужой анонимности, но каждый рыцарь чудесно знал, с кем он разделяет трапезу.

Придя на ассамблею впервые, Борис изумился пышному убранству зала. Повсюду колыхались черно-белые полосатые полотнища, над креслом Магистра висел огромный герб ордена, искусно изготовленный из тонких витых листов желтого и белого металлов. Зал был украшен рыцарскими доспехами, копиями со средневековых гравюр на тему рыцарства, старинными тяжелыми мечами, щитами с неясной бывшему комсомольскому лидеру геральдикой, а все члены Капитула были разодеты в пурпурные шелка и бархат. Звучала завораживающая музыка, напоминающая песнь ветров пустыни в тех дальних странах, куда рыцари отправлялись за славой и добычей.

Трапеза, к которой приступили после омовения рук и молитвы, состояла из жареного изумительно нежного мяса, грубо нарубленного толстыми кусками, черного хлеба и овощей, горками разложенных на круглых подносах. Красное вино разливалось в высокие серебряные кубки, украшенные самоцветами, да и вся столовая утварь была словно бы взята из какого-нибудь фильма про Крестовые походы. Под ногами вертелись костлявые борзые, собачившиеся из-за брошенных под стол костей. Еду подавали парни с длинными волосами, обряженные в дурацкие, на вкус Бориса, балахоны.

За столом рыцари обсуждали самые разнообразные темы: турниры, которые проводились где-то за городом, на конном заводе какого-то колхоза, достоинства мечей, выкованных местными умельцами и привезенных из-за границы, выборы нового Магистра ордена.

Борис посетил три таких собрания в качестве гостя ордена, а потом ему предложили встретиться с Магистром – обсудить вступление в ряды рыцарей. Магистром оказался совершенно незнакомый довольно пожилой мужчина. Он сказал, что члены капитула «присмотрелись» к новому гостю, они видят в нем сильного человека, потенциального лидера ордена. Капитул – это слово несколько поразило Бориса – приглашает его стать соискателем рыцарского звания. Для получения статуса кандидата в рыцари ордена необходимо пройти ритуал посвящения, который может показаться соискателю несколько странным и даже неприятным. Кроме того, кандидат должен внести внушительную сумму залога. Эти деньги вернутся к соискателю после посвящения его в рыцари. Магистр объяснил правила и обычаи ордена, а на вопрос, в чем же заключается основная цель деятельности рыцарей, ответил очень туманно:

– Сохранение чистого знания.

Справедливости ради следовало бы отметить – «чистое знание» так и осталось для Бориса тайной за семью печатями.

Выслушав Магистра, Борис призадумался. Его заинтересовали, но не до конца. Он искренне считал, что целью любого начинания в жизни должны стать деньги, а рыцари денег не обещали, а даже, наоборот, надо было внести залог и еще проплачивать значительную сумму ежемесячно на счет ордена Чистой Веры. Но ведь зачем-то влиятельные люди делают это?! На своих собраниях они не говорят о делах и вроде бы не узнают друг друга, однако разве их не объединяет нечто? Так, может, это некая страховка на будущее? Сейчас он всем доволен, но никто не гарантирует, что не придет такое время, когда связи окажутся весьма и весьма полезны.

Помимо практических соображений чашу весов «за» значительно утяжелило желание избавиться наконец от плебейского клейма. Кто теперь сможет сказать, что Борис не принадлежит к кругу элиты?

Словом, он согласился. Обряд посвящения его шокировал, но он вытерпел, потому что это вытерпели все, кого он видел на ассамблеях, да и кто посторонний узнает об этом? На обратном пути из «Арарата» ему пришлось купить антисептик, который он всегда использовал после проституток, и мазь против геморроя.

Вскоре Борис узнал еще об одной традиции ордена: время от времени рыцари, а особенно соискатели и кандидаты, оказывали ордену кое-какие посильные услуги. Раньше, если Борис и делал для кого-нибудь нечто подобное, то только согласно принципу «рука руку моет». Теперь же он и знать не знал, для каких целей и для каких людей старается. Однако, чем больше времени Борис проводил с рыцарями, тем глубже втягивался в их интересы. Он даже испытывал некоторое удовлетворение от сознания своей полезности столь высокому сообществу.

А особый кайф Борис испытывал при мысли, что он – избранный, особенный, хранитель древней традиции и особого знания. Так что улыбайся теперь, Инна! Улыбайся.

Глава 11

СЕКРЕТ ЕГО ЖЕНЫ

– Мне необходимо поговорить с вами!

Павел отпрянул от каменного забора и сделал шаг навстречу полному человеку, вышедшему из иномарки – голубой «тойоты». Машину Седов особо не рассматривал, но и так было ясно: это не та иномарка, что подвозила Элю к его дому.

По-настоящему Павел удивился, увидев вблизи свою потенциальную жертву. Человек этот не был похож ни на одного из тех мужчин, что приходили за Элей в квартиру Паши! Муж Эли оказался черноволосым, с острым профилем и держался немного суетливо. На появление Паши он отреагировал нервно: вздрогнул, отступил к машине.

– Не беспокойтесь! – Паша поднял руки вверх, демонстрируя отсутствие оружия. – Мне нужно только поговорить. Скажите, вашу жену зовут Эля?

– Да…

Пашин собеседник помялся с секунду, а потом все-таки набрался мужества:

– Если у вас что-то важное, то садитесь в машину!

Паша быстро обогнул мерцающий в ночи темный обтекаемый корпус авто и сел на переднее сиденье.

– Так в чем дело? – спросил мужчина, устраиваясь за рулем. – Что случилось?

– Еще ничего. – Паша кашлянул. – Дело в том, что ваша супруга заказала мне вас убить.

Мужчина вздрогнул всем телом.

– Не важно почему, – продолжил Седов спокойно, – но я сделал вид, будто согласился. Ах да! – вспомнил он. – В доме напротив, на втором этаже, под третьим окном справа, свален строительный мусор. Под ним лежит брезентовый сверток. В нем снайперская винтовка и мобильный телефон. Их мне дала Эля. Если вы решите обратиться в милицию, то я показаний давать не буду, понятно?

Седов нащупал ручку дверцы и уже собрался выбраться из машины прочь, когда чернявый с неожиданной силой ухватился за его плечо. Он все еще выглядел ошарашенным.

– Постойте, – попросил он своего несостоявшегося убийцу, – подождите! Раз уж вы оказались втянутым во все эти дела, так давайте хоть поговорим по-человечески!

– Мне пора домой, – суховато отреагировал Паша.

– А почему вы решились предупредить меня?

– Я не убийца.

– Спасибо вам, – тихо произнес неотстрелянный муж. – Меня зовут Роман.

– Меня – Павел, – ответил Седов, пожимая влажную протянутую руку.

– Думаю, я вам должен?..

– Нет! – встрепенулся Паша. – Я пойду!

Но Роман снова задержал его:

– Раз так, то я тоже хочу вам кое-что сказать: я вас ждал.

Седов с недоумением глянул на него. В нем проснулось любопытство.

– Начну сначала. Мы поженились три года назад, некоторое время жили нормально, любили друг друга. Потом всплыла первая ложь: Эля призналась, что у нее есть ребенок. Сказала, что боялась об этом говорить, но без него не может жить. Я скорее обрадовался, чем расстроился. Мальчик у нее хороший. Об отце Димки Эля сказала, что он погиб. Был бизнесменом, а конкурент его и взорвал в машине. Прямо на глазах Эли.

– Соврала? – не удержался Пашка.

– Не совсем. – Роман закусил губу. После паузы продолжил: – Но вообще, она все время врет. Вы заметили? У вас с ней какие отношения? Не волнуйтесь, я уже не способен ревновать.

– Она мне показала совсем другого человека в роли своего мужа, – уклончиво ответил Седов. – Видно, думала, что в темноте я не разберу.

Роман, как ни странно, не удивился:

– Высокого, молодого, с русыми волосами? Такого симпатичного, да?

– Ну… – неопределенно подтвердил Пашка.

– Значит, вам тоже врала… Примерно года два назад Элька стала какой-то странной: глаза прячет, мозги пудрит, анекдоты травит. Стала пропадать на целый день, на вечер, на ночь. То забудет сына из садика забрать, то говорит, будто с подругой едет на выходные в Курортный, а подруга и знать об этом не знает! Я спрашиваю, где была, а она плетет черт знает что. И я обратился к частному детективу.

– Решили, что у нее любовник?

– Да, – Роман устало вздохнул, – вот именно! Детектив стал копать. Через месяц Кирилл – мой детектив – доложил мне такие вещи, что я обалдел: отец Димки – известный аферист. Он разными мошенничествами занимался – с квартирами, машинами, а попался на организации гадкой вещи: подростковой секты сатанистов. Он детей прессинговал разными кошмарами, а они ему родительские деньги приносили. В секте вышел нехороший случай – несколько мальчишек и девчонок покончили с собой. Менты его уже почти арестовали, но тут кто-то из родителей самоубийц ему отомстил. Его взорвали в машине, прямо возле его дома. И Эля действительно это видела.

– Получается, – предположил Пашка, – кто-то из приятелей бывшего мужа вышел на Элю и стал ее втягивать в разные нехорошие дела?

– Скорее всего, это так. Кирилл рассказал мне о своих выводах, а на следующий день его нашли мертвым в лесополосе за городом. Я знаю, что его пытали. И с тех пор боюсь, что Кирилл рассказал им, кто его нанял, и они убьют меня!

– Уезжайте отсюда скорее, – посоветовал Пашка, ощутив жесточайший приступ жажды.

Выйдя из машины на свежий воздух, он склонился над опущенным стеклом в дверце машины и сказал мужу аферистки:

– Еще один совет. Лучше бы вам в милицию обратиться. Я вам не помогу, но у вас и без меня достаточно оснований.

– Павел, вы не понимаете… – Роман изменился в лице и с большим усилием признался: – Я люблю ее. Кстати, а знаете, где сейчас Эля?

Пашка усмехнулся:

– У подруги. Алиби обеспечивает.

– Давайте я вас отвезу в одно место, – предложил Роман и, не дожидаясь Пашиного согласия, завел мотор своей «тойоты». – Садитесь в машину, вам понравится!

Такие помещения раньше (а может, и сейчас) назывались актовыми залами. Паше всегда хотелось соскабрезничать на этот счет, что по-настоящему актовыми залами следовало бы называть те места, где совершаются половые акты. Этот актовый зал располагался в старом Дворце пионеров, который лет тридцать назад неблагодарные пионеры покинули, переехав со всеми своими медными горнами, бархатными стягами и кружком мягкой игрушки в здание поновее и посовременнее.

Поскольку пионерия почила в бозе, новый Дворец пионеров вскоре переименовали в Дворец детского творчества, а вот брошенное здание так никому и не понадобилось. Еще полгода назад, когда, выбирая между самоубийством и принудительным запоем, Паша предпочел второе, здесь были заколочены окна и сорваны двери, а вот сегодня…

Зал выглядел шикарно: дубовые панели выше человеческого роста, окна украшали помпезные, цвета старого рубина балдахины, сцену обрамляли расшитые золотом кулисы и пурпурный задник. Под потолком, окаймленным витиеватой лепниной, сверкали гигантские люстры, похожие на перевернутые многоярусные хрустальные торты.

– О! – тихо сказал Седов сам себе, с удивлением озирая людей, заполнивших вестибюль и зал. В толпе он остался один – высадив Седова, Роман уехал, ибо избегал жены.

Павел Петрович не уставал поражаться многочисленности собрания: здесь не только яблоку негде упасть было, здесь и блохе отдавили бы лапку! В зале собрались люди самого разного возраста и социального положения. Впереди Паши, к примеру, стояла совсем молоденькая девчушка с простой русой коской, украшенной дешевой пластмассовой заколкой. На девчушке был свалявшийся розовый свитер, и даже пахло от нее недельной немытостью. Тут же, плечом к плечу со свалявшимся свитером, стоял мужчина лет шестидесяти, похожий на благородно поседевшего светского льва. Несомненно, это был представитель интеллигенции города. Головы в старушечьих платочках соседствовали с бритыми затылками над воротами спортивных костюмов, блестящие от новомодных шампуней дамские прически перемежались стрижеными головами мужчин, проводящих свои дни на стройках и в цехах.

Удивительно, но никто в зале не шушукался, не хихикал. Люди с предельным вниманием смотрели вперед, ловя каждую деталь происходящего на сцене.

Внезапно по залу разлились мелодичные аккорды, а на сцену вышел небольшой хор. Прямо как в старые добрые времена, певцы были выстроены лесенкой: женщины в синих платьях с пуританскими беленькими воротничками образовывали нижние ряды хора, а мужчины в черных костюмах и голубых рубашках – верхние.

«Так это секта! – запоздало сориентировался Седов. – Чего Роман так темнил?»

В девяностые Паша насмотрелся на домочадцев сектантов, которые толпами ходили к нему и коллегам по службе, плача, жалуясь, умоляя помочь. Люди писали нелепые свои заявления, а органы правопорядка были, увы, бессильны, ибо деятельность религиозных культов ничем Конституцию не оскорбляла и под статьи УК тоже не попадала. Более того, подобные «общественные организации» платили государству огромные суммы налоговых отчислений, а значит, приносили ему намного больше пользы, чем простые граждане. Те самые граждане, чьи судьбы и даже жизни ставились под удар.

К счастью, эпидемия сект в Гродине прошла. Те, у кого не было иммунитета против духовной заразы, попали в большие неприятности, но большинство отделалось легким испугом. Редкий гродинец готов был отдать последнее за веру во спасение, легкомыслие народа привело к спаду активности культов и их постепенному угасанию.

Озираясь по сторонам, Паша вдруг припомнил разговор в автобусе – о чистоте и прочей ерунде. Получалось, что вирус отступил, мутировал и возобновил атаку на души и карманы седовских земляков.

Девушку со светлыми волосами он увидел чуть позже. Эля вышла из-за кулисы, бочком сбежала в зал и остановилась у подножия сцены. К ней сразу подошли люди. Она улыбалась им, что-то говорила, кивала на их слова.

«А думает ли она сейчас о своем муже?» – спросил себя Пашка.

Через некоторое время Эля ушла, но вскоре вернулась с пачкой каких-то буклетов и стала раздавать их прихожанам. К концу собрания она заняла место в первых рядах, где Паша разглядеть ее не мог.

Наблюдая за перемещениями своей недавней подруги, Седов не забывал и поглядывать на сцену. То, что там происходило, можно было окрестить только «отчетным собранием». На сцену по очереди выходили какие-то люди и докладывали о результатах своей непонятной деятельности. Не хватало только президиума, но, так как все докладчики обращались куда-то в первый ряд, Паша решил, что «президиум» в полном составе сидит именно там.

Сначала у микрофона появился молодой парень, выглядевший интеллигентно, но по-студенчески демократично. На нем были потрепанные джинсы, стоптанные кроссовки и вытянутый пуловер. Парень рассказывал о мероприятиях, которые ему удалось провести в среде молодежи.

Интеллигентный оказался шустряком, он сумел отчитаться о семи собраниях «единомышленников», как он сам выразился, в общежитиях гродинских высших учебных заведений, спонсировании и участии в конкурсе «Студенческая весна», распространении специального печатного издания «Чистота», организации пяти семинарских занятий по курсу «Путь к себе» и в качестве итога попросил встать в зале тех, кто пришел с ним на это собрание впервые. Седов точно не сосчитал, но предположил, что поднялось около десятка молодых людей обоего пола.

После того как интеллигентный сектант под бурные аплодисменты сошел со сцены, на нее взошли три молодые девицы в Пашином вкусе: крепкие, невысокие и грудастые.

Девушки появились у микрофона, чтобы спеть новую песню. Пели они так чисто и пронзительно, что Пашка откровенно заскучал и раззевался. Он бы предпочел стриптиз.

После песни нашелся новый докладчик. Это был кряжистый краснолицый человек в двубортном костюме, который сидел на нем как на корове седло. По его речи, смущению, по тому, как мужик опасался поднять глаза от шпаргалки, становилось ясно, что человек этот привычки к публичным выступлениям не имеет. Седов прозвал его «председателем». Тема выступления «председателя» весьма соответствовала докладчику: весенний сев, подготовка техники к летней страде, увеличение поголовья крупного рогатого скота и прочее.

Паша забеспокоился, что он чего-то не понимает.

– Простите, – обратился рыжий алкоголик к женщине, оказавшейся рядом с ним в толпе.

Она обернулась и, увидев перед собой симпатичное мужское лицо с наивными серыми глазами и россыпью мальчишеских веснушек, улыбнулась.

– Простите, я новенький. При чем тут сельское хозяйство?

– Так а как же! – веселым шепотом ответила она. – Это ж «Группа труда» у нас такая. Они все поуезжали из города на землю и теперь – спасенные!

– Почему? – спросил Пашка.

– Так а как же! Спасутся же только те, кто на земле будет! Да еще когда помрешь, а мирское имущество оставишь Чистоте, пророку… Понятно?

Седов благодарно покивал, изображая полное и благостное прозрение. Женщина еще раз улыбнулась и отвернулась от незадачливого неофита, а он снова припомнил разговор в автобусе про эту Чистоту в паре с имуществом.

После «председателя», чей отчет провожали бурными аплодисментами, пришло время новой песне. На этот раз сектанты Пашу разочаровали окончательно – на сцене появились вовсе не крепенькие девки, а, наоборот, щуплые парни. Их было четверо, как ливерпульцев, и пели они тоже как ливерпульцы, козлиными голосами под бряцание гитар. Успех их выступления в актовом зале бывшего заброшенного Дворца пионеров был вполне сравним с успехом «Битлз» в зале Ковент-Гарден. Темой баллады, исполненной щуплыми, было очищение. Седов сумел расслышать припев:

Мы все умрем, о-о-о!!!

Но это все, что нам известно.

Все остальное в мире тайна навсегда.

И, умирая,

Я хочу быть чистым.

Важнее смерти или жизни Чистота!!!

О-о-о!!!

Парнишкам на сцене подпевал весь зал. Вообще же, отметил Павел Петрович, чем дольше длилось мероприятие, тем теплее становилась его атмосфера. Ряды сектантов дружно раскачивались в унисон мелодии, люди в зале раскраснелись, чувствовалось возбуждение и нетерпеливое ожидание чего-то особенного, редкого, важного для каждого сидящего здесь.

«Что они затевают?» – спрашивал себя Пашка.

Ему вспомнились порнострашилки – как в конце сектантских собраний братья и сестры по вере, принявшие галлюциногены, предаются сексуальному непотребству.

Седов наморщил нос, догадываясь, что с непотребством ему сегодня не повезет.

Решив покурить на улице, а может, и удрать совсем, Седов отвернулся от сцены. И в этот самый миг весь зал вдруг разом смолк. Паша остановился и посмотрел на сцену, где стоял и улыбался человек в сером пальто.

Паша моргнул. У него была почти идеальная зрительная память, поэтому он не сомневался, что видит одного из тех двоих мужчин, что приходили к нему в квартиру за Элей и испачкали его обои красной краской. Пальто, конечно, на человеке не было. Одет он был в длинное свободное одеяние наподобие римской тоги, только с рукавами.

Человек в тоге продолжал улыбаться и тянуть паузу. С каждой секундой нетерпение в зале нарастало, становилось все жарче, все тревожнее. Некоторые сектанты вскочили со своих мест, но тишина сохранялась почти идеальная.

– Чистые сестры и братья мои! Я пришел к вам, потому что хочу помочь каждому. О радости я хочу говорить сейчас, о радости! О земной нашей радости, для которой мы пришли на землю. Плохо, если в сердце у тебя горе и не хочет оно отпустить тебя! Плохо, ибо все, что мы знаем, – это то, что умрем. Когда? Неизвестно! Как? Неизвестно! Что же будет, если смерть обнимет тебя в минуту скорби, а последний твой вздох будет слезливым всхлипом? А будет смерть безо всякого смысла, вечная чернота. Мы же хотим, чтобы смерть стала для каждого из нас откровением, дорогой, шагом, взлетом. Вторым словом будет «спасение», а третьим – рай!

Каждую свою фразу проповедник произносил немного нараспев, будто бы даже выводя некую мелодию – того сорта, что нельзя выразить нотами. Каждый в зале слышал то, что хотел, будто бы проповедник обращался именно к нему персонально, избранно, с пониманием и прощением, выделяя из общей массы каждую пару глаз, вливая ядовитую ароматную сладость в каждую пару ушей.

– Мы живем… мы дышим… мы видим… Разве можно желать большего! В жизни надо уметь радоваться, надо уметь жить!

«И правда, – подумал Паша, – чего бы не радоваться, коль есть деньги на огненную воду?»

Продолжение проповеди он слушал вполуха, думая о своем. Может, проповеднику удалось коснуться его шрамов, а может, просто из-за трезвости мысли, причинявшие вечную боль, снова стали грызть сердце.

* * *

Очнулся он, только когда в зале началось невероятное. Сектанты встали со своих мест, в их руках, поднятых вверх, колыхались белые цветы, над залом распустились белые с золотом полотнища, люди нестройно скандировали: «У-чи-тель! У-чи-тель! У-чи-тель!» На глазах многих, как женщин, так и мужчин, появились слезы умиления, счастья, надежды. Звучала музыка, но ее почти не было слышно.

Это длилось с полминуты, а потом багряный задник сцены взмыл вверх, и на золотом фоне второго задника появился человек в белом. Он стоял, как и проповедник до него, опустив руки, чуть откинув голову, и улыбался.

Если честно, Паша слегка остолбенел, увидев этого типа: это был невероятно некрасивый человек! Правильно было бы назвать его ужасным человеком: такое крупное, морщинистое лицо с глазами навыкате, с безобразно тонкогубым ртом, грушеподобным носом и скошенным подбородком отталкивало не только сочетанием своих черт, но и выражением невероятной обособленности, отдельности от всех и каждого. Он будто бы знал про себя, что он – другой, инопородный, инфернальный, и будто бы это в себе и любил больше всего на свете. И еще Пашке показалось, что появившийся урод не совсем понимает, что вокруг него происходит.

В толпе раздался женский визг. Кто и где кричал – было непонятно, через несколько оглушительных секунд визг смолк, и только тогда человек, стоявший на сцене, медленно опустил голову и так же медленно поднял ее.

– Приветствует… – сказала женщина, стоявшая рядом с Пашей. Та самая, что поясняла ему про земледельцев. Она выглядела удовлетворенной, словно счастливая бабушка, наблюдающая, как ее внук рассказывает стихи на детсадовском утреннике.

– Приветствует!.. – раздалось со всех сторон. – Приветствует!..

Потом Учитель чуть повернул голову и посмотрел вниз. Оттуда он получил какой-то сигнал и протянул вперед руку ладонью вверх.

– Приглашает вопрошающих… – снова прокомментировала Пашина соседка.

– Вопрошающих!.. Вопрошающих!.. – эхом раздалось в зале.

В самой середине зала встала женщина в черном. Нервничая, дрожащим голосом она спросила:

– Когда я умру? – и пояснила робко: – Рак у меня, а дочку уже схоронила…

Учитель покачал головой вправо-влево трижды, а откуда-то из первых рядов прозвучали слова:

– Ответ тебе будет. Приходи завтра.

Женщина села. За ней поднялся молодой парень, прилично одетый, как одеваются в Гродине хозяева ларьков, торгующих дешевыми продуктами.

– Это… – забубнил он, – это… скажи, лицензию мне на алкоголь когда дадут? А то… это… никак не получу. То одно, то другое.

И снова ответ ему пришел из первого ряда, а Учитель только рассеянно улыбнулся в зал:

– Приходи на личное благословение и все получишь.

Женщина рядом с Пашей пояснила:

– Благословляет на бизнес.

– Как это? – спросил Седов тихо.

– Так, а как же?! Все, кто благословение на бизнес получили, – сейчас вон, работают!

– А чего за благословение Учитель хочет?

– Чтобы мы спаслись.

За парнем, алчущем лицензии на водку, вставали другие. Каждый спрашивал свое, но прямого ответа в лоб никто не получил. Одним обещался ответ назавтра, другим, в основном тем, кто спрашивал о бизнесе, предлагалось прийти на благословение. Пашу раздирало желание тоже задать вопрос, например, о том, когда он окончательно сопьется. Но наглости не хватило, да и ответ был предсказуем: придите завтра на благословение – и вы сопьетесь прямо послезавтра!

Но ехидничал здесь только он. Остальные были в полном восторге от всего действия, и от вопросов, и от ответов. Неужели, думал Седов, оглядываясь, вся эта система работает?

Для себя Паша отметил, что уже привык к уродству Учителя и почти не замечает некрасивости его лица. Даже наоборот! Оно кажется совсем иным: особенным, запоминающимся, дарящим особенное впечатление. Такое лицо не забыть, такие лица должны быть только у необыкновенных и в чем-то выдающихся людей. Даже носить такое лицо надо особенно, осознавая всю гамму эмоций, которую оно вызывает у окружающих, умея правильно расставить акценты в воздействии, умея привлечь и оттолкнуть…

Глава 12

ВЕЗУЧАЯ КАТЬКА

Катька считала себя невезучей с самого рождения. И какое тут везение, если ты родилась четвертой дочерью в семье медсестры и прораба?! Папик хотел сынка, наследника, а получались только девки.

Катьку мама с папой родили напоследок, когда бате уже сороковник стукнул, и отсутствие у нового ребенка мужских причиндалов так сразило незадачливых родителей, что папик стал выпивать с горя, а мамаша так даже хотела Катьку в детский дом отправить. Это Катька не сама придумала, чтобы себя жалеть всласть, вовсе нет!

Это ей тетя Маша рассказала. Тетя Маша, мамина сестра, одинокая старая дева, пьющая притом. Тетю Машу тоже никто не любил. Папик, хоть и сам за воротник заливал, с ней за стол не садился. Говорил, что терпеть не может эту старую уродливую клячу. А терпеть не мог за длинный язык и бесстрашие – одна только тетя Маша не боялась ему заявить в лицо:

– На что тебе наследник, мурло ты немытое!

Чего он наследовать будет? У тебя же, кроме глистов, нет ни хера – ни мозгов, ни денег! Расплодился тут, как таракан!

Скажи что-то подобное Катькина мать – живо бы в рожу получила! Дочки, так те только и бегали, вылупив глаза, уворачиваясь от тумаков и подзатыльников. Папик и на тетю Машу замахивался, но ударить ни разу не посмел. Она так на него зыркала, что он осекался и с досады лупил корявой ладонью по столу. За это Катька тетю Машу больше всего уважала.

И когда несчастные и немолодые родители двадцать пять лет назад решали, что делать с четвертой нежеланной дочкой, опять пришла тетя Маша и низким прокуренным голосом своим выдала:

– Выродили, а теперь бросать?! Ах вы, сволочи! Вас самих родители бросили? Нет? А эту кроху, значит, можно? Иди сюда, дитё, не реви…

Родители устыдились теткиного крика на весь роддом, зашикали на нетрезвую сивиллу и Катьку из роддома забрали.

Сама Катька уже думала – лучше бы и не забирали! Все три старшие сестры были девицы крупные и бойкие. Выросшие в большой семье, где, как известно, клювом не щелкай, они точно знали, что свой кусок у жизни надо урвать. Любой способ годится. Сестры не слишком дружили, с детства за каждую ношеную юбку дрались. Ясное дело, потом Катьке только лохмотья оставались. А как только повыросли – так и разбегаться стали.

Самая старшая, Анна, выскочила замуж за курсанта и, когда его направили куда-то в Казахстан, укатила с ним. Это было так давно, что Катька сестру еле помнила. С тех пор об Аньке никто и ничего не слышал. Вторая – Маринка – была поумнее остальных, училась получше. Ей даже удалось в политехнический институт поступить, после которого ее распределили в захолустный городишко в Гродинской области, а потом она осталась там жить и работать навсегда. Маринка иногда еще появлялась у родителей, но была она такая заносчивая, такая хамоватая, что даже говорить с ней было тошно.

– Думает, будто в люди выбилась, – пьяненько хихикала тетя Маша, завидев задранный нос второй племянницы на облезлой кухне ее отчего дома. – А сама двух слов без «блин» не свяжет!

Маринка, конечно, огрызалась: зато у нее своя квартира и работа нормальная, и не пьет она, как, блин, тетя Маша, но Катька знала, что все, чем Маринка гордится, – фуфло! Работает сестра всего-навсего мастером в цехе какого-то бричко-тракторного завода, трахается со всем мужским коллективом предприятия в надежде, что кто-нибудь затраханный до полусмерти сдуру на ней женится. Но никто не женился, а ей уже тридцать два и четыре аборта.

Лена, та, что перед Катькой родилась, другой путь пристроиться нашла. Она, как и ее мать, умела только детей рожать. Уже троих родила, причем муж ее был фигурой странной…

Дорогой зять обычно появлялся месяцев за шесть до очередной беременности жены и исчезал за недельку до появления очередного отпрыска. Глаза не мозолил еще с годик примерно, а потом – новый цикл. Как только «этот прохиндей», как принято было именовать зятя в семье, исчезал, Ленка валилась пузом кверху и вопила, что она бедная, несчастная, что денег у нее нет, на что детей содержать – не знает!

Мамаша, Катька и даже папик с различной скоростью бросались к бедной-бедной Аленушке, которой так не повезло с мужем, и обещали все свои пенсии, зарплаты, субсидии и стипендии (когда у Кати была еще стипендия) пустить на благородное дело взращивания Ленкиного потомства.

– Дети – это всегда хорошо! – провозглашал новый тост отец. Опрокинув рюмку за святое, он наливался краской гнева на злую судьбу и до самой поздней ночи ругал отсутствующего зятя на чем свет стоит.

Постенав еще с часик, несчастная беременная успокоилась. Так и быть, пойду с детьми жить в самую большую комнату в доме и сделаю милость, возьму ваши мятые рубли.

Тетя Маша, понаблюдав эту систему в действии, в последний раз ехидно заметила:

– Что ж ты будешь делать, если рожалка начнет барахлить?!

Ленка закатила глаза, изображая обморок, на тетю Машу снова зашикали, папик погрозил ей кулаком:

– Разгавкалась, старая сука! Ленка на сносях, а ты ей гадости говоришь!

А вот Катька после слов тети Маши вдруг остановилась посередине комнаты с тысячей в руках. Деньги эти она честно тащила Ленке, чтобы та могла сделать перед родами УЗИ, а то же сейчас все за деньги! Стоп, а вот Катькина сотрудница недавно говорила, что, если врач на УЗИ направляет, платить не надо. Сколько же раз сестра надувала их всех за три беременности?

Нет, в отличие от сестер, Катька к жизни была неприспособленная. Да и с мужиками у нее не клеилось. Сейчас, считала она, вообще замуж выйти трудно – время такое! Все пацаны вокруг – пивные алкоголики, как тут жениха найти? И если находится парень поприличнее, так ему и жену подавай не абы какую, а с жильем. Когда Катьке было всего двадцать, она познакомилась с таким, поприличнее. Только парень тот сам жил в квартире, где кроме него еще дед с бабкой, мать с отцом и старший брат с женой и ребенком. Катьку ему привести было бы некуда. И у самой Катьки – Ленка второго родила – был полный дурдом! А комнат всего три, а две из них проходные. Тоже, куда тут молодого мужа всунешь? Помыкались, помыкались жених с невестой и разбежались. Парень тот сейчас на Ольге Скоркиной женат. А та – дура дурой и поперек себя шире, но с квартирой своей!

Тетя Маша свою халупу Кате завещала, но когда она помрет – Катьке уже ничего в этой жизни надо не будет. Конечно, Катька бы и не хотела, чтобы тетя Маша умерла. Если тети Маши не станет, то Катьке и поговорить будет не с кем. Мать и отец только с Ленкиными сопливыми чадами носятся. Так что снова она не нужна, не у дел.

И как часто это бывает с одинокими молодыми женщинами, которым некуда деть свою любовь, Катька стала квелая, болезненная. Все сутулилась, все сморкалась, кашляла. Жаловалась на головные боли, запоры, ломоту во всех костях и прочее и прочее. К тридцати пяти она превратилась в красноносое существо без возраста, закутанное до ушей в широкую вязаную кофту неопределенной расцветки и шаркающее по двору домашними тапочками, надетыми на теплый носок.

Все изменилось несколько месяцев назад. Вдруг тетя Маша перестала пить. Так, вроде случайно трезвая, она приходила в семью сестры и, спрятав свое правдолюбие, мирно рассказывала про собрания, которые теперь посещает. Там группа здоровья собирается, говорят о своих болячках, делятся народными рецептами лечения. Звала Катьку с собой.

Племянница подумала немного и пошла на собрание. Оказалось, что местный филиал Фонда Здоровья и Чистоты организовал Общество милосердия. Катя пришла на собрание Общества еще разок, потом познакомилась с людьми, посещающими собрания, втянулась. Ее попросили помочь разнести брошюрки по почтовым ящикам на своей улице. Она с радостью согласилась и стала делать это каждую неделю. Взялась и ухаживать за больными людьми, стариками, инвалидами, которые стояли на учете в благотворительной организации.

И Катьке это понравилось. Она не была брезгливой или ленивой, никаких интересов в жизни, кроме работы в Обществе, у нее не было. После работы Катька ехала к одной из бабулек, Антонине Гавриловне, готовила ей, мыла полы, следила, чтобы в доме всегда были нужные лекарства. Антонина Гавриловна не была совсем уж беспомощной, просто очень старенькой, а дети ее совсем забросили.

Однажды Катя приехала к старушке, когда у той сидела дочь. Надутая толстая баба, одетая в тесные джинсы и маленькую маечку. Над штанами выпучивались валики белого сала, на которые маечки не хватало, но толстуху это не смущало.

– Ты кто такая? – набросилась доченька на Катьку. – Чего тебе тут надо? Квартиру захотела?! Пошла отсюда, проныра! Проклятые сектанты, так и снуете, так и шарите, где поживиться!

Антонина Гавриловна пыталась заступиться за свою верную помощницу, но толстомясая ее не слушала. Катька еле ноги унесла оттуда. Плача, она приехала в Общество милосердия. Там ей объяснили, что ничего страшного не случилось, так бывает.

– Такие злые люди, такова жизнь, таков мир вокруг нас! – говорила молодая красивая блондинка, которая всем в Обществе распоряжалась. – Им Чистоту не понять, они о будущем своем не думают. А мы должны все терпеть от них, потому что мы избраны конец света пережить. Мы чистые. Ты, Катенька, теперь к Георгию Алексеевичу ходить будешь. Он парализован, совсем плох. Ты уж позаботься о нем. А родных у него никого, так что не бойся – больше гадостей не услышишь!

За год работы в Обществе Катька сменила пятерых подопечных. Георгий Алексеевич вскоре умер, после него была Тамара Сидоровна, не старая женщина, но страдающая тяжелой формой диабета. Она тоже скончалась через пару месяцев. Павел Харитонович и Мира Константиновна умерли еще через месяц. Он был старенький и болел раком, а она очень тосковала по нему, вот сердце и не выдержало! Вчера умерла Янина Франковна, удивительная старушка с особым даром видеть будущее. Она умела гадать по руке и на кофе, и составляла гороскопы, и снимала порчу.

Катьке Янина Франковна предсказала, что будет она счастливой, будет всегда, до самой своей смерти, помогать людям. Мужа не нагадала, но Катька уже и не стремилась замуж.

Тетя Маша тоже умерла недавно… Да глупо так получилось, просто ужас! Она же не пила больше, а тут почему-то купила на углу, в гастрономе, водку и выпила всю бутылку сразу. Тетя Маша и в молодости столько не пила. Ну, и умерла, конечно. Ее на следующий день Катька нашла. Зашла, а тетя Маша на полу лежит, белая такая, мертвая. Рядом эта бутылка-убийца стоит. С перепугу Катя вызвала скорую, хотя это уже было ни к чему. Врач молодой приехал и сказал – алкогольное отравление.

Катька тетю хоронила со слезами. Ведь сколько та хорошего для племянницы сделала! И родителям не дала девчонку в роддоме бросить, и всегда защищала перед всеми, и в Общество привела. Правда, Катька слегка обалдела вначале, когда узнала, что квартиру тетя оставила не ей, а Фонду Здоровья и Чистоты. Но потом Катя поняла. Иначе тетя Маша поступить не могла – если бы она не отказалась от своего имущества, то не очистилась бы и не попала бы в рай. Так что все нормально и правильно.

А Катька больше не невезучая. Это в своей семье она четвертая и нелюбимая, а в Обществе такая же, как и все остальные, – равная и нужная!

Глава 13

БАШНЯ УЖАСА

Учителя провожали новой песней, пел ее весь зал, а он сам просто продолжал стоять на сцене. С последним аккордом гимна Чистоте занавес скрыл идола от его поклонников. Седов решил, что пришла пора уходить. Так как он стоял с самого краю, ему удалось выйти одним из первых.

В вестибюле Пашка с удивлением обнаружил несколько ярких лотков с самыми необычными вещами. На первом лежали журналы и брошюрки с незатейливыми названиями: «Рассвет», «Жить во благо», «Учитель говорит». Вынесенные на обложку анонсы вопрошали: «Есть ли жизнь после смерти?», «В чем смысл жизни?», «Как попасть в рай?».

На втором лотке стояли высокохудожественные фотографии Учителя. Как и в жизни, на снимках лицо ужасного человека производило завораживающее впечатление. Не будь Паша циничным и пропитым типом, он бы сказал, что с фотографии выпуклые темные глаза Учителя просто гипнотизировали каждого, кто встречался с ним взглядом.

На третьем лотке лежали немного странные сувениры: это были предметы, до которых дотрагивался Учитель. Об этом свидетельствовали подписи на ценниках. Здесь были кружки, из которых он пил, ложки, которыми он ел, да еще и несколько маленьких кожаных мешочков, которые предлагалось носить на металлических цепочках для излечения от катаракты и псориаза. С брезгливым удивлением Паша прочитал, что в мешочках срезанные ногти Учителя и его волосы. Паша фыркнул: они бы еще его помет продавали!

«Ядрена кочерыжка!» – изумился ценам Пашка: за эту прелесть в мешочках надо было выложить по пять тысяч рублей!

Направляясь к выходу, Седов увидел знакомую фигуру – ядерного таракана Сашу Кумарова! Тот выглядел так, будто выполнял самое важное дело в своей жизни: темный костюм, белая рубашка, строгость на лице. Тем не менее, увидев рыжего своего собутыльника, он просиял и протянул Паше руку.

– Ты тоже тут? Ну, молодец, молодец! – обрадованно произнес Саша.

– Да я случайно… – пробубнил Седов, пожимая руку Кумарова.

– Все приходят случайно! – продолжал радоваться Саша. – А потом остаются. Ты приходи завтра, я тут буду. Расскажу тебе, что к чему, познакомлю с людьми. Я уже десятник, кое-что значу!

– Да? – изобразил почтительное удивление Седов. – Поздравляю! Ну, мне пора, удачи!

Кумаров шутливо отсалютовал ему на прощание, и Пашка торопливо выскочил в ночную прохладу.

– У-ух! – выдохнул он, что означало: «Вырвался!»

Пашка достал сигареты, закурил. Мимо него шли сектанты, направляясь к ближайшей остановке. Женщины и мужчины, молодежь и старшее поколение – все были слегка возбуждены и радостны, как коммунисты в Первомай. Они делились впечатлениями – в основном восторженными, шутили и смеялись.

По расчетам Седова оказывалось, что сейчас около полуночи, но он оставался на месте. Рыжий алкоголик хотел увидеть Элю, и вовсе не потому, что соскучился. Новая Миледи не нравилась Павлу Петровичу – он не любил ложь, ему были неприятны люди, способные без зазрения совести влезть в чужой карман, а уж роль марионетки, идиота-пьяницы, навязанная ему Элей, и вовсе была отвратительна.

Он собирался высказать в лицо бывшей любовнице все, что думал о ней самой, ее шашнях и анекдотцах. И он не забудет проинформировать Элю, как ловил ее на лжи, делая вид, будто ведется на ее уловки. Заодно следовало и живописать встречу с ее якобы негодяем мужем. Седов не без мстительности воображал выражение ее красивого лица.

Холодный ночной ветер задувал в рукава плаща и лизал Пашкину шею. Он поднял руку, чтобы поднять воротник, и в эту минуту на каменных ступеньках Дома пионеров появились все главные действующие лица сегодняшнего представления: первым вышел «председатель», он придержал дверь перед проповедником, вещавшем на собрании о радости жизни. Проповедник, в свою очередь, вежливо посторонился в дверях, пропуская вперед ужасного человека – Учителя. Во тьме, слабо разбавленной светом одинокого фонаря, можно было разглядеть, как сутулится Учитель, какое у него отстраненное лицо с затуманенным взглядом и вяло опущенными уголками губ. Паша привстал с корточек и отпрянул в густую тень.

У подъезда остановился синий микроавтобус «фольксваген», и тут на пороге здания появилась любительница анекдотов про девочку. Остальные уже спустились со ступенек, а она все стояла в дверях, и ее изящный силуэт на фоне светлой двери навсегда отпечатался в Пашиной памяти.

Паша надеялся, что мужчины уедут, оставив Элю в одиночестве. Однако все вышло иначе. Учитель и «председатель» погрузились в «фольксваген», он тронулся и через минуту исчез за поворотом. Проповедник остался.

Они о чем-то заговорили, но со своего места Паше было плохо слышно. Тогда он, тихо шурша травой, подобрался к ступенькам поближе.

– Эля, ты попалась, – услышал Паша голос проповедника. – Учитель все знает. Как ты вообще подумать могла, что его можно надуть?

– Ты о чем? – невинно спросила девушка со светлыми волосами.

– Обо всем, дорогая! – В тоне мужчины прозвучала издевка. – Учитель знает, что ты предаешь нас, деньги воруешь. Он думает, что ты сбежать хочешь.

– Да ты спятил!

– Спятил? А это что?

Пашка вытянул шею и разглядел в руке проповедника кейс. Он снова спрятался за ступеньками.

– Тут деньги, Эля. Это мы нашли у тебя.

– Нет, что ты?! – В голосе Эли слышались слезы, но Седов сомневался в их искренности. – Андрюша, прошу тебя, забери деньги себе, отпусти меня!

– Я, по-твоему, идиот?! – грубо выкрикнул проповедник.

Потом Эля вскрикнула, а еще через секунду Пашка услышал звук падающего на бетон ступенек тела.

– Сашка, сюда иди! – крикнул куда-то в сторону Андрей.

Раздались чьи-то шаги.

– Сашка, забирай ее…

Седов услышал, как подкатила к лестнице машина, как пыхтел Кумаров, таща что-то тяжелое, как проповедник сказал:

– Садись за руль, постарайся догнать Учителя.

Лишь только машина отъехала, Паша выскочил из своей засады, пересек двухметровый газон и шагнул с бордюра на дорогу. В эту же минуту прямо перед ним резко затормозила голубая «тойота». Из окна высунулось круглое лицо Романа.

– Вы видели? – возбужденно проговорил он. – Я следил за ними все это время! Вы тоже?

– Думаю, это новая инсценировка, ловля дураков на жалость, – суховато ответил Седов, который вдруг решил, что больше в делишки девушки со светлыми волосами не ввяжется. – Вы же ее знаете, она – конченая аферистка!

Роман будто и не услышал его слов. С упрямой решимостью он вцепился в руль своей машины.

– Я поеду за ними! – сказал он будто бы самому себе. – Я спасу Элю! У меня ружье есть!

– Ладно, я с вами, – пробурчал Седов, проклиная себя за то, что собственными руками дал дураку в руки ружье.

Он влез в машину и насупился. «Тойота» вывернула на объездную.

– Они на «форде» уехали, – сказал Роман. – Я вижу их…

Дорога была почти пуста, и только вдалеке виднелись габаритные огни легковой машины. Роман пристроился следом, но на значительном отдалении.

Ехали долго по загородным, заново проложенным трассам. Паша давно не выезжал из города, поэтому шестиполосный хайвей за Гродином увидел впервые, но удивился мало. Он вертел в голове разубеждающие фразы, которые могли бы удержать мужа аферистки от необдуманных действий.

Седов покосился на водителя. Муж аферистки производил впечатление человека совсем не воинственного, а скорее даже робкого. Седов попытался завести устрашающие разговоры, но в ответ Роман лишь тряс головой и повторял:

– Я должен ее спасти!

Хлопнув себя по колену, Пашка закурил и стал смотреть в сторону.

Тем временем «форд» свернул на проселочную дорогу, перед которой стоял дорожный указатель с надписью: «Хутор Березовый». Немного раньше «тойота» пронеслась мимо небольшой стелы, где каменными буквами была выложена одряхлевшая надпись: «Колхоз „Путь Ильича“».

В отличие от крупнейших российских городов и самых широких столичных проспектов сельхозпредприятия после перестройки свои названия менять не стали. Да и к чему? В процветающих селах, где народ привык трудиться, – трудились и сейчас, а там, где и раньше только самогон гнать умели, – теперь спились окончательно.

«Путь Ильича» был хозяйством, в котором еще три года назад в трезвенниках числились только три одичавшие курицы старухи Прасковьи. Те из молодых, кто не страдал наследственным дебилизмом, удрали в город, где торговали на рынках и мыли частные туалеты, остальные жаловались лишь на одно: почему закрылся местный продторг? Где водку теперь людям брать? Причем надо заметить, что благородное самогоноварение загнулось по причине отсутствия сырья для оного предприятия. Да и единственный самогонный аппарат дядя Виктор проиграл в карты мужику из соседнего колхоза.

А ведь угодья сельхозпредприятия «Путь Ильича» располагались в удачном местечке, в уютной низинке, где царил благоприятный земледелию микроклимат. И когда сюда пришли веселые работящие люди, часто упоминавшие Учителя и Чистоту, отдохнувшая за несколько лет и благодарная за заботу земля заколосилась пшеницей, зажелтела рапсом, выгнала чудо-ботву картофеля и свеклы… И через два года «Путь Ильича» красовался не только этими полями, но и современными тепличками, в которых произрастали чудо-овощи, новым коровником по образцу и подобию заграничных, хлебопекарней, а также небольшим, но весьма производительным за счет импортного оборудования маслосырзаводом и восстановленным из советских руин элеватором.

Алкоголик Паша Седов и понятия не имел, что пятнадцать процентов торговых точек Гродина вот уже с год-полтора торговали продукцией этого хозяйства.

Но всех перечисленных достопримечательностей в ночной тьме видно не было. Хутор Березовый, где берез отродясь не росло, встретил гостей глубокой деревенской тишиной, от которой спасал только лай собак. «Форд» въехал на основную улицу хутора. Седов проследил за его удаляющимися габаритными огнями.

– Остановись здесь, – сказал он водителю, уже намеревавшемуся свернуть следом за «фордом». – Не надо привлекать внимание.

Роман остановил «тойоту», но мотор не заглушил. У него был вид человека, медленно, но верно погружавшегося в глубокое отчаяние.

– Выключай двигатель, – снова распорядился Седов, уже взявший на себя функцию руководителя и не заметивший, что вовсю «тыкает» Роману, хоть никто ему этого и не разрешал. – Я пойду за «фордом», а ты сиди здесь. Смотри не высовывайся и, главное, будь готов на случай, если придется срочно удирать. Понял?

Пашка уже распахнул дверь, готовясь выскочить наружу, но тут Роман возразил:

– Почему ты?

– У меня в таких делах опыта больше, – буркнул Седов.

– Вот почему тебя Эля наняла…

Усмехнувшись, отставной сыщик подумал, что опытная аферистка даже не предполагала, что рыжий пьяница – волк в овечьей шкуре…

Он вылез из «тойоты» и пошел вслед за «фордом», намеренно не сворачивая на узенький тротуар, идущий вдоль низких домов и крашеных железных ворот, чтобы не бесить местных горластых Полканов. Лай собак мог бы привлечь внимание сектантов.

Центральную улицу Паша прошел до конца и оказался на огромном пустыре, посередине которого возвышалась одинокая постройка, имеющая некоторое внешнее сходство с образцами романского архитектурного стиля. Башня была обнесена каменным забором, по верху которого была протянута колючая проволока, точь-в-точь как это было принято в пенитенциарных учреждениях. Пашка заметил, что над воротами возвышалась маленькая сторожевая башенка – двойник башни большой. В маленькой башенке сидел охранник, в окошке-бойнице горел свет.

Не сомневаясь, что им обнаружен приют главы секты, Седов подходить к забору не стал. Он предполагал наличие видеокамер, расставленных по периметру.

Для слежки подходило только одно место – кусты в десяти метрах от забора, чуть левее от ворот. Седов подобрался к ним, максимально соблюдая осторожность.

Со своего места Паша видел только верхние темные окна башни, но, судя по отсветам, идущим снизу, где-то в первом или даже цокольном этаже здания находились люди.

Неожиданно Паше показалось, будто он различил женский крик. Крик вскоре повторился в ночной тишине, потом еще. Мурашки пробежали по его спине. Собственная беспомощность угнетала и злила. Однако идти на приступ было бы безумием…

«Вернусь к Роману, возьму телефон и позвоню в милицию! – решил он. – Пусть делом занимаются профессионалы, а мне пора выпить!»

Но вдруг хлопнула дверь, раздались звуки шагов. Паша присел на корточки и осторожно выглянул из-за куста. Ворота разъехались. В освещенном проеме Паша разглядел, как в «форд» погрузились три мужские фигуры. Даже издалека было видно, что двое мужчин идут ссутулившись, тяжело передвигая ноги, а третий двигается легко, бодро. Седову показалось даже, что этот веселый третий посмеивается или напевает себе под нос.

Эли с ними не было.

В числе этих мужчин не было и «председателя». Паша решил, что он живет в хуторе, и его высадили возле дома по дороге к башне. По-видимому, добрый селянин не был посвящен в закулисные делишки организаторов секты.

Как только «форд» отъехал достаточно далеко, Павел направился в сторону машины Романа.

– Как ты долго! Что это за машина уехала?

Отсюда мне не видно было.

Муж аферистки ждал Пашку на дороге, в паре метров от своей «тойоты».

– Что-то произошло, – ответил ему Пашка. – Звони в милицию!

– Что произошло? – Роман схватил Пашку за рукав куртки. – Эля?.. Что они с ней сделали?

Он бросился к багажнику, открыл его, полез внутрь.

– Рома, не надо, слышишь? – Пашка бросился к нему, схватил его за плечи.

Муж аферистки уже успел вытащить винтовку из мешка и из багажника.

– Не мешай мне, Паша, – стал вырываться он из рук рыжего алкоголика. – Ты не понимаешь, я люблю ее!

– Стой!

Пашка рывком оттянул Романа от багажника и тогда – нечаянно или преднамеренно, Седов этого так и не узнал, – резко развернувшись с винтовкой в руках, Роман влепил Паше в челюсть прикладом винтовки.

Едва успев сказать «ох!», Паша ощутил, как клацнули его зубы. Не удержавшись на ногах, он сел на землю. Тем временем «тойота», пустив Паше в нос небольшой вонючий клуб дыма, стала удаляться.

Он встал, ругая распирающую боль в челюсти нехорошими словами, и потрусил к башне, предчувствуя дурной оборот событий. Свернул на улицу, ведущую к пустырю, скорее угадывая, чем различая огни «тойоты» и очертания башни впереди.

Затем раздался оглушительный в ночной тишине металлический удар.

Прошло несколько минут, и раздался винтовочный выстрел.

«Он пустил в дело Драгунова, – понял Седов, ощущая, что его рыжие волосы становятся дыбом. – Наверняка зарядил заранее. Рома, Рома, что ты натворил?!»

Подбегая к забору, он вспомнил про камеры. Накинул на голову капюшон куртки, а на нижнюю часть лица натянул ворот свитера.

Наконец оказался на месте происшествия. Романова «тойота» стояла в метре от ворот, слегка разошедшихся от удара, передняя часть машины была основательно смята. Искореженный капот салютовал небесам, передние крылья были согнуты, но правая фара продолжала упрямо светиться. И прямо под ней лежал молоденький паренек, как догадался Пашка, прошитый пулей.

Пашка склонился к нему. Охранник был мертв, на спине и груди были мокрые пятна, ощущался запах крови.

– Я не хотел, – услышал Пашка за спиной. – Я почти машинально…

– На хрена ты стрелял в пацана? – мрачно спросил Пашка, рыская в свете фар. Он мечтал найти гильзу.

– Это самооборона! Я подъехал, врезался в ворота, машина назад откатилась, тут он уже подбежал, раскричался. Стал пистолетом мне грозить. Я выскочил из машины, вытащил винтовку и… Прости меня, я не хотел…

– Рома, ты просто…

От возмущения Пашка захлебнулся словами.

Тут же нашлась и гильза.

– Давай Элю искать, – перебил его Роман.

Рыжий алкоголик в отчаянии осмотрелся, увидел щель в помятых носом «тойоты» воротах, прикинул что-то про себя.

– Валить отсюда надо, – заметил он деловито, продолжая разглядывать щель в воротах. – Ладно, ты из своей тачки возьми документы, оружие, телефон. Мы ее отгоним отсюда подальше и потом заберем. А я пока…

Словно загипнотизированный, Паша шагнул к воротам и просочился сквозь неровное отверстие между ворот.

– Я тут не пролезу! – крикнул Роман ему вслед.

– Жди меня, – ответил Седов, опуская голову перед окуляром видеокамеры, установленной над дверью в башню.

Он потянул ручку двери на себя, она не поддавалась. Бегом Пашка вернулся к Роме, который все пытался протиснуть свое расплывшееся тело в щель между створками ворот, выхватил у него из рук винтовку и вернулся к двери. Один выстрел с пяти шагов разворотил замок. Такой же выстрел размолотил камеру. Седов надеялся, что запись ведется на карту памяти, вставляемую в камеру, и не поступает на компьютер в доме.

Вторую гильзу от Драгунова Паша нашел, а третью – не смог. Впрочем, было уже некогда. Слегка оглушенный Павел Петрович, потирая ушибленное отдачей плечо, положил винтовку на землю и вошел в башню.

* * *

Внутри было тихо и темно. Слабые блики света попадали в помещение только со двора, где светились несколько фонарей на углах забора.

Помня, что свет он видел в нижних этажах, Паша пошел вперед, пока не наткнулся на перила лестницы. Осторожно спустился вниз, на ощупь обнаружил дверь. Она была не заперта.

Паша вошел внутрь. Осторожно пошарил по стене возле двери, нащупал светильник, нажал на его клавишу. Вспыхнул свет, и Паша остолбенел.

Подвал был большим и почти пустым. Видимо, им совсем не пользовались, если не считать крайние случаи. Например, казнь непослушной девушки со светлыми волосами.

Паше приходилось и раньше видеть мертвые тела, но к этому зрелищу он привыкнуть так и не сумел. Сегодня же, трезвый, усталый, он почти ничего не ощутил, увидев ее, еще недавно такую живую, такую хитрую, такую умную, лежащей здесь, на земляном полу. Она была мертва – вокруг ее тела землю пропитала кровь.

Седов склонился над ней. Дутая легкая куртка Эли была застегнута до горла, однако интуиция подсказала Паше, что под ней что-то не так. Паша опустил ворот свитера, освободив нижнюю часть лица, глубоко вдохнул через нос, выдохнул через рот и потянул за собачку замка.

На открывшемся горле любительницы анекдотов зоркий Пашин глаз разглядел несколько синяков. Она была задушена, а потом…

– Эля?! – услышал Седов за своей спиной тихий голос Романа. – Это я ее убил!

Обернувшись, Паша понял, что тот сейчас потеряет сознание. Серый, как пепел, с блуждающим взглядом и трясущимися руками, Роман прикрывал рот руками, чтобы не закричать.

Ему было чего испугаться. Паша уже расстегнул куртку до конца, обнажив грудь девушки со светлыми волосами, на которой зияла ужасная рана. Но Роман не разглядел того, что увидел Паша: у Эли не было сердца.

Глава 14

ДЕЛО ДРЯНЬ!

Утро добрым не бывает. Эта истина заново открылась Седову, едва рассвет проник в окна его маленькой квартиры. Словно петух, встречающий первый луч солнца, заголосил телефон. С трудом открывая мутные глаза, Пашка проклинал мерзавца Белла за все хорошее, что тому удалось сделать для человечества. Телефон продолжал названивать, и пара недобрых пожеланий была отнесена на счет настойчивого звонаря. Однако вместе с разбуженным сознанием проснулось и глубоко запрятанное вчерашнее потрясение: Эля.

Паша дотянулся до телефона.

– А… – Первая попытка произнести короткое слово была неудачной. Пересохшее горло не желало издавать звуков. Кашлянув, Паша попробовал еще раз, и вышло лучше: – Алло!

Но он опоздал. В трубке щелкнуло, раздались гудки отбоя. Подождав немного повторного звонка, Седов зевнул, пытаясь вернуть сон принудительно, и, не добившись результатов, отправился на кухню. Там он дождался, пока закипит чайник, налил себе кофе и только тогда позволил воспоминаниям напасть на себя.

…Обнаруженное в подвале сразило Романа напрочь. Из человека он превратился в амебу, что Пашу слегка разозлило. Постаравшись не допустить, чтобы Роман разглядел тело Эли во всех деталях, он утащил его из подвала. Вместе отставной сыщик и муж девушки со светлыми волосами оттолкали «тойоту» от ворот в лесополосу, где Паша, вооружившись фонариком, облазил весь салон машины, с тем чтобы оставить как можно меньше улик. Он рассчитывал, что сектанты в милицию не обратятся, но гарантий тому не было.

На обратном пути от злосчастного хутора Березового до города – пешком, к несчастью рыжего алкоголика, – Роман замучил Пашку причитаниями. Пашке и жаль было толстяка, и очень хотелось сунуть кляп ему в рот. Он и сам был подавлен случившимся, особенно потому, что не поверил очередному «волки, волки!» бедной Эли.

Через три изматывающих часа они добрались до города. Простились у дороги, где Пашка поймал для вдовца такси. Сам он решил пройтись до самого дома в надежде проветрить мозги.

Садясь в машину, Роман судорожно вздохнул.

– Я уеду отсюда, – сказал он. – Прощай, Паша!

Седов кивнул ему, пообещав себе, что сегодня же забудет все это. Если Роман решится обратиться в милицию, то это его дело…

Итак, сказал себе Паша, допив кофе и покончив с воспоминаниями о прошлой ночи, все приключения позади, можно начинать пить прямо сейчас. Паша достал заветную свою заначку, поставил на стол, нашел в шкафчике рюмку, налил. Каждое действие он пытался наполнить предвкушением счастливейшего мига – первого легкого хмеля, который ему даже нравился. Поднес рюмку ко рту, ощутил прикосновение к чувствительным обонятельным рецепторам водочных флюидов и… поставил рюмку на стол.

Тут из-за дома, стоявшего напротив Пашиного, высунулся первый луч солнца, осветив кухню. Седов прикрыл рукой покрасневшие от недосыпа глаза.

– Э! – протянул он с досадой. В словарном эквиваленте это означало: «Если и пить не могу – дело дрянь!»

И тогда он признал очевидное: третий глаз снова был в деле. Он сообщал информацию, выбросить из головы которую не мог даже человек, еще при жизни решивший не жить: в секте творятся темные делишки, скорее всего, ритуальные жертвоприношения, потому что из груди девушки со светлыми волосами вырезали сердце. Полгорода состоят в этой секте, и к чему это все приведет? Что, если каждому из членов секты понадобится принести по жертве дьяволу или кому там надо приносить эти жертвы? Простейшие расчеты подсказывают – другая половина города будет просто вырезана сектантами.

«Ну, как-то так, – невесело усмехнулся Паша, глядя мимо своей водки, – плюс-минус…»

Хотелось поговорить с кем-нибудь, кто был бы сведущ в делах такого рода, но на память нужное имя пришло не сразу. Оно будто бы вилось вокруг рыжей головы уже некоторое время, но не могло пробиться в эту голову, потому что Седов в свое время запретил своему сознанию впускать его. Он предвидел, что от имени отца Сергия протянется цепочка к другим именам и образам, а от этого затеплится огонек воспоминаний, разгорится в пожар, и запылает однажды обожженная душа, а это больно, этого не хочется! Но имя уже проросло в мозгу, делать было нечего.

Паша достал из секретера старый блокнот в красной дерматиновой обложке, нашел номер телефона священника и набрал его. Отец Сергий узнал Пашу сразу, будто бы звонок Седова был воплощением его собственного желания поговорить со своим другом-алкоголиком. Пашка попросил о встрече, получил согласие и отсоединился.

К церкви Успения Пресвятой Богородицы Седов подходил не торопясь, рассматривая заново отстроенное здание и стараясь убедить себя, что о прошлогоднем пожаре ему не напомнит ничто.

«Если бы душу можно было отстроить заново!» – пришла в голову мысль.

Паша сел на лавочку у входа в здание церкви, из уважения к месту курить не стал, хоть и хотелось до одурения. Вместо этого он смотрел на шрамы на своих руках.

– Паша, здравствуй! – услышал он глубокий голос отца Сергия.

Паша встал, встречая его.

Отец Сергий был одного с Пашей роста, но казался выше, потому что держался прямо, выставляя вперед свою черную упрямую бороду, и смотрел на окружающих немного свысока. Однако свой грех гордыни отец Сергий умело обуздывал. Кроме всего, священник был умен, увлекался далеко не только теологией, скрывая вместе с гордыней докторскую степень по антропологии.

Седов припомнил, как познакомился с отцом Сергием, и невольно улыбнулся. Ему было двадцать лет, взглядов он придерживался антиклерикальных, и ни за что он не пришел бы в церковь, если бы не мать. Она с трудом ходила и говорила, потому что после смерти отца ее разбил инсульт, но твердо вбила себе в голову, что ей надо отмолить в церкви грехи – свои и мужнины.

Паша в родительские грехи не верил – мама с папой были самыми порядочными людьми из всех, кого он знал, однако волю родительницы уважил и привел ее в церковь.

Переступив порог храма, первым делом Пашка поинтересовался, стремясь, чтобы услышали его все присутствовавшие:

– Граждане, вы в курсе, что Бога нет?!

Это было только начало его обширнейшей программы по пропаганде атеизма!

В этот самый момент к нему подошел моложавый священник с ухоженной черной бородой и тихо сказал на ухо:

– Молодой человек, это не важно, вы потерпите немного. Ради матери!

Пашке стало стыдно.

Они еще много раз встречались с тем священником, спорили до хрипоты, даже ругались, а в итоге – подружились. Потом Паша взялся искать сумасшедшего, который жег церкви, оставляя в них тела убитых им женщин, и отец Сергий помогал ему знаниями и советами. Последний раз священник навестил сына своей прихожанки в больнице. Замотанный в бинты, Паша смотрел сквозь посетителей и докторов, а за все время его визита произнес только одну фразу: «Я будто бы собственными руками ее убил!»

Теперь они встретились снова.

Отец Сергий бесцеремонно разглядывал Пашку.

– Знаю, что злоупотребляешь… – Священник щелкнул себя пальцами возле кадыка, рассмешив Седова этим легкомысленным жестом, диссонирующим с благообразным видом и рясой. – Не понимаю, – не успокаивался отец Сергий, – как такой умный парень, как ты, может губить себя водкой!

Пашка пожал одним плечом.

– Не понимаю, – буркнул он в ответ, – как такой умный человек, как ты, может верить в Бога?

– Ладно, – сказал отец Сергий, который никогда не попадался в Пашкины ловушки, – ты всегда был упрямым. Может, своего и добьешься – сдохнешь от цирроза… Итак, о чем желаешь поговорить?

Отогнав от себя ощущение дежавю, Седов ответил:

– О вреде сектантства. – Слова будто бы повисли на некоторое время между собеседниками.

– Как странно, – сказал отец Сергий задумчиво. – Видно, Бог мои мысли слышал. Я тоже об этом думаю не переставая. Пойдем, в саду поговорим.

Они прошли в глубь двора, обогнули церковь, отворили маленькую калиточку в деревянном высоком заборе и прошли в цветущий белым и розовым церковный сад. Здесь было тихо, пели птицы, молодая травка блестела на солнышке.

– Я подумал, что ты сможешь мне кое-что объяснить, – сказал Седов. – Эта секта, что у нас в Гродине, она, как мне кажется, всем мозги запудрила. Рассказывают о ней невероятное: и бизнес продвигается, и здоровье крепчает, только надо пойти на собрание и получить благословение.

Священник покивал на его слова, видимо подразумевая, что и сам такие байки слышал неоднократно.

– Да, что-то у нас тут происходит, трудно не согласиться, – произнес он. – Видишь ли, я это заметил по своим прихожанам. Их стало меньше. В основном исчезли молодые лица. И это грустно. Еще пропали несколько моих основных жертвователей. – Отец Сергий чуть виновато улыбнулся. – Ты пойми меня правильно, но как мы звонницу построим или православный приют для детей организуем, если не будет щедрых благодетелей? А что тебя интересует в первую очередь?

– Все, – уклонился от прямого ответа Паша.

Священник на минуту задумался, а потом начал говорить:

– Тогда начнем с определения. Мне нравится такое: секта – это прежде всего удачно воплощенный в жизнь бизнес-проект, в основе которого лежит использование труда людей, воля, сознание и мышление которых искусственно изменены. Каждый попавший в секту постепенно превращается в раба и несет организаторам секты солидную прибыль в карман. Для этого используются самые разные методы. Новичков серьезно обрабатывают на всяких семинарах, тренингах, собраниях и сессиях. По ходу дела организаторы секты рассказывают, что мир вокруг нас есть зло и страдание, что Бог уже готов уничтожить человеческую расу и только члены секты смогут обрести спасение. Впрочем, здесь кто во что горазд, и я думаю, что космогония, теософия и прочее особого значения не имеют. Неси любую чушь, болтай, ври, выдумывай – все сойдет, все будет хорошо. Слышал я и такое: организаторы секты выдают себя за зачинателей новой расы сверхлюдей. Говорят, в России действуют около сорока крупных сект: сайентологи, культ Порфирия Иванова, «Свидетели Иеговы»…

– А в Гродине что за организация? – перебил его Паша.

– В Гродине нечто новое и неизвестное. Мне думается, что здесь изобретена какая-то иная система одурачивания.

– Все же странно, что про нашу секту только хорошее слышно, – закинул удочку Паша. – Обычно говорят, что, если человек попадает в секту, он отказывается от семьи, близких, привычного образа жизни. Становится рабом чужих бредней и делает то, что ему прикажут в секте. А тут, получается, все процветают, жить начинают хорошо, пить бросают и начинают свой бизнес. Как же так?

Отец Сергий почесал свой маленький точеный нос.

– Есть два объяснения, – сказал он. – Одно теологическое, а другое практическое. Будь ты человеком из моей паствы, я бы не кривя душой и совершенно серьезно объяснил тебе, что явление сие суть иллюстрация к выражению «продать душу дьяволу». И пояснил бы это я так: наша жизнь есть лишь путь к жизни иной, и от того, как ты пройдешь этот путь, зависит, откроются ли тебе врата на небеса или ты рухнешь в преисподнюю. Сам знаешь, чем отличаются два этих места.

Паша кивнул, чтобы поторопить священника перейти ко второму объяснению, Однако собеседник продолжал говорить не спеша:

– Иными словами, изменяя своей вере в компании этого Учителя… Не удивляйся, я своих противников в лицо знаю, – пояснил он как бы между прочим. – Человек получает материальные блага под залог своей души. Конечно, последует и расплата. Ну вот, а практическое объяснение у меня такое: модифицируются секты ныне, изменяются. Видимо, организатор нашей, как ты выразился, секты – опытный плут, большой специалист по пирамидам, профессионал в сфере финансов. Он использует удачу своих сектантов себе на пользу. Кроме того, реноме секты поддерживается, я уверен, искусственно. А именно: распускаются слухи, положительные для репутации секты, и гасятся негативные. Вот и все.

– А бывает, что в сектах приносятся человеческие жертвы?

Отец Сергий согласно наклонил голову:

– Частенько выходит так, что обманщики начинают верить в собственную ложь, и происходит несчастье. Я читал, что время от времени сектанты устраивают концы света, убивая себя и своих детей.

– В общем-то я про другие жертвы, – уточнил Седов. – Про такие, как в сатанизме.

Священник не без удивления глянул на Пашу. Седов понял, что где-то в самых недрах души священника промелькнуло легкое подозрение: а не рехнулся ли бывший сыщик на почве сатанизма?

– Секта обычная от секты сатанинской отличается как католицизм от вуду. – Отец Сергий увидел, как поползли на лоб рыжие брови Седова, и поспешил объяснить: – То есть просто секта – это деловое предприятие, организованное людьми, прекрасно ориентирующимися в жизненных реалиях и человеческих законах. Сектанты не убивают. Бывает даже, чтят законы и налоги платят. А вот сатанисты всегда сумасшедшие. Ублюдки, прости Господи! – Он привычно перекрестился. – Сатанисты – прирожденные извращенцы и убийцы. Закона они не боятся, потому что в безумии своем полагают, будто сатана защитит их от земного и высшего правосудия. Понимаешь?

Паша в задумчивости кивнул.

– Я вдруг подумал, – проговорил он. – А что, если смешать то и другое?

Отец Сергий неожиданно хлопнул себя по колену и воскликнул:

– Паша, ты думаешь сейчас, что больнее тебе уже не будет? Ты ошибаешься!

Глава 15

ОХРАННАЯ ФИРМА «СТРЕЛОК»

На ступеньках перед Пашиной квартирой, собственной персоной, сидел сектантский десятник, Александр Семенович Кумаров. Не сказать, чтобы Пашка испугался, но все же напрягся, внутренне подобравшись, будто кот при виде бредущего по своим делам бродячего пса.

– Привет. – Кумаров встал, протягивая Седову руку.

Пожимая его ладонь, Паша улыбался, а в голове снова прокручивал события прошлой ночи. Неужели, думал он, сектанты уже разведали, кто вломился в башню несколько часов назад?

– Ты ко мне? Откуда узнал, что я здесь живу?

– Так у ларька спросил. Тебя же все знают, ты здесь белая ворона.

– Скорее страус, – заметил Паша.

– Вот-вот! – обрадовался Кумаров. – Нормальные алкаши в беседке заседают, уважают компанию, а ты прячешь голову в песок.

– Мне веселее одному. Ладно, заходи, коли не шутишь. Пить будешь?

– Я теперь только пиво пью, да и то по праздникам, – ответил Саша, проходя в открытую хозяином дверь. – Слушай, откуда у тебя такой фингал на роже?

– Шел, поскользнулся, упал, – ответил Паша.

Они разместились на кухне, потому что в комнате и сесть было некуда – постель разворочена, на кресле свалено выстиранное и высушенное барахло.

Паша не церемонясь поинтересовался:

– Чем обязан?..

Кумаров улыбнулся.

– Ты не удивляйся, – сказал он вкрадчиво. – Я, как только увидел тебя на собрании, так сразу решил поговорить с тобой.

– Влюбился? – ухмыльнулся Пашка. – Это я понимаю…

– Нет, серьезно, поговорить надо! Жаль же смотреть, как человек пропадает! – Саша протянул руку через стол и мягко коснулся напряженного под рубашкой плеча Седова. – Ты же ценный кадр, в милиции работал. Такие нам нужны. А тебе тоже хорошо будет. Ты же не настоящий алкоголик, просто смысла в жизни не видишь. Я и сам такой был. После развода мне казалось, что все, это конец. Знаешь, как заедало, что моя коза нового мужа в два счета нашла! Да с бабками, да на мерсе теперь катается, и еще ребенка родила! Я, честно скажу, злился очень на судьбу. Не понимал тогда, в чем истинный смысл жизни. Думал – в «мерседесе» и ребенке. И она, сука, а все же, получалось, счастлива. Я все думал: за что ей это счастье? Ведь тупая, жадная, жопа у нее толстая, а вот сыто живет, детей рожает! И ведь ужас в чем: я мог бы от этой своей злости сдохнуть! Спился бы да подох. А она бы продолжала жить себе в радость. Вот такая дурь. – Кумаров улыбнулся, будто удивляясь собственной глупости. – Но вот попал к хорошим людям, они мне все объяснили… И у нас платят прилично – на старость заработаешь, ни в чем нуждаться не будешь. Все, о чем я прошу тебя, – пойдем со мной! Посмотри, подумай.

Кумаров стал рассказывать о своей «службе». Выходило занятно: прямо-таки элитное подразделение войск специального назначения. Правда, о предназначении этого специального назначения оставалось только догадываться, но все равно было весьма интересно послушать. Называлось подразделение «Зомби».

Весь отряд насчитывал человек двадцать. Отбирались для него люди бывалые – отставники из военных, кому довелось понюхать пороху в горячих точках, бывшие спортсмены, бывшие спецназовцы и омоновцы. Зомби жили с семьями, но каждое утро, ровно в семь ноль-ноль, начинали свою службу на благо Учителя и Чистоты. За день отряд проходил несколько этапов различных тренировок, включая полосу препятствий и стрельбы, а заканчивался день поздно вечером встречей с Учителем или с кем-нибудь из проповедников – для промывки мозгов.

Раз в месяц ребята оттягивались по полной программе в бане, на рыбалке или на обычной вечеринке в закрытом заведении. На отдыхе, хвастался с сальной ухмылкой десятник, присутствовали девочки, алкоголь лился рекой и приветствовалась молодеческая буйность.

– И ты хочешь, чтобы я влился в ваши стройные ряды упырей? – спросил Седов, просто чтобы что-то спросить.

– Зомби, – мягко, но серьезно поправил не оценивший изящной шутки десятник. – А для чего я тут распинаюсь? Ты еще не понял? Это твой шанс, твое будущее. Что у тебя дальше? Белая горячка? Подумай сам!

Паша неплохо знал отставника Кумарова. Был он не слишком умен и совсем не хитер, поэтому можно было поверить в искренность его намерений. Значит, вчерашние подвиги отставного сыщика не всплыли, что было очень даже хорошо. С другой стороны, вот тебе, Паша, шанс узнать подноготную секты, а то и вывести ее организаторов на чистую воду. И сложись вся эта ситуация еще год назад – он бы уже обнимал сектантского десятника, благодаря за предложение, но сейчас все было иначе. У Павла Петровича был план – утопиться в водке, а все остальное ему было по барабану.

Кумаров снова разлился соловьем, рассказывая, как же хорошо быть воином на страже Чистоты, а рыжий алкоголик все потирал морщинку меж бровями и молчал.

Он знал себя, знал свой самоедский характер. Ну, пошлет он Сашку, а пройдет всего парочка дней, может, неделя, и Пашка начнет вспоминать девушку со светлыми волосами. Все чаще и чаще. Думать о ней и тех несчастных, которых постигла и постигнет та же участь. Ведь после разговора с отцом Сергием Паша не сомневался, что убийства в гродинской секте носят серийный характер.

Доказать это не так уж сложно: найти одного-двух свидетелей совершенных убийств да узнать, где мерзавцы похоронили Элю. Потому что обязательно нужно тело: нет тела – нет дела. В числе косвенных свидетелей могут быть охранники башни, такие как тот парень, которого нечаянно застрелил Роман. А это, по-видимому, и есть зомби, в число которых зовут Пашу.

Обнаружив тело, а может, и не одно, обработав свидетелей, Пашка свяжется со своим другом в органах – Витей Калачевым, сообщит ему нужные сведения и переложит ответственность на плечи тех, кто должен заниматься подобными вещами по долгу службы. Это все.

– И вот что я тебе особо сказать хотел. – Кумаров наклонился через стол прямо к Пашкиному замкнутому лицу. – Ты смысл жизни обретешь. Когда откроется тебе все, правду узнаешь про себя и про остальных, будешь видеть на два метра под землей!

«А вот это было бы неплохо!» – подумал Седов, безмятежно выдерживая взгляд десятника. Он был очень хитрым, как и все рыжие.

Итак, Павел Петрович согласился стать зомби.

Самым сложным оказалось для него встать ранним утром. За этот год-полгода по больницам да полгода пьянства Пашка заметно развратился. Он привык выбираться из постели в то время, когда нормальные люди приступали к обеду. Дел-то никаких у отставного сыщика не было, кроме как за огненной водой к ларьку сгонять…

Утром того дня, когда Кумаров собирался представить своим сослуживцам новобранца Седова, Паша едва сумел открыть глаза. Накануне он не пил, но это мало помогло. Перебороть сонливость ему удалось вовсе не с первой сигаретой, и не с чашкой кофе, и не в душе, и не в прохладе дождливого утра. Он очнулся от грез лишь при виде своих будущих соратников, выстроившихся в две шеренги на самом настоящем плацу перед строгой двухэтажной постройкой, символизировавшей командный пункт. Дело было за городом, на базе сектантов.

Бравы ребятушки стояли, словно манекены на выставке армейских достижений, одетые в скромную и практичную серую форму, обвешанные оружием, с насупленными мордами и вылуп ленными глазами. И были, как на подбор, гренадерского роста и атлетического сложения. Пашка, со своими семьюдесятью пятью килограммами при росте метр восемьдесят, на их фоне выглядел щенком.

– Ого! – заметил он.

– Нравится? – с гордостью спросил Кумаров. – Это боевая группа. Ты с ними будешь тренироваться, но относиться будешь к другому подразделению.

– У вас еще и подразделения? – натурально изумился Седов.

– Ты же понимаешь, в армии всегда есть разведка, штурмовики и обозы.

– Так я – в обозы? – с надеждой предположил Пашка.

Кумаров доверительно опустил руку ему на плечо.

– Ты – в разведку. А возможно, и в штаб. Как покажешь себя.

«А то и в расход!» – мрачно подумал Пашка.

– Идем, будет тебе экскурсия! – скомандовал десятник.

После осмотра базы новобранец решил, что увиденное – плод его алкоголической фантазии. Действительно, здесь было все для подготовки боевого отряда на самом высшем уровне. Тренажерный зал, уставленный современной техникой для прокачки любой мышцы, полоса препятствий, растянувшаяся на несколько километров по густому лесу, оврагам, рыхлому песку и искусственным водоемам, бассейн под открытым небом, крытый бассейн, стрельбище, спортзал для тренировки навыков рукопашного боя. Все это хозяйство содержалось в идеальном порядке.

На базе имелся и солидный склад оружия, который Кумаров продемонстрировал отставному сыщику с большой гордостью. Увиденное Пашу весьма впечатлило. Он самолично констатировал наличие двух десятков стволов АПС, в простонародье – пистолетов Стечкина и несколько десятков образцов короткоствольного нарезного оружия заграничного производства с легендарными именами: «вальтер», «парабеллум», «браунинг» и так далее и тому подобное. На специальных стойках рядами хранились винтовки, среди которых Паша смог угадать только знаменитую немецкую G3, АКС и знакомый силуэт снайперской винтовки Драгунова.

Любопытный взгляд Седова наткнулся на ужасного монстра в углу. Это чудовище на трех коротеньких ножках, с утрированно огромным округлым магазином классифицировалось как автоматический станковый гранатомет и вызывало чувство глубокого уважения без дальнейших пояснений.

Напоследок Кумаров обвел широким жестом открывающийся ландшафт:

– Официально здесь расположена частная охранная фирма «Стрелок». На все оружие есть сертификаты, все законно, все красиво. Я руковожу этим клубом, так что милости прошу, присоединяйся. Спортивный костюм у тебя есть?

Такого добра в гардеробе Седова отродясь не бывало. Как-то обходился трикотажными штанами, вытянутыми на коленях, тем более что мысль о спорте и здоровье в последнее время его только смешила. Кумаров отвел новичка в раздевалку, где теснились ряды отдельных шкафчиков, и принес ему необходимое для тренировок обмундирование. Потом Пашку представили отряду, и первый день тренировок начался.

К вечеру Седов был готов признать, что Кумаров совершенно точно заманил его на эту чертову базу, чтобы замучить до смерти. Уже после разминки скелет обещал рассыпаться, потому что мышцы вышли из строя. Задыхаясь, обливаясь потом и матерясь как сапожник, Пашка плелся по полосе препятствий, мечтая свернуться калачиком под ближайшим кустом и тихо сдохнуть.

Немного пришел в себя в тире, где ему дали такого знакомого Макарыча и где удалось немного почувствовать себя человеком. Паша всегда неплохо стрелял, укладывая пулю в десятку в среднем девятнадцать раз из двадцати. Боевики с уважением поцокали языками, хотя каждый зомби был отменным стрелком уровня примерно вильгельм-телльского.

После сытного обеда был отдых в казарме, больше напоминавшей большую уютную спальню. Потом начались заплывы в открытом бассейне.

Вечером отряд собрался в небольшом зальчике. Все расселись за столы, появился серьезный человек с умными залысинами и взялся прокачивать зомби идеологически. Пока проповедник распинался перед благодарной аудиторией, Седов разглядывал книги на полках зальчика. Почти вся литература здесь была посвящена военной тематике. Подборку разбавляли лишь редкие издания по химии, а так как наука сия была для Паши как темный лес, то из названий он понял немного. Вообще-то, согласился он с подбором литературы, химия на войне вполне применима, поскольку профессионал должен хотя бы состав пороха знать. Куда же деваться!

Поздно ночью Кумаров отвез разбитого и измученного Пашку домой. По дороге Саша посмеивался над бледным видом приятеля, но утешал, что дальше будет легче.

– Кстати, завтра мне нужен будет твой профессиональный взгляд, – напоследок сказал Кумаров. – До тренировки свожу тебя кое-куда.

Паша кивнул, ощутив некое беспокойство внутри живота. Дома первым делом позвонил Роману, узнать, отогнал ли он из лесополосы свою разбитую машину. Роман ответил, что отогнал.

– Хорошо, что мы не поленились и спрятали машину, – сказал он. – Я на эвакуаторе приехал, чуть к башне прошел, а там этих сектантов – видимо-невидимо. Тогда я быстренько погрузил мою «тойоту» на эвакуатор, чехлом черным накрыл – и мы с водителем удрали.

– А водитель?..

– Он вопросов не задавал. Это брат мой, ему винтовка принадлежит. Сенька, конечно, что-то понял, но я не волнуюсь, он надежный.

– Видел вас кто-нибудь?

– Я же говорю – нам повезло. Видно, все уже к башне съехались, поэтому до поворота на трассу ни одной машины не было. И мы через хутор не поехали, между полей прошли. Никто не видел…

Об Эле они говорить не стали, об убитом охраннике – тоже. Роману, видимо, было больно все это вспоминать, а Пашка слишком устал физически, чтобы углубляться в разговор.

Ночью новобранец спал как мертвый, а утром уже в машине Кумарова сообразил, что сейчас ему придется подключать мозги.

Именно так и случилось: десятник привез Пашу к башне.

Днем башня не выглядела такой мрачной, как ночью. Она была облицована серым камнем, и крыша у нее была металлической, веселого красного цвета. По кирпичному забору вились редкие виноградные лозы, а в целом пейзаж был умиротворяющим: вспаханные поля, зеленые деревья под молодым утренним солнышком. Невозможно было представить, что еще сутки назад здесь убили красивую женщину и вырвали ее сердце.

– Это штаб, – сказал Кумаров. – А позавчера было вторжение: кто-то ворота разбил, и охранника застрелили. Жалко парня, молоденький совсем был.

– Что-нибудь украли? – Седов рассматривал ворота со вмятиной, задумчиво прищурившись.

– Ничего, но в башню вломились. Пойдем покажу.

Кумаров подвел Пашу к мятым воротам.

– На машине врезались? – спросил десятник. – Что ты думаешь?

– Да, – согласился Паша, замечая кусочек синей краски, прилипшей к ребру вмятины на металлическом полотне забора.

Кумаров прошел в ворота, а Седову срочно понадобилось завязать шнурок. Присев на одно колено, он провел рукой по воротам, словно исследуя характер повреждения. Кусочек синей автомобильной краски он стряхнул с ладони в карман своей куртки.

Кумаров ждал его у двери в башню.

– Сволочи! – сказал он, указывая на развороченный пулей замок. – Стреляли из ружья, даже инструменты достать поленились.

– Гильзы нашли?

– Да. – Десятник вытащил из кармана брюк продолговатый блестящий цилиндр. – Калибр семь и шестьдесят два миллиметра, подходит для снайперской винтовки.

– Да, – повторил за ним сыщик.

– Но только одну. Я выцарапал ее из стены дома. Налетчик стрелял в камеру, так что изображения нет…

Паша наморщил нос, хваля себя по-всякому. Кумаров провел его в башню. Днем тут было светло и даже уютно.

– А ты мог бы отпечатки пальцев снять? – спросил Саша.

Седов огляделся.

– В принципе мог бы, но что вы с ними делать будете? Отпечатки сами по себе ничего не значат, их надо с базой сравнить. Есть у тебя база?

– Это не проблема. Есть надежные люди в органах – сверят с милицейской базой. Только не хочу чужих сюда приглашать, этих криминалистов. Начнут болтать. Кстати, гильзу тоже по базе прогонят. Охотничьи ружья все на учете, найдутся сволочи, получат свое!

Седов с сожалением отдал гильзу Кумарову. Криминалисты-баллистики по гильзе легко найдут ту самую снайперскую винтовку Драгунова, укажут, кому она принадлежит. Хозяин винтовки, брат Романа, расскажет, где хранилось оружие. Всплывет Роман, за ним – Эля, а за ней и сам Павел Петрович Седов.

– Хочешь, я отдам на экспертизу гильзу? – простодушно предложил он. – У меня хороший баллист есть.

Кумаров отказался:

– Не, наша прихожанка в криминалистической лаборатории работает, ей проще будет. И не надо никому ничего объяснять. Сегодня вечером на собрании и отдам.

Седов втянул когти.

Пару минут он с умным видом ходил по комнатам башни, обставленным дубовой мебелью и кожаными диванами, задавал Кумарову туманные вопросы и лихорадочно соображал, как выудить у десятника гильзу.

– Знаешь, пожалуй, я сниму отпечатки, – согласился он наконец. – Мне нужны грифели от карандашей, мягкая кисточка, широкий скотч и несколько листов белой бумаги. Привези мне это из города, а я пока немного потренируюсь в лагере. Отвезешь меня? Мышцы, черт, – пожаловался он, потирая себя по плечам, – болят после вчерашнего!

План рыжего сыщика Сашу вдохновил.

Спустя всего полчаса Павел Петрович снова умирал на полосе препятствий, проклиная себя, кретина убогого, на чем свет стоит – на хрена он влез сюда, гос-споди! Переход из аморфного состояния в твердое давался нелегко.

Преодолев полосу препятствий, боевики отправились на стрельбы. Оружие зомби получали на складе, где, как вчера видел Седов, имелась и драгуновская винтовка. Будто невзначай он заглянул в оружейную, которая представляла собой огромный металлический сейф.

– Какая красавица, – восхитился Павел Петрович, указывая на винтарь, и спросил у тренера по стрельбе: – А из нее стрельнуть можно?

Тренер – сухонький пожилой мужичок, спокойный, как взведенный пистолет, и маниакально точный в каждом своем движении – рассеянно кивнул:

– Да, бери ее. Ребята тоже пусть попрактикуются. Стрелял раньше из такой?

Паша льстиво улыбнулся: это впервые!

Винтовка привлекла внимание и остальных зомби. Первую коробку с патронами израсходовали в течение пятнадцати минут, и только после этого стали стрелять на меткость, в соответствии с инструкциями тренера.

Покидая полигон, Пашка положил один отстрелянный патрон в карман своих тренировочных штанов.

Вскоре за Седовым пришел охранник, чтобы сообщить – в машине его ждет десятник, надо поторопиться! Пашка радостно выскочил из спортивного зала, где его уже пять минут лупили однополчане, отрабатывая приемы карате.

В башне отставной сыщик разыграл чудесный долгий спектакль, изображая криминалиста на месте преступления. Он разломал карандаши, вытащил грифель, измельчил его молоточком, ссыпал толченый грифель в заботливо свернутый бумажный кулечек. Взял кисточку и псевдовиртуозными движениями обмахнул ею клавишу выключателя в гостиной. Затем прижал к пластику скотч, отнял его и приклеил на лист белой бумаги. Лист подписал, указав, откуда взят отпечаток.

Операцию он повторил везде, где мог.

– Паша… – позвал его Кумаров. – Надо бы еще в одном месте – в подвале…

Они спустились в страшное помещение. Эли, конечно, тут уже не было, но Пашкин брезгливый нос ощутил запах смерти.

В подвале было темно, Кумаров небрежно клацнул выключателем.

– Ты что! – досадливо завопил Седов. – Ты же отпечатки смазал!

– Ох. – Кумаров понял свою ошибку. – Слушай, а я и не подумал сразу! Мы же спускались уже сюда вчера!

– Может, на притолоке что осталось… – озабоченно пробурчал Седов и взялся колдовать вокруг двери.

В итоге своей бурной деятельности он собрал пару десятков совершенно бесполезных грифельных пятен. Гордясь собой, Паша отдал их Кумарову.

Оставалось главное.

– Дай-ка мне на минутку гильзу, – попросил он десятника, сев в «форд» рядом с водителем.

Рассматривая гильзу, он вертел ее в руках, внимательно следя за направлением взгляда Кумарова. Как только десятник сосредоточился на дороге, Паша выкатил кончиком пальца из-за рукава подменный предмет, а настоящую гильзу придержал ладонью.

– Знаешь, а может, стреляли не из снайперской винтовки, а из охотничьего ружья? – спросил он, протягивая десятнику гильзу.

– Да, патрон семь шестьдесят два годится для карабина, – согласился Саша, снова пряча гильзу в карман.

Паша улыбнулся в сторону – с плеч свалился тяжкий груз.

Глава 16

ПОРА ПОДУМАТЬ

– Хм! – сказал себе Паша, разглядывая собственное отражение в зеркале ванной, что выражало удивленное одобрение по поводу перемен в собственной внешности.

По сравнению с пропитым китайцем, отражавшимся в этом самом зеркале всего два месяца назад, ныне рыжий сыщик выглядел весьма неплохо.

Судите сами: свежая, слегка загорелая рожа, белки глаз без багровых прожилок, выбрит. Плечи расправились, слегка прорисовались натруженные бицепсы, появилась бодрость в движениях. К лицу Седову была и короткая стрижка, которую делал полковой цирюльник, еженедельно оболванивавший все элитное сектантское подразделение, как мериносов.

Совместные тренировки с воинами Чистоты теперь не убивали, а делали сильнее. В своем духе здесь было даже интересно. Постепенно знакомясь с боевиками, Пашка обнаружил, что все они и впрямь ребята с серьезным прошлым, которые после возвращения на гражданку оказались ненужными в этой жизни и пригодились только Учителю.

Интеллект гренадеров глубиной не поражал: Учитель был хорош уже потому, что хорошо платил, а что он потребует взамен за доброту – никого не интересовало. Паша уже сильно сомневался, что он сможет найти свидетелей деятельности секты из числа этих парней.

Кумаров самолично разъяснил перспективному новобранцу цели и задачи элитного подразделения:

– Ну, конечно, не Белый дом штурмовать! – сказал он с усмешкой. Бывшие алкоголики плескались в бассейне, причем Кумаров держался в воде как акула, а вот Пашка едва выполнял задачу «максимум» – не тонуть. – Мы должны обеспечивать безопасность собраний и Учителя. Выполнять распоряжения Учителя. И не задавать вопросов. И если придет команда «Отмена», то не остановиться ни перед чем. – Эти туманные слова Пашка вспомнит намного позже и при других обстоятельствах. – А такая серьезная тренировка нужна просто для того, чтобы не было случайностей. Людей надо держать в форме!

Тренировки с бывшими военными напомнили Пашке его службу в армии, в том числе и дедовщину. В первую же неделю во время тренировок в бассейне умники припрятали всю одежду новенького, а когда он выбирался из воды по скользкой металлической лесенке, сдернули и плавки. Кайф был в том, чтобы заставить новичка голым и мокрым пометаться по базе, придерживая в руках собственные скукоженные от стыда гениталии.

Паша сектантам этой радости не доставил. Отрабатывая свой позорный кроль, он заметил, как трясутся кусты перед ограждением базы, сразу за плацем. Приглядевшись, заметил смеющегося мужика, выскочившего оттуда, он подал знак кому-то в бассейне за Пашкиной спиной.

Потеряв на лестнице плавки, бывший алкоголик не смутился. Выйдя из воды, срам прикрывать и не подумал. А кого стыдиться? Женщин здесь нет, кухарка уже уехала. А эти пусть посмотрят, куда он их послал, им полезно. Прошествовал к примеченным кустам, достал одежду, после чего показал дуракам… Ну, показал и ладно!

Зомби были разочарованы и сделали еще пару попыток посмеяться над рыжим салагой. Но Паша был осторожен, как лис, учуявший таксу. Клей в ботинке, патроны-петарды и пластмассовую гусеницу в супе углядел быстро. Когда зомби докатились до пукательных подушек, пригласил мужиков на пиво, в результате чего наладил отношения с сослуживцами.

Через несколько дней после осмотра башни Кумаров поделился с Пашей результатами экспертизы. В базе данных, по которым проверялись снятые Пашей в башне отпечатки, соответствий не обнаружилось. А вот гильза, оказалось, была выпущена из снайперской винтовки, как и предполагал Кумаров.

– Не может быть! – воскликнул Паша.

– Это еще что! – ответил десятник. – Винтовка эта у нас на складе хранится. Она есть в базе, за охранным агентством числится. Я даже возил ее баллистам. Ошибки быть не может – из нее стреляли в замок. Представь только, какой позор! Это кто-то из наших!..

Постепенно Седов стал правой рукой десятника Кумарова. Это означало совсем немало, поскольку выше этого чина, согласно иерархии, установленной в секте, был только сам Учитель.

Взлет Пашиной карьеры объяснялся легко: он производил впечатление человека весьма целеустремленного, имел опыт милицейской службы, никогда не спорил и не задавал лишних вопросов, отчего выглядел еще и очень умным. Но главное – его непосредственный начальник, как и во времена затяжного пьянства, параллельно переживаемого обоими некоторое время назад, чувствовал в Паше родственную душу, продвигая и поощряя перспективного новичка. Он прочил Паше руководство боевым отрядом, но Седов решил, что с территории «Стрелка» пора выбираться, ибо здесь он ни черта не узнает!

* * *

Седов стал проситься бывать на собраниях, чтобы видеть Учителя. Конкретного плана пока не было, но личность человека с ужасной внешностью весьма волновала Пашино воображение. Кумаров плохого в просьбе своего заместителя не увидел:

– Я и сам, если долго Учителя не вижу, начинаю в депрессию впадать.

Так Паша стал ошиваться в Доме пионеров регулярно, на собраниях он размещался в почетном первом ряду. С краю, конечно, но в первом ряду. Отсюда наблюдать за ходом действия было намного интереснее.

Рядом с ним сидели люди, занимавшие в секте определенное положение. Например, солидный «председатель» и студенческий лидер в своих демократичных джинсах. О других Паше рассказал Кумаров:

– Вон та девица в светлом костюме – редактор нашего журнала «Чистота». – Седов увидел миловидную девушку, преисполненную счастьем ответственности. – А тот мужик, что с ней болтает, – занимается распространением журнала. У него в подчинении человек пятьдесят бабулек, которые целыми днями ходят по квартирам и журнал раздают. Еще этим занимаются студенты. Тетка в платке – режиссер детских праздников. Она предлагает детским садам провести утренники, посвященные Чистоте.

– И что, воспитатели соглашаются?

– А то?! – воскликнул Кумаров. – Еще как! Наша Таисия Васильевна умеет чудесный праздник устроить: с костюмами, с актерами, с подарками, с музыкой! Дети в полном восторге, родителям рассказывают про праздник, родители тоже начинают интересоваться нашим делом. А вон те трое – идеологи. Им Учитель говорит основную свою идею, а они пишут проповеди и придумывают новые мероприятия…

В первый раз, приехав на собрание в качестве помощника десятника, Паша чуть было не влип. Усевшись в своем углу, Паша рассеянно рассматривал сектантов и наткнулся взглядом на человека, которого предполагал и опасался увидеть здесь. Это был тот самый артистичный приятель Эли, проповедник, говоривший на прошлом собрании о радости жизни. Он же – мужчина в сером костюме, зазвездивший Эле фальшивую пощечину в квартире рыжего алкоголика, предлагавшего ему сигареты и деньги. Псевдомуж аферистки. Он же обвинил Элю в измене Учителю и сдал ее в лапы Кумарова.

Он еще не видел рыжего шпиона, но увидит обязательно. Морщинка на лбу Седова заметно углубилась.

На сей раз на сборище сектантов был вечер вопросов и ответов. На сцену вышли красивый высокий мужчина и длинноногая грациозная женщина с приятным голосом. Они зачитывали вопросы, полученные от сектантов на последних собраниях, и отвечали на них, сверяясь с листочками в синей папочке. Сектантские идеологи хоть и смешивали божий дар с яичницей, но не стеснялись этого и брались объяснять самые сложные вопросы бытия. Они советовали лечить любую болезнь амулетом с ногтями Учителя, куп ленным в фойе Дома пионеров, воспитывать детей как Чистота на душу положит, питаться пророщенной пшеницей, поскольку это чистый продукт. Они знали все.

Однажды Павел даже напряг свои уши. Это было реакцией на совершенно невинный вопрос, озвученный приятным голосом ведущей:

– Когда будет конец света?

Отвечал мужчина:

– Учителю ведомо и это, но пока не наступило время для раскрытия этой истины.

Вопросы и ответы, как оказалось, были только первым блюдом в меню. На второе Учитель выпустил на сцену своих любимых учеников из мирян. Любимые ученики рассказали о достижениях в мирской жизни, сказали доброму наставнику каждый свое «Спасибо!» (один мужик – за помощь в получении банковского кредита на начало своего дела, второй – за совет открыть второй колбасный цех, а одной дамочке Учитель порекомендовал купить торговое место в новом Гродинском крытом рынке, отчего она стала получать немыслимую прибыль!) и были награждены под аплодисменты зала золотыми знаками Чистоты.

«А ведь умно придумано! – оценил он, вполоборота разглядывая раскрасневшиеся лица сектантов позади себя. – Показывать сектантам более богатых и удачливых, втягивая их в новый этап гонки за счастьем! С другой стороны, эти ребятки могут быть и обычными подсадными воронами. Отец Сергий говорил, что успешность последователей Учителя может быть просто рекламой».

К концу собрания на сцену вышли приглянувшиеся Паше еще в прошлое посещение пышногрудые брунгильды-певицы, а после их занудного пения появился и сам Учитель. Как и в прошлый раз, он смотрел вниз и рассеянно улыбался, а когда поднял свои пронзительные навыкате глаза, в зале стало очень тихо. Учитель воздел руки ладонями вверх, а это означало, что можно начинать задавать вопросы, но не общие, на которые только что были даны ответы, а личные, судьбоносные. Ответы полагалось получить через несколько дней или прийти на благословение завтра.

Учитель ушел, сектанты спели свои песни и стали расходиться по домам. К Паше подошел Кумаров, а вместе с ним и проповедник. Паша слегка завибрировал.

– Познакомьтесь, – сказал десятник. – Это Павел Седов, мой заместитель. А это Андрей Анохин, наш лучший проповедник. Мы называем его Опавший Лист.

Седов чуть приподнял брови, выражая сдержанное недоумение.

– Опавший Лист – это мое прозвище, – пояснил Андрей с открытой улыбкой. – Оно напоминает о том, что все мы, словно листья, когда-нибудь будем снесены порывом ветра и упадем вниз. Все, что мы знаем о жизни, – это то, что умрем!

Саша Кумаров одобрительно кивал на каждую глупость, произнесенную Андреем. Седов решил не выделяться и тоже принял благостный вид.

– Рад познакомиться, – сказал он, отвечая на рукопожатие проповедника, показавшееся ему осторожным.

Продолжая улыбаться, Андрей попрощался вежливым полупоклоном, взбежал по ступенькам на сцену и скрылся за кулисами. Проводив его внимательным взглядом, Паша спросил:

– Здесь у всех есть прозвища?

– Нет. – Кумаров недовольно глянул на помощника. – Только у посвященных, но это не прозвища, а духовные имена. Только не все им пользуются, потому что если навести на это новое имя порчу, то точно будет несчастье. Вот и скрывают.

– А у тебя есть новое имя?

– Да. Меня назвали Опорой.

«А я буду Костылем? – тайно ехидничал Пашка. – Тем не менее он мне доверяет, коль называет свое второе имя!»

Изобразив на лице уважение, Седов помолчал значительно, а потом небрежным тоном задал вопрос, который уже давно его беспокоил:

– А у Учителя нет личной охраны?

– Нет, – ответил Саша. – Он же почти все время на людях. По городу всегда с Андреем передвигается, а на собраниях обязательно я присутствую или еще кто-нибудь из ребят.

– Но он бывает один, так?

– Всего несколько минут в день.

В машине, по дороге домой, Паша поздравил себя дважды. Первый раз с удачей – ведь «человек в сером пальто» не узнал его! Наверное, опухший спьяну лохматый парень, для которого была разыграна сцена с избиением прекрасной светловолосой девы, и спортивного вида молодой мужчина, представленный сектантским десятником, имели мало внешнего сходства. Второе поздравление Пашка посвятил осенившей его идее. Она была рискованной, но пришла пора действовать.

Для доработки и реализации смутного своего плана Пашке понадобилась еще неделя.

А за два дня до часа икс, поздним вечером, когда усталый от умственного напряжения и физических тренировок Пашка завалился на диван перед телевизором, в дверь позвонили. Открыв дверь, Седов увидел на пороге Лилю.

Глава 17

БИЗНЕС ПО-СЕКТАНТСКИ

– Привет. – Лиля шагнула в тесную прихожую и только тут разглядела хозяина квартиры. – Паша, это ты?

– Ну, заходи, закрывай дверь. – Седов был рад визиту сестры. – Ты чего тут делаешь? Слушай, а муж как?

Лиля вошла в захламленную комнату. Теперь у Пашки совсем не хватало времени на парково-хозяйственные мероприятия, и наглое барахло, скопившееся за последний месяц, не позволяло ни пройти, ни с удобством разместиться. Освободив край кресла, Лиля осторожно присела.

От нее исходил вкусный аромат свежей выпивки. Чего-то сладкого, определил опытный Пашка, джин с тоником или ром с колой.

– Ты пить бросил? – спросила она. Щечки кузины разрумянились.

– А ты начала? – хмыкнул Паша, подмигивая. – И всегда-то мы в противофазе! Ну, ты как?

Пожав плечами, Лиля ответила:

– Просто устала очень. Ты, я вижу, работу нашел?

Впервые в жизни Паша соврал ей:

– Да, нашел. Один приятель посоветовал. В охранной фирме. Там пить нельзя, тренировки каждый день. Тяжело, но хорошо платят и перспективы чудесные.

– Паша… – Она словно бы и не услышала его вдохновенной лжи. – Паша, ты знаешь, что я была влюблена в тебя в десятом классе?

Седов уставился на нее с полуоткрытым ртом.

– Ты к чему это? Ты же моя сестра!

– Я тебе сестра не по крови! – Язык Лили немного заплетался. – Твой отец был сводным братом моей матери, забыл? Да если бы и были мы родственниками, так что? Нам только детей заводить нельзя, но у меня уже есть дети. И вообще, какие еще могут быть дети? Я не о детях сейчас, а о нас с тобой… Паша, я хочу остаться у тебя на ночь!

Паша с удивлением обнаружил, что она уже рядом, и даже прижимается к нему всеми своими аппетитными формами, поглаживая ласковыми руками его спину. Особых эмоций объятия сестры не вызывали – Паша не смог бы вдруг перестроиться и начать воспринимать Лилю в роли желанной женщины. Сейчас он чувствовал только растерянность и чувство вины за то, что так трезв сегодня. Возможно, было бы проще сделать то, что она хочет?..

– Лилечка, – произнес он неуверенно и совершенно не зная, как поступить. – Это все слишком неожиданно, я не готов, я не могу так просто. Я очень ценю твое отношение ко мне. Нет, правда! – Он заметил, как затуманился слезами взгляд Лили, и начал говорить быстрее: – Из всех друзей в моей жизни только ты осталась, и я тоже люблю тебя! Но у тебя семья, дети, своя жизнь…

Она так резко разомкнула объятия, что Пашка чуть не шлепнулся.

– Я со всей душой к тебе! – сказала Лиля дрожащим от прорывавшихся рыданий голосом. – А ты просто алкаш, ничего не понимаешь! Ничего у тебя в жизни не получится, и не пытайся! Сволочь!

Она выскочила из комнаты.

– Подожди! – пытался остановить ее Седов. – Стой! Я дурак, я идиот! Ну, не злись!..

Хлопнула входная дверь. Паша беспомощно взмахнул руками, плюхнулся на диван, откинулся на гору тряпья и заложил руки за голову.

«Ох, лучше б я сегодня был пьян!» – решил он.

Визит двоюродной сестры (сводной!) заставил Пашу задуматься. Лиля пьяна и бросается в его объятия, потому что ей плохо. Плохо ей из-за того, что случилось со Звонаревым. Звонарев поплыл из-за манипуляций девушки со светлыми волосами, которая действовала под руководством Учителя. Секте понадобился мебельный цех Звонарева, и она получила его. В таком случае стоит глянуть, кто теперь заправляет диваностроением в мебельном цехе Звонарева. Не поможет ли это разобраться в бизнесе секты?

Следующим утром на тренировке Седов трагически вывихнул ногу. Вывих выглядел сурово: лодыжка отекла и распухла.

– Вот же хрен какой! – сердился Пашка, досадливо морща переносицу. – Я не хочу тренировку пропускать!

– Что ж поделать, – пожал плечами тренер по борьбе. – Все же лучше полежать денек-другой… Вот, возьми с собой наш журнал, почитаешь пока.

Но Паша не лежал с сектантским журналом и пяти минут. Дома он перевязал ногу эластичным бинтом, переоделся в серый невзрачный костюм и выгнал из гаража доставшиеся ему в наследство от отца старенькие «жигули». Честно признаться, вывих у Паши был не такой уж страшный – привычный вывих, как называл маленькое смещение в голеностопном суставе отчим Седова, профессиональный баскетболист. Вывих этот легко получался при намеренно неловком прыжке и так же легко излечивался при умелом уходе.

Офис, еще недавно принадлежавший бородавчатому Звонареву, находился на первом этаже обычной панельной пятиэтажки. Только вход был пристроен отдельный – с крыльцом, металлическими ступеньками и синим пластиковым козырьком.

Прежний хозяин мебельного цеха освободил перед крыльцом некоторое пространство, чтобы приезжающие клиенты могли спокойно оставлять свои машины. Паша не был клиентом, но не отказался воспользоваться свободным местом. И только заглушил мотор, как заметил в зеркале заднего вида микроавтобус «фольксваген», удобную семейную машину, при виде которой Пашу неизменно передергивало. Он сморщил переносицу, быстро завел свой жигуленок и свернул в ближайший с пятиэтажкой переулок. Выходить из машины не стал, ожидая, пока «фольксваген» прошуршит мимо. Микроавтобус все не ехал. Седов выбрался из жигуленка и осторожно заглянул за угол.

– Гм! – хмыкнул Паша. Семейный автомобиль стоял прямо на том месте, с которого минуту назад съехали «жигули».

Он немного растерялся. Идти в офис было бы глупо – можно встретить знакомых из секты. Подождать, пока «фольксваген» уедет, казалось лучшей перспективой. Паша достал сигареты и подошел ближе к зданию, чтобы сквозняк не задувал огонек зажигалки.

– …Простите, Игорь Михайлович, но мы с вами договаривались! – прозвучал над ухом Паши чей-то уверенный басок.

Говорил человек, которого раньше Павел не слышал. Седов поднял голову: прямо над его головой располагалось зарешеченное окно офиса. Изнутри его закрывали плотные жалюзи, но форточка была открыта. Неужели это кабинет директора офиса? Дымок от сигареты нырнул в форточку. Реакция Седова была молниеносной: он бросил сигарету на асфальт, раздавил ее горящий кончик носком туфли и шагнул за угол здания, на случай, если запах уже привлек внимание говоривших и кто-нибудь из них выглянет наружу.

Голоса стали доноситься чуть тише, тем не менее ухо бывшего сыщика улавливало разговор.

– Бабло за май я вам уже скинул! – Этот голос тоже был Паше не знаком. Молодой и наглый, с натуральным гродинским прононсом потомка славных жителей Малых Грязнушек. – Сейчас бухгалтерша платежку притащит. Если не получили – идите в банк ругаться. Я тут ни при чем!

– Игорь Михайлович, – мягко произнес басок. – Я не первый год в сфере финансов работаю и услугами банков пользуюсь каждодневно. Коли вы перечислили… когда, простите?..

– На прошлой неделе, – буркнул молодой и наглый.

– Так-так, значит, как минимум пять дней тому назад, стало быть, деньги должны были еще вчера на счете появиться. А если ваш бухгалтер ошибся с реквизитами – деньги вам бы вернулись.

– Идите к Катьке – пусть сама объясняет! – Молодой перешел на откровенное хамство. – Я за каждым следить не могу. И сейчас мне ехать надо, меня в цехе ждут!

Тон его собеседника заметно похолодел.

– Не будем привлекать Катек и прочих. Кстати, о перечислении благотворительных сумм вы могли бы и лично позаботиться. Ежемесячные отчисления в Фонд Чистоты – ваша святая обязанность перед Учителем. Вы ему многим обязаны. Не припомните, как вы появились на собрании, простите, чистым голодранцем, мечтали о копеечном кредите на новое дело? И что вы получили? Вы получили в десять раз больше денег, чем просили, и цех в аренду. Все, что от вас требовалось, – соблюдать условия общества: отчислять оговоренную сумму ежемесячно в Фонд Чистоты да отчитываться обо всех ваших деловых операциях! И вам не следует забывать, что при несоблюдении условий вы лишитесь всего, что имеете.

– Чего? – заорал преемник Звонарева. – Ты мне не грози, вошь в очках! Вы мне не тычьте своим добром – вы из меня раба сделали! Я же вам всю прибыль отдаю, мне зарплату людям платить нечем. Что это за бизнес такой, если денег у меня еще меньше, чем в то время, когда я был чистым голодранцем, как ты говоришь!

– Вы думаете, что я угрожаю, но я советую: не надо ссориться с Учителем.

– Да идите вы с вашим долбаным Учителем в задницу! – Теперь молодой уже орал, будто его резали. – У меня теперь такая крыша, что ваш Учитель обделается, если только раз нарвется! Иди отсюда, козел!

– Тише! – рявкнул басок. – Дурак какой! Разве можно так об Учителе говорить?! Ты же беду накликаешь! – Молодой что-то попытался сказать, но его перебили: – Завтра же здесь будут налоговая, антимонопольный, УБЭП, еще всякие чинуши. Они твой цех, как муравьи, по щепочке растащат. Ты будешь штрафы платить за каждый вздох! Лучше не ссорься с Учителем. Если я завтра же деньги не получу – будет все, как я сказал.

– Пошел ты! – выкрикнул его собеседник.

В ответ ему лишь раздался короткий презрительный смешок. Потом хозяин офиса остался один. Паша собрался покинуть свой пост и продолжить разведку, проследив за басовитым представителем Учителя, но приостановился, потому что из окна снова донесся голос хозяина офиса. Видимо, он говорил по телефону.

– Ты чё?! Ты же обещал! Ни хрена себе! Я бабки тебе платил, блин! Ты меня кидаешь, тварь?.. Ты говорил, что не позволишь меня притеснять, блин! Задницу этим уродам из общества надерешь… – После паузы жертва секты простонала: – Сволочь!..

«Игорек попал! – сделал вывод Пашка. – Неужели даже криминал с Учителем не связывается?»

В офис Седов все же зашел, но сначала дождался, пока незадачливый преемник Звонарева отправится по своим делам. Ждать пришлось недолго – вскоре со ступенек сбежал малорослый паренек с озабоченной мордой, видать, тот самый Игорь Михайлович. Он погрузил свое тощенькое тельце в подержанный «сааб» и отбыл в неизвестном направлении.

Только тогда Седов поднялся по металлическим ступенечкам. Прикинувшись заказчиком, Паша начал беседу о мебели с единственной живой душой в офисе – бухгалтером Екатериной Алексеевной, то есть упомянутой уже Катькой. Это была толстоватая немолодая женщина, неудовлетворенная воспоминаниями о прошедшей молодости. Вежливый рыжий мужчина понравился ей сразу. Они разговорились, а когда Седов покинул офис, он уже знал все, что хотел.

Да, подтвердила Катька, Игорь получил этот цех после того, как пришел в общество «Чистота», но выплаты обществу совершенно не позволяют развиваться бизнесу. И мастера разбегаются, и в офисе одна Катька осталась, потому что ей некуда идти, да еще она и родственница Игорьку – вроде не может бросить его в трудный момент.

Через неделю Паша не забудет позвонить в офис отступника Игорька, чтобы убедиться в осуществлении всех пророчеств посланника Учителя.

– Нет, мы заказы не принимаем, – ответит ему на том конце провода тетка директора. – Цех закрыт, у хозяина проблемы с антимонопольным комитетом.

Глава 18

ПОКУШЕНИЕ

Вечером после собрания Саша Кумаров вышел на лестницу Дома пионеров, ожидая появления Учителя. Это была его задача – проводить Светоча в башню.

Новый помощник десятника уже сидел на ступеньке, молча докуривая сигарету. Саша снова похвалил себя за то, что вытащил отставного сыщика из затяжного запоя. Такого человека упустить было бы непростительным промахом.

И все зомби Кумарова были классными парнями, ни один бы не растерялся, случись им попасть под пули. Еще бы – такой опыт! Светлов, к примеру, два года в Чечне служил, Крючкин – из ОМОНа, Василенко вообще все Кавказские войны прошел. Сам Кумаров тоже повоевать успел. Подполковник в отставке, еще Афган застал, нюхал порох и в Грозном. В армии он ценился не только как профессионал, но и как большой спец по работе с кадрами. Еще под погонами Саша мечтал: вот бы работать не с тем составом, что тебе дают, не с салагами и неудачниками, а со специально подобранной командой, где у каждого будет своя козырная карта, свое место в строю и в бою. Такой шанс предоставил ему только Учитель.

До встречи с Учителем были годы, полные бесплодных сожалений о потере самоуважения.

На гражданку уйти Сашу уговорила жена, а когда поняла, что тут оказался Кумаров совсем не у дел, бросила его без всяких сожалений. Сашка стал пить горькую, но встретился Учитель – и жизнь изменилась радикально. Теперь он и все его ребята – при деле, счастливы от осознания своей необходимости и благодарны Учителю за все.

За новую жизнь благодарны и за смерть, к которой, оказывается, надо стремиться. Паша тоже умрет.

Он кинул косой взгляд на Седова. Тот сделал последнюю затяжку и прицельно запустил сигарету в урну. Она пролетела, как комета в ночной тишине, и упала в назначенное ей место.

Саша переступил с ноги на ногу. Ему очень надо было отлучиться по естественной надобности, справляемой за этот вечер уже в третий раз, но он боялся пропустить Учителя, отдыхавшего после собрания в гримерке. Окна гримерных находились с тыльной стороны здания, поэтому увидеть, горит ли там свет, не представлялось возможным.

На лестницу вышла девушка. Саша заерзал еще сильнее, потому что она нравилась ему, но он не решался ей этого показать.

– Саш, привет! – Люба весело смотрела на него, будто видела сквозь черепную коробку, как копошатся его грязнеющие при ее приближении мысли. – Ты сегодня здесь? Я тебя и не заметила. А это кто? – Она перевела смеющийся взгляд на Пашку, методично и равнодушно чиркающего пьезой зажигалки. – Познакомишь?

– Это мой заместитель, – буркнул Саша.

– А имя у него есть? – Люба держалась, как и положено красивой женщине – уверенно и не стесняясь показаться навязчивой. Неужели, забеспокоился еще сильнее Саша, рыжий понравился этой мадонне?

– Меня зовут Павел. – Седов поднялся со ступеньки и спрятал зажигалку в карман джинсов. – Я вас видел на сцене.

– И как я вам, понравилась? – Люба чуть заметно повела плечом, отчего у Кумарова запершило в горле. Он облизнулся, почувствовав себя здесь лишним. Обида разбудила перистальтику.

– Мне отойти надо, – сказал Саша и направился в туалет. Краем глаза он заметил, что оставляет за своей спиной совершенно непотребное кокетство.

Кумаров скрылся за дверями Дома пионеров, Люба смеялась каким-то шуткам Пашки, а он все трепался и трепался, удерживая ее на лестнице. Неожиданно где-то неподалеку раздался хлопок и звук разбитого стекла. Седов вздрогнул.

– Что это? – спросила Люба, прислушиваясь, не повторится ли странный звук.

– Винтовка, – констатировал Павел и тревожно выдохнул: – Возможно, стреляли в Учителя!

Он бросился было к двери, но вдруг остановился на пороге.

– Люба, проверьте, как там он, а я попробую найти стрелявшего!

Встревоженная, девушка побежала в гримерную Учителя, а Седов исчез за углом Дома пионеров.

Люба влетела в холл, где собирали свои пожитки лоточники.

– В Учителя стреляли! – выпалила она, задыхаясь.

Остолбеневшие люди не сразу смогли отреагировать, но уже через несколько секунд они разом загалдели, завопили, запричитали и маленьким стадом бросились вслед за Любой. Она пересекла опустевший актовый зал и нырнула за кулисы. Там Люба и настигавшие ее сектанты поднялись по лестнице к гримеркам, нашли нужную дверь. Она была полуоткрыта, Учитель, уже одетый в мирскую одежду, с удивлением разглядывал разбитое оконное стекло. Сектанты разом смолкли и уставились на него.

– Стекло разбилось, – сказал он, поднимая свои невероятные глаза на Любу.

– Вы целы? – задыхаясь, но не от беготни, а от волнения, спросила она.

– Да, – спокойно ответил Учитель. – Что со мной может произойти до конца света?

– Пойдемте, – умоляла его Люба. – Скорее! Здесь опасно!

Учитель молча подчинился. Напоследок девушка выглянула в окно и увидела выбирающегося из кустов на газоне Седова. Люба разглядела, что в руках он нес какое-то ружье.

Они встретились в зале, где присмиревшие люди остановились чуть поодаль, стесняясь толпиться вокруг своего кумира. Все немного успокоились, обнаружив, что Светоч в порядке, и теперь обсуждали происшедшее, строя предположения и высказывая догадки.

Объявился растерянный Кумаров. Мысль о том, что он проворонил покушение на самого важного человека в своей жизни, сводила его с ума.

Паша деловито доложил ему о происшествии: о звуке, который они с Любой услышали, показал найденную в кустах винтовку. Редактор газеты, всхлипывая и обнимая себя за плечи, будто озябнув, сообщила о разбитом пулей стекле гримерки. В этот момент пришел и проповедник Андрей. Он тут же начал задавать вопросы, а Пашка отступил в сторону, предоставив десятнику возможность снова почувствовать себя старшим. Тот и по чувствовал, передав бледнеющему по мере развития сюжета Андрею подробности происшествия. Опавший Лист кинулся к Учителю.

– Какой ужас! – сказал он, беря Учителя за руку.

Тот лишь снисходительно улыбнулся. Его морщинистое лицо приобрело несколько брезгливое выражение.

Андрей запричитал:

– Это же покушение! Господи, какому зверю это понадобилось? Ведь вы столько добра людям сделали!

Учитель закрыл на мгновение глаза, а потом распахнул их с выражением покорности судьбе:

– Эта жизнь так мало имеет значения…

Кумаров и Опавший Лист переглянулись. Каждый понял Учителя на свой манер: Саша подумал, что он знает про смерть все и поэтому не опасается ее. Андрей же возразил:

– Только не ваша жизнь!

– Вот оружие! – раздался прямо над Сашиным ухом хрипловатый голос Седова. – Надо осмотреть винтовку и место, откуда стрелял снайпер.

Саша оторопело повернулся к своему бойкому заместителю. Как всегда бывало при личном общении с Учителем, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы вернуться на землю. Собрав чувства в кулак, Кумаров деловито спросил:

– Ты видел его? Того, кто стрелял?

– Да, но в темноте, только силуэт мужчины. Он приглядывался к окнам сквозь оптический прицел. Думаю, хотел стрелять снова. Когда услышал меня – кинулся убегать. Винтовку бросил перед забором. Я не мог стрелять в него – вокруг были люди.

Закончив доклад, Паша уставился на Учителя. Так близко он видел этого человека впервые.

– Все, что произошло, должно остаться в тайне! – решил Кумаров, но Опавший Лист сделал совершенно другие выводы из происшествия:

– Наши братья и сестры должны знать, что Учитель чуть не погиб за них. Мы должны объединиться, показать злопыхателям свое единство.

Седов заметил, что десятнику неприятен амбициозный тон проповедника. Перед лицом Учителя каждый хотел выглядеть самым преданным и инициативным, а Саша просидел покушение в туалете и чувствовал себя неуверенно. Зато этот паскудный Андрей распинался, будто стоял на сцене:

– Покушение – яркая иллюстрация того, что злые силы осознали силу и мощь учения Чистоты. Они уже готовы на все, буквально на все, лишь бы уничтожить наш Светоч! Нет, надо срочно назначить новое собрание и…

«Прямо Геббельс какой-то!» – подумал Паша, отводя взгляд в сторону. Затем он резко повернулся к Опавшему Листу и, прищурив глаза, спросил того в лоб:

– А где вы были после окончания собрания и до этого самого момента?

– Я?.. – Андрей запнулся на самом пике своей гневной филиппики. – Я график проповедей… расписывал. Для братьев.

– Один?

Лист неуверенно кивнул.

Кумаров заметно оживился и распрямил плечи.

– Значит, так! – сказал он бодро. – Сейчас мы отвезем Учителя домой. Ему надо отдохнуть. Теперь с ним неотлучно будет кто-нибудь из моих ребят.

– Можно, я? – вызвался Седов.

– Что же, пускай пока ты, – согласился Кумаров.

В «фольксвагене», на котором предпочитал путешествовать Учитель, Кумаров сделал страшное открытие: винтовка G3, найденная Пашей в кустах перед Домом пионеров, была явно украдена из оружейного склада спортивной базы «Стрелок». Он поднял растерянный взгляд на бывшего следователя.

– Под подозрением все, – ответил Седов на этот взгляд.

– Случай в башне и покушение связаны?

– Однозначно.

Кумаров почувствовал холодок в сердце. Одно было хорошо: Седов был в его команде, хорошо, что Саша его не упустил!

Глава 19

ИСКУССТВО ЗАМЕТАТЬ СЛЕДЫ

Все прошло согласно плану. Во-первых, конечно, кража винтовки. Оружейный склад всегда сторожил кто-то из зомби, но Паша знал, что дежурные тоже люди. В день дежурства Витальки Игнатова Седов и обстряпал свое дельце. Игнатов, здоровый лоб, бывший омоновец, с минуты на минуту ожидал хороших новостей из дому. Его жена была на сносях, и прогнозировался мальчик.

Все утро Паша намеренно крутился неподалеку от комнаты собраний, где находился единственный на базе проводной телефон. Радостные известия для охранника оружейного склада могли поступить только оттуда, так как, согласно правилам Кумарова, свои мобильные зомби оставляли в шкафчиках раздевалки. К двенадцати дня рыжему сыщику свезло: позвонила игнатовская теща с известием о рождении наследника. Паша вызвался передать новость отцу. И конечно, реализации его плана здорово поспособствовало то, что остальные вояки в этот момент занимались плаванием, а Кумаров укатил в город.

– Пойди позвони жене, – снисходительно посоветовал Пашка. – Я подежурю.

– А ты никому не скажешь? – Виталька волновался, потому что отлучка с поста считалась страшным преступлением.

– Всем скажу! – вредно ответил Пашка.

Игнатов гыгыкнул, как счастливый дебил, и умчался. За десять минут его отсутствия Седов успел разобрать G3, сложить ее в приготовленную заранее холщовую сумку, отнести сумку к забору и перекинуть через него свою добычу. Вечером он подобрал мешок с обратной стороны забора и доставил винтовку в свою квартиру.

Следующим пунктом плана были испытания. Их Пашка проводил у себя дома по ночам. Оборудованием служили винтовка G3, стул, имитирующий скамейку, другой, изображающий дерево позади нее, веревка, кусок резинки из трусов и кирпич. Ах да! Еще сигарета и зажигалка. В законченном и испытанном виде все это представляло собой хитроумную конструкцию для выполнения бесконтактного и отсроченного во времени выстрела.

Схематически это выглядело так: винтовка проволокой закреплялась на первом стуле, к ее спусковому крючку привязывалась веревка. Противоположный конец веревки утяжелялся кирпичом. Кирпич оснащался резинкой, привязанной к дереву за «скамейкой». Резинка удерживала кирпич на весу. Под натянутой резинкой размещалась сигарета – таким образом, чтобы, догорая, пережечь ее. После разрыва резинки кирпич срывался вниз, приводя спусковой механизм винтовки в действие.

Фишку эту Паша припомнил из одной компьютерной игрушки, в которую играл в те времена, когда в его мире, кроме водки, существовали компьютеры.

Игрушка была замысловатая, не леталка, не бродилка, а головоломка: вам предлагались различные предметы, например ружье, кирпич, веревка, свечка и воздушный шарик, и ставилась задача попасть пулей из ружья в шарик. Предметы можно было вертеть и так и эдак, даже выбирать дополнительные вещи из резерва. Конструкция срабатывала, только если удавалось составить взаимодействующую рабочую систему. Примерно такую, какая сработала за Домом пионеров.

В реальных условиях, конечно, все выглядело не так, как на мониторе, но Пашка включил мозг, поэкспериментировал пару вечеров – и ничего, выгорело. Осмотр территории возле Дома пионеров также принес неплохие результаты. Под окном гримерки стояла старая примитивная лавка со спинкой из широких добротных досок. Просунув конец ствола винтовки между этими досками, Паша остался доволен результатом: G3 плотно упиралась тыльной стороной мушки в доску, и под действием силы тяжести всего веса винтовки прочно фиксировалась в этом положении.

Паша весьма старательно нацелил оружие на окно гримерной комнаты Учителя, молясь, чтобы из тяжелых туч, нависших над городом, не пролился дождь. Он мог бы потушить сигарету-таймер.

В отношении остальных деталей Седов особо не переживал. За ужином он угостил Кумарова небольшой дозой слабительного, а появление на ступеньках сектантской красотки Любы оказалось весьма кстати. Если бы она не вышла в этот момент из Дома пионеров, Паше самому пришлось бы войти внутрь, дабы обеспечить себе алиби.

А вскоре после покушения он узнал, что Павел Петрович Седов теперь настоящий герой. Кумаров не постеснялся самолично заявить это, несмотря на то что ему самому гордиться в той ситуации было нечем, кроме обалденного поноса. Зато, осияв подчиненного славой, и Саша мог отражать сияние.

Потом Опавший Лист затеял целую пиар-кампанию на тему чудесного спасения возлюбленного Учителя от неминуемой гибели, и снова Седов выглядел спасителем Светоча. Исходя из вышесказанного присутствие героя рядом с Учителем никому не казалось странным. Так Седов стал личным несменяемым телохранителем страшного человека.

С этих пор он плотно обосновался в башне и дома почти не появлялся. Целый день отставной рыжий сыщик тенью следовал за Учителем и даже ночевать оставался в комнате по соседству.

Глава 20

КУХАРКА

– Ты кушай, сынок, кушай! – угощала Оксана Петровна худощавого рыжего мужчину.

Она была маленькая, как говорят, сухонькая, но очень подвижная и даже беспокойная женщина. Возраст Оксаны Петровны каждый определял по-своему. Для двадцатилетних – бабуля, для тридцатилетних – тетка, а кто постарше – просто равняли с собой.

Оксана Петровна ласково глянула на рыжий затылок сидящего за кухонным столом брата в Чистоте. Теперь этот мужчина, Павел, охраняет самого Учителя, так что надо особо хорошо его кормить. Особыми блюдами, теми, которыми Оксана Петровна кормила только избранных.

Повариха уютно хлопотала на кухне особняка в Березовом, где Седов уплетал обед. От тренировок и постоянного внутреннего напряжения его беспрерывно мучил голод, и качество пищи обрело значение. Питаясь в секте уже постоянно, он сделал такие выводы: хоть на базе зомби и готовила та же самая Оксана Петровна, но в башне вся еда была намного вкуснее! Для Учителя и борщ был особым, с какими-то необыкновенными специями, с особым ароматом и божественным вкусом, и жареная картошка, и рыба. Про пельмени, которые Пашка проглотил минуту назад, забыв посчитать, и сказать было нечего, кроме как… опять божественно!

– Это пельмени, какие сам Учитель любит! – приговаривала она. – Говорит, что от таких пельменей у него сила удесятеряется! А тебе той силы вдесятеро больше надо, сынок. Ты же его охраняешь, от тебя и здоровье его зависит, и сама жизнь! Кушай, кушай…

Седов сидел за кухонным столом один. Кумаров от обеда отказался, прыгнул в свою машину и уехал – сказал, что спешит на базу еще раз осмотреть оружейный склад. Пашка ему не очень верил, к удивлению своему заметив, что Саша не любит готовку Оксаны Петровны. Это было странно, потому что такой вкусноты, как у сектантской поварихи, Пашка не едал еще никогда.

Он облизнулся и положил ложку.

– Еще хочешь? – спросила Оксана Петровна ласково.

Парень этот ей больше нравился, чем Кумаров. Тот уж больно лебезит перед Учителем. Может, оно и от чистого сердца, вот только смотреть поварихе на него стыдно было. А Павлуша казался ей открытым, простым. И рыженький он, как Митенька был.

Она вздохнула. Митеньки уж столько лет нету, а она все никак к этому не привыкнет! Да и как привыкнуть? Она лишь помнит, как прилив начинался, а потом – вот она уже и в больнице. Все, что могла, следователю милиции рассказала.

Митеньке тогда всего шесть годиков исполнилось, а Васе – десять.

Жили они в поселке Болгарском, у моря. Сама-то Оксана Петровна в Харькове родилась, а потом вот после педагогического учительницей попала по распределению в Болгарский и там замуж вышла за рыбака. После Митенькиного рождения он утонул в море. Говорят, пьяный был. А дед его, мужа то есть, странный такой был, он и раньше говорил, что потонет его внук в семьдесят первом. Тогда в предсказания верить считалось не по-комсомольски, и Оксана с мужем только смеялись над дедом. Вот и досмеялись.

Вася тоже знает, кто и когда помрет, это у него от того самого деда в наследство досталось. Вася и ей недавно сказал, что они вдвоем недолго останутся. Значит, Оксана Петровна вскоре отправится в Чистый мир!

– Так что же с Митей приключилось? С мальчиком, на которого я похож?

– А? – очнулась Оксана Петровна. – Откуда ты про Митю знаешь?

– Вы сказали, Оксана Петровна.

– Я вслух говорила?

Паша сыто улыбнулся и встал, чтобы донести грязные тарелки до раковины. Оксана Петровна перехватила посуду из его рук. Вид у нее все еще был недоуменный.

– Мы с вами о всяком говорили, – напомнил Седов. – Вы сначала рассказали про то, как мальчик, который был рыжий, как и я, пропал. А потом задумались. Вот я и спрашиваю: что же с мальчиком?

– Да вот утонул мой Митенька. – Оксане Петровне самой захотелось это рассказать.

Иногда ей так хотелось поговорить с кем-нибудь про это! Вася ей очень сочувствует, всегда чуть не плачет, когда Митеньку они вспоминают. Но Вася всегда так занят! Оксана села на край табуретки, оперлась о стол руками со вздувшимися венами, нахохлилась и принялась за рассказ:

– Я-то не все помню. Знаю, что Митя и Вася пошли мидий собирать. Там, на море, когда отлив, остается отмель, а на ней мидии, ракушки такие. Их можно на сковороду горячую бросить – они и раскрываются! А внутри – комочек мяса. Мальчики очень любили. Вот, был отлив, они и пошли за мидиями. Если просто по пляжу идти, то ничего не опасно. Поэтому я всегда их пускала, хоть после смерти мужа и боялась моря. Но вот были там такие островки в море, маленькие совсем. На некоторые можно было во время отлива пешком дойти, а назад – только на лодке выбираться. Они и пошли, мои детки, на островок. Вроде там мидии крупнее. Тут прилив, а их нет! Уж я бегала, бегала, искала их, искала! Нашла лодку, села в нее, поплыла. А что потом было – я не помню. Очнулась в больнице, и рядом с кроватью сидит милиционер.

– Но вы же не одна в поселке жили! – удивился Седов. Он настолько заслушался, что забыл про изумительный сливовый компот, налитый в пузатую керамическую кружку. – Люди же были? Они могли помочь?

Оксана Петровна снова смотрела, будто только проснулась:

– Рыбаки из совхоза? Да все пьяные были! Месяц уж как штормило, они и пили. Годовщина того, как баркас перевернулся. Ой, да и не любили они нас! Говорили даже, что баркас из-за моего мужа перевернулся.

– Годовщина? – снова удивился новый охранник Светоча. – А я понял, что утонул ваш муж сразу после рождения младшего сына, и случай этот произошел через несколько лет.

Он вопросительно смотрел на Оксану Петровну, та – на него.

– Один год прошел или несколько? – снова спросил Паша.

– Ага, – сказала пожилая женщина. Помолчала немного и добавила: – Вася тоже со мной в больнице лежал, потому что перестал говорить. Будто онемел. Ну, а сейчас все хорошо, слава Чистоте!

Выглядела она так странно, что Седов забеспокоился и присмотрелся к лицу женщины. Сначала разглядел тревожное биение синеватой жилки под состарившейся кожей на виске Оксаны Петровны, а взглянув ей прямо в глаза, заметил нервное дрожание глазных яблок. Женщина была нездорова, и Пашке вдруг стало стыдно за свое любопытство, даже если оно и не было пустым. Он уже достаточно понял…

Глава 21

ВОРОНКА

Это был нож. Пашка заметил его широкое блестящее лезвие краем глаза за долю секунды до того, как нож вошел в его тело. Пашка сразу понял, кто всадил этот нож, – парень в синей майке, занявший очередь следом за ним.

Случилось убийство в обычном магазине, в обычной очереди за продуктами. В тот день, когда Пашку отпустили на выходной, а охраной Учителя в ближайшие сутки озаботился Кумаров.

В последние секунды перед наступлением мрака сознание затрепыхалось, словно курица, у которой отрубили голову. Кто этот парень в синей майке? Неужели они уже знают?!

Подкосились ноги, и, падая, Павел пребольно стукнулся затылком об угол витрины с колбасами, но боль он почувствовать почти не успел. Вмиг потускнели краски, исчезли звуки и запахи жизни, земля и небо поменялись местами, сердце все не верило, что его остановили, легкие все не могли перестать втягивать воздух, мозг все искал причины жить. Их не стало. Паша умер.

…А всего за полчаса до своей смерти он встречался с Романом. Тот сам позвонил Пашке, напуганный и горюющий по жене. Его страх был понятен рыжему алкоголику, а горе – более чем близко, потому и согласился он на визит к вдовцу.

Роман встретил недавнего знакомого на пороге своего большого и пустого дома. Июльский день двигался к вечеру, солнце грело зелень, от травы и деревьев во дворе пахло летом, пели птицы. А перед Пашей стоял замерзший человек с землистой кожей, сгорбленными плечами и потерянным взглядом.

– Рад, что ты пришел, – сказал этот человек. – Проходи.

В доме было прохладно и очень тихо. Роман провел гостя через просторную прихожую, сквозь холл, в котором висел на стене огромный телевизор, а рядом стоял пенал с дисками и высились, словно Биг-Бены, акустические колонки. Оттуда хозяин свернул направо, пропустив гостя в небольшую комнату. Это был кабинет хозяина дома. Здесь нашлось место для книжных шкафов и стола с компьютером.

– Вот место, где я теперь обитаю, – сказал Роман, предлагая гостю сесть в одно из круглых креслиц на хромированных гнутых ножках. – Не могу ночевать в нашей с Элей спальне.

– Уютно, – одобрил Паша, опускаясь в неожиданно пухлую мякоть. На подлокотнике кресла стоял белый пузырек, в каких продаются медицинские препараты. Седов машинально взял пузырек в руки и тряхнул им, как младенец погремушкой. – Почему ты не уехал, как собирался?

Хозяин кабинета бочком пристроился на стуле возле компьютера. Седов заметил, что на мониторе висела заставка к какой-то компьютерной игрушке – не из новомодных. Пытается отвлечься, размочив пару-тройку инопланетных орд, решил он.

– Я, кажется, попал, – со вздохом сказал Роман. – В том смысле, что на меня вешают убийство Эли. Я ведь собрался уже уезжать, но надо было с работой уладить. И тут ко мне приходит наш родной участковый и начинает выяснять, когда в последний раз я видел Элю.

– Откуда они узнали, что твоя жена пропала? Кто заявление в милицию написал?

– Ты не поверишь, – толстяк вздохнул снова, – они, сектанты, написали. Этого я точно не ожидал. После участкового приезжал парнишка, сказал, что просто проверяют информацию. Такой круглолицый, простой. И все вопросы, вопросы…

– Парнишку не Витей зовут?

Седов подкинул пузырек в руке. Краем глаза он заметил часть фразы из инструкции: «…вует увеличению массы тела…»

– Не помню… – сказал Роман, приподнимаясь со своего места и забирая таблетки из беспокойных рук гостя. – Он сказал, что теперь мне уезжать из города никуда нельзя и вообще скоро меня посадят.

Паша хмыкнул.

– Ерунда! – бодро сказал он, улыбнувшись чужим проблемам. – Тело не найдено, никто тебя не посадит.

– Да, – вяло согласился Роман, рассматривая свои ногти. – Но что, если и тело найдут?

– Опять-таки это еще не повод тебя судить. Нужны улики, мотив, орудие убийства, свидетели и прочее. Так что держи хвост пистолетом! А сектанты тебя не доставали?

Роман поднял на Пашу усталые глаза.

– Это они меня и достают. Ты не понял еще? У них же все милицейское начальство в лапах!

– Откуда ты знаешь? – удивился Паша. На собраниях он не замечал значимых лиц города, а зная менталитет родного городишки, был уверен, что большой человек никогда не пойдет в то место, где толпятся обычные смертные. Ну разве что очень приспичит!

Априори покойная ныне врушка Эля не могла рассказывать своему недотепе мужу о делах секты.

– Откуда знаю?.. – не меньше Пашиного удивился Роман. – Да вот… рассказывали.

Паша задал пару наводящих вопросов, но Роман только пожимал плечами – знакомые то говорили, знакомые сё говорили… Ничего конкретного. Однако, решил Паша, стоило бы разобраться.

Роман продолжил стенать о своей потере, приободрить его Паше не удалось. Вдовец лишь немного оживился, узнав о шпионской деятельности Седова и о том, как ловко рыжий сыщик запутал криминалистов с отпечатками и гильзой.

– А ты времени зря не терял! На фиг ты туда полез?

– Да сам не знаю! – откровенно ответил Паша. – Только бы найти доказательство того, что сектанты совершают ритуальные убийства для своего Учителя. Учитель этот – явно подставная фигура. Я случайно узнал, что он из одного приморского города к нам пожаловал. Думаю узнать что-нибудь интересное. Уже договорился с девушкой из редакции, что она туда поедет…

Это было правдой – Паша воспользовался увлечением десятника милой Любой и заразил его идеей написания биографии Учителя. Через Кумарова эта мысль проникла и в мозг инициативной сектантки.

– А если тебя поймают? – с испуганным видом спросил Роман. – Что они с тобой сделают, ты знаешь?

Седов небрежно махнул рукой и иронично ответил:

– А что со мной вообще можно сделать?!

– Ты смелый. – Роман произнес это совсем тихо и без всякой лести. И добавил, понизив голос: – Я кое-что важное тебе не рассказал. Про мужа Эли.

– Что? – рассеянно спросил Седов. Он не мог оторваться от картинки на мониторе компьютера, вспоминая, как называется игрушка Романа. Мог бы спросить, но интереснее было выудить название из собственной памяти.

– Мой детектив, которого они убили… Кирилл… Он мне в последнюю встречу намекнул, что Элин первый муж жив и вернулся.

Паша перевел оторопелый взгляд на круглое лицо Романа и попросил подробностей. К его разочарованию, Роман не знал ни имени афериста, ни примет его внешности.

Попрощавшись с хозяином дома, Седов вышел на улицу. Третий глаз подсказал, что нужна помощь прежних сослуживцев. Он набрал номер телефона Вити Калачева и, стараясь не вдаваться в подробности своей жизни, попросил приятеля поискать сведения об организаторе сатанинской секты в поселке Болгарский, на побережье. Желательно фото. Калачев сказал, что ему несложно будет помочь Паше, он в курсе, о чем разговор.

– Этого типа звали Игорь Сегай, я был в составе опергруппы, когда он взорвался на своей тачке. И ты сам был бы в курсе, но ты за полгода до этого сделал нам ручкой!

Витя пообещал найти всю возможную информацию об аферисте Сегае. Паша поблагодарил приятеля и попрощался с ним.

По дороге домой Седов вошел в продуктовый магазинчик на углу, а потом был тот самый нож с широким лезвием.

* * *

Он не знал, сколько его не было.

Потом что-то словно коснулось его мертвого лица, если бы его лицо могло это ощутить. Мелькнула искра. Неясный звук. Шепот, свист, взмах птичьего крыла… И внезапно стало хорошо. Невообразимо хорошо, будто бы покинувшая тело душа освободилась от всего тяготившего ее и вознеслась вверх. Туда, где все легко и достижимо. Нет никаких желаний, но есть их осуществление. Нет никакого несчастья, но есть избавление от него. Нет ничего, но это не мешает. Он еще что-то видел, что-то понимал, но не в узнаваемых образах, не в известных категориях. Он узнал, что все истины абстрактны, им есть имена, и он произносил их своими мертвыми губами. Ничего не надо запоминать – он навсегда здесь, и это навсегда с ним…

И он встретил ожидавшую его душу. Он не мог прижать ее к себе и все же как-то слился с ее образом, неразделимо, пронзительно счастливо. Это слияние ничем не походило на физическую или духовную близость людей на Земле, слияние было абсолютным, взаимопроникающим: частички Пашиной души приняли в себя ее душу и одновременно вошли в частички ее души.

Внезапно безвременье счастья стало тихо кружиться вокруг одного неопределенного центра, движение происходило по часовой стрелке, спирально внутрь. Все быстрее и быстрее. Ясно стала ощущаться воронка, втягивавшая Пашку в себя, отрывающая его от нее, выдирающая его из нее с дикой болью и ощущением беспредельного ужаса.

Он бы воспротивился, но нечем было зацепиться и не за что. Быстрее, быстрее, все короче окружность, и наконец проклятая воронка втянула его внутрь с рыдающим всхлипом. Снова стало тихо и темно. А потом было возвращение, и когда он понял, что возвращается, то заплакал.

– Павел, – прозвучал над ним знакомый голос.

Пашка открыл глаза. Лицо Учителя показалось самым родным лицом в мире. В нем было понимание. Он знал, точно знал, откуда вернулся его телохранитель. Захотелось упросить, умолить его вернуть то состояние, вернуть любой ценой!

– Павел, ты все видел?

– Не знаю. – Во рту было сухо, а глаза словно бы засыпало песком. – Не знаю. Я хочу назад.

– Ты туда вернешься, – уверил Учитель. Только сейчас Павел открыл, каким прекрасным может стать лицо этого человека. Учитель единственный, кто понимает, видит и знает. – Уже скоро.

– Когда? Я хочу ее видеть снова.

– Скоро наступит конец света, и все мы вернемся туда!

Проговорив это, Учитель отступил. Возле Пашки засуетились люди в белых халатах. Он лежал слабый, безвольный, потрясенный, уничтоженный силой пережитого, не замечая, что его теребят, ему прокалывают вены толстыми иглами от толстых шприцев, считают его неровный, тревожный пульс, проверяют рефлексы и что-то еще, и что-то еще. Врач, которого Пашка не потрудился разглядеть, сказал, что он пробыл в состоянии клинической смерти несколько минут.

Вскоре Седов утонул в тягучем сне. Сон был осклизлый, потный, удушливый. Вся последующая жизнь представлялась ему такой же, если не хуже. Очнувшись, он снова не смог остановить быстрые слезы, щекочущие холодные щеки и стекающие в ушные раковины. Руки ослабели, поднять их, чтобы вытереть жидкость, было невыразимо тяжело. Рана на спине болела нещадно.

День сменился ночью, ночь протекла сквозь его сознание, наступило отвратительное новое утро его жизни. Паша не запомнил его, как не запомнил и всю последующую неделю на больничной койке.

…– Эй, Пашка, друг! – весело рявкнул над его ухом Саша Кумаров.

Пашка открыл глаза. Утро? Светило солнце, комната, в которой он лежал и которой совершенно не замечал раньше, уютно золотилась в его лучах. Развеселый десятник широко и ясно улыбался, под стать всей этой красоте.

– Ну, поздравляю!

– С чем? – Пашин сиплый голос диссонировал природе и радостному Кумарову.

– С крещением! Ты, короче, теперь самый настоящий зомби! Воскрес из мертвых, пережил смерть. Мы все через это прошли, и поэтому мы – зомби. Ты теперь тоже. Ну, вставай! Я за тобой пришел, короче, ребята ждут героя!

– Не хочу.

Кумаров только рассмеялся:

– Да у всех так было, поверь! Вот тебе одежда, вставай!

Пока Седов поднимался, одевался, морщась от боли, Кумаров рассказал ему, что Пашку «зарезали» по заказу самого десятника, по сути, рана – ерунда, но нужно побывать на том свете, чтобы познать его. И Саша очень волновался за друга – как все пройдет, потому что были случаи, когда посвящение в зомби заканчивалось смертью без воскрешения.

– Ну все, идем уже! – Саша взял Пашку под руку и вывел из палаты.

В фойе вновь крещенного зомби поджидали товарищи по оружию. Каждый элитный упырь сиял, словно медный пятак, норовя шлепнуть новичка по плечу, чтобы выразить ему свое одобрение и дружеские чувства. Ох, как же некстати они были!

– Теперь твое новое имя… – торжественно произнес десятник.

– Красная Пашечка! – ввернул кто-то из ребят, вызывав похожий на грохот лавины хохот молодых здоровых мужиков.

Паша на секунду прикрыл глаза.

– Идиоты, – шикнул на подчиненных десятник. – Теперь твое имя – Броня.

Все зааплодировали, потом Пашу погрузили в машину Кумарова, и вскоре отряд зомби оказался за праздничным столом. Затуманенного Пашу усадили, будто свадебного генерала, в центре. Понеслась пьянка.

Виновнику торжества было не по себе, он рассеянно озирался на раскрасневшиеся лица своих соратников, не понимая, как это возможно – спокойно жить после собственной смерти? Выпив немного, зомби заговорили о посвящении, каждый рассказывал свое, вспоминал, как хорошо было на том свете и как он хочет вернуться. Слушая эти мемуары, Седов лишь слабо удивлялся их сходству.

Откровения о смерти стали уступать место взрывам дурного смеха, Кумаров командовал: «Наливай! Запрокидывай!», зомби исполняли приказы. Через несколько минут в комнате появились штук пять девиц, экономящих на верхней одежде, но перегибающих с косметикой. Их приветствовали воплями похотливого восторга. Девицы напрочь заголялись, вопли нарастали, гремела музыка. Парни друг друга особо не стеснялись, поэтому вскоре происходящее стало здорово напоминать съемки порнофильма с массовыми сценами.

На колени заторможенного Седова приземлилась полненькая брюнеточка, пахнущая вином. Паша тупо смотрел через ее плечо. Кумаров, на миг оторвавшись от чуть пообвисшего бюста своей минутной подруги, подтолкнул Пашку в бок и сказал:

– Баба тебе сейчас в самый раз будет! Полегчает, на своем опыте знаю.

Брюнеточка оказалась теплой и ласковой. После нее действительно полегчало.

Глава 22

А БЫЛ ЛИ МАЛЬЧИК?

«Здравствуйте, Павел!

Вы уже, наверное, в курсе, что со мной случилось несчастье? Да, в Семеновске на меня напал какой-то кретин. Ударил по голове, вырвал из рук сумку вместе с ноутбуком. Но самое противное, что я очень неудачно упала, когда гналась за ним. Я упала и сломала коленную чашечку.

Теперь лежу в жуткой больнице. Связи нет никакой – мобильник мой та сволочь украла, по телефону, что на посту дежурной сестры стоит, нельзя звонить по межгороду, у них отключена междугородняя связь, чтоб пациенты не разорили больницу. Нормальный автомат есть только на переговорном пункте в городе. Так что я без связи. Еле упросила медсестру сходить на почту и дать телеграмму в редакцию, а потом получить перевод, а то бы голодала.

Мне сказали, что лежать я буду еще не меньше месяца, прежде чем смогу уехать. Представляете, как я тут намучаюсь?! Правда, незаметно прошло уже полторы недели. Написать вам я решилась просто от скуки. Здесь все соседи такие тупые бабенки! Все разговоры про то, как кто рожал и как замуж выходил, да про еду. А мне это скучно. Захотелось поговорить с кем-то близким по духу. Но почтовый адрес я только ваш знаю, вы мне его записали вместе с номером телефона. Я еще тогда удивилась: зачем это? Но вот пригодился. Я бумажку тогда в карман юбки сунула, вчера только нашла. И благодарна вам.

А вы мне напишете? Я была бы очень-очень рада!

Как там Учитель? Какие собрания были? Что он говорил? Завидую вам – вы с ним все время проводите! Наверное, слушаете затаив дыхание… Я так скучаю по нему! Да, в редакции про то, зачем я поехала в глупый Семеновск на самом деле, никто не знает. Вы уж не проболтайтесь сами и Кумарова предупредите. Видите, какой позор получился. Хорошо, что я никому не сказала правды!

А признайтесь, Паша, ведь это вы придумали биографию Учителя писать, а не Кумаров! Вы, я знаю. Чувствую. Он на такие идеи не способен. А вы вполне способны, у вас взгляд проницательный. Придумали, значит, писать биографию и подсунули эту мысль Саше. А тот обрадовался, какой он умный, и давай меня завлекать. Я и завлеклась. И вот что из этого получилось. Так что это ваша вина, что я тут валяюсь, и, если бы вы не охраняли самого Учителя, я бы потребовала, чтобы вы сюда явились и стали бы меня развлекать.

А вообще не обольщайтесь! Вы с Кумаровым – не моего романа рыцари! Я люблю интеллектуальных мужчин, мыслящих, сильных, тех, кто за собой ведет и знает куда. Из всех наших мне больше Андрей импонирует. Я восхищаюсь его умом, талантом проповедника, знаниями, воспитанностью. Даже Учитель как-то сказал, что Андрей как брат ему, похож на его брата.

Так-то! Но уж если бы пришлось из вас двоих выбирать, то я бы выбрала… Не скажу!

Да, кстати, о брате… Затея ваша, точнее, наша оказалась никуда не годная. Перед тем как все это со мной случилось, все же я нашла поселок Болгарский. Побывала там. Это жуткое захолустье, хоть и родина нашего Учителя. Его отец – рыбак, утонул в семьдесят первом. Хорошо, что вы мне дали имя-фамилию Оксаны Петровны, это и помогло мне раздобыть хотя бы какие-то сведения.

До сих пор с трудом верится, что повариха из лагеря зомби и есть мать нашего Учителя. Я не так его семью представляла.

Теперь рассказываю, что узнала. Там, в Болгарском, рыбсовхоз. Место тихое, пустынное, но истории местные жители рассказывают – закачаешься! Одна из них – просто фильм ужасов. Я не верю, что нечто подобное могло случиться с Учителем и его мамой. Это неправда. Попытавшись разобраться, зачем люди городят весь этот бред, поняла только одно: это из-за семьи отца Учителя. Их ненавидели в поселке. Дед был вроде колдуна – штормы нагонял, а прадед, говорят, лишь подует на море – и вся рыба брюхом вверх до самого Туапсе всплывает! Типа по мужской линии у них – колдуны.

Бред сивой кобылы.

А историю про Оксану Петровну я услышала такую: некая женщина посадила в свою лодку двоих своих сыновей и поплыла с ними на маленький островок в полукилометре от берега. Мидий им захотелось, что ли? В это время налетел смерч, что здесь не чудо. Я сама один уже видела: начинает все вокруг крутить-вертеть, потом столб завихряющейся пыли несется по городу, собаки воют, дети плачут, шифер с крыш летит, газеты, бумажки всякие! Потом смерч уходит в море и там пропадает. Вот такой смерч и унес лодку в море.

Мальчишек было двое: одному десять лет, а другому – шесть. Дело было под вечер, да еще в день, когда все поминали погибших рыбаков. Ну я не знаю, год прошел, два?.. Говорят, что проплавали Оксана Петровна с детьми десять дней. А когда их все-таки нашли (приготовьтесь! сейчас будет страшно!), в лодке были только Оксана и ее старший сын. Все днище, борта, одежда матери и сына были залиты кровью, а младшего мальчика не было. Его съели брат и мать!!!

Бред, я считаю. И не только потому, что мать никогда не убьет одного ребенка ради другого! Вот даже с практической точки зрения…

Я спросила у тетки, которая мне рассказала эти бредни: а как же они его сырого ели? А она так посмотрела на меня, будто жрать мясо, не обработанное температурными методами, для жителей Болгарского обычное дело. А вы пробовали есть сырое мясо? Его разжевать невозможно!

Все, я спать буду, устала, завтра вспомню еще чего-нибудь…»

«…Слушайте, чего еще узнала! Вчера пришла медсестра делать мне на ночь укол, а я тебе письмо дописывала. Она спросила, что я тут пишу, не роман ли? Я рассказала, что просто приятелю пишу письмо про местные сплетни. А медсестра эта – здоровенная тетка, халат на ней трещит! И, знаете, такая вся из себя расфуфыренная фуфырка: перекисью кудри крашены, ресницы наведены до самых бровей, губки алые. Ей, конечно, за сорок и мужа нет.

Так вот, садится эта статуя Свободы ко мне на койку, отчего я просто скатываюсь вся на обвислой сетке под ее объемный зад, и спрашивает, дрожа от любопытства:

– А какие у нас тут сплетни?

Я пропищала историю про мальчика, съеденного мамой и братом в лодке. Что тут началось! Естественно, что вся палата, где я лежу, все слышала, а это семь человек болтливого бабья. И оказалось, что все здесь почти свидетели и каждая лучше всех знает правду. Сначала у меня голова пошла кругом от обилия деталей, подробностей, мнений и суждений, но за полдня я все осмыслила и теперь могу внятно изложить несколько новых (идиотских!) версий той кошмарной истории.

Версия первая: женщина и мальчики в лодке прибились к тому самому маленькому пустынному островку, куда и направлялись. Мать заточила палку и решила убить чайку, но попала в младшего сына. Тогда она сделала из него шашлык. (Я в это не верю, поэтому так легкомысленно описываю.) Это рассказала женщина, у которой в Болгарском живет прабабушка.

Другая пациентка оказалась соседкой сестры военного, который нашел лодку с той учительницей. В те времена спасателей не было, и пропавших в море искали пограничники.

Итак, вторая версия. Пограничники неделю море бороздили, когда впередсмотрящий одного катера заметил лодку на волнах. Когда подошли к ней поближе и зацепили за борт багром, увидели женщину и мальчика лет десяти. Оба были без сознания. По днищу плескалась вода, потому что лодка уже давала течь.

Следы крови заметил один из матросов, спустившись в лодку. Он сказал об этом доктору, когда пострадавших подняли на катер. Тот осмотрел мать и сына, но ран не нашел.

Когда женщина пришла в себя, у нее спросили, где ее младший сын. Она заплакала и призналась, что на лодку напала акула. Акула подкралась незаметно, а когда мальчик опустил ручку в море, откусила ему кисть руки. Так что, по мнению пограничников, мать и сын съели тельце ребенка после того, как он умер от потери крови.

Все загалдели, услышав эту историю, а я подумала: как же это акула удовлетворилась только ручкой малыша? Видела я про них передачу – жрут, пока не лопнут. Хотя… какие у нас тут акулы в Черном море? Я на рынке видела одну – продавали туристам в качестве экзотики: маленькое несчастное существо. Куда ей руку ребенка откусить!

Потом в нашей палате обнаружилась племянница дочери врача скорой помощи, которая сообщила, что младший мальчик вообще упал за борт и утонул, а крови в лодке и на одежде не было.

Подруга сестры девушки, которая дружила с дочерью следователя, который вел дело учительницы, рассказала, что дело учительницы до сих пор не закрыто. Оксану Петровну вместе с сыном отправили в психиатрическую лечебницу. Их лечили несколько лет, но память ни у матери, ни у сына не восстановилась. Но так как свидетели, а они же и пострадавшие, ничего рассказать не смогли – дело зависло.

Потом внесла свою лепту дочь двоюродного брата директора школы, в которой работала Оксана Петровна. Она заявила во всеуслышание, что дети Оксану Петровну терпеть не могли, потому что она била их линейкой! Не спрашивай, к чему она это рассказала.

Но больше всего мне понравилось сказанное внучкой одного из рыбаков рыбсовхоза: у Оксаны Петровны не было младшего сына!!!

Словом, а был ли мальчик?

Кстати, городок этот приморский бреднями богат до неприличия. Бабы еще болтали про секту, что у них была несколько лет назад. В секту вступали подростки, а через месяц – исчезали. Их тела находили в море. У них были вскрыты вены и вырезаны сердца! Ужас и бред.

Надеюсь, мое письмо вы прочли не на ночь, потому что в этом случае кошмары вам гарантированы.

Напишите мне про Учителя, пожалуйста! Я очень, очень скучаю по нему!

Пока, Паша. Передавайте всем привет, только прошу тебя и заклинаю – не рассказывайте никому, что я тут вам написала, а то стыдно.

Я скоро вернусь!

Люба».

Глава 23

ЛЮДИ-КОШКИ

– Знаешь, Пашенька, откуда все пошло-поехало? Мы все знаем, это нам дано от предков, как генетическая память. Атавизм сознания. Только вот люди простые не хотят вспоминать, не ищут правды. Да зачем им она, когда кушать хочется, женщину хочется, телевизор хочется, денег хочется! Им некогда, они «нормально жить» хотят, «нормально отдыхать».

Учитель опустил свою ужасную круглую голову без подбородка и посидел так немного, будто сожалея о неразумности человеческих созданий. Седов поглядывал на него в зеркало заднего вида, смутно надеясь уловить слово, взгляд, жест, нечто, что снова бы разбудило его третий глаз.

После смерти Паше казалось, что окружающее он видит сквозь мутное стекло, а возвращать ясность восприятия не хотелось. Притом телом Паша был вполне здоров: рана под лопаткой почти затянулась, беспокоил лишь зуд, возникающий временами и свидетельствующий о процессах заживления. Но пережитое в вечности смерти, куда Седов заглянул одним глазком, заглушало все земные мысли и чувства. Он часто думал теперь, что, пьянствуя, стремился именно к этому сладкому сну смерти, и ему очень хотелось бросить эту дурацкую секту, чтобы снова вернуться к бутылке.

В конце концов, какое ему дело до всей этой белиберды? Почему он должен заботиться о людях, которые дают себя одурачить? Они не овцы, а он не пастырь. Но что-то продолжало держать его возле Учителя, может, просто нежелание принимать решение. Так продолжалось уже с полмесяца.

Сейчас он вез ужасного человека в город, на очередное собрание, и, когда Учитель начал говорить, Паша удивился, потому что это было впервые.

Учитель заговорил снова:

– Думаю, Пашенька, что ты не раз замечал противоречия, возникающие между твоим мозгом и твоим телом. Думаю, что, когда ты был совсем юным зверьком, твои животные инстинкты умели управлять мыслями, но с возрастом ты стал все чаще подавлять желания плоти, следуя велениям разума. Почему голова и сердце никогда не говорят одно и то же?

Учитель снова умолк. Седов снова кинул быстрый взгляд в зеркало и увидел, что тот закрыл глаза. Тишина в салоне сопровождалась только едва ощущаемым рокотом двигателя, слабым свистом воздуха, разрываемого металлическим телом большой машины, и приглушенным ревом проносящихся по трассе встречных машин.

Размеренный голос из глубин темного кожаного салона снова затмил все звуки:

– Это случилось давно, много тысяч лет назад. В далеком космосе, за пределами нашей Галактики, существовала некая цивилизация. Ее создали ловкие и сильные охотники, люди-кошки. Их цивилизация была воинственной, а люди-кошки – гордыми существами, ценившими силу и победу. Однажды на их планету прилетели пришельцы, тогда люди-кошки взяли свои самые острые ножи и топоры, надели самые прочные кольчуги и доспехи и вышли к космическому кораблю. Но пришельцы, которые оказались бога ми-воинами, увидев армию людей-кошек, рассмеялись им в лицо. Оскорбление смехом было настолько болезненным, что люди-кошки завыли, стали рвать на себе шерсть и проклинать свою слабость. Тогда воины, тронутые горем аборигенов, пообещали вернуться. Пусть люди-кошки учатся воевать и создадут достойное битвы оружие, и тогда боги-воины снизойдут до схватки с людьми-кошками! Пришельцы сказали это и улетели в звездное небо.

И с тех пор обитатели далекой планеты стали готовиться к своей последней битве. Так раса людей-кошек стала высокоразвитой цивилизацией. Но вот беда: планета людей-кошек истощилась, они были вынуждены покинуть ее и искать новое прибежище.

Седов наморщил нос. Пока это было лишь машинальное напряжение лицевой мышцы. По мере развития сюжета в Пашке крепло ощущение, сходное с кислым разочарованием, испытываемым нами в момент, когда широко разрекламированный блокбастер оказывается сопливой буффонадой с дешевыми компьютерными спецэффектами.

– Люди-кошки прилетели на Землю и решили остаться здесь. Однако со временем выяснилось, что биологически тела пришельцев совершенно не приспособлены к существованию в земных условиях. К сожалению, и улететь они уже не могли. И тогда ученые пришельцев су мели найти единственный вариант ассимиляции планеты: они дали свой мозг высшим приматам Земли!

В панорамном зеркале отразился пронзительный взгляд Учителя. У Седова мелькнула мысль, что если бы он все время смотрел в его ужасные глаза, то он поверил бы и в эту ненаучную фантастику, и во все остальное, что скажет Учитель.

– Так и получилось, что мы все будто бы и не мы вовсе! Тело примата говорит нам: овладевай здоровой самкой, производи потомство, бейся за свою территорию с другими самцами, ищи пищу. Но оно никогда не подскажет нам: добывай пищи больше, чем может съесть твоя семья, хватай и насилуй женщину не ради продолжения рода, а только для куражу, убивай ради кайфа. Люди-кошки дали нам разум убийц и оставили в этом разуме свою недостигнутую цель: битва с богами-воинами, которые давно улетели и забыли про бедных кошек.

Седов остановил темно-зеленый вальяжный БМВ возле Дома пионеров. Этот красавец был пригнан специально для Учителя и тайно радовал Пашку, впервые севшего за руль машины такого класса. По настоятельной рекомендации своего нового телохранителя Светоч больше не ездил со всеми вместе в «фольксвагене», но перемены, казалось, не замечал.

Паша вышел из машины, помог выйти Учителю, клацнул сигнализацией и устремился следом за своим подопечным в вестибюль.

К Учителю выскочил сияющий счастьем созерцания Опавший Лист. У проповедника, как обычно, было полно разных предложений и новых идей. Оба удалились в сторону зала, один размахивая руками и возбужденно рассказывая что-то, а другой – лишь рассеянно кивая. Паша навострил уши, убедился, что болтовня проповедника его не касается, и тут заметил Кумарова, стоящего, как обычно, в стороне. Саша кивнул ему и подошел с просьбой:

– Слушай, Паш, я знаю, что у тебя завтра выходной, но надо забрать с химзавода бочки и перевезти по одной, на легковушках в одно место. Съездишь с нами?

Любую просьбу десятника следовало расценивать как приказ, поэтому Пашка лишь согласно кивнул ему.

Они пошли в зал, где уже катилась лавина аплодисментов, встречающих Учителя. Машинально отслеживая ситуацию вокруг ужасного человека, Седов припоминал, где он мог слышать о людях-кошках прежде. Туман перед глазами начал рассеиваться…

Назавтра пришлось выполнять обещание и тащиться на химию, чтобы перевезти какие-то металлические бочки из складского помещения химии в подвал дома, расположенного в самом центре Гродина. Три бочки были не подписаны, и любопытный Паша извелся, пока Кумаров не объяснил ему, что это всего-навсего сжиженный газ для отопления. Дом старый, его еще до химзавода строили, а живет здесь одна родственница Учителя. Для нее и стараемся.

Остаток выходного дня Пашка посвятил двум основным делам: во-первых, вдумчивому чтению письма сектантской журналистки Любы, во-вторых, встрече с Витькой Калачевым. Встретились бывшие сослуживцы в маленьком кафе, расположенном на первом этаже Пашкиного дома. На всякий случай Паша внимательно проверил, не следит ли за ним кто-нибудь, а также не забывал наблюдать за посетителями заведения.

– Зря ты туда полез, – первым делом сказал Витька, глядя в сторону. – Ты имей в виду, что я тебя не прикрою. Я не могу – наше начальство совершенно четко сформулировало: в Гродине секты нет!

– Вить, я не сектантов на чистую воду пытаюсь вывести, – объяснил Паша терпеливо. – Я убийц ловлю.

Калачев согласился:

– Если так, то это другое дело. Найдешь доказательства, укажешь на убийц – тогда будем работать.

Седов был согласен с подобным раскладом.

– А насчет того афериста, Игоря Сегая, – перешел к самому интересному Витя, – доложу, что был это отменный мерзавец: махинации с автомобилями, с недвижимостью, финансовые пирамиды, простое обжуливание граждан – везде он успел. А по поводу той секты – страшное дело! Дети четырнадцати—пятнадцати лет прилюдно совершали самоубийства. Это сами участники секты рассказывали. Но когда милиция обнаружила тела – у них были вырезаны сердца, не хватало частей. И был в связи с этим делом задержан один местный сумасшедший, который говорил, что ел… Ну ты понял. Его в психушку упекли.

– А жена Сегая?

– Она дала свидетельские показания, все выложила. Чудом на свободе осталась, смогла доказать, что была вынуждена ему содействовать.

– Как он выглядел? Фото есть?

Калачев достал из своей папки небольшую фотографию, сделанную много лет назад, и прокомментировал:

– Рост метр семьдесят восемь, блондин. Красивый мужик, чем тоже вовсю пользовался. Зачем он тебе?

– Говорят, он жив остался.

Витя помотал головой:

– Да ну! После взрыва из его машины только куски горелого тела вытащили. А я сам видел, как он в машину садился.

Вернувшись со встречи со старым другом, Паша, бормоча «люди-кошки, кошки-люди», занялся переборкой всякого хлама на антресолях в кухне. Там хранились старые бумажки, которые Пашка ленился выбросить. В одной из коробок он и обнаружил ксерокопированную тоненькую брошюрку с пугающим названием: «Централизованная боевая информационная система».

– Хм! – выразил Седов удовлетворение и принялся листать знакомые страницы.

Глава 24

СМЕРТЬ БУХГАЛТЕРА

– Можно? – крайне вежливо поинтересовался Пашка, приоткрыв дверь и осторожно заглядывая в кабинет. – Я Седов, пришел за перерасчетом.

Полноватый лысеющий дядька, сидевший за столом спиной к окну, вздрогнул и поднял широкое мясистое лицо от бумаг, лежащих перед ним. У него на носу сидели маленькие узкие очочки для чтения, поверх которых он и глянул на посетителя настороженно и отчужденно.

– Минуточку подождите за дверью! – ответил бухгалтер низким голосом со знакомой слегка высокомерной интонацией.

Седов отступил назад в коридор и дверь за собой осторожненько прикрыл. Бухгалтерия секты располагалась в совсем немодном районе, в промзоне Гродина, между двумя колбасными цехами в невзрачном пятиэтажном здании. Когда-то давно, в былинные времена, здесь располагался НИИ каких-то алхимических исследований, но после известных событий НИИ умер, а помещения его стали сдаваться в аренду маленьким конторкам и фирмочкам. Секта к своей деятельности внимание привлекать не хотела: никаких вывесок, ничего указывающего на истинных хозяев нескольких помещений на втором этаже.

В бухгалтерии состояло человек десять женщин, они сидели в угловом кабинете и очень были бы рады помочь приятному молодому человеку спортивной наружности, но Паше нужен был именно тот надутый лысый, располагавшийся в отдельных апартаментах кубатурой не больше могилы. Так как Седов был персоной, приближенной к Учителю, все его дела вел сам главный бухгалтер.

Голос бухгалтера отставной сыщик легко распознал.

– Ага… – тихо заметил он. Конечно, именно главного сектантского бухгалтера Паша слышал, стоя под окнами офиса мебельного цеха.

Он попытался прислушаться к происходящему за дверью и различил шорох бумаг, а затем – звук задвигаемого ящика стола.

– Войдите! – призвал рыжего сыщика узнанный басок.

В кабинете было тихо, как-то очень уж душно и пахло горелым. На столе, с которого исчезли все документы, стоял пузатый маленький портфель. Бухгалтер смотрел на Пашу поверх него с нескрываемым высокомерием, которое Паша часто замечал у людей, привыкших считать чужие большие деньги.

Притворно помявшись, он напомнил о своих нуждах:

– Я Седов, за перерасчетом.

– Седов? – Обладатель баска посмотрел на Пашу внимательнее, и высокомерия в его взгляде поубавилось. – Тот самый, что теперь Учителя охраняет? Вам пересчитать зарплату?

– Да, Александр Кумаров сказал, что я должен теперь больше получать, и еще я должен тут где-то расписаться. А, простите, ваше имя-отчество?..

– Григорий Иванович, – буркнул бухгалтер.

Паше показалось, что ему представляться неприятно. – Вам все уже перерасчитано, расписаться надо тут… Вы же официально числитесь менеджером Фонда Здоровья и Чистоты, так что вот здесь распишитесь, что ознакомлены со своими должностными инструкциями.

Паша подошел к столу бухгалтера, взял в руки протянутый листок. Григорий Иванович переставил портфель со стола на пол. Неожиданно затрещал телефон. Бухгалтер заметно вздрогнул, но вскоре совладал с эмоциями и поднял трубку.

– Да, здрасте, Кирилл Соломонович! – Он кинул быстрый недоверчивый взгляд на Пашу и отвернулся вместе с трубкой к окну.

Седов навострил уши, чтобы услышать:

– Да, все так, обналичиваем. Нет такой суммы?.. Ну, вы без ножа меня режете! Срочно, да, срочно! Завтра? – Бухгалтер снова покосился на Пашку.

Тот читал свою липовую должностную инструкцию и даже губами шевелил от усердия. Успокоенный на его счет, Григорий Иванович решительно сказал своему собеседнику:

– Значит, так! Никаких завтра. Сегодня в семнадцать сорок пять я буду у вас! Всего доброго!

Шлепнув трубку на рычаг, бух снова поднял взгляд на Пашу.

– Скоро вы? – спросил он.

Паша широко улыбнулся, изобразив милягу-растыку, и коряво подписал бумагу. Григорий Иванович это одобрил:

– Так, хорошо. Вот деньги. За них расписываться не надо. До свидания!

Уходить Паше не хотелось.

Он присмотрелся к мужику, разглядев покрасневшие белки глаз, пот на лбу, тремор пальцев. Это были симптомы страха. Паша задумался: чего бояться бухгалтеру секты?

– Чем еще могу помочь? – спросил его бухгалтер. – Я спешу.

Бухгалтерию пришлось покинуть.

Поздно вечером Седов вышел из дому, одетый в черные джинсы и черную майку. На лоб он надвинул бейсболку, тоже черную. Оружия с собой брать не стал, хотя теперь у него был личный ПМ, любовно выбранный им из арсеналов охранной фирмы «Стрелок».

В вестибюле первого этажа здания НИИ горел слабый свет. За стеклянными окнами, безусловно, существовала ночная бабушка с инструкцией звонить в милицию при любой попытке проникновения на вверенные территории. Кроме нее, надо было помнить и о сигнализации.

Окна бухгалтерии, слава Чистоте, располагались со стороны двора. Вычислив в уме нужное и заметив, что оно подозрительно светлее остальных, Седов решил применить навыки, полученные на уроках скалолазания в лагере зомби. Он внимательно осмотрел стену строения, похвалив доброго советского архитектора, придумавшего скромно украсить здание НИИ декоративным излишеством из бетона наподобие узкой ступеньки.

Развернув бейсболку козырьком назад, Пашка стал медленно подниматься по стене, опираясь на выступы, цепляясь, как Человек-паук, за любые неровности кладки.

Несколько раз бетон осыпался в пальцах, а один раз Пашка едва успел отдернуть руку, прежде чем подло отломился и полетел в кусты на газоне внизу кусок цемента. Под ногами облицовка здания осыпалась еще более рисково, но окно бухгалтерии все же было взято.

Заглянув внутрь, Паша обнаружил за стеклом источник света, нечто напоминающее неподвижный фонарь, лежащий на полу. Пашка продвинулся вперед, найдя опору на выступе под окном. С новой позиции он сумел разглядеть лежащий на полу кабинета фонарь, а рядом с ним – человека, чья ладонь была полна красным.

– Ёп, – сказал Паша вслух и испуганно огляделся.

Он продвинулся вдоль стекла, намереваясь лучше рассмотреть комнату. Нечаянно ткнулся носом в створку, и она поддалась с тоскливым скрипом, озвучившим открывшийся натюрморт.

В этот момент стали различимы пятна крови на стенах, беспорядок в комнатке.

Распахнув створку, Паша присел на карниз, перенес ноги через подоконник и плавно стек в кабинет.

Прежде всего он опустился на колени возле лежащего человека. Это был бухгалтер, и он был мертв. Второй факт в подтверждениях не нуждался, но вот первое утверждение еще надо было доказать, поскольку голова и лицо трупа были залиты кровью. Ран было несколько, наносились они беспорядочно и покрывали всю голову – от затылка до лба. Значит, били, пока человек стоял или сидел, а затем бухгалтер выпал на пол из своего кресла за столом.

Орудия убийства поблизости не обнаруживалось. Обходя разбросанные по полу бумаги, чтобы не оставить на их гладкой белой поверхности следов кроссовок, Паша прошел к двери и проверил ее. Она была не заперта.

В комнате недоставало портфеля бухгалтера.

Оглядевшись, Седов обнаружил кое-что интересное. В углу возле окна стоял небольшой эмалированный таз, расписанный маргаритками. Изнутри он был основательно закопчен, но пуст, а рядом валялись спички. Паша припомнил: горелым пахло еще днем, а окно было приоткрыто…

– Григорий Иванович! – раздался в коридоре немолодой женский голос.

От неожиданности Седов чуть не заорал.

Дверь в кабинет приоткрылась. Маленький и бесформенный от нескольких шерстяных кофт, надетых одна на другую, силуэт дежурной старушки обозначился в дверном проеме.

– Григорий Иванович, вы тут? А то я смотрю – ключик-то не сдан. Думаю, пойду, посмо… А-а-а! – Бабуля увидела того, к кому обращалась, таким, каким он стал.

Седов замер на корточках, мечтая, чтобы охранница с перепугу выбежала в коридор и поголосила немного там, а потом бы делала что ей в голову взбредет. Двух минут ему было достаточно, чтобы незамеченным удрать через окно. Однако бабуля, причитавшая во все горло, мужественно шагнула к трупу, а по дороге щелкнула выключателем. Лампа дневного освещения раскочегарилась не сразу.

В мигающих вспышках голубоватого света доблестная дежурная увидела метнувшуюся к окну черную мужскую фигуру, но не успела даже испугаться, как мужчина вскочил на подоконник и спрыгнул вниз.

– Ой! – вскрикнула она. – Убийца! Скажи же ты…

В этот миг Паша уже лежал в кустах под окнами, соображая, все ли кости целы. Он оперся о землю, чтобы встать, и его пальцы машинально схватили толстую, но маленькую пачку бумаги. В квадрате света, падавшего из окна, Седов разглядел, что это часть обгоревшей толстой тетради.

Неожиданно в том же квадрате света возникла тень старушки дежурной. Это означало, что валяться Паше больше не рекомендовалось. Рванувшись вверх всем своим недавно натренированным телом, он выскочил из цепких объятий кустарника и побежал вдоль здания прочь, сжимая в руках свою шуршащую находку.

Остатками тетради Седов занялся, как только вошел в свою квартиру. На кусочках бумаги были фамилии, цифры и непонятные обозначения, возле каждого имени – свои, и записанные от руки, например: «Кроликова И.М. – 21.02.2004, 1, 600» или «Сазонов А.П. – Насл. ФЧ, 2, 800, 30.03.2004». Где-то в середине тетрадки Паша нашел запись: «Ожегова С.В. – 04.04.2004, 3, 150 000».

Веснушки на Пашкином носу заметно побелели, он кинулся к телефонному аппарату, трясущимися руками набрал номер тетки, рассчитывая на то, что уж ночью она никуда из квартиры уйти не может, и услышал сердитый, хрипловатый спросонья мужской голос:

– Какого хрена?!

Седов изобразил смущение:

– Простите, мне Славяна Владимировна нужна!

– Кто-кто тебе, мудак, нужен в час ночи?! Да пошел ты!..

– А вы давно в этой квартире живете?

Мужик ответил, видимо, машинально:

– А с мая! – и бросил трубку.

Пашка уселся на пол, достал сигареты и забыл о них. Славяна была ему одной из пары родных людей на Земле, а он, кретин, даже не знал о том, что с ней случилось! Скорее всего, ему пытались звонить, но телефон в период его запоя был отключен за неуплату. Может, даже приходили, но Пашка об этом так и не узнал, ибо был идиотически пьян.

Просидев так с минуту, Седов заставил себя очнуться, устало поднялся, поплелся на кухню, только там вспомнил о сигарете и закурил. Полез в холодильник, нашел там заначку – бутылку водки – и сделал большой глоток из горла. Желание забыться стало сильным, как необходимость дышать. Забыться хотя бы на ночь.

Утром он подумал, что из его большого горя проистекает один маленький плюс. Теперь он знает ключ к шифрованным записям сектантского бухгалтера!

Глава 25

ВОЖАК ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СТАИ

Собрание закончилось всего с час назад. Седов сидел перед дверью гримерки, ожидая по явления Учителя. Наконец Светоч вышел, как всегда погруженный в темные глубины своего сознания, с рассеянным взглядом, с легкой, чуть печальной улыбкой на губах. Седов молча встал, почтительно пропустил Учителя вперед по коридору и двинулся следом, разглядывая его седеющий затылок, мощную шею и сутулые плечи. После своей «смерти» Паша пережил странное состояние восхищения этим человеком, но теперь дурман рассеялся, оставив после себя лишь немного удивления, что-то вроде мутноватого осадка.

Вчера он нашел время поговорить по телефону с Витей Калачевым и встретиться с отцом Сергием. Вите Седов рассказал о своем вторжении в офис бухгалтера и о том, что его видела старушка-дежурная. Витя сердито сказал, что если Седов наживет неприятностей, то придется ему самому с ними и разбираться.

А с отцом Сергием Пашка просто хотел поговорить. Они снова встретились в саду, где слышались голоса детей и зеленые ветви яблонь ласково благословляли каждого, кто проходил под деревьями по узким, заросшим высокой травой тропинкам. Собеседники присели на крашеную низенькую лавку без спинки.

Паша глухо произнес:

– Они убили мою тетку, Славяну Ожегову, актрису. Ты ее знал, наверное?

Отец Сергий кивнул и перекрестился.

– Из-за квартиры убили, проклятые ублюдки! И еще человек двадцать, а то и больше. Уверен, что это были одинокие люди: старики, алкоголики, инвалиды. Интересно, что тетка моя, судя по записям, умерла в апреле, но в ее квартире уже с мая живут новые жильцы, а чтобы вступить в права наследования, нужно полгода. Следовательно, свидетельство о смерти выдано задним числом. Есть и вещи пострашнее, но не буду об этом. – Паша замолчал. – И у него странные бредни, – задумчиво продолжил он.

Отец Сергий открыл рот, чтобы сказать что-то, но рассеянный рыжий алкоголик не заметил этого.

– Ну, пойду, – сказал он, поднимаясь с лавочки. Паша проговорил вслух все, что хотел, и теперь спешил назад, в секту. – Боюсь, начнут искать меня. Спасибо, что выслушал.

Отец Сергий тоже встал. Он взял Пашкину руку, кожа на которой пожизненно сохранила следы глубоких ожогов, и наконец смог высказаться:

– Паша, я понял, чего ты в этой проклятой секте ищешь!

Седов сдвинул брови:

– Чего?

– Смерти! – веско ответил священник, прожигая Пашку взглядом. – Ты – герой через силу, но ищешь в своем геройстве только смерть. А это – грех!

– Нет, что ты! – Пашка улыбнулся с самым легкомысленным видом: – А к тому же меня уже один раз убили. Правда, потом оживили, но воспоминания самые странные. Вроде бы в раю побывал. Я слышал всякие истории о тех, кто побывал в состоянии клинической смерти, – ничего похожего на мои впечатления. Зато все ребята из сектантской гвардии пережили то же самое, что и я. И после этого каждый из них готов продать душу за Учителя!

– Как интересно, – заметил священник. – Напоминает древнюю секту ассасинов, идеальных воинов-убийц, преданных своему предводителю. Они якобы умирали, на том свете видели чудесные райские сады и прекрасных гурий, а потом оживали и смерти больше не боялись. Наоборот, стремились погибнуть по велению своего руководителя, чтобы снова попасть в рай. На самом деле предводитель их, Старец с горы, как его называли, кормил своих убийц гашишем, поэтому их и называли ассасинами, то есть «гашашинами».

Пашке история очень понравилась.

– Знаешь, это похоже на разгадку! Вот только интересно, к чему наших зомби готовят? Пока они ни черта не делают, а только тренируются.

– Будь осторожнее, Паша, – сказал священник и перекрестил друга.

Седов рассмеялся:

– Да ладно тебе!

В БМВ, по дороге в башню, Учитель снова разомкнул уста и заговорил. Он вспоминал прошедшее собрание, на котором сектанты просто бесновались при виде своего Светоча. В зале творилось нечто невообразимое: люди выкрикивали приветствия, тянули руки к Учителю, девушки штабелями валились в обморок, а мужчины почти рыдали в конце его выступления.

– Видишь, Павлуша, как люди меня любят! За мной пойдут в огонь и в воду. Знают, что я существо сильнейшее, вожак стаи по имени Человечество. Это не умом они понимают, а своими инстинктами! Чуют, что инопланетного, разумного во мне меньше, а вот звериного, земного неизмеримо больше, чем в каждом из них. Я из рода такого, особого. У меня все предки по мужской линии были сверхзвери. Они предчувствовали землетрясения, выли на полную луну, рвали зубами сырое мясо и никогда не доверяли своему разуму. Вот ты знаешь, почему люди любят выпить? Они хотят затуманить свой мозг, это инопланетное, инородное, что в нас посадили люди-кошки. Алкоголь помогает нам немного приблизиться к своему первобытному состоянию, стать просто нормальными зверями, которыми мы и должны быть. Мне алкоголь совсем ни к чему, я и так мозг мало слушаю. Есть лишь один для меня наркотик – трепещущее человеческое сердце.

Седов сжал мягкую кожу на рулевом колесе, ощущая прохладную струйку пота, сбегавшую вдоль позвоночной ложбины. Третий глаз раскрылся так широко, что это было почти больно. Необходимо было действовать, действовать срочно!

Весь вечер Паша ждал, пока Учитель и Оксана Петровна погасят свет в своих спальнях, и только тогда он спустился в кухню, подошел к холодильнику и открыл белую дверцу.

Холодильник был огромный, морозильная камера занимала почти половину всей полезной площади и располагалась внизу. Паша выдвинул пластиковую коробку, заглянул внутрь. В коробке были сложены небольшие пакеты с замороженными кусками мяса. Порывшись в них, Седов достал один, в котором лежало что-то синеватое. Он вытряхнул замерзший кусок мяса из пакета на пол. Опустился над ним на колени, разглядывая. Синеватая поверхность куска напоминала человеческую кожу, а на краю было округлое темное пятно, как раз то самое, которое бородавчатый Звонарев назвал уродищем. Клеймо Миледи.

Приступ тошноты подбросил Пашку к окну, его стошнило, едва он успел открыть створку и перевеситься через подоконник. Обессиленный, рыжий сыщик стек на пол и закрыл лицо руками. Стало ясно, почему это десятник ест только рыбу и не любит кухню Оксаны Петровны. А вот он сам…

А когда Пашка отнял ладони от мокрого лица, его глаза встретились с черным и глубоким зрачком, чей смертоносный взгляд упирался в воображаемую точку в центре Пашкиного лба.

– Привет, – сказал тот, кто держал в руках пистолет.

Глава 26

КЛЯНУСЬ ПОГОНАМИ!

– Ты только не делай резких движений, и мы поладим! – предупредил Андрей, сектантский проповедник с индейским именем Опавший Лист.

Имя это должно было напоминать о бренности всего земного. Впрочем, у самого проповедника планы были самые шкурные.

Седов резких движений делать и не собирался. Он лишь чуть схитрил, намеренно непроизвольным жестом потянувшись к кобуре под мышкой.

– У тебя там оружие? – спросил Андрей. Пашка молча и покорно кивнул.

– Отстегни кобуру и дай мне!

Подчиняясь команде, Седов полез под пиджак. Он спокойно достал кобуру, показал ее Андрею, а когда тот удовлетворенно кивнул, резко швырнул ее, целясь в пистолет противника. Удар обезоружил проповедника.

Не успели два Макарыча приземлиться, как рыжий алкоголик прыгнул вперед и вцепился Листу в горло. Андрей захрипел и, не выдержав веса нападавшего, рухнул на кафель. Пашка плюхнулся ему на грудь и прижал плечи проповедника коленями, не отпуская из своих цепких пальцев беззащитную шею. Все-таки не зря он на сектантской базе потел!

– Они про меня знают? – прошипел Седов, немного ослабляя хватку.

– Не…

Опавший Лист оставил всяческие попытки высвободиться. Теперь он просто лежал и ждал дальнейших вопросов.

– Ты давно следишь за мной?

– Все время… Я узнал тебя сразу. Ты тот рыжий пьяница, которого Элька окручивала. Я помогал ей, потому что она попросила.

– И что она планировала?

– Как обычно – получить твою квартиру.

Седов понял, что иногда Эля надувала и своего подельника.

– Так ты и есть ее первый муж?

– Кто? – изумленно переспросил Андрей. – У нее есть муж, не я… Отпусти меня, а то я задохнусь!

– Не дергайся, – посоветовал Пашка миролюбиво.

– Ты ведь в милиции работаешь? Я следил за тобой, в этом я мастер! Мы ведь все на мушке? Я как раз пришел об этом поговорить! Хочу стать свидетелем…

– А пистолет на кой черт мне в морду совал?

– Это только чтобы ты сразу меня не убил, как бухгалтера. Вам, ментам, все можно!

Седов еще ослабил хватку.

– Коли я бы за него взялся, – сказал он чисто ради красного словца, чтобы Лист не вздумал расслабиться, – то крови было бы меньше, а смерть легче. Теперь собери пакеты с полу и сложи в холодильник. Мы здесь говорить не можем.

Местом для беседы Седов назначил Учительский «ниссан».

– Меня зовут Андрей Анохин, – начал Опавший Лист осторожно. – Я из многодетной пьющей семьи. Эх, детство мое загубленное!

Седов демонстративно зевнул. Отследив его реакцию на свой проникновенный монолог, Андрей незаметно вздохнул и лирики поубавил:

– Впрочем, было это давно и неправда. От родственников я сбежал еще в четырнадцать лет. Стал жить в Гродине, пристроился в интернат для спортивно одаренных детей. Сам-то я ни черта не одарен, но меня взяли, потому что я из многодетной семьи. Так как особых перспектив учителя во мне не видели, то времени свободного у меня было навалом. Стал по городу шаблаться, нашел себе приятелей веселых. У меня-то денег не было. Откуда им взяться? А хотелось в кино сходить и девочку мороженым угостить. Мне старшие подсказали, как можно заработать: надо научиться в форточки лазать, чтобы двери опытным ворам открывать. Сначала я очень боялся, но потом стал даже кайф от этого ловить. Меня ни разу не поймали, и я был в цене среди домушников. Позже, когда я вырос и в форточки не пролазил, стал вышибалой в одной пивнушке работать. Меня нанял местный пахан, потому что у меня были отличные воровские рекомендации. Тот же самый пахан научил меня наркотой торговать, а когда его накрыли, я взял все на себя и сел за него. Так надо было, тогда бы после тюрьмы моя жизнь стала райской. Но я неудачник – когда вышел, пахана моего уже давно ножом пырнули и закопали, а я оказался не у дел. Зато у меня было немного бабла скоплено – мне же за ходку причиталось! И я стал мошенничать. На рынке организовывал всякие беспроигрышные лотереи, продавал дачникам элитные семена плодоносных культур (в основном это были семена подорожника, который рос на всех обочинах), в общем, всякие мелочи. А потом меня встретила Эля. До сих пор не знаю, как она меня вычислила.

– Врешь ты все, – проворчал Павел, но Опавший Лист не обратил на его слова никакого внимания.

– Мы с ней стали работать в паре. Вместе брались за любые крупные дела, а когда я узнал, какая у Эли крыша, совсем обнаглел. Секта может покрыть все что угодно! Здесь все схвачено, самые верхи – администрация области, химзавод, крупный бизнес!

– Интересно, – перебил его Седов, – а в числе сектантов особо значимых персон не видно. Они же на собрания не ходят!

Он припомнил, что об этом говорил и Роман, но обосновать свое утверждение не смог.

Зато Опавший Лист был более чем в курсе.

– Конечно! Они клевали на другие наживки. Специально для этих надутых нуворишей Учитель и придумал рыцарский орден и культ богини Кали. Сработало на все сто! Люди-то как рассуждают: раз у меня есть деньги или я сделал хорошую карьеру, значит, я особенный, неповторимый, замечательный и весь из себя элитный. Думаю, к этой мысли их приводят все те вещи, которые они могут себе позволить: высококлассная тачка, костюм от Гуччи, золотая зажигалка, навороченный мобильник, квартира в центре города и прочее и прочее, вопящее: «Я не для всех, я только для элиты!» А какая там, на фиг, элита?! Аристократы из Малых Грязнушек! Граф де Местная Помойка. Смешно, ей-богу. Знаешь, я на них насмотрелся – обычные вонючие козлы. Они понятия не имеют, что настоящее элитное удовольствие – это водить их за нос. Все эти рыцари, все эти поклонницы богини Кали были у нас под лапой, так что и пикнуть бы не посмели. Если Учителю надо было срочно пробить лицензию на торговлю водкой или дело о банкротстве в суде выиграть – мы лишь намекали тому, от кого решение вопроса зависело в наибольшей мере, и – вуаля!

– А кабы честный кто попался? – полюбопытствовал Пашка.

Вопрос Андрея только рассмешил.

– Честный? Ха! Да они все честные, других там нет. Если кто кобенился, то мы им показывали фотографии, а потом предлагали оказать нам нужную услугу в обмен на обещание удалить все файлы.

– И чего на этих фото ценного было?

– Да ничего, – криво усмехнулся Андрей. – Мы просто немного повеселились, когда изобретали ритуал приема в рыцари. Наняли одного педрилу, и он, прости за откровенность, имел всех этих элитных аристократов! Это я его нашел, он со мной срок мотал за хулиганство. Дело свое он делал в красном плаще, со шляпой на голове, весь в золоте, а аппарат у него для этих дел – такого размера, будто… – Мошенник встретил Пашин взгляд, полный сарказма, и сменил тему: – И что забавно, никто из этих гребаных рыцарей не завопил и не отказался, все перетерпели. Раз надо штаны спустить, чтобы еще элитнее стать, – они спустят. Ой, хохма! Мы ржали каждый раз, когда снимки делали, до коликов!

– А женщины?

– А баб Элька обрабатывала. Она не любила людей унижать. Просто наняла мальчишек из училища культуры, и те ее телушек культурно обихаживали. Ну, тоже на пленку все фиксировалось. Хорошее порно получалось.

– Ясно, – сказал Паша. – Ну а народу вы сколько погубили? Я имею в виду тех, кто в бухгалтерской книге записан был, и тех, кого, как Элю, скормили своему Светочу. А еще мне интересны истории, которые происходили с теми, кто вам в бизнесе мешал.

Андрей заметно посерьезнел:

– Ты, Павел Петрович, понял ведь, что я в милиции ни слова не скажу, если буду проходить как соучастник всего этого? Я второй раз за чужого человека сидеть не собираюсь, понятно? А ты помочь мне можешь. И мои разоблачения тебе выгодны. Раскроешь большое дело – получишь повышение, карьерный толчок.

– Гм, – кашлянул Пашка, вроде бы соглашаясь с проповедником. – Ты говори, говори.

– Но ты обещаешь?

– Клянусь своими погонами, – серьезно уверил его Седов. Он потер морщинку между бровями и вдруг вспомнил, как искала ресничку под глазом бедная врушка Эля…

Проповедник тем временем что-то осмысливал. Он попросил сигарету, закурил и только тогда сказал:

– Это – правда. – Каждое слово будто застревало у него в горле. – Все люди, что у бухгалтера были в тетради записаны, оставили завещание в пользу Фонда Чистоты. Их уже нет в живых. Но занималась этим Элька. Она почти всеми делами руководила, без конца на телефоне сидела, потом нам говорила, что делать.

– А Славяну Ожегову ты припоминаешь?

– Нет, я с ней не работал, – живо ответил Лист. – Это, наверное, квартирный вопрос? Тогда я тут ни при чем. То же и с бизнесом – я только был актером для них, а она и бухгалтер заправляли делами. Насчет убийств предпринимателей ничего не знаю, убивали ребята Кумарова. А что я? Я ничего не знаю.

Пашка облокотился рукой, в которой держал пистолет, на рулевое колесо.

– Андрюха, – произнес он ласково, – если ты вот так и в милиции будешь показания давать, то я тебя лучше сейчас в лесу расстреляю.

– Ладно, ладно, – запричитал проповедник. – Я многое видел, многое знаю и все расскажу. Меня заставили Учитель и Элька, правда, клянусь! Но ты обещал, что я за это сидеть не буду!

– Гос-споди!.. – досадливо прошипел Седов, пряча оружие. – Лучше скажи, ты Алексея Звонарева на бабосы разводил?

Проповедник почесал затылок:

– Э-э… ну… да, кажется, вспоминаю. Элька ему дала денег, он повез их на своем раритетном тарантасе, но наш мастер поработал в машине с рулевым управлением, он и врезался на повороте объездной дороги. Мы деньги вытащили, пока он без сознания был, и после он такую же сумму нам еще и выплатил. – Анохин вспоминал эти подробности с большим удовольствием. – Элька была гением.

Напоминание о девушке со светлыми волосами заставило Седова задать следующий вопрос:

– А Учителю вы сколько человек скормили?

– И это больше по части Кумарова. Я знал только Эльку из них всех. И, честное слово, я пытался за нее заступиться! – Он уцепился за Пашкин рукав.

Это прикосновение, будто попытка напомнить об обещании, вызывало у бывшего сыщика только брезгливое омерзение. Андрей этого не заметил, он продолжал:

– Но у нее нашли украденные из нашей организации деньги… и Учитель велел мне передать Эльку Кумарову.

– Что вы с ней сделали?

– Мы вошли в подвал, она уже знала, что случится, и закричала ужасно, вырывалась, просила не убивать. Но Кумаров ее ухватил, ударил, она перестала орать. Напоследок рассказала анекдот. Видно, от стресса…

Сцену, описанную проповедником, Седов будто видел собственными глазами. И видел, что Андрей врет, потому что Эля была из той породы людей, что бьются до последнего. Мерзавец проповедник держал Элю, пока сектантский десятник ее душил, иначе Кумаров не справился бы. Если изловить Кумарова, то проповедника можно будет вывести на чистую воду. К тому же Паша был уверен, что его свидетель лжесвидетельствует не только об обстоятельствах убийства Эли.

– Какой анекдот? – осипшим голосом спросил он, отворачиваясь к окну, в темноту. – Какой анекдот рассказала Эля?

– А… Ну, этот, про бабу, которую Бог не узнал. Там бабе операцию делали, и она уже думала, что умрет, но ей привиделся Бог, и он сказал, что она выживет. Тогда баба эта, кроме нужной операции, еще сделала пластические – на морду, на жопу, на грудь. Ходит себе довольная, знает, что жить будет еще долго, и красивая притом. И вдруг ее сбивает машина, она помирает, попадает к Богу и говорит ему: «Ты же обещал, что жить я буду долго!», а Бог ей и говорит: «Прости, дорогая, не узнал тебя!»

– А Эля делала пластическую операцию?

– Откуда я знаю? – слегка возмутился Андрей. – Я с ней не спал, близко не разглядывал. Это ты…

Взгляд Седова стал холоднее стали. Развязность проповедника улетучилось, как только он напоролся на этот долгий ледяной взгляд.

– Ты это… не расстраивайся очень, – почти робко произнес он, помолчал и, вернувшись к своим мыслям, заговорил снова с мечтательной интонацией: – А какая организация все-таки, ё-моё! Ты только прикинь, Павел Петрович, ведь все схвачено, все работает на этого сонного людоеда, как маслом смазанное! А он спятил совсем, своими собственными руками такое дело рушит!

– Как рушит?

Андрей поднял на Пашку вопрошающий и ироничный взгляд.

– Ты сам знаешь, – осторожно ответил он. – Разве органы за нас взялись не потому, что конец света готовится?

Седов принял замкнутый и таинственный вид, чувствуя себя полным идиотом. Вот вам и приближенное к Учителю лицо! Вот вам и заместитель десятника Кумарова! Он и не догадывался, что происходит у него на глазах.

– Давай поподробнее! Что знаешь?

– Ну, все обыкновенно. – Опавший Лист пожал плечами. – Как обычно у сектантов это бывает. Запрутся в помещении, запоют свои псалмы. Потом бензином польются и подожгут все к едрене фене! Эх, какая организация гибнет! – снова опечалился прирожденный аферист.

– Дерьмо эта твоя организация! – рявкнул Пашка в сердцах. – Людей убивать нельзя!

На этот раз Опавший Лист мало его испугался. Он только улыбнулся иронично и немного свысока, прищурил умные глаза профессионального лжеца и ответил:

– Посмотри вокруг, узколобый ты ментяра! Город процветает, люди богатеют, деньги зарабатывают, живут лучше, счастливы. Ты видел, сколько машин новых дорогих по улицам катит? Ты видел, какие чистые эти улицы? Новые дороги? А колхоз как мы подняли, продуктами город снабжаем! Это организация сделала, без нее тут бы болото было. (Тут Паша уже открыл было рот заметить, что бизнес на деньги сектантов был однодневным, но передумал ввязываться в дискуссию.) А сколько алкашей мы вылечили! Просто к делу их пристроили, и мужики пить перестали, их жены нам пятки целовать готовы! А старики, – тут Андрей понизил голос, – а старики просто уступили место под солнцем молодым и сильным. И если парочка идиотов-бизнесменов и попала под каток, так что? Лес рубят – щепки летят. Вот и все! Вспомни лучше, как наши деды жили при коммунизме! Все они тоже были в секте, разве не так? Вспомни, как от своих родителей-кулаков отказывались, как честных людей сотнями расстреливали, как во время войны грудью на амбразуры бросались. Как пахали на партийную элиту, живущую в раю на земле! Да здесь же, в Гродине, пока завод строили, сколько народу здоровье потеряло? А на производстве, где химией дышали и потом уродов рожали?.. И все это во имя светлого будущего, ради новой жизни, ради счастья всех людей на земле. Ты же слышишь, что эти слова ничем не отличаются от слов, которые мы говорим о чистоте и прочем. Только наши люди процветают, а не живут впроголодь! Паша театрально зааплодировал:

– Браво! Браво, малоуважаемый господин проповедник! Боюсь только, это была ваша последняя проповедь!

– Посмотрим… – пробормотал Опавший Лист.

Глава 27

УМЫВАЯ РУКИ

На следующее утро проповедник давал показания в кабинете Калачева. Седов скромненько сидел у стены за спиной Опавшего Листа (Андрея Валерьевича Анохина, двадцати шести лет, русского, холостого, судимого), слушая его версию деятельности секты и ее организатора. Все шло согласно плану: Паша передает свидетеля органам правопорядка, рассказывает о том, что сам разузнал, и умывает руки. Тело Эли – в том виде, в котором оно ныне пребывало, – Паша тоже привез в милицию. Его тут же отправили судебным медикам на исследование. И вопросом конца света тоже займутся профессионалы.

Когда Опавший Лист упоминал об Учителе, Паша только скептически улыбался. Из рассказа проповедника можно было сделать только один вывод: Светоч Чистоты был организатором, руководителем, идейным наставником и душой секты. Ну а Эля, так сказать, организатором производства, мошенницей и убийцей невинных душ. Списать все на покойницу – чего же проще?

Отставной коллега хозяина кабинета ожидал конца допроса, тогда он сообщит Вите, что считает Андрея Анохина реинкарнированным Игорем Сегаем и истинным организатором деятельности секты Чистоты.

Но больше всего Паша волновался по поводу конца света. Он еще ни словом не обмолвился Вите о грядущих в секте событиях – не хотел говорить при Анохине, не хотел говорить об этом по телефону.

Через десять минут Калачев допрос прервал и позвал Седова покурить в коридоре, оставив своего свидетеля с конвоиром. Паша угостил приятеля сигаретой, после чего сообщил:

– Витя, вы должны остановить Учителя, он конец света готовит. Собирается собрать всех своих адептов и угробить их одним махом. Потряси Анохина как следует, пусть все в деталях расскажет. Ты понимаешь, насколько это важно?

Калачев встревожился:

– Что это значит? Они будут убивать сектантов? Когда? Что же ты молчишь?

Седов закурил.

– Я говорю. Витя, арестовывайте Учителя, сажайте его в психушку! Он каннибал, он сумасшедший! Арестовывайте Кумарова, десятника. Я расскажу, где и как. Поеду с вами.

Витя уверенно ответил:

– Теперь, Паша, мы этой сектой займемся! У нас есть свидетель, ты нам показания дашь, Кумарова твоего раскатаем. Все будет сделано. Мы уже давно мечтали разобраться с этой шарашкиной конторой, да начальство наше не больно позволяло. (Тут Паша представил себе это начальство в момент посвящения в гродинские рыцари и как-то недобро ухмыльнулся.) Но буквально неделю назад почти все руководство отправилось в отставку по возрасту, а новым шефам понадобятся хорошие цифры раскрываемости. Обезвредить секту будет круче крутого. Мы очистим город, я тебе говорю!.. Дай еще сигарету, перекурим и продолжим с новыми силами.

Протянув приятелю пачку, Седов спросил:

– А с бухгалтером что?

– Все ясно: бухгалтер жег свои записи, потом получил в банке семьсот тысяч долларов. Тут бы бухгалтеру и смыться, но он вернулся в свой кабинет. Была ли встреча назначена или не успел бумажки свои дожечь – неизвестно. Потом пришел некто, напал на бухгалтера, забил его до смерти и убежал с деньгами и орудием убийства. Отпечатки пальцев принадлежат сотрудникам бухгалтерии, дежурной и тебе, дураку! Но ты днем к нему приходил, так что тут не подкопаешься. Дежурная тебя вряд ли опознает, потому что толком не разглядела. Это все.

Теперь Павла Петровича волновал только один вопрос.

– Витя, я думаю, что Анохин – это Сегай.

– Я мельком Сегая видел. – Витя призадумался. – Но ты же и сам помнишь, как он выглядел на фото. Анохин на него не похож и моложе лет на пять—восемь. Хотя все бывает, – пожал широкими плечами Калачев. – Проведем экспертизу, поищем шрамы от пластической операции.

– Проверьте алиби проповедника на день убийства бухгалтера, – посоветовал Пашка, игнорируя выражение круглого лица Вити, без слов говорившее: «Без сопливых солнце светит!»

Возвращаясь домой, Седов купил бутылку водки. Дома отключил телефон.

Всю ночь Пашка не спал. Он был очень рад, что может снять с лица маску, вернуться в свое неуютное жилище, к своей пустой жизни. Сейчас ему требовалось время, чтобы зализать вновь открывшуюся рану. Как бы Паша ни хорохорился, наркотический сон, видение того света, встреча с ней, пусть и в виде бреда, оставили после себя болезненное послевкусие. И это было плохо, однозначно плохо. Все, что было выпито Пашкой до его погружения в секту, оказалось, выпито зря. Боль возвращалась.

А уже перед самым рассветом, растворяющим ночные тени и страхи, он вспомнил Элю – живой и нежной. Вспомнил ее смех, острые хищные зубки, то, как она рассказывала свои анекдоты, и постепенно осмыслил: он так и не узнал, почему ее убили. Не может быть, чтобы девушку со светлыми волосами скормили чудовищу просто потому, что оно хотело есть. Секта – отлично продуманный бизнес-проект, размышлял Павел Петрович, и кровавая расправа над активнейшей и эффективнейшей исполнительницей задуманных афер выглядит абсурдно.

Да, Элька не была ангелом. Она знала обо всех убийствах и не пыталась им препятствовать, а все равно Пашка не мог смириться с ее судьбой. Было лишь одно правило, ради защиты которого он мог бы пожертвовать своим алкоголическим покоем: людей убивать нельзя.

Седов закурил, наверное, уже сотую сигарету. Эля боялась Романа, а уничтожила ее секта, как она могла не предвидеть этого? И зачем она организовывала на него покушение?..

Луч света упал на стену кухни, и Пашка вдруг забеспокоился о ходе милицейской операции. Он включил мобильный телефон, ожидая звонка Вити Калачева.

Звонок поступил почти тотчас после включения. На дисплее высветился домашний номер Калачева, в то время как опергруппе следовало в данный момент окружать башню ужаса…

– Да! – сказал в трубку рыжий алкоголик. Третий глаз уже сформулировал все, что видит. Он видел подставу.

– Павлуха, отбой! – услышал Седов напряженный, почти звенящий голос Вити. – Павлуха, ты смывайся! Все плохо. Меня отправляют в командировку, в Чечню. Проповедника твоего мое начальство отпустило. Приказа на арест Учителя, Кумарова и остальных нет и не будет. Ты убил бухгалтера.

– Но ты же говорил – вы давно хотели…

– Павлуха, мотай из дому. Понял?! Ты понял?!

– Да.

Разговор был закончен. Седов отнял трубку от уха и услышал звонок в дверь. Паша медленно встал, прошел в коридор, открыл дверь.

И оказался лицом к лицу с Сашей Кумаровым. Десятник спокойно разглядывал Пашку, будто видел его впервые.

– Ты не ложился спать? – спросил он небрежно, пряча правую руку под полой пиджака.

– Уже встал, – в тон ему ответил Седов.

Предвидя неожиданные повороты в ходе ареста сектантской верхушки, Паша оставил пистолет под газетой, на тумбе в прихожей. Сейчас его предусмотрительность могла спасти ему жизнь.

Кумаров вдруг приобнял своего заместителя:

– Видно, ты предчувствуешь, какой необычный день сегодня?

– Необычный? – переспросил Паша.

Десятник не пах алкоголем, но выглядел пьяным.

– Да, необыкновенный день! – Кумаров разжал объятия, прошел в комнату, к окну.

Седов вытянул пистолет из-под газеты и сунул его за ремень джинсов. Он ожидал, что в дверном проеме возникнет плечистая фигура кого-нибудь из упырей и придется драться. Тянулась минута, но никого не было.

Десятник оглянулся на Седова и продолжил размеренным тоном:

– Я знаю, что ты бы не хотел, чтобы это случилось.

– О чем ты, Саша?

Никак не объяснив свою загадочную фразу, Кумаров усмехнулся. Пашка подошел к окну и остановился напротив него. Только теперь, когда свет утра косо ложился на лицо десятника, Пашка с удивлением заметил, что зрачки сектанта сужены до размеров булавочной головки. От этого светло-карие глаза десятника казались слепыми.

– Код «Отмена», – произнес Саша с выражением решительности и удовлетворения. – Учитель объявил это сегодня. Вот суете и конец пришел. Больше ничто не важно! Поехали, надо многое подготовить.

Он развернулся к Паше спиной и направился к двери, Седов последовал за ним.

В коридоре он увидел Учителя. Светоч стоял в полутьме, опустив руки вдоль тела.

Склонившись перед ним, бывший сыщик сцепил зубы, чтобы не выдать чувства омерзения, которое теперь внушал ему ужасный человек.

Учитель положил ему на плечо руку, заставил выпрямиться, взглянул в глаза и сказал:

– Постой, мой мальчик. Мне надо сказать тебе пару слов!

Больше всего в тот момент Седов хотел достать свой пистолет и разрядить его в голову каннибала, но не сделал этого. Позже он будет вспоминать этот момент, сожалея о своем бездействии и ища себе оправдания.

– Сегодня случится то, о чем мы мечтали, – проговорил Учитель, когда Паша остановился перед ним. Седов отметил про себя, что его зрачки были совершенно нормальными. – Возьми вот это!

На гладкой розовой ладони ужасного человека лежала небольшая зеленая таблетка. Паша знал, что после этой вот маленькой зеленой пилюльки и его зрачки сузятся, и ничто не будет иметь для него значения.

За своей спиной Паша ощутил появление десятника. Раздался тихий металлический щелчок. И так же тихо и опасно прозвучал голос десятника.

– Давай, Паша. – Седов ощутил, что к его виску прикоснулось нечто холодное. – Мы все знаем – ты шпион и ты сдал в милицию Опавшего Листа. На что ты надеялся, Паша? У нас везде свои люди. Везде.

Уже в машине Пашка ощутил действие препарата: его сознание будто бы накрыли толстым одеялом, беспокойные мысли улетучились. Все стало на свои места.

– Отдай мне пистолет! – услышал он требование десятника. – Неужели ты думал, что мы ничего не узнаем?!

Глава 28

ДВУОКИСЬ ХЛОРА

Лиля поднялась по ступенькам Дома пионеров в вестибюль и остановилась на входе. Народу было так много, что ей захотелось уйти, но при мысли о возвращении домой она ощутила только тоску. От безделья ее муж превратился в агрессивное чудовище. Целыми днями он зудит про то, какие все вокруг сволочи: Сальский обещал взять его в свою фирму коммерческим директором и прокатил, Гришка должен ему сто баксов и не несет, Быков сказал, что узнает про должность в «Гродингазе», и не звонит! Все отвернулись от Звонарева, когда у него не стало денег и мебельного цеха, гады, мрази, паскуды! И этот твой рыжий мент наобещал с три короба, говорил, жопу рвать буду, а бабки добуду! И где он теперь?

Про организацию, где помогают людям в беде, Лиле рассказала одна знакомая, Зина. Она рассказала, что многие люди в секте берут кредиты, чтобы бизнесом заниматься. Учитель всем помогает.

Может, подумала Лиля, здесь помогут Леше?

Лиля искала в зале свою приятельницу, но в таком столпотворении найти ее было невозможно! Зато она узнала коротко стриженный рыжий затылок у самой сцены.

После глупой и стыдной пьяной выходки своей Лиля Пашку не видела. Ей захотелось подойти к нему сейчас, улыбнуться в ответ на его мальчишескую улыбку, заглянуть в серые глаза.

Лиля стала пробираться по проходу вперед, не выпуская из виду знакомый рыжий затылок, но люди не хотели ее пропускать, они стояли плотными рядами и тянули шеи в сторону сцены, где даже еще ничего не началось. Кое-как протиснувшись до середины зала, она увидела, что Пашка обернулся, и остановилась. Его лицо было сумрачно, желваки на щеках ходили, брови встретились на переносице, уголки губ, всегда немного изогнутые кверху, опустились.

Она обернулась, проследив, куда направлен его взгляд. Оказалось, он смотрел на двери в зал. Их плотно прикрывали плечистые парни, одетые в серую униформу. Парни эти были обвешаны оружием с ног до головы. Люди, оказавшиеся неподалеку от дверей, о чем-то гомонили, как показалось Лиле, с нараставшей тревогой, с беспокойством и даже с ноткой возмущения. Одетые в униформу парни на гомон этот никак не реагировали. Они методично сомкнули дверные створки, просунули в замочные петли скобы висячих замков, защелкнули замки и стали по двое у каждого закрытого входа, ненавязчиво выставив перед собой винтовки.

Лиле, как и многим в зале, стало не по себе. Но она тут была впервые, может, это нормально? Однако люди, привлеченные возбужденными всплесками голосов у выходов, начинали оборачиваться, волна тревоги покатилась от входов в глубь зала, но не успела она достичь первых рядов, как огромные люстры под потолком стали медленно гаснуть, а на сцену, в свет софитов, вышел странный человек в серебристом балахоне. При его появлении стихли возбужденные голоса, беспокойные вопросы и паника в головах сектантов. Собравшиеся здесь люди настолько верили человеку, давшему им главное – деньги, что моментально позабыли об угрозе своей жизни.

Лиля услышала, что люди зашептали: «Учитель, Учитель». Она впервые видела его, поэтому его странное, чуть ли не уродливое лицо, выпуклые светлые глаза, сама пластика плотно сбитого несуразного тела произвели на нее впечатление невероятной силы.

Он начал говорить, но слова не долетали даже до середины зала, и Лиля мало что поняла: какой-то день сегодня особенный, все тут любимые и избранные…

Вдруг весь зал закричал:

– Да! Да! Да!

И тут она увидела Пашку, словно взлетевшего на сцену. С изумлением Лиля наблюдала, как ее брат, прячась за спину Учителя, захватывает рукой его шею и тычет черным дулом в его висок.

Что произошло дальше – она не поняла, потому что люди вокруг нее просто взбесились, выкрикивая проклятия антихристу, посмевшему взять в заложники их священное идолище. Раздался протестующий свист, завизжали несколько женщин в разных концах зала, и от этого сделалось совсем страшно.

Она, да и никто в зале не услышал, как Учитель спокойно сказал своему телохранителю:

– Мы умрем с тобой в один день. Помнишь, я говорил тебе об этом!

И не слышали ответ Пашки, составленный из слов русского матерного.

Лиле захотелось закрыть уши руками, не пропуская в них наплывающий со всех сторон ужас, и тоже завизжать, чтобы выплеснуть закипающее внутри напряжение. Она не поддалась искушению, а даже попыталась сообразить, как отсюда выбраться подобру-поздорову, однако пройти к выходам было уже невозможно, настолько плотно толпились сектанты. Да и выходы все были заблокированы.

Вдруг у Лили запершило в горле, а люди вокруг начали покашливать, особо рьяных горлопанов охватили приступы надрывного сухого кашля. Маленькая белокурая женщина рядом с Лилей схватилась за грудь, пытаясь удержать боль и кашель, а потом опустилась прямо на пол, в ноги сектантов. Лиля хотела было наклониться к ней, чтобы как-то помочь, но побоялась, что толпа, как море, сомкнется над ее головой.

Кто-то пытался громко говорить, но снова начинал кашлять, а другие, напротив, совсем стихли, откашливаясь и тупо глядя себе под ноги. И один за другим людские головы впереди Лили, позади Лили, рядом с Лилей проваливались вниз, в небытие.

В отчаянии и страхе Лиля двинулась вперед, сдерживая покашливание и инстинктивно стараясь не вдыхать глубоко. Теперь толпа стала податливой, люди расступались перед Лилей, а она все шла к сцене, бессмысленно повторяя:

– Паша, помоги, Паша, я тут, помоги…

Так, медленно спускаясь по проходу, она подошла к самой сцене. Здесь столпились самые активные прихожане, и концентрация газа была послабее. Кроме прихожан, в толпе перед сценой было много людей в камуфляже и с оружием в руках. Сектанты кричали, проклиная взбесившегося телохранителя Учителя, а люди в камуфляже молчали. Большинство из них держали Пашу под прицелом своих винтовок.

– Паша, – снова всхлипнула Лиля. – Паша, что здесь происходит?

К ней обернулся мужчина. У него в руке был пистолет, но одет он был в костюм. Увидев его, Лиля почувствовала, что это порядочный человек. И еще ей показалось, что он – отставной военный. Было в нем нечто такое.

– Кто вы ему? – спросил он дружелюбно.

– Сестра, – ответила Лиля. – Мне страшно…

Мужчина привлек ее к своей груди, и она бурно разрыдалась.

Катька, счастливая Катька сидела в первых рядах зала. Сегодня она привела на собрание свою школьную подругу с мужем и поэтому чувствовала себя особенно хорошо, по-хозяйски.

Она гордилась всем происходящим, показывала новичкам знакомых людей, здоровалась с ними, обменивалась замечаниями, понятными только посвященным, улыбалась, кивала – словом, цвела!

На взявшихся откуда ни возьмись людей в камуфляже и с оружием она не обратила никакого внимания, хоть никогда раньше их не видела и не знала, что они вообще существуют. Не заметила она и того, что люди в камуфляже заперли двери.

Вскоре на сцене появился Учитель, и Катька сразу притихла, позабыв про окружающих и добровольной своей миссии посвящать новеньких в жизнь своей организации.

– Чистые братья и сестры мои! – начал говорить Светоч. Примолкший зал смотрел на него горящими преданными глазами, все прислушались, замерли. Голос едва доносился до середины зала. – День этот станет для вас лучшим днем, днем освобождения и слияния с Чистотой! Все вы – мои избранные, каждого я знаю и люблю. О каждом знаю все и каждому дам то, чего ему не хватает! Вы готовы получить это?

И люди откликнулись вразнобой, но мощно:

– Да! Да! Да!

Это было так прекрасно, что Катька прослезилась.

А когда Учителя схватил рыжий охранник, она вскочила с места и заорала:

– Как ты смеешь? Отпусти, сволочь!

Ей хотелось влезть на сцену, но она боялась, что, увидев ее, этот псих застрелит Учителя.

Она слышала, что негодяй, державший Учителя в заложниках, кричал ему:

– Отмени свой конец света, сволочь! Пусть зомби откроют двери!..

«Кто такие зомби? – удивилась Катька. – Какой еще конец света?»

Неожиданно рядом закашлялся полный мужчина. Катька вздрогнула и огляделась. Кашляла и школьная подруга. Чихнув, Катька постучала ее по спине, думая, что подруга поперхнулась.

– Пойдем отсюда, – решительно сказал муж подруги.

Он уверенно схватил одной рукой плечо жены, другой – плечо Катьки и поволок их в сторону выходов с неожиданной силой. Его напора хватило, чтобы растолкать толпу почти до середины здания, но тут-то и началось самое страшное: стало невозможно дышать.

– Куда ты нас привела… – начал было муж подруги, оборачиваясь к Катьке. Закончить фразу он не смог: внезапно побелев и свирепо вытаращив глаза, он повалился в проход, захрипел, забился в судорогах. Его жена сползла на ступеньки, она была мертва.

Катька и сама уже еле дышала. Горло саднило, из глаз лились слезы, легкие не принимали отравленный воздух. Она присела рядом с мертвой подругой, продолжая придерживать ее голову и стараясь оберегать ее тело от наступавших со всех сторон людей. Губы Катьки шептали слова утешения. Она умерла, совершенно позабыв, что предсказание, сделанное Яниной Франковной, сбылось: счастливая Катька до самой своей смерти помогала людям.

В нескольких рядах от нее, рядом с телом Ларисы, пришедшей в секту, чтобы избавиться от душевной пустоты, умирала Наташа Волохова. Вчера ей объявили о назначении на должность помощника управляющего Фонда Чистоты. Сегодня был день ее триумфа, о назначении Волоховой должны были сказать со сцены. Наташа ожидала, что ее поздравит сам Учитель, как это бывало в случаях с другими членами организации.

Сейчас она задыхалась, понимая, что из этого зала ей уже не выбраться. В последние минуты своей жизни она увидела нечто невероятное, что осмыслить ей уже не удалось. Как только газ стал достигать первых рядов, люди в камуфляже – солдаты, как поняла Наташа, – достали из сумок, висевших у них через плечо, противогазы. Молодой мужчина, отвечавший за молодежную политику в секте, вдруг бросился на одного из солдат, пытаясь сорвать с него противогаз. Солдат не раздумывая двинул его прикладом винтовки в живот. Парень скрючился от боли, и тут же его прошила пуля, выпущенная другим солдатом.

– О боже, что это? – прошептала перед смертью Наташа.

Рыжий парень, державший у виска Учителя пистолет, кричал людям в зале:

– Уходите! Посмотрите назад! Там газ! Вас травят! Уходите через сцену!

Но было уже поздно. Клубы газа добрались до первых рядов. Казалось, кто-то огромный и невидимый шутки ради дергает людей, как марионеток, за ниточки. Они хватались за горло, хрипя и задыхаясь, а потом, сделав последний бессмысленный рывок в сторону, валились замертво на пол. Теперь половина прихожан уже лежала на полу и креслах зала, а остальные бессмысленно метались по залу, кашляя и задыхаясь.

Зомби в зале обрядились в противогазы. В отчаянии некоторые из прихожан бросились в сто ро ну боковых дверей, ведущих со сцены во внутренние помещения Дома пионеров, но их останавливали одиночными выстрелами.

Седов и Учитель еще не ощутили действия яда, но только потому, что сцена поднималась на метр над партером. Преимущество это постепенно сходило на нет, и надо было спасаться от ядовитого тумана. Именно в этот момент Учитель, находившийся до этого в состоянии прострации и настроении непротивления, вдруг напрягся и стал вырываться из рук Седова. Он был по-бычьи силен.

Пашка ловко перехватил пистолет за ствол и недолго думая крепко приложился рукояткой по шишковатому черепу Светоча. Тот сдавлено рыкнул и сник.

Тогда, спасаясь от хлора, Пашка поволок Учителя в глубь сцены. Машинально обернулся и тогда разглядел, как, перешагивая через мертвые тела, на сцену начали взбираться зомби.

Среди них был один, тащивший за собой задыхающуюся молодую полноватую женщину.

Это были Кумаров и Лиля.

Полчаса назад Паша оставил Кумарова в вестибюле, за высокой стойкой гардероба – связанным и с кляпом во рту. Теперь он догадывался, что несколько минут назад десятника нашел и освободил один из зомби, охранявших Дом пионеров снаружи. Уложить Сашу за стойку гардероба было не так уж сложно, а вот противостоять действию зеленых таблеток – было в принципе невозможно. Первая пилюля, принятая еще дома, убила все Пашины мысли и чувства ровно на пять часов. Он не помнил этого, но, по-видимому, все это время активно содействовал организации конца света. Таскал бочки с газом, расставлял зомби на ключевых точках в Доме пионеров. Делал наверняка еще что-то «полезное»…

Осознание происходящего вернулось к полудню. Безошибочно определивший это Кумаров принес ему вторую таблетку, но Паше удалось пронести ее мимо рта. После приема «успокоительного» Пашу заперли в одной из гримерок наверху, и Паша догадывался, что ждет его судьба девушки со светлыми волосами. Бывшему сыщику ни за что не удалось бы выбраться, если бы Кумаров не сделал ставку на таблетки и не схалтурил с охраной комнаты.

В общем, после пары часов работы над замком высокой тяжелой дубовой двери бывший сыщик сумел освободиться. На собрание секты уже собирались люди…

Увидев Лилю в лапах Кумарова, Пашка заорал: – Саша, отпусти ее! Она даже не член секты!

Кумаров усмехнулся и встряхнул свою безвольную жертву. Лиля так и не поняла, почему этот приятный мужчина так поступил с ней.

Учитель в Пашкиных руках находился в полусознательном состоянии, норовя стечь вниз, и Седову приходилось почти нести его тяжелое тело. Пистолет в руке мешал перехватить ужасного человека удобнее, пот стекал по лбу и позвоночнику. Протащив Учителя еще на метр к лестнице и не представляя, что же теперь ему делать с Учителем и с Лилей, Пашка вдруг разозлился:

– Кумаров, я убью эту сволочь, что бы ты ни собирался делать! Плевать мне…

– Паша, не дури! Мне ничего не стоит ее пристрелить! – крикнул ему Кумаров, приставляя к голове Лили пистолет. – А ведь это твоя сестра! Отпускай Учителя!

– Сестра-то сестра, но сводная, – проворчал Пашка и потащил своего заложника к задней лестнице. – А если бы ты знал, сколько раз она меня училкам закладывала!..

Он запыхался, закашлялся и стал шипеть ругательства. Кумаров выстрелил в потолок. Лиля пискнула, сипло закашлялась.

Седов уже вытащил проклятого психа из зала, пересек коридор и спиной, не слишком ловко, но довольно уверенно начал подъем по лестнице вверх, к пролету и к окну, за которым был воздух, была жизнь.

– Оставь Учителя! – крикнул ему десятник.

– Я не могу, – покачал головой Паша, его улыбка здорово напоминала хищный оскал. – Ты меня пристрелишь.

Кумаров, окруженный зомби, неотвратимо следовал за ним, не обращая внимания на то, что его заложница едва передвигает ноги.

Скалясь, откашливаясь и ругаясь, Пашка выбрался на лестничный пролет. Кумаров остановился внизу лестницы, зомби окружили десятника.

– Санек, давай обменивать заложников! – крикнул ему Седов. – Там, внизу, есть задняя дверь. Пусть один твой зомби проводит Лилю к двери и выпустит ее. Как только я увижу ее из окна, отпущу Учителя.

– Ладно, – согласился с террористом Кумаров. Он бы ни за что не пошел на эту уступку, если не был уверен, что Пашка поступит так, как обещал.

Саша задыхался в противогазе. Глаза под чертовой резинкой заливало потом, стрелять было практически невозможно. Зомби, привыкшие на своих тренировках к любым осложнениям в процессе войны, подобных неудобств не ощущали.

Кивнув одному из них, десятник толкнул в его сторону Лилю. Она буквально упала на парня в камуфляже, чувствуя, что теряет сознание, а может, и умирает. Ее подхватили, встряхнули и снова потащили куда-то.

Вдруг Лиля смогла вдохнуть. Воздух принес боль в горло и легкие, вызвал новый приступ кашля, но это была сама жизнь, вливающаяся в Лилино тело. Зомби донес ее до середины газона, увидел в окне силуэт рыжего предателя и со злобой швырнул женщину на землю. Лиля упала на мягкую теплую живую землю в траву и потеряла сознание.

Кумаров стянул резину с лица. Позади него выстроились почти все зомби элитного отряда, одетые в противогазы.

– Ты, сволочь ментовская, – крикнул ему Кумаров, – ты видел, мы отпустили твою сестру. Отпускай Учителя!

– Я еще не спятил, – ответил ему Пашка, приводя десятника в состояние злобной истерии. – Мне нужны его показания. А за Лилю тебе – особое спасибо! Вообще-то не такая она и плохая…

Он был уже возле окна. Высадил локтем стекло, кинул взгляд на улицу, где августовское солнце прогревало запыленные за лето листья то полей.

Учитель совсем закатил глаза, его колени подгибались, он бессовестно повис на Паше, кисло дыша ему в шею. Паша взобрался на подоконник, продолжая придерживать его перед собой, прикрываться им от наставленных винтовок.

Кумаров навел дуло винтовки на высокий силуэт в окне, стараясь целиться выше головы Учителя. Следовало бы послать одного зомби за этой чертовой сестричкой Седова, но Саша слишком был зол, чтобы думать сейчас об этом. Он хотел порвать шпиона в клочья или хотя бы застрелить его, а потом пнуть ногой его труп. Неожиданно упыри расступились, и Пашка, оторопев от ужаса, увидел, как на передний план выехал тот самый монстр из оружейной – автоматический станковый гранатомет. Эта штука могла в три секунды сделать из Паши фарш.

– Саша, очнись! – крикнул он. – Саша, здесь нельзя стрелять! Все взорвется!

Седов значительно преувеличил опасность, пытаясь посеять сомнения в головах членов расстрельной команды. На самом деле концентрация двуокиси хлора в воздухе была не так уж высока. Смертельна для человека, но недостаточна для детонации и взрыва.

Слова Седова никакого впечатления на зомби не произвели. Тогда Паша, урывками поглядывая на зомби и утирая слезы с глаз, втащил Учителя на подоконник. Здесь он замер на миг, а встретившись взглядом с Кумаровым, отчаянным усилием спихнул Светоча вниз, на газон.

Кумаров удерживал удушливую судорогу только силой воли. Организм сдал, противостоять газу он больше не мог. Смерть заполнила собой легкие десятника, уже роняя винтовку, он нажал на спусковой крючок.

Пуля отрикошетила от кованого перила и вошла в бочку со сжиженным газом. Следом за первым выстрелом грянул залп из винтовок элитных сектантских упырей, раздался невыносимый человеческому уху стрекот пулемета. И тут что-то изменилось в воздухе, что-то напряглось, повисла пауза. Пашкин прогноз сбылся – окись азота таки рванула!

…Боясь свалиться прямо на раскинувшегося в неудобной позе Учителя, отставной сыщик плохо рассчитал свой прыжок. Спрыгнув, он завалился на спину и приложился затылком о бордюр. Следом за ним из окна вырвался рваный язык огненного всполоха, здание вздрогнуло.

Серые глаза Седова расширились от ужаса: прямо на него летел здоровенный кусок цементной лепнины, сорвавшийся из-под крыши. Он успел выставить руку вверх, и обломок цемента влепился в предплечье, раскололся надвое, ударил Пашу острым краем чуть выше левого виска. В бедной битой голове снова потемнело…

Глава 29

СЕРЫЙ КАРДИНАЛ СЕКТЫ

Взрыв и последовавший за ним пожар не сумел уничтожить добротную постройку из древнего ракушечника. Пострадала только задняя его половина: разрушилась часть стены у лестницы за сценой, обвалилась крыша – тоже частично, ну и вылетели окна.

Теперь несчастное здание стояло в предзакатной летней тишине, едва коптя небеса.

Казалось, не только Гродин, но и весь остальной мир тоже погрузился в сонное наркотическое блаженство, и нет никому дела до ужасной гибели почти тысячи человек. Возможно, людское сообщество решило, что эти люди достойны своей смерти, потому что жадны, легковерны и позволили себя одурачить и купить. Возможно, это был план – оставить полуразрушенный Дворец пионеров в нынешнем состоянии, с мертвыми телами в своем выжженном чреве? Тела истлеют, останутся лишь голые скелеты, и горожане будут водить своих детей на старинное пепелище, сопровождая дикое зрелище назиданием о вреде сектантства.

Однако это лишь фантазия. За несколько часов до происшествия в МЧС Гродинской области позвонил человек. Он говорил торопливо, хриплым прокуренным голосом, словно боясь быть пойманным на месте преступления. Человек отчаянно просил прислать машины скорой помощи, милицейский наряд, пожарных, только скорее! Девушке-оператору показалось, что вызов звучит, мягко говоря, истерически. Она отцепила наушники и сообщила о странном звонке своему начальнику. Тот еще вчера получил одно весьма внятное распоряжение от Магистра рыцарского ордена и нарушать его не собирался. Оттого и правила бал вокруг Дома пионеров ее величество Тишина.

Не менее чем через сорок минут после взрыва к Дому пионеров подошла первая группка людей. За минуту до их появления от горящего здания отъехал микроавтобус, в котором удирали с места преступления оставшиеся в живых зомби. Их было около двадцати человек – шокированных и оглушенных собственными деяниями. Отупение, вызываемое таблетками, прекращалось, зомби становились людьми, вид мертвых тел и гибель Кумарова вмиг дестабилизировало элитное сектантское подразделение. В автобусе люди в камуфляже договорились, что сейчас они все спрячутся, разъедутся, исчезнут и никогда-никогда в жизни никому не скажут ни слова о том, что случилось в этом страшном месте в этот страшный день.

А любопытствующие, пришедшие к горящему дому, застыли, увидев картину пожара. Настоящий шок поджидал решившихся заглянуть внутрь здания. После прихода первых любопытных подошли и другие, вскоре заголосили сирены – это подъехала милиция, пожарные, «скорая».

…Паша открыл глаза, приподнялся на локте и увидел Учителя, лежащего в двух шагах от него самого. Светоч лежал на спине, вытянувшись и даже сложив руки на груди. Его морщинистое лицо, грушеподобный нос, тонкогубый рот и скошенный подбородок были залиты кровью. Голова и тело ужасного человека с некоторого времени и навеки веков были продырявлены. Стреляли в него неумело, зло, торопясь.

Седов вскочил на ноги, не понимая, что убийцы давно и след простыл. И тут он понял, что не может больше дышать. Падая на землю, увидел приближающуюся к нему плачущую Лилю и человека в белом халате.

На этот раз Пашка очнулся в больничной палате. Первое, что припомнилось, – мертвое лицо Учителя и догадка: в его убийстве обвинят отставного сыщика Седова.

Прислушиваясь к своему самочувствию, он сел на кровати, потом поднялся на ноги. Голова кружилась и побаливала. Один неверный шаг, другой, третий – уже увереннее. Ничего…

За окном цвело августовское утро, до которого Паше не было никакого дела. Он был полностью сосредоточен на своей идее: найти убийцу Учителя и бухгалтера, чтобы снять с себя подозрения.

В палате, кроме Паши, лежало еще пять человек – все они кашляли и были перевязаны в разных местах. Было ясно, что это пострадавшие сектанты. Паша опасался, что они узнают в нем террориста, захватившего их Учителя, но – обошлось. Видимо, беднягам было не до того.

Натягивая свою перепачканную травой одежду, Пашка вспоминал адрес Опавшего Листа, который тот называл во время допроса. Адрес кое-как вспомнился. У ворот больницы очень кстати встретилось и такси.

…У нужной двери Пашка на секунду закрыл глаза, убеждая себя сосредоточиться. А сосредоточившись, увидел, что дверь была опечатана, но сейчас печать сорвали. Значит, Анохин возвращался домой после того, как его отпустили из кабинета следователя.

Паша толкнул дверь, и та открылась с тонким скрипом.

Жил Опавший Лист в роскошных апартаментах, совершенно точно отражавших вкусы и пристрастия их обладателя. Здесь было просторно, полировано, озеркалено и пафосно.

Пройдя сквозь пустующие анфилады комнат, Пашка остановился перед одной прикрытой дверью. Он толкнул ее тыльной стороной ладони и увидел спальню Листа – огромная кровать посередине, отраженная зеркальным потолком, толстые зеленые портьеры дарили интимный полумрак.

Чуть сбоку от кровати лежал человек, ковер под ним багрился кровью, сам он был залит кровью, кровавая пена выступила на его лживых губах.

– А! – слабо вскрикнул Пашка, вовсе не ожидавший увидеть, что убийцу убил кто-то третий.

Он подошел к телу. Оно оказалось простреленным в нескольких местах. Окаймленные красным отверстия были в груди, животе, шее. В виске рана была скользящая, пуля, должно быть, только оцарапала кожу и застряла в ковре. Характер ранений Анохина, сообразил Седов, был аналогичен ранам на теле Учителя. Обоих убивал один и тот же стрелок-дилетант.

Позади тела, на ковре, валялся маленький кокетливый револьвер. Седов достал носовой платок, осторожно поднял хромированную игрушку и понюхал отверстие ствола. Порохом оно не пахло. Проверив барабан, Пашка убедился, что Опавший Лист револьвером воспользоваться не успел. Седов сунул оружие в карман.

Стоя над телом проповедника, рыжий сыщик наконец услышал еле заметное сипение. Он взял руку Анохина, проверяя пульс, и с удивлением убедился: жилка слабо трепетала под его пальцами. Он хотел бы спросить, кто сделал это? Но полумертвый человек на полу от настоящего трупа отличался только этим слабым трепетанием и едва слышным сипением.

Скорую Седов вызвал анонимно, с городского телефона.

– Вам, может, чайку налить? – Немолодая женщина приглядывалась к землисто-бледному лицу гостя, и в глазах ее, голубых, широко расставленных, лучистых, отражалась искренняя жалость. – Вы болеете, что ли?

– Чаю? – переспросил Паша, борясь с новым приступом кашля. Он не хотел напугать приветливую женщину, но, кажется, уже вызвал тревогу. – Да, пожалуйста.

Хозяйка легко подскочила с места и затанцевала вокруг плиты, приговаривая, что чаек у нее отменный, мертвого на ноги поставит, а если у вас грипп или, к примеру, пневмония, то сразу отпустит после такого чая, непременно отпустит и взбодрит.

– А может, вы поедите чего? У меня рыбка жареная. Для Димки жарила, а он не ест, хоть убей!

Женщину эту звали Тамарой Васильевной, и приходилась она родной теткой Эле, девушке со светлыми волосами. Седов оказался на ее чистенькой кухоньке, решив, что танцевать надо от печки. В том смысле, что начнет он искать убийцу с того места, где все однажды закрутилось. Началось же все с Эли, и именно сюда, в уютный частный дом, ездила она после свиданий с рыжим алкоголиком полгода назад. А выходила Эля из этого вот дома, ведя за руку мальчишку лет десяти, светловолосого и шустрого, как и она сама.

Тамаре Васильевне Седов представился знакомым племянницы. Женщина тут же пожаловалась, что Эля уехала, а ее не предупредила.

– Срочная командировка, – уверенно соврал Пашка, покашливая в сторону. – Эля просила привет передать и глянуть, все ли с сыном в порядке.

Дима, как выяснилось, играл с соседскими мальчишками где-то на улице.

– Я вот что хотел спросить у вас, Тамара Васильевна, – начал Седов, будто бы слегка смущаясь. – У нас с Элей вроде что-то складывается. Ну, отношения… – Он лицемерно потупился. – Она очень нравится мне, только вот была у меня в прошлом одна история, когда я с женщиной завязался, а тут ее муж вдруг появился. Ну, разборки начались, сами понимаете!

Тамара Васильевна присела к столу. В ее руке тоже парила чашка чая, а глаза становились все грустнее. Отпив глоточек из своей чашки, она вздохнула:

– Не возникнет муж, не бойся. Погиб он давно.

– Как погиб?

Хозяйка согласно покивала:

– Да, да, погиб, да так ужасно! В машине взорвался! Я своими глазами видела: он вышел из моего дома, сел в свою машину – а она модная такая была, низкая, гладкая, как голыш у моря, – и вдруг: тарарам! Ой, стекла у нас повыбивало, машину – в клочья разнесло. Труп его еле по кусочкам собрали!

Паша изобразил удивление:

– За что его взорвали?

– Там целая история. – Тамара Васильевна устроилась на своем стуле поудобнее, отхлебнула глоток чаю и стала с аппетитом рассказывать: – Игорь-то Элькин был аферистом первостатейным. То машины чужие людям продавал, то квартиры, то акции какие-то выпустит, то «пирамиду» навроде МММ соорудит. Ох, двурушничал, брехал, угрем изворачивался! Вот и отомстили ему, стало быть!

– А Эля?

– И Элю втягивал. Она же не такая – у нее мама-папа честные люди были. Умерли они давно. Но Элька Игоря боялась страшно!

– С его смерти Эля одна?

– Появился года три назад один, – равнодушно сказала женщина. – Ни рыба ни мясо. И как Элька с ним связалась – не понимаю. Игорь тот хоть красавец был – блондин, глаза голубые! А Рома – толстый, тихий, скучный. Ты ей больше подходишь, я сразу вижу, что у вас выгорит!

Она подмигнула, и Паша искусственно просиял.

– Здравствуйте, – послышался голос от двери.

Тамара Васильевна, а за ней и усталый Седов, потиравший морщинку между бровей, повернулись на высокий звук этого голоса, то ли мужского, то ли женского, осторожного и тихого. На пороге стоял тот самый Роман, ни рыба ни мясо. Учитывая намеки третьего глаза, Паша не слишком удивился появлению нового гостя.

– И ты здесь, Павел? – проговорил Роман, заметив Седова. – Здравствуй.

Он прошел к столу и протянул Пашке свою пухлую руку.

– Здравствуй, Игорь, – ответил Седов, пожимая эту руку.

Глава 30

ИСПОЛНЕНИЕ ЗАКАЗА

– Тамара Васильевна, вы нас не оставите? – ласково обратился к хозяйке Сегай.

Женщина засуетилась, но не сказала ни слова и вышла в соседнюю комнату.

– Ты, сволочь, – скорее прохрипел, чем произнес Паша, – знаешь, какой анекдот рассказала перед смертью Эля?

Именно сейчас стал ослепительно ясен ответ на вопрос, который Паша вдруг сформулировал вчера рано утром, за секунду до звонка Калачева, сообщившего об отмене антисектантской операции, и за минуту до появления в дверях Пашиной квартиры Кумарова с Учителем. Почему Эля боялась Романа, а убила ее секта? Потому что Роман и был сектой.

Отставного сыщика одолевал кашель, и вообще он чувствовал себя полумертвым. Не было сил ни сложно говорить, ни продумывать дальнейший ход сюжета. По-хорошему следовало бы достать пистолет Опавшего Листа и застрелить мерзавца. Пашина жизнь уже все равно не имеет смысла, уж лучше сделать что-нибудь хорошее напоследок.

Противник его, напротив, выглядел чудесно и пребывал в самом замечательном настроении. На слова рыжего сыщика он только усмехнулся:

– Какой же?

– Про женщину, которую Бог не узнал. Значит, это она про тебя говорила!

– Ага, было в ее характере эдакое упрямство, – согласился Роман. – Я ломал Эльку, ломал, да так и не сломал. Пришлось Ваське ее отдать. Так она обо мне перед смертью подумала?..

Седов наблюдал за ним, чуть прищурившись.

– Знаешь, – сказал аферист доверительно, – я специально тебе идею подсунул о выжившем муже Эли, чтоб ты искать его начал и наделал ошибок. Но не предполагал такой успех! Ты влип по самые баобабы.

Роман снова ухмыльнулся, как показалось Паше – отвратительно.

– Я искал тебя, – ответил Паша. – Искал настоящего организатора вашей проклятой банды. Знал, что он где-то за кадром. Кумаров – исполнительный дебил, царство ему господнее. Бухгалтера я не сумел узнать получше, ты его прикончил, чем и снял с него подозрения. Учитель – психически больной тип. Эля?.. Та же ситуация, что и с бухгалтером. Сначала думал – Андрей Анохин, но сейчас понимаю: не настолько он умен. Вся эта свистопляска с обществом «Чистота», рыцарским орденом, культом Кали, все эти махинации с кредитами, квартирами, прочим – это по зубам только такому умнику, как ты.

Роман удовлетворенно расхохотался:

– Да, это было круто! Но на самом деле все те, кого ты назвал сейчас, роли свои сыграли на «отлично» – Элька, Андрюшка, Василек. А Пашутов был финансовым гением, он разработал хитрую систему кредитов: бизнесмен от нас деньги получал, но с каждым днем оказывался должен нам все больше. Но вот как узнал Пашутов про конец света – решил смыться с деньгами! Скотина, допер, что я буду списывать расходные материалы. Пришлось его по черепу съездить. – Он вздохнул с фальшивым сожалением. – Ну, я понял: ты догадался, что есть демиург, а как понял, что он – это я?

– Таблетки твои странными показались, – ответил ему Паша. – Почему такой жирный тип, как ты, принимает препарат, который не снижает вес, а увеличивает его? Это же гормоны? Женские гормоны, так? От этого и голос у тебя бабий, и весь облик слегка педерастический.

Не то чтобы хотелось обидеть толстяка, но спокойствие его Пашку раздражало.

Роман поднял густые черные брови с выражением саркастически преувеличенного уважения:

– Смотри-ка, какой ты внимательный! Что еще?

– Еще? – Пашка подумал. Любые мыслительные процессы давались ему нелегко. – А еще, там, в подвале, ты сказал: «Это я ее убил!» Тогда мне показалось, что это обычное чувство вины, какое бывает у всех, кто потерял близкого человека. Но на самом деле это было невольное признание. Это ты подсунул Элю на обед своему сумасшедшему другу в отместку за организацию покушения. Я рассказал про покушение тебе, а ты скормил мать своего ребенка психу-каннибалу. Недаром убийство это было таким нелогичным.

Роман слегка развел руки:

– Ты не поверишь, но я любил Эльку. Я догадался, что она собирается смыться из секты задолго до того, как ты с ней познакомился, Паша. По правде, она была курицей, не могла идти до конца – приходилось ей врать, что капельки, которые она в чай старушкам подливает, просто снотворное. А когда она поняла, что капельки – не снотворное, я привлек другой аргумент – сына. Пообещал ей, что отправлю парня в закрытую школу куда-нибудь подальше, и больше она его не увидит. И Элька стала шелковой.

– Так я и думал… – пробормотал Паша. – Ты любишь компьютерные игры, так?

– А это ты к чему приплел?

– Учитель вещал как-то про людей-кошек и их галактическую одиссею, а я вспомнил одну леталку компьютерную: «Галактическая битва». Старенькая такая вещичка, из времен моей счастливой молодости. И, знаешь, заставку этой игры я у тебя на мониторе видел. Видно, мы с тобой одним болели, что, конечно, теперь противно сознавать. Кстати, тот покойный детектив, которого ты нанял следить за женой, Кирилл, он был…

Роман расхохотался.

– Ох, Паша, Паша! – произнес он с чувством. – Ерунды ты напридумывал, аж страшно! И кстати, спасибо, что в курсе дел меня держал. Это было мило.

– Мило, – согласился Паша.

– Но это уже все не важно. Я, как только тебя увидел, так сразу и решил, что ты будешь у меня козлом отпущения. Прямо в тот же вечер, когда ты появился передо мной в роли плачущего убийцы. Потому и в секту привел!

Седов прикрыл глаза и помассировал ноющие виски.

– Ничего не вышло у тебя, Игорек, – ответил он тихо. – Оксана Петровна тебя опознать сможет, расскажет о том, как вы с ее Васей секту организовали на побережье.

– Она сумасшедшая, – парировал Роман, – кто ей поверит? Нет никаких доказательств, что Игорь Михайлович Сегай и Роман Борисович Верищак – одно и то же лицо. Документы у меня вполне настоящие, во всяком случае, если начнут копать, то до правды не один месяц докапываться будут. Свидетелей живых нет. – Он вдруг как-то зябко поежился и помрачнел. Потом спросил: – На тебе там микрофончик небось?

– Нет, – ответил Пашка, сожалея о своей недальновидности.

Сегай посветлел лицом, придвинул себе чашку Тамары Васильевны и отхлебнул из нее остывший чай.

– Думаю, так оно и есть, – согласился он. – Ты совсем один со своей правдой остался. И чего тебя в секту мою занесло? А теперь на тебе – три трупа. Кстати сказать, я впервые в этот раз людей убивал. Интересные ощущения.

Ощутив легкий приступ тошноты, Паша отвернулся от афериста.

– Мой самолет через пять часов, – весело заметил Сегай. – Могу на все твои вопросы ответить.

Пашка вновь повернулся к нему. Его любопытство было сильнее отвращения.

– Как ты выжил после взрыва в своей машине? Просто тихонечко сбежал?

– Спасибо тебе за этот вопрос! – Роман щелкнул пальцами, как кастаньетами. – План я разработал высокохудожественный. Тачку специально подбирал, готовил. Взял иномарку потрепанную, с низкой посадкой обязательно. Мне попалась японская битая «мицубиси», спортивная модель. Нашел автомастерскую в том же Семеновске и заказал сделать люк под пассажирским сиденьем рядом с водителем. Стекла, ясное дело, затонировал. Потом бомжа нашел своей комплекции, одел в свои шмотки, кольцо ему свое обручальное нацепил, напоил его до беспамятства и в эту тачку загрузил. Приехал в Гродин. Налепил к днищу взрывчатки. Затем к дому нашему подрулил и остановился точно над канализационным люком – я метки на дороге оставил, чтоб не промазать. Заранее позвонил и, изменив голос, поугрожал сам себе от имени сатанистов на автоответчик. Эльке велел сообщить в милицию, что я появился, слить все о себе по максимуму. Надо было, чтоб менты своими глазами взрыв видели. Вышел из машины, зашел в дом – всем показался. Вернулся, сел со стороны водителя, потом перетащил бомжа на место водителя, а сам спустился в люк машины и – сквозняком – в люк канализационный. По дороге выставил таймер взрывного устройства. Только успел люк задвинуть и на несколько метров спуститься – гагахнуло! Я даже небольшую контузию получил. Но взрыв был вверх направлен, в днище машины. Все получилось как надо: днище разворотило, салон обгорел, труп бомжа изжарило, как головешку!

– А говоришь, раньше не убивал! – перебил его дотошный Пашка. – Бомжа-то убил. Да и парня того, ночью, у Башни…

Сегай фыркнул:

– Нет, это не то! Настоящее убийство – это когда ты в глаза жертве своей смотришь. В этом – кайф.

– Ты совсем спятил. – Голова Седова внезапно разболелась в два раза сильнее. – Точно как и брат твой, Светоч Чистоты! И где ты раскопал его?

– Где раскопал? – Аферист сыто потянулся. – В Семеновске, в начале девяностых. Туда меня занесло, потому что хотел я рыбой торговать. Не важно, все равно не получилось. Приехал, снял комнатку у Оксаны Петровны и познакомился с ее сыном. Я сразу заметил, что он обладает странной способностью привлекать к себе людей. Вроде бы урод, говорит вещи такие, что на голову не оденешь, а вот идет он по улице, и рядом всегда двое-трое пацанят бегут, слушают, в глаза смотрят… А бабки на базаре его бесплатно кормили овощами, вяленой рыбой, домашней сметаной, и вообще все странно цепенели, когда он появлялся. Василек – прирожденный харизматический лидер, человек, за которым идут, не зная, куда и зачем. Мистическое существо. Грех было такой талант упустить! С рыбной аферой у меня вышел облом, я все прикидывал, что бы еще такое замутить, ну и с Васильком завязался. Сатанизм у нас случайно получился. Просто мальчишки, которых я доил, сами сатанизмом увлекались, а я им живого черта предъявил. А потом пришлось смываться. Василька я там и бросил – чего ему, недееспособному и невменяемому, будет? Так и вышло. Попал он на принудительное лечение, а потом и вовсе выпустили его на все четыре стороны. Папеньки наших мальчиков потихоньку замяли этот вопрос – нельзя же, чтобы детки имели судимости в самом начале своей прекрасной жизни!

Роман задумался, как понял Пашка, о чудесных прошлых днях.

– Кстати, – совсем некстати сообщил Седов, выводя афериста из состояния мечтательности. – Жаль портить твое чудесное настроение, но Люба, та девушка из вашей сектантской газетки, на которую ты напал в Семеновске, неплохо запомнила грабителя. Она описала его в своем письме, а письмо то – у моего бывшего приятеля из милиции. Да и Андрей Анохин жив остался. Дилетант ты, а не убийца.

Улыбка сползла с лица афериста. Весть о появлении живых свидетелей оказалась не слишком приятной. Но он тут же снова оживился:

– Кстати, ты дома-то у себя был? Подарочек видел?

– Какой подарочек?

– Кулечек от Деда Мороза. – Толстая морда Сегая снова расцвела улыбкой. – Денежки, что Григорий Иванович обналичил, и пистолетик, из которого ты в Учителя и Анохина стрелял.

– Зачем?

– А за что ты столько народу перебил?! – подмигнул аферист превесело.

– Постой, – не понял Седов, – а ты за что столько народу перебил, если все деньги мне оставил?

– Я никого не убивал, забыл? И у меня, слава Чистоте, есть счет в швейцарском банке. Сумма там на пару нулей больше той, что толкнула тебя, дурака, на преступления. Сидеть тебе в тюрьме долгие годы! Ладно, Павел Петрович, пойду я. Вон, сын мой во дворе играет, а мне в аэропорт надо.

Сегай легко встал, в его толстой руке неизвестно откуда появился пистолет. Сглотнув внезапно набежавшую тошнотворную слюну, Седов извлек из кармана револьвер Анохина. И в этот самый момент на кухню вбежал светловолосый мальчишка лет десяти.

– Папа?! – Димка остановился посередине помещения. Мальчик увидел оружие в руках обоих мужчин.

Вошла Тамара Васильевна. Не давая женщине сориентироваться, Сегай надрывно выкрикнул, обращаясь к Паше, который не мог соображать так же быстро:

– Не смей угрожать моему сыну, мерзавец! Брось пистолет, а то я выстрелю!

Седов понял, что он снова оказался в роли террориста, угрожающего на этот раз ребенку. Тамара Васильевна пискнула испуганно и жалобно, Димка, растерявшись, застыл на месте.

Оценив происходящее, Седов поднял револьвер дулом вверх, намереваясь положить его на стол, но Сегай не собирался позволить ему сдаться и сохранить себе жизнь. Раздался выстрел, пуля толкнула Седова в левое плечо, он понял, что противник будет стрелять снова и снова, пока не добьет его.

Пашка упал на пол, вытянулся на животе, расставил ноги, обхватил удобно изогнутую рукоять револьвера обеими руками. Задержал рвущийся из легких кашель, прицелился и несколько раз нажал на спусковой крючок. Сегай дернулся, застыл на пару секунд, а потом свалился под ноги своему сыну бесформенной тушей.

– Ох! – выдохнул рыжий сыщик, закрывая глаза. Перед тем как его сознание погрузилось во мрак, он успел подумать: «А все-таки я выполнил заказ Эли!»

ЭПИЛОГ

Прихрамывая, Люба шла по бульвару Менделеева и старалась не думать ни о чем. Теперь надо привыкнуть не думать ни о чем, потому что думать теперь просто не о чем! Вот, вдыхай свежий осенний воздух, влажный, пахнущий сыростью, прелыми листьями, дальним костром и некстати вмешавшейся ванилью, доносящейся от ларька «Горячая выпечка».

«Купить, что ли, пирожок?» – подумала она.

Сегодня в редакции новой городской газеты «Пустомеля» снова вспомнили про события начала августа прошлого года. Поводом тому послужила новость – суд Гродина вынес решение по делу о пожаре в здании старого Дома пионеров. Наказали директора Дома пионеров и сотрудника пожарной охраны, который инспектировал пострадавший объект. Ни одного знакомого имени она в новостях не услышала, из чего сделала вывод – все самые важные люди организации были мертвы.

Сотрудники Любы возмущались, что о существовании секты, про которую говорил весь город, даже упомянуто не было! Дескать, шел концерт, подвела проводка, триста человек погибли, еще пятьсот пострадали. Газетные умники все говорили, рассуждали…

Люба сбежала от пустых ахов-охов в туалет. Она долго оставалась там, запершись в кабинке и тихо плача от людской глупости. В «Пустомеле» про то, что Люба работала в организации, ничего не знали.

Сама Люба пожара не застала. Она все еще лежала в больнице приморского городка с раздробленной коленной чашечкой, ожидая новой операции, когда увидела в одной федеральной газете подробный репортаж о гродинском пожаре. Организация уже не упоминалась, будто ее и не было! А ведь как это несправедливо, думала Люба, они все вместе столько хорошего для города сделали! С тех пор и началась черная полоса в жизни Любы. Вернувшись домой из Семеновска, она разыскала кое-кого из выживших после пожара и узнала некоторые детали происшествия…

Новую городскую рекламно-развлекательную газету «Пустомеля» открыли недавно, коллектив собрали молодой, озорной и бойкий. Когда-то Люба и сама такой была, но теперь сторонилась новых коллег, не желая откровенничать. Больше всего ей хотелось уехать из Гродина, но она не могла. Мама болеет, надо помогать.

Люба остановилась возле ларька с выпечкой. Особенно ничего не хотелось, но надо перекусить, а затем снова возвращаться в редакцию. И вновь начнется всякая ерунда: найди кроссворды для последней полосы, быстрей пиши про дискотеку в «Комсомольском парке», придумай за Таню название к ее статье, найди место на полосе под рекламу кафе-бара «Соколики» и подбери идиотский сборник лучших читательских анекдотов. Анекдоты надоели особенно. Сегодня вот прилепился: «Наше новое слабительное лекарство действует мягко и нежно, даже не нарушая сна!» Кому это смешно?

Люба встала в длинный хвост очереди за пирожками.

Краем глаза девушка заметила, что следом за ней в очередь встали двое мужчин. Один из них заговорил знакомым глуховатым голосом, сильно прокуренным и раздраженно-тихим. Люба обернулась, позабыв про пирожки, про глупую надоевшую «Пустомелю», про все на свете. Она была уверена, что прокуренный знакомый голос никогда больше не услышит. Невольно обернувшись, ощутила, как яростно забилось в груди ее встревожившееся сердце.

Она правильно узнала этот голос.

– …Не хочу я искать работу, – бубнил себе под нос рыжий парень, роясь в карманах за ношенной грязноватой куртки. Не найдя нужной мелочи в верхней одежде, полез в карманы выцветших и вытянутых на коленях китайских джинсов. – Мне просто пришлось отвлечься от своего основного занятия на некоторое время, а теперь я снова спокоен и всем доволен…

– Ты не прав, Паша, – мягко возразил его спутник. Рядом с рыжеволосым он выглядел весьма импозантно: темное драповое пальто, отглаженные брюки, строгая шляпа и едва различимый аромат мужского парфюма. Обстоятельность его слов соответствовала респектабельности внешнего вида. – Если ты живешь, значит, ты должен…

Наверное, рыжий собрался перебить монолог собеседника именно на этом месте, но его опередила Люба.

– Так это ты! – сказала она негромко, но веско, и парень с прокуренным голосом поднял на нее серые глаза.

Увидев редактора сектантского журнала «Чистота» прямо перед собой, Седов полуоткрыл рот и уставился на нее, словно встретил привидение.

– Не надо думать, будто я ничего не знаю! – тихо сказала Люба, скрипнув зубами. От ярости ей все труднее было говорить. – Как же ты мог, предатель? И я тебе помогала, дура! Ты без стыда смотрел в глаза Учителю! Ты предатель, убийца и редкая гадина!

Седов, видимо, хотел ответить что-то – он развел руками, набрал воздуха для ответных слов, но внезапно раскашлялся.

Люба снова открыла рот, и вдруг ее дыхание сорвалось в истеричном мокром всхлипе. Задыхаясь в слезах, пытаясь бежать, несмотря на ноющую коленку, девушка удалялась прочь. Она не видела, как отец Сергий отвел шатающегося Пашку за ларек, где тот безвольно скорчился на ступеньках, ловя ртом осенний холодный воздух и пытаясь задушить изнуряющий тело и душу надсадный кашель.

Вздыхая, озабоченно глядя на измученного приступами кашля друга, отец Сергий грустно произнес:

– Иногда я думаю, что самый горький грех – это когда люди хотят быть обмануты…

© Розова Я., 2012

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2012

© Художественное оформление серии, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2012

Content

Яна Розова
Девушка с ложью на сердце

Глава 1 ДОБРОЕ УТРО, КИТАЙ!

Глава 2 СТАРАЯ АКТРИСА

Глава 3 ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!

Глава 4 БУДЕТ ЛЕГЧЕ

Глава 5 УДИВИТЕЛЬНЫЕ ОТКРЫТИЯ В САМОМ СЕБЕ

Глава 6 ЖЕНСКИЙ БОГ

Глава 7 ЛОВУШКА ДЛЯ БОРОДАВЧАТОГО

Глава 8 КОШЕЧКА НА ДИВАНЕ

Глава 9 ЗАКАЗ

Глава 10 КЛЕЙМО ПЛЕБЕЯ

Глава 11 СЕКРЕТ ЕГО ЖЕНЫ

Глава 12 ВЕЗУЧАЯ КАТЬКА

Глава 13 БАШНЯ УЖАСА

Глава 14 ДЕЛО ДРЯНЬ!

Глава 15 ОХРАННАЯ ФИРМА «СТРЕЛОК»

Глава 16 ПОРА ПОДУМАТЬ

Глава 17 БИЗНЕС ПО-СЕКТАНТСКИ

Глава 18 ПОКУШЕНИЕ

Глава 19 ИСКУССТВО ЗАМЕТАТЬ СЛЕДЫ

Глава 20 КУХАРКА

Глава 21 ВОРОНКА

Глава 22 А БЫЛ ЛИ МАЛЬЧИК?

Глава 23 ЛЮДИ-КОШКИ

Глава 24 СМЕРТЬ БУХГАЛТЕРА

Глава 25 ВОЖАК ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СТАИ

Глава 26 КЛЯНУСЬ ПОГОНАМИ!

Глава 27 УМЫВАЯ РУКИ

Глава 28 ДВУОКИСЬ ХЛОРА

Глава 29 СЕРЫЙ КАРДИНАЛ СЕКТЫ

Глава 30 ИСПОЛНЕНИЕ ЗАКАЗА

ЭПИЛОГ